© Большаков В.П., 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

Филипп Сергеевич Октябрьский старался пореже бывать в Севастополе – здесь он острее ощущал вину перед городом, перед его людьми – не этими, молодыми матросиками и их смешливыми подружками, что торопятся мимо, а теми, кто тридцать лет тому назад держал оборону против фашистов – и проклинал командующего Черноморским флотом, бросившего их всех – матросов, женщин и детей, раненых…

Октябрьский тоскливо вздохнул. Осенью ему стукнет семьдесят, он еще довольно крепок с виду, хотя и грызут, грызут болезни…

Ступает твердо, и выправка чувствуется, но как прихлынет память, так сразу плечи сутулятся, а ноги начинают шаркать по-стариковски. Гнетет, ох и гнетет прошлое…

Он потому и поселился в Старом Крыму, чтобы подальше быть от флота, от моря, но в этот самый день Филипп Сергеевич обязательно приезжал в Севастополь. Повиниться.

Поначалу-то совесть молчала, сговорчивая была. Время шло, стал себе оправдания подыскивать – и легко находил. А тут еще друзья-товарищи горой, всё хвалят да чествуют. И дочура всегда за папку заступалась – у Римки это с малолетства.

Он и держался – до последних лет. Вот когда, как это говорится, приперло.

Иногда даже было такое ощущение, что ходишь с табличкой на шее – «Предатель и трус». Идешь и поневоле голову в плечи вжимаешь, как будто встречные не топают себе дальше, а останавливаются и глядят тебе в спину, с презрением и легкой брезгливостью.

Ох, и тошно было… Ох, и погано…

Морщась, Филипп Сергеевич спустился по извилистой лестнице со стертыми ступенями из ракушечника – «трапу», как называли ее севастопольцы, – и прошелся по узкой улочке. Старый город всегда влек Октябрьского сильнее центральных улиц.

Здесь веяло историей, словно тот самый ветер, что надувал паруса ушаковских фрегатов, до сих пор сквозил узкими улочками.

Стены домишек из белого инкерманского камня сливались с белеными каменными заборами, над которыми висели на жердях виноградные лозы. Калитки были глубоко врезаны в каменистые изгороди, а рядом вмурованы черные ядра. Их оттеняла темная глянцевая зелень кипарисов.

Щурясь на солнце, Октябрьский свернул к лестнице Крепостного переулка. «Трап» уползал вверх вдоль желтой стены с бойницами – все, что осталось от Седьмого бастиона.

На верхней площадке, у заросшего дроком обрыва, Филипп Сергеевич остановился. Отсюда хорошо был виден купол Владимирского собора, и синело море, где важно проплывал серый корабль. Октябрьский присмотрелся – крейсер «Михаил Кутузов», флагман ЧФ…

…В сентябре 1941-го все складывалось трагично и страшно – немцы овладели Смоленском и Киевом, блокировали Ленинград, а 11-я армия фон Манштейна вышла к Крыму.

Но перечислять пункты обвинения адмирала Октябрьского, так и не попавшего под трибунал, можно с того самого грозового июня.

Следовало, ах следовало бомбить и бомбить румын, не позволять им качать нефть на промыслах в Плоешти. Надо было сделать так, чтобы «мамалыжники» мочились от страха, едва заслышав гул авиадвигателей!

И это стало бы не какой-нибудь, там, смелой инициативой, а исполнением прямых обязанностей командующего флотом.

Но вяло, вяло шли бомбежки – Октябрьский словно бы стеснялся применять силу. А на кой тогда флот и его ВВС – шесть сотен самолетов?

Как говаривал Владимир Ильич – «воевать, так по-военному!».

А оборона Одессы? Почему на помощь ее гарнизону был послан всего-навсего учебный крейсер «Коминтерн»? А почему не линкор «Парижская коммуна» с его-то дюжиной мощных двенадцатидюймовок? Не «новые» крейсера «Ворошилов» и «Молотов»?

Да и «старый» крейсер «Красный Кавказ» тоже был вооружен семидюймовыми орудиями. Чего бы стоил даже один ха-а-роший обстрел с моря немецко-румынских позиций, если их закидывать снарядами таких калибров! Но нет, никаких активных действий комфлота не предпринял – он берег матчасть…

Зато потом усердно вывозил в Крым части Приморской армии, оборонявшей Одессу. Не наступать помогал, а отступать, сдавать город врагу. Это как? Нормально?

Полуостров тогда обороняла 51-я Отдельная армия – ни одного танка, зато аж три кавалерийские дивизии…

Поступило подкрепление – Приморская армия. Ну, теперь-то наверняка немцы не пройдут в Крым! Прошли.

Что самое паршивое, Крым – идеальное место для обороны, и надо было очень постараться, чтобы позволить немцам оккупировать Крымскую область. Постарались.

Корабли ЧФ практически не участвовали в обороне перешейка, связывавшего полуостров с материком, и их орудия не открывали огня по наступавшим частям вермахта, а силы 51-й и Приморской армий вовсе не были сосредоточены у Перекопа, и никакой глубоко эшелонированной обороны тоже не существовало. Напротив, дивизии были размазаны по всему полуострову, готовясь отражать мифические немецкие десанты.

Горе-стратегам, в том числе и самому комфлота, даже в голову не приходило задуматься над тем, а как, собственно, вермахт станет десантироваться? С чего?

На Черном море немецкая Кригсмарине не присутствовала – не то что эсминца, даже поганой канонерки гитлеровцы тут не держали. Да и как бы тот же «Адмирал Шеер» или любой другой тяжелый крейсер типа «Дойчланд» прошел мимо Гибралтара, мимо Мальты, мимо Северной Африки, где хватало баз Королевских ВВС и Королевского флота Британии?

Однако элементарная логика не всегда учитывалась в стратегических разработках.

В ноябре остатки 51-й армии эвакуировались на Тамань, а «приморцы» отошли к Севастополю. Уж здесь-то можно было продержаться! Севастопольский оборонный район – СОР – был одним из самых укрепленных мест в мире – форты, береговая артиллерия… А в бухтах – Черноморский флот!

В декабре 41-го Ставка ВГК решила высадить в Крыму десант, перебросив в район Феодосии 44-ю армию, снятую с иранской границы, а на Керчь направив 51-ю армию. И как же бездарно все вышло!

Можно ругать Козлова, можно ругать Мехлиса, но в первую очередь надо себя клясть, товарищ Октябрьский!

Помнишь Керченский полуостров? На кой черт было высаживать пехоту прямо в ледяное море? Какие потери мы тогда понесли из-за страшного холода – солдаты шли к берегу по грудь в воде, прикладами разгоняя шугу! А ведь через несколько дней пролив замерз, и можно было спокойно переправиться по льду…

И ни одного госпиталя не развернули, сволочи, ни одного медсанбата!

А Феодосию помнишь? Кто тебе мешал вооружить корабли зенитками? Да ты должен был, просто обязан был это сделать! Но не сделал, и немцы потопили пять транспортов, едва не угробив крейсер «Красный Кавказ»! Особенно жалко было потерять «Жана Жореса», транспорт, полный боеприпасов…

Но самое противное в том, что все эти жертвы были принесены зря. Керчь тогда защищала всего одна 46-я немецкая дивизия, а в Феодосии и вовсе румыны стояли. Развить бы успех!

Если бы сразу погнать немцев от Керчи, а румын от Феодосии, решилась бы судьба всей 11-й армии вермахта, ведь для советских войск был открыт путь к жизненной артерии группировки фон Манштейна – железной дороге Джанкой – Симферополь. Слабый фронт охранения, созданный немцами, не смог бы устоять.

Однако комфронта Козлов оттягивал переход в наступление, ныл про недостаток средств, про нехватку сил…

А где был ты, Филипп Сергеевич? Почему молчал? Действовать надо было, действовать! Решаться на что угодно, даже на арест Козлова – нашлись бы в морской пехоте парнишки-скорохваты. Кого и чего ты боялся тогда? Армейского комиссара 1-го ранга Мехлиса? Да не послала бы Мехлиса Ставка, даже если бы ты решился на такую самодеятельность, как отстранение командующего фронтом! Победителей не судят!

Но время было бездарно, бестолково, бессмысленно упущено.

В апреле 42-го немцы перебросили в Крым 22-ю танковую дивизию, а потом, по личному распоряжению Гитлера, 8-й воздушный корпус люфтваффе. И все.

Две недели боев, и 170 000 красноармейцев угодили в плен. А Крым немцы переименовали в Готенланд…

Все силы фон Манштейн сосредоточил против Севастополя, которому в Берлине тоже подыскали новое название – Теодорихсхафен.

И чем же прославился вице-адмирал Октябрьский? О, за ним числится немало подвигов! Например, ты, Филипп Сергеич, запретил военным кораблям сопровождать гражданские, из-за чего погиб транспорт «Армения» с пятью тысячами эвакуированных на борту.

Бравые пилоты люфтваффе потопили крейсер «Червона Украина», лидер эсминцев «Ташкент», эсминцы «Совершенный» и «Свободный»…

Да, вот так вот подлетали спокойно и топили – зениток-то нету!

Зато вице-адмирал очень любил ставить мины у черноморских портов – тысячи мин! – хотя флоту тогда противостояла всего пара вражеских кораблей – задрипанные румынские «миноносец с миноносицей». Естественно, что на минах гибли суда СССР, чуть ли не двадцать пароходов ушли тогда на дно…

Господи, позорище-то какое…

Хотя нет, криво усмехнулся Октябрьский, срам был впереди.

По сути, всю войну он только отступал и оборонялся, будто с самого начала готовясь сдать и Севастополь, и Крым. Чего стоит один лишь вывоз в Поти и Туапсе пятнадцати тысяч тонн боеприпасов с главной базы! Тех самых снарядов, патронов и мин, которых стало не хватать защитникам города-крепости.

Более того, вывезли и врачей, и весь их медицинский скарб.

Это как? Вы, дескать, солдатушки, стойте насмерть, а мы пока начнем потихоньку эвакуироваться?

Всё сделав для того, чтобы потерпеть поражение, командование решило бежать с «тонущего корабля».

Севастополь был еще очень силен, и фон Манштейн боялся близко подходить к городу, но трусы из флотской верхушки и партхозактива едва сдерживали позыв обгадиться.

И в ночь на 1 июля не выдержали-таки. Начался великий драп.

Комфлота быстренько передал командование СОРом генерал-майору Петрову, а тот накатал боевой приказ, где в пункте первом значилось: «Дальнейшая организованная оборона исключена».

Естественно, исключена, раз отцы-командиры бросили солдат с матросами и ринулись в тыл – стирать подштанники!

Петров быстренько оставил за себя генерал-майора Новикова, скороговоркой пожелал ему успехов и бежал вместе со всем штабом возглавляемой им Приморской армии на подлодке Щ-209.

А командующий Черноморским флотом в это время спешил на Херсонесский аэродром. Чтобы его не узнали в толпе тех, кого эвакуировать никто не собирался, особисты накинули на вице-адмиральский мундир плащик. Юркнул товарищ Октябрьский в самолет, и был таков…

По старому морскому обычаю, по корабельному уставу, капитан последним покидает тонущее судно. Но чтобы командующий первым бросал свой флот, как крыса… Вот где стыд!

А в 58-м году ему присвоили звание Героя Советского Союза – «за умелое руководство флотом и проявленное мужество, отвагу и героизм в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками».

Это было как пощечина, как издевка…

…Филипп Сергеевич застонал, замычал, затряс головой. Бессильные слезы жгли глаза. Сколько раз он пытался сказать правду о тех окаянных днях, да так и не решился. И кто бы ему позволил «истину глаголить»? Она так неудобна, так некрасива…

Лучше уж отлакировать действительность да воспеть «мужество, отвагу и героизм» жалкого труса…

Адмирал вздохнул устало. Что проку в самобичевании? Или в покаянии? Легче тебе станет от этого? А тем, кого ты бросил, кого оставил умирать, им что, тоже полегчает?

Самое паршивое заключалось в том, что сами немцы не собирались брать Севастополь приступом, решив устроить блокаду, по примеру Ленинграда, уже на третий день после позорного бегства комфлота – слишком уж тяжко давался Манштейну штурм главной базы Черноморского флота.

Им бы два дня простоять да две ночи продержаться…

Октябрьский подумал, что многие тогдашние трусы себя таковыми вовсе не считали. Они с достоинством таскали незаслуженные ордена, диктовали литобработчикам «героические» мемуары и тихо радовались, что вовремя драпанули…

…Мимо, сыто урча мотором, проехал большой белый фургон. Размером с «Икарус», угловатый, он слегка покачивался на колдобинах. Решетчатая «тарелка» антенны наверху словно намекала на принадлежность транспортного средства телевидению.

Фургон мягко затормозил, открылась дверь, и по легкой алюминиевой лесенке спустился мужчина в джинсах и рубашке. Вылитый телевизионщик.

Не спеша он подошел к Октябрьскому и сказал:

– Здравствуйте, Филипп Сергеевич.

– Мы знакомы? – затруднился адмирал.

– Это вряд ли. Зато я знаю вас. Меня зовут Тимофеев, Александр Сергеевич Тимофеев. Хорошая погода сегодня, не правда ли?

– Неплохая, – буркнул Октябрьский. – Извините, я пойду.

Он и трех шагов не успел сделать, как его догнал негромкий голос Тимофеева:

– Филипп Сергеевич, а вы не хотели бы вернуться в прошлое? Могу устроить.

Адмирал резко развернулся. Лицо его исказила гримаса бешенства.

– Оставьте меня в покое! – рявкнул он. – Не вам меня судить! Дайте хоть сдохнуть без ваших прямых эфиров!

Александр Сергеевич успокаивающе поднял руки:

– Филипп Сергеевич, ну какой из меня судья? Кстати, к Центральному телевидению я не имею ни малейшего отношения. У меня другая задача.

Октябрьский, остывая, уже чувствовал легкое смущение – чего ради было орать? Совсем нервы ни к черту…

– Какая? – буркнул он, лишь бы что-то спросить.

– Помочь вам, Филипп Сергеевич, проделать работу над ошибками. Поверьте, я не любитель дешевых розыгрышей. Когда я говорил, что могу вас вернуть в прошлое, я имел в виду именно это. Буквально. Ах, чую, чую, какой вопрос вы хотите задать! Про машину времени, да? Ах, Филипп Сергеевич, Филипп Сергеевич… Стоит ли считать несерьезными достижения хронодинамики?

– Нет такой науки.

– Это сейчас ее нет… Для жителя средневекового города сказкой покажется обычный для нас телевизор, вы считаете фантастикой машину времени. По-человечески это понятно.

– И куда вы хотите меня отправить? – усмехнулся адмирал. – В какой год?

– А дата для всех одинакова – 21 июня 1941 года.

– Для всех? Это что же, не я один такой… хм… счастливчик?

– Вы – третий по счету участник Эксперимента.

Октябрьский почувствовал легкое головокружение. Разговор они вели дичайший, словно Фауст и Мефистофель, но досада у адмирала прошла. Мало того, он начал верить Тимофееву.

Оттого ли, что Александр Сергеевич обещал исполнить его самую сокровенную, самую выстраданную мечту, или по иной причине, но верил.

– И что, – выговорил Октябрьский, – я вот так, как есть, окажусь на этом самом месте, но за день до войны?

– Ну, для начала надо разобраться, что такое это самое «Я». Ваше тело? Нет. Это даже не голова, как у профессора Доуэля, а то таинственное и невыразимое, что наполняет серые клеточки мозга, – душа ваша или сознание, личность, та сложнейшая, запутаннейшая вязь слабых токов, что начинается с искры при рождении и гаснет после смерти. Кстати, вы умрете ровно через неделю…

Адмирал кивнул лишь. Не до того.

– Весь этот фургон, – кивнул Тимофеев на свое средство передвижения, – можно назвать машиной времени. Он способен перемещаться на пятьдесят с лишним лет в прошлое или в будущее, на большее ему не хватит энергии. Если же речь о переброске человека со снаряжением, общей массой до ста двадцати килограммов, то глубина проникновения составит более восьмидесяти лет. Но с вами, Филипп Сергеевич, мы поступим еще проще – транслируем в прошлое лишь ваше сознание, или, если вычурней, вашу психоматрицу, – продолжил Александр Сергеевич. – Эта психоматрица идеально накладывается на мозг молодого вице-адмирала Октябрьского. Если грубо, то ваша нынешняя личность просто вытеснит тогдашнее вице-адмиральское «Я», останется одна в здоровом теле, вы как бы вдруг помолодеете – такими будут ощущения.

– И я буду все помнить?

– Обязательно. Все, что вы помните сейчас, сохранится полностью – ваши знания, опыт, все.

Больное сердце забилось чаще.

– Я согласен.

– Пойдемте тогда, – сказал Тимофеев обычным голосом и пошагал к фургону.

Пропустив вперед Октябрьского, он вошел сам и сказал двум девушкам-лаборанткам в белых халатиках:

– Готовимся, девочки!

– Все готово, Александр Сергеич!

– Укладывайтесь, товарищ Октябрьский.

– Мне раздеться?

– Не стоит.

Мельком оглядывая стойки с приборами, мерцающие экраны, Филипп Сергеевич осторожно прилег в удобное кресло-ложемент. Сверху над ним свисал большой колпак, к которому тянулся целый пучок проводов.

– Закройте глаза!

Октябрьский зажмурился, ощущая небывалое спокойствие. Он уже не метался, изнемогая, от веры к полному неверию, а словно погружался в теплый омут.

«И бысть тьма…»

Красный свет вспыхнул, сразу заполнив все, будто туманом, и лишь секунду спустя Октябрьский догадался открыть глаза.

Он был в своем кабинете, том самом, где встретил войну, на втором этаже штаба. Сидел за столом и…

Филипп Сергеевич поднес руки к глазам. Сильные руки, загорелые. Молодые. Тут ему всего сорок два…

Упруго поднявшись, он прошел к зеркалу около вешалки. На него смотрел не молодой, но справный, налитой здоровьем мужчина в кителе. Как говорится – в самом расцвете сил.

– Что, не узнал? – прошептал Октябрьский, оглаживая ладонью гладко обритую голову.

За десятилетия после войны он привык к иным прическам, хоть и стригся всегда коротко, по-военному. Усы отрастил, а тут – безусый, безволосый, как бильярдный шар…

Буйная радость начала раскручиваться в нем, требуя выхода. Хотелось орать и даже прыгать, чтобы хоть как-то выплеснуть бурлящую энергию, что захлестывала его.

Не обманул Тимофеев!

Быстро подойдя к окну, адмирал выглянул, обозревая бухту. Да, такое не придумаешь, декорации не нарисуешь – крейсер «Червона Украина», лидер эсминцев «Ташкент»…

Он там. В 1941-м. А число?

Припомнив, где у него висел настенный календарь, Октябрьский приблизился.

21 июня.

Все точно. Первым делом, заходя в кабинет утром, он отрывал листок со вчерашней датой. Это стало привычкой, которую не замечаешь. Тогда чего он ждет?

Выглянув в приемную, Октябрьский застал там начальника штаба флота контр-адмирала Елисеева.

– Зайди, – сказал Филипп Сергеевич и усмехнулся: – С тебя начну.

Елисеев белозубо улыбнулся в ответ и переступил порог кабинета командующего флотом.

– Возьми на контроль очень и очень важное дело, – проговорил Октябрьский. – Бумагу пока пачкать не будем – все должно пройти в тайне. Ну, более-менее.

Начштаба кивнул понимающе:

– Опасаешься немецкой агентуры, Филипп Сергеевич?

– Опасаюсь, Иван Дмитриевич. Тебя я знаю, потому слушай секретные сведения: сегодня ночью, примерно в три часа, немцы совершат авианалет на Севастополь.

– Но это же… – растерялся контр-адмирал.

– Да, это война. Но я не пугать тебя позвал. Надо скрытно подготовить все средства ПВО – проверить, снабдить боеприпасами, и чтобы никаких увольнительных и выходных! Сегодня нам спать не придется, Иван Дмитриевич. Не доверяешь?

– Ну, что вы…

– Перестань! – отмахнулся Октябрьский. – Я все прекрасно понимаю. Ночью убедишься. Да, и еще. Летчикам быть в полной боевой. Чтобы самое большее без десяти три сидели в самолетах и прогревали моторы! И третье… Нужно срочно установить на кораблях дополнительные зенитные орудия. Схемы размещения разработать контр-адмиралу Владимирскому в течение трех суток… – отдав распоряжения, Филипп Сергеевич помолчал и добавил ворчливо: – Наши корабли – просто готовые мишени для немецкой авиации! Понимаю, что за день зенитки не установишь, но несколько недель у нас будет. Нельзя допустить, чтобы крейсера, да и транспорты тонули из-за бомбежек! Что еще? Пока все. Ты начинай, а я на корабли наведаюсь…

– Неужели посмеют? – сморщился Елисеев, направляясь к двери.

– Иван Дмитриевич, – негромко сказал Октябрьский, – вдоль всей западной границы, от Черного моря до Балтики, стоят сто восемьдесят дивизий. И это только вермахт, а к нам еще и румыны припрутся. Тысячи танков, тысячи самолетов… Война будет долгая и страшная. Я для того тебя и озадачил, чтобы мы эту войну выиграли с наименьшими потерями. Понял? Ступай…

Весь божий день адмирал колесил по Севастополю или на катере обходил корабли. Не придираясь по мелочам, жестко требовал бдеть, быть готовыми к бою. Особенный напор Филипп Сергеевич проявил к полковнику Жилину, начальствующему над ПВО флота.

Первыми немецкие бомбардировщики встретят краснозвездные «И-16» и «МиГ-3» – над морем. Об этом Октябрьский серьезно переговорил с генерал-майором Русаковым, командующим ВВС флота.

Затем в бой вступят зенитчики, корабельные и береговые. Ни один стервятник не должен уйти безнаказанным.

Случился и долгий разговор с начальником гарнизона Моргуновым – надо было в течение двух-трех месяцев провернуть работы, требовавшие как минимум нескольких лет.

Стратеги из наркомата и Генштаба готовили Черноморский флот к войне на море, а если и заходила речь об обороне, то опять-таки от обстрелов с моря и десантов. Стратеги почему-то не учли наличие танков и самолетов, а в итоге Севастополь, весьма прилично укрытый с моря, имел неприкрытую… спину.

Главную базу флота было трудно защитить с суши. Но надо!

Передовой оборонительный рубеж должен был пройти в пятнадцати километрах от города-крепости, по линии Камары – Чоргунь – Чергез-Кермен – Азиз-Оба – Кача.

Главный рубеж сухопутной обороны должен был проходить в пяти-восьми километрах от Севастополя, в полосе от района Сапун-горы до западных скатов Камышловского оврага, а далее по реке Каче до горы Тюльку-Оба.

Нужно было бросить на оборудование укреплений тысячи и тысячи людей, технику, обеспечить все на высшем уровне и как можно скорее, а не так, как «в тот раз», – лишь бы, лишь бы.

Необходимо было успеть возвести самостоятельные опорные пункты на главных танкоопасных направлениях – Чоргуньском, Чергез-Керменском, Дуванкойском и Аранчинском.

Устроить под сотню артиллерийских дотов и сотни три-четыре дотов и дзотов пулеметных, вырыть противотанковый ров километров сорок длиной, оборудовать минные поля, протянуть заграждения из колючей проволоки.

Помнил Октябрьский и про отступление в направлении Керчи. Если бы тогда, «в тот раз», Ак-Монайский перешеек, самое узкое место Керченского полуострова, удалось бы перекрыть нормальными укреплениями, то немцы даже не приблизились бы к Керчи. Значит, что? Надейся на лучшее, готовься к худшему – рой окопы и рвы на Ак-Монае, громозди валы, устраивай доты с блиндажами.

Работы – море!

Заехал Филипп и домой. Ну, как домой…

Своя «хата» у него появится лет через двадцать – полдома на Советской. А пока вице-адмирал проживал на казенной квартире.

Дверь он открывал не без волнения. Снова увидеть молодую жену… Это у кого угодно пульс участится!

А переступил порог, окунулся в знакомые запахи, и даже в глазах запекло. Сентиментальный ты стал в свои семьдесят…

Филипп тяжело опустился на венский стул – тот самый, с ободранными ножками.

– Устал?

Женские руки легли Октябрьскому на плечи. Это было до того приятно и успокаивающе, что Филипп даже глаза прикрыл.

– Устал немного. Римка в лагере?

– Ага. А… что?

– Да так, ничего.

– Филя… началось?

– Начнется.

– А Римик?

– Не бойся за своего Римика, в «Артеке» безопасно. Ладно, пойду. Меня не жди, буду в штабе. Пока.

– Пока…

Поздно вечером Октябрьский вернулся в штаб. Штаб гудел.

Возле кабинета командующего уже ждали двое – дивизионный комиссар Кулаков и полковник Намгаладзе, начальник разведотдела.

Пожав руки обоим, Филипп Сергеевич вяло удивился тому, как быстро он привык к чудесному и небывалому.

Ладно, эмоции оставим на потом. Сейчас главное – сосредоточиться на обороне и нападении. Чтобы Римке не пришлось защищать отца, пусть просто гордится…

Ну-ну, осади коней! Гордиться пока нечем.

– Товарищ командующий! – воскликнул Намгаладзе, не вдаваясь в детали. – Откуда?!

Адмирал покачал головой:

– Пока не могу сказать, Намгаладзе, не имею права. Да ты разве сам не догадываешься?

Дмитрий Багратович помрачнел.

– Докладываю факты, товарищ командующий. Германские транспорты потянулись со всего моря к Румынии. Перебежчик, задержанный моряками Дунайской военной флотилии, упорно твердит: «Германия готовится к скорой войне с СССР». Упорно, понимаете, твердит! А английское радио передает: «В ночь на 22 июня Германия готовится напасть на СССР». Открытый текст. Ситуация…

– И все эти факты очень хорошо складываются, Намгаладзе. Вот что, займитесь-ка вы еще одним важным делом. Надо собрать разведывательный отряд из моряков-добровольцев. Это должны быть и лазутчики, и диверсанты.

– Понял, товарищ командующий. Займусь!

Начальник разведотдела вышел, а Кулаков остался. Обычно его выразительное лицо с темными глазами озаряла улыбка, но в этот день оно хранило напряжение и тревогу.

– Что, Николай Михайлович, – устало спросил Октябрьский, – не по себе?

– Мягко говоря. Неужели правда?

– Ты меня удивляешь. А еще военный человек. Если бы Гитлер не затеял переброску дивизий из Югославии, он бы напал еще в мае. А июнь – крайний срок. Если немцы нападут позже, пусть даже в июле, то они, по своим планам, не успеют осенью захватить Ленинград и Москву. А у них зимнего обмундирования нет, гитлеровцы надеются нашим воспользоваться.

– Ты веришь этим планам?

– Если будем дураками и трусами, то они обязательно исполнятся, – резко ответил Октябрьский. – Слушай, будь другом, проконтролируй, чтобы все мины с полигона убрали в хранилища. А то выставили напоказ! Чтобы немцам было легче целиться?

– Может, сразу заминировать подходы к ГБ?[1]

– Зачем?

– К-как? – растерялся Кулаков. – Согласно положениям…

– Коля, те положения писались совсем для другой войны. В Черном море нет ни одного немецкого корабля и не будет – их Кригсмарине обороняет от английского флота берега Рейха и захваченных территорий, от Франции до Норвегии. Итальянский флот и вовсе заперт теми же англичанами. Так против кого мины ставить? Против румынских полудохлых эсминцев «Реджина Мария» или «Мэрэшти»? Знаешь, это даже не смешно. Конечно, немцы попрут в Крым, но опасаться нам надо не Кригсмарине, а люфтваффе. Вот и представь себе – набросали мы мин у входа в ГБ, оставили три узких прохода, и наши корабли ползут по ним. А тут немецкие «Юнкерсы»! И давай бомбить! А мы даже маневра малого позволить себе не сможем – чуть в сторону, и на собственной мине подорвешься.

– Ну-у… Не знаю.

– Кстати, этой ночью немцы не бомбы будут на нас вываливать, а донные мины.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, – усмехнулся Филипп.

Часов в девять вечера Октябрьский приказал перевести флот на повышенную готовность – весь день командиры сбредались на корабли, ругая начальство. Не дали спокойно отдохнуть!

Что делать на палубе в ночь на воскресенье? А дома водка стынет…

Но приказ есть приказ.

В час ночи пришла телеграмма наркома РККФ Кузнецова о той самой готовности, и Кулаков уважительно посмотрел на Октябрьского.

Тот поймал его взгляд, но понял по-своему.

– Скоро уже, – процедил комфлота.

Он подошел к окну. На рейде гасли якорные огни кораблей, зашторивались окна в казармах учебного отряда, в жилых домах.

А створный знак на скале – главный ориентир для входа кораблей в бухту – продолжал светить.

Октябрьский схватил трубку телефона.

– Начальник гарнизона генерал-майор Моргунов слушает, – донесся спокойный голос.

– Почему до сих пор не погашены маячные огни? – резко спросил вице-адмирал. – Это не игра, а реальная оперативная готовность, Петр Алексеевич!

– Есть, товарищ командующий! – Моргунов мигом сменил тон. – Немедленно наведем порядок.

И впрямь, скоро створные огни погасли.

Октябрьский задернул шторы и включил настольную лампу. Папку срочных документов он положил на любимую свою конторку. Оставаясь один, Филипп любил работать стоя.

Правда, сегодня одиночество ему не светит – вызванные по сигналу «Большой сбор», сюда вот-вот сойдутся все.

Первыми явились Елисеев и Борисов, секретарь горкома партии.

Без пятнадцати три комфлота приказал Русакову поднять по боевой тревоге истребители.

Командующий ВВС сильно переживал, трудно это – перестраиваться на военный лад. Но приказ исполнил – самолеты вылетели на запад. «Встречать» непрошеных гостей.

С раздражением захлопнув папку, Октябрьский прошелся по кабинету. Он ждал звонка. И дождался.

Было около трех часов ночи, когда резко зазвонил телефон прямой связи с оперативным дежурным.

– Комфлота Октябрьский слушает.

– Товарищ командующий, наши истребители вступили в бой с группой неизвестных самолетов, приближавшихся со стороны моря!

– Неизвестных?

– Э-э… Передают, что это «Хейнкель-111».

– Сколько сбито?

– Э-э… Два… э-э… бомбардировщика.

– Не «э-э», товарищ Рыбалко, а вражеских бомбардировщика!

– Так точно, товарищ командующий!

Тут же позвонил Жилин:

– Открывать ли огонь по неизвестным самолетам?

– Это немецкие самолеты, товарищ Жилин, и ваша задача – сбивать их к такой-то матери!

– Имейте в виду, вы несете полную ответственность за это приказание! Я записываю его в журнал боевых действий.

– Да хоть на лбу у себя напишите! – повысил голос Филипп. – Но учтите, если не откроете огонь по немецким самолетам, я прикажу расстрелять вас! Действуйте!

– Есть!

В три часа семь минут немецкие бомберы подошли к Севастополю. Прореженные советскими истребителями, они шли крадучись, на небольшой высоте. Лишь три «Хейнкеля» из тех, что взлетели с румынского аэродрома Цилистрия, добрались до ГБ.

Вдруг вспыхнули прожектора, яркие синие лучи стали шарить по небу, выхватывая самолеты с раскоряченными свастиками на килях. Хором заговорили зенитные орудия береговых батарей и кораблей – огненные трассы с грохотом прочерчивали небо.

Два самолета загорелись и рухнули, а третий торопливо сбрасывал свой смертоносный груз – серо-зеленые туши магнитных мин спускались на парашютах, напоминая десантников.

Задача у немцев была простая – с помощью донных мин заблокировать корабли флота в бухтах, не дать им выйти в море.

Но пилот так разнервничался из-за атак русских истребителей и огня зениток, что спешил избавиться от мин, облегчиться и удрать. По этой-то причине взрывчатые «подарки» упали не по линии фарватера, а на берег, где взрывались, порой устраивая пожары.

Налет был отбит.

В три семнадцать Октябрьский позвонил по ВЧ в Москву.

– Генерал армии Жуков слушает.

– Докладывает командующий Черноморским флотом Октябрьский. На главную базу флота был совершен авианалет – немецкие бомбардировщики сбрасывали мины, с целью закупорить выход кораблей в море. Силами флотских ВВС и зенитной артиллерии вражеский налет отбит. Попытка удара по кораблям сорвана, в городе есть разрушения.

– Вас понял. Действуйте в том же духе и доложите своему наркому.

Так, по звонку из Севастополя, в Москве узнали, что фашистская Германия начала войну против СССР.

Командующий флотом вызвал к себе контр-адмирала Фадеева, возглавлявшего охрану водного района главной базы.

– Надо немедленно протралить бухты и фарватеры, – приказал он. – Кто у вас сейчас в дозоре?

– Звено катеров-охотников лейтенанта Глухова.

– Лейтенанта?

– Это опытный командир. Давно плавает. Хорошо его знаю. Еще с той поры, когда был штурманом на крейсере «Коминтерн», а он у меня рулевым.

– Ну что ж, Владимир Георгиевич, пусть Глухов действует. О результатах дозора и траления докладывайте немедленно. Да, и не забудьте передать лейтенанту, что противник сбросил не якорные мины, а донные, магнитные. Такие будут реагировать на прохождение стального корпуса.

– Понял, товарищ командующий.

Несколько мин все же угодило в воду, хоть и вне фарватера. Боевые корабли не трогались с места, потому и не пострадали, хотя в тот раз подорвался эсминец.

Октябрьский усмехнулся. В тот раз…

На его памяти утром 22 июня затонул буксир с плавучим краном, посланный поднять со дна рейда сбитый немецкий самолет. Буксир подорвался на мине.

А в этот раз – нет. Вон он, работает, тянет со дна «Хейнкель» с одним крылом.

Моряки-овровцы[3] пеленговали мины еще в воздухе, когда они спускались на парашютах. Если не было видно самолетов, пеленговали всплески на воде при падении мин. Все эти точки обозначались вехами.

В тот же день инженер Брон – мобилизованный как интендант третьего ранга, хотя имел степень кандидата технаук, – изучил разоруженную немецкую мину и нашел способ борьбы с нею.

А в тот раз…

Филипп порадовался, что смотрит в окно, а то адъютант Галковский не понял бы его глуповатой ухмылки. Но было с чего ухмыляться – в тот раз, разбираясь с минным оружием фашистов прямо на глубине, погибло несколько офицеров и талантливых инженеров. А сейчас все они живы-здоровы. Ефременко, Иванов, Лишневский…

Комфлота посмотрел на часы. Семь утра.

– Русаков здесь? – он поднял голову над папкой с документами особой срочности.

– Так точно, товарищ командующий, – вытянулся адъютант.

– Давай его сюда.

Командующий ВВС явился и тоже, как адъютант, встал по стойке «смирно» – дюже впечатлились служивые не то что прозорливостью, а решительностью командующего. Отдавать приказы на открытие огня – это было круто. Главное, без оглядки на Москву, не выпрашивая у наркома позволения воевать…

– Проходи, Василий Андреевич. Долго тебя не задержу. Прежде всего хочу поздравить с успешным началом боевых действий.

Русакову эти слова командующего польстили, но он счел нужным поскромничать:

– Да, немцы понесли потери, но и мои не все вернулись.

– На войне, как на войне! Вот что. Этот авианалет был первым, но не последним. Надо отучать немцев от дурной привычки бросать бомбы, где попало. Короче. Готовьте бомбардировщики к ответному визиту. Необходимо как можно скорее совершить авианалет на Констанцу и Плоешти. Даже не так – на Плоешти и Констанцу. Нефтяные промыслы – это цель номер один. Немецкие танки работают на синтетическом бензине, который вырабатывается из угля, но он не годится для самолетов, им потребен высокооктановый бензин, а его можно получить лишь из нефти. Добыть которую, кроме как в Румынии, ну, еще маленько в Венгрии, немцам просто негде.

– Понятно, товарищ командующий. Сделаем.

– Сделаете так. Нанесете три удара по Констанце: первый – составом тридцать три «ДБ-3» и двадцать семь «СБ», второй – семь «ДБ-3», и третий – девять «ДБ-3», а также удар по Бухаресту составом шесть «СБ». Самолеты 96-й эскадрильи Дунайской флотилии пусть отбомбятся по румынским портам на Дунае. Готовьте самолеты – операцию проведем в ночь на 25-е. А я слетаю в Одессу, договорюсь с командующим Южным фронтом – негоже посылать одни бомберы, им нужно сопровождение истребителей. Нашим не хватит дальности, а вот если взлетать с аэродромов Аккермана или Болграда…

– Это было бы очень желательно!

– Да уж… Нам обещали перегнать эскадрилью «Пе-2», и еще я выбил порядка сотни «ТБ-3».

– Староваты «туберкулезы»… – заметил Русаков. – Тихоходы они.

– Это да, но вам ли не знать, что как раз эта их тихоходность обеспечивает точность бомбометания. А я еще постараюсь подвести к целям наших разведчиков-диверсантов, чтобы они «подсветили» их из ракетниц.

– Отлично! – бодро ответил Русаков и замялся: – А разрешение наркома?..

Октябрьский внимательно посмотрел на командующего ВВС.

– Разрешение бомбить врага, напавшего на нашу родину? – мягко спросил он. – Немцы сбрасывают бомбы на Измаил, Одессу и Крым, румынские мониторы уничтожают наши погранзаставы на Дунае…

Русаков покраснел.

– Ступайте, Василий Андреевич. Будет вам разрешение.

Октябрьский помнил, что «в тот раз» разрешение наркома пришло лишь поздно вечером, но сейчас он не был намерен ждать.

Хотя он понимал генерал-майора. Ведь первая директива из Москвы не предусматривала переноса боевых действий на территорию противника, и его приказ может быть расценен как провокационное самоуправство. Ничего, переживем какнибудь…

Октябрьский улыбнулся. Сейчас он испытывал великолепное чувство свободы и легкости – его душу не сковывал, не угнетал страх. Было такое ощущение, что прежняя боязнь осталась в том будущем, в которое уже не хотелось возвращаться.

Да и чего ему бояться, прожившему семьдесят лет? Самое страшное, что с ним может случиться здесь, – это позор.

Тот самый, который остался в будущем, которое для него стало прошлым. Безумный выверт, но все именно так.

Самое главное, в чем можно признаться лишь себе, кроется в истинной правде – участвовать в неведомом Эксперименте он решился не для того, чтобы изменить ситуацию в Севастополе, а по иной причине – снять с себя вину.

Здесь и сейчас, в Севастополе, в первый день войны, он еще ни в чем не провинился, никого не предал, не совершил ни одной из тех ошибок, за которые потом бывает стыдно. Все впереди.

И вот именно для того, чтобы не повторились послевоенные ад с чистилищем, чтобы не выть, не плакать, он должен будет сделать то, что обязан, – возглавить оборону Севастополя и победить.

Он будет воевать здесь, за ГБ, за Крым, будет драться с немцами. Если Москва поможет ему в этом – хорошо, если нет – обойдемся.

А если будет против, то он ни за что не выйдет из драки. Пусть ему грозят Кузнецов, Берия и Сталин втроем, он не отступится от своего.

Да, надо было дожить до старости, оказаться за неделю до смерти, чтобы понять одну простую вещь: лучше погибнуть, сохранив честь, чем влачить жалкое существование бесчестного дристуна!

11-я немецкая армия, 3-я и 4-я румынские, входившие в состав группы армий «Юг», наступали по всему фронту. Формально войска, находившиеся на территории Румынии, должны были подчиняться «кондукэтору» Антонеску, но фактически всем рулил командующий 11-й армией генерал-полковник Риттер фон Шоберт, которому румынский диктатор поручил разработку «всех директив и приказов, касающихся совместного ведения войны».

В первые дни Великой Отечественной противник вторгся на территорию СССР в районах Ровно, Львова, Луцка, постоянно бомбил железнодорожные узлы Жмеринка, Казатин, Помошная, города Винницу, Одессу и Севастополь.

«В тот раз» Октябрьский уже в ночь на 23 июня послал самолеты бомбить Констанцу, но толку от этого было мало. Теперь же комфлота намеревался тщательно подготовиться, хоть и в сжатые сроки, и нанести по-настоящему мощный удар.

В этом он надеялся на помощь генерала армии Тюленева, намедни ставшего командующим Южным фронтом. 24-го его поезд прибудет в Винницу, где комфронта ждет плохо подготовленный КП.

В тот же день самолет Октябрьского покинул Севастополь, направляясь в Винницу.

Но до этого Филипп побеспокоился о том, чтобы заслать в тыл врага особую опергруппу «угонщиков». Они должны были угнать с аэродрома Цилистрия немецкий «Фокке-Вульф-189», самолет-разведчик, прозванный красноармейцами «рамой».

Филиппа очень беспокоила необходимость хоть как-то залегендировать свои «прозрения» или «получение разведданных», неизвестно как и от кого. Но если в состав 30-го отдельного разведывательного авиаполка ввести «раму», то многое сразу прояснится, снимет неловкие вопросы.

Откуда узнал? Ну, как же! Наши бравые пилоты слетали в тыл врага на немецкой «раме». Никто на нее, естественно, внимания не обратил – свои же! А «свои», пользуясь случаем, все, что нужно, углядели и даже запечатлели на фотопленке…

Время было грозовое, напряженное. Филиппу было неуютно в тесном «ДБ-3Ф», да еще в качестве борт-стрелка. Зато надежно и быстро.

Пересечься с Тюленевым удалось прямо на КП, где недовольный генерал-майор ругал московское начальство – у комфронта не было линий связи даже со штабами армий, не говоря уже об отдельных дивизиях.

Филипп решительно подошел и представился:

– Командующий Черноморским флотом Октябрьский. Прилетел только что, надо передать ценные разведданные.

Тюленев протянул руку и сказал:

– Иван Владимирович.

Комфлота крепко пожал сухую длань.

– Филипп Сергеевич.

– Пройдемте. Кабинет я пока не обжил, но хоть поговорить можно.

Надо сказать, Октябрьский предусмотрел простой и надежный способ, как расположить к себе Тюленева. И воспользовался им.

– Иван Владимирович, вот тут, – Филипп достал папку из портфеля, – кроки и донесения о расположении немецких и румынских частей по состоянию на вечер вчерашнего дня и утро сегодняшнего. Воздушная и наземная разведки поработали хорошо, все сведения проверены и перепроверены.

– Ну-ка, ну-ка… – оживился Тюленев. – О, как… У немцев нет ни одной танковой и моторизованной дивизии? Это правда?

– Совершенная! На всей линии Южного фронта танковые дивизии не задействованы, 1-я танковая группа Клейста наступает севернее. А общая численность противостоящих вам немецко-румынских войск не превышает двадцати дивизий. Изучая развертывание сил противника, а также ход боевых действий, нетрудно было прийти к выводу, что удар немцы с румынами нанесут на Могилев-Подольский и Бельцы, а общее наступление вражеских войск начнется 1–2 июля. Это подтвердили захваченные нами языки. Выяснилось, что 1 июля противник перейдет в наступление силами до шести дивизий из района южнее Липкан в направлении Могилев-Подольский – это будет вспомогательный удар, а главный удар силой до двух немецких корпусов будет нанесен из района севернее Ясс в направлении Бельц…

Октябрьский блефовал, не испытывая даже легкого опасения, ведь все его данные были верны. Ну, не было никаких «подвигов разведчиков», и что? Информация-то истинная!

Тюленев развернул бурную деятельность, у него забегали все, даже раскормленные генералы. Филипп скромно ждал своей очереди и дождался-таки.

– У меня такое ощущение, – сказал комфронта, ухмыляясь, – что вы не просто так нам помогаете! М-м?

– Так мы ж южане, – отшутился Октябрьский. – Да, Иван Владимирович, я рассчитываю на вашу поддержку. А дело вот в чем. Я планирую операцию под кодовым названием «Гром». Она предполагает массированный авианалет в течение будущей ночи на объекты в Констанце, Плоешти и Бухаресте.

– А вот это правильно! – прищелкнул пальцами Тюленев. – Немцы бомбят наши города, а румыны, коль уж стали их подельниками, пусть отвечают за свое соучастие!

– И я о том же. В течение двух ночей подряд наши подлодки выбрасывают на румынский берег группы разведчиков-диверсантов. Их задача – «подсветить» цели при подлете нашей авиации, чтобы обеспечить точность попадания. Особенно это касается Констанцы и Плоешти. Бухарест будем бомбить без подсветки, лишь бы шуму наделать. Покажем им кузькину мать!

На румынскую столицу пошлем «ТБ-3». На Констанцу – «ДБ-3» и «СБ». А вот на Плоешти я могу отправить лишь одну эскадрилью «Пе-2». Но в Одесском военном округе есть еще сорок «пешек», было бы неплохо задействовать и их.

– Задействуем обязательно! – энергично кивнул Тюленев. – Я сейчас же отдам приказ, пусть наши авиаторы плотно повзаимодействуют с флотом.

– И еще…

Комфронта широко улыбнулся.

– И еще, – продолжил Октябрьский. – Мы, к сожалению, не можем обеспечить сопровождение бомбардировщиков – истребители просто не долетят. Но вот если их отправить с ваших аэродромов, даже из Котовска, то их дальности вполне хватит. Мне известно, что под Одессой находятся новейшие «МиГ-3»… Правда, пилотов, обученных летать на этой хорошей, но капризной машине, всего шестьдесят два человека. Думаю, шестидесяти «мигарей» будет достаточно, чтобы прикрыть наши бомбардировщики и над Констанцей, и над Плоешти. Если еще и «ишачков» подбросите, будет совсем хорошо. Конечно, «И-16» не совладает с «Мессершмиттом», но пока нам противостоят в основном старые «Харрикейны-1» и не более одной эскадрильи «Хейнкелей-112». Справимся.

– Справимся! – кивнул Тюленев. – За работу!

…Немцы никогда не надеялись на румын, вояки из «мамалыжников» были еще те, поэтому нефтеперерабатывающие заводы в Плоешти охраняли сами, держа под рукой зенитные орудия и «Мессершмитты».

Нефть – это кровь войны, поэтому «черное золото» было воистину драгоценным для Рейха.

Вот его и берегли.

Еще за год до войны поставки нефти в Германию с румынских заводов «Романа Американа», «Стандард Петрол», «Астра Романа», «Конкордиа Вега» и прочих составляли чуть ли не две трети всего импорта. А потом, когда Антонеску крепко сдружился с Гитлером, немецкий капитал сколотил компанию «Континенталь Ойл», по сути захватившую нефтепромышленность Румынии.

К июню 1941-го немцы сосредоточили вокруг Плоешти около тридцати зенитных батарей, десяток аэростатов заграждения и полтора десятка зенитных прожекторов. Румыны тоже подсуетились, задействовав порядка шестидесяти истребителей устаревших типов, и тогда гитлеровцы перебросили под Плоешти авиагруппу, которую первой в люфтваффе вооружили новейшими «Мессершмиттами» Ме-109 Ф-4.

И все же бомбить надо было.

«Надо, Филя! Надо!»

Ночь была темной, с высоты ясно виделись огни вдоль улиц Плоешти. Но это был фальшивый город, выстроенный специально для того, чтобы отвлекать внимание советских бомбардировщиков.

Настоящие заводы работали неподалеку.

Сорок девять пикирующих бомбардировщиков «Пе-2», двадцать «арочек» – двухмоторных «Ар-2», и почти сорок «ДБ-3Ф» незаметно подошли к цели, держась на высоте семь тысяч метров.

«Пешки» с «арочками» вел капитан Александр Цурцумия, дерзкий и насмешливый пилот. Его склонность к лихачеству и легкой показухе (должен же мастер получать удовольствие от своего умения!) вполне компенсировалась искусным пилотажем, настоящим лётным талантом.

Напарник и тезка Цурцумия, тоже Александр, капитан Шубиков командовал группой «ДБ-3Ф».

«ДБ-3Ф», прозванные «сигарами», несли по ФАБ-1000, бомбе весом в тонну каждая, «пешки» и «арочки» затарились парой ФАБ-500.

Первыми начали «Петляковы».

– Высота шесть тысяч восемьсот. До цели осталось пять минут.

– Перестроиться для атаки! – скомандовал капитан Цурцумия. – Провести боевое развертывание! Слушать всем! Звеньям перестроиться в колонну. Атака цели одиночно с пикирования!

– Приготовиться! Начали!

– Расчет данных для бомбометания готов.

– Командир! Вижу ракеты!

Впереди вспыхнули яркие зеленые огни. Они дрожали, бросая мерцающий свет на заводы внизу, на сборища цистерн, на резервуары и прочие промышленные пейзажи.

– Включаю ЭСБР![4] Угол пикирования сделаем семьдесят градусов. Слышишь?

– Вас понял, выдержу. Выпускаю тормозные решетки!

– Потеряй еще пятьсот метров! Так! Боевой курс!

– Влево пять! Замри! Пошел!

«Пе-2» плавно сорвался в пике.

– Выводи!

Хлопнули, закрываясь, бомболюки.

– Цель накрыта!

Внизу разверзался ад. Там, где недавно падали зеленые звезды, бросая отсветы на заводские корпуса, теперь вздымались огромные облака огня и копоти. Багровое сияние заливало все окрест, выделяя черные ломаные формы.

Лопались нефтехранилища, разливая целые озера оранжево-красного огня, окатывая подъездные пути, и тогда стали взрываться цистерны с бензином – они лопались, распускаясь невиданными огненными цветами.

– Командир! Разрывы справа – пятьдесят метров! А, нет, все! Накрыло зенитки! Ух и полыхнуло!

В атаку пошли «ДБ-3Ф». Мощные «тонки» пробивали заводские корпуса и рвались, вынося все оборудование наружу. Заводам «Орион», «Униреа» и «Астра Романья» пришел конец.

– Внимание, «маленькие»! Опасность справа. Прикройте!

– Прикроем, «большие». Работайте спокойно.

«МиГи» понеслись в пике, выпуская дымные шнуры трассеров. Звено «Хейнкелей», запоздало поднятое по тревоге, стало расходиться, но тут один из немецких истребителей вспыхнул клубком огня, теряясь на фоне колоссального пожарища.

– Второй сбит!

– Осторожно, аэростат!

Рыскнувший «Хейнкель» врезался в свой же аэростат, пробивая надутую тушу и падая вместе с ним на пути, где горели и взрывались многие десятки цистерн с нефтью и высокооктановым бензином.

– Маневр влево! Влево!

– Одиннадцатый! Вас атакуют «мессеры»! Маневр!

«МиГ-3» создавались как высотные перехватчики. На высоте в шесть-семь тысяч метров они достигали больших скоростей, и там никакой «Мессершмитт» с ними не справился бы. Но и на малых высотах была управа на немецкие истребители – «мигари» их срезали, разгоняясь в пике.

Вот и на этот раз сработало – четверка «МиГов» уделала пару новейших «Мессершмиттов», немцами прозванных «Фридрихами».

– Внимание! Слушать всем! Отходим!

«Облегчившись», эскадрильи бомбардировщиков поворачивали на обратный курс. Уходили «пешки», уходили «арочки», уходили «сигары».

И лишь тогда среди озер и заливов жидкого огня «проснулись» зенитчики. Лучи прожекторов отчаянно шарили по небу, но ничего, кроме серых туш аэростатов, не находили…

…На следующий день в «Нью-Йорк Таймс» появилась статья, эпически описывавшая налет советской авиации на Плоешти. Были разрушены и повреждены нефтеочистительные заводы, крекинговые установки, железнодорожные пути, и прочая, и прочая. Полностью развалились четыре заводских корпуса, уничтожено более трехсот цистерн с горючим, шестьдесят с лишним нефтебаков, пять складов. Гигантское зарево над заводами в Плоешти висело трое суток…

…Той же ночью тридцать три «ДБ-3Ф» и двадцать семь «СБ» совершили налет на Констанцу.

Самолеты выходили к базе на высоте пять-семь тысяч метров и с трех с половиной-четырех тысяч сбрасывали бомбы, вываливая их из-за облаков.

Штурманы-бомбардиры целились на огни зеленых ракет, указывавших мишени для бомбометания.

За каких-то десять-пятнадцать минут были уничтожены нефтегавань вместе с парой заправленных танкеров и нефтегородок, разворочены Южный и Восточный молы, перекопаны аэродромы Мамайя и Сюит-Геола.

Отдельная эскадрилья разбомбила трехорудийную батарею «Тирпиц», которую немцы соорудили южнее Констанцы. Имея калибр в 283 миллиметра, пушки этой береговой батареи могли достать корабль на дистанции почти в тридцать восемь километров.

Одной из задач, поставленных Москвой перед Черноморским флотом, был десант на румынский берег. Под обстрелом из орудий батареи «Тирпиц» достижение подобной цели становилось проблематичным.

Теперь проблема была снята.

Горела Констанца, горела Сулина, а потом запылал Бухарест.

Почти восемьдесят тихоходных «ТБ-3» совершили крюк над Черным морем и подобрались к столице Румынии со стороны Болгарии.

Бомбардировщики шли на высоте три с половиной тысячи метров, каждый из них нес по двадцать ЗАБ-50 в бомбоотсеке и по четыре ФАБ-500 под крыльями.

Были атакованы два нефтеперерабатывающих завода, сортировочная станция и северный вокзал. Горело тоже хорошо, но главным эффектом являлся моральный – румыны убедились, что соучастие в войне не останется безнаказанным, а СССР – это рядом, это близко и «ответка» не заставит себя ждать.

Погибло немало мирных жителей, но чем они были лучше тех, что пилоты люфтваффе убивали в Бресте, Гродно, Минске, Одессе?

Разумеется, немецкая пресса тут же в красках описала «кровавые злодейства большевиков»…

Вернувшись под вечер в Севастополь, Октябрьский тут же направился на новый КП, оборудованный в подземной АТС, что на Телефонной пристани. Но задерживаться тут он не стал.

Было бы очень желательно использовать ту панику и хаос, которые воцарятся в Румынии уже этой ночью, и потревожить «мамалыжников» с моря.

Ровно в 20.0 °Cевастополь покинула ударная группа в составе линкора «Парижская коммуна», крейсеров «Ворошилов» и «Молотов», лидеров «Харьков» и «Москва», эсминцев «Смышленый», «Сообразительный» и «Сердитый», а также нескольких подлодок типа «Щука» и целой «стаи» тральщиков типа «Фугас» – «Трал», «Минреп», «Груз», «Щит», «Взрыватель» и «Якорь».

Октябрьский не случайно взял с собой эсминцы именно из 3-го дивизиона. Как раз их первыми подвергли переделке – сняли ненужные для Черноморского ТВД торпедные аппараты и поставили на их место зенитные орудия и ДШК. Работы шли круглосуточно, без перерыва, зато хоть три эсминца были надежно защищены с воздуха и могли прикрыть соседние корабли, еще не подвергшиеся перестройке по части ПВО.

Отойдя к югу, пока берег не потерялся из виду, эскадра повернула на запад и двинулась ходом в восемнадцать узлов.

…В принципе румыны даже не собирались использовать свой флот в войне с СССР. Самыми мощными его кораблями являлись четыре эсминца и единственная подлодка «Дельфинул» примерно того же класса, что и советская «Щука».

Причем два эсминца – «Мырешти» и «Мырешешти» – были спущены на воду сразу после Первой мировой. А вот два других эсминца, тоже построенных в Италии – «Реджеле Фердинанд» и «Реджина Мария», – были и поновее, и помощнее, вооруженные 120-миллиметровыми орудиями «Бофорс».

Забавно, что румыны так гордились своими эсминцами, что считали их «тузами» – так и рисовали на борту. «Мырешешти» был трефовым тузом, «Мырешти» – бубновым, «Реджеле Фердинанд» – червовым, а «Реджина Мария» – тузом пик.

Были у румынского флота и мониторы, курсировавшие по Дунаю, и канонерки, и торпедоносцы, но вся эта плавучая мелочь не стоила звания военно-морских сил. Скорее уж силенок.

Основной защитой берегов «Великой Румынии» служили артиллерийские батареи и минные поля. В Констанцский дивизион береговой обороны входили батареи «Мирча», «Тудор», «Михай», «Елизавета» и «Аурора». Вооружены они были 152-миллиметровыми пушками Канэ или старыми 170-миллиметровыми германскими пушками, снятыми со списанных броненосцев. Дальность стрельбы береговых батарей Констанцы не превышала 11–18 километров.

Можно сказать, рейд был военной операцией лишь частично, являясь больше политическим актом, демонстрацией силы.

На рассвете 25 июня ударная группа оказалась в виду румынских берегов. Октябрьский вышел на мостик линкора, вспоминая, как когда-то отправил в эти места оба лидера эсминцев, решив поберечь крейсера.

Но что могли сделать 130-миллиметровые орудия «Харькова» и «Москвы» с береговыми батареями? В каждом их снаряде содержалось меньше трех кило тротила – много они вреда принесут? К тому же лидеры открывали огонь, находясь в зоне досягаемости тех самых батарей и практически на краю минных заграждений.

В итоге «Москву» тогда накрыло огнем с батареи «Тирпиц», а потом лидер затонул, торпедированный своей же «Щукой», усланной к румынскому берегу. Экипаж подлодки забыли предупредить о набеговой операции флота…

В общем, особого смысла в пальбе с лидеров не имелось.

Зато восемнадцать пушек крейсеров калибром 180 мм доставали на 37 километров, и в каждый фугас было набито почти восемь кило тротила. Есть же разница?

«Молотов» с «Ворошиловым» могли стрелять по батареям с безопасной дистанции, не подвергая себя опасности подорваться на мине.

А теперь свое веское слово скажет главный калибр «Парижской коммуны» – двенадцать 305-миллиметровых орудий закинут «чемоданы» весом чуть ли не в полтонны за сорок с лишним километров! То-то будет шуму.

Октябрьский с легкой улыбкой огляделся, снова радуясь возвращению в прошлое – все стыдное и позорное, что случилось «в тот раз», памятно лишь ему одному. Сегодня 25 июня 1941 года, и грызть ему себя не за что – ошибки (да и то не его) либо исправляются, либо не допускаются. Надо только и впредь следить за собой, помнить, что случилось «в тот раз», и, как говорится, не менять курс.

Филипп погладил теплый борт. «Парижская коммуна» ему нравилась. И будет нравиться еще больше два года спустя, когда линкору вернут имя, данное при рождении, – «Севастополь».

Нынешнее название – ни к селу ни к городу, но всему свое время.

Три года назад корабль прошел модернизацию и стал красавцем – ему изменили носовую часть, убрав слабо выпяченный шпирон, из-за чего все броненосцы походили на римские триремы.

Двадцать пять старых паровых котлов заменили на двенадцать новых мазутных, предназначавшихся для линейных крейсеров класса «Измаил», удалили подводные торпедные аппараты, зато приделали противоторпедные були, утолстили крыши башен и броню средней палубы. Из-за новых надстроек передняя дымовая труба получила скос назад, а это придало линкору изящество яхты.

Тогда же установили шесть 76-миллиметровых зенитных пушек на носовой и кормовой башнях. А за трое минувших суток умельцы довели число 37-миллиметровых зениток-автоматов с двенадцати до шестнадцати[5], разместив к тому же целый десяток зенитных 85-миллиметровых орудий.

Правда, «в тот раз» линкор не пострадал ни от бомбежек, ни от батарейного огня, так ведь «Парижская коммуна» и не воевала почти…

На мостик вышел капитан 1-го ранга Кравченко, командир корабля.

– Товарищ командующий, – обратился он, – до берега сто сорок кабельтовых[6]. Ближе подходить опасно – мины.

Октябрьский кивнул.

– Пошлите вперед тральщики, Федор Иванович, на всякий случай. Да, и прикажите от моего имени никому не приближаться к берегу. Где мы, примерно?

– На траверзе батареи «Тирпиц».

– Молчит?

– Глухо! – рассмеялся Кравченко. – Летуны разделали их, как хотели! «Амбарчик»[7] пролетал час назад, сделал фото – все горит!

– Так им и надо, воякам. Ну, что? Действуем по плану. Приказаний не ждите, открывайте огонь, как только окажетесь на месте.

– Есть!

Октябрьский повернулся в сторону запада. Там стояла темень.

Благо на востоке занималась заря, и ее скудный свет хоть как-то разбавлял ночную черноту.

Филипп вздохнул.

Он утратил прежние страхи, обрел душевный покой, заряжавший его стойкостью, но то, что было им задумано, пугало.

В принципе, дальнейшее развитие событий могло пойти по нескольким вариантам. Самый простой из них заключался в избавлении от грубых просчетов, допущенных «в тот раз». Такой, «правленый» вариант нес в себе определенный позитив – улучшалось положение Красной армии и флота, сохранялись жизни бойцов, немцам больше доставалось.

При этом никаких резких перемен к лучшему не происходило.

Но тогда зачем он здесь? К чему этот фантастический вояж в 41-й, «из себя в себя»? Смысл какой угодить снова на войну и даже не попытаться ничего изменить, лишь исправить собственные ошибки? Безусловно, лично ему будет комфортно, а остальные как?

Для чего он тут? Чтобы себя, любимого, потешить, самооценку поднять, добиться уважения окружающих, прежде всего – простых солдат и матросов?

Но ведь ему одному известно, что станется в близком будущем, он единственный, кто способен хотя бы подсказать пути выхода из ситуации, которая еще не сложилась (как «котел» под Уманью), но уже несет все признаки прямой и явной угрозы?

Получается, что он занял позицию «моя хата с краю, ничего не знаю»? Дескать, работу над ошибками я провел, а с прочими сами майтесь? А не выглядит ли это как трусость?

Да-да, Филипп Сергеевич! Трусость!

Ты боишься брать на себя ответственность за большие перемены, поскольку не знаешь, к добру они или к худу. Но так же тоже нельзя!

Нельзя замыкаться на одном Севастополе, как твоему трясущемуся нутру хотелось бы. Нужно обо всем Крыме думать, об Одессе. О Советском Союзе.

Ты же можешь, реально способен помочь своей стране, так чего ж ты?

Комфлота опять вздохнул. Страшно…

Ну, это ничего. Страха только дурак не испытывает. Страх мобилизует, тут лишь бы не идти у него на поводу, а подчинять эмоцию себе.

Октябрьский покусал губу. Корабли шли на север. Скоро по левому борту окажется Констанца, и начнется огневой налет.

А что дальше?

Ну, уничтожат они береговые батареи, и авиация им в этом поможет. А дальше-то что?

Ладно, хватит рефлексировать и переживать! Чего он хочет?

Напасть на Румынию.

Уничтожить береговые батареи, чтобы высадить в Констанце десант и занять плацдарм.

Тральщики очистят проходы от мин, транспорты высадят морскую пехоту, а «ТБ-3» сбросят парашютистов.

Вообще-то говоря, именно такая оперативно-стратегическая цель ставилась перед войсками Южного фронта – привлечь воздушно-десантные части и силы морского десанта и, поддержав их наступлением танков и мотопехоты с фронта, захватить нефтяные поля в Плоешти.

В качестве морской пехоты предполагалось использовать 7-й стрелковый корпус, который интенсивно готовился, занимался посадкой-высадкой с десантных судов под прикрытием авиации и Оперативной группы кораблей поддержки Черноморского флота.

Нынче 7-й корпус в составе войск Южного фронта, под командованием Тюленева… Договариваться надо. Или не надо?

«Надо, Филя! Надо!»

«Пушкари» протопали по палубе, разбегаясь по башням.

Октябрьский был лишним – пусть Кравченко сам командует. И направился в ближайшую орудийную башню.

Матрос, уже готовившийся захлопнуть толстую броневую дверцу, вытянулся.

– Поприсутствую, – улыбнулся комфлота, проникая в башню.

– К бою – товсь! – раздалась команда.

– По местам стоять – к бою!

– Есть готовность!

Филипп почувствовал возбуждение. По башне разносился гул механизмов, из подбашенных отделений поднимались запахи смазки и порохов.

– Подавай! – крикнул командир башни.

Под глухой вой моторов и лязг элеватора показался снаряд.

– Заряжай!

Раскрылся казенник, втянул в себя боеприпас. Рычаги прибойников додали его.

– Клади! Заряды подавай!

– Заряды поданы!

Шелковые картузы с порохом ушли следом за снарядами.

– Клади! Закрой!

Лязгнули затворы.

– Товарищ старший лейтенант! Башня к открытию огня готова!

Командир обернулся к Октябрьскому. Тот мотнул головой:

– Вы тут командуете.

– От башни прочь! Башня влево!

– Целик двадцать вправо! Поправка…

Пугающе взвыл ревун.

– Отскочи! Залп!

Весь мир шатнулся, сотрясаемый ужасным грохотом. Филипп открыл рот и затряс головой.

Открывшиеся замки напустили в башню синей гари, вентиляторы взвыли, утягивая душный чад.

– Товарищ лейтенант! – крикнул Октябрьский. – Свяжитесь с мостиком. В сторону берега вылетел «амбарчик», он должен сообщить о результатах!

– Есть, товарищ командующий!

Командир башни схватился за телефон и вскоре обернулся, скаля белые зубы.

– Накрытие, товарищ командующий!

– Так держать, товарищ старший лейтенант.

– Есть так держать!

Огонь главного калибра линкора и орудий крейсеров оказал свое разрушительное действие, доканывая те батареи, которые еще уцелели после бомбардировок. Пилоты с «МБР-2» корректировали огневой налет.

Филипп перебрался на мостик после того, как скомандовали «дробь», и башни плавно развернулись, вытягивая орудия в диаметральной плоскости.

К этому времени рассвело. Берег виден не был, но столбы черного дыма по косой уходили к небу, обозначая пораженные цели.

Неожиданно раздался крик:

– Корабли прямо по курсу!

Кравченко тут же поднял бинокль, и его губы дрогнули, растягиваясь в улыбке.

– Эсминцы румынские пожаловали! Два эсминца и канонерка.

Октябрьский спокойно скомандовал:

– Потопить.

– Есть!

Первыми открыли огонь комендоры с крейсера «Ворошилов». Два снаряда разорвались с недолетом, поднимая столбы пенной воды, зато залп одной из башен оказался удачен – прямо в борт эсминцу, командир которого не придумал ничего лучшего, чем развернуться.

Видимо, хотел драпать обратно, откуда шел, да не успел, поймал «гостинцы» бортом.

На месте сбитой задней трубы вспухало облако черного дыма, в борту зияла огромная дыра, из которой вырывалось пламя.

Эсминец стоял, как в тире, оставалось только стрелять. Еще два снаряда угодили ему в корму, лишая хода.

– Это «Реджеле Фердинанд», – сказал командир линкора. – Или «Реджина Мария»… Стоп! На носу туз пик! Это «Реджина Мария»!

Эсминец прямо на глазах стал крениться на левый борт, одновременно погружаясь в воду кормой. Вот над волнами показалась вся носовая часть, оголился форштевень, с которого сбегала вода. Замерев над морем, как поплавок, «Реджина Мария» отвесно ушла на дно.

А вот «Реджеле Фердинанд» принял бой. Октябрьский даже зауважал его команду – эсминец не мог победить, он шел к гибели, но упорно палил из своих орудий по эскадре. «Контрольные выстрелы» сделал «Сообразительный», выпустив снаряды почти в упор.

Румыны с эсминца были так увлечены перестрелкой с «Ворошиловым», что не обращали внимания на более мелкие посудины.

Снаряды попали удачно – гора пены выросла под бортом у «Реджеле Фердинанда», заваливая эсминец. Он с трудом выровнялся, но лишь для того, чтобы почти развалиться надвое.

Канонерская лодка с пышным названием «Сублокотенент Гикулеску» мигом подняла белый флаг.

– Поздравляю, Федор Иванович, – сказал Октябрьский. – Продолжайте в том же духе, а мне вызовите «амбарчик». Пора в Севастополь, буду договариваться с Москвой и Винницей…

– Чтобы взять Констанцу? – ухмыльнулся Кравченко.

– А как вы на это смотрите?

– Положительно! Кстати, «Амбар» на подлете.

Двадцатью минутами позже комфлота вылетел в Севастополь.

Море невинно голубело, так и звало окунуться – самый сезон для купальщиков и фруктоедов. Черешня уже отходит, зато абрикосы поспели и шелковица. Персики, опять-таки.

Октябрьский вздохнул только, глядя в иллюминатор на голубой простор. Война…

А вот и знакомые очертания фортов, белые дома на склонах прожаренных солнцем гор, серые длиннотелые корабли в бухтах.

Севастополь.

Посадка прошла идеально. «МБР-2» машиной был отличной, хотя и устаревшей. Портило его и то, что делали гидросамолет из дерева – приходилось выкатывать машину на берег и обкладывать мешками с подогретым на огне песком, чтобы сох. «Амбарчик»…

К пристани уже неслась черная «эмка», спеша доставить командующего на КП.

– Здравия желаю, товарищ командующий! – бойко поздоровался водитель в форме сержанта.

– И вам не хворать, – улыбнулся Филипп, забираясь на заднее сиденье. – Что нового?

– Да все по-прежнему! Даже самолеты немецкие не залетали ночью. Вчера, главное, отметились, два «Хейнкеля» флотские сбили, а сегодня – тишина! А по секрету чего сказать, товарищ командующий?

– Говори.

– На рассвете наш самолет сел в Сарабузе[8]. Все вроде как в тайне держали, чтобы немцы не проведали. Мне Васька рассказал, он «ЗИС» водит. Говорит, командующий Южным фронтом прилетел!

– Тюленев? – оживился Октябрьский. – Это хорошо! А то я сам уже собирался к нему…

Машина подъехала к КП, и вице-адмирал поспешил на встречу.

Намгаладзе сам попался ему в коридоре бункера.

– Как наши «угонщики»?

– Все получилось, товарищ командующий! – радостно ответил начальник разведотдела. – Говорят, никто даже не заметил. Наши открыто вышли к «Фокке-Вульфу», сели в кабину и взлетели. А приземлились на аэродроме в Аккермане!

– Замечательно, просто замечательно! Они уже вылетали на разведку?

– Да, товарищ командующий, я только что готовил вам доклад! «Угонщики» совершили полеты по вашему приказу.

– Замечательно! Жду.

Шагая по коридору, кивая и козыряя встречным, Филипп издали услыхал громкий голос генерала армии:

– Бомбанули так бомбанули! Все Плоешти горма горит! Теперь до осени немцы будут все заново делать. А мы опять заявимся!

– Здравия желаю, Иван Владимирович, – сказал Филипп, входя в свой кабинет.

К нему обернулись трое – сам Тюленев, Кулаков и Елисеев.

– О-о! – вскричал комфронта. – Уже наслышаны! Половину флота потопил у румын! А, Филипп Сергеевич?

– Это не я, – отмахнулся Октябрьский, – это Филиппа Савельевича[9] заслуга и его комендоров. Они потопили первый эсминец, а старлей Ворков[10] добил второй.

– Ладно, ладно! Не прибедняйтесь!

Тюленев посерьезнел и сказал:

– Огромное вам спасибо, Филипп Сергеевич, за разведданные. Они нам очень помогли, мы распределили силы так, что немцам с румынами влупили по первое число и с минимальными для нас потерями.

– Очень рад, – улыбнулся комфлота. – Я и вашему прилету обрадовался, Иван Владимирович. Хотел уже сам к вам вылететь сегодня.

– Могу угадать, – энергично сказал Тюленев. – Это касается Констанцы?

– И вашего 7-го корпуса. Флот сможет лишь обеспечить захват плацдарма, а вот удержать его… Сами понимаете.

– Понимаю, понимаю… – нахмурился комфронта. – В принципе это возможно. Но такие вопросы решаю не я, и не здесь, а там, – он ткнул пальцем вверх.

В это время зазвенел телефон ВЧ. Кулаков был ближе всего к аппарату и поднял трубку:

– Алло?

В следующее мгновение он встал во фрунт и ответил по-строевому:

– Да, товарищ Сталин!

И комиссар протянул трубку Филиппу.

– Вице-адмирал Октябрьский слушает.

– Сталин говорит, – послышался глуховатый голос.

– Здравия желаю, товарищ Сталин.

– Товарищ Октябрьский, к нам поступили сведения от верных людей, что вы отказываетесь минировать подходы к Севастополю, Одессе и прочим портам.

– Так точно, товарищ Сталин, поскольку такое минирование стало бы настоящим вредительством и было бы на руку немцам. Мы бы обязательно теряли гражданские суда и боевые корабли, подорванные на своих же минах. При этом корабли флота лишались бы всякого маневра при заходе в порты. Согласно положению, вход на главную базу в Севастополе должен был проходить по трем узким коридорам. И если во время захода начнется бомбежка, корабли не смогут уклониться, потому как сразу же напорются на мины. Ну, и самое главное, товарищ Сталин: от кого нам защищать порты? Те старые документы, на которые ссылаются «верные люди», предполагали защиту от британского флота. Ныне Севастополю могут угрожать флоты германский и итальянский, но их нет в Черном море! Нет и не будет. Сейчас итальянцы бьются с англичанами и терпят поражение, а немцы обороняют от того же британского флота и свои собственные берега, и захваченные, от Испании до Норвегии. В будущем же, когда Красная армия перейдет в наступление, немцам тем более станет не до того, чтобы слать в Черное море корабли. Пока Турция соблюдает нейтралитет, нам противостоит лишь один флот – румынский, вся сила которого заключалась в четырех эсминцах, двух старых и двух новых.

– Заключалась?

– Да, товарищ Сталин. Сегодня мы потопили два румынских эсминца, причем как раз новых. Вообще, если позволите, мне как военмору совершенно непонятна боязнь нашего Генштаба. Откуда такие страхи перед морским десантом немцев или итальянцев? Да никакой высадки сил вермахта в Крыму или на Кавказе не может произойти в принципе! Нет у немцев таких возможностей. А мы отвлекаем семнадцать дивизий на оборону Крыма и Кавказа от химеры! Да лучше укрепите этими дивизиями тот же Южный и Юго-Западный фронты, чтобы немцы не вышли к Днепру! Простите, товарищ Сталин, не сдержался…

– Ничего. Вы сказали: «Когда Красная армия перейдет в наступление…» Вы верите в нашу окончательную победу, товарищ Октябрьский?

Филипп уловил, что тон вождя потеплел.

– Простите, товарищ Сталин, но здесь не вопрос веры. Здесь точное знание. Мы отступаем не потому, что слабы, а из-за недостатка боевого опыта. Ничего, благодаря немцам мы его быстро накопим! И я очень надеюсь, что Красный флот тоже не будет отстаиваться на базах, а даст бой.

– Доложите обстановку, товарищ Октябрьский.

– Немцы совершили несколько авианалетов на Севастополь, Одессу и Николаев. Есть жертвы и разрушения, но и люфтваффе понесла урон. Гитлеровцы пытались заминировать выход из бухты главной базы флота, но мы отбили атаки, а те донные магнитные мины, которые немцы все же успели сбросить, мы научились разоружать. Сейчас эти трофеи хранятся отдельно, в случае необходимости мы их используем против самих немцев. Авиация флота совместно с самолетами Одесского военного округа совершила налет на нефтепромыслы Плоешти. Эта операция, которую мы назвали «Гром», была быстро, но неплохо спланирована. Благодаря четкому взаимодействию между Южным фронтом и Черноморским флотом нам удалось отбомбиться по Плоешти, Констанце и Бухаресту практически без потерь, а вот немцы с румынами, простите за грубость, огребли по полной.

– Грубость в отношении врага уместна, товарищ Октябрьский.

– Согласен, товарищ Сталин. Сегодняшней ночью ударная группа флота вышла в набеговую операцию на Констанцу. В ходе бомбардировок с воздуха и обстрела с моря нам удалось подавить береговые батареи. В самом скором времени мы будем готовы к тралению минных заграждений у побережья Румынии и высадке десанта. Захват плацдарма позволит нам добиться стратегической цели – наступлению на Плоешти, чтобы лишить немцев тамошней нефти. Однако ни я, ни товарищ Тюленев не можем продолжать войну на чужой территории без одобрения Верховного главнокомандующего…

– Товарищ Октябрьский, вы уверены, что сможете добиться поставленной цели?

– Товарищ Сталин, у меня нет уверенности в том, что мы сможем занять нефтепромыслы Плоешти – их сторожит целая немецкая армия. И, если появится угроза их захвата, гитлеровцы тут же перебросят подкрепления. Но как раз на этом я и строю свой расчет – оттянуть на себя дивизии с фронта. По старому плану, с которым я, в принципе, согласен, удерживать плацдарм в Констанце будут части, сформированные из моряков-добровольцев, но основная ответственность ляжет на 7-й стрелковый корпус. Переброска морской пехоты ослабит Южный фронт, но и силы противника резко уменьшатся. Предполагаю, что немецкое командование, которое заправляет румынскими вооруженными силами, перебросит под Констанцу с Южного фронта части 3-й и 4-й румынских армий, и тогда там останется всего лишь одна 11-я армия вермахта. Армия сильная, но не способная наступать по всей линии фронта. Что произойдет в дальнейшем, определенно сказать нельзя. Как вариант, можно представить себе, что немцы перебросят на Дунай подкрепления, выделив их либо из 17-й армии вермахта, либо из 1-й танковой группы Клейста. Это ослабит напор группы армий «Юг» на главном направлении, а мы под Констанцей свяжем боем переброшенную группировку. Если, конечно, мы не бросим наращивание сил десанта и поддержку флота.

– Хорошо, товарищ Октябрьский, действуйте. Считайте, что Ставка дает вам добро. Наркома Кузнецова мы поставим в известность, и комфронта Тюленева тоже.

– Командующий Южным фронтом находится рядом со мной, товарищ Сталин.

– Замечательно, тем проще вам будет договориться о взаимодействии. Мы надеемся на вас, товарищ Октябрьский. До свиданья.

– До свиданья, товарищ Сталин.

Филипп положил трубку и обернулся к остальным, с тревожным ожиданием глядевших на него.

– Верховный главнокомандующий дает добро! – ухмыльнулся Октябрьский.

Эти слова сработали как выключатель лампочки: лица присутствующих (и заглядывающих в дверь) осветились улыбками.

В тот же день, ближе к обеду, Октябрьский отдал приказ о начале траления – мины на подходе к Констанце стояли не то чтобы густо, но взрывчатых сюрпризов хватало.

И тральщики принялись за дело. Их «старшие братья» не давали младших в обиду, продолжая громыхать главными калибрами.

Хотя интенсивность огня ослабла – корабельные орудия просто не давали супу остыть в горшке, не позволяли поправить дела на батареях.

Заодно, как бы мимоходом, лидеры «Москва» и «Харьков» пустили на дно транспорты «Peles» и «Karpatu» плюс итальянский танкер «Superga».

А в Севастополе готовился десант.

Специальных десантных кораблей не существовало, зато в составе флота числились старые, но все еще справные «Эльпидифоры» – вооруженные пароходы, которые еще в Первую мировую использовались для высадки пехоты на берег.

Их было четыре – «Красная Армения», «Красная Грузия», «Красная Абхазия» и «Красный Аджаристан».

А уж найти добровольцев оказалось не трудно – матросы соглашались воевать на сухопутье, но лишь с одним условием: оставив при себе тельняшки, бескозырки да бушлаты.

Разумеется, условие было принято.

Кроме «Эльпидифоров», числившихся как канонерские лодки, в десант шли санитарный транспорт «Сванетия», военные транспорты «Красная Кубань», «Островский», «Курск» и «Большевик», танкер «Кремль» и плавбаза «Волга» (бывший испанский лайнер «Хуан Себастьян Элькано»).

В охранении шли крейсер «Красный Кавказ» (изо всех «старых» крейсеров ЧФ именно на нем были установлены мощные 180-миллиметровые орудия вместо 130-миллиметровых), лидер «Ташкент», эсминцы 2-го дивизиона.

Октябрьский снова был в деле, подняв на «Красном Кавказе» флаг командующего флотом. Да и то сказать, ведь он уже брал Констанцу «в тот раз»! В августе 44-го…

Шли весь вечер и всю ночь, выдерживая скорость в четырнадцать узлов, а утром вышли в расположение ударной группы флота.

Широкий проход к берегу был очищен от мин, и «Эльпидифоры» первыми подошли, носами вклиниваясь в песчаный пляж. 1-й батальон морской пехоты под командованием капитана Бондаря сошел на берег.

В то же самое время гидросамолеты «МТБ-2» и «МДР-6» приводнились на озере Зюджал близ Констанцы, высадив посадочный десант.

Морпехи сразу пошли в атаку, и румыны, услыхав клич «Полундра!», ошалели. Те, кто выжил, всю оставшуюся жизнь вздрагивали при виде мужчин в черном.

Эсминцы «Сердитый» и «Смышленый» первыми ворвались в гавань. Трофеить старый «Мирэшти» не стали, расстреляли его в упор. Несколько канонерок попытались было открыть ответный огонь, но внушительный силуэт линкора в море убавил их прыть.

Десантники с ходу захватили военно-морской штаб и еще парочку стратегических объектов, после чего в городе начался тотальный драп.

Гражданских никто не останавливал, да и военных, впрочем, тоже, а над Констанцей развернулись, заполоскали красные флаги.

Констанца – город не слишком большой, но красивый и древний. Еще во времена скифов здесь стоял эллинский полис, известный как Томис, тот самый, куда гораздо позже сослали Овидия.

Город помнил и базилевсов Византии, и султанов Османской империи.

Правда, роскошный дворец у самого синего моря оказался зданием казино, а при ближайшем рассмотрении экзотичный, «атмосферный» город, где сошлись Запад и Восток, представился грязной дырой…

Разрушать да бомбить весь этот блеск и нищету, запечатленную в камне и кирпиче, Октябрьский не собирался. Да и передний край должен был пройти не здесь, а гораздо западней – по правому берегу Дуная, отрезавшему всю Добруджу[11].

Если посмотреть на карту, то Румыния напоминает толстый кувшин. Так вот, горлышко этого кувшина, выходящее к морю, и есть Добруджа. На севере этого района разливается дунайская дельта – сплошные плавни, болота, озера, протоки и лагуны. Не пройти, не проехать. А на западе протекает широченный Дунай, устремляясь с юга на север, отделяя приморскую Добруджу от остальной Румынии.

Если закрепиться на этих рубежах, то и никаких особых укреплений строить не понадобится. Форсировать Дунай – та еще морока!

От Констанцы к Бухаресту идет шоссе, пересекающее Дунай по Чернаводскому мосту, ниже пролетов которого тянулись трубы нефтепровода. Тянулись потому, что «ДБ-3» обрушили часть моста.

К вечеру 28 июня морпехи заняли аэродром Мамайя, и сюда перебазировались эскадрильи бомбардировщиков и истребителей. На эту дату «Парижская коммуна» в сопровождении двух лидеров и крейсера «Ворошилов» нагрянула на военно-морскую базу Мангалия.

Городишко этот был едва ли не древней Констанцы, а перед войной сюда наведались англичане, вечно вынашивавшие планы «Как нам ослабить Россию». Это они присоветовали румынам выстроить новую военно-морскую базу в Мангалии.

Старая база в Констанце открыта морю, ограждена всего лишь молом, то есть не защищена, что для стоянки боевых кораблей настоящее непотребство.

А вот в Мангалии они были укрыты. Правда, ничего особенного на стоянках краснофлотцы не заметили. Здесь почивали старые торпедоносцы, еще австро-венгерской постройки – «Вифор», «Вартей», «Вижеле» и «Змеул». Тут же притулилась канонерка «Капитан Димитреску».

Сопротивления они не оказали, а штатские стали прятаться, напуганные «свирепыми большевиками», которые, как всем известно, хлещут водку и закусывают младенцами.

Ночью на 29-е вернулись «Эльпидифоры», перебросив в Констанцу части 116-й дивизии 7-го стрелкового корпуса. Транспорт «Армения» высадил сразу полк – 1-й Черноморский ПМП[12] из Одессы под командованием подполковника Осипова.

Морская пехота при поддержке истребителей «И-16», «И-153» и «Як-1» заняла Овидиу, что неподалеку от Мамайи, а три стрелковых батальона выдвинулись из Констанцы в направлении Басараби[13], где столкнулись с частями 8-й кавалерийской бригады из 3-й румынской армии. Завязался бой.

Против морпехов выступал 3-й полк каларашей[14], где кроме обычных кавалерийских эскадронов присутствовал тяжелый эскадрон, вооруженный шестнадцатью минометами, дюжиной станковых пулеметов и четырьмя 75-миллиметровыми пушками.

Поговаривали, что в румынской кавалерии, в отличие от пехоты, царит дисциплина. Верно, дисциплина была, но она не спасла каларашей от поражения. Даже три легких танка «Шкода» не переломили ситуацию.

С криком «Полундра!» моряки-черноморцы забросали танки гранатами и бутылками с зажигательной смесью, а кавалерию встретили очередями из «Дегтяревых».

Морпехам здорово помогли пилоты на «И-16». Старенькие истребители, да удаленькие – две крыльевые 20-миллиметровые пушки ШВАК, не считая пулеметов, плюс шесть реактивных снарядов РС-82 делали «ишачок» весьма зубастым зверьком.

И когда эскадрилья «И-16» обстреляла колонну 4-го полка рошиорей и конно-артиллерийского полка, а после запустили эрэсы, кони и люди разбежались.

В отличие от множества полков, которые на марше расстреливались «Мессершмиттами», десантники с морпехами продвигались под защитой 37-миллиметровых зениток, принайтовленных к кузовам грузовиков, и ДШК.

Против румынских «пулавчиков»[15] этого было вполне достаточно, даже более-менее продвинутый «ИАР-80» шарахался прочь, завидев огонь ДШК, похожий на сварочный.

Туго пришлось 1 июля, когда румынов проняло и они поняли, что советские войска – это не маленькая группа диверсантов-беспредельщиков, а батальоны морской пехоты, поддержанные с воздуха и с моря.

С утра 1 июля на западе нарисовались самолеты противника – шла девятка польских двухмоторных бомбардировщиков «Лось» из 4-й группы 1-й бомбардировочной флотилии Королевских ВВС.

Судьба этих бомбовозов была плачевна.

Для участия в плане «Барбаросса» часть «Лосей» перелетела на аэродром Фошканы у самой границы с СССР.

Государственный подсекретарь авиации Георге Жиенеску с пафосом сказал тогда: «Юные летуны! Бучумы трубят, и в лесах отдается их эхо, небо урчит в песне моторов, к оружию, к штурвалу, с Богом вперед!»

Началась война, и по сигналу «Ардялул» девять «Лосей» полетели бомбить мирные советские города, но на перехват с аэродрома Измаил поднялись группа «И-153» и «И-15бис». В воздушном бою над Дунаем группа уничтожила пять «Лосей», не понеся потерь.

Та же история повторилась над местечком Меджидия – «И-16» вили виражи вокруг неповоротливых «Лосей», обстреливая их, заходя то в хвост, то снизу, то падая сверху.

Три бомбовоза, просыпая бомбы, рухнули прямо на городишко, еще парочка разбилась за окраиной. Оставшаяся четверка, поспешно сбрасывая бомбы, повернула обратно, но не ушла – зенитчики постарались.

Однако проблема заключалась не в польских «Лосях», а в немецких «Мессершмиттах» – истребителях, охранявших бомберы.

Не сумев защитить своих подопечных, пилоты «мессеров» решили отвязаться на русских. Правда, обстрела колонн, как это практиковали немцы в Белоруссии и на Украине, не произошло.

Не потому, что румынские пилоты страдали человеколюбием, а потому что «ишачки» связали «худых» боем – зеленые и малиновые трассеры то и дело скрещивались, на мгновение образуя огненные многоугольники.

«И-16», уступая «Ме-109» в скорости, особенно в скороподъемности, превосходил немецкие истребители в горизонтальном маневре. Вообще, тут все зависело от мастерства и навыка самого летчика – опытные пилоты били немцев на «ишачках» так, что только шум стоял.

Из семи «Мессершмиттов» два сбили советские пилоты, еще одного свалили зенитчики. Четвертый по счету был серьезно задет, за ним вился белесый шлейф. До близкого Дуная он таки дотянул и зарылся в землю на западном, низменном берегу. А три истребителя ушли.

Наши потери в этом бою – четыре «И-16».

И тогда за «маленьких» вступились «большие» – «ДБ-3Ф» из 63-й авиабригады флота нанесли бомбовый удар по аэродромам Попешти-Леордени, Зилиштя-Бузэу, Погоанеле-Бузэу, Рымник-Сэрат.

Бомбардировщики шли в сопровождении истребителей, поэтому вернулись без потерь, зато у румынских 1-й и 2-й бомбардировочных флотилий, а также военно-воздушной группировки «Добруджа» была неплохо прорежена матчасть…

…От Констанцы до Дуная по прямой чуть меньше полусотни километров, поэтому уже к вечеру 1 июля передовые части вышли к Чернаводскому мосту, где и закрепились.

К этому времени части 142-й и 196-й дивизий 7-го стрелкового корпуса, высадившиеся в Констанце, погрузились в эшелоны и по железной дороге прибыли в Хыршову, что к северо-западу от порта, на берегу Дуная, и в местечко Бэнясу, неподалеку от границы с Болгарией.

Разведка доносила, что столь вялое сопротивление румын – явление временное. 1-я, 2-я и 18-я пехотные дивизии 4-й румынской армии срочно перебрасывались обратно в родные края. 1-я и 4-я горные бригады из состава 3-й армии спешили туда же – на защиту Добруджи.

В это самое время «Эльпидифоры» доставили в Констанцу «бэтушки» – легкие танки «БТ-7», но самое веское слово сказала Дунайская военная флотилия.

Мониторы «Железняков», «Жемчужин» и «Ударный», а также более десятка бронекатеров обстреляли и потопили в Килийском гирле румынский монитор «Ласкар Катарджиу». Экипажи мониторов «Ардеал», «Бессарабия» и «Буковина» сдались в плен, а корабли с довольно-таки мощным вооружением (120-миллиметровые орудия!) вошли в состав советской флотилии.

Обстреляв Тульчу, Галац и Брэилу, флотилия занялась патрулированием Дуная, добавив свою «плавучую» артиллерию к «сухопутным» укреплениям на правом обрывистом берегу.

Близились бои, но вот наступление на Южном фронте было сорвано – 3-я и 4-я румынские армии были резко ослаблены, а немецкая 11-я армия не имела желания наступать в гордом одиночестве.

И тогда генерал армии Тюленев, горячо поддержанный Октябрьским, решился нанести контрудар по немецким позициям в районе Скулян.

2 июля 2-й и 18-й мехкорпуса и стрелковый 48-й корпус, при поддержке 20-й, 21-й и 45-й смешанной авиадивизий, атаковал противника в полосе 9-й армии. Жестокие встречные бои продолжались до 4 июля, когда в ряде мест немцы были отброшены за реку Прут.

В тот же день командующий 11-й армией вермахта Ойген фон Шоберт затребовал у генералфельдмаршала фон Рундштедта передышку в наступлении на Винницу.

К вечеру 4 июля части 7-й бригады морской пехоты под командованием полковника Жидилова заняли Бабадаг, Тульчу, Сулину, Мэчин, полностью овладев Добруджанским плацдармом.

К началу июля группа армий «Юг» вышла из грандиозного танкового сражения в районе Луцк – Ровно – Броды, в ходе которого были перемолоты шесть мехкорпусов РККА.

К 10 июля немцы заняли Львов, Тернополь, Винницу и Житомир. В тот же день Ставка передала общее командование частями Красной армии, действовавшими на Юго-Западном и Южном направлениях, маршалу Будённому.

Филипп Октябрьский прекрасно помнил, как все это вышло «в тот раз»: тогда Семен Михайлович едва успел принять командование, как вдруг между группировками Южного и Юго-Западного фронтов вклинились танковые дивизии фон Клейста.

Но теперь у группы армий «Юг» вышла заминка. На календаре уже 20 июля, а ни Бердичев, ни Казатин немцами не взяты[16].

Все застопорилось из-за неудач на Южном фронте – высадка объединенных сил Красной армии и Красного флота в Добрудже смешала гитлеровцам все карты.

11-я армия вермахта пыталась перейти в наступление самостоятельно, без поддержки румынских 3-й (Думитреску) и 4-й (Чуперца) армий, но ее сил оказалось явно недостаточно – большие потери, понесенные немцами в боях с войсками Южного фронта, служили тому доказательством.

16 июля командование группы армий «Юг» перебросило в Молдавию подкрепления. 1-я танковая группа ни за что не хотела ослаблять свои ряды, но на генерал-полковника фон Клейста надавили из Берлина, и тот, со скрежетом зубовным и с проклятиями в адрес «неумехи Шоберта», выделил две танковые дивизии – 14-ю из 3-го мотокорпуса и 16-ю из 48-го мотокорпуса.

Генерал фон Штюльпнагель, командующий 17-й армией вермахта, наступавшей южнее 1-й танковой группы, вычленил из 4-го армейского корпуса 33-ю пехотную дивизию.

Вот эти силы и ударили по Каменец-Подольскому укрепленному району, где оборонялся правый фланг 18-й армии Южного фронта.

Красная армия с боями отступала. Оставив Кишинев и Бельцы, советские войска были отведены за Днестр, занимая оборону по линии укрепленных районов.

11-я армия вермахта вела наступление в Буджаке, между Дунаем и Днестром. С частями 9-й армии, удерживавшими Тираспольский, Дунайский и Одесский укрепрайоны, активно взаимодействовал Черноморский флот.

Флотские «ДБ-3Ф» и «СБ» вылетали на бомбежки вместе с «Пе-2» ВВС Южного фронта. Их сопровождали «мигари».

После того как Октябрьский передал точные и своевременные «разведданные», его авторитет в штабе фронта сильно укрепился, а за оккупацию Добруджи вице-адмиралу и вовсе оказали респект.

Поэтому предложение Филиппа использовать «флотские» и «фронтовые» ВВС не просто сообща, а концентрировать силу авиаударов, применяя сотни самолетов для достижения господства в воздухе, было поддержано.

И скоро дало плоды.

Массированные бомбардировки и обстрелы немецких танковых колонн на марше, цистерн с топливом, мотопехоты создавали хаос, перед которым хваленый орднунг пасовал.

4-й воздушный флот люфтваффе был в основном задействован на главном направлении, и ВВС РККФ и РККА имели дело с румынскими самолетами, плохонькими, но в количестве пяти сотен.

Впрочем, это число постоянно уменьшалось – бомбардировщики «Лось» и «Потез», истребители «ИАР» и «Хейнкель-112» целыми эскадрильями перебрасывались в Добруджу.

Немцы ворчали, но относились к этому с пониманием – захват русскими Добруджи открывал для Красной армии дорогу к нефтепромыслам Плоешти, что было крайне опасно.

А транспорты работали как часы, мотались челноками, перебрасывая к Констанце и Мангалии все новые батальоны, танки, орудия.

28 июля «Красный Аджаристан» и «Красная Грузия» выгрузили два дивизиона новеньких «катюш», а это уже было не просто подкрепление – в Москве высоко оценили смелую инициативу Октябрьского, потому и выделяли полусекретное оружие.

У кого-то из штабистов даже родилось романтическое сравнение Добруджи с Мальстремом, мифическим водоворотом, в чьей грохочущей воронке бесследно исчезают корабли.

Румынские бомбардировщики и танки, батальоны и эскадроны форсировали Дунай и бросались в атаку на «оккупантов», артиллерийские батареи с левого берега великой реки вели обстрел укреплений на правом, советском берегу, авианалеты повторялись регулярно. И все эти силы, брошенные против «проклятых большевиков», таяли, пропадали, обращались в тлен и прах.

Самолеты гробились, сотни и сотни трупов в румынской военной форме уносило течением, а однажды на высокий берег на крутой вышли «катюши», и завели свою песню, ужасающим воем и ревом покрыв дунайские воды. Тогда целая румынская дивизия в панике разбежалась, бросая винтовки, но реактивные снаряды были быстрее, и от них не находилось спасения.

Залп «катюш» накрыл артиллерийские позиции румынских войск, и это переполнило чашу терпения немецкого командования – было решено направить в Добруджу «доблестные войска вермахта». Что и требовалось доказать.

Свой штаб Октябрьский разместил в Констанце, в том же здании, где ранее бродили чины Королевского ВМФ.

Ныне тут бегали моряки-черноморцы.

Может, Филипп и ошибался, но ему казалось, что поведение соратников менялось. Все-таки многое зависит от командующего.

Если комфлота не ведет себя малодушно, то и его подчиненные не проявят трусости. Хотя бы для того, чтобы не выделяться.

Ведь многие в штабах всех уровней являются чиновниками, пускай и в военной форме. А для чиновника равнение на вышестоящего – основа службы. Он будет дико бояться, но виду не покажет, просто для того чтобы не вызвать начальственного осуждения.

А за последний месяц многие осмелели, оживились – большой разворот дел на флоте поневоле затягивал.

Да еще и Москва дала добро! Чего же лучше?

Октябрьский подошел к окну и выглянул на улицу. Люднее сделалось – местные подрожали, подрожали, прячась по окрестным селам, да и возвращаться стали.

Военные патрули за порядком следили строго, ворьё всякое да мародеров сразу к стенке ставили. Так что грабежей с погромами новая власть не допускала, и жители Констанцы поражались, заставая свой скарб не тронутым.

Потихоньку все оживало – торговлишка раскрутилась, докеры на смену вышли, а работенки им привалило, одни только «суда-утопленники» чего стоили.

Флотские интенданты блюли неподкупность, с румынскими поставщиками торговались, но расплачивались честно.

Октябрьский подошел к большой карте, висевшей на стене.

Все названия были на румынском, но понять, что где, было можно. Линия обороны, выведенная красным, тянулась вдоль Дуная.

Если немцы припрутся, то с севера их ждать не стоит – там плавни, болота, путаница островков и проток. Ну, разве что в этом месте, где разливается озеро Ялпуг.

А вот в районе Мэчина местность сухая и гористая. Скорее всего, немецкие танки стоит ожидать со стороны Галаца или Брэилы. Или от Фетешти, что напротив Чернаводэ, куда подходит железная дорога. А то и с обоих направлений сразу.

Тоже вариант…

Филипп усмехнулся. Злая радость переполняла его – он вынудил-таки фашистов дергаться, нарушил их триумфальное шествие! Пускай только на Южном, третьестепенном фронте, и все же…

Здесь война пошла совсем не так, как «в тот раз». Тогда случались вялые бомбардировки Констанцы, а Южный фронт бился сам по себе, не слишком надеясь на Черноморский флот.

Ныне положение изменилось, а с Тюленевым он даже подружился – каждый божий день на связи, чувство локтя ощущается грубо и зримо.

В дверь заглянул Намгаладзе.

– А, вот ты-то мне и нужен. Зайди. Дмитрий Багратович, как там дела с разведчиками-диверсантами?

– Группы создаются, товарищ командующий, – бодро ответил начальник разведки. – Несколько групп уже работают.

– А у тебя в группах этих молдаване есть? Румынский язык – тот же молдавский.

– Найдем!

– Найди. Мне нужны свои люди в Галаце, Брэиле и Фетешти. Пусть отслеживают движение составов.

– Полагаете, немцы воспользуются железной дорогой?

– Полагаю. Немцы еще не пуганые. И вот что – на путях между Галацем и Брэилой надо заложить взрывчатку. Место пусть выберут подходящее, такое, чтобы состав с танками ушел под откос.

– Сделаем, товарищ командующий!

– Действуй.

…Группа у Боцмана подобралась что надо. Серега Рудак в погранцах служил, дело свое знает туго. Маня Лысых хоть и девка, а силу имеет – Серый в первый же день к ней подкатил, так она с правой так влепила, что погранец в кувырок ушел.

Зато после как шелковый стал, сплошная уважуха к дамам проявилась, и откуда только что взялось…

А Тося Данилин хоть и щуплый парниша, но стержень в нем чувствуется. Такого не сломишь.

Манька – радистка, причем рацию свою сама же и таскает, а Тоська – взрывник. Обычно он робок, смущается при девушках, держится в тени, но дай ему мину или бомбу не разорвавшуюся, мигом концентрируется, и хоть статую «Хладнокровие» лепи с него.

Боцман выглянул из-за кустов. Прямо впереди вырисовывалась высокая насыпь, по которой проходили рельсовые пути. Обрыв был не слишком крут, но, если вагоны пойдут вниз, раза два точно на крышах окажутся.

– Маня, что делаешь?

– Сидю, – пробурчала радистка. – И бдю.

Волосы у нее на голове были растрепаны, их кое-как обжимали наушники.

– Возвращаются…

Боцман пригляделся. Солнце садилось, и в тени откоса мало что можно было заметить. Но вроде шевельнулись два пятнышка…

Вскоре на пригорок, заросший кустарником, взобрались Антон с Сергеем.

Антон распускал за собой провод.

– Заложили?

– Заложили, – кивнул Рудак. – Столько тротилу ушло – жуть! Чтобы рельсу порвать, одной шашки хватит, грамм на четыреста…

– Лучше с избытком, – сказал Тося. – Так красивше…

Маня фыркнула и тут же схватилась за наушники.

– Молдаванин на связи! – быстро проговорила она. – Тихо чтоб!

Все смолкли, а радистка, освободив уши, сказала:

– Вышел эшелон! Тридцать платформ, танки «Т-III».

– Ага! – расплылся в улыбке Боцман. – Ждем.

Ждать пришлось почти час. Потом далеко на севере показался паровозный дым – по косой он уходил в чистое, блёкло-голубое небо, словно вылинявшее на жарком солнце.

– Едут!

Боцман кивнул. Особой ненависти к немцам у него не было. Домовитый и хозяйственный мужик, он не зря звался Боцманом. Ему и в самом деле приходилось занимать эту должность на крейсере Балтфлота. Перевели на ЧФ, а тут как раз и война, и кавторанг с ходу: «В диверсанты пойдешь?»

А чего ж не пойти? Боцман на гитлеровцев обиды не держал, для него все было просто: сидите за границей и не рыпайтесь! Полезли на нашу сторону? Ну, сами виноваты. Получите и распишитесь!

Далекий гудок донесся, словно в мирное время. «Поезд «Москва – Владивосток» прибывает на первый путь…»

– Готовы?

Тося замедленно кивнул, пристально глядя на приближавшийся состав. Пальцы его нежно гладили рукоятку взрывной машинки.

Пыхтя паром, лязгая сцепками, поезд накатывал и накатывал.

Уже можно было различить отдельные платформы с укрытыми брезентом танками, цистерны с горючим, товарные вагоны с боеприпасами и даже парочку пассажирских – для личного состава.

Боцман прислушался.

Едва слышная, донеслась трель губной гармошки.

На войну, как на праздник…

Состав покатил по насыпи. Тося бешено закрутил ручку генератора и резко повернул включатель. Ахнул взрыв.

Сначала блеснуло пламя, вспухая огненным горбом, подкидывая сразу пару вагонов, складывая их «домиком», и ударил резкий грохот.

Паровоз остался на путях, а вот «пульман», прицепленный сразу за тендером, медленно накренился, упал и покатился вниз. Две сложившиеся платформы, вставшие почти вертикально, опрокинулись вместе с танками, а остальной состав, разогнанный километров до пятидесяти в час, наезжал и наезжал, сходил с рельсов и сходил, валился и валился под откос.

Цистерна прокатилась по обрыву, столкнулась с танком, лежавшим вверх гусеницами, и лопнула. Потоки бензина хлынули во все стороны. Следующая ли платформа высекла искры или еще что, но горючее вспыхнуло с коротким гулом, добираясь до того места, куда летел, переворачиваясь, вагон со снарядами.

От удара вагон рассыпался, тяжелые ящики вынесли крышу, и какие-то боеприпасы сдетонировали. Жидкому пламени, окатившему ящики, уже нечего было поджигать – ему навстречу рвался огонь разящий.

Разрывы снарядов сливались во вздрагивавший грохот, осколки веером разлетались вокруг, скашивая высокую траву и кустарник.

Разведывательно-диверсионная группа разом уткнулась, вжалась в землю.

– Уходим! – крикнул Боцман, и все стали отползать, покидая пригорок.

Ревело пламя, пожирая деревянный подвижной состав, бабахали снаряды, а вот человеческих голосов слышно не было – в буйстве огня и раскаленной стали не было места немощной плоти.

«А мы вас не звали!» – усмехнулся Боцман.

– Сигнал послала? – спросил он вслух.

– Угу, – кивнула Маня. – Они уже должны были вылететь.

РДГ успела отойти на пару километров, когда в восточной части неба проявились несколько точек – это шли бомберы «ДБ-3Ф».

Истребители прикрытия кружились в небе, пока бомбардировщики заходили на цель.

Платформы, танки, разбитые вагоны – все это сгрудилось в низине между насыпью и цепочкой невысоких холмов, горело и дымилось.

ФАБ-250 добавили огня и гари.

Сбросить танки с путей – этого мало. Бравые ремонтники живо починят бронетехнику, и та снова поползет на советские окопы.

Следовало так «изнахратить» танки, по выражению командующего ВВС флота, чтобы они годились разве что на переплавку. Вот бомбы и падали, добивая то, что не было добито.

С высоты были видны бегущие человечки, похожие на хлопотливых мурашей. Пара бомб, угодившая неподалеку, буквально сдула их.

«А мы вас не звали!»

…Зенитный дивизион пятибатарейного состава расположился в пяти километрах к северу от Чернаводского моста. Старшего лейтенанта Гошу Томина назначили командовать пятой батареей, «крайней», как ее называли.

Это было его первое назначение после училища, и Томин очень гордился, что попал в Добруджу – это было так интересно.

Заграница!

Старлей получил под свое начало четыре грузовика «ГАЗ-ААА», в кузовах которых были установлены 37-миллиметровые автоматические зенитные пушки.

Трехосные «Газоны» были расставлены вдоль берега, загнанные в свежевырытые капониры, а поодаль стояли еще три машины – полуторки. Две – для перевозки боеприпасов, а у третьей в кузове находился счетверенный «Максим».

Старший батареи старшина Ляхов гонял молодь, приучая к дисциплине, а командиры огневых взводов тренировали свои расчеты – наводчиков по азимуту и по углу возвышения, установщиков скорости и дальности. Заряжающие, пока суд да дело, вскрыли ящики с боеприпасами и снаряжали обоймы – по десять обойм к каждому орудию, чтоб не бегать потом.

Тяжело в учении, легко в бою.

А когда учение кончится – лопаты в руки, и марш на рытье окопов да противовоздушных щелей.

Томин проверил схрон с припасами: двадцать пять ящиков со снарядами, десять – с патронами и столько же – с тушенкой. Даже свежий хлеб был – командир дивизиона поделился.

Укрытые масксетью, стояли в рядок четыре бочки с горючим.

А КП батареи выглядел как шатер папуаса – четыре жерди удерживали масксеть. Юркнув в ее зыбкую тень, старлей поднес к глазам бинокль и внимательно осмотрел противоположный берег.

Никакого движения – румыны давно оставили попытки атаковать, поскольку их было очень удобно расстреливать. А вот форсировать Дунай ночью «мамалыжники» не решались.

Нет, одна попытка была. Благо как раз подъехала машина с зенитным прожектором – прошлись лучом по ночной реке, и вот они, пловцы-гребцы. Дали очередь из зенитки осколочными и мигом отбили всякую охоту к ночным заплывам…

– Товарищ старший лейтенант! – заголосил часовой. – Вижу самолеты противника!

– Батарея, к бою!

Все забегали еще шибче, но не было той сутолоки и неразберихи, как в первые дни «учебки», – старшина свое дело знал. Зенитчики действовали как учили – подносили снаряды, заряжали, наводили.

Масксеть на КП задерживала слепящее солнце, и Томину были хорошо видны подлетавшие самолеты. Шли французские «Потезы», 63-и, несколько английских «Бристолей-Блейнхемов» и один «Блох».

– Курс девяносто, высота тысяча, скорость триста пятьдесят! Одиночная воздушная цель!

В самом деле – одиночная. Бомбардировщики расходились «вилкой» – одна группа забирала к югу, другая к северу, и лишь единственный «Блох» МВ-210 продолжал идти прямо на восток.

Прямо на пятую батарею.

– Огонь!

Мелкокалиберные снарядики достали «Блоха» на большой дальности, повредив левый двигатель, и самолет пошел на снижение. Создавалось такое впечатление, что МВ-210 врежется в обрыв.

Его левый двигатель дымил, но вдруг завелся, закрутив винт, и машина с металлическим стоном, сотрясаясь, принялась выруливать, забираясь на «горку».

У самого обрыва, чуть ли не цепляя днищем травянистую кручу, бомбардировщик взмыл вверх, окатывая батарею сдвоенным ревом.

Он пролетел так близко, что воздушный поток, раскрученный винтами, сорвал пилотки.

Зенитчики у орудий промешкали, не выстрелили в упор, а вот «Максимы» сработали четко – четыре очереди продырявили правое крыло и мотор, только железячки в стороны брызнули.

«Блох» поднялся в воздух метров на сто выше обрыва, замер в высшей точке и стал падать хвостом вниз. Вот он канул за кромку обрыва, и вскоре земля сотряслась от взрыва, восклубился дым.

– Готов!

– Огонь!

Три «Потеза» шли звеном справа. Истребители «ИАР-80» вились выше и ниже. Пара орудий стреляла непрерывно, свалив один из «ИАРов». Тот завертелся, кажется, сразу во всех плоскостях и рухнул в дубовую рощу, подступавшую к самой круче.

Собрат сбитого тут же развернулся и прошел над батареей, треща пулеметом.

Захолонув Гоша отскочил, падая, а на том месте, где он только что стоял, ударили фонтанчики земли, оставляя вороночки – одной ладонью не прикроешь.

И снова застучали «Максимы», проходя вдоль борта румынского истребителя. «ИАР» так и летел дальше, ни дымка, ни огонька, но пилотировать самолет было уже некому.

Истребитель пересек курс пролетавшего «Потеза», задевая за днище фонарем кабины и килем. «ИАР» тут же резко пошел вниз, разбиваясь об опору Чернаводского моста, а бомбардировщик уцелел, накренился только, показывая себя как бы сверху.

И одна из зениток тут же отчекрыжила ему крыло.

«Потез» как летел, так и зарюхался в дубраву.

Все-таки девятка бомбовозов миновала заслон на границе Дуная и степи, но восточнее за дубовыми рощами расположилась зенитно-пулеметная рота, вооруженная строенными установками 12,7-миллиметровых ДШК. А еще дальше, уже в степи, в низинах между холмов, цепочкой растягивались грузовики «ЯГ-10», с установленными на них 76-миллиметровыми зенитными орудиями.

Ага, заработали! Загоготали, забили ДШК… Забухали трехдюймовочки…

С нараставшим воем над дубняком пронеслись «Потезы», лёгшие на обратный курс. Видать, пилоты до того напугались зенитного огня, что им даже в голову не пришло обогнуть позиции зенитчиков, взять к северу, сделать крюк. Нет, так и перли самым коротким путем.

– Огонь!

Бомбардировщик, промахнувший поверху над батареей, заработал хорошую порцию снарядов в хвост. Было видно, как рассыпается оперение. Бесхвостый «Потез» завилял в воздухе, его крутануло поперек потока, и правое крыло не выдержало, отвалилось.

Или это его зенитчики постарались?

Томин напялил на бритую голову пилотку, которую до этого мял в руках, и гордо улыбнулся. Отбили!

…Зашипела зеленая ракета, засияла на конце дымного хвоста.

– По самолетам!

Арьков вцепился в особую ручку, хэкнул и взобрался на крыло «Ил-2» под восьмым номером. Залез в кабину, пристегнулся, воткнул вилку шлемофона в гнездо.

Он первым, пользуясь правом комэска, вырулил на старт.

Двенадцать штурмовиков, один за другим, поднялись с аэродрома Мамайя и взяли курс на северо-запад, к городишке Хыршова.

– Я – Седьмой! Не растягиваемся! Идем на пятистах. «Маленькие», бдите!

– Бдим, – откликнулся Красный Яша, командир шестерки истребителей «Як-1», прикрывавшей «горбатых», как прозвали «Ил-2» за характерную форму кабины.

Был слух, что Ильюшин собирался делать свой штурмовик двухместным, усадив за пилотом борт-стрелка. Да, такой помощничек явно не помешал бы!

«Ил-2» спереди – тигр тигром. В крыльях – две 20-миллиметровые пушки плюс два пулемета ШКАС. Реактивные снаряды, опять-таки.

А корпус – клепанный из стали. Хрен собьешь.

Но это спереди! А вся задняя полусфера открыта – подлетай и сбивай. Это все потому, что авиаконструктор никогда не садился на место пилота. Вот поучаствуй он хоть в одном воздушном бою, вприпрыжку бы побежал в свое КБ переделывать одноместный штурмовик в двухместный!

Приходится ходить в набеги с прикрытием, как какие-нибудь бомберы.

Под крылом холмилась степь, лишь кое-где попадались рощи.

– Я – Седьмой! Впереди Хыршова. Четверке Семенова подавить огонь зенитной артиллерии!

– Есть!

Сама-то Хыршова опасности не представляла, поскольку была занята частями 2-го полка морской пехоты. А вот местность за Дунаем, лежавшая несколько южнее, нагнетала угрозу – там потихоньку скапливались немецкие войска.

16-я танковая дивизия вермахта. Сто сорок семь танков по штату.

Во время кампании на Балканах, когда Гитлер захватывал Грецию, 16-я танковая находилась именно здесь, в Румынии. Вроде как немцы боялись, что СССР нападет первым.

И вот поневоле вернулась.

– Вижу цель! Набираем высоту. Увеличить скорость, плавная «горка».

На том берегу Дуная поднимались облака пыли – это шли колонны танков, телег, автомашин. Немцы выдвигались к понтонной переправе. Ну-ну…

Арьков взял ручку управления на себя. Стрелка высотомера поползла по шкале вправо: 500… 600… 700…

Повыше заберешься – быстрее спустишься. Лучший способ атаки – с пологого пикирования.

– «Маленькие», прикройте!

Подойдя к рубежу ввода самолетов в атаку, Арьков скомандовал:

– За мной!

Командирская машина плавно наклонила нос и понеслась вниз, как на салазках с горки. А следом и вся группа заскользила, набирая скорость, выбирая цели.

Повозки, запряженные лошадьми, и тентованные грузовики останавливались, немцы разбегались, и только танки продолжали ползти по своим танковым делам.

Навстречу пикировавшим штурмовикам захлестали очереди из «Эрликонов», а «горбатые» перли и перли дальше, не обращая внимания на жалкие потуги пулеметчиков, хотя снопы искр от рикошетировавших о броню пуль летели, как с наждачного точила.

– На боевом курсе! Приготовиться к атаке!

Земля надвигалась так быстро, что даже холодок прошел по спине.

Стали хорошо видны серые коробочки «Т-III» и «Т-IV».

– Атакуем все!

Первыми в ход Арьков пустил восемь эрэсов, расходовав их в три приема – четыре реактивных снаряда пробили по двум тесно сгрудившимся танкам, они чуть ли гусеницами не терлись.

РС неуправляем, точно нацелить его не удастся, но туша танка велика, не промахнешься. Один из эрэсов попал именно туда, куда надо было, – в моторное отделение.

Осколки от эрэса немощны, зато его ударная волна в радиусе нескольких метров достигает двух тысяч градусов. Так что РС вполне способен и ствол танковому орудию погнуть.

Бензиновый мотор сразу вспыхнул, и танкисты мигом полезли из горящей машины.

Еще две пары снарядов ушли по грузовикам. Тут все как надо – кабина в клочья, тенты вздуваются от разрыва и полощут, посеченные в лоскуты. Порядок, горят, как растопка.

Теперь сбрасываем бомбы…

Раньше под крылья вешали ВАПы – выливные авиационные приборы, попросту большие банки из светлой жести с белым фосфором. Над целью из них лились длинные шлейфы огня в виде горящих шаров величиной с хоккейный мяч, за которыми тянулись белые хвосты дыма.

Горящий белый фосфор потушить практически невозможно. Попадет такой на танк – все, считай, хана экипажу. Тут дело не в том даже, что загорается бензин, – белое фосфорное облако само по себе страшнейшая отрава. А если комочки этой липкой дряни попадут на человека, то прожгут буквально до мозга кости. А уж те, кто лежал в госпитале и слушал жуткие крики раненых с ожогами легких, которым не поможет никакой врач, быстро разнесут страшилки.

Вот и драпали немцы, лишь завидев белый шлейф.

Но уж больно капризен фосфор. Выливаешь его, а как самому уберечься? Попадет эта гадость на обшивку «Ила» – все, в капремонт. Да и опорожнять ВАПы надо было на бреющем.

А кто добровольно в смертники запишется?

Вот и стали вешать обычные фугаски. ФАБ-100.

Тоже немощь. Немощь – осколки от сотки пробивали 30-миллиметровую броню немецких танков, только когда бомба разрывалась рядом, в шести-семи шагах максимум.

– Я – Седьмой! Делаем второй заход!

Машины горели, пылало несколько танков. Сбросив последние авиабомбы, выпустив эрэсы, штурмовики затеяли зловещее кружение, открывая огонь из пушек и пулеметов.

Навели шороху, короче.

– Уходим!

…Старший лейтенант Инкин оглядел эскадру.

Нельзя, наверное, было подобным образом именовать группу бронекатеров и мониторов Дунайской флотилии, ну, а как еще?

Двумя дивизионами?

Десять бронекатеров и восемь мониторов под командованием контр-адмирала Абрамова проскочили мимо Галаца на простор Нижнего Дуная, воспользовавшись налетом советской авиации.

А мимо Брэилы прошли ночью.

Бронекатер Инкина названия не имел, носил лишь счастливый номер «13». По крайней мере, Аркаше Инкину это число никогда неприятностей не приносило, хоть он и родился в тринадцатом году.

Во флотилии именами обзавелись лишь мониторы.

Четыре монитора – «Железняков», «Жемчужин», «Левачев» и «Мартынов» – были одного типа – СБ-37. Прикрытых противопульной броней, их вооружили парой 102-миллиметровых орудий да пулеметами еще на верфях, а по приказу Октябрьского добавили зенитных автоматов.

В принципе, вице-адмирал зря винил одного себя в «зенитной недостаточности» флота. Все началось куда раньше и было связано с «врагом народа, троцкистом» Тухачевским.

Именно Тухачевский лишил надводные корабли мощных и разнообразных средств ПВО, приказав свести к неким «универсальным» орудиям, 76-миллиметровыми дивизионным пушкам, приспособив их для стрельбы по самолетам. В общем-то, ничего нового в этом «красный маршал» не сказал, вся Европа увлекалась универсальной артиллерией – ее применение обещало весьма солидную экономию.

Вот только, поувлекавшись этой глупой модой, европейцы все же вернулись к старой, доброй артиллерии, ибо любой профессионал знает – в бою эффективен лишь полный набор пушек, различных калибров, и предназначенных для разных целей.

Однако бывший подпоручик, даже вознесшийся в маршалы, оставался подпоручиком, далеким от подлинного профессионализма.

А в итоге флот остался без зенитного прикрытия.

Впрочем, Абрамов не потому за голову хватался, что Октябрьский заставил его позаботиться о противовоздушной обороне. Комфлота пошел дальше: за какие-то полторы недели в Измаиле, а затем в захваченной Сулине на мониторы были встроены башенно-палубные установки для 82-миллиметровых РС – каждая с двенадцатью двутавровыми балками для двадцати четырех снарядов, и надпалубные – для 132-миллиметровых РС, с восемью балками для шестнадцати снарядов.

Основания установок с качавшейся частью и сиденьем наводчика поворачивались на 360 градусов, а для пуска всех двадцати четырех эрэсов хватало семи секунд.

Бронекатера БКА были поменьше, но выглядели весьма внушительно, одни танковые башни чего стоили! По башне на катер, точно такой, как на «тридцатьчетверках», на носовую палубу, а на корму – по установке для РС-82. Пришлось оттуда одну пулеметную башенку убрать, но это пустяки – парочка еще осталась, на носовой палубе и на верху рубки.

Недаром же БКА прозвали «речными танками»!

Инкин глянул назад – ракетная установка внушала почтение и уверенность. «Речная катюша»!

Среди колонны кораблей выделялся монитор «Ударный», на котором контр-адмирал поднял свой флаг. На мониторе, кроме всего прочего, стоял «главный калибр» – две башни с 130-миллиметровыми орудиями.

Честно говоря, Абрамов ворчал по привычке, частенько скрывая за брюзжанием удовлетворенность – перевооружение позволило хоть как-то уравнять советские мониторы с трофейными румынскими.

«Ардеал», «Бессарабия» и «Буковина» были мощней, хотя все три монитора спустили на воду еще в Первую мировую на верфях Австро-Венгрии. На «Ардеале» стояли три 120-миллиметровых орудия да еще пара гаубиц того же калибра. И, что немаловажно, бронирование было противоснарядным.

Короче, армада.

Ранним утром 28 июля бронекатера и мониторы проходили вдоль Балты-Брэиле, обширного района между руслом Дуная и Мэчинским рукавом, топкого, изрезанного балками и протоками, испещренного озерцами и старицами, заросшего тростником, осокой, ивняком.

После вешнего половодья в этих местах можно было только проплыть на плоскодонке, если та, конечно, не завязнет на какой-нибудь раскисшей кочке.

В общем, ожидать опасности с этого направления не стоило – в хлябях Балты-Брэиле монитор не спрячешь и бронетехнику не загонишь – утонет. Но на всякий случай катерники бдели.

Инкин вышел на палубу и внимательно оглядел медленно проплывавший берег. Поднявшееся солнце освещало холмы и рощи, но еще не грело, наводя духоту.

Было тихо, только глухой рокот моторов расходился по реке. Но именно тишина и взводила нервы.

Немцы готовились к наступлению. Войска вермахта, переброшенные с оккупированной Украины, сосредотачивались в районах Брэилы, Джурджени и Фетешти. Оттуда, сразу из трех мест, начнется форсирование Дуная – понтоны, баржи, мониторы, паромы и прочие плавсредства уже скапливались в местах переправ.

Гитлеровцы почти не таились, как, впрочем, и до 22 июня, – все же видели танки на той стороне границы, а на пограничных реках, прямо на берегу, складировались понтоны. Не надо было иметь мозги великого стратега, чтобы уразуметь суть происходившего. Всё прямо-таки кричало: «Будет война!»

Так и здесь. По всей видимости, немцы еще не растеряли той наглости и хамоватой уверенности победителей, которые накопили в Европе. Вот только СССР – не Европа, и дурь из этих гансов мы выбьем…

Инкин усмехнулся, опуская бинокль. Близятся бои.

Те стычки, что случались с румынами, сражениями не назовешь: что «мамалыжники», что «макаронники» – бойцы одинаково хреновые.

Немцы – иное дело. С этими не знаешь, кто кого.

Ничего… Всякие на русских кидались, и где они? Удобрили русскую землю своими тушками. Вот и после немцев хлеб расти лучше будет…

– Миша! – окрикнул старлей командира отделения комендоров. – Полная готовность к бою, скоро Джурджени покажется.

– Понял, товарищ командир!

Михаил Брагин, в отличие от Инкина, был основателен и рассудителен не по возрасту, хотя и успел дослужиться до старшины 1-й статьи. А уж его пышным усам завидовала вся флотилия. Оттого, наверное, и потешались – дескать, когда ж ты, Михаил Батькович, успел такие-то усищи отрастить? Родился усатым?

Усмехнувшись, старлей спустился вниз. Условий никаких – отсеки низенькие, в полный рост не выпрямишься, и все, от носа до кормы, соединялись друг с другом. В переборках даже люков не было, чтобы задраить. Вроде бы нарушение канонов и потеря живучести, зато под огнем неприятеля матросы могли передвигаться по всему катеру, не поднимаясь на палубу.

Инкин протиснулся в свой закуток и склонился над картой.

Из Брэилы немцы ударят на Мэчин, из Фетешти – на Чернаводэ и далее, на Констанцу, из Джурджени – на Хыршову. Когда танковые дивизии вермахта окажутся на правом берегу Дуная, их уже не остановишь. Проверено.

Просто нечем останавливать. Противотанковых пушек мало, да и те мелки. Зенитчики помогут, конечно, вот только до танков ли им будет? 4-й авиакорпус люфтваффе, где больше сотни одних только «мессеров», налетит на Добруджу в полном составе, а еще, быть может, отдельные эскадры уделит 5-й авиакорпус.

Вывод один: немцев надо усиленно колотить именно сейчас, пока они на «румынском» берегу Дуная. Переправятся они на «советский» – придется переходить к обороне. И отступать…

И эвакуироваться…

– Товарищ командир! Немцы!

Инкин стремительно покинул каюту. Впереди реку утюжила пара мониторов – передовая оборона переправы.

Но первыми по советской эскадре ударили пушки с берега. Пенные столбы поднялись между кораблями.

Контр-адмирал раздал указания, и бронекатера выстроились в линию, разворачивая кормовые установки: краснофлотцы называли их так же, как и красноармейцы – «катюшами».

Минимальная дальность полета эрэсов была меньше двух километров, а береговая батарея располагалась чуть дальше.

Брагин гонял своих комендоров, а старший рулевой выдерживал курс.

Наводчики постарались, и оглушительный грохочущий вой, похожий на рев сказочного чудовища, разнесся над водой.

Десятки реактивных снарядов унеслись, пуша оранжевые хвосты выхлопов, и устроили немецким пушкарям ад на грешной земле.

Два бронекатера и монитор «Железняков» направили свои РС по кораблям противника. По целям угодила лишь малая часть, но и она наделала делов.

– Полный вперед! Орудия к бою!

Навстречу эскадре шли два румынских монитора – «Михаил Когэльничану» и «Александру Лаховари».

Каждый из них был покрыт броней в три пальца толщиной и хорошо вооружен – по три 120-миллиметровых пушки, по две 47-миллиметровых и по одной 37-миллиметровой.

Мониторы шли впереди, словно загораживая следовавшие за ними сторожевые катера. Было видно, что у «Когэльничану» возникли явные проблемы после ракетного обстрела – на корме и в носу что-то густо дымило, и монитор заметно отставал, выбиваясь из строя.

– Огонь!

Советские мониторы – и собственной постройки, и трофейные – шли фронтом и выстрелили залпом, хоть и несколько вразнобой.

Четырехи пятидюймовые снаряды ударили метко, взрываясь в надстройках, пробивая борта вражеских кораблей.

Накрытию способствовала безветренная погода – на тихой глади вод отчего бы не показать класс? Несколько снарядов, правда, дали перелет, но даром не пропали – потопили сторожевик «Капитан Попеску Константин».

– Огонь! – крикнул Инкин. – Не прекращать огонь!

Старлей вцепился в планшир. Он прекрасно понимал, насколько слаба броня того же «Ударного». А положение на бронекатерах и вовсе анекдотично – стрелки в орудийных башнях прикрыты с головы до пояса броней в 45 миллиметров, а ниже пояса их защищал лишь борт корабля толщиной в семь миллиметров.

Зато плоскодонный БКА пройдет везде, а в крайнем случае матросы протащат его, как бурлаки на Волге.

Следующий залп прозвучал одновременно с выстрелами румынских орудий. Канониры с «Александру Лиховари» оказались более подготовленными – им удалось вывести из строя «Железнякова». Монитор задымил, стал крениться на правый борт, на корме у него разгорелся пожар, но передняя башня продолжала палить.

Огонь разгорался, и тогда экипаж дал полный ход, выжимая из мотора весь его ресурс до капли. «Железняков» шел на таран, спеша добраться до врага, пока еще не затонул.

Буквально в полукабельтовых[17] от румынских мониторов он дал залп эрэсами – тут помогло подтопление «Железнякова». Корабль уходил носом в реку настолько, что вода омывала всю палубу до надстройки, поэтому и угол, под которым шел пуск, оказался минимальным.

Полтора десятка РС, успев разогнаться до двухсот метров в секунду, врезались в борта «Когэльничану», в надстройки, в башни.

Монитор вспыхнул весь и сразу, после чего рванул боезапас, выламывая палубу. Гоня перед собой волну, приблизился горящий «Железняков» и врезался «Михаилу Когэльничану» в борт.

Два монитора с грохотом и скрежетом сложились и вместе пошли на дно.

– Люди за бортом!

Моряки с бронекатеров стали подбирать тонущих без разбору, своих и чужих, а «Ударный» продолжил бой.

Абрамов не зря понадеялся на трофейные мониторы – хорошо бронированные, они шли впереди. Заградить вражеский огонь, принять его на себя они не могли, но хоть сами были лучше прикрыты от артогня.

– Бронекатерам – огонь эрэсами по переправе!

Сам понтонный мост далеко впереди виден не был, он лежал низко, как палубы мониторов. Зато глаз примечал серые танки, ползущие по воде, аки по суху. По ним и целились.

– Огонь, – спокойно скомандовал Брагин.

Ревущий вой РС заглушил даже артиллерийскую пальбу. Прорисовывая пологую дугу, реактивные снаряды падали и взрывались, вздымая целый частокол из водяных столбов.

Но были и попадания. Задымил один из танков, а потом Инкин увидал в бинокль, как парочка «Т-III» медленно кружит – эрэсы перебили в нескольких местах щиты наплавного моста, и понтоны с остатками настила поплыли по течению, как обычные плоты.

Саперы с понтонерами суетились на обоих «плотах», вот только один из танков стоял ровно, а другой расположился слишком близко к краю, отчего алюминиевые беспалубные полупонтоны с этой стороны глубоко уходили под воду, а с другой едва касались мелких волнишек.

И вот сила притяжения победила – «тройка» клюнула стволом орудия, понтоны под нею утонули, и танк соскользнул в воду.

Заглядевшись на «потопление», Инкин не сразу рассмотрел, что их румынские мониторы «кончились». «Лиховари» почти весь ушел под воду, одна мачта выглядывала среди фонтанов и пузырей.

– Весь огонь сосредоточить по катерам и мосту!

– Есть!

– Товарищ командир! «Мартынов» тонет!

– Подобрать людей!

До последней минуты моряки-дунайцы надеялись на помощь своих. Рано или поздно над переправой появятся бомбовозы из Мамайи, и тогда, под шумок, можно было подняться выше по течению.

Осмотреться на кораблях, передать раненых – госпитальное судно «Советская Буковина» должно было идти навстречу им, со стороны Чернаводского моста.

Отдышаться – и снова в бой!

– Наши летят! Ура-а!

Заранее улыбаясь, чувствуя, как легчает на душе, командир БКА-13 глянул из-под руки на небо.

С востока подлетали штурмовики «Ил-2». Сверху и снизу их страховали «И-16», числом не менее пары эскадрилий.

– Товарищ командир! Румынские катера уходят!

– За ними! Нам по дороге! И – огонь!

«Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой…» – песенка вертелась и вертелась в голове у Мишки Вальцева, как заевшая грампластинка.

Три танкиста – это про них, про «БТ-7», который небрежно зовут «бэтушкой».

Вальцев помнил, как он гордился, что попал в танкисты. Как же – деревенский тракторист, и вдруг – танк!

Считай, четырнадцать тонн весу, а наверху – пушка 45-миллиметровая. Вещь!

Да и не простой танк ему достался, а новейший «БТ-7М» – с дизелем вместо бензинового мотора. В таком не сгоришь!

Хотя боеукладка рвануть может легко – броня-то всего пятнадцать миллиметров. Пули такая удержит, осколки тоже, а вот снаряд ее пробьет запросто. Поэтому тут что главное?

Крутиться и вертеться! А уж по быстроте и маневренности «бэтушка» не знала себе равных. Там, где тяжелый «КВ» примет снаряд на броню, «БТ» увернется. Если успеет, конечно.

А тут все от него зависит, от красноармейца Вальцева! Он-то за рычагами, а не кто-нибудь. Хотя, конечно, командир тоже много значит. Частенько именно лейтенант Шевелёв орал ему: «Вправо! Влево! Стой! Короткая!»

Ему-то из башни лучше видно. Хотя что там, в ту щелочку рассмотреть можно? Обзор пятнадцать градусов!

Ну, это уже придирки. Танк-то хороший!

Сиживал Миша и в «Т-34». Что сказать? Тяжеловаты «тридцатьчетверки». Одна там радость, что вентиляторы есть, хоть как-то гарь отсасывают во время стрельбы.

Ну, и все на этом. Не-е, родимая «бэтушка» ему больше по нраву.

Своя она какая-то, привычная. И движок хороший, надежный. Даже тот, что на обычном «БТ-7», четыреста пятьдесят часов отрабатывал.

Вон, меняли как-то двигун в полевых условиях. Подошла летучка, «ЗИС-5», мастера сняли верхнюю броню моторного отделения, жалюзи, радиатор, краном убрали старый мотор. Заменили коробку передач, отцентровали. Стали ставить новый движок и все прочее в обратном порядке. Начали в десять утра, а уже к семи вечера закончили. Красота!

Все уселись на броню, а Миха обкатку затеял, на всех четырех скоростях гонял танк. Капризов нет, порядок в танковых частях!

А если по шоссе гонять, то и вовсе удовольствие. Гусеницы снимаешь, руль ставишь, и газу! Семьдесят выжимаешь легко, и плавно так идет, хоть спи, если место найдешь…

– Миха, правее! – крикнул командир. – Держи на холм с этой… что там у них… с часовней!

– Понял!

– Заряжающий! Осколочный!

– Есть осколочный! – пробасил башнер Иван Сатаров. – Готово!

– Короткая! Огонь!

Миха моментально остановился, резко качнув танк. Грохнула пушка, выплевывая горячую гильзу и напуская едкого чада. Лишь теперь Вальцев разглядел, куда целился Шевелёв – слева от полуразрушенной часовенки, оказывается, блиндаж имеется. Имелся – прямым попаданием ему вынесло бревна перекрытия. Румынам, надо полагать, мозги повыносило.

Так, видать, маловато тех мозгов, раз уж решились на СССР переть. Нет, Моська может слона за хобот цапнуть, а потом что? А потом от той шавки одно мокрое пятно останется…

– Миха, вправо!

– Есть вправо.

– Прибавь! Теперь влево!

– Танк слева!

– Это не танк, это Р-2… – проворчал Сатаров. – Консервная банка с румынами…

– Бронебойный!

– Есть бронебойный! Готово!

– Короткая! Огонь!

Лишь когда командир скомандовал: «Дорожка!», и танк покатил по выгоревшей траве, Вальцев разглядел румынские танки – клепанные коробки с пушками-недомерками. 45-миллиметровый снаряд долбил их и в борт, и в лоб. Вот как сейчас.

Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

– Вперед, Миха!

– Есть вперед!

…Октябрьский, не в силах усидеть на месте, спустился к Намгаладзе.

– Где немцы?

– Части 1-й танковой группы Клейста движутся на восток. Предположительно, завтра 4 августа, пройдут севернее Умани.

– А 17-я?

– 17-я армия вермахта обходит Умань с юга…

– Немедленно свяжитесь с Будённым, Тюленевым и Кирпоносом! Всем шлите шифровку, в которой укажите следующее: «По данным разведки, немцы не будут выходить к Днепру между Киевом и Черкассами. 1-я танковая группа и 17-я армия вермахта окружают под Уманью 6-ю и 12-ю армии Юго-Западного фронта. Постарайтесь избежать окружения путем отхода на юго-восток».

Намгаладзе не знал, где комфлота берет свои разведданные, но верил ему безоговорочно – Октябрьский еще ни разу не ошибался.

Всего через несколько минут шифротелеграмма за подписью командующего Черноморским флотом разошлась по штабам.

Малость успокоившись, Филипп поднялся к себе.

С одной стороны, хорошо, что он решился на «великие перемены», они позволили задержать всю группу армий «Юг» на несколько дней. Но скольких же это нервов стоило ему!

Ведь все те даты, которые он помнил ранее, сбились.

Но авиаразведка не могла ошибиться – немцы обходят Умань. Если Будённый и командующие фронтами не станут тратить время на проверки, а немедленно начнут отвод войск, то котла под Уманью удастся избежать.

Через несколько дней, не ранее, станет ясно, успели ли Кирпонос с Тюленевым, спасли ли почти полмиллиона красноармейцев от плена и гибели в «уманской яме»[18].

Впрочем, скучать в эти дни не придется. Вот-вот начнется наступление на Констанцу…

Октябрьский усмехнулся и нервно-зябко потер руки.

Будет весело.

К 8 августа стало ясно, что замкнуть Уманский котел немцам не удалось – части Юго-Западного фронта вышли из окружения, а 4-й и 15-й мехкорпуса даже нанесли фланговый удар 257-й пехотной дивизии вермахта.

Октябрьский весь тот день чувствовал себя счастливым. Не появлялось ощущения, что он спаситель, и все такое. Ему просто были известны данные, которые проще всего оказалось выдать за разведывательные. И получилось!

Этот выход из окружения…

Филипп затруднялся со сравнением. Вину перед теми, кого он предал «в тот раз», он испытывал по-прежнему, разве что приглушенно. И «работа над ошибками» обязательно будет проделана, тут даже разговора не может быть.

Но вот эти окруженцы… Тут совсем другое. «В тот раз» он ни в чем не провинился перед бойцами Юго-Западного фронта.

Тогда и в Ставке, и в штабе фронта были уверены, что немцы рвутся на восток, дабы поскорее выйти к Донбассу, оттого и дали промашку. А у Клейста и прочих были совсем иные цели и задачи.

В общем, получается так, что он натворил дел новых, таких, которые никто до него не делал. И сто с лишним тысяч, или сколько их там было, живых и невредимых бойцов РККА – это лучше любых орденов и наград.

И даже то, что немцы развернули наступление на Добруджу, не портило Октябрьскому настроения.

В конце концов, он имел это в виду с самого начала – гитлеровцы ни за что не оставят их в покое, они сделают все, чтобы выжить «задунайских» русских.

Самыми жаркими были бои за Чернаводский мост. От того моста одни быки остались да переломанные пролеты, рухнувшие в реку, но именно здесь немецкая 16-я танковая напирала сильнее всего.

«Мессершмитты» неистовствовали, изничтожая позиции советских зенитчиков. Дольше всех продержалась пятая батарея – ее огневые взводы сбили семнадцать самолетов за очень долгий день 7 августа. Комбатр Томин остался один – раненый, он заряжал и наводил единственное уцелевшее орудие, доведя общий счет до восемнадцати «мессеров», «Юнкерсов» и «Потезов».

Но немцы упорно мостили переправу. Два «ТБ-3» были сбиты во время штурмовки, пять «горбатых» и более десятка «ишачков».

5 августа советские бомбардировщики в последний раз поднялись с аэродрома Мамайя, чтобы наведаться в Плоешти. Из всего авиаполка уцелели всего шесть «ДБ-3Ф» и семь «Пе-2» – немцы прикрывали нефтепромыслы не то что тройным – четверным заслоном ПВО. Эскадрильи «Хейнкелей» и «Мессершмиттов» чуть ли не постоянно висели в воздухе, чтобы сразу обнаружить советские бомбовозы.

А те являлись регулярно, как на работу, – бомбили и бомбили.

Ни одного целого нефтеперерабатывающего завода не оставили, пожары в Плоешти вообще стали особой приметой.

Потери, что интересно, были невелики – до первых дней августа, когда истребителей прикрытия стало тупо не хватать, а перебрасывать дополнительные машины из Одессы Октябрьский постеснялся – одесситам и самим они были нужны, немцы с румынами подступали к городу у моря все ближе.

Комфлота выглянул в окно. Чуют румыны – опять власть меняется, вот только «куды бечь?»

Заглянул Елисеев:

– Вызывали, товарищ командующий?

– Заходи. Что нового?

Начштаба прошел к карте.

– Немцы заняли Мэчин и высадились в Тульче. Части 2-го ПМП мы отвели к Бабадагу. Лидеры «Ташкент» и «Москва» находятся в Сулине, и я прошу вашего разрешения вывести их оттуда.

– Как Дунайская флотилия?

– Большие потери, товарищ командующий. Монитор «Ударный» и два трофейных прорвались в Килийское гирло. С ними ушли четыре бронекатера и судно «Советская Буковина». Много раненых, товарищ командующий. Контр-адмирал Абрамов тоже ранен, но легко.

Октябрьский кивнул:

– Дунайцев переводите в Одессу. «Ташкент» и «Москва» будут сопровождать.

– Сделаем, товарищ командующий.

– Хыршова?

– Занята немцами. Танковые колонны продвигаются к Констанце. Все штурмовики, какие есть, мы бросили туда. И тоже проблема с прикрытием – истребителей катастрофически не хватает.

– Знаю, знаю… – нахмурился Филипп. – Я уже разговаривал с Русаковым. Обещает подогнать эскадрилью «мигарей» уже этим вечером, но это последний резерв. Чернаводэ?

– На этом направлении мы пока удерживаем оборону, товарищ командующий. Здорово помогают зенитчики, работают «пятьдесят на пятьдесят» – половина орудий отбивает авианалеты, а другая половина бьет по танкам. Там у них ДШК и 76-миллиметровые зенитки. Шесть подбитых танков.

– Молодцы. Вот что, Иван Дмитриевич, ни одним оборонцам приказа стоять насмерть я не отдам. Тут не наша земля, за которую стоило бы кровь проливать. Главное мы сделали, оттянули часть сил немцев да поколошматили их. Что надо сделать? Надо продержаться, сколько сможем. Будем отступать до самой Констанцы, откуда организованно эвакуируемся в Одессу.

– Именно в Одессу?

– Да, Иван Дмитриевич, – вздохнул Филипп, – там следующий бой. И Одесса – как раз наша!

8 августа начальник гарнизона Одессы объявил в городе режим осадного положения. Город защищали Приморская армия и крейсера Черноморского флота – «Красный Кавказ», «Красный Крым», «Червона Украина», «Коминтерн».

Прорвав советскую оборону на реке Днестр, 4-я румынская армия и 11-я немецкая захватили Вознесенск и вышли к Днестровскому лиману.

В распоряжении Приморской армии оставалось более трехсот полевых и противотанковых орудий, еще тридцатью пятью орудиями береговой обороны обладала Одесская военно-морская база.

Вплоть до 13 августа бойцы-приморцы удерживали рубеж Березовка – Раздельная – Кучурганский лиман.

В тот же день решением Ставки Верховного Главнокомандования был создан Одесский оборонительный район. Командующим ООР с непосредственным подчинением Октябрьскому назначили командира Одесской ВМБ контр-адмирала Жукова, имевшего опыт боев еще по Испании.

10 августа звуки канонады доносились до любого квартала Констанцы. Рубеж обороны постоянно сокращался, и его защитники отбывали в порт, где поднимались на борт «Эльпидифоров» и транспортов. И отбывали к новому месту службы…

Октябрьский приехал в порт к двенадцати. Как раз швартовался транспорт «Армения», а на причале собрались части 2-го ПМП.

Кулаков затеял короткий митинг и упросил комфлота сказать речь. Октябрьский пожал плечами и взошел на «катушку» из-под кабеля как на сцену.

– Товарищи бойцы! – сказал он, и морпехи затихли. – Когда мы захватили этот вражеский берег, то доказали, что советские армия и флот умеют воевать! Нам не нужна эта земля, но кровь наших краснофлотцев и красноармейцев пролита не зря – мы оттянули на себя несколько немецких дивизий, румынские я не считаю, – по толпе прошел сдержанный смех, – и тем самым облегчили жизнь нашим товарищам, воюющим на Южном и Юго-Западном фронтах. Мы били фашистов на чужой земле, чтобы уберечь от поругания свою собственную! А теперь будем защищать Одессу! Будем бить по фрицам и милошам из главного калибра, будем гнать их и гробить! – оглянувшись на пирс, где уже отшвартовалась «Армения», Филипп закончил: – Все на борт!

Морпехи, громко и оживленно переговариваясь, повалили на посадку.

– Хорошо сказал! – одобрил Кулаков. – Коротко, по-военному. И в точку!

– Я старался, – скромно сказал Октябрьский.

Филипп последним покинул Констанцу. Еще звено «ДБ-3Ф» пролетало за окраиной, бомбя немецкие колонны, потом самолеты сделали круг над портом и взяли курс на восток. Только одиночный «МиГ-3» вился в вышине, работая за корректировщика.

Комфлота поднялся на мостик «Парижской коммуны», и тут же злобно взревел ревун. Две башни главного калибра развернулись к западу и дали залп.

Ахнуло так, что мусор, разбросанные бумаги на пристани снесло ударной волной. В портовых зданиях посыпались стекла.

Октябрьский поглядел на рейд. Три последних транспорта – «Украина», «Ногин» и «Коммунист» – покидали Констанцу.

Канониры, получив поправки с «мигаря», выдали второй залп.

– Накрытие цели!

Филипп обернулся к командиру линкора:

– Уходим, Федор Иванович.

Кравченко кивнул и стал раздавать приказания. Огромное стальное тело корабля плавно двинулось к морю. Уже покинув порт, «Парижская коммуна» ударила изо всех орудий главного калибра.

Крейсера «Ворошилов» и «Молотов», маячившие подальности, добавили своих снарядов – для немцев не жалко…

…Когда Штрахвиц, командир 1-го батальона 2-го полка 16-й танковой дивизии, выглянул из люка своей «четверки», то увидел русские корабли далеко в море.

– Шайссе! – выругался Гиацинт Штрахвиц фон Грос-Цаухе, прозванный «танковым графом».

Сбоку подкатил танк Зигфрида Цимссена. Зигги торчал в люке, наушники обжимали его мятую фуражку.

– Ваше сиятельство! – заорал он. – Не ругайтесь. С линкором нам все равно не справиться! Лучше выпейте со мной!

– Шнапс небось? – проворчал граф.

– Обижаете! «Мартель» пятилетней выдержки!

Цимссен легко выбрался на броню и угостил камрада коньяком. Отхлебнув из фляжки, Штрахвиц задумчиво поглядел на уходившие русские корабли.

За эту неделю он получил очень хороший урок. Оказалось, что большевики умеют воевать. Отреченно, ожесточенно, неистово.

Так, как не всякому истинному арийцу, потомку гордых тевтонов, дано.

Русские будто издевались над «доблестными войсками вермахта», над «несокрушимой мощью Рейха» – они били немцев, даже когда отступали. Жгли танки, сбивали самолеты, бомбили нефтепромыслы.

«А последний ли это урок? А, граф?» – подумал Гиацинт и сделал еще один глоток.

Черное море было тихим и ласковым, синим и теплым. Так и хотелось скинуть китель и окунуться в это безбрежное колыханье.

Будто и нет войны. Но война – была.

Немцы все-таки совершили авианалет на советские корабли, и командир линкора впервые по-настоящему оценил инициативу Октябрьского – о резком усилении зенитной составляющей.

И бомбили «Парижскую коммуну», и обстреливали, но серьезного вреда не причинили. Линкор вместе с крейсерами взял под защиту транспорты и уберег их, а вот четыре «Юнкерса» канули в море, три «Мессершмитта» отправились следом.

Туда им и дорога.

Отойдя подальше, корабли разделились – транспорты под охраной «Ворошилова» и «Молотова» ушли к Одессе, а «Парижская коммуна» вернулась в Севастополь.

Ровно на одни сутки – чиниться по мелочи, пополнить запасы горючего, снарядов и прочего.

Октябрьский чувствовал сильную усталость и еще в море мечтал о том, что хотя бы эту ночь проведет дома.

Восемь часов всего!

Это была не слабость, а попытка зарядиться положительными эмоциями, сбросить с себя, хоть ненадолго, груз ответственности, расслабиться. Расстегнуть верхнюю пуговку!

И Филиппу это удалось.

Дома его ждали. Жена очень обрадовалась, а тут и Римка налетела, тискать стала своего любимого «папульку». Хорошо…

А рано утром будильник скомандовал подъем…

На КП все было по-прежнему, но кой-какие изменения все же чувствовались – те самые командиры, что дослужились до контр-адмиральских чинов в годы мира, теперь закалялись в горниле войны.

Бои мигом выявляли неумех, заработавших погоны по выслуге лет или «за отличные показатели в боевой и политической подготовке». Но когда на тебя нападают, надо обороняться, надо самому уничтожать врага. И вот тут-то далеко не каждый проявил себя с лучшей стороны.

Впрочем, Октябрьский пока не делал оргвыводов, обходясь строгим внушением: «Ты военмор? Ну, так будь им! Включи мужика!»

В любом случае, Филипп был доволен операцией, проведенной в Добрудже. И приход, и, что не менее важно, уход флота прошли очень даже неплохо. На уровне.

Участие экипажей кораблей и морпехов в боевых действиях дали драгоценный опыт, который не заменить никакими учениями.

Но война только начиналась…

– Товарищ командующий, – материализовался Елисеев, – к двенадцати нуль-нуль линкор «Парижская коммуна» будет готов к отплытию.

– Замечательно, – кивнул Октябрьский, шагая к кабинету.

Начштаба поспешил следом, стараясь не отставать.

– Крейсера отправлены? – спросил Филипп на ходу.

– Да, товарищ командующий. А… не слишком ли это рискованно – оставлять главную базу без боевых кораблей?

Комфлота усмехнулся:

– А что, главной базе кто-то угрожает?

– Итальянцы…

– Итальянцы, Иван Дмитриевич, попрятали остатки своего флота и боятся нос высунуть из гаваней! – не без раздражения ответил Филипп. – Дошло до того, что англичане обстреливают Геную, а Муссолини нечем им ответить! Понимаете? Они не в силах защитить даже свою Италию! Но будут посылать флот в Черное море? Так, по-вашему? Иван Дмитриевич, я все понимаю, война! Но давайте будем опасаться реальных угроз, а не мнимых. Итальянцев мы здесь не увидим, как и немцев. Кстати, Гитлер лично против того, чтобы его друг Бенито совался в Черное море – фюрер хочет сделать Крым здравницей исключительно для немцев. Ну, много хочет…

– А турки?

– А что турки? Четыре старых эсминца, два новых. И «Явуз», тот самый «Гебен», которого еще при царе гоняли по Черному морю. Согласен, «Явуз» все еще опасен, но он в единственном числе! Конечно, за турками надо приглядывать, чтобы не слишком стелились перед Гитлером, но заметьте, Иван Дмитриевич, на черноморском побережье турки флот не держат! Ни в Зонгулдаке, ни в Трапезунде, нигде. Главные базы обращены на юг – это Измир и Стамбул. Понимаете? Турки даже пассивно не противостоят нам.

Так, ладно. Вы собрались уже?

– Да, товарищ командующий!

– Сейчас я разделаюсь с текучкой, и на борт. Пока проверьте боеготовность ПВО и… Да, нам подкрепление по части авиации не обещали?

– Перебросили только сорок «ТБ-3», но на них никто больше не позарился…

– Ничего, эти старички еще пригодятся!

На пороге кабинета Филипп столкнулся с бледным адъютантом Галковским. Тот протягивал комфлота трубку телефона и делал большие глаза.

Октябрьский кивнул, и сказал:

– Командующий Черноморским флотом Октябрьский слушает.

– Здравствуйте, товарищ Октябрьский.

Узнав глуховатый голос, Филипп еле унял позыв вытянуться во фрунт.

– Здравствуйте, товарищ Сталин.

– Товарищ Будённый очень хвалил вас. Говорил, если бы не вы, Юго-Западный фронт потерял бы две армии – они едва успели выйти из окружения, даже не подозревая о том, что немцы уготовили им котел.

– Да я сам ночь не спал, товарищ Сталин, все думал, не припозднились ли мои разведданные!

Вождь издал смешок.

– Мы наслышаны о ваших подвигах в Добрудже. Немцы уже испытывают страшную нехватку высокооктанового бензина, из-за чего резко сократились вылеты люфтваффе.

– Боюсь, это не затянется надолго, товарищ Сталин. По нашим прикидкам, уже к сентябрю немецкая авиация возобновит полеты в полную силу.

– Не скромничайте, товарищ Октябрьский… Нам доложили, что вы отправляетесь в Одессу?

– Да, товарищ Сталин. Следующая битва будет там, и мы постараемся отстоять город. Однако усилий одного лишь флота и Приморской армии будет недостаточно. Я далек от того, чтобы просить у вас резервы – знаю, что на фронтах сейчас очень тяжко. Нам тут, на юге, легче всего, как бы цинично это ни звучало по отношению к тем, кто погиб в Добрудже или в Молдавии. Но, на мой взгляд, можно и нужно использовать для обороны Одессы те резервы, которые имеются на Черном море. Я имею в виду дивизии, занятые отражением мифических немецких десантов. Я уже обращался к наркому и к Жукову, но все так напуганы немецкими парашютистами, что просто диву даешься!

– Что вы предлагаете, товарищ Октябрьский?

– Усилить Одесский оборонительный район этими самыми дивизиями, которые вместо борьбы с врагом заняты ловлей духов. 46-я стрелковая дивизия действует, вернее, бездействует на побережье близ Одессы – пусть войдет в ООР. 156-ю стрелковую дивизию флот быстро перебросит из Крыма, а 106-ю и 157-ю стрелковые дивизии с черноморского побережья Кавказа можно доставить чуть позже. В границах ООР эти дивизии укрепят Отдельную Приморскую армию. Ну, это уже не мне решать, товарищ Сталин…

– Опять скромничаете? – хмыкнул Иосиф Виссарионович. – Хорошо, товарищ Октябрьский, мы постараемся оперативно решить этот вопрос. Что-то еще?

Октябрьский задумался. Рассказать то, что ему известно, просто необходимо. Но как объяснить, откуда он взял сведения? Но не молчать же!

– Товарищ Сталин… Мне удавалось дважды получать достоверные разведданные. В обоих случаях я не мог назвать источники их получения. Ну, разве что пришлось бы сослаться на пилотов нашего разведполка, наблюдавших передвижение немецких войск. Тут по большей части – аналитика. В общем… Нам удалось, совершенно случайно, перехватить радиопереговоры немцев, из которых следует, что Гитлер решил резко поменять план Восточной кампании. 2-я танковая группа Гудериана должна будет 28 августа развернуть танки на юг – к Киеву, чтобы соединиться с 1-й танковой армией Клейста. Если это произойдет, в «Киевском котле» окажется весь Юго-Западный фронт. Гудериан был резко против приказа Гитлера, именно об этом и шли радиопереговоры. Гудериан, дескать, счел, что из-за резкого разворота на юг снизится темп наступления на Москву. А фюрер мнит себя великим стратегом, и ему больше, чем столица СССР, нужны Донбасс и Кавказ, уголь и нефть…

Сталин долго молчал.

– Это очэнь сэрьезно, – выговорил он. От волнения у вождя прорезался грузинский акцент. – Мы обязательно проверим эти сведения. До свидания, товарищ Октябрьский.

– До свидания, товарищ Сталин.

Филипп вернул трубку адъютанту и подумал: если удастся избежать и «Киевского котла», то он не зря проживет свою вторую жизнь…

И снова море. Линкор двигался к Одессе экономным ходом в семнадцать узлов.

Филипп вышел на палубу, придерживая фуражку – ветер посвежел. Это был далеко не шквал, и до бури погода не дотягивала. Просто такой вот каприз природы.

Длиннотелая громада «Парижской коммуны» сопротивлялась волнам, упорно ломилась вперед, выглаживая море гигантским утюгом. А вот пару эсминцев покачивало.

Они напоминали Октябрьскому невозможный союз медведя и двух охотничьих лаек – косолапый угрюмо шагает вперед, а собаки носятся взад и вперед, вьют круги…

Комфлота задумался. Если Ставка перебросит обещанные дивизии в Одессу, то этих сил будет вполне достаточно для обороны города.

На одесситов напирают 72-я пехотная дивизия вермахта и 4-я румынская армия – все, что от нее осталось после событий в Добрудже. Моторизованная бригада растворилась на берегах Дуная, а из пяти пехотных дивизий выжили едва четыре, да и те требуют пополнения.

По сути, Отдельной Приморской армии, в которой, кстати, всего две стрелковые дивизии и одна кавалерийская, противостоят лишь немцы. Румыны – это так, подтанцовка.

Ту передовую линию обороны, что ныне защищает подходы к Одессе, удержать можно, особенно если подойдут подкрепления. Наступать не получится – сил мало, танков нет, да и не для того создана ООР, чтобы решать задачи стратегические.

Тут цель иная – не отдать Одессу врагу! И достичь ее можно.

«В тот раз» Приморская армия вполне могла оборонять город, не сдавая позиций, а эвакуировали ее части лишь для того, чтобы перебросить в Крым. Как будто там не было своей армии, 51-й…

Октябрьский усмехнулся. Это ты сейчас понимаешь…

А где же твои мозги тогда были?

Как можно было пропустить 11-ю армию фон Манштейна через узенький перешеек? Это еще татары в невесть каком веке перекопали его, чтоб не прошла к ним вражья сила. С тех пор Перекоп так и остался, да еще Чонгар…

Не о том думаешь, поморщился Филипп.

В общем, получается так, что в том 41-м Одессу отстоять можно было. Останется Приморская армия на месте – а она останется! – и в город у моря ни одна румынская собака не зайдет.

Немцы сильны, спору нет, но лишних дивизий они точно не сыщут, и особо помочь 72-й пехотной не смогут. Максимум возможного – устроят блокаду, как в Ленинграде.

Вот только Одесса открыта к морю, и Черноморский флот будет способен поддержать осажденный город и продуктами, и боеприпасами. Да, скорее всего, так и будет.

Группа армий «Юг» не станет задерживаться из-за одного порта, она рвется вперед, к Донбассу, на Кавказ, в Крым. Причем Крым фрицам интересен и тем, что через Керчь можно перебраться на Тамань…

«Парижская коммуна» медленно вползла на рейд и бросила якоря. Белый катерок, плюхая по волнам, живо приблизился к спущенному трапу и принял на борт командующего флотом.

На причале Филиппа встречала группа командиров, среди которых выделялись два генерала – Жуков, главноначальствующий Одесского оборонного района, и Софронов, командующий Отдельной Приморской армией.

Поначалу они сильно ругались из-за сложившегося двуначалия, но «под чутким руководством» Октябрьского успокоились, разве что позволяли себе ерничанье.

Филипп пожал руки обоим.

– Держитесь?

– Держимся! – ухмыльнулся Софронов. – Одесситы записываются в ополчение. Портовики собрали свой истребительный батальон, по всем районам то же самое, особенно в Молдаванке. Даже женский оборонительный батальон имеется!

– Да что женщины, – хмыкнул Жуков, – мы даже танки выпускаем. Вон, глядите! «НИ-1» называется.

Октябрьский оглянулся. На фоне серых портовых складов проезжала громоздкая, угловатая конструкция на гусеницах, с круглой башней сверху. Конструкция рычала и лязгала.

– За основу взяли обычный «СТЗ-5». На заводе имени Январского восстания трактору срезали верх и обшили броней, да не обычной – нету ее, не хватает, – а комбинированной, из двух разнесенных листов стали, а между ними проложили доски. Пули она выдерживает, но вот 45-миллиметровый снаряд пробивает эту самодельную броню насквозь. Башни готовят в трамвайных мастерских, где есть карусельный станок, а потом вооружают – 37-миллиметровыми пушками от «Т-26» и пулеметами ДШК. Получается не хуже «Р-2»!

– А откуда такое название? «НИ-1»?

– А это сокращение – «На испуг».

– Подходящее название, – улыбнулся Филипп.

– Ну! Мы таких бронетракторов семьдесят штук заказали. Завод имени Октябрьской революции подключился, танкомоторные мастерские… Работа кипит!

Комфлота кивнул.

– Насчет обороны… – проговорил он. – Вам какую задачу поставили, Гавриил Васильевич?

Жуков насупился.

– Удерживать район Фонтанки, Кубанки, Ковалевки… – сказал он деревянным голосом. – Отрадовки, Беляевки, Маяков. И станции Каролино-Бугаз. Ну, станцию эту мы оставили уже, Маяки, Ковалевку и Беляевку тоже – это у самого Днестра… Кубанка с Фонтанкой – наши.

Октябрьский кивнул.

– Вот и ясно стало, чего и как, – сказал он. – Выходит, перед нами новая задача – продвинуть рубежи Южного сектора обороны до Днестровского лимана, Западного сектора – до Днестра и Кагарлыка, а Восточного – до Тилиульского лимана. Иначе румыны с немцами подберутся к тому же Гильдендорфу, а оттуда и Одессу обстреливать можно. Вот что… Давайте-ка все как следует продумаем. «Парижская коммуна» бьет за сорок километров, крейсера достают поближе, зато их больше. Это раз. С авиацией пока туговато, как и везде, но кое-что наскребем. Мой самый большой резерв – это «ТБ-3». В июне их никто не бомбил, это старье отстаивалось на дальних аэродромах. Но самолет-то неплохой! Тихоход, верно, зато хоть пять тонн бомб сбросить способен. А я, пока никто не вспомнил о «старье», перегнал его в Крым. Двадцать «туберкулезов» было подбито, ну так налеты на Плоешти для всех опасны. Зато почти шестьдесят бомбардировщиков – в строю, и бомб хватает. Мы еще не исчерпали запас трофеев, набранных в Добрудже, – немецких SD-250, SC-500, SD-1000…

– Неплохо, – оценил Софронов, – ударим крепко.

– И я о том же. Вот что… 3-й ПМП где сейчас?

– У Хаджибейского лимана, в Фоминой балке. А что?

– Да я обещал ребятам почту завезти, уже два мешка накопилось.

– Сейчас отправим, товарищ командующий!

– Нет уж, я обещал, мне и доставлять. Транспорт организуете?

– Бронепоезд мигом домчит!

Три командира, сопровождаемые небольшим отрядом краснофлотцев, отправились на вокзал. И Софронов, и Жуков были спокойны – Фомина балка находилась километрах в двадцати от передовой, тянувшейся севернее, да и бронепоезд «Черноморец» – это вам не «НИ-1».

Б/п[19] «Черноморец» носил номер 22. «Крепость на колесах» состояла из обшитого броней паровоза серии ОД, двух обшитых стальными листами полувагонов, по бортам которых разместили восемь станковых и четыре зенитных пулемета, а на краях платформы – четыре 45-миллиметровых орудия на колесах. В середине – один полувагон для экипажа и две открытые платформы со шпалами и мешками с песком.

Попыхивая дымом, паровоз бодро тащил броневагоны, а ехать тут было всего ничего. Раньше, правда, в эту сторону ездили отдыхающие – черная грязь с мелкого дна Хаджибейского лимана считалась целебной. Ничего, военная пора не вечна.

Морпехи из 3-го полка, едва завидев Октябрьского, грянули мощное «Ура!». Начали построение, но комфлота скомандовал «вольно» и передал жаждущим вестей мешки с письмами – это были пухлые чувалы. Взводные мигом поделили почту на большие охапки и стали выкрикивать имена счастливцев.

Филипп улыбнулся, замечая, как редеет толпа – получившие письмецо из дому стремились уединиться, чтобы прочитать с чувством, с толком, с расстановкой.

Пользуясь случаем, комфлота решил пройтись, поглядеть на линию обороны. Передовая находилась северней, но бойцы готовились к худшему – рыли окопы, ставили колючую проволоку, оборудовали дзоты. Если враг и пройдет, то мало ему не покажется.

– И так плохо, и так, – ворчал Софронов, продолжая спор, начатый в броневагоне. – Чем короче фронт, тем больше сил на каждый километр, тем его легче оборонять. Так ведь и у противника то же самое! Он уже не распыляет войска, а сосредотачивает их на одном участке.

– Я опять повторяю, – вступил Октябрьский, – чем короче линия фронта, чем меньше удерживаемая территория, тем ближе враг к Одессе. Сначала немецкая и румынская артиллерия лупит по пригородам, потом по одесским окраинам, а после и центр города, и порт – все под обстрелом. А если пушки противника будут бить по транспортам, блокада станет полной – без подвоза морем продовольствия и боеприпасов Одессу не удержать. В принципе, для немцев Одесса не стратегическая цель, как для румын, а всего лишь большая помеха. Перед 4-й румынской армией немцы поставили задачу прикрыть с правого фланга наступление их 11-й армии на Крым. Вот и вся цель – фланговое обеспечение. Не получится у румын взять Одессу, немцы не шибко расстроятся, лишь бы блокировать город у моря. Поэтому я не жду от гитлеровцев большого внимания к Одессе – подкреплений румыны не получат однозначно, а немцы займутся нами напоследок, когда займут Москву и Кавказ. Только вот этого не случится никогда!

– Да и не обеспокоятся немцы нашими контратаками, – вставил Софронов, – мы для них слишком незначительная угроза. Если все пойдет по плану, мы всего лишь расширим зону блокады.

– Все правильно, – согласился Жуков. – К тому же следует учитывать и моральный фактор – когда войска переходят в наступление, это резко поднимает дух. Тут уж никакому пораженчеству места нет!

Трое командиров неспешно прохаживались вдоль берега лимана.

Подготовка в войсках шла, «ТБ-3» готовились к вылетам, копились силы в направлении главного удара. У командования оставался еще час-другой, чтобы отвлечься от штабной сутолоки и просто подышать свежим воздухом.

Это была маленькая переменка между уроками войны, где оценки выставлялись кровью и потом.

Филипп заинтересовался склоном одной из балок, выходившей к берегу лимана. Обрывчик был невысок, метров пять-шесть от силы, но между тощими слоями земли прорывались пласты белого камня. Кое-где в пластах чернели пещеры.

Или то были не пещеры? Уж больно аккуратные зияния…

Выстрелы прозвучали неожиданно – трижды вразнобой хлопнули винтовки, затем сухо закашлял «Шмайссер».

Шестеро краснофлотцев, сопровождавших «товарищей командиров», мигом залегли. Как краем глаза заметил Октябрьский, двое из них не бросились на землю, а попросту упали, убитыми или ранеными.

– Отходим к балке! – крикнул Филипп, доставая табельный «ТТ» и жалея, что не захватил с собой что-нибудь посущественней пистолета. – Семен!

Матрос пополз на зов, пулей ему сдернуло бескозырку.

– Там их человек двадцать! – возбужденно доложил он, прячась за большим камнем. – Немцы с румынами напополам, и все в форме десантников ихних, я таких видал уже!

– Видимо, мы их спугнули, – предположил Софронов, держа в руке наган. – Ранили кого?

– Мишку убило, – нахмурился Семен, – то есть краснофлотца Лоскутова.

– Отходим.

– Надо кого-то послать к нашим, за подмогой.

– А Рыжий уже побёг… Краснофлотец Рыжиков то есть.

– Отходим, – повторил Филипп. – И бережем патроны.

Вражеский десант наступал быстро и грамотно – пока один или двое строчили из ручников MG-34, не давая нашим головы поднять, остальные бегом меняли позицию, залегая уже метров на десять ближе, обкладывая краснофлотцев по дуге, замыкая балку.

– Туда! – натужно крикнул Софронов, лежа вытягивая руку в сторону квадратного зияния в каменистом обрыве. – Укроемся в катакомбах!

Так вот что он видел, дошло до Филиппа, когда он по-пластунски добирался до черневшего входа в подземелье. Точно не пещера…

Следом подполз Семен, волоча за собой немецкий пулемет – не бросать же.

– Прикрывай!

– Есть, товарищ командующий!

Пока краснофлотец садил короткими экономными очередями, командиры и их «телохраны» добрались до катакомб и проникли внутрь.

Внутри было сухо и прохладно. Близкий потолок нависал, угнетая сознание скученной массой. Разумом Филипп понимал, что он не рухнет, раз уж устоял за последние лет сто, но чувства просто кричали: опасность!

Снаружи доносились крики на румынском и раздраженные команды на немецком. Семен пролез в подземелье и выдал очередь наружу.

– Товарищ командующий! – воскликнул краснофлотец, Алексей, кажется. – Глядите!

С полки-щели в известняковой стене он достал пару новеньких немецких электрофонарей. Рядом, упакованные в промасленную бумагу, лежали запасные батареи.

– Понятно, – сказал Софронов, – десант именно сюда и шел, в катакомбы. Видать, где-то здесь у них схрон. Еще бы! Отсюда можно спокойно до Одессы добраться! Я знаю, ходы тянутся и под Новоаркадиевской[20], и на Молдаванке… Да везде!

– «Спокойно»! – фыркнул Жуков. – Да тут, знаешь, какой лабиринт? Ни у кого до сих пор не то что карты, а хотя бы заметок о ходах нет!

– Ладно, – прервал спор Филипп и взял в левую руку фонарь. – Забираем «подарки», и вперед. И бдим! Немцев тут и ждать могли, местные предатели или те, кого раньше заслали. Вперед!

По коридору, вырубленному, вернее, выпиленному в каменной толще, краснофлотцы вышли на перекресток, куда сходились сразу три узкие галереи со сводчатыми потолками. В одной из них сохранились ржавые и мелкие, словно игрушечные, рельсы. Наверное, по ним перегоняли тележки с нарезанными блоками ракушечника – вся старая Одесса построена из этого желтоватого камня, не шибко твердого, хорошо хранившего тепло.

– Отсюда даже собака не выведет, – послышался гулкий голос Жукова, – если только она здесь не родилась. Раньше тут в основном бандиты прятались да контрабандисты. И жандармы их ловили, и милиция, а все без толку.

– Длинные ходы тут, – подал голос Семен, замыкавший цепочку.

На пару с Алексеем он вел раненого товарища.

– Длинные! – фыркнул Софронов. – А ну-ка, краснофлотец, угадай, на сколько километров одесские катакомбы тянутся?

– На двадцать?

– Двадцать! Ха!

– А чего? На сто, что ли?

– А три тысячи не хочешь?

– Три тысячи километров? – не поверил Филипп.

– А вот представьте себе! Тут еще древние греки штольни били, погреба делали, чтобы вина местные хранить. Может, кто и древней отметился…

– Здесь на стене что-то написано, – прервал его Жуков, направляя луч фонаря на гладкий каменный бок.

Надпись, похоже, была выцарапана сначала, а потом замазана углем:

И подпись: О.Т.С.

– Мрачновато, – оценил Октябрьский.

– Если тут заблудишься, а ни фонаря, ни даже факела не будет, так и будешь мыкаться в полной тьме, пока не сдохнешь от голода или жажды.

– А это уж совсем мрачно. Пошли.

– О, тут еще что-то написано… С «ятями»! Еще при царе писано.

Это были стихи – из тех, что обычно пишут на заборе подростки:

– Пиит! – фыркнул Софронов. – Пошли!

Четыре электрофонаря давали достаточно света, так что видимость была хорошей. Звуки погони не доносились. Вероятно, десантники не решились на преследование, хотя у каждого из них фонарь был – Филипп заметил такую деталь при нападении, и она его удивила.

Однако если немцы с румынами наладились в катакомбы, то все объясняется просто. А те фонари, что затрофеили краснофлотцы, были запасным вариантом – немецкий орднунг сработал.

Внезапно ход раздвоился – направо поднималась лестница с четко вырезанными ступенями.

– И куда? – вопросил Софронов, утирая пот со лба.

Усталости не было, но влажность держалась высокая.

– Сема, проверь, что там, – сказал Октябрьский.

– Есть!

– Только бди.

– Ага!

Матрос быстро взошел наверх, исчезая за «лестничной площадкой», но скоро вернулся.

– Завал! – сообщил он.

– Идем дальше…

Ход расширился. Потолок стал плоским, нависая в двух метрах от неровного пола, а стены раздвинулись – телега проедет свободно.

Откуда-то потянуло сквозняком, и Филипп увлеченно задышал – свежесть приятно омывала легкие.

– Еще один поворот!

За широким провалом в стене, не слишком аккуратно подровненным с помощью кайла, открывался широкий и длинный… склад? Погреб?

На каменном полу стояло несколько бочек, у каменных стен пылилась брошенная одежда – и человеческая мумия, обтянутый кожей костяк.

– Контрабандисты, – буркнул Софронов.

Пройдя за бочки, Филипп посветил – здесь стояли старые ящики, изображавшие стол. Он был накрыт вместо скатерти газетами «Биржевые ведомости» за 1867 год.

Поразительно, но газеты не превратились в труху, они даже не пожелтели. На «скатерти» стояли бутылки с яркими этикетками и лежала распечатанная пачка ассигнаций.

– Царские, – хмыкнул Софронов. – Не понимаю – сыро как, а бумага не портится совершенно! А что в бутылках?

Жуков деловито отколол сургуч, покрывавший горлышко, и вытащил пробку лежавшим на «столе» штопором. Понюхал, лизнул – брови у командира ООР поднялись – и сделал хороший глоток.

– Вино! – выдохнул он. – Красное! Это ж сколько ему выдержки?

И отхлебнул еще.

– Судя по газете – лет семьдесят! Должно было скиснуть, – сказал Жуков.

– Считаешь, я пью уксус? Да вы пробуйте, пробуйте!

– Ну, если после тебя осталось чего…

Филипп тоже изрядно глотнул. В меру терпкое, вино было густым и приятным на вкус, оно обволакивало и дурманило.

– Недурственно, – сказал Жуков тоном отъявленного ценителя, – весьма недурственно.

Отпив, Семен проговорил:

– У нас на Кубани не хуже делают. По горскому обычаю заливают в большие кувшины и в землю закапывают, когда сын родится. А достают, когда у него свадьба намечается.

– Твое уже распили? – улыбнулся Октябрьский.

– Нет еще! Война, зараза…

– Тихо! – шикнул Софронов.

Настала тишина.

– Погасить фонари, – негромко приказал Филипп.

Свет погас, и нахлынула тьма. В полнейшем мраке и тишине явственно прорезалась капель – редкие капли падали где-то в воду с четкостью метронома.

А потом Октябрьский уловил слабый отсвет и сразу же – шорох. Похоже было, что кто-то шагал, шурша песком и каменным крошевом. На стене за проемом в логово контрабандистов лег желтый свет, выделяя щербинки.

– Пропускаем мимо, – зашептал Филипп. – Если это немцы… Семен, ударишь из пулемета, а мы поддержим.

– Есть…

А издалека донеслось гулкое:

– Вир ферриртен унс им унтерердиш… Им дас аршлох![21]

– Найн! – рыкнул другой голос.

– Во? Цайгн зи ди рихтунг![22]

«Двое?» – подумал Филипп. Эхо шло множественное, чудилось, что рота подходит, не меньше.

И вот протянулась первая тень. За ней возникла другая, третья, четвертая…

Сгорбленный человек прошагал мимо потайного места контрабандистов – он был в сапогах, в пятнистом маскхалате и в каске. В одной руке «пятнистый» держал автомат, другой поднимал керосиновую лампу – видно, батареи сели.

За ним прошествовал второй, шагавший на полусогнутых – огромный рюкзак пригибал его. Пятеро.

Филипп уловил поворот головы Семена – толика рассеянного света помогала разглядеть такие мелочи – и кивнул.

Краснофлотец бесшумно скользнул к выходу – его черный силуэт запечатлелся в проеме.

Вспышки огня, вырывавшиеся из дула пулемета, бросали вздрагивавшие отсветы, а грохот пальбы показался чудовищным. Гулкое эхо загуляло по лабиринту ходов и переходов, мешаясь с криками боли и страха.

– Ферфлюхте шайссе! Фик дих!

Семен шарахнулся в проем – мимо по коридору прозвенели пули, высекая искры из стен. Тогда на помощь бросился Алексей.

Сорвав с пояса гранату, он вырвал чеку и швырнул «лимонку» по немецкому адресу. Рвануло не слабо.

За мгновенной вспышкой прошуршали и прозвенели осколки, долетели клубы пыли и дыма.

– Проверю, – бросил Алексей и выполз в проход.

Его долго не было, а потом в проеме замаячила знакомая фигура.

– Все! – громко сказал краснофлотец. – Уложили, включайте свет!

– Оружие надо собрать, – деловито сказал Софронов.

Группу немецких диверсантов разбросало на несколько метров. Крови почти не было, но и в живых не осталось никого.

Октябрьский подобрал увесистый МП-40. Немецкий «Шмайссер» тянул побольше ППШ.

Пистолет-пулемет Шпагина еще едва начал поступать в войска, но Филипп помнил, как держал его «в тот раз».

«Шмайссер» тоже делали по принципу «чем дешевле, тем лучше», поэтому особыми изысками немецкий автомат не отличался. Достаточно было сказать, что на нем даже не стояло предохранителя, а стрелять можно было только очередями.

Пистолет-пулемет Судаева нравился Октябрьскому куда больше ППШ, но это оружие появится лишь года через полтора-два.

А пока и МП-40 сгодится.

– Двигаем дальше, – сказал комфлота. – И по-прежнему бдим. Совсем не обязательно, что нам удалось истребить всю группу, засевшую в катакомбах. И надо искать выход!

– Надо, – кивнул Софронов. – А в рюкзаке что?

– Продукты! Шоколад, ветчина в консервах, галеты.

– Отлично!

Софронов замер и прислушался.

– Да нет… Показалось.

– Катакомбника высматриваешь? – ухмыльнулся Жуков.

– Кого-кого? – не понял Октябрьский.

– О, его все одесские пацаны боятся, кто по катакомбам лазает. Катакомбник – это что-то вроде домового или лешего. Ростом с метр, весь шерстью покрыт, и глаза красные. Говорят, любит пугать заблудившихся громким сопением, но иногда и вывести может наверх.

– Тогда ищем катакомбника, – улыбнулся Филипп, – нам проводник не помешает. Кстати, могу подкинуть еще одну легенду… Рассказывают, что лет пять назад один наш капитан, возвращавшийся из Испании, спас португальский парусник с каким-то очень и очень ценным грузом. И ему за это, дескать, подарили модель бригантины, выполненную из чистого золота. Капитан вернулся в Одессу, не зная, что же ему делать с драгоценным подарком. А тут и война началась. В общем, капитан спрятал золотую бригантину где-то в катакомбах и отправил родным письмо, в котором рассказал, где именно находится захоронка. Его убили в июне, а бригантинка так где-то тут и припрятана.

– Здорово, – оценил Семен. – Но три тыщи километров… У-у-у…

– Так именно…

Софронов неожиданно остановился и посветил наверх. На потолке нагаром от свечи были выведены две руны, взятые эмблемой СС.

– Наши бы такое никогда не накалякали, – сказал он негромко, – даже пацаны.

Октябрьский резко повел фонарем вправо и влево. Слева находился глубокий проем, высотою по пояс. Присев, Филипп заглянул в выемку.

– Там ход.

На карачках краснофлотцы с командирами выбрались к входу. Ничего угрожающего не показывалось в прыгающем свете фонарей. За квадратным входом величиной с оконный проем находилась довольно обширная пещера.

Это была именно пещера, естественный грот, созданный природой. Ближе к входу высота потолка понижалась, здесь-то фашисты и устроили «лежку» – раскиданные спальные мешки были тому уликами. Неподалеку были сложены патроны и гранаты, рация и запасной аккумулятор к ней, пара фляжек и прочий походный инвентарь.

Напротив в глубокой, но неширокой выемке неподвижным зеркалом застыла вода. Дальше потолок повышался, а там, куда лучи фонарей едва доставали, громоздилась куча камней.

– Наверное, там был вход в пещеру, – сказал Софронов, – но он давным-давно обвалился. Глядите!

Неподалеку от завала лежали кости животных. Кости были крупные, да и черепа внушали уважение. Одни клыки чего стоят.

– Видал я такие, – протянул Жуков. – Это пещерные медведи! Этим костям десятки тысяч лет. А вон, смотрите – оленьи рога!

– Вот эти? – впечатлился Семен. – Ну, не хрена себе олень…

Массивные рога имели метров пять в размахе, если не больше.

– Это гигантский олень, он вымер, когда наши предки сами по пещерам ютились. А вон, глядите – саблезубый тигр!

От мощной зверюги уцелели лишь грудина и череп, вся задняя половина была погребена под камнями.

Клыки саблезуба вызывали трепет – сантиметров тридцать в длину!

– Или тут одни медведи жили, или наши пращуры медвежатинку лопали, а потом к ним эта кошка заявилась, да не вовремя…

– Тут такие скелетики встречаются, – сказал Жуков, приседая на корточки. – Медведей, львов, верблюдов… Всякой живности. Сюда бы ученых запустить, в эти катакомбы, так ведь потеряются…

А Филипп, хоть ему все это было очень интересно и познавательно, никак не мог отделаться от неприятного, томительного ощущения, будто он что-то важное упустил, важное и бросающееся в глаза. Да вот же оно!

– Провод! – выдохнул комфлота.

– Что? – не понял Софронов.

– Провод, говорю! Видите? Это не рация вовсе, а полевой телефон!

Не выдерживая возбуждения, Филипп бросился обратно, высматривая тонкий черный провод. В галерее он был кое-где присыпан песком или пылью, но раз за разом показывался, выглядывал наружу.

Сначала эта «нить Ариадны» увела вниз, спускаясь ярусом ниже, но снова вернулась и дотянулась до узкого хода.

Режущим зрение лезвием сверкнул свет. Свет?

Дело же шло к вечеру!

Вскоре тусклые фонари уперлись лучами в крепкий щит, сколоченный из досок. Судя по корешкам, с обратной стороны он был прикрыт дерном – для маскировки. Поднатужившись, краснофлотцы отвалили «люк» в сторону и зажмурились.

Стоял ясный день, голубело небо, не слишком далеко виднелись дома под раскидистыми деревьями – одесские окраины.

– Знаете, сколько мы времени провели под землей? – похмыкал Жуков. – Ровно восемнадцать часов!

– Ну, не хрена ж себе!

А Октябрьский опустился на плоский теплый камень, грелся, жмурился и дышал восхитительно свежим воздухом, напоенным тысячью запахов – моря, соли, зелени, земли.

А сколько сразу звуков! Птичий щебет, шелест травы, далекий свисток паровоза… Проявившийся гул самолетных двигателей живо вернул комфлота к реальности.

Энергично поднявшись, он сказал:

– Возвращаемся в город, Георгий Павлович. А то загулялись мы.

Софронов хотел было отдать честь, но вовремя вспомнил, что фуражка утеряна, и опустил руку.

– Слушаюсь, товарищ командующий.

…Днестровский лиман тих в любую погоду, хотя Боцман был бы даже рад небольшому штормику – пересекать сей водоем в рыбацком каюке было занятием опасным и зело медленным.

Километров пять шлепать по этой самой мелкой воде…

Переправу устроили ночью, луны на небе не было, но черт же его знает, что там, на том, вражеском берегу? А вдруг патруль?

Звуки же очень далеко расходятся ночью…

Боцман сжал зубы и загреб посильнее – он тягал весла ближе к острой корме каюка, где сидела Манька, придерживая рацию. Серега греб за ним, пыхтя и постанывая от натуги, а в носу стоял на коленках Тося, отклячив худую задницу, и высматривал неприятности прямо по курсу.

Немцы с румынами заняли западный берег Днестровского лимана, где стоял Аккерман, а РККА удерживала берег восточный, где находился Овидиополь.

Аккерман, впрочем, уже переименовали румыны – в Четатя-Албэ.[23] Ублюдочное название! Да и чего еще от «мамалыжников» ждать было?

И вообще, никакой Измаильской области больше нет, лодка приближается к территории Губернаторства Бессарабии.

Аккерманский жудец. Вот же ж, ублюдки…

– Берег! – громко прошептал Тося.

Боцман обернулся. Суша смутно выделялась в темноте светлой полосой – это белели ракушки.

С шорохом и хрустом каюк въехал в берег острым носом, и Антон первым спрыгнул, стал затягивать лодку. Сложив весла, Боцман с Серегой помогли ему и вытащили плавсредство на пляж.

Жалко было бросать, но что делать? Не тащить же на себе…

…Командование срочно забросило группу Боцмана в тыл врага – были получены сведения о том, что в Четатя-Албэ прибудет сам губернатор Бессарабии, генерал Константин Войкулеску, и полномочный представитель Рейха, «государственный министр» Пфлаумер.

Губернатор объезжал присоединенные территории и объяснял «заднестровским румынам» (всем местным туземцам, вычитая большевиков, цыган и евреев), до чего ж им хорошо жить на просторах Великой Румынии. А скоро станет еще лучше.

Доблестные немецкие войска разобьют варварские орды большевизма, спасая западную цивилизацию, и Цара (коренные земли Румынии) расширится аж до Южного Буга.

Каждого румынского солдата, мужественно и честно исполнившего свой долг перед родиной, наделят участком земли на завоеванных… тьфу ты, на возвращенных территориях…

Боцман увел всю группу подальше от берега.

Маня тащила свою рацию, а командир с Рудаком нес пулемет ДШК. Тосю нагрузили коробками с патронами.

«Высокие гости» прибудут на самолете. Аэропорт Аккермана, названный в честь короля Кароля II, располагался к западу от города, вдоль дороги на Монаши, недалеко от сел Турлаки и Бритовка.

Приказ на ликвидацию был получен так неожиданно, что на долгие сборы времени просто не оставалось. И что делать?

Дорогу от аэропорта минировать, как Тося любит? Некогда. Да и заметны будут «земляные работы». А тротилу где столько взять?

Винтовки снайперские? Маня очень метко стреляет, да и Серега всю обойму выщелкает точно в «десятку» и «девятку». А возьмет ли пуля бронированный «Хорьх»? Вопрос…

Вот и прихватил Боцман пулемет. ДШК – штука тяжелая, два пуда весит, зато хоть за полкилометра пробьет насквозь броню толщиной в полтора сантиметра.

Колесный станок с собою брать не стали – лишних сто кило! – смастерили станину на трех сошках. Долго служить самодельная конструкция была не способна, но как одноразовая годилась вполне.

Ночной марш был тяжек, пока все добрались до места, упарились.

– Шашки взял? – спросил Боцман у Антона, когда отдышался.

– Ага… – выдохнул тот. – Разнесет эту железяку на кусочки!

Данилин с ненавистью пнул пулемет.

– Полегче! – строго сказал командир и добавил примирительно: – Ну, разнесет не разнесет, но покорежит точно.

Кряхтя, он поднялся.

– Тося, пойдем, глянем…

Место для засады выбирали по карте. Остановились на возвышенности, что поднималась слева от дороги. Теперь надо было убедиться, что точка подходящая.

Высотой ее назвать было трудно – пара холмиков поднималась на полтора человеческих роста, но лишь в седловине между ними росли кривоватые деревья.

– Тут лучше всего будет, – оценил Данилин. – Отсюда до шоссе метров сто… Меньше даже.

Боцман пригляделся. Видно было смутно, рассвет едва начинался.

– Далековато… Нам же надо будет еще убедиться, что всех шлепнули.

– И не забудьте про охрану! – подал голос подошедший Сергей. – Румыны могут и «Ганомаг» послать для эскорту.

– «Душка» и его уделает.

– Слушайте, а зачем нам всем в чем-то там убеждаться? Давайте я один засяду у дороги, с автоматом? Вон там, где кусты. Там вроде канава… или этот, как его… кювет. Закончили отстрел, тут я встаю и подчищаю. А вы в это время уходите, я догоню.

– Ладно, подумаем, – согласился Боцман. – Хотя… Нет. Стоп, ребята и девчата! (Тут как раз Маня подошла.) Вон, видите, дорога заворачивает? После обстрела машина явно не впишется в поворот, а вылетит за обочину.

– Или перевернется, – вставил Рудак.

– Может, и так. Тогда займешь позицию вон там, за поворотом, а я засяду по ту сторону дороги. Я вот чего подумал… Первой-то целью станет авто с губернатором, а охрана что будет делать в это время? Если там засядут шустрые ребята, то они могут успеть выскочить из того же «Ганомага» и залечь с той стороны. Там-то я их и… того… поприветствую. Ты, Маня, будешь у нас Анкой-пулеметчицей. Тося – ты с ней, как второй номер.

– Понял.

– Ну, раз все всё поняли, занимаем позиции и ждем дорогих гостей.

– Встретим их салютом! – расплылся в улыбке Сергей.

– Встретим, – кивнул командир. – Чего ж не встретить, дело известное. Тут самое хитрое – уйти. У берега нас прикроет эсминец, но до того берега еще добраться нужно… Ладно, готовимся, а там будет видно.

Боцман убедился, что ДШК стоит как положено, пощупал зачем-то дульный тормоз пулемета, похожий на раскрытый парашютик, и пошагал на отведенное место.

Рудак уже пристроился за поворотом, от дороги его заслоняли кусты и песчаный бугор. Кустов и за шоссе хватало.

Командир группы поискал место получше и залег за грудой камней, мшистых и ноздреватых. Нормально.

Сектор обстрела ничего не загораживало, и видно все прилично. Правда, особо выглядывать не стоило. Очереди из ДШК пройдут по-над дорогой, а пули в 12,7 миллиметра – это такие штучки, что их не всякая стена остановит. Будем беречься…

Боцман подгреб увядшей травы и устроился поудобней. Положил рядышком ППШ и запасной диск, пару гранат-«лимонок».

Готов к труду и обороне.

Зоревые лучи не беспокоили его, и командир чуток придремал. Считай, всю ночь не спал…

Сколько длилась его дрёма, он не знал. Очнулся от нараставшего рева мотора.

Вскинулся, мигом перевернулся на живот и осторожно выглянул. Алый шар солнца висел над самым горизонтом – лучшее время дня в этих широтах. Все видно, но еще не палит, не жжет.

По дороге приближался «Ганомаг». Лопоча гусеницами и подвывая, бронетранспортер проехал мимо, направляясь к аэропорту. Ага, началось шевеление…

Боцман плеснул из фляжки на ладонь и омыл лицо. Сразу стало полегче. Поерзав, он устроился удобнее.

За своих он не волновался – люди проверенные, знают, с какой стороны у винтовки дуло. Тревогу вызывал обратный путь.

Это же не просто марш-бросок будет, румыны наверняка организуют погоню. А Боцман терпеть не мог играть в догонялки.

Разведывательно-диверсионная группа должна уходить тихо и незаметно, испаряться, как вода в жаркий день. А тут топать придется километров тридцать, до самого Бугаза. По голой степи.

Да по жаре…

Камуфляжные костюмы спасают от ночной прохлады, но вот солнце они будто впитывают. Ничего, зато люфтваффе не заметит…

А что, если машину охраны не подбивать? Самих-то охранников в расход, а сами в машину – и с ветерком? Хм.

ДШК – это такая зараза… Его очень трудно заставить убивать только живую силу противника, не трогая транспортное средство.

Командир вздохнул. Ладно, что-нибудь придумаем… Протек еще час ожидания, и где-то далеко родился звук. Звучок.

Потом на горизонте завиднелась черная точка, она росла, росла, и вот в вышине проплыл «Потез-561» авиакомпании LARES.

Ну, наконец-то!

«Потез» сделал круг, постепенно снижаясь, и пошел на посадку. Долгое время стояла тишина, а потом загудели, застрекотали моторы. Мотоциклы? Только их и не хватало…

Да, показался черный приземистый «Хорьх». Впереди лимузина ехало пять мотоциклистов, половина с колясками, и сзади еще столько же.

Боцман напряженно ждал. И дождался.

Гулко задолбил пулемет. Длинной очередью пройдясь по передним мотоциклам – пули отрывали румынам головы и проламывали грудины, – Маня ударила по «Хорьху».

Зазвенели, раскалываясь, стекла в два пальца толщиной. Пули пробивали капот и сам двигатель, застревая в метавшихся поршнях. Вот на боковое стекло задней дверцы брызнуло красным…

«Хорьх» как ехал, так и продолжил путь, съезжая на обочину и застревая на каких-то кочках. Или это норы у сусликов?

Пара пуль звонко щелкнула по камням, и Боцман резко пригнулся. Ага! Вот и ему работенка привалила!

Пяток охранников побросали мотоциклы и скатились в кювет, тут же налаживаясь вести огонь по неизвестной пулеметной точке.

Боцман перекатился вбок и выдал пару коротких очередей, гвоздя румын в спины. Охранники даже повернуться не успели, чтобы рассмотреть виновника своей смерти.

И все стихло.

Командир быстро подхватился и крикнул:

– Не стрелять!

Быстро выбравшись на дорогу, он осмотрел ближайший мотоцикл. Тот стоял на обочине, прикрытый бортом «Хорьха», и нисколько не пострадал, а в коляске торчал MG-34.

– Все сюда! Тоська, закладывай свои шашки! Маня, залезай в коляску!

– А рация?

– Поместится твоя рация!

– А вы?

– А тут еще пара мотоциклов, вы их не успели раскурочить! Серый, что там?

– Все в порядке! Сдохли! Во!

Рудак задрал руку с пухлым портфелем.

– Прыгай в коляску, я поведу! Быстро, быстро! Румыны скоро очухаются!

Вдалеке взревывал мотор. Наверное, тот самый «Ганомаг»…

– Уселись? Погнали!

Заведя «Цундап», Боцман прыгнул на сиденье и крутанул ручку.

Газу! Газу!

Пара тарахтевших мотоциклов сорвалась с места и понеслась по дороге, съезжая на первую же грунтовку, уводившую в сторону моря. Тут рядом совсем…

Командир осклабился. А то придумали тоже – пешком топать!

Нет уж…

За спиной коротко рвануло, разметая обломки ДШК. Застучал пулемет с «Ганомага», но серая коробочка бронетранспортера катилась далеко, их не достать.

Степь не была ровной, как футбольное поле, всякие колдобины попадались под колеса да ямки, но это пустяки. Зато быстро!

«Цундапы» летели, засохшие стебли стегали по коляске, шуршали по штанине.

Аккерман оставался в стороне, от погони они оторвались. Будет плохо, если румыны кинутся им наперерез, от того же Бугаза.

Вступать в бой им не с руки, тогда шансов выжить не останется. Вся сила РДГ – в тайне, в скрытности. Любая перестрелка – это провал и, как правило, гибель.

– Команди-ир! Возду-ух!

Боцман обернулся. Над степью летели румынские бипланы. Что-то вроде советских «чаек», только пожиже.

Три «ИАР-37» всем звеном снизились и открыли огонь. Девять очередей стальным веником промели степь, подрезая бурьян, выбивая фонтанчики пыли. Мимо!

Боцман резко затормозил и крикнул Сергею:

– Стреляй!

Рудак мигом задрал ствол пулемета и выдал. Румынский биплан как раз кончал описывать вираж, нацеливаясь на мотоциклы, и очередь пришлась ему не по вкусу – пули порвали крыло.

«ИАР-37» резко отвернул, и командир тут же газанул, поглядывая на два других биплана – те охотились на мотоцикл Тоси и Маньки.

– Огонь!

Сергей послушно нажал на спуск. Сбить не сбил, но явно повредил что-то в самолете – биплан заколыхался и повернул назад, то и дело валясь в стороны.

– Вы видали, как мы дали? – хвастливо проорал Рудак.

– Видали… – буркнул Боцман.

Сергей как будто не замечает опасности. А смертушка-то рядом ходит… Летает…

Два «ИАР-37» пошли прямо навстречу, на бреющем. Зачастили вспышки из пулеметных дул, и шесть пыльных строчек прошли по степи. Боцман похолодел – им оставалось жить какие-то секунды…

И в этот самый миг случилось чудо – трава впереди опала, открывая неглубокую промоину. «Цундапы» слетели в нее, разбрызгивая мелкую лужу, и пули прозвенели выше.

Выбравшись из промоины, Боцман коротко выдохнул и тут же заметил блеск впереди – это сверкало море.

Самолеты пронеслись наперерез, уже не стреляя, а роняя по две маленькие бомбочки. Моторы взревели, унося мотоциклы подальше, и взрывы ухнули позади. Командир пригнулся, уберегая спину от осколков. Задницу не жалко…

Пронесло.

А полоска моря словно раздвоилась – открылась мелкая прибрежная лагуна. Точно вышли! А вон и корабль!

Мазнув взглядом по мотоциклу Антона, Боцман приметил, что Маня сидит в наушниках. Радирует, видать. Молодец, девка!

Узкий корпус корабля почти сливался с морем по цвету. Да это и не эсминец вовсе, а «Голубой крейсер»! Так прозывали лидер эсминцев «Ташкент»: маляры переборщили с защитной окраской, и борта корабля вышли не серыми, а синими.

Оба биплана вырвались вперед, закладывая вираж. Тут-то их и достали снаряды зениток с «Ташкента». Один «ИАР» рассыпался в воздухе сразу, второй успел увернуться, развернулся даже, чтобы тикать. Ну, вот ему хвост и оторвали. С мясом.

Биплан закувыркался в степь, вспухло облачко огня и дыма, долетел несерьезный хлопок. Финиш.

«Цундапы» скатились на берег, понеслись по песчаной косе, а по волнам уже спешил катерок…

Все же верны поговорки с присловьями – моряку на берегу не так комфортно, как на палубе. Филипп хмыкнул.

А ведь правда, как только поднялся на борт линкора, так сразу уверенность появилась. Палуба под ногами, да и мощь главного калибра как-то успокаивает.

Октябрьский поднял голову к звездному небу, подставляя лицо свежему ветерку. Душный был денек.

А теперь, когда прохладой повеяло, уже и спать не тянет.

– Сколько на твоих, Федор Иванович?

Кравченко поднес часы к глазам:

– Двенадцать скоро, товарищ командующий.

– Все готово?

– Да. Все на месте, полная боеготовность. Накроем, как полагается.

– Начнете ровно в половине второго ночи. Как раз успеете выйти на позиции. Жаль, нашу батарею там взорвать пришлось, а то бы добавили, как полагается.

– Жалко, – согласился командир линкора, – а только нельзя было ее врагу оставлять. Мигом бы наладили обстрел Одессы. Орудия-то дальнобойные.

– Да это понятно. Ладно, я у себя.

Октябрьский спустился в каюту и решил вздремнуть часок. Задуманный десант у Григорьевки очень важен, вся операция рассчитана и расчислена, но час у него точно есть.

Солдат спит, служба идет…

…Старлей Томин пробыл в госпитале всего неделю, больше не выдержал – у него к румынам с немцами был большой неоплаченный счет. Когда лично хоронишь всех – всех! – бойцов своей батареи, начинаешь понимать очень многое про войну.

И чувствовать тоже. А раненую руку можно и на перевязи побаюкать – скоро все заживет.

Новое место службы нашлось сразу – в 265-м корпусном артиллерийском полку Отдельной Приморской армии.

Сам командарм, генлейт Сафронов, передал под начало Томину 4-ю зенитную батарею 2-го отдельного дивизиона.

Знакомые 37-миллиметровые автоматы.

– Займете позицию на передовом рубеже обороны, – сказал Сафронов, – это рядом с железной дорогой Одесса – Балта, у сельца Выгода. Или то деревня? Короче, населенный пункт в Западном секторе обороны, оттуда километров за десять к востоку тянется Хаджибейский лиман. Или Гаджибейский? Ну, главное, что лиман. С северо-запада, от Кучургана и Капоклеевки, румыны давят. С того же направления, с аэродрома в Бендерах, их бомбовозы являются. Приказ такой: бомберы на землю валить, пехоту – зарывать в нее!

– Есть, товарищ генерал-лейтенант! – ответил Томин и побежал на вокзал.

Состав был не длинный, а личный состав 4-й батареи уже умащивался в теплушке. На платформах стояли уже привычные Томину «ГАЗ-ААА» с зенитками – четыре штуки плюс те же «газоны» с боеприпасами – две штуки и еще одна штука везла в кузове строенный ДШК. Комбатр одобрительно кивнул – «душки» куда убойнее «Максимов», даже счетверенных.

– 4-я батарея? – осведомился старлей, разглядывая загорелых красноармейцев. Те громко болтали и смеялись.

– Предлагаю – ша! – прикрикнул на них чернявый парень приятной наружности, с «пилой» старшины на петлицах. – А шо?

– Ничего, – улыбнулся Томин, – просто я ее командир.

– Батарея, становись! – скомандовал чернявый. – Хлопцы, равняйсь! Смирно! Равнение на середину!

Бравые зенитчики выстроились во фрунт – хоть в газету их, фото на первую полосу. Чернявый приблизился к Томину и лихо отдал честь:

– Товарищ старший лейтенант, личный состав батареи построен!

– Вольно. Представьтесь, товарищ старшина.

– Старший батареи старшина Чекан!

– Одессит?

– Таки да! И через это имею себе проблемы.

Прошел еще час, пока не прицепили наконец-то паровоз, и этого времени хватило, чтобы старшина стал Фимой, а старлей – Гошей.

Томин не любил панибратства, но с Чеканом не получалось выдерживать дистанцию – южная простота и обаяние подтачивали строгую дисциплину, субординацию и прочие скучные вещи.

Может, в голосе Томина и зазвучали бы начальственные нотки, будь старшина разгильдяем, этаким балагуром-неумехой, но у Чекана все было в идеальном порядке.

Фима не ругал нерадивых, не гонял, а высмеивал. Это был величайший искусник – простыми словами, безо всяких матов и прочей нецензурщины, он умел так далеко послать человека, что тому и придраться было не к чему, хотя «пункт назначения» становился известен.

И Томину стало намного спокойней – с таким старшиной все проблемы решались сами собой. Прежде всего потому, что не возникали вовсе.

В пути состав находился меньше, чем простоял в Одессе.

Прибыли.

Станция Выгода ничем особенным не отличалась, обычный пункт на бесконечной вязи железных дорог, но Гошу поражала сама природа. Сам он был из-под Кирова и привык к тому, что осенью потихоньку наступают холода, идут дожди, а желтые листья опадают с деревьев, превращая зеленый лес в частую черную прорись голых ветвей.

Южное лето Томина не поразило, у него в родных местах тоже стояла жара, особенно в августе. Но сегодня на календаре 18 сентября, а вокруг тепло и зелено. Трава в степи, правда, завяла и побурела, но как раз не от холодов, а от жары – солнце иссушило мураву. А урожаи какие… Что на полях, что в садах.

Да и то сказать – земля здесь золотая, любой колхозник о такой мечтает. Однажды Гоша видел, как тут окопы роют.

В Крыму-то землица кремнистая, летом что камень, лопатка тупится. А на Украине сколько ни копай – сплошной чернозем. Два метра вглубь траншея – с обеих сторон черным-черно.

На севере-то за хорошее считают, ежели огородец хоть тонкой черной корочкой схвачен, считают за плодородную такую-то землицу, а тут роскошь небывалая.

Чего ж удивляться, что немец хочет все тут под себя подмять!

Да только не выйдет у Гитлера ничего, зря фюрер затеял всю эту бойню. Пустил кровь? Сам же ею и захлебнешься, тварь ненасытная!

Позицию для батареи Гоша сам выбрал – за деревенькой, на небольшой возвышенности, поросшей осокорями. «ГАЗы» с зенитками отлично скрылись под защитой деревьев, не сразу углядишь, зато самолеты противника будут замечены вовремя. Более того, к самой железной дороге отсюда тянулся пологий склон, так что, если возникнет необходимость, можно и вражеский состав обстрелять.

Томин обошел батарею, но его вмешательство нигде не потребовалось – бойцы были хоть и неопытные, но службу знали, а под Чеканом не забалуешь.

Весь день прошел в обустройстве, а к вечеру были готовы две землянки. Не в три наката – лес тут был редок, но все равно надежное убежище. Так что часть зенитчиков заночевала под крышей, а остальные устроились в кабинах грузовиков и в кузовах, благо ночи стояли довольно теплые.

Не сентябрь, а июнь какой-то.

Гоша заснул, мысленно поблагодарив румын за то, что не побеспокоили, дали время освоиться да обжиться.

Но уже утром появились первые цели. С северо-запада приближалась тройка бомбардировщиков «Лось», в сопровождении истребителей «ИАР».

– Батарея! Оружие к бою! Разведчикам – вперед, связистам – назад. Целимся по ведущему. Огонь!

Зенитки задолбили, посылая снаряды по «Лосю», возглавлявшему звено. Тот отвернул левее, и тогда бомбовоз, следовавший за ним справа и немного позади, подался за ведущим, сохраняя строй – и угодил под выстрел.

Целились в командира звена, а попали в правого ведомого.

Пара выпущенных снарядов искрошила остекление кабины и перебила крыло – бомбовоз упал вниз, кувыркаясь и вертясь, как падающий лист.

– Убиться веником! – воскликнул Чекан. – Это красиво, это имеет вид!

Истребители тут же кинулись на защиту, затрещали пулеметы, перебивая ветви осокорей, и тогда заработал калибр повнушительней – ДШК красиво разнес двигатель одного из «ИАРов», и самолет так и не вышел из пике. Пропахав чернозем, рванул, откидывая хвост.

Ведущий все же получил свое, хотя и не был сбит. Сбросив бомбы, чтобы не мешали удирать, «Лоси» повернули обратно. За ведущим тянулся серый шлейф дыма.

Истребители покружили и ушли следом, не стали связываться.

И тишина…

Впрочем, ненадолго. Впереди, там, где проходила линия фронта, загрохотала канонада, а затем показался дым паровоза.

Это оказался не простой локомотив – он был обшит листами стали и тащил за собой бронепоезд.

«Бе-пе» был нелеп и представлял собой пару немецких «троек» без гусениц, установленных на платформы, а остальной подвижной состав был впору этим «броневагонам» – за низкими бортиками прятались обычные полевые пушки, обложенные мешками с песком.

Танковые башни ворочались, изредка постреливая, пока советские саперы не подорвали рельсы. «Бронепоезд» замер и тут же открыл пальбу во все стороны.

– Первому огневому взводу – огонь по составу!

Похоже, что такой приказ получила и 3-я батарея, чьи орудия прятались за железной дорогой. Бронепоезд угодил под перекрестный огонь и не выдержал, стал пятиться.

Но уйти не смог – саперы подорвали пути и за ним. Когда пыль осела и в воздухе упруго закачались рельсы, выгнутые бивнями мамонта, бронепоезд попал в западню.

Огонь по неподвижной мишени открыли все, кому не лень. Даже звено «ишачков» из 69-го авиаполка налетели на бронепоезд, обстреляв паровоз эрэсами. Будку машиниста разнесло, а потом рванул пар из пробитого котла.

– Все, приехали!

– Товарищ командир! Танки!

Томин поднес к глазам бинокль, и у него отлегло от сердца. Шли не «четверки» с длинными хоботами мощных пушек и даже не «тройки».

Быстро, с какой-то постыдной суетливостью, наступали румынские Р-2. В общем-то, это были чехословацкие танки фирмы «Шкода», вооруженные 37-миллиметровой пушкой в двухместной башне, бронированные листами в двадцать пять миллиметров в лобовой части и в полтора сантиметра по бортам.

За танками, переваливаясь на буграх, катились шестиколесные автомобили «Татра» с парой-тройкой легких пулеметов на каждом.

– По танкам – огонь!

Р-2 для зенитчиков не был трудной мишенью – 37-миллиметровый автомат пробивал с километра броню в 30 миллиметров. О «Татрах» и речи нет – этот бронеавтомобиль можно было прострелить из обычной винтовки со ста метров.

Правда, на Р-2 тоже стояли 37-миллиметровые пушки. Пускай, и не такие мощные, как 61-К[24], но калибр-то такой же. Может и прилететь…

Пара румынских танков замерла, пуская дым. Несколько снарядов действительно прилетело, сильно повредив вековое дерево. Третий огневой взвод тут же отомстил за невинное растение – еще один танк остановился, а в следующую секунду все его люки вышибло взрывом боеукладки.

Ни к селу ни к городу выпалила гаубица с бронепоезда. Снаряд рванул неподалеку, но осколки принял на себя «ГАЗ-ААА» – все его правые скаты сдулись.

Зенитки в кузовах и без того не отличались устойчивостью, а теперь, с креном, и вовсе, однако водитель тут же выпустил воздух из шин по левой стороне – для симметрии.

Уделать бронепоезд взялись «ишачки» – они закидали его бомбами. Каждый сбросил с пикирования по четыре ФАБ-100. Вроде бы и мелкий боеприпас, но рвался знатно. После короткого налета румынский бронепоезд уже не стрелял – не из чего было.

И некому.

А зенитчики, отбивая танковую атаку, не сразу заметили новых гостей с неба. Снова шли три бомбовоза, три «Бристоля-Бленхейм».

Прикрывали их три «Мессершмитта». Эти машинки были посерьезнее румынских «самоделок», но и к «худым» у зенитчиков был свой подход – осколочно-трассирующие снаряды УОР-167.

Один из «мессеров» решил пройти на бреющем, открывая огонь по батарее. Сразу два орудия развернулись к нему, и ДШК вдобавок. Объединенными усилиями немецкий истребитель с румынским пилотом спустили на советскую землю – самолет пропахал глубокую борозду и лопнул, раздувая огненный пузырь.

Но куда эффектней стал конец другого «Мессершмитта» – он вился выше бомбовозов, назойливый, как муха. «Худой» будто прикрывался тушами «Бленхеймов», постреливая с высоты.

Огневой взвод сержанта Бехоева уделал «мессера» за две секунды, выпустив пять или шесть снарядов – и все они попали «по адресу». Короткие вспышки вдоль фюзеляжа отмечали попадания.

Румынский летчик, любитель пилотажных выкрутасов, помер, не успевая вывести самолет из виража, и «Мессершмитт» со всей дури врезался в бомбардировщик – рядом с тем местом, где крыло примыкало к корпусу, а наверху торчала пулеметная турель.

«Бленхейм» переломился, носовая часть «Мессершмитта» превратилась в лом, и оба самолета посыпались на землю. Это впечатлило летунов – два оставшихся бомбардировщика тут же освободились от фугасок, чтобы налегке дунуть до аэродрома, и одному такой финт удался-таки, а вот другой схлопотал три снаряда, лишившие его хвоста. И бомбовоз тут же «изменил курс», закружившись в штопоре, врезаясь в землю, накрывая один из Р-2.

– Ну, хоть недаром сдох! – прокричал Чекан. – Кончай их, ребята!

Похоже, что румыны испугались старшину – уцелевшие танки дали задний ход, изредка огрызаясь из своих пушчонок. Оставшиеся не подстреленными бомбер с истребителем стремительно уходили в сторону Бендер. А остатки бронепоезда драпать уже не могли.

Очередной прорыв 4-й армии выдохся.

– Отбой, – сказал Томин, стащил пилотку и вытер ею потное лицо. Жаркий тут сентябрь…

…Капитан Арьков хмуро оглядел травянистое поле аэродрома. От штурмового авиаполка осталось… и трех эскадрилий не наберется. Если механики сдержат слово и поменяют двигатель на штурмовике Гарина, то выйдет двадцать четыре самолета.

Можно разбить на две группы по двенадцать «илов».

А все конструкторская придурь! Ведь хотел же Ильюшин делать машину двухместной, да забоялся, опаска его взяла, что в какие-то там весовые характеристики не впишется. И что теперь, когда характеристики долбаные соблюдены? Кому лучше стало?

Точно, не пилотам! Каждая летучая сволочь так и норовит в хвост зайти и порешить «горбатого». Даже паршивые «мамалыжники» на польских «херопланах», и те тужатся.

Арьков медленно и внятно проговорил пару адресов, по которым генконструктору следовало явиться, и вздохнул.

Самое неприятное, что в Добрудже, где приходилось схватываться с немцами, потери были куда меньше, чем здесь, под Одессой. А ведь налет на Плоешти – это все равно что штурм хорошо защищенной крепости. Эскадрильи «мессеров», десятки зенитных батарей, аэростаты, прожектора…

Но именно в Одессе полку не повезло более всего. Ну, хоть ребят много спаслось. Успели выпрыгнуть с парашютом. Савельев вон за линией фронта оказался, но ничего, вернулся.

А что дальше?

Их штурмовой авиаполк входил в ВВС Южного фронта. Фронт помалу откатывается на восток, а штурмовики решено было оставить для нужд ООР. Удержать Одессу – дело, конечно, важное, но не растает ли матчасть вообще?

Судя по всему, немцы оставили Одессу «на потом» – блокировали, как Ленинград, отдали город румынам, а сами дальше рвутся, на Донбасс, на Крым и Кавказ.

По идее Одесса должна была стать столицей Губернаторства Транснистрия – земель, захапанных румынами аж до Южного Буга. Но пока что губернаторство обходилось Тирасполем – Одесса держалась.

– Товарищ капитан!

Арьков обернулся. Подбегал Ромка Гарин.

– Заменили, товарищ капитан! – выдохнул он.

– Готовься тогда. На Петерсталь[25] пойдем.

На Петерсталь от Кагарлыка и Мангелма прорвалась румынская 21-я пехотная дивизия, танки и артиллерия. Надо было их приветить.

– Всем по самолетам! Взлетать сразу за мной!

Вылетели группой в двенадцать штурмовиков. Шестерка «яков» сопровождала «илы».

Дойдя до речки Барабой, группа свернула, и вскоре показался Петерсталь – Арьков узнал селение по остаткам кирхи.

Именно здесь скопилась бронетехника 2-го танкового полка 1-й танковой дивизии. Впрочем, дивизия эта понесла столь большие потери, что еще в конце августа ее пришлось реорганизовать в моторизованную группу «Эфтимиу».

Тогда же, после второго штурма Одессы, такого же безуспешного, как и первый, забеспокоился уже сам Ион Антонеску – «кондукэтор» как-то несерьезно смотрелся на фоне немецких побед. Что было делать «вождю румынского народа»?

Не уходить же в отставку, признав собственное скудоумие?

Лучше уж сменить командующего 4-й армией! И сменил – новым «командармом» стал генерал Иосиф Якобици.

Но от перемены мест слагаемых сумма не изменилась – как били румын, так и продолжали бить.

Правда, третий по счету штурм, назначенный на 9 сентября, кое-каким успехом увенчался-таки, но лишь за счет немцев-«колбасников» – четыре полка верных сынов Рейха было переброшено, чтобы поддержать румын-«мамалыжников».

В итоге Одессу отрезали от Южного фронта, изолировали и блокировали – с суши. Восточный сектор ужался, отходя до Аджалыкского лимана, а Южный – до лимана Сухого.

Зато главный рубеж обороны укоротился, и теперь бойцам Отдельной Приморской полегче будет.

– На боевом курсе! Приготовиться к атаке!

Внизу под крыло ложились лесополосы, поля, гребнистые виноградники колхоза им. Карла Либкнехта. Штурмовик сильно вело – похоже было на лом в руках. Поднять и то тяжело, а как размахнешься – попробуй затормози мах.

Набрав высоту, «горбатый» покатился вниз, как на лыжах с горки. Впереди, там, где стояли колхозные склады, выстроились по линеечке танки Р-2. Румынские танкисты, завидя «бетонные самолеты», дружно разбегались.

– Атакуем!

Арьков первым подал пример, выпуская половину эрэсов и сбрасывая бомбы. Штурмовик шатнуло близкими взрывами, а РС и вовсе фейерверк устроили – фонтаны искр и клубящегося пламени разлетались, корежа бронетехнику.

Не набирая высоту, капитан выпустил длинные очереди по колонне бронеавтомобилей – снарядики пробивали тонкую сталь и рвались внутри «Татр», осколками прошивая оба борта.

Выйдя на «горку» и развернувшись, Арьков стал искать достойную цель для оставшихся эрэсов. Нашел и даже пожалел, что израсходовал все бомбы – показались грузовики, влекущие на прицепе пушки.

Четыре РС угодили в последнюю машину, одновременно подрывая орудие, кузов и кабину. Арьков тут же вжал гашетки.

Его калибром стволы не согнешь, но хоть оптику раскурочишь.

– Я – Седьмой! Звену Гарина атаковать грузовики!

– Есть!

– Бомбы остались?

– Найдем, товарищ командир!

– Клади на них!

Звено штурмовиков закружилось, просыпая фугаски, швыряясь эрэсами, и щедро, веером, посылая очереди из крыльевых стволов. Эффектнее всего рванул грузовик с боеприпасами – одна рама от него осталась, а все остальное разнесло лавиной взрывов.

Пара осколков щелкнула по фюзеляжу «ила».

– Товарищ командир! «Мессеры»!

– «Маленькие», за работу!

– Прикроем, «большие». Федька, отходи со снижением на сто!

– На одиннадцать часов, ниже тридцать градусов – два «худых»!

– На подходе третий!

– Вижу. Группа, внимание. Разворот на курс девяносто. Идем с набором. Атакуем!

– Федька, тяни наверх!

– Да тяну я…

– Смотри хвост!

– Второй, я – Первый. Уходим вниз! Переворот.

– Змей! Отходи под нас! Прикроем.

– Федька, отбей.

– На три часа, ноль градусов! «Месс»!

– Мишка, на тебя сверху заходят!

– Второй, отбей. Федька, прикрываешь.

– Мишка, разворачивайся на двести!

– Один готов!

– Туда его… Давай набирай высоту.

– Я – Первый. Повторяем атаку!

– Горит, братцы! Горит, сволочь этакая!

– Группа, сомкнуться! Атакуем попарно!

– Федьку сбили!

– С-суки!

– Уходит «мессер»! Догнать?

– Отходим…

С кривой усмешечкой осмотрев «поле убоя», Арьков повторил для своих:

– Отходим!

Двенадцать «горбатых» прибыло под Петерсталь, двенадцать убыло. Счастливый баланс войны…

…Инкин и сам удивлялся, как это их флотилии удалось дойти до Одессы без потерь. Конечно, речь не идет о тех катерах, что затонули во время Добруджанской одиссеи.

Уводить-то их пришлось по реке, а не по морю, которое, как известно, раскидывается широко. Уйдешь подальше от земли – и не найдут тебя. Море огромно, в нем даже крейсера могут затеряться, что уж говорить о мониторах, которые сидят чуть ли не вровень с волнами!

А река – дело иное. Дунай, конечно, широк, да только деваться там некуда. Идешь меж двух берегов и головой вертишь – откуда ударят? С той стороны или с этой?

Инкин держался мнения, что флотилия вовремя ушла, вот и весь секрет. Немцы все силы сосредоточили на взятии Констанцы, поневоле упуская из виду реку.

Конечно, потопить крейсер – это слава и крест на шею, а за катер какие награды? Ну, короче, ушмыгнула флотилия. По Дунаю, и в море. Благо до Одессы недалеко было.

От 96-й отдельной истребительной авиаэскадрильи ВВС ЧФ мало что осталось – две «чайки», И-153. Все равно проводили.

А там 69-й авиаполк встретил.

И началась новая служба.

Стоять у причальной стенки не пришлось, мониторы и катера или уходили на задание, или возвращались с него. То Днестровский лиман форсировали, то к Николаеву наведывались – Октябрьский приказал отбуксировать все корабли, застрявшие на николаевском судоремонтном.

Недостроенные «коробки» крейсеров «Фрунзе», «Орджоникидзе» и «Куйбышев», лидера эсминцев «Киев» и даже линкора «Советская Украина» были эвакуированы в Севастополь вместе с семьями корабелов, а Дунайская флотилия охраняла конвой, пока тот медленно продвигался по Днепро-Бугскому лиману.

А теперь – в десант!

Высадка на берегу, занятом врагом, для катерников не внове – натренировались в Добрудже. А тут как-никак своя земля.

Командующий флотом приказал высадить десант у деревни Григорьевка, что притулилась между морем и Аджалыкским лиманом.

Туда, от боевого участка на Тендеровской косе, направлялись крейсера «Красный Крым» и «Красный Кавказ», канлодка «Красная Грузия» и три эсминца. Этим отрядом кораблей командовал капитан 1-го ранга Горшков.

А Дунайская флотилия двигалась от косы Кинбурнской – как раз ее катера с мониторами и должны были высаживать десант.

К высадке готовились тщательно, даже учения устроили для морпехов – в Казачьей бухте, на главной базе. И сходни сколотили, и лотки для выгрузки боеприпасов.

Корабли еще и половины пути не прошли, когда шестерка «ТБ-3» выбросила воздушный десант – сто сорок бойцов высадились западней Аджалыкского лимана, ближе к селу Свердлово.

Задача их была проста – бесчинствовать на коммуникациях.

А цель всей операции, хоть и держалась в секрете, Инкину была ясна.

Румыны наступали на Одессу из района Гильдендорф, и Отдельная Приморская армия готовила контрудар, чтобы устроить группировке вражеских войск показательный разгром. А десант должен был оказать содействие в этом славном деле.

Когда завиднелся берег, подсвеченный пожарами (главный калибр линкора с крейсерами «зажег»), пришло время поработать летчикам. Двадцать истребителей 69-го авиаполка и двенадцать штурмовиков нанесли удар по двум немецким аэродромам – на тот, что находился у селения Баден, фрицы намедни перебросили три эскадрильи «Мессершмиттов», а на другой, у села Зельцы, два десятка бомбардировщиков.

Пушки и пулеметы, эрэсы и бомбы – все пошло в дело.

Расстреляв палатки с пилотами и технарями, советские летчики принялись курочить немецкие самолеты, стоявшие на взлетных полосах. То-то было шуму!

– К берегу! – скомандовал Инкин, глянув на часы.

Десантная операция шла, как задумано, чуть ли не по минутам.

Загрохотали орудия крейсеров, издалека, словно эхо, донеслась канонада – это артиллерийские батареи Одесского оборонительного района и орудия бронепоезда «За Родину!» вносили свой весомый вклад.

С криком «Полундра!» стали высаживаться бойцы 3-го полка морской пехоты. Их наступление было настолько стремительным и неожиданным для врага, что румыны не успели даже снять вешки с минных полей, и советские саперы собирали мины, как картошку в урожайный год.

Морпехи атаковали противника в Чабановке, Старой и Новой Дофиновке, продвинувшись с боями на двадцать километров на запад и юго-запад от Григорьевки.

Шесть румынских танков попытались остановить «черную смерть», но тут вмешались «ишачки» 4-й эскадрильи 69-го авиаполка. Их пушки и эрэсы послужили серьезным аргументом в споре – два Р-2 весело загорелись, и остальные четыре танка предпочли сдать назад.

Инкин даже позавидовал парням из морской пехоты – они продвигались вперед и били врага, а корабли уже отыграли свою партию…

Это мнение оказалось ошибочным – группа из девяти «лаптежников» налетела на эсминцы «Беспощадный» и «Безупречный», закружила вокруг, стала пикировать, противно подвывая, швыряться бомбами, и зенитные автоматы с катеров и мониторов открыли огонь.

Два «Юнкерса-87» упали в море, закончив полеты, а потом к флотилии присоединился крейсер «Красный Крым» – его зенитки отправили на глубину еще парочку немецких пикировщиков.

Старлей стоял на палубе БКА-13 и улыбался.

Победа! Маленькая, тактическая, но победа.

Ее залогом стала слаженность войск на земле, в небесах и на море. А отлаженное взаимодействие, помноженное на храбрость морпехов, привело к успеху всей операции.

Инкин фыркнул насмешливо – заговорил, как газета «Правда».

Так, правда же!

…Вальцев хмуро оглядел угловатую и высокую конструкцию бронетрактора. Засопел презрительно. «На испуг!» Тоже мне…

– Что, не нравится? – спросил Шевелёв.

– Не танк это, товарищ командир! – вырвалось у Михи. – Хочь убейте, а не танк!

Лейтенант вздохнул только:

– Да я разве спорю? А только выбора у нас особого нет – или безлошадными в тылу телепаться, или садиться в этот самый «НИ-1».

– Трактор, он и есть трактор, – продолжал бурчать Вальцев.

– Тебе ли привыкать? По машинам, короче… Сатаров!

– Здесь!

– Полезай. Я за тобой…

В «НИ-1» было еще теснее, чем в «бэтушке». Да что делать-то, правильно командир говорит – будешь только болтаться, как дерьмо в полынье, и все. А тут хоть видимость танка…

Жалко «бэтушку». Главное, в самый последний день подбили! Уже под самой Констанцей. Вальцев уже волноваться начал, куда именно их погрузят, на какой транспорт, и на тебе.

Вражеский снаряд угодил точно в дизель, расколотил мотор, и горящая солярка стала заливать подбашенное отделение.

Соляр – это вам не бензин, сразу не полыхнет, но уж коли загорелась, хрен ее потушишь.

Живо они тогда повыпрыгивали, прям как чертики из коробочки. Крышки люков так и остались торчать открытыми, напоминая уши какой-то смешной игрушки.

Шевелёв рассказывал, что немцы прозывали танк каким-то «Микки-Маусом» – это фильм такой есть у американцев, детский, про мышонка. Вроде как уши у него точь-в-точь как эти крышки над башней «БТ». Может, и так…

Вальцев вздохнул и вцепился в рычаги. Трактор, это точно.

После танка даже непривычно было, что двигун спереди.

Затарахтело, загудело все вокруг. Тронулись.

Одно радовало – никто смеяться не будет. Все танкисты из батальона старшего лейтенанта Юдина – на таких же «НИ-1».

Других в Одессе нет. Вернее, есть шесть «бэтушек» в Восточном секторе, но занятые.

А двадцать тракторов… ладно, бронетракторов под командованием Юдина прут на румын. Поздним вечером.

Стемнело уже, а они в атаку. Ну, тем лучше – никто не увидит позора механика-водителя Михаила Вальцева…

Ох ты… Грохот-то какой, мама родная…

«Бэтушка», та тоже гремит и лязгает, машина есть машина, но это… Такое впечатление, что все железяки в «НИ-1» развинчены и все это убожество вот-вот развалится.

– Миха, правее! Рви!

– Рву, – буркнул Вальцев.

– Фары включи! Не видно ничего. Мы так и в бой пойдем – румын пугать!

Раций на «НИ-1» не стояло, но систему сигнализации продумали. Вот с ближайшего бронетрактора замигали фонарем, предупреждая о готовности.

– Ага! Окопы близко! Поддай, Миха!

– Есть…

Вальцев неожиданно развеселился. А ведь это даже к лучшему, что «НИ-1» так грохочет – больше шуму! Издалека, пробиваясь сквозь корпус, завыла сирена, потом еще одна.

– Включай звук!

– Есть…

Сирена на танке Вальцева тоже подняла вой.

– Заряжающий! Осколочным!

– Есть осколочным! Готово!

37-миллиметровую пушку язык не поворачивается орудием назвать, но хоть что-то…

– Огонь!

Грохнуло. Впереди бабахнуло.

В смотровую щель Миха разглядел линию румынских окопов. Мельтешащий свет фар, проблески огня разрывов – этого было достаточно, чтобы увидеть драпавших румын в нелепых рогатых шапках.

– Бегут, зайчики-побегайчики! Ваня, добавь им из «душки»!

Ване только скажи. Сатаров от души добавил из ДШК, широким веером рассылая отрывочные очереди.

– Бегут, «мамалыжники» херовы!

И Вальцев как-то сразу успокоился. Какая разница, на чем воевать? Тут главное, какой из тебя танкист! Настоящий боец, он и на тракторе танкист.

– Вперед! Рви!

– Рву! – оскалился Миха.

Глаза слипались, ноги гудели, но дух комфлота был бодр.

Десант удался на славу. Морская пехота прошла по румынам, как паровым катком. 157-я и 421-я дивизии Приморской армии двинулась за десантниками от Куяльника на Свердлово.

Первыми в бой вступили два отделения разведчиков, вооруженные ножами, и забросали гранатами прислугу артиллерийской батареи. От села Корсунцы наступал бронетанковый батальон – танки шли парами, прикрывая друг друга и пехоту: за каждым «БТ-7» наступал взвод, за каждым «НИ-1» – отделение.

Десант здорово помог Приморской армии – в восемь утра красноармейцы двинулись на соединение с морпехами и уже к одиннадцати часам 22 сентября заняли Гильдендорф, разгромив две румынские пехотные дивизии – 13-ю и 15-ю.

До самого вечера корабли принимали трофеи – полста орудий и минометов, три тысячи снарядов, патроны, мины, полторы тысячи винтовок, пулеметов и автоматов. Самым же главным призом стала батарея дальнобойных 150-миллиметровых орудий, которые обстреливали Одессу, доставая до порта, мешая разгрузке судов.

Пожалуй, это была главная цель всей операции – не просто учинить разгром врагу, а лишить его удобного плацдарма, с которого немцы и румыны обстреливали Одесский порт. Ведь город держался исключительно за счет снабжения по морю. Если же враг возьмет под обстрел фарватер и морской порт, то защитники Одессы лишатся и продовольствия, и боеприпасов, и подкреплений. И тогда блокада не продлится долго.

А теперь все – дула пушек развернутся в обратную сторону!

И огонь по врагам рабочего класса…

Весь сентябрь Октябрьский провел, как говорится, «на нервах» – решалась судьба Киева, судьба Юго-Западного фронта.

Сам Сталин находился в труднейшем положении. Предупрежденный заранее о повороте на юг 2-й танковой группы Гудериана, он смог подготовить войска к переброске. Но что делать дальше?

Буденный и Василевский настаивали на отводе частей за Днепр, Шапошников выступал резко против, а маршал Тимошенко, рвавшийся занять место Буденного, главнокомандующего Южным направлением, утверждал, что Киев отстоять можно. Идея удержать столицу Украины была Сталину приятна, тем более что Тимошенко пока не проиграл ни одного сражения. Правда, он ни одного и не выиграл, но это уже другая тема.

Буденный, в отличие от Василевского, особым даром стратегии не обладал, но богатый опыт подсказывал ему, что и Василевский, и тот же Тупиков правы – войска фронта необходимо отводить, по сути – выводить, иначе окружение неизбежно, и тогда потери будут исчисляться не дивизиями даже, а целыми армиями.

И когда Октябрьский высказался, принимая сторону реалистов, его мнение оказалось тем самым довеском, который склонил чашу весов.

7 сентября маршал Буденный обратился в Ставку, прося отвести 5-ю армию, которую теснила 2-я армия фон Вейхса, и получил разрешение.[26] В тот же день 2-я танковая группа Гудериана вышла к Конотопу, форсируя Десну и Днепр. Резервы Юго-Западного фронта были полностью исчерпаны.

8 сентября начался отвод войск из Киева, а мосты через Днепр готовились к подрыву. 38-я и 40-я советские армии поддерживали выход войск фронта ударом на Ромны и Лубны.

Уже к 13 сентября стало ясно, что стратегия была выбрана верная – танковые дивизии Моделя из 2-й танковой группы приблизились к киевскому пригороду Лохвица с севера, а днем позже к Лохвице с юга вышла 9-я танковая дивизия из группы фон Клейста.

Гигантское кольцо вокруг всего Киевского укрепрайона замкнулось. Буквально в последний день перед неизбежной катастрофой было выведено управление Юго-Западным фронтом.

5-я, 21-я, 26-я и 37-я советские армии покинули «киевский котел» днем раньше. Рухнули подорванные мосты…

Юго-Западный фронт не одержал побед, но и поражения не потерпел. Немцы не смогли, как планировали, уничтожить или пленить более семисот тысяч красноармейцев.

Советские войска были отведены на рубеж реки Псёл, сохранив тысячи орудий, более сотни танков и прочей матчасти.

Главным в этом положении оставалось сохранение за фронтом его обороноспособности – дорога на Восточную Украину, к копям Донбасса, по-прежнему была закрыта для немцев.

Филиппа это наполняло радостью, блаженством даже, хотя как раз для него как командующего флотом мало что менялось.

Южный фронт под командованием Тюленева, выдержав тяжелые бои под Днепропетровском, организовал оборону в районе Запорожья, в том числе против войск Манштейна, принявшего командование над 11-й немецкой армией и 3-й румынской.

Фон Манштейн рвался в Крым…

…24 сентября командующий Черноморским флотом объявил о начале контрнаступления.

Отдельная Приморская армия к этому времени пополнилась свежими дивизиями, переброшенными из Севастополя и Новороссийска. В Крыму и на Кавказе эти части высматривали немецкие десанты, которые вермахт и высадил бы, наверное, но возможностей не имел совершенно.

Да, порой выбрасывались парашютисты, как те, с которыми Филипп столкнулся в катакомбах, но держать полностью укомплектованные дивизии для борьбы с мелкими группами диверсантов… Это было бы настоящим вредительством.

Танков под началом Сафронова по-прежнему не было, если не считать «бэтушки» и полсотни «НИ-1», зато подошли еще два дивизиона «катюш», да и артиллерия пополнилась, в том числе за счет трофеев.

Авиация ООР пока отставала, хотя пара эскадрилий штурмовиков «Ил-2» плюс авиаполк «И-16» и «Як-1» представляли довольно-таки солидные ВВС. Командир 69-го авиаполка майор Шестаков был боевой товарищ: имея всего лишь тридцать истребителей, он атаковал румын днем и ночью, при низкой облачности и в дождь – пилоты совершали по четыре-пять вылетов в день, а то и больше.

Основной удар планировалось наносить бомбардировщикам с аэродромов в Крыму. Число «ДБ-3Ф» и «Пе-2», после многократных бомбежек Плоешти, значительно убавилось, зато флотская авиация приросла чуть ли не сотней «ТБ-3». В строю оставались восемьдесят три бомбовоза, остальные были сбиты при налетах на Плоешти и Бухарест.

В течение сентября интенданты подкопили запас бомб, снарядов, мин, патронов, так что все было готово.

И вот ранним утром 25 сентября началась артподготовка, в лучших традициях «богов войны». В ней поучаствовали и боевые корабли флота, заняв позиции на траверзе Фонтанки и Большого Фонтана, к востоку и к западу от Одессы.

Заранее засланные группы корректировщиков тут же связывались по радио с линкором «Парижская коммуна», с крейсерами и вносили поправки. Так что громадные снаряды не пропадали даром, накрывали цели, как полагается.

Работали береговые батареи, вооруженные мощными и дальнобойными пушками в 152, 180 и 203 миллиметра. БС-1, что в Сухом Лимане, на второй линии главного рубежа обороны, била прицельно с трех 152-миллиметровых орудий. А три орудия батареи БС-411, имея калибр всего лишь в 180 миллиметров, доставали на сорок два «кэмэ»!

Снаряды батареи, весившие почти девяносто восемь кило, спокойно накрывали цели в Аккермане.

Артиллеристы били по румынам с немцами, засевшим в Ленинтале, Вакаржанах, Чеботаревке, Антоно-Кондиново, Сычавке. Полным «успехом» пользовались удары «катюш» – обезумевшие от ужаса румыны массами бросали окопы, спасались от мощных аккордов «сталинского органа» – эрэсы рвали на части и жгли трусов, превращая в жирную копоть.

«Огненный вал» крушил позиции противника, а бомбардировщики «ТБ-3» в это время наносили удары по дальним опорным пунктам – по Овидиополю и Аккерману, Беляевке и Маякам. Трофейные немецкие бомбы рвались очень эффектно, особенно фугаски-тонки. Когда такая дура пробивала крышу каменного или бетонного пакгауза, стены разлетались щебенкой.

Когда затихла канонада, разрывы снарядов и бомб, в атаку пошла пехота, поддержанная шестью танками «БТ-7», взводом трофейных Р-2 и громоздкими «НИ-1».

Вся эта бронетехника была передана под начало комбрига Монахова, чье пестрое войско состояло из пограничников, матросов и ополченцев. Уже к вечеру монаховцы заняли Беляевку – этот поселок был крайне важен для Одессы. Именно здесь находилась водонасосная станция, обеспечивавшая Одессу водой из Днестра.

95-я дивизия Приморской армии овладела Кагарлыком, захватив в плен почти одиннадцать тысяч «руманешти» из Гвардейской дивизии Румынской Королевской армии.

Позиции 13-й и 15-й дивизий 4-й румынской армии в Восточном секторе обороны были заняты поздно вечером, а к утру 26-го сентября краснофлотцы и красноармейцы отодвинули линию фронта вплоть до берегов Тилиульского лимана.

Чуть более суток потребовалось войскам Одесского оборонительного района, чтобы вернуть под свой контроль ту территорию, которую они удерживали 10 августа.

Ну, пока румынское командование выло и голосило, то ли требуя помочь, то ли умоляя спасти и сохранить, наши зарывались в землю, устраивали блиндажи и доты, подтягивали артиллерию.

Настроение было бодрое, боевое. Хватит, дескать, наотступались. Ни шагу назад!

Вечером 29-го числа Октябрьский вылетел в Севастополь. Там, на Херсонесском аэродроме, его ждал «Дуглас-Дакота». Комфлота вызывали в Москву.

Полет был утомителен. Из Крыма в Москву и без того долгая дорога, а если делать большой крюк, да с остановками…

В общем, по прибытии в столицу Октябрьский неважно себя чувствовал. Да и выспаться не удалось – не получалось у него, не шел сон во время полета. Вернее, случалось такое, но лишь в тех случаях, когда вовсе вымотаешься и готов спать даже стоя.

На Центральном аэродроме его встречали, подали черный «ЗИС» и повезли.

Филипп почему-то думал, что машина отправится в Кремль, но лимузин проехал через город и выбрался к Кунцево, где стояла правительственная дача Сталина, зовомая «ближней».

В Москве чувствовалась осень, очень даже чувствовалась. На юге-то все еще лето не кончалось, а тут и листья желтые облетают вовсю, и нудная холодная морось сеется с хмурого неба.

Продрог командующий.

Да и вид настороженной Москвы, с зенитками на иных крышах, с окнами, крест-накрест заклеенными полосками бумаги, с противотанковыми «ежами» на перекрестках, не вызывал в душе теплых воспоминаний.

Раньше Филипп никогда не бывал на сталинской даче. Далеко не все военачальники были удостоены приема здесь. Советские интеллигентики-либеральчики сочинили миф о Сталине-деспоте, Сталине-диктаторе, кровавом и жестоком изверге и сами же в него поверили. Это-то как раз не удивительно, поскольку все либералы страдают чудовищной дисторсией психики – они видят не реальный мир, тот, который окружает их, а иллюзорный, созданный их болезненным воображением, пропущенный через призму сомнительных теорий.

Ленин очень правильно сказал про «интеллигентиков, мняших себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно». Лучше не скажешь.

Сталин – это вождь. Вот только воспринимать его как Хозяина не стоит. У Иосифа Виссарионовича полно явных недругов и скрытых врагов.

Одни не могут простить ему «отход от ленинизма», который выразился в том, что Сталин отказался превращать Россию в плацдарм мировой революции, а создал великий, могучий СССР.

Другие как были, так и остались верными троцкистами, а методы у Льва Давидовича подчас превосходили по замаху то, что творил Адольф Алоизович.

А третьи просто алчут власти.

И как прикажете в такой-то среде обходиться без жесткости и жестокости, без охранительных систем, вроде НКВД? А никак.

Правда, не стоит впадать в иную крайность, предполагая, что Сталин свят и непогрешим, что он обладает холодным, расчетливым разумом, лишенным расплывчатости эмоций.

Нет, вождь – обычный человек, которому свойственно ошибаться. Сталин никогда единолично не принимал важных решений, он всегда «советовался с товарищами». И не его вина, что товарищи не блистали стратегическим мышлением.

Филипп покачал головой. Сам он никогда бы не поменялся местами со Сталиным – не хватит у него ни воли, ни крепости духа, чтобы брать на себя ответственность за сотни миллионов людей.

Не сможет он. А Иосиф Виссарионович – мог. Потому и вождь.

Октябрьский прислушался к себе – что он испытывает перед скорой встречей? Страх? Нет, страха не было. Нисколько.

Да и чего бояться? Вот «в тот раз» его надо было если не расстрелять, то, по крайней мере, понизить в звании и отправить на фронт – искупать вину. А сейчас – извините.

Филипп довольно улыбнулся. Дела идут!

Иногда ему становилось стыдно за свой бодрый настрой, когда хотелось если не плясать, то уж напевать – точно. Ну, никому же не объяснишь, что он помнит совсем иную войну, куда более страшную и позорную – срамную для генералов и адмиралов, проигрывавших сражения не из-за недостатка техники, а по причине нехватки решительности, стратегического мышления, элементарных военных знаний и простейшей смелости.

Вот ему уже не стыдно за Черноморский флот – его корабли участвуют во всех сражениях, поддерживая армейцев с моря артиллерией, высаживая десанты, а флотские ВВС – те и вовсе выполняют не тактические уже, а стратегические задачи, вроде бомбардировок Плоешти.

И как на этом фоне выглядит Краснознаменный Балтийский флот? Корабли стоят колом в Кронштадте и даже носа не кажут в Финский залив, не говоря уже о Балтике.

Почему «пешки» ВВС Балтфлота не бомбят финнов? Почему линкор «Октябрьская революция» не обстреливает Гельсингфорс? Почему субмарины не топят шведские пароходы, снабжающие фрицев рудой или подшипниками «СКФ»?

Что это за позиция для боевого флота – спрятаться в норку и притвориться дохлой мышкой?

Октябрьский задумался. А почему бы не завести об этом речь у вождя? Не для того, чтобы унизить комфлота Трибуца, а просто взбаламутить застойную воду, встряхнуть нерешительных, придать импульс, как говорят партийцы.

Филипп так и не добрел мыслью до рассуждений о том, зачем его, собственно, вызвали. Бродили в голове версии, но это так, ничего определенного.

Главное, что беспокойства не было – сейчас Октябрьский мог смотреть в глаза вождю, не отводя и не опуская взгляда.

Тут «ЗИС» подъехал к месту назначения и остановился.

Сопровождающий офицер помог Филиппу пройти все посты охраны и передал командующего флотом, как по эстафете, генералу Власику, встретившему Октябрьского в дверях большого одноэтажного особняка.[27]

– Здравствуйте, Филипп Сергеевич, – сказал генерал, верный страж вождя. – Проходите, товарищ Сталин ожидает вас в столовой.

Комфлота слегка поклонился и прошел в обширный холл. Снял фуражку и улыбнулся в зеркало, подумав, что с бритой головой жить легче – не надо постоянно причесываться да бояться, что прическу растреплет ветер. И прошел в столовую.

Это было просторное помещение, неброско обставленное – большой стол, стулья вокруг, кожаные диваны и кресла, рояль.

Иосиф Виссарионович сидел за столом, внимательно читая газету «Правда».

– Здравия желаю, товарищ Сталин.

Вождь поднял голову и тяжеловато встал – старость пока не тревожила Сталина, но копившаяся усталость от напряженной работы, без выходных и перерывов, от ночных бдений, давала себя знать.

– Здравствуйте, товарищ Октябрьский, – сказал он с неожиданной теплотой. – Говорят, ваша настоящая фамилия – Иванов?

– Да, товарищ Сталин. В молодости мне было мало причастности к великим делам и переменам, захотелось изменить самого себя.

– Забавно, – хмыкнул Иосиф Виссарионович. – А я как раз пользовался псевдонимом «Иванов»… Присаживайтесь.

Филипп непринужденно сел напротив.

– Мы вам очень и очень благодарны, товарищ Октябрьский, – проговорил Сталин, – за ваши предупреждения. И в Умани, и в Киеве они оказались верны. Ви – хороший стратег, товарищ Октябрьский!

– Что вы, товарищ Сталин! Я как раз думал, подъезжая сюда, что не смог бы вынести всю ту тяжесть ответственности, что лежит на вас. Ни сил бы мне не хватило, ни воли. А что касается стратегии… Я просто пользовался урывками разных сведений, посылал людей на разведку, а после прикидывал, как сложить те кубики, чтобы получилась картинка.

– Ваши разведчики неплохо поработали.

– Да, товарищ Сталин. Еще в июне я послал спецгруппу в тыл врага, чтобы увести у немцев их самолет-разведчик, «раму». У них это получилось, и с тех пор угнанная машина не раз вылетала на задания – туда, где, по моим прикидкам, должны проходить немецкие войска.

– Вот в этом и кроется ваш секрет, – сказал Сталин. – Вы посылаете разведку именно туда, куда нужно. В любом случае, я очень рад, товарищ Октябрьский, что вы не ошиблись насчет Киева. Иначе вышла бы большая, очень большая беда.

– Признаюсь, товарищ Сталин, что мне иногда бывает стыдно за мою жизнерадостность перед товарищами. Понимаю, что война, что жертвы, но все равно радуюсь, ведь потерь могло быть куда больше.

– А как вы оцениваете положение на Западном фронте? Немцы рвутся к Москве…

– Да пускай себе рвутся, – усмехнулся Филипп. – Гитлер уже проиграл войну, просто фюрер пока не догадывается об этом. Мы не Европа, где блицкриг сработал, мы – СССР. Немцы увязли в нашей обороне, они несут чудовищные потери и выдыхаются. О, сил у Германии еще много, их хватит еще года на три, но мы все равно возьмем Берлин. А вот немцам Москвы не видать.

– Три года? – нахмурился вождь. – Вы полагаете, война продлится столь долго?

– И хотелось бы, с этаким молодым задором, уверить вас, товарищ Сталин, что уже в 42-м мы одержим победу, но я не хочу вам врать. Вокруг вас и без того хватает врунов.

Сталин хмыкнул и сделал знак почти невидимому офицеру. Тот исчез и снова материализовался, но уже с подносом.

– Випейте чаю, товарищ Октябрьский, – сказал вождь, пододвигая к себе подстаканник и опуская в стакан дольку лимона. – Вот печенье.

– Благодарю.

Чай был крепок и душист, печенье таяло во рту.

– Как ви думаете, товарищ Октябрьский, мы удержим Одессу?

– Должны, товарищ Сталин. Буквально вчера мы перешли в контрнаступление и вернули позиции, утраченные в августе. Теми силами, которые сейчас есть в Одессе, удержать город можно. Опасность представляют немецкие танки и самолеты. Авиация у флота слабая, много самолетов мы потеряли в Румынии, но хоть не зря! Я не прошу помощи, товарищ Сталин, поскольку понимаю – заводы наши и без того работают на пределе, а техника нужна везде, и прежде всего для обороны Москвы, Ленинграда и Донбасса. Но если вдруг появится лишняя, так сказать, танковая рота, то в Одессе будут рады и этому.

Сталин кивнул:

– Мы это учтем, товарищ Октябрьский. Но меня больше интересует судьба не Одессы, а Крыма.

– Товарищ Сталин, сейчас у немецкой 11-й армии, которая угрожает полуострову, другой командующий – фон Манштейн. Этот немец очень умен, знающ, горазд на выдумку. Лично меня утешает только одно: Крым – идеальное место для обороны. Чтобы защитить узенький перешеек, не нужно скапливать большие полки, да и флот поможет своим главным калибром. Но…

– Но? – прищурился Сталин.

– Крым обороняет 51-я Отдельная армия, товарищ Сталин. У нее достаточно сил, чтобы не пропустить немцев на полуостров, но я не уверен в командующем. Генерал-лейтенант Кузнецов хорошо преподавал тактику, но победа не одерживается в кабинете или в классе, в ящике с песком. А как раз практики у Кузнецова нет. Это не боец. Доходит до смешного: в Симферополе, в штабе 51-й армии, по воскресеньям – выходные дни. Выходные на войне! Командарму, товарищ Сталин, необходимы твердый характер и целевая направленность.

Вождь покивал.

– Согласен, товарищ Октябрьский, – сказал он. – К сожалению, Кузнецова и таких, как он, заменить пока некем. Возможно, мы и перегнули палку с тем же Тухачевским…

Филипп помотал головой:

– Нет, товарищ Сталин. Тухачевский нанес Красной армии столько вреда, что мы до сих пор оправиться не можем. Я не буду говорить о флоте, о том, как этот маршал-недоумок лишил корабли зенитного вооружения. Но вы посмотрите, на каких танках сражаются наши бойцы! Мы встретили немецкие «тройки» легкими «бэтушками», которые и танками-то не назовешь. А ведь в этом прямая вина Тухачевского. Это с его подачи войска были наводнены уродцами с противопульной броней! Слава нашим конструкторам и рабочим, сумевшим создать «Т-34» и «КВ», иначе бы нам и вовсе не на чем было бы воевать.

Сталин снова покивал.

– Вот что, товарищ Октябрьский… Я вижу, с вами можно говорить откровенно. Давайте представим себе худшее – немцы заняли Крым. Что делать?

– Севастополь в любом случае не сдастся, и мы его не оставим ни за что и никогда. Но остальной Крым… Если немцы прорвутся-таки, то от 51-й армии останется, в лучшем случае, пара разрозненных дивизий. Тогда флоту придется высаживать где-нибудь в Феодосии подкрепления. Я бы предложил перебросить в Крым 44-ю армию.

– И оголить Закавказский фронт?

– Турки никогда не осмелятся напасть на СССР, товарищ Сталин. Если это случится, то Черноморский флот и его ВВС тут же нанесут сокрушительный удар по Стамбулу и Анкаре. Иненю[28] это прекрасно понимает, поэтому никогда не поддержит Гитлера.

– Мы подумаем над этим, – сказал Сталин. – 44-я армия участвовала в Иранской операции[29], и ее переброска может состояться не раньше ноября. Хорошо, товарищ Октябрьский, мы рассмотрим ваше предложение. И еще. Вам придется задержаться до вечера – и встретиться с Калининым. В торжественной обстановке…

Филипп, вернувшись в Севастополь, первым делом выспался.

Особо долго нежиться в постели он себе не позволил, скомандовал себе «подъем!» в шесть утра, но даже короткий сон без тряски и гула вернул силы и поднял тонус.

Сводки из Одессы радовали – Отдельная Приморская армия уверенно держалась, не сдавая возвращенные позиции. У Тюленева дела шли хуже – войска Южного фронта отступали, а 11-я армия Манштейна, поддержанная 3-й румынской армией, неудержимо рвалась в Крым.

Ничего удивительного. Немцы наступали вовсе не для того, чтобы переименовать Севастополь в Теодорихсхафен, а Симферополь – в Готенбург. Крым являлся «непотопляемым авианосцем», откуда постоянно вылетали бомбардировщики, устраивая веселую жизнь защитникам Плоешти.

Занять Крым означало заиметь стратегический плацдарм, утвердить свое господство над всем Черным морем.

Еще в конце августа Гитлер подписал директиву, в которой говорилось: «Предложение главного командования сухопутных войск от 18 августа о продолжении операции на Востоке расходится с моими планами. Я приказываю следующее.

Важнейшей задачей до наступления зимы является не захват Москвы, а захват Крыма, промышленных и угольных районов на реке Донец и блокирование путей подвоза русскими нефти с Кавказа…

Захват Крымского полуострова имеет первостепенное значение для обеспечения подвоза нефти из Румынии. Всеми средствами, вплоть до ввода в бой моторизованных соединений, необходимо стремиться к быстрому форсированию Днепра и наступлению наших войск на Крым, прежде чем противнику удастся подтянуть свежие силы».

И вот как раз Крым и беспокоил Филиппа больше всего. Дела на Перешейке шли, как и «в тот раз»: на Перекопе траншеи были вырыты в одну линию – никакой глубины обороны. Колючая проволока натягивалась в один кол, было начато строительство пяти или шести дотов. Ни шатко ни валко работал всего один саперный батальон.

А на побережье Сивашского залива вообще никаких оборонительных работ не велось. Между тем Сиваш для пехоты и танков был проходим, местами он вообще осыхал.

И, как прежде, большая часть 51-й армии была сосредоточена у побережья – бойцы высматривали немецкие транспорты с десантом, которых просто не могло быть. Да и кому охранять эти нафантазированные транспорты? Зачуханным румынским канонеркам?

Тем не менее нарком Кузнецов серьезно утверждал о готовящемся десанте, который немцы якобы готовят из немецких и болгарских портов.

Обращения к Сталину, к его логике и здравому смыслу немало помогли – другой Кузнецов, генерал-полковник, получил строгий приказ сосредоточить все силы 51-й у Перешейка и побережья Сиваша.

Более того, Октябрьский начиная с августа исправил еще одну свою срамную ошибку – «свободные» орудия среднего калибра, хранившиеся на флотских складах, укрепили оборону на рубеже Перекоп – Сиваш – Чонгар.

Подвижные и стационарные батареи 152, 130 и 100-миллиметровых орудий здорово повысили обороноспособность Крыма, хотя командующего флотом продолжали терзать смутные сомнения.

Пушки ставились без инженерной подготовки позиций, на временном бетонном или деревянном основании. Не замаскированные, они представляли собой отличную мишень для немецких артиллеристов и пилотов.

В общем, было о чем беспокоиться, а утром 1 октября Филипп и вовсе проснулся в самом дурном расположении духа. Он вдруг осознал, что никакие приказы и окрики из Москвы не подействуют – 51-я армия сдаст Крым.

И тут даже не в командарме дело. Кузнецова и сменить можно, хотя на кого его менять, спрашивается? А как с остальными командирами быть – неопытными, не воевавшими, загоравшими в воскресенье, в свой законный выходной? И что делать с рядовыми красноармейцами, не участвовавшими в боевых действиях и не слишком желавшими идти в бой?

Армия разваливается с командующего, но уж коли распад начался, то конец близок.

Октябрьский сжал зубы. И вызвал майора Потапова, командира 1-го Добровольческого отряда морской пехоты.

«В тот раз» Потапов со своими добровольцами оборонял Одессу, а к 42-му командовал бригадой в составе Приморской армии. Ныне все немного изменилось.

Майор, который вскоре выйдет в подполковники, проявил себя как храбрый и думающий военачальник. Он и оборону держал, и в рейды по тылам противника хаживал. Короче, положиться на него можно было.

– Вызывали, товарищ командующий?

Молодцеватый, подтянутый Потапов выглядел как образчик военного – и форма на нем сидела ладно, и выправка чувствовалась.

– Вызывал, Алексей Степанович. Проходи, садись. Разговор у нас будет серьезный и не для лишних ушей.

– Молчать умею, товарищ командующий.

– Знаю. Дело вот в чем… Ты много хорошего слышал о командующем 51-й армией?

– О Кузнецове? – осторожно спросил Потапов. – Простите, товарищ командующий, но хорошего о нем сказать нечего. Нет, я не спорю, как преподаватель он, может быть, и неплох, но лично я ему и роту бы не доверил.

– Согласен, Алексей Степанович! В том-то и дело. Я уже и самому Сталину нажаловался на бардак в 51-й. Из Ставки приказ пришел, чтобы Кузнецов не размазывал, не рассеивал силы по всему полуострову, чтобы сосредоточил их у перешейка. А толку?

Дивизии до сих пор только чесаться начинают, к сборам готовятся. И что делать? Флот, конечно, поддержит армейцев, главный калибр свое слово скажет обязательно, но в Перекопский залив крейсерам не зайти, мелко там. Да и одними кораблями Перекоп не удержать, здесь пехота нужна. А пехота будет драпать! Если такое случится, а оно случится, немцы очень быстро выйдут и к Симферополю, и к главной базе.

– Может, устоят?

– Не устоят, – вздохнул Октябрьский. – Побегут. Тут ведь не одна лишь личная смелость важна. Как удержать плацдарм без глубоко эшелонированной обороны? Хотя бы три рубежа нужны, с траншеями, дотами, артиллерией. А там всего одна линия! Да какая там линия… Колхозный сад лучше защищен – в смысле ограды и прочего. Вот и явятся фрицы по наши яблочки… Спрашивается: что мы можем сделать в этой ситуации? Призывать трусов остановиться, поднять брошенное оружие – и кругом марш на врага? Так слова тут не помогут. Я что предлагаю. Если рухнет оборона и 51-я побежит, нужны верные люди, которые бы, не дрогнув, остановили бы бегущих штыками и огнем, а потом бы оборотили их на врага, да так бы и гнали в бой! У кого есть честь и совесть, сам устыдится, а трус пусть чувствует дула автоматов у себя за спиной!

– Автоматов? – переспросил Потапов.

– ППШ. Слыхали о таких? Их только-только стали поставлять в войска. Сотни две я передам вашему отряду, Алексей Степанович.

Потапов медленно покивал головой, соображая.

– То есть вы хотите, чтобы мои добровольцы стали этаким заградотрядом?

– И им тоже. Нужно будет действовать очень решительно, нарушая уставы и законы, но окончательная победа над врагом оправдывает средства. Не знаю даже, что придется делать. Возможно, арестовать командарма и прочих, навести порядок в штабе армии… Я прекрасно понимаю, Алексей Степанович, что предлагаю вам, но вы будете действовать по моему приказу, а вся ответственность – на мне.

– Я не боюсь ответственности, товарищ командующий, – покачал головой Потапов. – Просто неожиданно все это…

Октябрьский кивнул:

– Скажу по секрету, что вождь уже не то чтобы готовит, но думает над приказом, запрещающим отступление. А то слишком часто наши горе-командиры предпочитают отойти, бросить город, вместо того чтобы драться за него до последней капли крови! Сейчас такое время, когда генералы мирного времени, умевшие бумажки на столе перебирать, уступают свои посты стратегам. Тут никакое кумовство не в помощь, тут родину надо защищать! Вот только ждать, когда же в крымских степях объявится грамотный командарм, нам как-то недосуг. Вот такие дела, Алексей Степанович.

– Понимаю, товарищ командующий, – серьезно ответил майор. – Можете на меня рассчитывать.

– Тогда так, – в голосе Октябрьского зазвучали жесткие нотки. – Поднатаскай своих ребят, пусть изучат ППШ – оружие очень простое, чуть ли не на коленке деланное, но скорострельное, в окопах или, скажем, в коридорах и вовсе незаменимое. Тут даже взвод автоматчиков – страшная сила. Сметут всех! Готовьтесь, короче. Боюсь, что долго ждать вам не придется.

– Сделаем, товарищ командующий.

– Надеюсь на тебя, Алексей Степанович…

…У Перекопского перешейка, соединяющего Крым с материком, ширина разная в различных местах – от восьми до двадцати трех километров. А в длину перешеек вытягивается на тридцать «кэмэ». По нему проходила шоссейная дорога к Каховской пеpепpaве через Днепр и железная дорога Джанкой – Херсон.

Самое узкое место находится на севере, у деревни Перекоп, где еще в старину перешеек был перегорожен так называемым Перекопским валом. Несколько южнее его располагался небольшой поселок Армянск.

На юге перешеек достигает пятнадцать километров ширины, и здесь находятся пять довольно крупных озер. Дефиле между ними получили название Ишуньских позиций – по имени близлежащей деревни.

С востока Перекоп омывают Сиваши, с запада – Каркинитский и Перекопский заливы Черного моря.

Как и на севере Крыма, местность в этом районе равнинная. Она трудна для наступающих войск. Но и для обороны ее нужны были современные укрепления. А в распоряжении советских войск находился лишь Перекопский вал – старинная земляная насыпь, полуразрушенная временем. На Ишуньских позициях тоже ничего не было сделано. За ними на огромном ровном поле – ни одного окопа. Гладкой, как стол, равниной воспользовались летчики флотских ВВС: они оборудовали здесь аэродром для бомбардировщиков.

Три дивизии 51-й Отдельной армии прикрывали перешеек, это бутылочное горлышко, открывавшее путь в Крым. 276-я стрелковая удерживала Чонгар и Арабатскую Стрелку, 156-я – Перекопские позиции, а 106-я растянулась на добрых семьдесят километров по южному берегу Сиваша.

Первыми к Перекопу подтянулись три кавалерийские дивизии, призванные ловить в степях немецких десантников (на вопрос, откуда они там возьмутся, командование не отвечало, лишь надувало щеки). Затем к Сивашу прибыла 271-я стрелковая дивизия, тоже занятая прежде «отражением десантов». Это укрепило позиции, да еще прибавилась флотская артиллерия – комдивы взбодрились.

К началу октября в пути находились еще четыре дивизии – 172-я, 184-я, 320-я и 321-я, – призванные охранять побережье от итальянского флота…

Интересно, что 172-я дивизия была моторизованной. В нее входил 5-й танковый полк – десять «тридцатьчетверок» и почти шестьдесят малых плавающих танков «Т-37» и «Т-38».

Между тем фон Манштейн наступал на Крым силами 11-й и 3-й румынской армии. Немцев прикрывали самолеты 4-го воздушного корпуса люфтваффе, но танков они не имели.

Главный удар должна была нанести 11-я армия – через Перекоп. Вспомогательный – румыны, через Чонгарский мост.

Поскольку Красная армия смогла избежать поражения в «Киевском котле» и сохранить Юго-Западный фронт, общее продвижение вермахта на восток замедлилось, а Южный фронт удерживал позиции в районе Мелитополя.

И все же к началу октября группировка Манштейна перешла в наступление. На Крым.

Корабли Дунайской военной флотилии вошли в мелководный Каркинитский залив, огибая Крым в его северо-западной части. Шли фронтом – мониторы и бронекатера. Следом осторожно следовали эсминцы.

Перешеек был узнан загодя, едва корабли вошли в Перекопский заливчик, – на горизонте поднимались серые и черные дымы. Немцы устроили мощную двухчасовую артподготовку, а заодно и авианалет.

Забили колокола громкого боя, зазвучали отрывистые команды.

И грянул гром.

На немецкие позиции обрушились снаряды обычные и реактивные. Фрицам приходилось кисло.

Корабельная артиллерия в упор расстреливала части 30-го немецкого корпуса, и «Мессершмитты», реявшие в воздухе над линией обороны, тут же кинулись на моряков. За ними следом поспешили «лаптежники» – две эскадрильи «Ю-87».

Ну, просто так вот взять и уничтожить корабли у них не получилось. Октябрьский не зря старался, втыкая на любой свободный пятачок зенитное орудие или хотя бы ДШК, да и сами комендоры не дали маху – набили руку.

Мощный заградительный огонь напомнил пилотам люфтваффе стальную стену, внезапно выросшую перед их машинами, – снаряды и осколки летали во всех направлениях, корежа моторы, дырявя крылья и фюзеляжи, пуская кровь и бензин.

Кровь забрызгивала фонари кабин, а бензин то сеялся белесой дымкой, то вспыхивал огненными клубами, разнося пылающие обломки. Правда, морякам тоже доставалось изрядно – флотилия потеряла монитор и пару бронекатеров.

Но немцы все равно ломили – несли потери, но упорно наступали на Перекопский вал. Прорвали оборону 361-го стрелкового полка 156-й дивизии и устремились на Армянск.

Положение 156-й оказалось настолько тяжелым, что ждать сосредоточения сил было невозможно, и войска оперативной группы нанесли контрудар прямо с рубежа развертывания.

5-й танковый полк наступал в направлении северо-западной окраины Армянска через поселок Деде.

Возможно, врага можно было отбросить, если бы командарм действовал быстро и решительно, если бы хоть подтянул вовремя части, занятые ловлей коварных десантников. Но не вышло.

Первый эшелон 172-й дивизии (747-й полк) прибыл под Перекоп в самый разгар боев, а второй эшелон лишь на следующий день получил приказ грузиться на станции Симферополь, а прибыл на место только 10 октября, когда 156-я дивизия была уже смята, а контрудар захлебнулся.

Силами двух полков красноармейцы атаковали противника в направлении кирпичного завода на северной окраине Армянска.

Бой здесь продолжался долго, однако Манштейн бросил туда части еще двух дивизий. Тесня наших, гитлеровцы овладели Армянском.

Через Перекопский вал в левой его части перевалили уже три немецкие дивизии, то есть весь 54-й армейский корпус.

5-й танковый полк перешел за Перекопский вал, задерживая противника. Ни один «Т-34» не пострадал при этом, но вот почти все малые танки были уничтожены огнем немецкой артиллерии.

Кавдивизия и части 172-й снова отошли к Армянску, долго продолжался бой в районе кирпичного завода и кладбища, несколько раз переходивших из рук в руки.

Ночью командарм Кузнецов приказал войскам оперативной группы отходить к Пятиозерью. 5-му танковому полку майора Баранова велено было выйти в район восточнее Армянска и прикрывать отход частей оперативной группы на Ишуньские позиции.

172-я стрелковая дивизия заняла оборону по реке Чатырлык.

Ранним утром 11 октября рота морпехов из 1-го Добровольческого отряда погрузилась в тентованные грузовики «ГАЗ-ААА» и на хорошей скорости покатила в Симферополь.

В кабине «газона», который ехал во главе колонны, сидел Октябрьский. Он был мрачен.

Нет, его не слишком пугала предстоящая «акция устрашения». Просто все планы оказались нарушены, а надежды умерли в страшных мучениях. Немцы прорвались-таки в Крым. Все.

Филипп очень надеялся полностью переиграть войну на море и на полуострове – не допустить фрицев, так и оставить Крымскую область советской территорией, избежавшей оккупации.

Не вышло.

Самое обидное, что оградить Крым от нашествия можно было, наладить оборону перешейка нетрудно, даже имея в распоряжении пару дивизий, но Кузнецов не смог решить эту задачу, командуя армией…

И теперь малыми силами не обойдешься. Румын можно не брать в расчет – это подтанцовка, обременительная для самих немцев. Но 11-я армия фон Манштейна – сила, с которой надо считаться.

Это 30-й армейский корпус генерала Зальмута, 54-й АК генерала Ганзена, 49-й АК генерала Коблера, моторизованные дивизии СС «Адольф Гитлер» и «Викинг». Всего одиннадцать дивизий.

Плюс сорок артиллерийских полков и поддержка 4-го авиакорпуса люфтваффе – полторы сотни «Мессершмиттов», больше сотни «лаптежников» и столько же двухмоторных бомбовозов «Хейнкель-111».

Правда, танков у немцев не было ни одного, лишь восемнадцать самоходок, прозванных «Арт-Штурм».

Очень опасна была немецкая авиация – два истребительных авиаполка 51-й армии с трудом могли противостоять пилотам люфтваффе. И тут не в численности даже дело.

Если хорошо считать, то немцам противостояло ровно столько же дивизий – одиннадцать. Но разница была, и весьма ощутимая.

У вермахта все было слажено и отлажено, гитлеровцы накопили немалый опыт, а вот в 51-й Отдельной армии наблюдалось нечто обратное.

Взять те же кавдивизии, их три. Конница, конечно, свое отжила в войне машин, но кавалеристов хватало с обеих сторон фронта.

Вот только у советских конников в 51-й практически не было обоза, а попробуй-ка без оного запастись тем же фуражом или боеприпасами. Тачанок тоже не имелось – пулеметы ставили на обычные телеги, из-за чего «Максимы» и «Дегтяревы» разбалтывались при тряске и выходили из строя.

Да и не стоило говорить о дивизиях. 48-я отдельная кавдивизия генерал-майора Аверкина состояла всего из трех тысяч всадников!

Несколько стрелковых дивизий были набраны из необученных бойцов, матчасть мизерная, артиллерии почти нет…

…Филипп покривился, глядя на выгоревшую траву, устилавшую степь за окном. Все это понятно и объяснимо, но все равно непростительно – у Кузнецова было мало времени и сил, но они таки были! Отчего же командарм не использовал его по полной, работая и днем, и ночью, не отдыхая по воскресеньям, а все силы бросая на строительство укреплений, на сосредоточение дивизий на самом важном, на единственно важном участке обороны – на перешейке?

Даже если от него требовали оборонять побережье от несуществующих десантов, он просто обязан был прежде всего выстраивать оборонительные рубежи в районе Перекопа.

Но Кузнецов этого не сделал. И кто он после этого?

Показались окраины Симферополя, и Филипп напрягся. Правда, тут же расслабился. Чего ему страшиться? Он свое отбоялся.

Хватит с него липких ладошек и «порханья бабочек» в животе!

Когда тебе семьдесят, смиряешься со многим, даже со страхом смерти, пуще которого нет.

Колонна, не снижая скорости, въехала в город. Гражданских на улицах было мало, или они просто терялись среди толп «людей с ружьями».

Чувствовалась нервозность, атмосфера была наэлектризована, все замерло в шатком равновесии. Чудилось, скомандуешь им: «Бегом марш!» – и побегут в разные стороны, бросая оружие, прячась по закуткам. А прикажешь: «В атаку!» – пойдут врага бить.

Все зависело от того, кто отдаст приказ.

Вблизи штаба армии народу было мало, красноармейцы словно избегали появляться на пыльной площади перед зданием штарма, окруженного «ежами» и колючей проволокой – Кузнецов игрался в войну.

Грузовики подъехали и резко затормозили. Добровольцы живо поспрыгивали, держа ППШ в руках. Раздались резкие команды, и морпехи трусцой разбежались, занимая посты – растерявшуюся охрану они игнорировали.

– За мной! – бросил Октябрьский и пошагал в штаб.

Часовые, которых добровольцы небрежно потеснили, и сами отшагнули, узнав командующего флотом.

А в коридорах штаба наблюдалась сутолока, суета и беготня – дядьки в военной форме топали во всех направлениях, разнося бумаги, хлопая дверьми и переговариваясь на ходу.

Сталкиваясь с добровольцами, штабисты приходили в замешательство – они застывали в полном обалдении, и их надо было обходить.

К немалому облегчению Филиппа, командарм Кузнецов находился на месте – он сидел во главе длинного стола, застеленного зеленой скатертью, и нервно курил, стряхивая пепел прямо на расстеленную карту Крыма.

Было заметно, что его покинули и силы, и хоть какая-то уверенность. Движения Кузнецова были очень плавными, заторможенными будто. Иногда он морщил лоб, словно пытаясь вспомнить нечто важное. Выпускал дым и глядел оцепенело, напоминая гадальщика в попытках разглядеть будущее, сокрытое в сизых завитках.

Медленно подняв голову, командарм долго смотрел на вошедших. Потом его взгляд, несколько отстраненный, выразил узнавание.

– Что вам? – спросил Кузнецов.

– Встать! – сухо скомандовал Октябрьский.

Лицо командарма исказила судорога.

– Что? – в глухом голосе командарма прорезалась растерянность.

– Вы арестованы. Сдать оружие!

Кузнецов внезапно и резко переменился – он вскочил, глубоко дыша и наливаясь кровью.

– Да кто вы такой, чтобы судить меня?! – заорал он, напрягая жилы на горле.

– Судить будет трибунал, – отрезал Октябрьский. – Ставка дала вам четкие указания: сосредоточить все силы на перешейке, чтобы не допустить прорыва немецких войск. Вы не исполнили приказ! И теперь по вашей вине фашисты перешли в наступление. Товарищ майор, арестовать его!

– Есть! – бросил Потапов.

Кузнецов бросился торопливо шарить по ящикам стола, разбрасывая бумаги, и выудил «наган». Добровольцы тут же вскинули свои ППШ, но командарм даже не поглядел на них.

Тоненько заскулив, он сунул дуло револьвера в рот, зажмурился, скривился – и нажал на спуск.

Грохнул выстрел. Пуля вошла в мозг, вышибая затылок и брызгая на стену. Командарм рухнул, роняя стулья.

На мгновение застыла тишина.

– Это наилучший вариант, – хладнокровно сказал Октябрьский и оборотился к дверям, замечая бледные лица штабных работников.

Спокойно оглядев их, он произнес:

– Временно, до утверждения Ставкой Верховного Главнокомандования, командующим 51-й Отдельной армией назначается генерал Батов Павел Иванович. Товарищ майор, подежурьте пока здесь. В случае неповиновения или дезертирства поступайте по законам военного времени – расстреливайте на месте.

– Есть, товарищ командующий! – бойко ответил Потапов.

Было заметно, что майор заметно приободрился – смерть Кузнецова сняла все опасения.

– Я к Батову, – обронил Октябрьский.

– Товарищ командарм на передовой, – робко заметил кто-то из штабистов.

– А где же еще быть командарму? – усмехнулся Филипп.

Захватив с собою взвод добровольцев, комфлота занял один из грузовиков и бросил шоферу:

– На аэродром!

Серебристый «ПС-84», он же «Дуглас-Дакота», едва вместил добровольцев. Ровно гудели моторы, перелопачивая все еще теплый воздух.

В одиночестве самолет не выпустили – командир 82-го истребительного авиаполка выслал следом две эскадрильи «И-16», в качестве почетного эскорта.

Лететь было недалеко, и вот степь, стелившаяся внизу, накренилась и словно поднялась к самолету, подставилась под колеса. «ПС-84» вздрогнул, загудел. Прокатился и вырулил.

Моторы еще крутились, когда Октябрьский спустился на пожухлую траву. К нему навстречу, придерживая фуражку, широко шагал Батов. Его жесткое крестьянское лицо было бесстрастным.

– Приветствую вас, товарищ командарм! – сказал Филипп, криво усмехаясь.

– Мне уже передали по рации, – проговорил Батов, – но я мало что понял. Какой-то арест… Кузнецов застрелился…

– Арестовал Кузнецова я, и тот не нашел ничего лучшего, как пустить себе пулю в рот. Не скрою, для меня это было наилучшим выходом, а то я собирался командарма расстрелять. Согласен, что мои действия были, скажем так, не совсем законны, но и ждать дальнейшего развала армии я тоже не собирался. Кузнецов ничего не сделал для того, чтобы удержать перешеек. В этом и состоит его преступление – перед армией, перед народом. Каюсь, я и сам виноват.

– Вы-то тут при чем? – удивился Батов.

– А вот не надо было увлекаться обороной Одессы! Я должен был проследить за этим Кузнецовым. Это ведь я сообщил товарищу Сталину о неладах с обороной Крыма, и Ставка дала командующему 51-й армией четкие указания: снять дивизии, ожидающие у моря погоды, то есть вымышленные немецкие десанты, и перебросить их на север, к Перекопу. Крепить оборону и все такое прочее. А на деле?

Новый командарм мрачно покивал.

– Слышите?

С севера донеслись глухие раскаты канонады.

– Слышу, – вздохнул комфлота. – Значит, так, Павел Иваныч. Моряки вас не оставят одного. Я уже распорядился насчет сюрприза, неприятного для немцев, – мои спецы закладывают немецкие же мины на подходе к Ишуньским позициям, а там такие дуры, что… В общем, рванет здорово. Корабли будут вести обстрел с моря, ВВС флота займутся бомбежками. И еще. Я уже наслышан о славных делах 172-й дивизии, и у меня к ее командующему претензий нет, одни пожелания успехов. Но другие дивизии…

– Знаю, – нахмурился Батов. – Что вы предлагаете?

– Заградительные отряды. Парнишек из морской пехоты слабаками не назовешь, вот и пошлем их. Пускай подгоняют оробевших, а трусов и дезертиров пускают в расход. Иначе толку, я смотрю, не будет. Раскачиваться некогда – враг уже не на пороге даже, а у нас в доме! Гнать его надо!

– Согласен, – кивнул командарм.

И крепко пожал руку командующему флотом.

…Начальство было не в духе, поэтому Боцман каменел лицом, чтобы его полуулыбочка, то и дело кривившая губы, не была сочтена за непочтительность.

Капитан госбезопасности Ивернев хмуро посмотрел на него и пробурчал:

– Присаживайтесь, товарищ Гиреев. Так вы у нас ханских кровей, оказывается?

Боцман не сдержался, фыркнул:

– Не знаю уж, имею ли я право титуловаться, товарищ капитан, а уж дворцов с имениями точно не нажил.

Ивернев лишь рукой махнул:

– Да я не про то совсем, Селим Шахинович. Вы мне скажите – род ваш точно ханский? Это важно.

Гиреев пожал плечами:

– Да как тут скажешь? Я только деда своего помню, Девлета Эминовича. Стало быть, прадеда Эмином звали. Дед всегда гордился предками, на соседей свысока смотрел, только… Я ж не принц какой, чтобы генеалогию вести до седьмого колена. И вообще, русский я! И мать у меня русская. Я по-татарски выучился, когда в Гражданскую все мои померли и дед меня к себе забрал, в Феодосию. У него домишко был ма-аленький, с садиком, правда. А меня к садоводству тянуло не очень, я все на море пропадал, на соседском баркасе ходили, рыбу ловили… Ну, как ловили… Мужики с сетями возились, а я по хозяйству корабельному. Так вот и заделался Боцманом. Хотя, когда служить пошел на крейсер, до старшего краснофлотца[30] дорос.

– Стало быть, по-татарски вы говорите. Это хорошо… А как будет «хорошо»?

– Якши.

– Все с вами ясно… – опираясь кулаками в столешницу, капитан поднялся, сделав знак Гирееву – сиди, мол, – и прошелся по узкому и длинному кабинету. – Дело вот в чем… По полученным сообщениям, крымские татары в тех селениях, которые уже оккупированы немцами, поддерживают новые власти, а вот в тех, которые находятся в нашем тылу, творят нехорошие вещи. И стреляют в наших, и нападают… Из 51-й армии дезертируют сотнями! Немцы-то мигом смекнули, что к чему, и листовки с самолетов разбрасывают, обещая татарам устроить протекторат в составе германского Рейха. Крымские татары не любят русских, терпеть не могут большевиков, а вот к фон Манштейну они целой депутацией явились – и фруктов натащили, и тканей покрасивше, ручной работы, все для «освободителя татар Адольфа Эфенди».

– Суки… – буркнул Боцман.

Ивернев кивнул.

– Пока что Манштейну удалось сформировать из татар пару вооруженных рот самообороны для защиты своих селений от нас, «неверных», а в дальнейшем планируется создавать «мусульманские комитеты» под руководством СС, а крымцев зачислять в вермахт. Знаете, сколько татар было призвано в 51-ю армию? Двадцать тысяч! Можете быть уверены, что практически все они дезертируют, как только мы начнем отступление. А мы его начнем, деваться некуда! Вот такая ситуация…

– Я думаю, товарищ капитан, что, как только Красная армия перейдет в наступление и очистит Крым от немчуры, татары мигом присмиреют.

– Согласен, но до той поры они будут стрелять нам в спину.

– Согласен, – неохотно вымолвил Боцман.

– Но это все так, политинформация. А задание твоей группе будет такое… Нет, сначала расскажу, с чего все пошло. Короче. В пионерском лагере «Артек» оставались ребятишки, не всех эвакуировали сразу. Вчера ожидали пару автобусов, чтобы всех оставшихся вывезти в Ялту, пересадить на транспорт «Армения» и переправить в Новороссийск. Детей оставалось всего шестнадцать человек, с ними четверо вожатых. Пришли два автобуса, все сели и поехали… И пропали. А позже к «Артеку» подъехали настоящие автобусы, но пионеров уже не было. НКВД всех на уши поставила, милиция с собаками по всем тропкам и закоулкам прошлась, но выяснили немного. Стало ясно, что детей вывезли татары, вывезли куда-то в Яйлу, и не в селение, а на какую-то свою тайную базу. Подпольщики хреновы… А сегодня в ялтинский горком партии подбросили письмо. Цитировать эту пакость не стану, суть такая – дети не пострадали и не пострадают. Они – в залоге. Если, скажем, мы кого схватим из татар, то его обменяют на одного из пионеров. Так и написали – ведем, мол, заготовку ваших чад для будущих потребностей крымско-татарского легиона!

– Суки, – повторил Гиреев.

– Суки, – согласился Ивернев. – И я думаю, что похитители не в курсе, что одна из похищенных девочек – дочь командующего Черноморским флотом.

Боцман присвистнул.

– Вот-вот… – ворчливо сказал капитан. – Представляешь, как сразу можно на Октябрьского «наехать»? Что угодно требуй!

– Мое задание – спасти Римму Октябрьскую? – прямо спросил Гиреев.

– Знаешь, как ее зовут?

– Слыхал.

Ивернев вздохнул.

– Трудно тут… – прокряхтел он. – На меня сверху давят, требуют немедленно найти и освободить Римму…

– А остальные как? Они ж тоже дети!

– Да понимаю я! – плачущим голосом сказал Ивернев и шлепнул ладонями по столу. – В общем, так. Программа-минимум: спасти Римму. Программа-максимум: спасти всех. Берешься?

– Якши! – оскалился Боцман.

К выходу готовились быстро, но тщательно. Маня выкрасила волосы в черный цвет и стала удивительно похожа на татарочку. Разумеется, не Мария уже, а Марьям.

Долго подбирали имя Антону Данилину, пока не нарекли Андаром. Серегу Рудака перекрестили в Сарджана.

Тяжелого оружия вроде пулеметов с собой брать не стали, даже без рации решили обойтись – освобождение заложников требовало нейтральности. Если вдруг придется показаться противнику, то лучше всего было бы представиться этакими «борцами за веру», маленьким отрядом, который собирает под свои знамена сам «Селим-хан».

Время было такое, что у татар царили разброд и шатания, далеко не все хотели воевать на стороне немцев, и во всей этой неразберихе только-только начинали кристаллизоваться первые очажки сопротивления советской власти и Красной армии.

Крымско-татарская верхушка, все эти беи с имамами, у которой большевики отняли и власть, и богатство, была возбуждена самой перспективой вернуть утраченное, да еще чужими руками. О, да благословит Аллах Адольфа Эфенди!

Поэтому-то Боцман полагал, что его группа не вызовет особых подозрений. Наоборот, при встречах с предателями родины им окажут всяческое содействие.

В кои веки пригодилось его непролетарское происхождение!

А по секрету Боцман выпросил через Ивернева несколько пачек рейхсмарок, раздобыть которые для НКВД было нетрудно, и самый настоящий Рыцарский крест Железного креста с Дубовыми листьями и Мечами – одну из высших наград Третьего рейха.

Раздобыть такой «крестик» было архитрудно и едва ли возможно, но фотографии имелись – опытные ювелиры сработали гитлеровский орден за половину рабочей смены.

Собравшись, сели на коней и отправились в путь. На Яйлу.

Яйла – это небольшое горное плато, да не одно, а целая цепочка. Ялтинская яйла, Айпетринская, Гурзуфская и так далее. Эти плато невелики, они тянутся вдоль Главной Гряды Крымских гор и представляют собой холмистую местность, покрытую альпийскими лугами с обилием трав и цветов, где попадаются хвойные деревья.

Наверное, когда-то в древности тут росли густые леса, но пастухи разных племен выпасали тут коз и овец с первобытных времен. Вот и свели на нет сосняки.

Летом тут раздолье – к северу тянутся жаркие степи, к югу обрываются горы, спускаясь к синему морю, а на яйлах прохладно. Могут и дожди пойти, туманы нависнуть.

Глубоким ущельем Калыч-Богаз разведывательно-диверсионная группа выбралась на Яйлу, где посвистывал ветер, на удивление теплый.

Трава вокруг давно побурела, и только несколько сосен, истрепанных ветром, зеленели на фоне ярко-синего неба.

Боцман внимательно огляделся.

Полдня было потрачено на то, чтобы хоть как-то определиться, понять, куда именно направились похитители. Крым не так уж велик, как хочет казаться. Укрыться тут есть где, но южный берег многолюден, в отличие от сухих степей у Сиваша, скажем, где солончаков больше, чем чистой воды. Свидетелей много, тем более что пару автобусов спрятать непросто.

Оба «ЯАЗа» были угнаны в Симферополе, а обнаружили их брошенными в Алуште. Ясно, что Алушта не стала конечным пунктом – детей довезли до нужного места, а автобусы перегнали подальше, чтобы запутать следы. И все-таки их видели.

Энкавэдэшники опросили массу народу, и свидетельства, хоть и противоречивые подчас, позволили сузить район поисков.

Помогла и ошибка похитителей. Неподалеку от Калыч-Богаза, глубокого прохода, разделявшего яйлы, обнаружили труп красноармейца. Тот отлучился с поста, чтобы отлить, и, видимо, нарвался на отряд, уводивший детей.

Красноармейца повесили за ноги, воткнув в рот отрезанный член.

Следов было много, натоптали изрядно, но путей отхода у татарского отряда было всего два, и один из них вел к Калыч-Богазу.

– Не думаю, что они двинулись в степь, – проговорил Тося-Андар, – укрыться там негде. Скорей всего, прошли яйлой и укрылись в горах. В лесу или в пещерах, их тут уйма.

Боцман кивнул. Луга тут тянулись к югу, где резко обрывались вниз. Частенько встречались провалы, каньоны, щели, гроты – вода, миллионы лет просачиваясь сквозь местные известняки, точила и точила себе пути, образуя подчас извилистые ходы, раздававшиеся в подземные залы.

– Сарджан, идешь налево, – скомандовал Селим, – я направо. Ищем следы!

– Понял, командир, – кивнул Рудак.

Поправив на плече «Шмайссер», он направился по дуге, всматриваясь в сухую землю. На яйле далеко не вся трава побурела, хватало и зеленой, даже цветы встречались, хоть и подувядшие.

Внезапно Сергей остановился.

– Товарищ командир, – позвал он негромко.

Боцман тут же подошел. Хмыкнул довольно и присел на корточки возле нескольких камней – один из них прижимал к земле скомканный пионерский галстук, а другой, поменьше, лежал рядом, впритык, указывая направление.

– Вожатый, наверное, – предположил Тося. – Догадался.

– Или татарин, – буркнула Марьям. – Указали ложный след.

– Это вряд ли, – покачал головой Боцман. – Похитители не стали бы раскрывать себя. Ведь даже ложный след – это тоже след. Выдвигаемся!

Отшагав километра два, разведчики набрели на высохшую лужу. Корочка грязи еще не закаменела, была вязкой и хорошо сохранила пару отпечатков копыт. А рядом – большой след сапога и маленький, детский – вмятина на мягкой глине сберегла рисунок подошвы на кеде.

– Это они, – спокойно сказал Боцман.

– В точку! – весело сказал Тося, отходя в сторону.

Согнувшись, он выпрямился и показал еще один галстук.

– Верным путем идёте, товарищи!

– Тише, ты!

Гиреев отобрал у Данилина галстук и положил в карман, где уже лежал такой же – у него появилась идея.

– Тося, ты у нас лучше всех по-немецки можешь.

– Йа, йа! Дас штимт!

– Будешь изображать нашего дорогого гостя из СС. Скажем… гауптштурмфюрера Цольмана. Готлиба Цольмана. Годится?

Тося замотал головой:

– Не пойдет, командир. Звание уж больно низковатое…

– Тося…

– Ну, хоть штурмбанфюрером![31]

– Черт с тобой…

– Шайтан со мной! – жизнерадостно откликнулся Данилин.

– Шагом марш!

– Йаволь!

Стоянка чабанов не сразу была опознана, представляя собой невысокие стены, сложенные из камней, к которым приткнулись хижины. По запакощенному двору бродили несколько овец, но больше всего было видно следов лошадиных копыт.

Навстречу разведчикам вышли чабаны в живописных нарядах – с ножами у пояса, зашитые в бараньи куртки, с широкою черною перевязью через плечо, на которой в футляре хранились молитвы, славившие Аллаха, обутые в буйволовые сандалии, в остроконечных бараньих шапках, глубоко надвинутых на голову.

Обгоняя пастухов, выбежали здоровенные псы, гавкавшие гулко и басисто.

– Мир вам, – громко сказал по-татарски Боцман. – Мы следуем за своими друзьями, что стали… хм… невольными суруджи[32] для десятка детей большевиков. Не дадите ли приют коням и всадникам?

Чабаны переглянулись, и вперед вышел старший – седой дед с колючим взглядом.

– Кто ты, гость? – спросил он голосом, на удивление твердым.

Боцман усмехнулся.

– Зовут меня Селим Гирей, – медленно проговорил он. – Надеюсь, что вскоре не стану скрывать, кто я.

Старик забеспокоился:

– Как звали твоего деда, уважаемый?

– Девлет Эминович.

Чабан вздрогнул и отвесил низкий поклон. Было заметно, что отвык он давно кланяться, ибо не стало над ним господ, но душа раба будто ждала прихода хозяина – и дождалась.

– Проходи к огню, Селим-хан, и не побрезгуй нашим угощением.

Боцман милостиво кивнул, спешился и небрежно передал поводья пастушонку.

Сработало.

Могло, конечно, случиться и так, что пастухи были нормальными колхозниками… Нет, не могло. Не стали бы похитители рисковать, подъезжая неизвестно к кому. Эта стоянка лежала на их пути. Осталось узнать, куда он ведет дальше.

«Хан» и его «свита» проследовали в самую большую хижину. Расселись на кошмах, на сырых шкурах забитых овец, на потниках и седлах.

От разведенного костра ощутимо тянуло теплом. Огромные плоские котлы с овечьим молоком стояли на огромных таганах по сторонам костра – это варился сыр.

Молодой чабан живо приготовил лепешки, другой стал спешно нанизывать мясо на шампуры.

Боцман оглянулся – на него повеяло давним детством. Кругом них, по стенам и углам, на полках стояла и висела незатейливая пастушечья посуда, лежали стопки свежего каймаку – жирных маслянистых пенок с овечьего молока, а в кадке плескался катык, разведенный водою, – кислое молоко, которое пастухи пили, как квас.

Гиреев очень спешил, но и виду не показывал, что торопится – сидел, развалясь, ожидая, когда дожарится мясо. Марьям, как и подобает настоящей подруге батыра, готовила чай в глиняном кувшине, и у нее это неплохо получалось.

Наконец старик подал на маленький столик чашу со скворчавшим мясом.

Боцман взял пальцами поджаренный, пахучий кусочек, попробовал и кивнул: якши!

Мясо и впрямь удалось – нежное, мягкое, оно ничуть не отдавало бараниной, чей привкус Селиму не нравился никогда.

– Скоро ли прогонят большевиков, Селим-хан? – почтительно спросил старик.

– Скоро, – важно ответил Боцман. – Немцы уже в Крыму. Большевики еще сопротивляются, но им не устоять против доблестной германской армии. Советы будут сметены!

Чабаны уважительно зацокали языками: ай, хорошо сказал!

Разговор велся неторопливый, Селим как будто и не участвовал в нем. Так, разве что отвечал будущим «подданным» на их вопросы. Но отвечал так, что пастухи поневоле раскрывали свои мелкие секреты.

Старик дважды упомянул Ахмеда Аблаева, сына фабриканта, который вел отряд аскеров, конвоировавших детей. Этот герой степей, этот мужественный воин Аллаха не побоялся «сразиться» с дюжиной мальчишек и девчонок, с тремя девушками-вожатыми и одним парнем-очкариком, занимавшим хлопотную должность старшего пионервожатого.

– Ахмед-эфенди увел всех на старую дачу своего деда, городского головы Бахчисарая, – выкладывал старик, гордясь, что посвящен в дела таких больших и уважаемых людей.

– Это далеко? – с неудовольствием сказал Боцман. – Я провожаю важного гостя из самого Берлина, который тайно прибыл сюда для встречи с Ахмедом-эфенди.

Селим с достоинством поклонился Тосе, и тот надул щеки.

– Это совсем недалеко, – всполошился чабан. – Ваши кони отдохнули и донесут вас до места засветло!

– Тогда мы отправимся в путь.

– Иншалла!

Дорогу до старой дачи даже выспрашивать не пришлось, чабан сам объяснил, как туда добраться. А когда Боцман сунул ему пару рейхсмарок в оплату за гостеприимство, старик едва не расцеловал мятые бумажки – Марьям не удержалась, скривилась.

Кони и впрямь набрались сил – топали бодро. Боцман внимательно смотрел по сторонам. Нет, он не высматривал врага, его интересовали те приметы, что оставляли за собой пионеры или их вожатые. И углядел-таки.

Неясно, останавливались ли здесь конвоиры и их подконвойные, но пионерский галстук алел между корней засохшей сосны.

– Ага!

Спрыгнув, Селим быстро поднял галстук, по старой привычке проверив, не ловушка ли это. Но нет, ни гранаты, ни иного сюрприза не наблюдалось.

– Третий, – сказала Марьям.

– Йа, – кивнул Тося.

– Вперед, – заключил Боцман, вскочив в седло.

Дорога уводила вниз, по глубокому каньону, где среди камней журчал ручей. Это была именно дорога, вернее, натоптанная тропа – копыта лошадей выбили траву, отбросили камни с пути.

Каньон вывел в лес, но в тени сосен оказалось не зябко, а куда теплей, чем на ветреной яйле.

Местность становилась все живописнее – по бокам поднялись в небо отвесные скалы, подножия которых курчавились в зелени, а потом дорогу преградила полуразрушенная стена, сложенная из камней. Ворот не было, одни петли торчали из кладки, а дальше, за разросшимися садовыми деревьями, проглянули развалины большого дома.

Его левое крыло сохранило первый этаж, стены второго поднимались до подоконников несуществующих окон, а справа громоздились одни обломки и обугленные стропила.

– Осторожно, – негромко сказала Марьям.

Боцман кивнул.

Все, кто подъезжал с гор, могли оказаться под перекрестным огнем. При этом те, кто сидел в засаде, ничем не рисковали, их прикрывал камень.

– Стой! – раздался грубый окрик по-татарски. – Кто такие?

– Селим Гиреев со спутниками! – громко ответил Боцман. – Я провожаю важного посланника к Ахмеду-эфенди!

После недолгого замешательства другой голос приказал спешиться и шагать по одному.

Гиреев не спеша покинул седло и направился к воротам, ведя коня в поводу. За оградой к нему вышло четверо с винтовками. Все щеголяли в красноармейской форме без знаков различия, красные звезды с фуражек тоже были сорваны, одни лишь темные пятиконечные отметины на выгоревшей ткани остались.

Усатенький молодчик с мертвым, будто стеклянным взглядом сказал:

– Докажи, что ты из Гиреев!

Боцман холодно усмехнулся.

– А кто ты такой, – медленно проговорил он, – чтобы я тебе что-то доказывал?

Молодчик хищно улыбнулся.

– Узнаешь, – проворковал он, – когда я прикажу тебя расстрелять!

– Когда немецкое начальство утвердится в Симферополе, тебя поймают и казнят, как большевистского наймита!

– Это кого здесь наймитом зовут? – послышался скрипучий голос.

«На сцене» появился пятый – толстый человек с обрюзгшим лицом, закутанный в халат.

– Вашего аскера, Ахмед-эфенди, – надменно сказал Селим. – Я не ошибся? Это вы – Ахмед Аблаев?

– Не ошиблись… Селим-хан, – выговорил Аблаев, оглядывая Боцмана. – Краем уха я услыхал что-то о важном посланнике…

– Об этом наедине, эфенди.

Ахмед сделал широкий жест:

– Прошу! Только… винтовки лучше оставить. Мустафа!

– Как скажете, – сдержанно ответил Селим, перебрасывая свой карабин бритоголовому аскеру. Перестрелку он устраивать не собирался – если РДГ поднимает пальбу, это означает, что солобоны они, а не разведчики-диверсанты.

Боцман велел «Сарджану» и «Марьям» присмотреть за лошадьми, а сам, вместе с Тосей прошел в дом.

«Присмотреть за лошадьми» означало осмотреться и постараться обнаружить, где держат пионеров с вожатыми.

В старой даче уцелели всего две комнаты. Аблаев провел своих гостей в бывшую гостиную и обернулся к Боцману, ожидая разъяснений.

– Позвольте вам представить, – торжественно провозгласил Селим, – специального посланника Великого германского Рейха, штурмбанфюрера СС Готлиба Цольмана!

Если Боцман надеялся произвести эффект на «Ахмеда-эфенди», то ему это удалось с блеском – Аблаев был потрясен.

Данилин сделал шаг вперед, лихо щелкнул каблуками и резко кивнул головой.

– Фюрер немецкой нации Адольф Гитлер, – сказал он еще более напыщенно, – повелел присоединить Крым к землям Рейха под названием Готенланд, и могучее воинство генерала Эриха фон Манштейна выполняет приказ фюрера. Скоро доблестные войска вермахта займут Симферополь. Фюрер велел мне передать вам, что он благорасположен к крымским татарам и готов учредить протекторат в их землях. Фюрер также надеется, что татарские аскеры с честью послужат Рейху, вступив в ряды вермахта, и вместе с немецкими солдатами одержат победу над кровожадным еврейско-коммунистическим игом.

– О, да… – выдохнул впечатленный Аблаев.

– Обстоятельные переговоры о совместной борьбе с большевизмом мы проведем позже и в расширенном составе, а пока позвольте мне вручить вам высокую награду Рейха.

Ахмед побледнел, а Тося достал красивую коробочку и вынул из нее Рыцарский крест. Повесил его Аблаеву на шею и отступил на шаг, любуясь.

– Хайль Гитлер! – пискнул Ахмед.

Боцман покосился – в окна заглядывали аскеры, открыв от восторга рты. Ну, на это он и надеялся – в окнах ни одного целого стекла, слышно хорошо. Пусть знают, кто к ним прибыл, пусть проникнутся важностью момента!

– Начинается новый этап борьбы в большевизмом, – проговорил Селим, – когда все татары должны подняться и не просто оказать поддержку немецкой армии, а отстоять свою свободу и веру с оружием в руках. Дело движется к финалу, эфенди, и в наших силах сделать его счастливым для татарского народа. Ваше первое задание, эфенди, будет несложным, но ответственным – необходимо разложить костры на яйле, чтобы принять самолет с оружием. «Юнкерс» прилетит завтра, ровно в полночь. До этого времени нужно найти подходящее место, очистить полосу от крупных камней и приготовить топливо для трех костров.

– Сделаем, Селим-хан! – с готовностью сказал Аблаев.

– А вот тут у меня есть сомнения, – сухо сказал Боцман. – Вы настолько уверены в нашей с вами победе, что уже сейчас ведете себя крайне неосмотрительно. Что это за история с похищенными пионерами?

– Я… Мы… – пролепетал Аблаев, но тут же сузил глаза: – А откуда вы знаете?

– Это знает весь Крым! – резко ответил Селим. – Знает каждый сопливый сержант НКВД! А почему я связал пионеров с вами…

Боцман, как фокусник, достал из кармана три галстука.

– Если бы я и Сарджан не обнаружили их первыми, – холодно сказал он, – то по этому «красному» следу вскоре устремились бы скорохваты Берия. Ваши аскеры, эфенди, даже не заметили, как дети оставляли свои галстучки, расставляя вешки на пути к вашему убежищу!

Аблаев побледнел, а Тося с беспокойством заговорил, сбиваясь на «немецкий» акцент:

– Найн! Найн! Это нельзя, это товольно рано! Топлестные фойска вермахта отержат победу, но польшевики, эти фанатики, сопротивляются, и захват Крима нельзя ожидать ранее ноября! Нельзя начинать нашу совместную деятельность с провала, это нетопустимо!

– Я все исправлю! – горячо заговорил Ахмед. – Мы сейчас же уведем этих юных большевиков!

Боцман сделал вид, что задумался.

– Ладно, – проворчал он. – Надеюсь, успеете. Когда вы привели детей сюда? Ночью?

– Нет, чуть раньше, но было уже темно.

– Важно, чтобы они не видели, куда их привели. Вот что, нарвите тряпок и завяжите каждому ребенку глаза. Усадите на лошадей, а руки привяжите к седлам. Двух конвоиров сможете выделить?

– Хоть трех! – с готовностью ответил Аблаев.

– Давайте трех… Сарджан! Марьям!

В дверях нарисовались Маня и Сергей.

– Отправитесь вниз, проводите заложников. Там поскидывайте их, а лошадей приведете обратно. Всех лошадей. Вам помогут трое аскеров Ахмеда-эфенди.

– Слушаюсь, Селим-хан, – серьезно сказал Рудак.

Они с Маней все правильно поняли насчет лошадей и аскеров…

Боцман задержался у оконного проема, наблюдая, как из подвала выводят детей с завязанными глазами и усаживают на коней. Пара аскеров ловко привязывала руки юных пионеров к лукам седел.

Дети выглядели по-разному, одни были испуганы, другие бодрились, а третьи… А третьи были без галстуков.

Селим обрадовался про себя, узнав Римму Октябрьскую. Он видел эту девочку лишь однажды, когда та разговаривала с отцом, но память у разведчика должна быть тренированной.

– Что ж, будем надеяться, Ахмед-эфенди, что ошибки больше не повторятся, – проговорил он, глазами провожая кавалькаду.

– Ни в коем разе! – с жаром воскликнул Аблаев. – Его высочество господин Гитлер будет доволен мной!

– Тогда поговорим о делах насущных…

Минут десять или пятнадцать Боцман обсуждал с Ахмедом пути доставки оружия и взрывчатки, рекомендовал предателю составлять списки неблагонадежных, но вот время вышло. Он поймал вопрошающий и нетерпеливый взгляд Тоси и опустил глаза.

– Убийств советских руководителей будем пока избегать, – говорил он. – Наша задача – копить силы, собирать отряды и оружие. Оружие за нами, за вами, Ахмед-эфенди, люди.

– Бойцы будут!

Данилин в это самое время вытащил немецкий «Вальтер», припрятанный за поясом на спине, и накрутил на дуло ПББС.[33]

Продолжать дозволенные речи Боцман не стал – пшикнул выстрел, и пуля вошла точно в сердце Аблаева.

«Собаке – собачья смерть», – подумал Боцман, быстренько вооружаясь таким же «Вальтером». Они все ходили с такими – мало ли, вдруг аскерам пришло бы в голову обыскать их? Пусть уж найдут немецкое оружие. Единство стиля…

Накрутив глушитель, Селим махнул дулом направо. Тося кивнул и бесшумно исчез за дверью.

Манька насчитала одиннадцать человек, считая самого «эфенди». Трое ушли вниз. Осталось семеро. Справимся…

Шагнув во двор, Боцман пошагал налево. Заглянул в подвал, откуда доносились знакомые голоса.

Когда он вошел, держа пистолет в опущенной руке, к нему обернулись двое – тот самый усатенький молодчик и щеголь в белой каракулевой папахе.

Первая пуля досталась щеголю.

– Нет! – хотел выкрикнуть молодчик, но лишь сипение вырвалось из гортани.

– Да, – спокойно парировал Селим.

Пуля разорвала усатенькому горло. Готов.

Мельком оглядев винный погреб, превращенный в зиндан, Боцман вернулся во двор и обошел дачу кругом. Навстречу шагал Тося, показавший на пальцах – трое. Селим вытянул два пальца.

Данилин кивнул – осталось двое. Ищем…

Пришлось прогуляться до ворот. Оставшаяся парочка обнаружилась напротив, в полуразрушенном флигеле. Оба, отвергая обычаи, прикладывались к фляжке с чем-то горячительным.

Первая пуля коротко звякнула, пробивая сосуд, и вошла в стриженую голову Мустафы. Вторая оборвала никчемную жизнь его собутыльника.

– Собираем оружие и уходим!

Тося побежал выполнять приказ и вскоре вернулся с целой охапкой винтовок. Оружие завернули в брезент и навьючили на лошадь.

– Вперед!

Боцман пустил своего коня трусцой. Осадил он скакуна, проехав не слишком большое расстояние, и улыбнулся с облегчением – в сторонке от тропы лежали в ряд три трупа, три убитых аскера.

– Наверняка Манька придумала, – хмыкнул Тося, – чтоб товарища командира успокоить!

– Цыц, солобон.

Настоящее облегчение Селим Гиреев испытал в низине между высоких елей, когда Маня выехала навстречу.

– Все живы-здоровы? – проворчала она, оглядывая Боцмана с Тосей.

– Не все, – улыбнулся Селим.

321-я дивизия «в тот раз» бездействовала на Евпаторийском полуострове, пропуская разгар боев на севере. Кузнецов постоянно дергал ее, то двигая к перешейку, то приказывая возвращаться. А потом 321-я в одиночку отражала немецкое наступление, истаяв почти полностью. Мало кто ушел к партизанам.

А 184-я дивизия простояла без дела все время сражения на Перекопе в районе Балаклава – Судак.

Теперь же обе дивизии занимали позиции на Ишуньском плато – сравнительно небольшом пространстве, ограниченном с севера озерами Старым, Красным и Киятским, с юга – рекой Чатырлык, впадающей в Каркинитский залив, а с востока – линией села Уржин – Воинка.

Овладев Перекопскими позициями, командование немецкой 11-й армии не решилось всеми своими силами начать бой за Пятиозерье. Передовыми отрядами противник прощупывал дефиле, пытаясь захватить ключевые позиции.

Театр военных действий представлял собой безнадежно ровную и безрадостную равнину – степь да солончаки. Прилегавшая к Сивашу Карпова балка открывала проход между озерами Киятским и Красным – здесь держала оборону 106-я дивизия. А голая высотка с развалинами монастыря контролировала проход между озерами Старым и Красным.

Кто владел ею и лежавшей в глубине деревней Пролетарка, тот держал в руках выход к Ишуни. На высотке закрепился, как и «в тот раз», 417-й полк, числом не больше батальона, но «на этот раз» здорово укрепленный артиллерией, особенно гаубицами-шестидюймовками.

Два указанных прохода и третий – между озером Старое и Каркинитским заливом – заминировали моряки. В сухую, просоленную, твердую землю закапывались здоровенные морские мины.

Помня прошлый опыт, Октябрьский не торопил моряков-минеров, дав тем время основательно подготовиться, прежде всего защитить электрические провода. Да еще и управление минными полями удалось состряпать понадежней, двойным – как фронтальным, так и по направлениям.

Вечером 170-я пехотная дивизия немцев, поддержанная тридцатью самоходками «Арт-Штурм», вырвалась к устью Чатырлыка.

Октябрьский в бинокль наблюдал за атакой, переступая от нетерпения, как застоявшийся конь. Немецкие цепи и коробочки САУ ползли медленно, но неотвратимо.

Минеры тоже не торопились. И вот – пошел ток по проводам!

Ахнуло сразу два взрыва. Морские мины рвались, как громадные фугасы, вздыбливая горы земли, камней и пыли, уничтожая все подряд в радиусе десятков метров.

Вот парочка «Арт-Штурмов» полетела, кувыркаясь и распадаясь в воздухе – отдельно гусеница, отдельно лист брони, скрюченные тела самоходчиков, похожих на черные свастики.

Воздушная волна разошлась по степи, ударив в лицо горячим ветром, донося запах взрывчатки и вкус соли.

– Есть!

В ту же минуту земля сотряслась трижды – три тучи всклубились вверх, мешая огонь с пылью.

Филипп опустил бинокль и глянул на лыбившихся минеров.

– Так держать!

– Есть так держать!

Подошел обеспокоенный Батов.

– Пора вам, товарищ командующий, – проговорил он настойчиво. – Самолет ждет. А то, чего не хватало, налет устроят.

– Ладно, ладно, заботливый вы наш, – проворчал Октябрьский, возвращая генеральский бинокль. – Сами тоже не светитесь особо, у нас лишних генералов нет. Был один, да весь вышел!

Когда старлей Томин взобрался на высоту с развалинами монастыря – отметка 21,8, – то малость приободрился. Все кругом было ровное, как стол, а он занимал самое высокое место.

По сторонам копошились артиллеристы из 417-го полка, окапывая (как они сами говорили – «окучивая») 152-миллиметровые гаубицы числом шесть штук, а также противотанковые «сорокапятки».

Сам Томин прибыл во главе «полудивизиона», как выразился старшина Чекан. Сам старший лейтенант звал его «недодивизионом» – под командованием Томина находились две батареи 37-миллиметровых автоматов, причем в одной из батарей числились всего три пушки. Правда, подогнали парочку «газонов» с ДШК.

Старлей взобрался на остаток кирпичной стены и поднес к глазам бинокль. М-да…

Немцы и не собирались закапываться, позиционные сражения они не планировали. Похоже, что готовится очередная атака.

Вон и самоходки выдвигаются. Зенитные автоматы имели не тот калибр, чтобы дырявить броню «Арт-Штурмам». Хотя если подойдут поближе…

У немецких самоходок лобовая броня в 50 миллиметров, его зенитки продолбят немецкую сталь со ста метров, а если в борт целиться, то с еще большей дистанции влупить можно. С километра.

Гоша обернулся на позиции. Повезло ему со старшиной.

Раньше, как выедешь на такую вот высотку, сам бегаешь, проверяешь, как установлены орудия, а тут все Чекан спроворит – зенитчики, как мухи, летают.

Автоматы новые достались, по личному приказу Октябрьского, на колесных прицепах. Не так мобильно, нежели в кузовах, зато огонь метче будет – «стрельба с упора».

Только строенные «душки» на грузовиках, ну, да этим можно…

– Вижу самолеты противника!

– Первая батарея, к бою! Вторая батарея…

Все и так бегали, а сейчас засуетились еще быстрей. Томин глянул в бинокль – со стороны Перекопского залива приближались старые знакомые, «лаптежники».

С ними он еще в Румынии познакомился и долго не мог сообразить, как же их сбивать, гадов. Если бы они просто летели, тогда все просто – зная скорость, делаешь упреждение.

Но «Юнкерс-87» – пикирующий бомбардировщик. Срываясь в пике, он не только противно сиреной завывает, но и резко увеличивает скорость. Попробуй, попади!

Оставалось одно, и Томин пришел к этому опытным путем – следовало постоянно сопровождать цель, сверяться при помощи трассеров. Тогда сразу становится ясно, куда стрелять.

Только так и можно «лаптежников» извести.

«Юнкерсы» приблизились и начали свое кружение. Вот первый перевалился через крыло и заскользил вниз, набирая скорость. Послышался заунывный прерывистый вой «иерихонской трубы».

– Огонь!

Забили пушки, посылая очереди. В каждой обойме было пять снарядов, бронебойно-трассирующих или осколочно-трассирующих. Череда ярких трассеров уносилась в направлении падающего силуэта «лапотника».

Наводчики корректировали огонь, и вот снаряды сошлись в одной точке, перекрещиваясь с самолетом.

«Юнкерс» полетел дальше, уже в виде облака огня, из которого вываливались обломки.

– С почином, славяне! – заорал Чекан.

– Огонь!

Второй огневой взвод сумел достать «лаптежника», который еще не покидал круга, и тот вывалился из зловещего хоровода.

Это очень не понравилось остальным пилотам. Похоже, они занервничали и решили свалить – сбрасывая бомбы в озеро, бомберы входили в разворот.

Зенитки сосредоточили огонь на удиравших, но большого успеха не добились. Правда, два «Юнкерса» решили исполнить свой долг до конца.

Оба вошли в пике, правда, не выдержали курс до конца, вывернули раньше, чем надо, из-за чего бомбы, направленные на гаубичные батареи, ляпнулись на берег озера, подняв в воздух массу жидкой грязи.

Пушки прострочили фюзеляж одного из «лапотников». Бомбер не вспыхнул, не взорвался, а вертикально вошел в мелкую воду, рассыпаясь и плющась. Кругами пошли волны, и лишь один хвост высовывался из мутной воды.

Напарник рухнувшего бомбовоза ушел-таки.

– Молодцы! – крикнул Томин. – Туда их!

– Товарищ командир! Танки!

– Это не танки, это самоходки.

– Хрен редьки не слаще!

– Ребята, наводи!

– Первый огневой взвод… Огонь по танкам!

– По самоходкам – огонь!

Плоские, словно приплюснутые «Арт-Штурмы» больше всего походили на танки без башен, которым умудрились вставить пушку чуть ли не между гусениц – она торчала из низенькой рубки.

Рубку эту сваривали из листов обычной стали, но попасть в нее было затруднительно – уж очень маленькая мишень. Пушка на «Штуг-III», как правильно назывался «Арт-Штурм», стояла 75-миллиметровая, однако ствол был коротким, из-за чего самоходка становилась беззащитной в ближнем бою.

Тем не менее на счету «Арт-Штурмов» числились тысячи танков, не считая пулеметных гнезд и дотов. Интересно, что идею «штурмовой артиллерии», воплощенной в «Штуг-III», подал Эрих фон Манштейн.

И вот идея материализовалась в железе.

– Огонь! – донеслось до Томина с позиций «гаубичников».

Грохнули орудия, и в тыл немцам улетели увесистые снаряды.

– Огонь! – скомандовал Гоша.

Высота была небольшой, но все же давала преимущество. Мелкие 37-миллиметровые снаряды язвили «Арт-Штурмы», а осколочно-фугасные, выпущенные соседями, рвались, поражая пехоту.

– Далеко до них! – проорал Чекан. – Не пробить!

В эту самую секунду гаубичный снаряд взорвался рядом с самоходкой, перешибая той гусеницу. «Штуг-III» заскребла единственной «гусянкой», подворачиваясь бортом, и кто-то из зенитчиков выдал короткую очередь.

Три снаряда прободали борт самоходки, и сразу же рванула боеукладка, вышибая люки.

– Ур-ра-а!

Томин сорвал пилотку и утер ею лицо. Хорошо пошло!

Капитан Арьков медленно обошел свой латанный «Ил-2». От его группы осталось ровно десять штурмовиков, все настолько потрепанные, что ремонт требовался каждой машине.

Кое-как переправившись из Одессы на аэродром близ Евпатории, Арьков твердо решил переделать «горбатых» в двухместный вариант. Допекло!

Непобедимый и грозный спереди, «Ил-2» оказывался совершенно беззащитным сзади – немецкие истребители заходили штурмовику в хвост и сбоку на десять-пятнадцать метров и били по самолету из пулеметов и пушек.

Хватит!

Если менять конструкцию на заводе, то место стрелка надо было располагать за бензобаком, устраивая бронелист в шесть миллиметров и пулемет. Все прекрасно, но лишняя тяжесть нарушала центровку самолета – «Ильюшин» поздно отрывал хвост, когда взлетал, и слишком рано опускал его при посадке.

Вот только Арьков был не на заводе, и перед ним стояла задача посадить-таки стрелка любым способом! Хотя способ был один – переделать багажник в место для пулеметчика.

На месте бывшего «входа» в багажник умельцы из мастерских прорезали отверстие и установили в нем погон с 12,7-миллиметровым пулеметом УБТ. Сидеть стрелку приходилось на привязной брезентовой лямке. При этом у него не было ни фонаря, ни брони, ни связи с пилотом, но даже такая кустарная переделка шла на ура.

В ходе ремонта все-таки сумели установить стальной лист, отделявший стрелка от бензобака № 3, а ближе к хвосту приделали кусок бронеплиты толщиной в шесть миллиметров, защищавший его ноги. Однако «безлошадные» пилоты, жаждавшие занять места борт-стрелков и расквитаться с немцами, были рады и этому.

На всех УБТ не хватило, поэтому одно из звеньев вооружили 7,62-миллиметровыми пулеметами ШКАС. Турель с УБТ весила двести семьдесят кило, со ШКАСом – чуть больше двухсот, но справиться с отяжелевшим штурмовиком удалось-таки. Наладили триммеры управления, и все вернулось к норме.

Нет, конечно, самолет оставался тяжеловат в управлении, виражить на нем было трудно, но «Ил» никогда не отличался легкостью. Немцы не зря прозвали штурмовик «бетонным самолетом»!

…Обойдя «Ил-2» по третьему разу, Арьков махнул рукой:

– Сойдет! Ромка, пойдешь стрелком?

– А то! – расплылся в улыбке Гарин.

– …По самолетам!

Арьков первым влез на крыло своего «горбатого» и плюхнулся на сиденье. Гарин пыхтел позади, устраиваясь.

– Как ты?

– Да нормально… Тесно!

– Это да… Внимание! Мужики, помните – если у вас за спиной сидит стрелок, это еще не значит, что вам не надо поглядывать в зеркальца. Помогайте стрелкам! Если фриц заходит точно в хвост, подверните чуток, чтобы киль не загораживал цель. Если немец летит выше и целится по кабине, тоже подыграйте стрелку. Все всё поняли? На взлет!

Десятка штурмовиков, низко гудя, словно рой рассерженных шмелей, пробежала по аэродрому, распуская шлейфы пыли, и грузновато поднялась в воздух.

Следом взмыли истребители прикрытия, их было всего шесть. Шесть «Як-1».

– «Маленькие», осваиваем новую методу! Мы, когда на цель выйдем, запустим «карусель» – в круг станем. Так никто к нам не подберется незамеченным. Ну, и вы тоже покружитесь. Лады?

– Лады, «большие»! – ответил командир группы истребителей. – Давненько я на карусели не катался!

Внизу промелькнули позиции 172-й дивизии, далеко слева заблестело море, а впереди обозначилось движение – это ползли немецкие самоходки.

– Командир! Атакуем?

– Отставить. Нам аэродром надо раздолбать, чтобы не одна фрицевская курица не снесла яичко на наши позиции. Ясно?

– Ага! Мы вроде как лисы!

– Хорьки мы! Хорь, ежели заберется в курятник, то всех на хрен передушит!

– Вперед, хорьки…

– Вижу «мессеры»! Заходят справа!

– «Маленькие», прикройте.

– Работайте, «большие». Прикроем.

«Яки» отвернули в сторону, где мелькали худые силуэты немецких истребителей, сцепились с ними, закружились в «собачьей свалке».

– Вижу цель! Набираем высоту!

Арьков потянул ручку управления на себя, и штурмовик неохотно пополз вверх, взбираясь на «горку».

Сверху открылся немецкий аэродром – пыльная взлетка, ряд «Юнкерсов», палатки, грузовики с боеприпасами.

– На боевом курсе! Приготовиться к атаке!

«Ильюшин» мягко перевалился и заскользил, скатываясь в пологом пике. Слева понеслись навстречу дымные трассеры «Эрликонов», но Арьков только зубы сжал. Не возьмешь!

Уже выходя из пике, он выпустил реактивные снаряды. Те понеслись редким веером, подрывая «лаптежников» на земле. Соседнее звено обстреляло цистерну с бензином, та рванула, окатывая огнем бомбы, аккуратно сложенные под тентом.

От взрыва топлива «Ил» качнуло, а когда стали взрываться бомбы, то удары воздушных волн отбросили самолет, словно исполинской подушкой заехали.

– Второй заход!

Покидая круг, штурмовики набрасывались на немецкие самолеты. Кончились эрэсы, в дело пошли крыльевые пушки и пулеметы. «Юнкерсы» в капонирах вздрагивали и подпрыгивали от частых попаданий, а пилоты с обслугой разбегались кругом, как тараканы, застигнутые на кухне.

Усмехнувшись такой ассоциации, Арьков подумал: «Тапком их, тапком!»

– Командир! «Мессер» на хвосте!

Капитан поморщился. Увлекся ты, однако…

Немецкий истребитель спокойно заходил сзади, и уже поводил носом, прицеливаясь. Надо полагать, торчавший пулемет не пугал гитлеровца – в люфтваффе уже насмотрелись на советские штурмовики с торчавшими сзади палками. Пугались немцы недолго, пока не поняли, что деревяшки не стреляют.

Но на этот раз они попались – «палка» застрочила, выдавая увесистые пульки в 12,7 миллиметра. Очередь разнесла «худому» всю морду, разбив мотор, изрешетив кабину. Истребитель завертел «бочку», да так и ввинтился в недалекую землю.

Второй желающий сразу шарахнулся, поняв, что русские не на испуг берут, да только не рассчитал – уйдя с линии огня, «мессер» был атакован «Яками». Мощным вооружение, стоявшее на «Як-1», назвать было трудно, но «худому» хватило.

И все же «маленькие» послужили в бою подтанцовкой – главную партию «сплясали» борт-стрелки. Арьков смотрел сверху на степь и налюбоваться не мог – одиннадцать костров и пятен гари насчитал он. Одиннадцать серых и черных шлейфов уходили к небесам.

– Уходим, мужики!

Штурмовики развернулись над разгромленным аэродромом и потянули на юг.

«Горбатый» сел тяжеловато, все-таки немецкие пулеметы изрядно порвали обшивку на крыльях, уже и каркас проглядывал, как кости на израненном теле.

Арьков вылез из кабины, спрыгнул на землю – ноги подогнулись, и он едва не упал.

– Гарин, вылазь! – весело заорал он. – Ты их сделал!

Он подошел поближе.

– Гарин… Эй…

Стрелок молчал, уткнувшись головой в пулемет. Кровь из пробитой головы заляпала борт черными мазками.

– Командир! – подбежал старшина Шагин. – Как мы их, а?!

Арьков ничего не ответил, лишь молча стащил с головы шлемофон. Пилоты подходили и тоже обнажали головы.

Было тихо, только ветер шуршал сухой травой и ворошил мокрые волосы.

Инкин всегда поражался сухопутным стратегам, которые мыслили исключительно в понятиях «земной тверди», не принимая во внимание водные просторы.

Такое впечатление, что для них на глобусе не существует океанов, а о пароходах они имеют самое смутное представление.

Эти стратеги нудно перечисляют пути снабжения немецкой армии боеприпасами и всем прочим, потребным для исправного ведения блицкрига, наблюдая на картах лишь железные да шоссейные дороги. Чтобы перевезти все грузы, нужны сотни эшелонов и десятки тысяч грузовиков.

Вот только немцы и прочие европейцы, когда кривятся, говоря о русском бездорожье, как-то забывают о том, что в самой Европе далеко не везде проложены шоссе, а самый главный путь для снабжения группы армий «Юг» называется Дунай.

Эта великая река начинается в Германии. Именно там, в Баварии, в Венгрии, и начинается погрузка – тысячи теплоходов и барж сплавляются в Румынию, где и выгружаются.

Когда Октябрьский занял Добруджу, снабжение дало сбой, и это стало дополнительным фактором долгого стояния 11-й армии вермахта – интенданты спешно искали новые пути доставки снарядов, патронов, провизии, горючего, но ничего, кроме железной дороги, ведущей через Львов, не нашли.

Железнодорожники задыхались, партизаны бесчинствовали – весело было.

Почему немцы с румынами так настойчиво ломились в Одессу? Да потому что это – порт, самый близкий к Дунаю. Станут речники-дунайцы разгружаться в Одессе – 11-я, 6-я и 17-я армии вермахта, 1-я танковая армия Клейста сразу вздохнут свободнее, ибо поставки горючего и прочего станут регулярными и полновесными.

Однако Приморская армия удерживала Одессу, и тогда вермахт ринулся за Днепр, прорывая советский Южный фронт, занял Николаев, Очаков и Херсон. Теперь дунайские пароходы могли идти в Николаев и разгружаться там. Тоже вариант, хотя и посложнее, подальше, подороже. Можно было и вовсе следовать с Дуная на Днепр и накачивать, накачивать немецкие армии снарядами и бензином. Но и этот план провалился!

А все дело в Тендровском боевом участке, отдаленном «филиале» Одесского оборонительного района.

ТБУ занимал Тендровскую косу на юге, остров Березань и Кинбурнскую косу на севере – и преграждал путь немцам в Днепро-Бугский лиман.

Еще 15 августа начальник Генштаба сухопутных войск Германии Франц Гальдер писал: «В портах Варны и Бургаса на борту судов находится 65 тысяч тонн снабженческих грузов. В первую очередь необходимо как можно скорее доставить для 11-й и 17-й армий в Одессу и Херсон 15 тысяч тонн боеприпасов, 15 тысяч тонн продовольствия, 7 тысяч тонн горючего». Не вышло!

На Тендре установили стационарную батарею из трех 130-миллиметровых орудий, перебросили пару зенитных дивизионов и батарею 122-миллиметровых гаубиц. Под защитой бетонных фортов базировалась 2-я бригада торпедных катеров. На косе построили посадочные площадки для истребителей 73-го ИАП и форты открытого типа – громоздили по одному-двум земляному валу, прикрытых рвом, за валами устанавливались по двадцать-пятьдесят орудий.

17 октября силы ТБУ возросли за счет кораблей Дунайской военной флотилии – мониторы и бронекатера должны были прикрывать фланг со стороны лимана.

Инкин только головой покачал, когда сошел на берег Тендровской косы. Песок да трава, ни единого деревца, а все возвышенности – это валы. Самые высокие, пятиметровые, еще турками были накопаны, во времена Суворова.

Весь берег усыпан ракушками, они хрустели под ногами.

Взобравшись на вал, Инкин глянул на безлюдный пляж, что тянулся до самого горизонта – ровный, гладкий… Ну, не совсем гладкий – вон сколько воронок «нарыто».

Бомбят Тендру постоянно… и не всегда безнаказанно.

Старлей усмехнулся, глядя на остов «Юнкерса», зарывшийся в песок. Долетался.

Инкин постоянно оглядывался на флотилию, причаленную к хлипким пирсам. Впрочем, море не особо качало кораблики – флотилия уместилась внутри просторной лагуны, отгороженной от большой воды узкой песчаной косой, как молом.

Ага, засемафорили…

Старлей бегом спустился с вала и поспешил на монитор «Бессарабия» – его родимый бронекатер так уделали бомбы и снаряды, что не выдержала посудина, затонула.

Правда, горевал Инкин с командой недолго – Абрамов доверил старлею трофейный монитор, пообещав, что галунов прибавится[34].

Перебежав по сходне, Аркадий оказался на палубе.

Башни со 120-миллиметровыми орудиями поражали не слишком, а одну из трех гаубиц даже пришлось демонтировать. Сняли и пару 66-миллиметровых пушек. Зато освободилось место для башенно-палубных установок для 132-миллиметровых реактивных снарядов, а также целого «выводка» зенитных автоматов в 37 и 20 миллиметров. Мало того, рукастые механики еще и зенитный прожектор присобачили, да какой! 120-сантиметровый, имевший синхронную связь с визиром 1-Н. Этот «фонарик» с осевой силой света в 490 свечей доставал на восемь километров!

Впрочем, больше, чем оружие, уверенность внушало бронирование – монитор опоясывался листами катаной брони толщиной в 40 миллиметров, а палуба, башни и рубка были защищены плитами в 75 миллиметров.

«Бессарабию» строили еще в Австро-Венгрии, двадцать пять лет тому назад и толк в броненосцах знали…

– Командир на мостике! – объявил Брагин.

В рубке было тесно, хотя, конечно, с катером не сравнить – хоть танцуй.

Инкин покосился на рулевого. Сперва его напрягало, что половина команды была ему незнакома, но вторая-то половина пришла вместе с ним, и близость «своих» катерников успокаивала.

– Доложить готовность к бою и походу.

Помощник и командир БЧ-2 Илья Малеев отрепетовал команду, и по всему кораблю разнеслась череда докладов, словно эхо прошло.

– Корабль к бою и походу готов! – доложил Илья.

– По местам стоять, со швартовых сниматься.

– Есть по местам стоять, со швартовых сниматься!

– Отдать швартовы.

Боцман со швартовной командой тотчас же исполнили приказ.

– Сигнальщик, отмашку!

– Сигнал прошел, на «Ростовцеве» отмашка.

Инкин, ощущая подошвами дрожь, пущенную дизелями, скомандовал:

– Право руля.

– Есть право руля!

– Правая. Вперед самый малый.

– Есть правая. Вперед самый малый.

Звонковая трель машинного телеграфа прозвучала кратко и деловито.

– Руль право двадцать. Обе машины вперед самый малый.

«Бессарабия» плавно двинулась вперед, малость укатываясь вправо. А вот и пролив в разорванной косе.

– Руль прямо.

– Есть руль прямо.

Миновав протоку точно посередине, монитор вышел в Тендровский залив.

Над головой реяли чайки, потом пролетело звено других «чаек», истребителей с Крыма. Краснозвездные самолеты очертили круг над Тендрой и пошли на посадку.

Небо хмурилось, и рваные тучи словно передавали цвет морю – воды тоже поугрюмели. Впрочем, бури не ожидалось, да и ветер дул не сильный.

– Что видно? – спросил Инкин.

– Ничего, товарищ командир! Пусто!

Старлей положил руки на леера. Флотилия не просто так вышла в море – ожидались «гости». Из Бургаса шли болгарские транспорты «Шипка» и «Варна», из Констанцы – румынские «Сучава» и «Каварна». В трюмах они везли боеприпасы и продовольствие для 17-й армии вермахта и следовали в Николаев.

Конвой охраняли болгарские миноносцы «Дързки», «Строги», «Смели» и «Храбри», а также две румынские канонерки – «Сублокотенент Гикулеску» и «Капитан Думитреску».

Одни немецкие холуи стерегли других холуев.

Мониторы «Бессарабия», «Ардеал», «Ростовцев» и «Ударный» плюс дивизион бронекатеров шли малым ходом к оконечности Кинбурнской косы, которая указывала на Очаков. Между косой и материком пролегал узкий пролив, меньше четырех километров в ширину, и уж его конвой миновать не мог. Никак.

В принципе, Абрамов не слишком стремился к тому, чтобы встретить транспорты именно в проливе – уж слишком близко к Очакову, а там немцы. Флота у них нет, зато люфтваффе – имеется.

А нам оно надо?

Вот и курсировала «эскадра» восточнее Кинбурна, поджидая болгар с румынами севернее ТБУ.

– Дымы на горизонте!

– Ага! – заулыбался Инкин. – Пожаловали!

– Сейчас мы вас встретим… – пробурчал Брагин.

Разнеслись команды, и монитор скоренько изготовился к бою. То же самое оживление было заметно на палубах кораблей, шедших по соседству.

Заметить низко сидевшие мониторы издали было почти невозможно, а вот транспорты просматривались вполне. Первыми ударили «морские катюши» – оглушительный, раздирающий уши и душу вой разнесся над волнами, и эрэсы понеслись к каравану.

Реактивные снаряды были неуправляемы, но прицелиться в здоровенный пароход было не сложно. Летевшие на огромной скорости, РС пробивали борта и палубы транспортов и взрывались в трюмах, в надстройках, иногда в море.

– Огонь!

В дело вступили гаубицы и башенные орудия, кромсая нетолстую сталь. Неожиданно вся палуба «Сучавы» взлетела на воздух – это сдетонировали снаряды. Множественный взрыв был настолько силен, что пароход остановился, превращаясь в дырявую лоханку, из которой во все стороны летели снаряды и осколки.

Болгарский миноносец «Храбри», не полностью отвечая своему названию, вильнул, скрываясь за корпусом гибнущей «Сучавы» – видимо, опасность заработать осколок пугала «братушек» меньше, чем встреча с советскими моряками.

«Дързки» и «Строги» открыли вялый огонь из 47-миллиметровых пушек – на каждой миноноске стояло по три таких орудия. Потом появился третий – «Смели», и болгары будто бы вдохновились, приободрились – стрельба усилилась.

– Огонь!

«Ударный» дал залп из 130-миллиметровых орудий, «Ардеал» с «Бессарабией» добавили из своих, а бронекатера и вовсе бросились в атаку, и впрямь походя на танковую роту – пушечный гул был схож.

Первым не выдержал «Дързки» – словив сразу три или четыре снаряда, он стал крениться на левый борт.

Инкин опознал миноносец по двум белым полосам на одной из дымовых труб – особая примета «Дерзкого», ежели по-русски.

«Строги» умудрился выпустить две торпеды подряд. Если бы торпедисты не спешили, а хорошенько нацелились в мониторы, достаточно неуклюжие посудины, то им, возможно, сопутствовал бы успех. Однако 450-миллиметровые «самоходные мины» пронизали строй вертких бронекатеров.

Катерники очень разозлились и весь огонь своих пушек обратили на «Строгого». Лишившись обеих труб, миноносец сразу потерял скорость, превращаясь в мишень на учебных стрельбах.

Методичный обстрел закончился тем, что болгарская лоханка погрузилась в воду, а изо всех щелей, дыр и пробоин забили мутные фонтаны.

К этому времени «Шипка» и «Варна» горели, а «Каварна» медленно погружалась в море носом, все выше задирая корму, пока не показался гребной винт.

Именно под кормой, как под занавесом, Инкин и разглядел «Храбри», удиравший наперегонки с румынскими канонерками.

Катерники бросились в погоню, и в это время краснофлотец на носу закричал:

– Воздух!

Старлей обернулся к северу – оттуда летели самолеты числом с эскадрилью. Это были «лаптежники», они мчались километрах в пяти от воды и над местом морского боя закрутили «карусель». Ведущий бомбер с переворотом через правое крыло вошел в пике, ускоряясь с жутким ревом и воем сирены.

«Юнкерс-87» падал не прямо на «Бессарабию», а целился в то самое место, где секунд через двадцать монитор оказался бы.

– Право руля! – заорал Инкин. – Самый, самый полный!

Машины взревели, буруны за кормой запенились, и «Бессарабия» ощутимо прибавила ходу, уходя от упрежденной точки.

– Лево руля!

Бомба взорвалась, вздымая тонны и тонны вспененной воды, а «лаптежник» вывернул у самых волн. Натужно воя, он стал задирать нос, чтобы набрать высоту, но этот его порыв был оборван парою очередей из зенитных автоматов.

Взрыв бензобаков располовинил «Юнкерс», и бомбовоз рухнул в море, так и не набрав ни высоты, ни скорости.

– Огонь, огонь!

Все стволы были обращены к небу, открывая пальбу по «лаптежникам» и «Мессершмиттам», их прикрывавшим.

12,7-миллиметровые пулеметы, 20и 37-миллиметровые пушки учащенно молотили, отбивая налет.

Одному «Мессершмитту» вздумалось пройтись на бреющем, чтобы «подчистить» палубы русских мониторов. Самолет снизился и заложил вираж, пролетая чуть выше мачт дымившего транспорта «Шипка». Именно в этот момент вскрылась палуба болгарского парохода, и туча обломков ударила по немецкому истребителю снизу, ломая тому одно крыло, пробивая фюзеляж, расколачивая мотор.

«Мессер» как летел, так и упал, зарывшись в волны.

Бронекатера качало основательно, и о метком огне речи вести как будто бы нельзя было, а все ж три суденышка взяли один бомбовоз в перекрестный огонь и доконали его, причем весь боеприпас вколотили между крыльев – осколки фонаря и ошметки пилота так и брызнули вверх.

Еще три бомбера оказались чувствительно задеты и не стали геройствовать, а парочка оставшихся, изнывая от желания насолить русским, метко сбросила бомбы и потопила-таки миноносец «Храбри». Обознались ли немцы, приняв болгарский корабль за советский, или пилоты решили наказать «союзничков» за трусость, осталось неизвестным.

А «Храбри» медленно опрокинулся на борт, да так и ушел на дно.

Сильно поредевшая эскадрилья стала уходить, провожаемая очередями, а чадный дым с горевших транспортов словно провожал «лаптежников» и «худых», тянулся следом копотными шлейфами.

И тишина…

«КВ-1» выехал, подвернул, забираясь в громадный окоп, и замер. Как только клокотанье мотора угасло, у Вальцева в ушах зазвенело, а все звуки, неслышные ранее, прорезались, четкие и ясные.

Кряхтя, Мишка выбрался на броню и глянул поверх свежего земляного вала. Гладь…

Куда ни посмотри – серо-коричневая равнина с белыми пятнами солончаков.

Вальцев стащил шлемофон и устало отер ладонью потное лицо. Запоздало вспомнил, что руки у него в масле, стало быть, черная полоса поперек всей морды обеспечена. Да и хрен с ней…

…Когда они добрались до Севастополя, то надеялись, что их хотя бы на «бэтушку» посадят – вроде бы были лишние, только-только из ремонта.

Объявили им, что свободных «БТ-7» нет и не предвидится. И «тридцатьчетверок» нету. Все упали духом, и тут командир 5-го танкового полка объявил, что с Керчи подвезли парочку «КВ-1» и один «КВ-3».

Лейтенант Шевелёв тяжелый танк один раз в жизни видел, да и то издалека, но тут же вскочил и бодро доложил: готовы, мол, вести в бой «Клима Ворошилова». Нам бы только двоих в экипаж – на тяжелом танке бьются впятером.

В тот же день под командование Шевелёва прибыли Борис Шагин, наводчик, и Володя Белый, радист. Теперь лейтенанта «освободили» от наводки и стрельбы, это за него делал Шагин, а Шевелёв мог полностью сосредоточиться на ведении боя.

Вальцев поначалу не слишком радовался. Конечно, это здорово, что они опять в танке, но уж больно здоров «КВ», уж больно тяжел!

С другой стороны, вся эта «лишняя» тяжесть называется броней, и немцы не зря кличут «КВ» «призраком»[35]. Сколько ни стреляют по «КВ», а подбить не могут – не берут его снаряды, как духа бесплотного.

Шагин одну историю занятную рассказал, как «КВ» целую немецкую дивизию не пропускал под Райсеняем – это в Прибалтике.

6-я танковая дивизия вермахта двое суток воевала с одним «КВ»! Тот расстрелял и раздавил гусеницами колонну немецких грузовиков, потом прицельными выстрелами уничтожил артиллерийскую батарею.

Фрицы, конечно, палили в ответ, но снаряды из их 37-миллиметровых противотанковых «колотушек» не оставляли на «КВ» даже вмятин. Да что пушки – броню «КВ» не могли пробить даже 150-миллиметровые гаубицы!

Потом немцам повезло – метко ударили, и снарядом порвало гусеницу советскому танку. Но зря гитлеровцы надеялись, что это заставит советских танкистов бросить свою машину!

«КВ» занял единственную дорогу, ведущую в Райсеняй, и двое суток не пропускал немецкую дивизию.

Обойти его не удавалось – вокруг лежали болота, в которых вязли и армейские грузовики, и легкие танки.

Лишь к концу второго дня фрицам удалось расстрелять «КВ» из зениток. Но, когда немецкие солдаты опасливо приблизились к несокрушимому танку, башня повернулась в их сторону…

Лишь граната, брошенная в люк «КВ», покончила с русским танком. Так-то вот.

Вальцев, надо сказать, зауважал свой танк и как-то смирился с тем, что тот тяжел и капризен. Зато – крепость!

Ко всему прочему, экипажу лейтенанта Шевелёва достался опытный «КВ-3». Он был выпущен всего в двух экземплярах – один остался на заводе, а второй усилил 5-й полк.

Вот уж правда, что тяжелый танк! «КВ-3» весил 68 тонн.

По шоссе его пускать было нельзя – перемелет весь асфальт, да и мосты не держали этот танк. Зато и пробить его было практически невозможно.

Лоб – 120 миллиметров! Борт и корма – 90. Даже знаменитая немецкая зенитка «ахт-ахт» сделает дыру в «КВ-3» лишь со ста метров. Только кто ж ее подпустит так близко?

Но и это не было главным. Ни башня в форме конуса, что дополнительно повышало ее стойкость против снарядов противника, ни удлиненная ходовая часть, чтобы выдерживать огромную массу, не поражали.

Поражало орудие – длинная, мощная 107-миллиметровая пушка ЗИС-6.

Даже с трех километров она бы пробила борт «КВ-3», а с километра и лобовую броню проломила бы! Силища!

И Вальцев, сам того не замечая, стал гордиться, что рулит таким танком. «КВ-3», правда, уже отмахал две тысячи километров, и моторесурс его заметно сдал, но механик с Кировского завода с жаром убеждал Миху, что еще как минимум тыщу километров танк пройдет без ремонта. И убедил…

– …Миха! Заснул, что ли?

– А, чего? Фу ты, черт… Задремал что-то, товарищ командир!

– Выводи танк, чего зря место занимать? Вон, пускай лучше «Т-34» станет. Нам-то капонир зачем?

– Эт-точно!

Заведя двигатель, Вальцев послушал рокот – 850 «лошадок», однако! – и дал задний ход. Гусеницы залязгали, завизжали, и танк покинул укрытие. Развернувшись, мехвод занял место с краю.

– Двигун не глуши! – крикнул Шевелёв. – Немчура зашевелилась, сейчас в атаку пойдет!

– Пускай идет… Далеко не уйдет!

Между тем майор Баранов, командующий 5-м танковым полком, получил приказ выдвигаться в сторону Старого озера, чтобы ударить во фланг немецким колоннам – Манштейну подбросили роту «Арт-Штурмов» и два взвода танков «Т-IV» – ровно десять машин.

И это при том, что 5-й полк располагал всего десятком «Т-34». Раньше в распоряжении Баранова было множество плавающих танкеток «Т-37» и «Т-38», чуть ли не шестьдесят единиц, но всех их уничтожили немцы, бомбами и снарядами.

Так что подкрепление в виде трех «КВ» оказалось весьма своевременным.

Комполка еще и подсуетился насчет противовоздушного прикрытия – зенитчики заранее окопались неподалеку от берега озера. Позиция у них была не ахти, ну, так тут везде ровно, будто все утюгом выгладили.

– Вперед, Вальцев! Гони!

– Ага… – буркнул себе под нос Миха. – Разгонишь эту бандуру, как же…

«КВ-3» бодро лопотал гусеницами по сухой и кремнистой земле – копать ее сущее мучение, лопатки тупятся и «заворачиваются». Но весной тут, говорят, грязь непролазная, застряла бы их семидесятитонная махина. И попробуй ее потом выволоки!

Это тебе не бегемота тащить. Кита как минимум!

– Танки! – доложил Шагин.

– Ага… – оживился Шевелёв. – Лишь бы только «тридцатьчетверки» вперед не рванули, мешать будут, заслонят нам все цели…

– Товарищ командир! А давайте отсюда и ударим!

– Тьфу! А точно! Бронебойным заряжай!

Сатаров запыхтел и доложил:

– Есть бронебойным! Готово!

– Шагин, видишь «Арт-Штурмы»?

– Вижу! Штук пять или шесть.

– Во-во! Этих пропускай. Вон, за ними – «четверки».

– Да они вроде как оврагом проезжают, одни башни видать…

– Сейчас выедут! Как пятая по счету покажется, начинай.

– Есть!

Вальцев со своего места видел только верхушки башен немецких танков.

– Огонь!

Орудие знатно громыхнуло – 107 миллиметров, не хухры-мухры!

Снаряд прошелестел над верхушками трав, впаялся в борт «четверки». Мгновение спустя ударил взрыв – сдетонировавшая боеукладка подняла башню «Т-IV», как крышку чайника. Та заплясала на огне, рвущемся из недр танка, и рухнула.

– Бронебойный!

– Есть! Готово!

И пошла веселуха. «КВ-3» бил метко, и все его снаряды накрывали цель. Подбив пятый по счету танк, русский тяжеловес дождался контрудара – сразу несколько самоходок и танков развернулись к нему передом, к озеру задом, и начали пальбу.

– Уши!

Миха поспешно зажал уши ладонями. И тотчас же словно гигантская кувалда ударила по башне: «Бум-м-м!»

Прямое попадание. Тут же другое.

– Огонь, Шагин! Огонь!

Сатаров уже не ждал команды, сам заряжал бронебойные. Еще пара танков загорелась, одному башню набок своротили – длинное дуло в землю уперлось.

Командиры самоходок первыми сообразили, что лучше с русскими не связываться, и дали задний ход, но для «КВ-3» было без разницы, куда им стрелять – в лоб или в борт.

Миха пару раз менял позиции, пока не набрел на идеальную – танк заехал в неглубокую промоину. Цели стало хуже видать, зато слабое звено – гусеницы – было скрыто, над землей один корпус выглядывал, да башня, а их немцам не пробить.

А тут слева еще два «КВ» выкатились, добавили огоньку. Справа двинулись «тридцатьчетверки», стреляя на ходу и отсекая от самоходок пехоту.

50-миллиметровый немецкий снаряд ударил в башню, выбил сноп искр и ушел рикошетом вверх и вбок.

– Огонь!

– А все уже! Десятый танк подбит!

– Ты подбил?

– Не, Лёха, наверное!

– «Арт-Штурмов» тоже не видать… А, нет, вон парочка уходит! Вальцев, вперед!

– Есть вперед!

Громоздкий «КВ-3» покинул промоину, двинулся по траве, мимо горевших немецких танков и колонны грузовиков, где вволю порезвились «КВ-1» – половина «Опелей» и «Бюссингов» была раздавлена гусеницами. Ну и правильно!

Мы вас сюда не звали!

…Когда «доброжелатели» оповестили-таки Октябрьского о похищении дочери, комфлота возжаждал крови. Он бегал по кабинету в бункере и рычал от несдерживаемой ярости.

До боли ему хотелось одного – сорваться с места, кинуться на поиски, найти свое сопливое сокровище, а похитителей…

О, тут фантазия заиграла, далеко уходя от понятий гуманизма.

Когда же стало известно о татарах, то Филипп поугрюмел.

В свое время он, хотя и не выражал своего мнения вслух, был против переселения крымских татар в казахские степи.

Да, тысячи татар сотрудничали с немцами и сами охотились на русских, но не все же…

Теперь мнение Филиппа резко переменилось. Высылать! Да!

А сначала неплохо было бы провести древнеримский обряд децимации на новый лад – расстрелять к такой-то матери каждого десятого Абдуллу, Мустафу и прочих!

Октябрьский без сил опустился на стул. Вот, пожалуйста – командующий флотом ни о чем другом думать не может, как о спасении своей дочечки…

Просто чудо, что жена еще не в курсе. Он специально послал морпехов домой, якобы для охраны, а на самом деле добровольцы не должны были допускать дурных вестей. Подругам, соседкам и прочим сердобольным болтунам вход был воспрещен.

«Если с Римкой что-нибудь случится, она этого не переживет… А ты?»

По всей стране множатся сироты. Жены теряют мужей, а мужья – жен. Гибнут родители, гибнут дети…

Горе народное таково, что его и вообразить себе невозможно. Однако когда в опасности твое собственное дитя, это мучает куда сильнее.

Не стучась, в кабинет ворвался адъютант и выпалил в манере Цезаря:

– Нашли! Живая! Невредимая!

Октябрьский, который при виде его начал привставать, обессиленно рухнул обратно.

– Где… дети? – выдавил он.

Филипп хотел было спросить о судьбе Риммы, но вовремя вспомнил, что пионеров было куда больше.

– Едут! В Севастополь!

– И кто их?

– Татарский отряд Аблаева. Говорят, сын бывшего головы Бахчисарая.

– А этих кто?

– Опергруппа НКВД. Командир – Селим Гиреев.

Вот так-то, товарищ Октябрьский. Твое чадо было спасено татарином. Люди есть люди, и поганцев полно у любого народа. Разве среди русских нету предателей? Власов еще не изменил Родине, но это, наверное, в крови – позыв к предательству…

Октябрьский с трудом встал, опираясь обеими руками в стол.

Да-а… Здорово тебя зацепило, адмирал…

Он только головой покачал.

Неожиданно зазвонил телефон, тот самый, на котором прикреплена мельхиоровая пластина герба СССР. Адъютант метнулся и поднял трубку, тут же вытягиваясь в фрунт.

Филипп поспешил навстречу, взял поданную ему трубку.

– Командующий флотом Октябрьский слушает.

– Сталин говорит, – донес аппарат глуховатый голос. – Мы в курсе событий, которые произошли в Севастополе и на Перекопе. Что думаете делать, товарищ Октябрьский?

– Держаться, товарищ Сталин. Я, к сожалению, не проследил за Кузнецовым…

– Да, жаль, товарищ Октябрьский. Жаль, что вы сразу не ввалились к Кузнецову со своими башибузуками… Шучу. Тут товарищи выражают мнение, что необходимо эвакуировать из Одессы Приморскую армию…

– Этого нельзя делать, товарищ Сталин! Ведь так мы сдадим Одессу! Немцы получат морской порт и быстренько наладят через него полноценное снабжение южной части вермахта, ведь Дунай рядом. Конечно, 51-я армия не в состоянии отбросить немцев обратно за Перекоп. Все, что можно сделать имеющимися силами, – это отступать с боями, переходя в контратаки. Флот, конечно же, поможет – на подступах к Евпатории, к Керчи и Феодосии. Корабельная артиллерия не позволит немцам спуститься с гор. Но этого мало. Необходимы подкрепления, и ничего лучшего, чем переброска частей 44-й армии, я не вижу. Если будет принято соответствующее решение, флот перебросит армейцев к той же Феодосии.

– Хорошо, товарищ Октябрьский. Я помню ваше предложение о 44-й и поддерживаю его. Но звоню я не только поэтому… Как вы относитесь к тому, чтобы расширить свои полномочия – и ответственность? Мы предлагаем вам занять должность Главнокомандующего войсками Крыма[36]. В вашем подчинении, товарищ Октябрьский, окажется и Черноморский флот, и две армии – 51-я Отдельная и 44-я.

Филипп незаметно выдохнул, холодея, и твердо ответил:

– Я согласен, товарищ Сталин.

– Тогда приступайте немедленно. Всю необходимую помощь Ставка вам окажет. До свиданья.

Октябрьский осторожно положил трубку.

– Я слышал, товарищ командующий! – взволнованно сказал адъютант.

– Тогда сиди здесь и бди. Как только что сообщат о Римме, сразу доложишь мне по рации. Я в Симферополь, поработаю новой метлой…

Вечером 19 октября 170-я пехотная дивизия немцев, поддержанная уцелевшими восемью штурмовыми самоходками StuG-III (двадцать две были выбиты днем раньше), вырвалась к устью Чатырлыка. Полковник Ласкин, командующий 172-й дивизией, отбросил противника контратакой 5-го танкового полка и стрелковых подразделений.

С этого момента на Чатырлыке не затихал бой. Немецкое командование, прикрывшись в районе Геническа румынскими частями, все силы бросило на Ишунь и Красноперекопск.

272-я дивизия РККА, «в тот раз» спокойно простоявшая в Чонгаре, где ни одного немца не появилось, получила приказ Октябрьского немедленно выдвигаться к Красноперекопску для поддержки стрелковых частей.

20 и 21 октября три немецкие дивизии пытались прорвать оборону. Вражеские танки не смогли пройти заболоченное русло реки, но пехота, поддержанная артиллерией и авиацией, местами ворвалась в наши окопы. Полки 272-й дивизии отбросили противника за Чатырлык.

3 ноября на ряде участков советская оборона была прорвана, войска 51-й Отдельной армии стали отходить на юг.

Немцы начали развивать наступление в двух направлениях: четыре пехотные и одна моторизованная дивизия – на Севастополь; пять пехотных, одна моторизованная дивизия и две кавалерийские бригады – на Керчь.

Однако «большой прогулки» на Керченский полуостров не получилось – пара бронепоездов – «Войковец» и «Орджоникидзевец» – и полностью укомплектованный авиаполк «ТБ-3» сильно портили фрицам настроение и здоровье.

К тому же, сильно обгоняя вермахт, в сторону Керчи отходили две полнокровные, свежие дивизии: 106-я полковника Первушина и 276-я генерал-майора Савинова.

Не вступая в бои с противником, обе дивизии исполняли приказ Главнокомандующего войсками Крыма: оперативно проследовали в район Ак-Монайского перешейка, где спешно стали создавать оборонительный рубеж, устанавливая «флотские» батареи 100, 130 и 152, снятые с позиций на Сиваше.

Времени у них было мало, но его хватило, чтобы отрыть окопы, соорудить блиндажи и дзоты – уже на третьей и четвертой линиях обороны, ибо первые две были подготовлены по приказу комфлота еще в июле. Поэтому, когда на Ак-Монайские позиции стали прибывать ослабленные в боях 156-я, 157-я, 271-я, 320-я стрелковые дивизии и 9-я бригада морской пехоты, они смогли хоть немного отдохнуть во втором эшелоне.

Продовольствием и боеприпасами все шесть дивизий снабжали из Керчи и Феодосии, отбитой у румын, и была у красноармейцев надежда на командующего Черноморским флотом – когда Дунайская флотилия войдет в Арабатский залив с севера Ак-Моная, а крейсера подойдут с юга, со стороны Феодосийского залива, то корабельная артиллерия здорово поможет устоять на рубеже.

Авиация ЧФ участвовала всеми своими эскадрильями против 11-й армии Манштейна – бомбежки, обстрелы, штурмовки шли безостановочно, пилоты делали по пять-шесть вылетов в день.

Жесткие меры, принятые Октябрьским, позволили собрать воедино все подразделения 51-й Отдельной армии, и теперь они отступали на заготовленные рубежи обороны – одна часть армейцев отходила к Керчи, занимая Ак-Монайские позиции, другая – к Севастополю, на линию Камары – Чоргунь – Чергез-Кермен – Азиз-Оба – Кача.

Передовые и главные рубежи обороны были подготовлены еще летом, но и в сентябре работы продолжались, хотя и силами всего одного саперного батальона.

С конца августа по середину сентября по приказу комфлота собирались орудия, расставленные вдоль побережья «для отражения сил итальянского флота», и свозились в Севастополь.

Двадцать две 152-миллиметровые пушки и гаубицы с позиций Каркинитского сектора береговой обороны, восемь 100-миллиметровых пушек со стационарных батарей у Судака, три 102-миллиметровых орудий из Евпатории, девять 130-миллиметровых орудий из-под Коктебеля, с Бакальской косы и Феодосии.

Передовой рубеж протягивался на сорок шесть километров, находясь в пределах дальности тринадцати береговых батарей – сорока четырех орудий калибром от 100 до 300 миллиметров. Каждое танкоопасное направление простреливалось огнем не менее восьми пушек, эшелонированных в глубину.

Как ругали тогда комфлота за «пораженческие меры»! И как теперь рады были измученные красноармейцы. Они прибывали на все готовое – занимай отрытые окопы, обживай блиндажи, крепи оборону.

Некоторые стратеги из бывшего штарма в Симферополе сильно морщились и строчили донесения «куда надо» – дескать, командующий флотом, став Главнокомандующим войсками Крыма, совсем с ума сошел. Отвел армию к Керчи и Севастополю, а как же Ялта, Алупка, Судак, Евпатория?

Филипп догадывался о том, кто писал доносы, но даже не одергивал «доброжелателей», а молча готовил флот. Пока 51-я армия укреплялась на суше, крейсера, лидеры и линкор выдвигались к Евпатории и к южному берегу.

Комфлота помнил, что орудия его линкора, хоть и единственного, бьют на сорок четыре километра, а крейсера достают как минимум на двадцать пять, а то и на тридцать восемь.

Короче говоря, вся местность южнее Симферополя находится в зоне поражения. Целые команды корректировщиков огня уже разместились, где полагается, и ждут подхода немцев, а комендоры – парни резкие…

…Ноябрь в Крыму не балует теплом, хотя и жаловаться грех. Где-нибудь под Москвой в это время снег лежит и морозы досаждают, а тут…

Ну, да, прохладно. И ветер сильный, промозглый, то и дело туманы нагоняет, частенько дождик моросит. Так ведь осень же.

Филипп надвинул фуражку на лоб – дует, однако…

Утро 5 ноября было хмурым, и море вокруг приняло неприглядный серый цвет, словно грязи намешали в волны. Туман отошел, зато морось усилилась. Ну, это даже к лучшему – подкрадемся незаметно для люфтваффе.

Впереди, прямо по курсу, открывался Каламитский залив. Где-то там, по берегу, тащатся 22-я пехотная дивизия вермахта и 5-я кавбригада румын. У них приказ – выдвигаться к северному фасу Севастопольского оборонительного района на участке Аранчи.

Нечего им там делать…

Октябрьский покосился на орудия, что грозно нависали над ним. «Парижская коммуна» готовилась к «теплой встрече».

– Товарищ командующий! С берега докладывают – корректировочный пост готов!

– Орудия к бою!

Поспешно вернувшись на мостик, Филипп скинул плащ и посмотрел на командира корабля.

– Ну, что, Федор Иванович? Приветим дорогих гостей?

– Со всем нашим хлебосольством!

Прогрохотали первые выстрелы из носовой башни. Корректировщик тут же внес поправки, и грянул залп – содрогнулся корабль, а ударная волна словно выгладила море полукругом у правого борта.

– Цель накрыта!

– От башни прочь! Отскочи! Залп!

Филипп не видел, что творится за горизонтом, куда улетали снаряды, но живо представил себе, как вздымаются тонны земли в неистовых вихрях разрывов, как они сметают людей и лошадей, крушат грузовики и пушки.

Когда линкор подошел ближе к берегу, вступили крейсера «Молотов» и «Червона Украина», добавляя альтовое звучание своих главных калибров к рыкавшим басам «Парижской коммуны».

– Товарищ командующий, корректировщики докладывают – немцы разбегаются!

– А румыны?

– Наверное, разбежались уже!

Немецкие роты и батальоны искали убежища, но его не было, а снаряды корабельной артиллерии словно обрели зрение – находили бегущие массы солдат и уничтожали их.

Минуло совсем немного времени, и орудиям скомандовали дробь – вся дорога была перепахана воронками, весь прилегавший к ней берег и степь были усеяны мертвыми телами. Горели изломанные автомашины, храпевшие кони мчались, волоча за собой обломки телег. Удушливая пелена чада плыла, разносимая ветром…

22-й дивизии вермахта очень не повезло. Ее изничтожили.

В степи не укроешься, так что ни один снаряд даром не пропал.

Еще не стих огонь с кораблей, а «Эльпидифоры» уже шли к берегу – высаживать бригаду морской пехоты.

Морпехи почти не пострадали, если и попадались среди них раненые, то лишь случайно задетые – фрицы были полностью деморализованы. Командиру дивизии генерал-майору Людвигу Вольфу, кавалеру Рыцарского креста с Дубовыми листьями, и вовсе потребовались санитары – Людвиг Вольф оказался невменяем.

Трофеи, собранные морпехами, были знатные, хотя множество орудий и почти вся техника годились лишь на металлолом.

Тем не менее три 88-миллиметровые орудия FlaK-18, уцелевшие изо всей матчасти 22-го зенитного дивизиона, и полтора десятка 105-миллиметровых легких полевых пушек были неплохим «подарком» для 4-го и 5-го полков морской пехоты. А все ручное оружие, вроде карабинов, «шмайссеров», пистолетов и пулеметов MG-34, уместили в кузове двух трофейных «Опелей-Блиц».

Старшина Мутко лично оббегал все поле боя (вернее, поле избиения) в поисках целых шин и прикатил-таки. К «Эльпидифору» он вернулся очень гордый, вертя баранку «Опеля».

Пригодятся в хозяйстве…

На следующий день линкор, крейсера «Ворошилов», «Молотов» и «Красный Кавказ», в сопровождении эсминцев, отправились во второй карательный поход.

«Красный Крым» и «Червона Украина» остались в Севастополе, заняв огневые позиции в Северной и Южной бухтах. В их задачу входила артиллерийская поддержка войск первого и второго секторов обороны на юге СОР.

Корабли эскадры тоже разделились, став на «дежурство» напротив тех дорог и перевалов, которыми «в тот раз» воспользовались немцы, стремясь к южному берегу.

Кравченко помалкивал, на своем опыте убедившись, что комфлота ничего не делает просто так. И, если уж он приказал вести обстрел именно этого перевала, значит, как раз тут и пройдут немцы.

Командиры других кораблей эскадры ворчали, не привыкнув доверять интуиции Октябрьского, но жизнь заставила их отбросить сомнения.

Началось все на Ялтинском боевом участке.

К вечеру 4 ноября в Ялту вошли части 421-й стрелковой дивизии, сформированной из погранвойск НКВД, 25-я и 95-я дивизии. Ночью они были переправлены морем в Севастополь, а боевые корабли начали обстрел немецких колонн на дорогах к Ялте, Алупке и Алуште, в полосе от деревни Саватка до горы Самналых.

5 ноября эсминцы «Безупречный» и «Бойкий» приняли на борт бойцов 7-й бригады морской пехоты и доставили их на главную базу флота. В это самое время «Ворошилов» и «Красный Кавказ» обстреливали немцев, находившихся по ту сторону Крымских гор, а линкор обрушил свой огонь на передовые части 72-й дивизии немцев в районе Карасубазара.

А под Судаком была обстреляна и сильно прорежена 1-я румынская горнострелковая бригада.

Манштейн здорово разозлился и послал против кораблей ЧФ свою единственную авиагруппу торпедоносцев «Хейнкель-111», но успеха это ему не принесло. Крейсера стреляли издалека, едва видимые с берега, а между ними и сушей барражировали эсминцы, ведя заградительный огонь, благо зенитными автоматами они были набиты чуть ли не до самого клотика.

Лишь двум или трем «Хейнкелям» удалось прорваться к крейсерам – и попасть под кинжальный огонь корабельных 76-миллиметровых зениток.

Впрочем, досталось не только летунам. Те части немецких дивизий, что прорвались-таки на узкую, максимум пятикилометровой ширины, полоску берега между Алуштой и мысом Чауда, хладнокровно расстреливались с кораблей Черноморского флота, расставленных цепью вдоль побережья.

7 ноября немецко-румынские войска отступили, покинув Ялту, Алушту, Судак. Это было как поздравление от Черноморского флота ко дню годовщины Великого Октября.

Чоргуньский опорный пункт расположился в районе деревень Верхний и Нижний Чоргунь и высоты с Итальянским кладбищем.

Опорный пункт должен был прикрывать Ялтинское шоссе и не допустить прорыва немцев к Балаклаве, в Золотую балку и к Инкерману. Как раз мимо Нижнего Чоргуня протекала Черная речка.

Филипп приехал к «чоргуньцам» с проверкой. Нельзя было допустить тех досадных и губительных ошибок, что случились «в тот раз». Октябрьский кривовато усмехнулся.

Зря он радовался тогда, 21 июня, когда снова оказался здесь за день до войны. «Ура! Все можно исправить!»

Вроде так и есть. Можно даже сказать, что он совершил гораздо больше, чем предполагал вначале. Ведь именно из-за него не произошли разгромы под Уманью и Киевом. Все так.

Но и именно теперь, когда перед ним заново, во второй раз прокручивалась лента его жизни, становилось ясно, каков был масштаб тогдашних его ошибок и заблуждений.

Понятно, что не одного его преследовал страх перед итальянским флотом, который никогда не появлялся в Черном море, да и не был способен на это. Сам нарком Кузнецов придерживался мнения, что корабли дуче вот-вот нападут на Крым. И все эти совершенно идиотские постановки мин у собственных портов, на которых подрывались советские же корабли, гражданские и боевые, были не самодурством комфлота, а требованием Наркомата РККФ.

Но ведь ошибок было совершено очень и очень много. По сути, любое его действие «в тот раз» диктовалось не тактикой и стратегией, а трусостью или глупостью.

Как можно было 31 октября, перед самым штурмом Севастополя, отправить линкор и крейсера в Поти?

В составе ПВО насчитывалось сорок зенитных батарей – сто шестьдесят орудий среднего калибра, семь батарей с тридцатью шестью пушками малого калибра, плюс девяносто прожекторов. И он тогда щедро отполовинил матчасть у пэвэошников, отправив сколько-то там батарей в кавказские порты – оберегать ранее уведенные корабли. Зачем, спрашивается?

Корабли были нужны здесь, в Севастополе!

Филипп поморщился. Хватит уже рефлексировать, как дристливый интеллигентик! Что было, то было.

Ты признал свои ошибки? Признал. Понял, что дураком был и трусом? Понял. Встал на «путь исправления»? Встал. Чего еще?

Октябрьский внимательно оглядел в бинокль позиции Чоргуньского опорного пункта. ДОТ № 72, в котором находился комфлота, был вооружен 152-миллиметровым орудием. Сектор обстрела в 120 градусов позволял вести огонь почти по всей долине.

ДОТ находился у дороги к Нижнему Чоргуню, его прикрывали два пулеметных дота и один артиллерийский, с 102-миллиметровой пушкой[37].

В тылу дорогу Шули – Севастополь держали под обстрелом доты 69-й, 70-й и 71-й, все с 102-миллиметровыми пушками. ДОТ № 73, стоявший в изгибе шоссе, ниже деревни Камары, был вооружен 130-миллиметровым орудием[38].

– Сюда выдвигается 72-я дивизия немцев, – рассказывал полковник Ласкин, комендант 2-го сектора обороны. – Противник обнаружен к югу от Алсу, рядом с Чатал-Кая. Его задача – соединиться с 50-й дивизией вермахта. Последняя находится юго-западнее деревни Шули. Стыка между дивизиями нет, и у 72-й дивизии задача такая – пробить коридор в направлении Уненбаш-Упа. На сегодняшний день противник остановился перед укреплениями нашего пункта. Долина Черной речки до каньона простреливается артиллерией 134-го гаубичного полка и 51-го армейского, а также огнем дотов. Алсу занята батальоном 4-го ПМП. Разведка донесла, что немцы планируют атаковать Камары, и далее на гору Гасфорта, по-ихнему если – Каппеленберг.

– Понятно. Чего надумали?

– В Камары уже переброшена 7-я бригада морпехов, 124-й и 161-й полки тоже там. Мы их усилили артиллерией, даже три «катюши» прикатили. Оба полка начнут контратаку с левого фланга, а на правом будет действовать 514-й полк полковника Устинова – его поддержит артиллерия сектора. Кстати, здесь комиссар полка Караев. Осман Асанович!

Приблизился кряжистый человек восточного типа. Заулыбался, ужимая раскосые глаза в щелочки.

– Здравия желаю, товарищ командующий!

– Вольно, – улыбнулся Октябрьский. – Вы вот что… Передайте своему командиру – пусть вызывает нашу авиацию. Как только попрут немцы, пусть сразу связывается со штабом, эскадрилью вышлем.

– Эскадрилья – это хорошо! – снова залучился Караев. – Вызовем, раз можно!

Комиссар быстро ушел, зато прибежал молодой лейтенант и вытянулся перед Октябрьским.

– Командир 72-го ДОТа, лейтенант Клепиков!

– Здравствуйте, товарищ Клепиков. Чем порадуете?

– Немцы перебросили в район Байдар 1-й румынский горный батальон! Полковника… э-э… Маринеску! Румыны выйдут как раз между 50-й и 72-й дивизиями немцев.

– Тоже повод для радости, – улыбнулся Филипп. – Больше удобрения выйдет крымской земле.

– Да, товарищ командующий!

– Этот батальон – все, что осталось от 1-й горнострелковой бригады. Надо бы и этот остаток помножить на ноль!

– Помножим, товарищ командующий!

– Скоро должен подойти линкор, он вам поможет. Просьба: свяжитесь с «Парижской коммуной» и корректируйте огонь.

– Есть!

…Крымская земля всегда влекла к себе людей – мореходов, виноградарей, рыбаков. Захватчиков, купцов, пиратов.

Сколько племен, сколько полудиких орд прошли по степям и горам Тавриды – не счесть. Кимры, скифы, сарматы, готы, эллины, римляне, хазары, монголы – все тут отметились.

Строили крепости или брали их штурмом.

И английские сапоги топтали берега Крыма, и французские. Теперь немцы сюда полезли.

Октябрьский усмехнулся. Как полезли, так и вылезут.

Нечего им тут делать.

Боцман отдыхал полтора дня. Вся его группа занималась тем же – ела, а в перерывах между приемами пищи спала. Или валялась и зевала.

На вторые сутки все отъелись и отоспались, Рудак с Тосей даже от обеда отказались, занятые «рубкой» в карты, а следующим утром Гиреев решительно пошагал к командиру, требуя нового задания.

– Группа застоялась, товарищ капитан!

Ивернев хмыкнул:

– Все в бой рвешься?

– Да не то что рвусь… Просто война идет, а мы в картишки перекидываемся!

– Успокойся, есть для тебя одна задачка. И решить ее надо поскорее.

– Так мы завсегда, товарищ капитан!

– Тогда слушай. Про «Дору» слыхал? Про эту дуру немецкую?

– Это которая под Бахчисараем стреляла?[39] Слыхал, а как же.

«Дора» считалась самой убойной сверхпушкой и числилась среди любимых «игрушек» Гитлера. Это было колоссальное 807-миллиметровое орудие, способное метать почти за сорок километров исполинские снаряды весом в семь тонн. Такие даже «чемоданами» не обзовешь, как моряки именуют боеприпасы большого калибра, это уже, пожалуй, «шкафы».

Такой «шкафчик» – в два человеческих роста! – пробивал стальную броню толщиной в метр или семиметровый слой железобетона.

Сама суперпушка весила чуть ли не полторы тысячи тонн и иначе как на железнодорожных платформах не перевозилась, а расчет, который ее обслуживал, состоял из двухсот пятидесяти солдат и офицеров. Впрочем, всего обслуги у «Доры» числилось более четырех тысяч – вся эта толпа вооруженного народу нужна была для того, чтобы за двое суток собрать «вундервафлю».

Для всей этой оравы таскали собственный полевой хлебозавод и даже походный публичный дом с персоналом в сорок работниц.

Пять поездов из более чем сотни вагонов перевозили части самой «Доры», обслуживающий персонал, монтажный кран и так далее, так что в месте разворачивания орудия немцы строили целую сортировочную станцию. Поезд в двадцать вагонов перевозил один лишь тридцатидвухметровый ствол «дуры» весом в четыреста тонн.

Конечно, такая махина не могла поместиться ни на каком, даже самом тяжелом вагоне – для «Доры» укладывали железнодорожное полотно с четырьмя путями, круто изогнутое по дуге, а сама пушка размещалась на огромной платформе, опиравшейся на восемьдесят колес.

Каждые полчаса гремел выстрел, от которого содрогалась земля – даже за три километра от суперпушки посуда подпрыгивала на полках и столах.

Вот только толку от стрельбы было мало. Взрывы, конечно, получались эффектными, столбы дыма и пыли вздымались на сто шестьдесят метров, но вот меткостью «Дора» не отличалась.

В основном она била по площадям – гигантские снаряды пробивали в земле круглую «шахту» порядка метра в диаметре, заглубляясь на двенадцать метров, где и взрывались, образуя каплевидные глубинные воронки метра по три в поперечнике.

Целились немецкие пушкари по «Форту Сталин», по «Форту Молотов», по «Форту Сибирь», но даже не задели севастопольские укрепления. После того как был выпущен третий по счету снаряд, Октябрьский поднял флотские бомбардировщики и послал их в район Дуванкоя.

«СБ» и «ДБ-3Ф» разбомбили энергопоезд и состав с великанскими боеприпасами, а восемь авиабомб ФАБ-1000 накрыли «Дору». Летуны интересовались потом у комфлота, откуда он узнал местоположение пушки, но Филипп Сергеевич лишь загадочно улыбался…

…Ивернев покивал и достал красную папку.

– Тут у меня совсекретное донесение из разведки флота. Сообщается, что фрицы готовят целую батарею здоровенных мортир…

– Батарею «Дор»?!

– «Карлов», Селим! – хохотнул капитан. – Немцы их так назвали – «Карлами». Калибр – 615 миллиметров. Впрочем… – он заглянул в папку. – Севастополь будут обстреливать пушки «Тор» и «Один». Это у них «Карлы» как общее название, а еще, значит, есть и собственные. Короче, эти «Тор» с «Одином» и есть батарея. 2-я батарея. Командует ею некий Фрайхер Рудт фон Колленберг, обер-лейтенант. Мортиры похожи на гусеничные самоходки, только здоровенные – по одиннадцать катков на борт. Ездят они, конечно, еле-еле, со скоростью пешехода, и не далеко – километров на сорок, дальше бензина не хватает, хоть и жрут его бочками. Расчет на каждого «Карла» – по двадцать человек. Стреляют мортиры не слишком далеко, километра на четыре, но уж если попадут, беды наделают. Считай, каждый снаряд весит две с лишним тонны, и… Вот тут от пола до потолка где-то два пятьдесят будет, да? Вот такой слой железобетона «Карл» и пробьет. А оно нам надо?

– Мы должны уничтожить мортиры?

– Если сможете, то будет просто замечательно. Вы хотя бы наведите на этих «Карлов» нашу авиацию! Только смотрите – это не просто. «Карл» не «Дора», но народу и вокруг него вертится немало – сто шестьдесят солдат и офицеров. Считай, на батарее четырнадцать мотоциклов, пять легковушек, восемь тяжелых полугусеничных тягачей с прицепами, восемь грузовиков и четыре транспортно-заряжающие машины – «Карла» только краном зарядишь…

– Я понял. А известно, ну хотя бы примерно, где их искать, этих «Карлов»?

– Здесь сказано: в районе Мамашай. Известны и цели обстрела – форт «Максим Горький», это 30-я бронебашенная береговая батарея, и командный пункт «Бастион». Зная дальность стрельбы из «Тора» с «Одином», несложно вычислить огневую позицию. Но! Мортиры еще только собираются, примерно в двадцати километрах от линии фронта. Выдвигаться к огневой позиции они будут в последнюю ночь перед стрельбой. Так что время у вас есть, но его очень мало.

– Постараемся справиться, товарищ капитан.

– Удачи, Селим!

Для заброски в тыл решили использовать самолетик «У-2». Летал он медленно, зато очень тихо. Немцы его боялись больше мощных «ЛаГГов» или «Яков», прозывая «кофемолками» или «рус фанера». Фанера-то фанера, однако ночные бомбардировщики из «У-2» получались неплохие. «Кофемолка» буквально подкрадывалась к немецким окопам и сбрасывала бомбы «с доставкой на дом».

Кроме самого пилота, в «У-2» мог уместиться лишь один человек, и тут, конечно, присутствовал риск – сумеет ли одиночка продержаться, если что, до прихода (прилета) остальных?

И все же Боцман решился – время поджимало, а по воздуху получалось быстрее всего.

Первым в полет отправился Рудак с пулеметом, вторым полетел Боцман. Вдвоем они дождались Мани и Тоси.

Серегу высадили на пологом склоне горы, когда темнело, так что для второго рейса потребовалось разжечь костер. Тося и вовсе прибыл в полной темноте.

Едва звук мотора растаял в воздухе, Боцман велел выдвигаться – время поджимало.

Первым шагал Тося – он ночью видел как кошка. Следом ступал Боцман, а Рудак замыкал шествие.

Рацию несли по очереди Селим и Сергей.

Все четверо были одеты в немецкую форму, вооружены «Шмайссерами», и даже Манькина рация… то есть рация фройляйн Марии, носила клеймо «Телефункен».

Гиреев собирался идти долго и упорно, но прошло меньше получаса, а впереди показался свет фар, донеслись множественные удары ломов и ширканье лопат. Затарахтел компрессор, зашипел, и вот глухо задолбили пневматические молотки.

– Дорогу прокладывают, – негромко шепнул Рудак.

В это время заворчал двигатель, и угловатая коробчатая тень сдвинулась – это был «Ганомаг», мазнувший фарами по здоровенной гусеничной платформе, наверху которой угадывалась мортира, закутанная в брезент.

– Эге… – выдохнул Боцман. – А ведь они уже выдвигаются! Отсюда до позиций километров шесть или семь от силы. Доберутся за час!

– Не доберутся, – буркнул Сергей. – Видишь, как стараются? А впереди овраг, засыпать будут. Иначе никак – такая бандура не проедет.

– Вперед…

Разведчики подобрались поближе, так, что улавливали запахи пыли и взрывчатки – немецкие «проходчики» торили дорогу своей тяжелой артиллерии. Донеслись ясно различимые голоса.

– Они посылают вперед двести рыл с лопатами, – пробормотал Тося. – Наверное, тот самый овраг засыпать.

– Ну, там не слишком глубоко, – рассудила Маня. – За час можно управиться.

– Вот что, – решил Боцман, – ты остаешься с Серегой, а мы с Тосей поможем фрицам копать. За мной, герр Цольман!

– Яволь, майн фюрер!

Селим принял скучающее выражение и пошагал, ничуть не прячась. Когда он вышел на широкую дорогу, где немцы срывали бугры и трамбовали заполненные грунтом ямы, то попал в свет фар.

Никто, однако, не обратил на него внимания – разглядеть в сумятице теней и отсветов, кто именно попался тебе навстречу, было практически невозможно, зато в нем сразу признали своего.

В яркий луч прожектора угодил офицер, и Боцман тут же принял стойку «смирно», демонстрируя отличную прусскую выучку.

Немец сделал расслабленный жест, словно благословляя Селима, и удалился. А тут и очередь нарисовалась – немцы подходили к машине, разбирая лопаты и заступы.

Боцман взял сразу два и один перебросил Данилину.

– Фольген зи мир[40], – обронил он.

– Йа…

Больше всего фрицев шагало вперед, к оврагу, но часть двигалась обратно, вот за ней-то Селим и увязался.

«Меньшинство» расчищало гусеницы огромной самоходки, куда набилась глина и трава. Ее приходилось вырубать лопатами и выковыривать ломами. Соблюдая орднунг, глину не отбрасывали подальше, что сделал бы всякий русский. Нет, ее нагребали в носилки и оттаскивали за обочину «одноразовой» дороги.

Боцман живо смекнул, что к чему, и, передав свой заступ какому-то длинному как жердь фрицу, схватился за носилки сзади. Тося быстренько взялся спереди.

– Бринг![41]

– Йа…

Едва завернув за угловатую тушу «Карла», оба попали в тень. Опустив носилки, Гиреев с Данилиным мигом развернулись, подхватили свою ношу и переставили на броню. Боцман мигом вскарабкался наверх, Тося последовал за ним, плохо понимая, что придумал командир. Но скоро до него дошло.

Громадная мортира была повернута дулом к Севастополю, а ее ствол лишь слегка задирался кверху. Судя по тому, что брезент с орудия был снят и аккуратно сложен на броне, «Тор» или «Один» стоял заряженным.

Убедившись в этом, боцман подал знак Тосе, и они опрокинули в ствол, как в огромную бочку, полные носилки глины.

Фары светили внизу, людишки мельтешили там, скрещивая свои длинные тени, а Боцман будто парил в потемках, едва тронутый сиянием.

– Гут! – выдохнул Данилин.

Боцман только хмыкнул. Быстро возвратившись, друзья поставили пустые носилки и тут же схватились за полные.

– Гут, гут… – ворчливо похвалил их пожилой фельдфебель.

Парочка, вдохновленная похвалой, чуть ли не бегом потащила носилки, снова навалив глину в ствол «Карла». Боцман еще и подтянулся, осторожно примяв ногами рыхлую глину.

Еще пара носилок, и ствол был крепко забит. Тося не поленился и смел с брони разбросанную глину, заметая следы.

– Фольген зи мир…

– Йа…

Они вновь окунулись в суету и толкотню. Мимо них просеменил немец, толкая перед собой тележку, загруженную динамитными шашками, и Боцман не смог устоять, двинулся следом. Потом забежал вперед и двинулся навстречу фрицу с динамитом, уверенно протягивая руки – тот или сам передаст тяжелую тележку «камараду», или он ему популярно объяснит…

Хилый гитлеровец обрадовался даже и мигом освободился от тачки. А Боцман с очень деловым видом повлек ее дальше – к транспортеру с боеприпасами.

Чувствовал он себя престранно. Ему, конечно, доводилось бывать в тылу врага, но всякий раз нужно было таиться. А тут ходишь себе, гуляешь, немцы вокруг табунами бегают, и хоть бы кто крикнул «хальт!» или «хенде хох!».

Увидев тускло блестевшие снаряды в обхват, Селим облизал пересохшие губы. Быстро запихав динамит и приспособив бикфордов шнур, он аккуратно – орднунг! – прикрыл взрывчатку пачкой пустых сложенных мешков.

В это время разнеслись команды, все еще пуще забегали. Немцы распределились, разошлись кучками вдоль всей колонны, но технику пока не заводили.

Вскоре Боцман понял почему. Над колонной прошелся бомбардировщик, потом другой. Рокот и вой моторов заглушил все прочие звуки.

Вот теперь-то артиллеристы и завели двигатели своих грузовиков, броневиков, транспортеров. За привычным шумом авиации севастопольцы не расслышат, как к ним подкрадываются «Тор» с «Одином».

Залязгали гусеницы, задрожала земля. «Карлы» двигались очень медленно, их можно было обогнать, неспешно прогуливаясь.

Вот и овраг остался позади…

Два долгих часа Боцман с Тосей шагали вместе с немцами, пока не выбрались на огневые позиции.

Первым остановилось то самоходное орудие, у которого ствол был забит глиняной пробкой. Это был «Тор».

«Один» держался позади. Вот с него сдернули брезент, и подкатил транспортер с краном. Подхватив огромный снаряд, лебедка медленно и плавно понесла его к казенной части.

«Пора!» – решил Боцман.

Дождавшись, пока раздастся резкий сигнал и немцы побегут в укрытие, он запалил бикфордов шнур и побежал со всеми вместе. Тося поспевал следом.

– Ахтунг!

«Будет тебе ахтунг…»

Толстое дуло «Тора» медленно задралось вверх.

– Фойер!

Ахнуло. Вот только выстрела не получилось, раздался чудовищный взрыв – «Тор» раскололся, выпуская огненный вихрь и рассеивая гигантские обломки. Заряд разорвал ствол, а следом громыхнул снаряд.

И тут же убийственным эхом отозвались боеприпасы. Взрыв динамита показался слабеньким на фоне огненной кутерьмы, превратившей «Одина» в жерло маленького вулканчика, но тут же сдетонировали колоссальные снаряды.

Пламенная туча полыхнула с такой силой, что расшвыряла грузовики с бронетранспортерами, а пролетавший над 2-й батареей «Юнкерс» был подхвачен воздушной волной, закручен и брошен о склон горы.

Зарядить «Одина» так и не пришлось – адское пламя ударило, уничтожая и кран, и снаряд. В исполинских боеприпасах было сконцентрировано столько мощи, что, покидая стальные оболочки, она вырывала с корнем деревья, уносила немецких солдат, словно листья, подхваченные ветром.

Боцман видел весь этот ад, прижавшись спиною к скале. Громадный осколок, весом в пару пудов, с тяжким звоном ударил в подножие, устраивая камнепад, но такие пустяки уже не волновали Селима.

– Товарищ командир! – пробился голос Мани.

Рванул еще один 615-миллиметровый снаряд, разнося уже изувеченные механизмы. Ползком, мало что соображая, Боцман двинулся на голос радистки. В ушах звенело, все качалось и плыло.

Отблеск огня высветил Тосю и Сергея. Сбоку подползла Маня.

– А я рацию потеряла… – сказала она.

– Да и черт с ней! – выдохнул Боцман. – Другую найдем. Уходим!

Капитана Томина вызвали к коменданту в удачное время – Гоша как раз успел позавтракать, что там Чекан сварганил на таганке в доте.

– Капитан Томин по вашему приказанию явился!

Полковник Новиков, комендант 1-го сектора обороны Севастополя, усмехнулся:

– Строевой товарищ, сразу видно… Вот что, капитан. Ты у меня просился обратно в зенитчики?

– Да не то чтобы просился… Просто дело это для меня привычнее. В доте, конечно, спокойнее, но все мои тоже хотят… э-э… на свежий воздух.

– Понятно… Тогда слушай. Бронепоезд «Смерть фашизму!» попал под бомбежку и серьезно пострадал. Штурмовой вагон вздребезги, и бронепаровоз… Короче говоря, взяли мы одну уцелевшую бронеплощадку от бэпэ «Горняк» и сформировали зенитный бронепоезд.

– Ага…

– Да. Принимаешь под свое командование?

– Ага! То есть да, товарищ полковник!

– Давай…

Томин бегом отправился к своим, в двух словах объяснил суть дела, и вот уже зенитчики бодрым шагом потопали к путям. Сам бронепоезд скрывался в туннеле, «отдыхая» от бомбежек.

Гоша обошел его весь. Огневые взводы крупного калибра – три 85-миллиметровые зенитных орудия с ПУАЗО-3 и дальномером располагались на бронеплощадке в голове состава, в хвосте находился средний калибр – тоже три 76-2-миллиметровые пушки с ПУАЗО-3. Шесть 37-миллиметровых зенитных автоматов и три пулеметных взвода с ДШК хоронились в середине.

Место для Томина нашлось на командном пункте.

Бронепаровоз усердно пыхал паром, машинист, полноватый усатый дядька, доложил о готовности, и зенитчик дал отмашку.

Состав медленно выехал из туннеля, толкая перед собой две контрольные платформы – ежели немцы устроят пакость вроде минирования путей, то подорвутся как раз эти платформы, груженные рельсами и шпалами для ремонта.

Толкал их бронепаровоз, обшитый стальными листами так, что угадать за клепаными плитами локомотив было трудновато. В конце поезда погромыхивали еще две контрольные платформы, а между ними и паровозом катились три бронеплощадки и броневой артиллерийский погреб.

Покрытый сталью, прорезанный бойницами, утыканный маленькими пулеметными и большими орудийными башнями, «Смерть фашизму!» поневоле вызывал уважение.

В Гражданскую мало кто смог бы ему противостоять, а ныне самым опасным врагом бронепоездов становилась вражеская авиация. Но вот как раз против пилотов люфтваффе зенитный «бэпэ» и был создан. На страх врагам.

Пошлепав ладонью по стеллажу с боезапасом, Томин оглядел тускло освещенный броневагон и поднялся по лестнице к себе, в командирскую башенку.

Оптика тут стояла роскошная – трофейные перископы «Карл Цейс». Томин внимательно оглядел небо над Макензиевыми горами. Еле приметная точка в голубом разливе небес привлекла его внимание. Это была «рама».

Немецкий самолет-разведчик неспешно нарезал круги, пользуясь тем, что большая часть советских истребителей была повыбита.

– Первый огневой! К бою! Второй огневой!

«Рама» вилась выше шести километров, но это ничего, «восемьдесятпятка» достанет и гораздо выше.

– Огонь!

85-миллиметровое орудие не полностью пряталось под броней, но башня хорошо прикрывала зенитчиков. Пушка задрала ствол почти вертикально и медленно, очень медленно подворачивалась.

Томин досчитал до шести, и за время счета орудие выпустило три снаряда. Издалека донеслись выстрелы по соседству.

Не ясно, какому именно взводу выпала удача, а только «рама» вильнула от рыжего всполоха. Вот только, уворачиваясь, немецкий самолет подставился под один из выпущенных снарядов.

Капитан еле разглядел, как, потеряв крыло, «Фокке-Вульф» посыпался вниз. Вспухли две белые крапинки – это фрицы выпрыгнули с парашютами.

– Чекан! Пройдись в хвост состава, глянь, как дела. «Рама» просто так не появляется, наверняка скоро бомберы пожалуют. Чтоб все были готовы!

– Да, та-ащ командир!

Старшина умчался, а Томин снова прильнул к перископам.

– Вижу самолеты противника!

– Где?

– С моря идут!

– Гаденыши…

Знакомые силуэты «лаптежников» четко прорезались в ясном небе. Надо полагать, «Юнкерсы» вылетели с аэродрома под Евпаторией, что в Саках.

– К бою! Подпускаем поближе, чтобы никто не ушел! Первый, второй и третий огневой берут на себя ведущих! Четвертый и пятый – левый фланг, шестой и седьмой – правый!

– Есть!

Бомбовозов было много, целых три девятки пёрло с запада, причем на Севастополь они не совались, опасаясь корабельных зениток, – обходили город с севера, чтобы вдоволь отбомбиться по переднему краю обороны.

– Огонь!

Судя по всему, пилот с «рамы» не успел передать сообщение о зенитном бронепоезде, а может, и не разглядел «бэпэ».

А «Смерть фашизму!» не спешил, плавно прокатываясь по рельсам, мягко перестукивая, не слишком паря да дымя. Этакий неприметный паровозик…

«Юнкерсы» уже закручивали свою «карусель», когда бронепоезд открыл огонь изо всех стволов – даже «душки» гоготали во всю мощь своих 12,7-миллиметровых «глоток».

Вспыхнул первый подбитый бомбер, следом полыхнул другой.

Тут же налетели «Мессершмитты», первыми разобравшиеся, кто гробит их подопечных. Шесть «худых» понеслись в пике, паля изо всех стволов, вот только работяги-севастопольцы знали свое дело туго – противоснарядная броня отразила потоки пуль.

А в следующее мгновение ударили зенитные автоматы и ДШК – мелкокалиберные снарядики и пули крупного калибра оказались весьма сильнодействующим средством: один, другой, третий истребители продолжали пикировать, но уже объятые пламенем, распадаясь на части в полете.

Один из сбитых «мессеров» едва не врезался в бронепоезд – пронесся по-над самой будкой паровоза и обратился в кучу горящих обломков, тут же разметенных взрывом.

– Вызываю машиниста!

– Старший смены Петренко слушает.

– Товарищ Петренко, пока пути по прямой лежат, гоняйте поезд туда и сюда, малым ходом!

– Понял, товарищ командир! Погоняем!

Между тем пилоты бомбардировщиков разделились во мнениях – те, кто любил жить, а не переть на рожон, сбрасывали бомбы куда попало, лишь бы облегчить самолет, и заворачивали оглобли.

Самые же отчаянные рвались сквозь заградительный огонь, чтобы бомбить окопы, блиндажи, дзоты и прочие укрепления главного рубежа обороны, о который стальным прибоем билась, билась 11-я армия, да никак пробиться не могла.

Ну, для особо непонятливых как раз и был сконструирован 85-й калибр.

Томин поднял бинокль. Прямо на его глазах крыло «Юнкерса» пробил снаряд и не разорвался. Однако угодил он куда надо – кривая плоскость отвалилась вместе с подвешенной бомбой и полетела вниз, как кленовое семечко.

Бронепоезд затормозил, задренчал тормозами, запыхтел, лязгнул сцепками и потянул обратно, постепенно разгоняясь. Последний из безбашенных разогнался в пике, сбросил бомбу, и та угодила точнехонько в последнюю контрольную платформу.

Взрывом платформу разнесло, а лопнувшие рельсы на путях разошлись «усами».

– Сбить гада! Он нам пути подорвал!

«Юнкерс-87» выходил из пике буквально над самым поездом, и две пулеметные башенки скрестили на нем очереди, вспарывая стервятнику брюхо.

Томин приник к перископам. Остатки истребителей и бомбовозов уходили на запад. Несколько орудий выпустили снаряды вдогонку, но без толку.

– Отбой воздушной тревоги!

Про Евпаторийский десант Филипп был наслышан, поэтому едва дождался декабря. Именно в декабре моряки провели разведку боем, высадившись в оккупированной Евпатории.

Это была своеобразная проба сил, смелая вылазка, которая ни к чему хорошему не привела. Во-первых, моряки изрядно напугали немцев, и те, страхуясь от возможных десантов, заминировали побережье, установили прожекторы и пристреляли пулеметы с пушками.

А во-вторых, моряки при уходе сожгли Пассажирскую пристань. И потом, в январе, когда они уже нагрянули «взаправду», им попросту негде было высадиться – пришлось сигать в ледяную воду под перекрестным огнем.

Но самое главное заключалось в другом – те семьсот сорок человек, что шли в десант, были по сути группой захвата, расчищавшей путь для главных сил. Но никто больше не пришел: погода разгулялась не на шутку и корабли флота просто не смогли подойти к берегу. В итоге почти все десантники погибли.

Так было «в тот раз». Ныне Октябрьский все тщательно подготовил, осечек быть не должно.

Тут главное было в чем? «В тот раз» было почти невозможно выделить ни суда, ни людей, хотя Евпаторийский десант призван был решить важные задачи. Прежде всего оттянуть от Севастополя значительные силы немцев для защиты удерживаемой Евпатории.

В самом городе противостоять десантникам могли разве что сотня солдат, находившихся в подчинении военного коменданта, и еще полсотни тех, кто подчинялся коменданту порта, – у этих в распоряжении были два рыболовных катера, пара трофейных орудий и столько же пулеметов. Ну, были еще артиллеристы береговой обороны – батарея и дивизион.

То есть захватить Евпаторию с моря было не так уж и трудно, а вот удержать… «В тот раз» против десанта Манштейн отправил несколько батальонов, а потом и целый полк был переброшен из Балаклавы.

Теперь же положение 11-й армии было куда как сложным – ни Балаклаву, ни даже Ялту немцы так и не заняли, а защитники Ак-Монайского перешейка продолжали удерживать Феодосию.

Разведывательный батальон 22-й немецкой дивизии, который «в тот раз» первым пришел на помощь «камарадам» в Евпатории, ныне не существовал, как и вся остальная дивизия. А тот самый 105-й пехотный полк 72-й дивизии вермахта, переброшенный из-под Балаклавы в иной реальности, понес такие потери, что не превосходил числом бойцов даже пару рот. Да и те угодили в плен при штурме Чоргуньских укреплений.

Тогда, в том 41-м, который помнил Октябрьский, планы были куда большими, чем атака на Евпаторию. Предполагалась высадка десантов одновременно и там, и в Алуште, и на Перекопе. Тогда это не удалось, но теперь Филипп был полон решимости осуществить операцию. Особенно это касалось Перекопа – туда направилась Дунайская флотилия с парой полков морской пехоты.

Если тамошний перешеек можно назвать горлышком бутылки, то морпехи должны были стать пробкой, которая заткнет его наглухо. Полтора десятка «ТБ-3» из Керчи перебросят к Перекопу почти полтысячи десантников в полном боевом.

Смогут ли эти храбрецы удержать позиции? Устоят ли? Если у них все получится как надо, то 11-я армия Манштейна окажется отрезанной от своих. Будет очень трудно организовать вторую оборону Перекопа – пушки по воздуху не переправишь, а крейсера не смогут подойти к берегу – мало того что мелко, так еще и лед.

Но вот если 44-я армия высадится через недельку в Феодосии, то ее части сумеют если не окружить воинство Манштейна, то блокировать в районе железной дороги или связать боем. И тогда 9-й корпус 51-й Отдельной армии перейдет в наступление с Ак-Моная, а составы с оружием и боеприпасами, ожидающими в Керчи, двинутся к Перекопу.

В этом случае можно будет надеяться, что 11-я армия будет рассечена и разбита и весной Крым будет освобожден.

Мечта? Мечтать не запретишь…

Катера типа «Морской охотник», три «Эльпидифора» и два эсминца ночью покинули Севастополь, чтобы на рассвете прибыть в Евпаторию. Шли без огней, соблюдая светомаскировку.

В три часа ночи корабли подошли к точке развертывания и по сигналу с флагмана – эсминца «Сообразительный» – устремились к пунктам высадки десанта.

«Элпидифоры» ошвартовались у Хлебной и Товарной пристаней, выгрузив пять легких артиллерийских тягачей «Комсомолец» с орудиями-«сорокапятками» и два танка «БТ-7». У Пассажирской пристани, напротив гостиницы «Крым», высаживали десант катера, а оба эсминца открыли с рейда огонь по позициям румынских батарей на мысе Карантинном и у складов конторы «Заготзерно».

Под таким прикрытием высадка прошла штатно и быстро. Да и захват города происходил в лучших традициях.

Немцев в Евпатории почти что не было, кроме больных и выздоравливавших. Службу в гарнизоне несли румыны из артиллерийского и кавалерийского полков да полицаи из крымских татар.

Сопротивление десантникам оказали лишь у здания поликлиники санатория «Ударник», где обосновалось гестапо. Гестаповцы прекрасно понимали, что их ждет, поэтому дрались до последнего.

Перебив охрану лагеря для военнопленных возле мясокомбината, морпехи освободили около пятисот бойцов и командиров Красной армии. Две сотни из них были в состоянии держать у руках оружие, и они составили отдельную роту.

Тем временем отряд милиционеров и пограничников во главе с капитаном Березкиным вышел к набережной Горького и занял управление городской полиции и жандармерии. Первым делом они опечатали сейфы с делами изменников – родина должна знать своих «героев».

Два танка «БТ-7» были приданы группе морских пехотинцев, высадившихся на Товарной пристани, что у Ильинской церкви. Войдя в город, экипажи танков, после короткого боя на площади Металлистов, расстреляли прожектора и корректировщиков, засевших на крыше гостиницы «Бо-Риваж». Отметившись таким образом, танкисты и морпехи двинулись к железнодорожному вокзалу.

К рассвету весь старый город был зачищен, в новом городе шла перестрелка на Театральной площади и на Советской улице, где немцы закрепились в дзотах.

И все же в окончательной победе никто не сомневался, что придавало сил.

Штаб десанта разместился в гостинице «Крым», и сразу сюда пошли евпаторийцы, прося выдать им оружие. Трофеев хватало, так что число тех, кто был готов удерживать плацдарм до подхода главных сил, утроилось. А тут еще из степи, со стороны Мамайских каменоломен, добрался большой партизанский отряд.

Горожане сразу узнавали двухметрового Якова Цыпкина, председателя горисполкома, высадившегося вместе с морпехами. И он узнавал людей, кричал женщинам: «Девочки, мы вам свежие газеты привезли!»

А женщины буквально висли на краснофлотцах, дети радостно орали и визжали: «Наши! Наши!»

Ровно в девять утра в евпаторийский порт подошли три военных транспорта, выгрузивших бронетехнику, артиллерию и основные силы 2-го полка морской пехоты.

Немецкая 77-я бомбардировочная эскадрилья, базировавшаяся в Саках, была послана на разгром русского десанта, но сразу же напоролась на огонь зениток с эсминцев и канонерок «Эльпидифор». Люфтваффе очень не любила воевать в такой нервной обстановке…

Лишь после полудня к Евпатории приблизился 70-й саперный батальон подполковника Хуберта Риттера фон Хайгля, но ни огнеметы, ни взрывчатка не помогли немцам – заняв Слободку, они попытались выйти на Красноармейскую, но там их встретил огонь «сорокапяток», простреливающих всю улицу.

В тот же день крейсер «Красный Кавказ» обстрелял аэродром в Саках, и весьма удачно – больше половины из двадцати бомберов превратились в лом.

Все события этого дня в своей совокупности являлись, по сути, началом освобождения Крыма от немецко-фашистских захватчиков. По крайней мере, западная группировка 11-й армии, и без того слабосильная, перестала существовать вовсе.

5 декабря, когда советские войска под Москвой перешли в контрнаступление, командующий Черноморским флотом выступил по радио. Его слышали в Керчи и Феодосии, в Евпатории и Ак-Мечети, в Красноперекопске, в Ялте, в Севастополе и Балаклаве, на всех кораблях флота.

«Товарищи! – сказал Октябрьский. – Сегодня не обычный день. Сегодня Красная армия погнала фашистскую нечисть обратно на запад, прочь от столицы нашей родины. И наш Черноморский флот, и красноармейцы Крыма поддержали этот славный почин, перейдя в наступление. Враг все еще очень силен, заводы всей Европы работают на Гитлера, и все же победа будет за нами! Никогда нога немецкого солдата не ступит на улицы Севастополя, а если гитлеровцы и войдут в наш город, то лишь как пленные. Мы никогда не простим фашистам и их наймитам наших товарищей, друзей и родных, погибших на передовой, замученных в подвалах гестапо или в концлагерях. А поэтому пусть фрицы не ждут от нас пощады. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

Адмирал Октябрьский вышел на прогулку в штатском, став похожим на обычного пенсионера, гулявшего по набережной. Он любил иногда вот так вот переодеться – и словно замаскироваться, раствориться в толпе.

Было солнечно, и черные очки окончательно «спрятали» Филиппа Сергеевича от любопытных глаз, а в Севастополе его знали все.

Мальчишки, весело перекрикиваясь, пробежали мимо и вдруг разом подались к парапету – бухту покидал флагман Черноморского флота, тяжелый крейсер «Сталинград».

Октябрьский усмехнулся, возвращаясь памятью в прошлое. Когда части 44-й армии высадились в Феодосии, Алуште и Севастополе, войско Манштейна попало в окружение. Несколько раз немцы вырывались из котла, но их громили и громили.

Гитлер брызгал слюной в Берлине, требуя от фон Клейста немедленно бросить танки на помощь 11-й армии, и тот выделил-таки дивизию, вот только Перекоп одолеть «тройкам» и «четверкам» не удалось.

К марту 1942-го Крым был полностью зачищен от оккупантов, а глубоко эшелонированная оборона на Перекопе и Чонгаре уже не пропустила бы захватчиков.

Это была впечатляющая победа, и ставки Октябрьского резко выросли, чем он и воспользовался уже в апреле, когда Сталин собрал видных военачальников.

Положение на фронтах было получше, чем «в тот раз», однако успокаиваться было рано. Хотя Красная армия и не потерпела разгромов под Уманью и Киевом, она все равно отступала, дойдя до Донбасса. Вновь замаячил кровавый провал, теперь уже под Харьковом.

Тимошенко бодро журчал, убеждая Сталина, что немцы будут разбиты, Хрущев горячо заверял вождя, что 7 ноября они будут встречать в освобожденном Киеве, а Октябрьский резко, не разбирая чинов и званий, высказался – о лакировщиках действительности, о преступной пассивности Малиновского, о губительном бодрячестве Тимошенко, о том, что лишь явные бездари или тайные враги не могут видеть чрезвычайной слабости нашей обороны, и прекрасной возможности для немцев окружить советские войска под Харьковом силами 4-й танковой армии Гота и 1-й танковой Клейста.

Это была буря! Настоящий шквал пронесся по штабам и наркоматам. Поговаривали, что Октябрьского за его пораженческие высказывания не только снимут, но и сошлют, невзирая на заслуги.

А в мае немцы прорвали фронт под Харьковом и ринулись «нах остен», к Волге и на Кавказ.

Ну, до грозненской нефти фрицы так и не добрались, а под Сталинградом они потерпели сокрушительное поражение осенью 42-го. Это случилось в ноябре, а еще через месяц Иосиф Виссарионович вызвал Филиппа Сергеевича в Москву и как ни в чем не бывало предложил ему занять пост наркома военно-морского флота…

«…Красавец!» – подумал адмирал, провожая глазами громадный крейсер[42]. Ракеты, конечно, вещь сильная, вот только в артиллерийских погребах «Сталинграда» покоятся тысячи снарядов, а сколько туда вместится ракет? Двадцать? И что делать, когда они кончатся? Спускать флаг?

Вздохнув, Октябрьский медленно пошагал дальше. Он все искал глазами тот самый таинственный фургон, что некогда вернул его в прошлое, выправив мировую линию непутевой жизни, но не находил.

Усевшись на лавочку в тени, Филипп Сергеевич поглядел на прогуливавшиеся парочки, потом перевел взгляд на афишу кинотеатра – шел фильм «Жизнь дается лишь дважды», про Джеймса Бонда.

Напротив, на стене дома, был растянут большой плакат – огромная фотография Лаврентия Берия и Юрия Гагарина, машущих с трибуны Мавзолея.

Да, это было событие! Человек полетел в космос!

Все радовались, кричали, скандировали, и никто из них даже не догадывался, что могло быть иначе.

Хрущевщина, губительный ХХ съезд, вынос тела Сталина из Мавзолея, Новочеркасск, Карибский кризис…

– Можно присесть?

Октябрьский вздрогнул, выведенный из дум, и увидел прямо перед собой Тимофеева.

– Присаживайтесь, конечно, – суетливо подвинулся адмирал. – Вы, Александр Сергеевич, прямо как Мефистофель…

Тимофеев весело рассмеялся.

– А что, – спросил он, лукаво щурясь, – хотелось бы вам, как Фаусту, воскликнуть: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»?

– Да! – с чувством ответил Филипп Сергеевич.

– Вот это и есть самое приятное в моей работе, – признался Тимофеев.

– Откуда вы?

– Не скажу, – виновато ответил Александр Сергеевич.

– И из какого века, не намекнете?

– Увы!

– Хм… «В тот раз» вы сказали, что я умру то ли 8-го, то ли 9 июля. А теперь?

– А теперь я не знаю даты вашей смерти, Филипп Сергеевич, – серьезно сказал Тимофеев. – Вы прожили другую жизнь – славную жизнь, которой можно гордиться, и не стоит думать об уходе из нее так рано.

Октябрьский тонко улыбнулся.

– Понимаю… Жизнь дается лишь дважды!

ГБ – главная база флота.

Здесь и далее – подлинные воспоминания участников боевых действий. Орфография оригинала сохранена.

От ОВР – охрана водного района.

ЭСБР – электросбрасыватель бомб.

В нашей реальности это было проделано с апреля по июль 1942 года.

Около двадцати шести километров.

Ласковое название гидроплана «МБР-2».

Аэродром севернее Симферополя, после 1945 года – Гвардейское.

Ф. С. Марков, капитан 1-го ранга, командир крейсера «Ворошилов».

С. С. Ворков – командир эсминца «Сообразительный».

Д о б р у д ж а, или северная Добруджа, – приморская восточная часть Румынии. Находится между Дунаем и Черным морем.

Полк морской пехоты.

Ныне – Мурфатлар.

Что калараши, что рошиореи – разницы особой нет. И те и другие – обычные кавалеристы. Названия сохранялись по традиции.

Польские истребители конструкции З. Пулавского. Устаревшие, они, однако, выпускались в Румынии по лицензии на заводе компании ИАР (Индустрия Аеронаутикэ Ромынэ) в Брашове.

Бердичев был занят вермахтом 15 июля, а Казатин – 16-го.

Примерно 92 метра.

Неофициальное название концлагеря под Уманью, расположенного в карьере, куда согнали более ста тысяч пленных красноармейцев. Немцы регулярно расстреливали евреев, большевиков, «политбойцов», ослабевших и раненых.

Б/п – бронепоезд.

Ныне проспект Шевченко.

С нем. – «Мы заблудились в подземелье… В этой дырке в заднице!»

«Где? Покажите направление!»

Cetatea Albă (рум.) – Белая крепость. Название «Аккерман» переводится так же, только с турецкого. Ныне Белгород-Днестровский.

61-К – заводской индекс 37-миллиметровой автоматической зенитной пушки образца 39-го года.

Одна из немецких колоний в Одесской области.

В нашей реальности этого, к сожалению, не случилось.

Второй этаж на сталинской даче был надстроен позже.

Исмет Иненю (Инёню) – второй президент Турции.

Совместная британо-советская операция по оккупации Ирана в августе-сентябре 1941 года.

В Российском Императорском Флоте – матрос 1-й статьи. В РККФ СССР с 1945-го – старший матрос.

Примерно соответствовало армейскому майору.

С у р у д ж и – проводники.

Прибор бесшумной и беспламенной стрельбы, глушитель.

На кителях командиров кораблей отсутствовали погоны и петлицы. Звание старшего лейтенанта определялось нашивкой двух широких золотых галунов на рукав. Три галуна (два широких и один узкий) обозначали звание капитан-лейтенанта.

По-немецки – gespenst.

В нашей реальности эту должность занял вице-адмирал Г. Левченко. Однако продержался он чуть больше месяца, после чего был арестован за провал наступления и панику и понижен в звании.

В нашей реальности ДОТ № 72 был вооружен 102-миллиметровым орудием, и прикрывали его лишь два пулеметных дота.

В нашей истории вместо ДОТа № 73 выстроить успели лишь дзот, но вооружить его не удалось.

В нашей реальности «Дора» была развернута лишь весной 1942 года.

Folgen Sie mir (нем.) – «Следуй за мной».

Bring! (нем.) – «Тащи!»

В нашей реальности тяжелый крейсер «Сталинград» не был достроен – Хрущев и поддакивавший ему Кузнецов решили, что ракеты прежде всего, а корабельную артиллерию пора списывать. ТК имел в длину более 250 метров, был вооружен девятью 305-миллиметровыми орудиями в трех башнях, бивших на 53 километра.