— Ни за что не просечешь, кто тут давеча ко мне в кэб забрался.

Это Джус Терри Лоусон, его крепкое туловище упаковано в зеленый флуоресцентный спортивный костюм. Буйные кудряшки бешено взметаются вверх, когда из открытых дверей аэропорта на стоянку такси вырывается порыв ветра, разбиваясь о защитный барьер из плексигласа. Терри потягивается, широко зевает, и рукава его куртки задираются, обнажая на запястьях золотые цепочки, а на предплечьях — две татуировки. На одной из них похожая на слайсер для яиц арфа и надпись «ФК „Хиберниан“ 1875» вокруг нее. С другой окружающим развязно подмигивает огнедышащий дракон и призывает их, как гласит выгнутая снизу надпись, «ПУСТИТЬ СОКИ».

Его приятель Толстолобый — тощий, астматического вида мужчина — бросает на него безучастный взгляд. Закуривая, он пытается прикинуть, сколько раз успеет затянуться, прежде чем ему придется иметь дело с надвигающейся толпой авиапассажиров, которая толкает свои заваленные багажом тележки в его сторону.

— Мудила этот из телика, — продолжает Терри, почесывая яйца через полиэстер.

— Какой еще?… — бормочет Толстолобый, оценивая гору чемоданов многочисленной азиатской семьи.

Он надеется, что их обгонит вышагивающий следом мужчина и тогда Толстолобому не придется грузить всю эту поклажу. Пускай Терри с ними разбирается. Длинное кашемировое пальто на мужчине расстегнуто, из-под него выглядывает темный костюм, белая рубашка и галстук, он носит очки в черной оправе и, что совсем уж странно, ирокез.

Мужчина неожиданно вырывается вперед толпы, и вот Толстолобый уже воспрял духом. Но тут мужчина останавливается как вкопанный и смотрит на часы, пока азиатская семья, прокатившись мимо, сыпью покрывает Толстолобого.

— Пожалуйста, пожалуйста, побыстрее, пожалуйста, — упрашивает глава семейства, а в ограждение вдруг картечью начинает биться дождь.

Терри наблюдает, как его друг надрывается с чемоданами.

— Да этот стендап-комик, с Четвертого канала. Он еще фачил эту пташку, как ее там, сочная такая. — Он обрисовывает в воздухе песочные часы и встает за ограждение, чтоб не промокнуть.

Пока Толстолобый тужится с чемоданами и хрипит, Терри наблюдает, как нелепая прическа мужчины в очках и длинном пальто разлетается во все стороны на ветру, а пальцы, вбивая цифру за цифрой, мутузят телефон. Терри понимает — где-то он его уже видел, в группе, что ли, он какой играл. Он также замечает, что мужчина старше, чем можно было подумать по прическе. Внезапно появляется его затюканный помощник, коротко стриженный блондин с напряженным лицом, и опасливо встает рядом.

— Мне очень жаль, Рон, но машина, которую мы заказывали, сломалась…

— Исчезни! — рявкает бизнес-панк (как его уже мысленно окрестил Терри) с американским акцентом. — Я возьму это долбаное такси! Проследи, чтобы мои чемоданы доставили в номер.

Даже не взглянув на Терри через розоватые линзы своих очков, бизнес-панк забирается на заднее сиденье такси и с силой захлопывает дверь. Его пристыженный помощник не издает ни звука.

Терри садится в машину и включает зажигание.

— Куда катим, шеф?

— Что? — Бизнес-панк смотрит на скрываемый копной кудряшек затылок поверх своих фотохромных очков.

Терри разворачивается в кресле:

— Куда. Бы. Вы. Хотели. Чтобы. Я. Вас. Отвез.

Бизнес-панк понимает, что этот кудрявый таксист разговаривает с ним как с ребенком. Гребаный Мортимер, не может ни за чем уследить. Вот уж влип так влип. Он сжимает ремень безопасности. Напряженно сглатывает:

— Отель «Балморал».

Аморал!

— Хороший выбор, приятель, — произносит Терри и прокручивает в голове список своих сексуальных приключений в этом отеле, которые обычно выпадают на два коротких промежутка в году; по части гарнира к его обычному рациону из мохнаток на районе и заезженных порноактрис нет ничего лучше, чем Эдинбургский международный фестиваль в августе и Хогманай[1]. — И чем же ты промышляешь?

Рональд Чекер привык, что его узнают. Он не только крупный застройщик, но и звезда реалити-ТВ, хорошо известный по успешному шоу «Продажи». Отпрыск богатой семьи из Атланты, выпускник Гарварда, он пошел по стопам отца и занялся недвижимостью. Рон Чекер никогда не был близок с отцом и потому широкими связями старика пользовался с особой корыстью. Вот так сын стал успешнее отца и вырвался из «солнечного пояса» США на мировой рынок. Рон решил, что предложит телеканалам шоу, в котором предстанет эдаким молодым южанином, панкующим Дональдом Трампом, чье шоу «Кандидат» пользовалось заметным успехом. Друг Рона, стилист, придумал ему образ с ирокезом, а сценарист с телеканала придумал слоган: «Яйца в бизнесе нужны». Теперь «Продажи» транслируются на весь мир, идет уже третий сезон, и Чекер знает, что в Британии его тоже показывают. Смутившись, он спрашивает у таксиста:

— Вы «Продажи» не смотрели?

— Вживую — нет, но я знаю, о чем речь, — кивает Терри. — Клип на «Smack Ma Bitch Up» был чересчур лихим, но некоторые пташки такое любят. Шоб пожестче, ну ты врубаешься. Нет, я, конечно, не сексист, ничего такого. Дамы в своем праве. Они изъявляют желание, ты его удовлетворяешь, так ведь и поступают настоящие джентльмены, верно, приятель?

Чекер с трудом понимает этого таксиста. В ответ ему остается только просипеть:

— Да уж.

— Сам-то ты женат, приятель?

Чекер ошарашен, он не привык, чтобы незнакомцы вроде этого простого шотландского таксиста так самонадеянно с ним разговаривали. Он уже собирается отрезать: «Не твое дело», но вспоминает, что команда пиарщиков настойчиво советовала ему вернуть расположение публики после фиаско в Нэрне. При застройке уничтожили небольшую прибрежную пещеру, снесли пару вилл из списка охраняемых объектов и переселили редких гнездящихся уток. Но вместо того чтобы порадоваться новому гольф-клубу, квартирам и рабочим местам, большинство жителей не одобрило все эти начинания.

Загнав оскорбленные этим вторжением в личное пространство чувства в мрачную улыбку, Чекер отвечает:

— Разведен, трижды, — и с какой-то озлобленностью припоминает Сапфиру, свою третью жену, затем — с острой, мучительной болью — Марго, свою первую.

Он пытается вспомнить Монику, недолго исполнявшую обязанности в промежутке, но ему едва удается вызвать ее образ в памяти, что одновременно веселит его и пугает. В голове мелькает только осклабившееся лицо адвоката да семь жирных нулей. Для мужчины, которому через год еще только исполнится сорок, три — это тревожная статистика.

— Опа! Знакомо! — понимающе бросает Терри. — С тем чтобы их подцепить да повозить их хорошенько, у меня никогда проблем не было, — торжествующе заливается он. — Мой Верный Друг, — доверительно похлопывает он себя между ног, — работает без выходных, это я тебе без всяких говорю! Без этого никуда, верно, приятель? — Терри расплывается в улыбке, ну а Чекер наслаждается тем, как его спина растекается по жесткому сиденью, такому удобному после всех этих нескончаемых путешествий в представительских самолетах и лимузинах. — Всегда есть несколько на выбор, естессно, но… сам знаешь, чего это стоит! Самое страшное — это влюбиться. Начинаешь врать себе, что всю оставшуюся жизнь будешь пялить только эту пташку, и никого боле. Но против природы не попрешь. Через несколько месяцев блудливый глаз и горящий дрын снова вступают в игру! Железно!

Чекер чувствует, как к щекам приливает кровь. В какую, черт возьми, новомодную геенну вверг его Мортимер? Сначала из-за технических неисправностей в «лир-джете» ему пришлось лететь унизительным регулярным рейсом, а теперь еще и это!

— Для меня всякие там церемонии остались в прошлом. — Терри понижает голос и резко оборачивается. — Слушай, приятель, если тебя интересуют местные закоулочки, только скажи. Я тот, кто тебе нужен. Могу подогнать все, что захочешь. Чисто так, к сведению!

Рон Чекер едва улавливает, о чем человек за рулем говорит ему «чисто так, к сведению». Этот придурок в самом деле не догадывается, кто я! Однако сквозь захватившую его волну презрения к этому таксисту пробивается что-то еще: Рональд Чекер чувствует смутное возбуждение оттого, что он плывет по течению, что он, совсем как в студенческие годы, снова стал путешественником, а не избалованным туристом в бизнес-классе. И как же хорошо его спине на этих негнущихся сиденьях! К своему удивлению, Чекер признает, что какая-то его часть, та, что оказалась на свободе после недавнего развода, наслаждается происходящим вокруг! Да и почему бы ему не наслаждаться? Вот он мчится вперед, совершенно один, вдали от бездарных подхалимов вроде Мортимера! Разве должны его давить и ограничивать чужие представления о том, кто такой Рональд Чекер? Разве не здорово ненадолго почувствовать себя кем-то другим? А тут еще и спина! Возможно, сейчас самое время дать зеленый свет.

— Благодарю… вас…

— Терри, дружище. Терри Лоусон, но все зовут меня Джус Терри.

— Джус Терри… — Чекер взвешивает это имя на языке. — Что ж, рад знакомству, Джус Терри. Я Рон. Рон Чекер.

Он пытается в зеркале заднего вида разглядеть на лице таксиста хотя бы какие-то признаки узнавания. Ни намека. «Этот клоун настолько поглощен своей жалкой, пустой жизнью, что и в самом деле не имеет ни малейшего представления о том, кто я такой». Но в Шотландии с Ронни такое уже случалось, во время катастрофы в Нэрне.

— Ты зацени-и-и! — ревет Джус Терри, увидев стоящую на переходе вполне заурядную, с точки зрения Чекера, молодую женщину.

— Да… очаровательная, — неохотно соглашается Чекер.

— У меня от этой мохнатки уже пожар в штанах!

— Точно… Послушай, Терри, — начинает Чекер, почувствовав внезапный прилив вдохновения, — мне нравятся эти кэбы. Здесь очень удобные сиденья для моей спины. Я бы хотел нанять тебя на эту неделю. Покатаешь меня по городу, покажешь несколько туристических мест и отвезешь на пару деловых встреч к северу от города. У меня кое-какие переговоры на винокурне в Инвернессе, к тому же я люблю поиграть в гольф. Несколько раз нужно будет заночевать по пути — в самых лучших отелях, разумеется.

Терри заинтересован предложением, но качает головой:

— Прости, чувак, у меня все смены расписаны.

Чекер не привык к несговорчивости в других, он воспринимает этот ответ с недоверием.

— Я заплачу тебе в два раза больше, чем ты зарабатываешь в неделю!

В ответ на него смотрит широкая улыбка, обрамленная копной кудряшек.

— Ничем не могу помочь, парнишка!

— Что? — Голос Чекера скрипит от отчаяния. — В пять раз! Скажи, сколько ты получаешь в неделю, и я дам в пять раз больше!

— Сейчас самое жаркое время в году, чувак, такая беготня перед Рождеством и Хогманаем — хуже, сука, чем во время фестиваля. Я делаю по две тонны в неделю, — врет Терри. — Сомневаюсь, что ты заплатишь тысячу за то, чтобы тебя просто покатали на такси с неделю!

— Считай, что мы договорились! — рычит Чекер, лезет в карман и достает чековую книжку. Размахивая ею перед затылком Терри, он орет: — Мы ведь договорились?

— Слушай, чувак, дело же не только в деньгах; у меня есть постоянные клиенты, они на меня рассчитывают. Другой род деятельности, сечешь? — Терри оборачивается и похлопывает себя по носу. — Говоря по-деловому, нельзя действовать в ущерб основному бизнесу ради единовременной выгоды. Нужно заботиться о длительных деловых отношениях, приятель, стабильном финансовом потоке и не ввязываться в сторонние проекты, какими прибыльными бы они ни казались в ближайшей перспективе.

В зеркале заднего вида Терри видит, что Чекер задумался над услышанным. Терри доволен собой, хотя он всего лишь цитировал слова своего друга, Больного, снимающего порнофильмы, в которых Терри время от времени участвует.

— Но я могу предложить…

— Я все равно вынужден отказаться, приятель.

Чекер поражен. И все же в глубине души он чувствует: в этом таксисте что-то есть. Возможно, это «что-то» как раз то, что ему нужно. Эта мысль вынуждает Рональда Чекера выдавить из себя слово, которое не слетало с его губ с тех пор, как он закончил младшую школу:

— Терри… пожалуйста… — Чекер задыхается, оттого что произнес это слово.

— Ладно, приятель, — говорит Терри, сверкнув в зеркале улыбкой, — мы ведь деловые люди. Уверен, мы сможем прийти к какому-нибудь соглашению. Только одно «но», пожалуйста, имей в виду, — Терри оборачивается, — насчет упомянутых тобой ночевок в отелях… на жопосуйство можешь не рассчитывать!

— Что?! И в мыслях не было, — протестует Чекер, — я не какой-нибудь чертов педик…

— Ничего не имею против, вдруг это по твоей части, я и сам иногда не прочь зайти с заднего хода, но волосатое дупло и болтающиеся под ним кокосы — это, знаешь ли, совсем не для Джуса Терри. — Терри яростно мотает головой.

— Нет… об этом можешь не беспокоиться! — произносит Чекер, содрогаясь от неприятного послевкусия, но вовремя проглатывая таблетку антиозверина.

Такси подъезжает ко входу в «Балморал». Носильщики, очевидно, ожидали приезда Рона Чекера и теперь буквально на полпути бросают свои дела, в том числе багаж одного из гостей, чтобы ринуться к такси, как только из него выйдет американец. Ветер усилился, и, пока Чекер разговаривает с Терри, порыв взметает его засаленные, крашеные черные волосы вверх и удерживает их в таком положении, из-за чего они становятся похожи на траурный павлиний хвост.

Мужчины обмениваются контактами, и под взглядом нависших над Чекером носильщиков Терри неспешно, с чувством вбивает цифры в свой телефон. Они жмут друг другу руки, и Терри, полагая, что Чекер как раз из тех, кто целенаправленно отрабатывает на других крепкое рукопожатие лидера, первым до предела сдавливает костяшки пальцев Чекера, а затем выдергивает руку, не оставляя Чекеру возможности переломать свои ускользающие пальцы.

— Я позвоню, — улыбается Рональд Чекер, и на лице у него то непривлекательное выражение, которое у большинства людей возникает только в том редчайшем случае, когда, находясь в задумчивости и наедине с собой, им вдруг посчастливится увидеть, как глубоко ненавистный враг падает под колеса автобуса.

Терри провожает Чекера взглядом, пока тот, самодовольно вышагивая, тщетно пытается под порывами штормового ветра пригладить свою прическу и с заметным облегчением проходит мимо подобострастно улыбающегося швейцара.

К своему удивлению, носильщики не обнаруживают в такси багажа и смеряют Терри подозрительными взглядами, словно он имеет к этому какое-то отношение. Терри уже было ощетинился, но у него есть другие неотложные дела. Сегодня похороны его старого друга Алека. Терри едет домой, в свою квартиру в Саутсайде, переодевается и звонит Толстолобому, чтобы тот отвез его на кладбище Роузбенк.

Толстолобый пунктуален, и Терри с благодарностью устраивается на заднем сиденье такси. Однако этот кэб, хотя он и той же модели, что и любимая TX4 Терри, выпускавшаяся Лондонской транспортной компанией, все же более старой версии, он не такой роскошный и прилизанный; в таких спартанских условиях Терри в своем черном бархатном пиджаке, в застегнутой на все пуговицы желтой рубашке без галстука и серых фланелевых брюках чувствует себя чересчур разодетым. Он собрал свои пружинистые кудряшки на затылке резинкой, но парочка из них уже выбилась, и теперь они надоедливо прыгают перед глазами, пока Терри сканирует женщин, которые движутся вдоль парка в сторону обветшалого и заиндевевшего центра. Пока Терри выходит из машины и прощается с Толстолобым, налетает холодная морось. Терри впервые присутствует при погребении, его удивила новость о том, что церемония будет проходить не в обычном крематории в Уорристоне или Сифилде. Как выяснилось, место для семейного захоронения было выкуплено еще много лет назад и теперь Алек должен быть похоронен рядом со своей женой Терезой, трагически погибшей при пожаре. Терри никогда ее не видел, хотя и знал Алека со своих шестнадцати лет. Много лет спустя в приступе пьяных стенаний, слез и раскаяний Алек рассказал Терри, как однажды в подпитии включил фритюрницу, устроив пожар, в котором и погибла его жена.

Терри поднимает воротник пиджака и направляется туда, где вокруг могилы собрались многочисленные скорбящие. Здесь людно; впрочем, похороны Алека и должны были стать партийным собранием для всякого сброда. Удивительно, но многие из тех, кого Терри считал умершими или отсиживающими срок, как оказалось, просто не выходили дальше местного супермаркета, с тех пор как был введен запрет на курение в общественных местах.

Вокруг отнюдь не только третий сорт. Похрустывая гравием, в ворота уверенно въезжает зеленый «роллс-ройс». Остальные автомобили припаркованы на прилегающей улице, но, к огромному недовольству растерянных сотрудников кладбища, «роллс-ройс» останавливается в считаных сантиметрах от первых надгробий, и только тогда из него чинно выходят двое мужчин в плащах и костюмах. Один из них гангстер, которого Терри знает под именем Пуф. Его сопровождает парень помладше, с хитрым прищуром и тонкими чертами лица, для телохранителя он слишком невыразительных размеров, думает Терри.

Этот парадный выход определенно завладел вниманием собравшихся, но только не Терри — уже в следующее мгновение его взгляд устремляется в другом направлении. Его опыт показывает, что горе может по-разному влиять на людей. Наряду со свадьбами и торжествами похороны предоставляют лучшие условия для съема. В этой связи он припоминает, что советник Мэгги Орр вернула свою девичью фамилию, отказавшись от поименования Орр-Монтаг, где вторая часть принадлежала ее мужу, адвокату, с которым она недавно развелась. У Терри на руках два факта. Первый — Мэгги хорошо сохранилась, второй — разрыв отношений плюс тяжелая утрата равно двойная уязвимость. Возможно, у него получится вернуть себе прежнюю Мэгги, смущенную девчонку из Брумхауза, вместо той прилизанной, самореализовавшейся деловой женщины, в которую она превратилась. Эта мысль его возбуждает.

Почти в ту же секунду Терри замечает, что Мэгги стоит возле надгробия с большим кельтским крестом и разговаривает с какой-то группой родственников, на ней унылый темный костюм, и она легонько затягивается сигаретой. Очень даже, думает про себя Терри, слизывая с верхней губы слой выкристаллизовавшейся соли. Он встречается с Мэгги глазами и вначале пускает в ход слабую улыбку, а затем печальный кивок, выражающий соболезнование.

К Терри подкатывает Стиви Коннолли, сын Алека. Стиви — жилистый парень с вечным полувозмущенным выражением лица, которое он унаследовал от отца.

— Ты, что ли, батю моего нашел?

— Ага. Тихая типа смерть.

— Ты был его дружком, — с упреком произносит Стиви.

Терри помнит, что отец с сыном никогда не были близки, и в чем-то ему сочувствует, поскольку и сам находится в похожем положении, но не знает, как реагировать на заявление Стиви.

— Ну, окнами вместе занимались, — вежливо отвечает он и вспоминает еще одну насыщенную событиями главу своей жизни.

Сомневающийся хмурый взгляд Стиви, кажется, говорит: «Ага, и гребаным домушничеством», но, прежде чем он успевает озвучить эту мысль, над кладбищем пробегает рябь из голосов и знаков, призывающих скорбящих медленно собраться вокруг могилы. Священник (Терри мысленно благодарит Алека за то, что, будучи католиком, он все же завещал, чтобы его похороны были как можно более краткими и светскими, а это значит — по канону пресвитерианской церкви Шотландии) отпускает несколько бессодержательных реплик, в основном о том, каким общительным был Алек и как ему не хватало его любимой Терезы, которую у него жестоко забрали. Теперь они наконец-то будут вместе не просто в символической форме, а навечно.

Поются псалмы, и священник самоотверженно пытается поддержать энтузиазм лишенного церковной акустики и, вероятно, самого слабого и робкого хора в истории христианского мира. Затем небольшую речь произносит Стиви. Ему едва удается скрыть свое отвращение к Алеку, учитывая роль, которую он сыграл в смерти его матери, после чего он приглашает желающих произнести речь, подняться к микрофону. Повисает нервозная пауза, и начинается тщательное исследование мокрой травы под ногами.

Наконец, после недолгих уговоров сына и племянницы Алека, Терри поднимается и встает на ящик за микрофоном. Он смотрит на море лиц перед собой и изображает обаятельную, как ему кажется, улыбку. Затем он постукивает по микрофону, как это делали стендап-комики на выступлениях во время Эдинбургского фестиваля экспериментальных театров.

— Когда Алек получил результаты анализов и понял, что дороги назад нет, он пустился в эпический запой и вылакал половину запасов со склада местного «Лидла»! Уж такой это был человек, — громогласно выдает Терри, предвкушая взрыв хохота.

Но собравшиеся вокруг могилы в основном молчат. Те немногие, кто все же решается как-то отреагировать, разделяются на издающих сдавленные смешки и задыхающихся от ужаса. Мэгги сочувственно качает головой и смотрит на Стиви, который сверкает побелевшими костяшками пальцев и со свистом процеживает сквозь стиснутые зубы:

— Он думает, что это, сука, речь шафера на свадьбе какого-нибудь забулдыги!

Терри решает не сдаваться и продолжает поверх усиливающегося недовольного ропота:

— Ну а потом он решил засунуть голову в духовку. Но Алек есть Алек, — хрипит Терри, — этот пиздюк так нажрался, что перепутал духовку с холодильником. Простите за мой французский, но так и было. И вот полез он, значит, в этот морозильный отсек, но не смог впихнуть туда свой сраный котелок из-за корзины с чипсами «Маккейн» и засунул голову в пластиковый ящик по соседству, а потом заблевал его нахрен! — Смех Терри прокатывается по холодному, промозглому кладбищу. — Будь это, сука, кто-нибудь другой, можно было бы свалить все на таблетки, но это же был Алек!

Стиви вслушивается, морщит лицо, у него начинается приступ удушья. Он смотрит на Мэгги и других родственников, словно взывая о помощи.

— Что он несет? А? Что вообще происходит?

Но балом правит Терри, ветер взметает его кудряшки, его несет на всех парах, и ему уже нет дела до реакции присутствующих.

— В общем, дверца была открыта, но ночь выдалась такая холодная, что, когда я нашел его утром, башка его, сука, уже вмерзла в глыбу замороженной блевотины, от подбородка до самого загривка. Не знаю почему, но вместе с его головой туда вмерзло яблоко. Как-будто, прежде чем откинуться, он пытался поймать его зубами! Но Алек есть Алек, да! — Терри замолкает. Раздаются неодобрительные возгласы, некоторые качают головой. Терри бросает взгляд на Стиви, которого удерживает Мэгги, крепко вцепившись ему в руку. — В общем, тот еще алканавт! Но я рад, что его хоронят рядом с его любимой Терезой… — говорит Терри и указывает на соседнюю могилу. Затем его внимание привлекает островок травы между ними. — А вот здесь лежит та самая фритюрница, прямо между ними, — произносит он с каменным лицом, вызывая приступы гадливости и едва сдерживаемый гогот. — Короче, я на этом заканчиваю. Увидимся за стаканчиком в пивной, почтим, так сказать, память. — И Терри спрыгивает в толпу, которая расходится перед ним, как перед зачумленным.

Оставшаяся часть службы проходит без происшествий, хотя некоторые и пускают слезу, когда из покосившегося музыкального центра доносится неизменная «Sunshine on Leith»[2], пока гроб опускают в землю. Терри слишком замерз, чтобы ждать заключительной молитвы. Он волочит ноги к выходу и направляется в сторону паба «Виновница Лили», где пройдут поминки. Он первым добирается до пивной и наслаждается теплом помещения после ветреного и промозглого дня на улице. Еще нет и четырех, а за окном уже кромешная тьма. Хмурая женщина за барной стойкой указывает на два покрытых белой скатертью стола, один из которых ломится от бокалов с пивом, виски и вином, а другой заставлен неизменными поминальными закусками: сосисками в тесте и сэндвичами с сыром и ветчиной. Терри сворачивает в туалет, чтобы взбодриться дорожкой, после чего возвращается и берет бутылку пива. Пока он устраивается у стойки, в паб строем входят скорбящие. Терри не сводит глаз с Мэгги и поэтому не замечает недовольства на лице Стиви. Мэгги изящно подходит к большому камину у дальней стены, и Терри пытается угадать, сколько пройдет времени, прежде чем Мэгги подсядет к нему.

Утешая и успокаивая едва сдерживающего себя Стиви, Мэгги отводит его подальше от Терри, в надежде, что он остынет. Когда она бросает взгляд на Терри, перед ней встают их первые свидания и то, как она (напрасно, как она теперь понимает) предпочла его милому и успешному Карлу Юарту, который был так безнадежно в нее влюблен. Но в Терри была эта напыщенная самоуверенность, которая, разумеется, никуда не делась. И, нужно отдать ему должное, сидя в своей дерзкой манере за барной стойкой, выглядит он отлично. Он определенно следит за собой и каким-то невероятным образом сохранил копну неуправляемых кудряшек. Кажется, они ничуть не истончились и даже не поредели, хотя, подозревает Мэгги, Терри и проходится по ним оттеночным шампунем.

Теперь Мэгги, притворившись, что всматривается в темноту за высоким окном, бросает незаметный взгляд на свое отражение. В молодости ее миниатюрное тело и грудь никогда не доставляли ей особой радости, но стоило подобраться к пятому десятку, и Мэгги возблагодарила судьбу. Прожорливым силам гравитации негде было разгуляться, а любое возможное обвисание Мэгги пресекла жестким режимом из четырех тренировок в спортзале каждую неделю, одержимостью здоровым питанием и строгой дисциплиной умеренных порций. Кроме того, Мэгги трудно пройти мимо спа-салона, и она никогда не отказывает себе в профессиональных средствах ухода за кожей и отшелушивающих процедурах. Зачастую ее действительно принимают за старшую сестру собственной дочери, что является главным предметом тихой гордости этой эльфийки.

Мэгги поворачивается и видит, что Терри поймал ее долгий, оценивающий свое отражение взгляд. Ее сердце уходит в пятки, потому что Терри расплывается в улыбке, и вот уже он идет к ней, нравоучительно покачивая пальцем.

— Ага, подловил, смотрела на свое отражение! Но я тебя не виню, мне тоже нравится то, что я вижу перед собой!

Мэгги чувствует, как невидимая рука растягивает ее лицо в улыбке.

— Что ж, ты тоже неплохо выглядишь, Терри.

— Стараюсь, конечно, ага. — Терри вычурно подмигивает.

Он не изменился, думает Мэгги. Он вообще не меняется. Она оглядывается на камин. У Стиви в руках стакан виски, и он благодарит каких-то пожилых гостей за то, что они пришли.

— Как поживаешь? — спрашивает Терри и, прежде чем Мэгги успевает ему что-нибудь рассказать, отвечает вместо нее: — Большие перемены, развод, девчушка уехала учиться в колледж, — по крайней мере, так говорят.

— Ну что ж, у тебя безупречные источники. — Мэгги подносит ко рту бокал с виски.

— Осталась совсем одна, — сияет Терри, произнося это с утвердительной интонацией.

Мэгги отвечает так, словно это был вопрос:

— С чего ты взял, что я осталась совсем одна?

— А, так у тебя есть новый дружок? Вот счастливчик! Говорю без всяких!

— Этого я тоже не говорила.

— Тогда как же?

— Это моя жизнь, и тебя она не касается!

Терри разводит руками:

— Ну приехали! Неужели я не могу утешить старую подругу в трудную минуту?

Мэгги уже собирается парировать, что попытка Терри провести сеанс группового утешения на похоронах едва не сделала его изгоем, но в этот момент к ним сквозь толпу с жаждой расправы в глазах несется Стиви.

— Что все это значило? Эта речь, — с вытаращенными от бешенства глазами наезжает он на Терри.

— Это был тонкий баланс, — кивает Терри и, кажется, даже не замечает, что Стиви кипит от злости. — Я хотел, чтобы речь была достойной Алека и в то же время примирила семью с утратой. — Он самодовольно кивает. — Не хочу показаться нескромным, но, по-моему, я справился. — Терри достает свой телефон и начинает листать фотографии. — Я немного пофоткал на мобильник, типа как у этого хера, Дэмьена Херста. Зацени. — И он тыкает экраном в лицо Стиви.

Стиви никогда не был близок с Алеком, но смотреть на голову отца, вмерзшую в глыбу льда, с желтой блевотиной, тянущейся изо рта, — это уже слишком.

— Я не хочу на это смотреть! Проваливай отсюда к хуям собачим!

— Да ладно, приятель! Примирение!

Стиви бросается на Терри, чтобы выхватить телефон, но Терри толкает его в грудь, и Стиви, спотыкаясь, пятится.

— Перестань, чувак, хватит устраивать представление… Это день Алека, вообще-то… — предупреждает Терри.

— НАХУЙ… ИДИ НАХУЙ, ЛОУСОН! — запинается Стиви, пока двое родственников берут его под руки и оттаскивают в сторону. — Сукин, блядь, сын, ненормальный… да вы посмотрите, что у него в телефоооооне… — Голос Стиви достигает предельной громкости, он протестует, но его отводят в другой конец помещения.

Терри оборачивается к Мэгги:

— Стараешься примирить этих долбоебов, семью то есть, с утратой, и никакой, сука, благодарности!

— Ты сумасшедший, — произносит Мэгги, и это не комплимент, она не верит своим глазам. — Ты не изменился!

— Все по-честному, — с гордостью произносит Терри, но Мэгги уносится в другой конец паба, чтобы утешить двоюродного брата.

Она всегда была высокомерной телочкой, думает Терри. К тому же Стиви никогда не ладил с Алеком, что за лицемерие, корчит из себя скорбящего сына!

На этот раз взгляд Терри поймал Пуф и теперь направляется к нему. Пуф редко надевает что-то, кроме дорогих дизайнерских костюмов и расстегнутых рубашек, при этом вид у него всегда слегка замусоленный. Словно он проспал в одежде всю ночь и его только что привели в чувства. Это впечатление усиливается тем, что Пуф почти слеп, и его постоянно сощуренные, как у крота, глаза дополняют его сонный видок. Для человека, которому насилие доставляет патологическое наслаждение, он невероятно опаслив во всем, что касается его глаз. О лазерной коррекции не может быть и речи, он не решается даже вставить контактные линзы. Кроме того, Пуф страдает от чрезмерного потоотделения, поэтому его одежда скоро начинает выглядеть неопрятно. Он довел до отчаяния лучших портных Эдинбурга (и даже Лондона); как бы они ни старались, проходят три-четыре часа — и из щеголя он превращается в неряху. Молодой подручный Пуфа, чье лицо сделано из одних острых углов, стоит, прислонившись спиной к кирпичной колонне в центре паба, держит в одной руке выпивку и украдкой осматривает женщин из тех, что помоложе.

Терри поворачивается к Пуфу. Он вспоминает, как в семидесятые в старшей школе Форрестера всех подряд обзывали «пуфом». Тогда только «задрот» мог сравниться с «пуфом» в расхожести среди оскорблений. Но Пуф был пуфом с большой буквы. На него без конца наезжали, но, вместо того чтобы шаблонно поквитаться с миром, став копом, Пуф пошел против течения и стал гангстером номер один.

Конечно же, Терри знает, что Пуф не гомосексуалист, как подразумевает кличка, и лишь немногие все еще пользуются этим старым школьным прозвищем. Теперь использовать его стало опасно, ведь Пуф добился своего положения благодаря тому, что был хитрым и злобным ублюдком. Но в сознании Терри какая-то часть Виктора Сайма навсегда останется тем маленьким тупым говнюком в коричневом пальто с капюшоном, у которого он на каждой перемене отбирал сдобную булочку и чипсы возле фургончика с выпечкой.

Пуф переломил ситуацию, когда взял и набросился с заточенной отверткой на Эвана Барксдейла. Барксдейл был громилой: вместе со своим братом-близнецом Крейгом он систематически и неустанно травил Пуфа, что и толкнуло того на яростное, безумное кровопролитие. В результате мир и сам Виктор Сайм немедленно пересмотрели расстановку сил на улице. Эван Барксдейл пошел по стопам доктора Франкенштейна и, сам того не понимая, создал монстра, существенно более опасного, чем те чудовища, которыми они сами с братом мечтали стать. Разумеется, после этого случая Пуфу еще предстоит пройти через горечь и боль на своем выстланном насилием пути прозрения, но гонения со стороны Барксдейла стали для него хорошей школой; все остальное не шло ни в какое сравнение с теми психологическими пытками, через которые он прошел за годы учебы.

Ягодицы Терри непроизвольно сжимаются при приближении Пуфа. Попахивает неприятностями. Терри уже имел дело с Пуфом, он доставлял кокаин морякам на военно-морской базе в Хеленсбурге, пока система безопасности не закрутила гайки и работа не стала слишком опасной.

— Терри… — Знакомое капустное зловоние атакует его.

— Прости, Вик. Я поразмыслил и понял, что взял дурной тон… в смысле, для речи, — уступает Терри, снова отыскивая глазами молодого пособника Пуфа.

— Да ни хрена подобного! Блестящая речь! Просто у кого-то нет чувства юмора, — мотает головой Пуф. — Алек смеялся бы до усрачки. Это был его день, а не их. — И Пуф презрительно ухмыляется, с упреком глядя на скорбящую семью.

У Терри свалилась гора с плеч, и он так этому рад, что оставляет свою оборонительную позицию и проявляет куда большую восприимчивость к речи Пуфа, чем обычно.

— Слушай. Сделай мне одно маленькое одолжение. Я ненадолго улетаю в Испанию, на пару-тройку недель — может, чуть дольше. — Пуф понижает голос: — Между нами говоря, здесь сейчас немного жарковато. Нужно, чтобы ты присмотрел за сауной. «Досуг» на Лит-уок.

Если до этого Терри еще вяло кивал головой, то теперь он чувствует, как его подбородок медленно застывает в неподвижности.

— Э, вообще-то, я мало что знаю о саунах…

— Нечего там знать, — пренебрежительно машет покрытой кольцами рукой Пуф. — К тому же я слышал, что ты все еще промышляешь порнушкой вместе с этим придурком, как его там, ну, тот, что в Лондоне?

— Больной, да. Время от времени. Так, просто маленькое хобби. Ничего серьезного на самом деле.

Пуф приподнимает в сомнении бровь.

— Просто заглядывай туда пару раз в неделю. — Пуф смотрит на своего молодого подпевалу, как тот укладывает сэндвич и сосиску в тесте на бумажную тарелку. — И возьми этого долбаного маленького говнюка, Кельвина, он младший брат моей жены, трахает по-тихому всех шустрых шлюшек… а может, и не по-тихому. — Лицо Пуфа сморщивается в улыбке. — Проследи, чтобы как следует размыкались только губы нижнего этажа, а верхние были на замке!

Терри понимает, что должен ответить на это заговорщицким смешком, но вместо этого его лицо стекает на пол. Вся эта возня ему ни к чему.

Пуф слишком хитер, чтобы не понимать: угрозы — последнее прибежище для того, кто хочет заручиться чужим согласием, вначале же всегда лучше заслужить симпатию и доверие.

— Разумеется, для тебя все перепихоны бесплатно, за счет заведения. В качестве бонуса типа.

— Все по-честному, — произносит Терри, не в силах остановить срывающиеся с губ слова, хотя в глубине души он в бешенстве. Он еще ни разу в жизни не платил за секс и говорит об этом Пуфу.

— Все мы так или иначе за него платим, — замечает Пуф.

Терри вспоминает три своих бракоразводных процесса и обвинение в сексуальном домогательстве к несовершеннолетним и не может не согласиться с этим утверждением.

— Твоя правда. Я заеду на днях.

— Я знал, что на тебя можно рассчитывать, приятель, — ликует Пуф и достаточно сильно бьет Терри в плечо. — Кельвин! — зовет он подручного, тот оборачивается, как собака на ультразвуковой свисток, и бежит к ним вприпрыжку.

— Терри, это Кельвин. Кел, Терри будет помогать тебе в «Досуге», пока меня нет.

— Я же сказал — мне не нужен…

— Разговор окончен, — отклоняет его возражения Пуф. — Будь вежливым, — предупреждает он.

Кельвин обдумывает услышанное, прежде чем удостоить Терри короткого, солдатского кивка, на который Терри отвечает в такой же сдержанной манере. Пуф, почувствовав царящее настроение, пытается привнести в разговор непринужденность и вставляет несколько бессмысленных замечаний о футболе. Терри и раньше мечтал вырваться на свободу, но теперь он уже решительно намерен это сделать. Он любит футбол, смотрит трансляции и по-прежнему ходит иногда на игры «Хибз», но считает пустопорожние разговоры на эту тему совершенного бессмысленными. Терри извиняется и, решив, что пора налаживать мосты, уходит искать Мэгги. Она в одиночестве сидит за барной стойкой, пьет виски и кажется погруженной в глубокую задумчивость. Терри берет стакан со стола и протягивает его Мэгги.

— За друзей, которых с нами нет?

Она неохотно чокается.

— Прости за это выступление. Просто я думал, что Алек чего-то такого и хотел бы.

— Да, ты не подумал, чего хотел бы мой брат?!

Терри счастлив видеть, что алкоголь смахнул с Мэгги профессиональную выправку и к ней прямиком из Брумхауза вернулись ее прежние манеры.

— Согласен, я был не прав. Об этом я не подумал, — кивает Терри.

Но по правде говоря, его речь была отчасти и задумана как пинок под зад ее кузену. Да, Алек действительно был алкашом, но сердце у него было доброе, чего не скажешь об отце Терри, а Стиви этого никогда не ценил.

— Вы с ним дружили, — говорит Мэгги.

— Он был одним из лучших, и мы долгие годы были не разлей вода, — соглашается Терри, и его лицо принимает дразнящее выражение. — А ты помнишь, как мы с ним познакомились? Благодаря тебе!

Несмотря на румянец от выпитого виски, Мэгги краснеет еще сильнее.

— Ага… — произносит она как раз с той долей заигрывания, которая нужна Терри, чтобы почувствовать воодушевление, и для него воскресает юная, знакомая ему Мэгги.

Пару бокалов спустя они вместе уходят из паба и идут по Ньюхейвен-роуд. На улице сыро и холодно, вокруг ни единого такси. Они решают попытать удачу и дойти до Ферри-роуд, но и там нет ничего, кроме тяжелых грузовиков, грозно несущихся мимо них в сторону доков. Терри чувствует, что если у Мэгги и был какой-то запал, то теперь он быстро проходит, однако, на его счастье, появляется такси с Клиффом Блейдсом, собутыльником Терри из таксопарка в Паудерхолле, за рулем.

— Запрыгивай, Терри! — радостно стрекочет с английским акцентом Блейдс, но потом замечает настрой, внешний вид и то, в каком месте он подбирает своих пассажиров, и у него в голове все сходится. — А… так вы из крематория… соболезную. Кто-то из родных?

— Не, мы с кладбища. Дядя ее, — Терри мрачно кивает в сторону Мэгги, — и мой очень близкий друг. Мэгги, это мой приятель, Блейдси. — И он с усилием берет непринужденный тон: — Только, ради всего святого, не заводи с ним разговор о шотландском национализме.

— Шотландской независимости, — замечает Блейдси.

— Хорошо, я не стану этого делать, — чеканя слова, отвечает Мэгги.

Клифф Блейдс англичанин, но, несмотря на это, ярый сторонник независимости Шотландии, в то время как Мэгги, хотя в душе и согласна с их аргументацией, в горсовете продолжает отстаивать позицию лейбористов.

Блейдси, как известно, лишнего не сболтнет, он высаживает Терри и Мэгги возле ее дома в Крэйглите. Терри удивлен, насколько Мэгги безудержна, как она без всяких любезностей ведет его прямо в спальню. Не думал же он, что Мэгги останется тем же целомудренным, застенчивым подростком, которой она предстала перед ним в схожей ситуации много-много лет назад? Похоже, Мэгги хочет, чтобы в нее просто хорошенько засунули твердый член и не задавали лишних вопросов. Терри слышал, что расставание с этим ее Колином затянулось и она потеряла много времени. Но теперь ее дочь в университете и Мэгги готова снова податься во все тяжкие.

И они делают это со смаком.

Позже, когда они лежат в кровати и Терри смотрит на свои часы и гадает, сколько пройдет времени, прежде чем у него снова начнется эрекция, хотя он только что выжал из себя все, что мог (Терри ставит на три-четыре минуты), они слышат, как с первого этажа доносится звук вставленного в дверной замок ключа.

— Что… — Мэгги вынуждена прервать приятную посткоитальную дрему и сесть на кровати, — что это за?…

— В доме кто-то есть, — отвечает Терри. — Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет, вообще-то… — Мэгги встает и надевает халат.

Терри следует ее примеру и влезает в свои серые брюки. Он привык к спортивной одежде, а от этой ткани остается странное ощущение.

Спустившись, Мэгги сразу направляется в открытую кухню-гостиную и встречает там свою дочь, Эмбер, которая готовит сэндвич.

— Что… Я думала, ты в Глазго, в университете…

— Я приехала на день рождения Лейси, ей двадцать один в эти выходные. — Эмбер быстро поднимает взгляд на мать.

— А я была на похоронах дяди Алека; я тут прилегла немного…

— Вижу, — фыркает Эмбер, заметив возникшую за спиной матери голую грудь Терри.

Мэгги разрывается. Одна ее половина против того, чтобы дочь видела ее в таком положении, в то время как вторая безуспешно пытается доказать ей, что в этом нет ничего страшного.

— Я… мы…

— Мам, мне все равно, что ты делаешь со своей жизнью. Правда. — Эмбер смотрит на Терри.

— Терри. Я… эм, я старый друг твоей мамы.

— Об этом я уже догадалась, — говорит Эмбер. Теперь ее голос изменился, и Мэгги никак не поймет, оттого ли это, что дочь не одобряет происходящего, или же ее злит, что подобная ситуация вообще могла возникнуть. — Ну, я, пожалуй, поживу у Ким, чтобы вам, ребята, было где разгуляться.

— Да ладно, я уже ухожу. У меня смена в такси, ага. Приятно было познакомиться, Скарлетт.

— Я Эмбер.

— Прости, цвет перепутал[3], — широко улыбается Терри и отправляется обратно вверх по лестнице.

Через мгновение Мэгги идет за ним в спальню, где Терри уже надевает и застегивает рубашку.

— Пиздец!

— Какая хорошенькая молодая девчушка. Должен отдать тебе должное, — произносит Терри, натягивая пиджак.

Мэгги замечает блеск у него в глазах.

— Даже не вздумай!

— Да за кого ты меня принимаешь! Мне и в голову такое не приходило, — протестует Терри.

Он никогда не бывает так убедителен, как в те мгновения, когда откровенно лжет, а Мэгги, хоть и провела в горсовете всю жизнь, едва не купилась на это.

Терри звонит Блейдси, чтобы узнать, не уехал ли он еще из этого района, но у Блейдси заказ в аэропорту. Зато поблизости оказывается Толстолобый, и спустя пятнадцать минут он забирает Терри и отвозит на квартиру в Саутсайде.

Терри немедленно переодевается, после чего садится в свой кэб, чтобы развезти несколько посылок в западной части Эдинбурга, в основном по соцжилью: Брумхауз, Уэстер-Хейлиз, Сайтхилл и Саутон-Мейнс. Закончив с делами, Терри подумывает отправиться в «Свободный досуг», заведение Пуфа, но решает все же проехать мимо Галереи современного искусства в Дин-Виллидж, на случай если там тусуется какая-нибудь шикарная киска. Его останавливают две молодые девушки и залезают в кэб, Терри в восторге.

— Куда поедем, девчонки?

— В отель «Минто», — с американским акцентом отвечает одна из них.

— Будет сделано. А сами вы откуда?

— Из Штатов.

— Точно, я так и подумал, — говорит Терри. — А откуда именно?

— С Род-Айленда.

— С Род-Айленда? Скажу без всяких, — Терри резко оборачивается и подмигивает, — если все девчонки там такие же, как вы, то это место должно зваться Родеолендом!

Я люблю зависать на Оксфорд-стрит, потому что здесь, в Саутсайде, есть все, что нужно. Улица у нас тихая, офисным мохнаткам отсюда близко до центра, для молодых кисок неподалеку университет, здесь у меня уютная маленькая берлога, где можно фачить тёл с района. Никаких излишеств, небольшая симпатичная гостиная с широким угловым диваном, спальня с кроватью кинг-сайз и маленькая кухня со всякими протеиновыми коктейлями — я только на них, сука, и живу. Мебели в моей хате немного, я называю это минималистичным дизайнерским решением. У меня есть книжный шкаф с какими-то книжками, которые мне одолжил Рэб Биррелл, сам я не читаю, но держу, чтобы производить хорошее впечатление на студенточек. «Моби Дик», «Преступление и наказание», всякая такая херня. Пытался как-то читать этого чмошника Достоевского, но там у каждого, блядь, по пять разных имен, поэтому я забил на эту херню. И правильно, сука, сделал!

За юзаными дисками с музыкой и фильмами я хожу в «Хогс-Хэд», за бесплатным вай-фаем — в «Сазерн-Бар». Прямо за углом «Комми»[4], купайся и держи форму, поджарый Лоусон. Да у нас в Саутсайде есть все, что нужно. В Лите нет никаких «Старбаксов», разве что в доках, возле здания соцслужб, но это уже не настоящий Лит! И маленьких кафешек у нас тоже завались, но я здесь особо не шляюсь по всяким кабакам, только в «Сазерн» за вай-фаем хожу.

А еще водитель такси — лучшая работа в моей гребаной жизни. Железно. Это звездный час Джуса Терри, с этим не сравнится даже развозка соков на грузовичке. Я ночная, сука, сова, кручу головой по сторонам, выглядываю в окна кэба, в любую секунду готов спикировать на заблудшую Мандовани! Да еще и платят! Все по счетчику, а счетчик не врет. Лучше всего в августе, клевое времечко — центр полон снобских телок, но и сейчас нефигово: праздники на носу, мохнатки слоняются в хлам пьяные. Да, здесь есть классные мохнатки, но проблема Шотландии в том, что у нас слишком, сука, моноэтническая страна. Брюнеток полно, есть блондинки, рыжие и шатенки, но почти все они белые. Я завидую тем, кто работает в лондонском такси; там можно хорошенько разнообразить ассортимент.

Лотиан-роуд не мое место, но там находятся «Филмхаус», «Ашер-Холл» и «Траверс» — места, где всегда можно найти роскошную мохнатку. Правда, не в этот раз; видать, концерты еще не закончились. Неожиданно начинает идти дождь, льет как из ведра, и прямо передо мной на дорогу выскакивает куча парней, они машут мне руками, но я только прибавляю газу, смотрю, как они отпрыгивают в стороны, и смеюсь, пока эти тупицы орут и проклинают меня. Лохи меня не интересуют, мне нужны тёлы. Но я все равно решаю остановиться, просто ради прикола, посмотреть на их радостные лица, потом жду, пока они подойдут поближе, и тогда как заору: «СОСИТЕ ХУЙ, ТЕРПИЛЫ ГРЕБАНЫЕ!» После чего пулей оттуда съебываю и наслаждаюсь их охуевшими пачками в зеркале заднего вида!

От винных баров до залов для игры в бинго, от похищения малолетних (фигурально выражаясь, конечно, правовые нормы и все такое) до погони за «скорой помощью», толстые и худые, стильные и нищие; там, где есть чем полакомиться, там я — гарцую вдоль тротуара на своем вороном, всегда готов как следует засадить в задницу!

Прошлой ночью эти американские пташки и полсекунды не ломались, так-то! Вот это результат! Конечно, в выходные меня интересуют только тёлы, ведь нет ничего лучше, чем оттянуться, помогая раскрепоститься какой-нибудь пташке. Сейчас у меня на линии снова янки, на этот раз — Ронни, придурок, которого я вчера вез, голова у него, как у того лютого динозавра, что бьет тираннозавра рогом в живот, а потом вместе с ним падает со скалы.

— Мне нужно в Ист-Лотиан в ближайшие дни. Место называется Хаддингтон.

— Как два пальца обоссать, приятель. Я знаю эти края.

— Отлично, я думал поехать завтра, но, говорят, на город надвигается ураган.

— Ага, есть такое, ураган Мошонка называется.

— Это нешуточное дерьмо. Катрина снесла Новый Орлеан под ноль, а вы здесь, кажется, ни к чему подобному не готовы.

— Да ладно, чувак, ну, польет, поштормит, здесь всегда так, мы привыкли.

— Я сомневаюсь, что ты понимаешь серьезность положения, Терри.

— Не парься, чувак, отсидись в «Балморале», пока все не уляжется. Закажи обслуживание в номер. Только, если захочешь, чтобы кто-нибудь составил тебе компанию, не спрашивай ничего у этого мудака консьержа, он подсунет тебе какую-нибудь надутую шлюшку, которая обдерет тебя до нитки. Я подгоню тебе пару стреляных тёл, которые умеют веселиться, и это не будет стоить тебе ничего, кроме счета за мини-бар и пары тонн. Я знаю одну пташку, работал с ней как-то раз, она местная супергрупи, трахала всех спортсменов, актеров, футболистов и комиков, чья нога ступала на эту землю. У нее столько работы во время фестиваля, что ее прозвали Заявка Шестьдесят Девять. Она была бы счастлива поставить на стойке своей кровати зарубку с твоим именем. Без шуток.

В голосе Ронни звенит металл:

— Я думал, ты не знаешь, кто я!

Бля, пропизделся, но ничего.

— Ни в зуб ногой, пока не загуглил сегодня утром. Я проверяю всех своих клиентов на случай, если за ними числятся какие-нибудь стремные делишки. Без обид. Яйца в бизнесе нужны!

Конечно, я знал этого говнюка, с самого начала. Он немного молчит, а затем продолжает:

— Очень профессиональный подход… осторожность никогда не повредит. Но я должен попросить тебя хранить это в тайне.

— Тайна — мое второе имя, приятель. Нельзя прыгать из кровати в кровать, как дружище Джус, и не изучить значение слова на букву «Т» вдоль и поперек! Так ты хочешь познакомиться с этой мохнаткой или как?

— В этом нет необходимости. Я тебе перезвоню, — говорит он и вешает трубку, говнюк.

Но сделка, сука, вещевая, зашибаю хорошие бабки каждую неделю, а понадоблюсь ему всего несколько раз, чтобы съездить в Хаддингтон! Интересно, что он там забыл. Ладно, это его дело. А я пока займусь своим! Время пожинать, сука, плоды!

Я проверяю телефон: туча сообщений от разных пташек — в том числе от тех двух молоденьких с Род-Айленда! Они были что надо, и главное — пиздец какие стреляные. И хотя Больной и говорит, что главное в охоте — это процесс, нельзя же постоянно париться о том, как пробить оборону. Иногда хочется просто выложить все карты на стол и сказать: вписываетесь или нет? И они вписались по полной, это точно! Жаль, свалили на материк на следующий же день.

Я пытаюсь подцепить какую-нибудь мохнатку у мостов, но ни одна пташка меня не останавливает, поэтому я подбираю другого пассажира, какого-то придурка в костюме и с дипломатом, прямого, будто аршин проглотил. На чай такой говнюк не даст.

Я начинаю думать о тёлах, в особенности тех двух — Сюзанн Принс и Иветт Брайсон, — в которых я однажды, почти десять лет назад, кончил без резинки, пока депрессовал после третьего развода. В итоге у меня на шее двое маленьких ублюдков. Но я всеми руками за то, чтобы Гийом и Рыжий Ублюдок взяли фамилии матерей. Феминизм и все такое. И заметьте, будь моя воля, я бы вставил каждой в пизду по трубке, сука, и сосал бы что твой ласковый теленок до тех пор, пока не пошла бы кровь, а потом сплюнул бы обоих ублюдков в сортир. Но тёлы захотели их оставить, поэтому маленькие ублюдки здесь, и, пока в их паспортах не значится фамилия Лоусон, я не жалуюсь. Чистая, сука, правда!

Что Сюзанн, что Иветт — обе женщины независимые, и, кажется, я уже вне опасности, но люди и обстоятельства, черт бы их побрал, постоянно меняются. Расслабляться нельзя, у Совета по защите детей длинные руки. Но до моих, сука, карманов им не добраться…

Я вернулся к Принни[5] и теперь качу вверх на Маунд[6]. Чучело на заднем сиденье уже приготовило купюру, поэтому если я хочу понюхать чаевые, то пора начинать трепаться.

— Так и чем же ты занимаешься, приятель?

— Медициной.

— Доктор, да?

— Вроде того. Я специалист, — отвечает этот педик и смотрит в окно. — Почему мы едем этой дорогой?

— Трамваи… одностороннее движение… объезд… муниципалы… Так в чем же ты специалист? Вот взять, например, меня. Я спец в любви. Знаешь эту песню? Шерон Браун? «Я спец по любви…»[7], знаешь ее? Нет?

— Не думаю.

Вот говнюк, все равно что кровь из камня выдавливать.

— Так на чем же ты специализируешься, приятель?

— Гинекология.

— Гине-ох-бля… вот дерьмо! — Я едва не проскакиваю на красный свет, пока оборачиваюсь на этого парня; он вылетает вперед со своего сиденья. Хорошо, что он пристегнулся, иначе бы его как фарш выдавило через глазок в разделительном стекле и он лежал бы у меня на коленях! — Прости, дружище… но я тут подумал, что ты наверняка видел даже больше мохнаток, чем я! Тебе, случайно, не нужен помощник, а?

Парень садиться обратно на сиденье:

— Не думаю, что…

— Слушай, приятель, я знаю, как обращаться с мохнатками! Сразу тебе говорю! Я, может быть, и не в курсе всех этих технических терминов, как ты, но я знаю: стоит только нажать эту кнопку — и БАМ! Поехали! Засаживаешь в дырку — и ТРАХ! Ах ты, гондон! — Нас пытается подрезать грузовик, пока мы с грохотом несемся в сторону Кэмерон-Толл.

— Спасибо. Я не забуду этот бесценный совет, — говорит парень, и в следующую секунду у меня звонит мобильник, и в этом не было бы ничего необычного, если бы не имя ПУФ на дисплее. Я не поднимаю трубку, но, пожалуй, стоит поскорее добраться до сауны этого придурка и посмотреть, что там к чему.

Мне не по душе эта работенка, потому что стоит кому-нибудь хотя бы раз назвать тебя преступником, как преступления начинают сами тебя находить. Я не гангстер, не профессиональный вор и не наркоторговец, но я никогда не смотрю дареному коню в зубы. Если кто-то предлагает тебе маленькую сделку и она выглядит привлекательной, то почему нет. Но есть бездельники, которые приходят и расписывают самые что ни на есть бессмысленные, бредовые и гиблые предприятия просто потому, что они ищут, чем бы заняться, ищут приключений. Я отвечаю таким придуркам — вежливо, конечно: отъебись. Торговля наркотой — это большой риск и куча возни за копейки. Бомбить скучно, а порнушка — просто приятный небольшой приработок в свое удовольствие, но на него нельзя рассчитывать. Когда у меня есть выбор, я могу подсобить Коннору, но только не Тайрону или Пуфу. Присматривать за шлюхами и сутенерами, уж простите, не в моем вкусе.

— А вот и больница, можете просто остановить здесь, — доносится голос с заднего сиденья.

— Не вопрос. Опять идешь смотреть на мохнаток, чувак?

— Вроде того.

— Работка не из простых, но кто-то ведь должен этим заниматься! Так подумаешь, а ведь я видел уже кучу мохнаток на заднем сиденье этого кэба. Правда, обычно это не те, что ходят к тебе, верно, приятель?

— Да, наверное… Ну, спасибо вам.

— Расскажу еще одну вещь, приятель, насчет технической стороны дела. Ты же знаешь, что у эскимосов типа миллион слов для обозначения снега, так вот у вас, гинекологов, наверняка столько же для мохнаток, да? Готов поспорить, что так, — заливаюсь я, проворачивая старый трюк: держу двери закрытыми, пока не появится кошелек, да еще и балаболю без конца! И тогда чувак платит как надо; успех! Такой гондон никогда не даст на чай, если сидеть как чмо с кислой рожей. Этот тухлый придурок, Толстолобый, всегда ноет насчет чаевых. Да потому, что ты чмо с кислой рожей, говорю.

Но этот паренек раскошелился и, кажется, даже заинтересовался.

— Эскимосы? Снег… Да, нужно это запомнить!

И вот я еду обратно в центр. Забираю еще немного кокоса у Рехаба Коннора и отвожу товар в Лит, к Монни. Коннор сейчас, наверное, один из главных поставщиков в городе. Сам он никогда не притрагивается. Вообще-то, официально он работает специалистом по реабилитации в Министерстве социальной защиты. Дает всем два номера телефона: один на тот случай, если ты чистый, но у тебя кризис и нужно с кем-то поговорить, а второй — если тебе нужно подогнать товар. Подмял под себя весь рынок, хитрожопый говнюк! Рассказывал мне как-то, что консультировал одного парня и тот говорит ему:

— Слушай, Коннор, это все не работает — воздержание, консультации. Мне правда нужна доза.

А Коннор отвечает:

— Без проблем, чувак, но ты должен позвонить мне на другой номер. Я забочусь о своей репутации. Нужно оставаться профессионалом.

Потом я решаю закончить на сегодня и заехать на район к моей старушке, Элис Ульрих, эта фамилия осталась у нее от покойного второго мужа, немца. Я стою на светофоре у мостов, недалеко от Театра фестивалей, и тут мне в окно стучит какой-то придурок. Наверное, я забыл выключить шашки.

— Занято, приятель, — говорю я ему.

— У вас горит знак «Свободно».

— Ну, значит, я забыл его выключить.

— По закону вы обязаны меня взять.

— Прости, чувак, я бы с удовольствием, но мне только что пришел заказ. — Я стучу по экрану. — Диспетчерская, вот. Автоматизированная.

— Да это чушь собачья!

— У меня связаны руки, приятель. Для меня не было бы большего удовольствия, чем подвезти тебя, но я раб диспетчерской. Не будешь брать заказы, которые дают, и тебя на всю ночь снимут с линии, — говорю я, а сам завожу двигатель и отъезжаю.

Я слышу, как он все еще стоит на тротуаре и продолжает нести какой-то бред про законы, с некоторыми придурками разговаривать бесполезно. В общем, я подъезжаю к светофору, сигналю какой-то брюнетке в длинном коричневом пальто, и она отвечает мне шикарной улыбкой. Приятно быть вежливым.

Итак, я еду к своей старушке в Сайтхилл. Она всегда говорит, что не выходит из дома, но, когда я к ней захожу, она стоит в пальто, шляпе и перчатках.

— Терри, сынок, не подбросишь свою старушку-мать? Я бы не стала просить, если бы не погода…

— Куда ты едешь?

— В Королевскую больницу.

Ебаный ты, сука, рот, это же на другом конце света, я только что оттуда.

— А что случилось, ты себя плохо чувствуешь?

— Нет, я в порядке, — говорит она. Потом смотрит на меня так решительно. — Если хочешь знать, я собираюсь навестить твоего отца.

Так я, сука, и знал, что здесь что-то нечисто.

— Отлично, то есть ты все подстроила, так?

— Он плох, Терри. У него рак. У него осталось мало времени.

— Тем лучше.

— Не говори так!

— Почему нет? — Я мотаю головой. — Поверить, блядь, не могу, что ты к нему едешь. Ты снова даешь ему возможность над тобой поиздеваться. Он столько лет тебя унижал.

— Но он все равно остается отцом… он твой папа и папа Ивон!

— И что он, сука, хотя бы раз для нас сделал?

Ее глаза гневно горят, и она указывает на меня пальцем:

— Даже не начинай! Что ты сделал для своих детей? У тебя их предостаточно, разбросаны там и сям, бог знает, где их только нет! Донна говорит, что уже сто лет от тебя ничего не слышала, она была здесь вчера с Кейси Линн.

— Что? Какой еще кесилин?

— Кейси Линн! Твоя внучка!

— А-а… с ребенком… — говорю я.

Вот сука, я уже и забыл, что у нашей Донны есть дочка… Я должен съездить на нее посмотреть, но никак не могу ужиться с мыслью, что я дед. Для пташек я ДЯТ: дед, которого я бы трахнула!

Она смотрит на меня этим своим говорящим взглядом:

— Ты что, до сих пор не видел ребенка, не видел свою собственную внучку, нелюдь?! Так?!

— Ну, я был немного занят…

— Ребенку почти год! Ты никчемный бездельник! Ты даже хуже, чем Генри Лоусон!

— Да пошла ты, — говорю я и просто вылетаю из дома. Старая карга может сама доехать на двух автобусах с пересадкой!

— Терри, подожди! Подожди, сынок!

Я сбегаю по ступенькам и сажусь в кэб, а снаружи опять начинается ливень. Кейси Линн, что это вообще, сука, за имя такое для ребенка? На экране все то же сраное сообщение из диспетчерской. От этого придурка Джимми Маквити — Большая Лиз говорила, что сегодня он за нее.

ПАССАЖИР НА УЭСТЕР-ХЕЙЛЗ-ДРАЙВ, 23.

Я отвечаю:

ТОЛЬКО ЧТО ВЗЯЛ ПАССАЖИРА В САЙТХИЛЛЕ.

Он:

ТЫ ЕДИНСТВЕННЫЙ КЭБ В ЭТОМ РАЙОНЕ.

Я:

КАКОЕ СЛОВО ИЗ «ТОЛЬКО ЧТО ВЗЯЛ ПАССАЖИРА В САЙТХИЛЛЕ» ТЕБЕ НЕ ПОНЯТНО?

После этого надоедливый говнюк затыкается. Но тут я поднимаю глаза и от злости бью кулаком в приборную панель, потому что вижу, как мать спускается по ступенькам и направляется по улице в сторону магистрали. Я объезжаю многоэтажку с другой стороны и замечаю, что она стоит рядом с временной автобусной остановкой под проливным дождем: здесь нет теперь даже сраной крыши, спасибо этим придуркам с их гребаными трамваями. Я подъезжаю к ней и опускаю стекло:

— Мам, залезай!

— Спасибо, я автобус подожду!

— Слушай, прости! Я просто не хочу, чтобы он снова тебя унижал. Давай залезай!

Кажется, она еще какое-то время раздумывает, но затем сдается и садится в кэб.

— Возьми и докажи, что ты лучше, чем он. — И она качает пальцем, указывая на меня. — Веди себя со своими детьми так, как должен! Встречайся с Донной! Звони Джейсону! Познакомь девушек!

Я не намерен снова с ней спорить на этот счет. Я не так плох, как она меня рисует. Каждые несколько недель я звоню Джейсону в Манчестер. Мы с мамой выезжаем на окружную и едем преимущественно в тишине, пока я не высаживаю ее у больницы. Она спрашивает, не хочу ли я зайти к нему или что-нибудь передать.

— Передай ему спасибо за нихуя и пусть катится к черту.

Она уходит и идет внутрь, она явно не в духе, и все это заставляет меня задуматься. Поэтому я беру и — а, хуй с ним — звоню Сюзанн и Иветт, мамочкам малыша Гийома и Рыжего Ублюдка, и договариваюсь сходить куда-нибудь вместе. Они не могут в это поверить, но, кажется, обе счастливы.

Сначала я забираю Гийома из Ниддри-Мейнс, затем еду в пафосный Блэкфорд-Хиллс за Рыжим Ублюдком. Пока он бежит к нам по подъездной дорожке большого дома через ландшафтный садик, я вижу, как малыш Гийом думает про себя: «Почему он со своей мамой живет здесь, а мы с мамой — в вонючей трущобе?» Рыжий Ублюдок, чья красная футболка с порога кричит о, ну, скажем, рыжести маленького засранца, садится в машину, и они обмениваются вялыми приветствиями. Неразговорчивый он, этот Рыжий Ублюдок, только по сторонам все время смотрит. Наверное, у него мамкины мозги, раз голова сходится на затылке конусом, как у гребаного пришельца. Интересно, знают ли эти молокососы, что едут отрываться с Отважным Дэном?[8]

С малышом Гийомом отдельная история. Поначалу Сюзанн была уверена, что это ребенок того французского официанта. Она как-то раз трахалась с ним перед тем, как на следующую ночь ее трахнул я, но этого, сука, просто не может быть: количество спермы, которое выходит у меня из бейцалок, просто невообразимо! Спермы? Сука, да если бы она после этого встала над ведром и раздвинула ноги, я бы оклеил обоями весь ее чертов дом!

Но сперму такого качества приходится, сука, беречь, ведь пташки хотят ребенка с характером. Человеку безрезиновой эпохи, да еще с застарелыми инстинктами, нужно быть вдвойне начеку. Убедиться, что тёла на взводе. Но из-за этого СПИДа и ВИЧ многие будут настаивать на резинке. Убивают, сука, все удовольствие, и это еще в лучшем случае, потому что с таким шлангом, как у меня, на то, чтобы надеть резинку, уйдет целая вечность. По мне, так это все равно что уничтожить все, чего достигли таблетки и сексуальная революция. Это вина гребаного правительства: если бы все эти сраные педики из частных школ не пялили друг друга, не было бы вообще никакого СПИДа и ВИЧ.

В общем, речь на самом деле про малыша Гийома. Не успел я очухаться после тех безумных выходных, как уже таскал и его, и Рыжего Ублюдка везде, где только можно. Поначалу я не блистал, по одежке протягивай ножки, как говорится, но я и тут нашел свой интерес и записался во все кружки для родителей-одиночек, какие только мог. Ясли, детский сад, школа — помотался как следует. Всем мамочкам-одиночкам я говорил, что мать малыша Гийома умерла при родах, а Рыжего Ублюдка я усыновил, когда его отец, мой младший брат, погиб в Афганистане, а мать сторчалась. В итоге я перетрахал, наверное, полдюжины этих мамочек вдоль и поперек, одну даже затащил в порнушку, но потом дети повзрослели, стали трепаться, и все, сука, просекли схему. После этого, честно говоря, я немного потерял интерес к маленьким засранцам.

Я привел парнишек в кафе, мы допиваем сок, чтобы затем пойти на дневной сеанс в кино; куда же еще вести детей в такой холод. И тут Рыжий Ублюдок поднимает на меня свои глазенки и говорит:

— Ты любишь Гийома больше, чем меня.

Святые яйца! А чего этот маленький засранец хотел? Он давно себя в зеркале видел?

— Ну, приятель, раз уж ты такой всезнайка, у меня к тебе один вопрос. Что такое любовь?

Рыжий Ублюдок выкатывает нижнюю губу:

— Ну, это… я не знаю…

— Вот вы братья, ну, то есть единокровные братья, и вы можете любить друг друга. Но не так, как мужчина любит женщину, верно?

— Да, — сразу кивают оба, и слава, блядь, богу.

Вот облегчение! Не хочу, чтобы мой сын был педиком, особенно этот рыжеволосый; засранцу и так нелегко придется, коль таким рыжим уродился!

— Так что раз уж вы разные, то и люблю я каждого по-разному, но с одинаковой силой. — И я оставляю им время немного подумать над этим.

Жаль только, что в случае с Рыжим Ублюдком «по-разному» — это «да он, сука, вообще, не мой!». В общем, я повел их смотреть этот мультфильм — «Вверх». Пиздец, я чуть, сука, не заплакал, когда этот старый ублюдок рассказывал о своей умершей жене и о том, как они хотели детей и не могли их завести! Я уже готов был сказать ему, закричать в экран: забери у меня этих маленьких говнюков, они мне не нужны! Попкорн, хот-доги, мороженое, «Твиксы» — все, блядь, что только можно, спиногрызы ебучие!

Я рад наконец-то от них избавиться, но, в общем-то, день прошел не так уж плохо. Сначала везу малыша Гийома в Ниддри-Мейнс. Пока он идет в сторону дома, его мать, Сюзанн, слегка кивает головой, а я в это время поворачиваюсь к Рыжему Ублюдку и говорю:

— Считай, что тебе повезло жить в Блэкфорд-Хиллс. Здесь бы ты и двух минут не протянул.

— А почему Гийом и его мама такие бедные?

Что я могу на это ответить? Я просто спрашиваю у Рыжего Ублюдка, что он сам думает на этот счет, и всю дорогу до Блэкфорд-Хиллс он пытается найти ответ.

— Это потому, что у его мамы не такое хорошее образование?

— Да, возможно, это одна из причин. Но тогда встает вопрос: почему у его мамы не такое хорошее образование, как у твоей?

Маленький засранец выходит из машины, морща лоб. Я смотрю, как он поднимается по подъездной дорожке к большому дому, и под его классными черными туфлями хрустит гравий.

И вот по дороге в центр через Оксгенгс я срываю куш. На остановке возле паба «Гудис» стоит пташка. Судя по виду, она уже пропустила пару стаканчиков. Она машет мне рукой, но когда я останавливаюсь — отмахивается.

— Ты будешь садиться или нет?

— Я еду в Стокбридж, но я не смогу заплатить, пока я не встречусь там с приятелем, так что…

— Ладно, — улыбаюсь я, — залезай. Придумаем что-нибудь, если ты в теме.

Она всматривается в меня:

— Может, и придумаем.

Еще как в теме, и она не играет в недотрогу, когда я останавливаю машину в маленьком переулке в Марчмонте: одно из моих любимых мест.

— А ты не собираешься выключить счетчик? — спрашивает она, когда я открываю заднюю дверь.

— А, точно, привычка — вторая натура, — говорю я, пролезая в кабину. — Хорошо, что ты напомнила, потому что спешить-то нам некуда!

Точняк, счастливый я человек! Даже не то слово «счастливый», ага, не то слово. Малыш Джонти Маккей, самый счастливый человек в мире! Это я, точно, ага, это, это про меня! У меня есть маленькая уютная квартирка в Горджи, есть моя маленькая Джинти, мой интернет на моем компьютере, DVD с фильмами и Четвертый киноканал по телику. И кроме всего, время от времени мне дают немного поработать маляром. Ага, маляром, точняк.

Если бы я мог изменить все, что захочу, я бы попросил больше малярной работы, потому что иногда я чувствую себя ужасно из-за того, что моей маленькой Джинти приходится работать уборщицей в этих офисных зданиях в центре города, да, ужасно. Но когда она приходит с работы, у нас всегда есть замороженная пицца «Финдус» и чипсы «Маккейн», которые она любит. Даже если у нее ночная смена и она приходит поздно, да, даже тогда я проверяю, чтобы ее пицца была на месте, точняк.

«Финдус».

Иногда мне кажется, что было бы суперклево, если бы я научился водить машину, как мой брат Хэнк, который водит погрузчик. Иногда Джинти говорит мне: ты не такой уж глупый, Джонти, я имею в виду, ты все время сидишь в своем интернете, ты умеешь работать на компьютере, так что ты легко мог бы научиться водить машину. Тогда Рэймонд Гиттингс смог бы дать тебе больше малярной работы!

Думаю, она права, но, по-моему, дело не в этом. Я всегда говорю, что, если бы Бог хотел, чтобы мы передвигались по земле таким образом, Он дал бы нам колеса вместо ног. Точно, так бы Он и сделал. А я простой деревенский парень из Пеникуика. Кататься на большой, красивой машине — это не для таких, как я. Точняк, Пеникуик. Хэнк все время повторяет: «Перестань говорить, что Пеникуик — деревня, Джонти, потому что это не деревня, давно уже не деревня».

Ага, но для меня это по-прежнему деревня, понимаете? Точняк, деревня. Из дома моей матери видно Пентланд-Хиллс, так что по мне, так это деревня. Деревня, ага, точняк. Два автобуса. Ага.

Но одна из лучших вещей в мире — этот интернет. Мне нравится этот клевый сайт, где учат, что делать, если начнется война. Как делать бомбы и все такое. Типа американский, ага, сайт этот, там все так смешно написано, да, точняк, точняк. Сигнальный огонь.

Я слышу, как открывается дверь и входит Джинти, она замерзла. Тогда я выключаю компьютер, потому что не хочу, чтобы она подумала, что я сидел за ним весь день. Все лицо у нее красное и измученное.

— Садись сюда к обогревателю, Джинти, — говорю я, — я приготовил тебе немного супа, не настоящего правда, а той дешевой жижи из пачки, которую заливают водой.

— Спасибо, дружище, — отвечает Джинти, — он меня четко согреет.

— Точно, четко согреет. Ага. Так я и думал. Точняк, очень хорошо согреет. А потом пицца и чипсы! «Финдус»!

И маленькая Джинти улыбается так по-доброму и говорит:

— Ты такой милашка, ты знаешь об этом?

И я типа смущаюсь, покраснел весь, а потом похлопываю свою шишечку под джинсами и говорю:

— Я знаю, что еще четко тебя согреет, Джинти, точняк, уж я-то знаю.

Но Джинти вдруг погрустнела и говорит:

— Нет, не сегодня, приятель, я ужасно устала. Я попью чаю и сразу пойду в кроватку. Разве что утром, — говорит она, смотрит на компьютер, а потом снова на меня, сощурив один глаз. — Ты опять в интернете сидел?

— Ага, там такой клевый сайт, где рассказывают, что делать, если начнется война.

— Смотри у меня, только по порносайтам не лазь!

— Не, я не лазаю, не, не…

— Да шучу я, Джонти! И перепихон никуда не денется, утром все будет!

— Ага, точняк, утром, — говорю я. Я знаю, что, с тех пор как она берет эти ночные смены в офисе, ей уже не до того. Она ужасно устает на этих вечерних сменах, и неудивительно. Точняк, точняк, точняк: одни вечерние смены. Но я не волнуюсь; я просто уютно устраиваюсь в кровати рядом с маленькой Джинти и слушаю по радио звуки дождя и прогноз погоды для моряков. А если моя шишечка твердеет, я просто начинаю тихонько ее подергивать, пока не брызнет струя этой странной штуковины, и тогда я сразу проваливаюсь в глубокий сон. А если утром Джинти заметит, что вся простыня испачкана, и спросит: «Что это такое?» — я просто отвечу: «Наверное, ты мне снилась, цыпочка». И тогда она засмеется и скажет: «Похоже, маловато я тебе даю, Джонти Маккей, похотливый маленький дьяволенок!» И тогда она за меня возьмется и будет суперклево!

Да, хорошо жить с маленькой Джинти. Джинти и Джонти, Джонти и Джинти. Иногда мы спорим о том, чье имя должно идти первым. Она скажет: Джинти и Джонти. А я отвечу: Джонти и Джинти. И мы будем долго над этим смеяться. Вот уж точно! Точняк, точняк, точняк. Долго будем смеяться. Да, точняк, ага.

Сегодня у меня смена в «Свободном досуге». Джонти это бы не понравилось, он тот еще маленький ханжа, но по мне, так это просто небольшой приработок, лежишь себе на спине или посасываешь что-нибудь. К тому же с некоторыми клиентами можно весело поболтать. Есть один старикашка, все предлагает мне уехать с ним на Барбадос или на юг Франции. Я ему отвечаю:

— Ага, точно, придержи лошадей, дружок, сперва скажи, сколько заплатишь. — Смеялась над ним в голос!

Я работаю в этом месте на Лит-уок, потому что здесь, в бомжовом Хибзленде, никто меня не знает, а бедный малыш Джонти думает, что я убираюсь в офисах! Скорее уж — прочищаю трубы! Он спрашивает у меня, много ли в том месте, где я работаю, девушек из Восточной Европы или из Африки, а я отвечаю:

— Да не то слово, Джонти, я там, наверное, вообще единственная девочка из Шотландии! — И он каждый раз смеется над этим, дай бог здоровья моему малышу.

Пока Вик в Испании, за местом присматривает Терри, парень с буйными кудряшками на голове. Сразу видно, что этот ублюдок Кельвин не в восторге. Но если Терри может держать его в узде, то и хорошо. Правда, говорят, что Терри и сам скользкий тип, снимает порнушку, которую потом выкладывают онлайн. Когда он заходит, Андреа заплетает косички на голове у Лей-Энн. А этот Кельвин смотрит на меня и говорит:

— Странные вы, телки, можете часами, сука, накручивать эту херню друг у дружки на голове. Как ебаные макаки.

У нас всегда от него мурашки по коже, от этого Кельвина. У него два выражения лица. Первое — это натужная ухмылка, словно он замер, вонзая в кого-то нож. А второе — тупой сердитый взгляд, словно он решает, не настучать ли на кого-нибудь. У него темные, сбритые, почти как у скинхеда, волосы и низкий лоб: клянусь, этот чувак идет против законов природы, потому что, вместо того чтобы лысеть, линия роста волос у него надвигается на лоб. Однажды волосы дойдут до черных бровей, а потом зарастут к хуям и его коварные бегающие глазки.

— Я не сексист, ничего такого, — продолжает Кельвин, — но, по-моему, это доказывает, что на эволюционной лестнице мы стоим выше вас. У нас есть другие дела помимо того, чтобы наряжать друг дружку, — говорит он, — например, раздевать вас!

— Железно, — произносит Терри, только чтобы заткнуть Кельвина. — Помнишь этого чувака, Десмонда Морриса? Голая обезьяна?[9] У него еще был зачес на голове, и он все рассказывал о ритуалах ухода за телом. Так вот он сказал бы, что если вы плетете эту фигню вдвоем, то вы друг другу нравитесь.

— Да иди ты! — говорит Андреа.

— Эй! Не убивайте гонца! Этот парень был по телику. С зачесом!

Я смотрю на копну кудряшек у него на голове:

— Это что, парик?

— Хуя с два! На-ка подергай!

Он наклоняется ко мне, и я дергаю его за волосы.

— Очень мягкие. — Я вижу, что он уже готов что-то добавить, поэтому продолжаю: — Мягкое с одного конца, жесткое с другого, — и подмигиваю ему. — Как и должно быть, верно?

— Железно, — говорит он и широко улыбается, в то время как маленькая хитрая рожа Кельвина уже напряглась дальше некуда.

Так или иначе, внимание Терри быстро переключается, когда входит полячка Саския! Она им всем нравится! Но мне в любом случае пора идти, моя смена закончилась, и я собираюсь встретиться с подружками, а потом поехать домой к малышу Джонти.

И вот мы сидим в баре «Хеймаркет». У Фионы Си прямая челка и немного глупая развевающаяся в стороны прическа. Жирной шлюхой я бы ее не назвала, но она уж точно не худышка! Естественная полнота — вот доброжелательное описание. У Энджи темные кудрявые волосы, темные глаза, да и вообще она как чертова цыганка. Мы пьем водку с «Ред буллом», и я заговариваю про ребенка Сандры. Он родился с синдромом Дауна, и я говорю Энджи и Фионе Си:

— Я бы ни за что не стала воспитывать ребенка-полудурка. Нет уж, спасибо!

— Да, тебе, наверное, и малыша Джонти хватает, — произносит Фиона Си. Она тут же закрывает себе рот рукой. — Я не это имела в виду, не в том смысле, что малыш Джонти — даун! Просто иногда он немного тормозит…

Вот, блядь, стерва, я сижу и уже начинаю кипеть от злости.

— …ты просто сама ведь рассказывала, Джинти, — Фиона Си уже почти плачет, знает, чертова шлюха, что ее пизда висит на волоске от вздрючки, — что тебе приходится все делать самой, потому что Джонти ничего не умеет! Как и мой Филлип! Поэтому я просто хотела сказать, Джинти, просто хотела сказать, что тебе ни к чему ребенок-инвалид.

Ладно, чертова сучка уже вся извелась: хрен с ней. Корова жирная!

— Если бы у меня такой из щели вылез, я бы сразу сказала акушерке, чтоб даже не начинала хлопать его по спине, чтобы задышал, потому что я ни за что на свете, черт возьми, не повезу его домой!

Перед стойкой два парня. У одного из них классная задница.

— Все совсем по-другому, если ты выносила его, Джинти, чувствовала, как он рос внутри тебя, — говорит Энджи.

— Предположим.

— Поверь мне, Джинти. Когда у тебя уже был собственный ребенок… — Она совсем понижает голос: — Вы с Джонти, кстати, не собираетесь делом заняться?

Я и так только и делаю, что занимаюсь «делом», куда мне еще и ребенок?

— Тебе тридцать четыре, Джинти, — говорит Фиона Си. — Подумай о Сандре. Да, знаю, ей тридцать три, но если ты пустишь все на самотек, то наступит тот возраст, когда случаются плохие вещи. Вспомни Мойру Выкидыш.

Она была права. У Мойры восемь раз случались выкидыши — и это только те, о которых мы знали.

Энджи откидывается назад, берет стакан, щурит глаза и смотрит в окно.

— Говорят, будет настоящий ураган.

Фиона Си спрашивает:

— Типа такой, который поднимает в воздух машины и все такое?

— Это торнадо, блядь, тупая ты шлюха, — отвечает Энджи.

Тут я смеюсь в голос, потому что Энджи недалека от истины.

— Да что он может сделать, этот чертов ураган? — спрашиваю я у них. — Это просто сильный ветер, который дует в лицо. Ничего страшного, если ты не на побережье. Как там Эван Барксдейл вчера сказал? Все, что нам грозит, — это наводнение. И уж если кого-то подмочит, так бомжей из Лита и Грантона. Значит, Бог тоже джамбо![10]

Фиона Си смеется, а Энджи ничего не отвечает, потому что она сраная шлюшка-хибби.

На этой ноте, пожалуй, стоит попрощаться, поэтому я ухожу домой, к моему малышу. На улице ветрено. У одной шикарно одетой коровы вроде тех, что ходят в «Дженнерз»[11], срывает ветром шляпу, и она бежит за ней, но так медленно и нелепо, что только выставляет себя полной дурой. Надеюсь, я умру раньше, чем стану такой же старой, как она.

Несколько лет назад Джонти Маккей от нечего делать крутил ручку радиоприемника и случайно наткнулся на прогноз погоды для моряков. Он обнаружил, что, слушая, как хлещет дождь и свистит искусственный ветер, он проваливается в сон. С тех пор Джонти любит засыпать в наушниках, свернувшись калачиком вокруг Джинти и представляя, что он на корабле, который подбрасывают высокие волны, и хлещут пронизывающие ветра.

Привычку Джонти непроизвольно замирать с выражением благоговейного страха на лице в Джонти воспитал его отец, Генри, с помощью регулярных подзатыльников. Это наказание применялось каждый раз, когда Генри находил мальчика стоящим с отвисшей челюстью, того и гляди муха залетит. Урок был так хорошо усвоен, что, когда Генри съехал и его место занял Билли Маккей, отчиму не пришлось снова прибегать к этому наказанию, даже если такое желание у него и было. Эти систематические избиения приучили Джонти держать губы плотно сжатыми. Он начал лысеть у висков и на макушке, и его волосы истончились, едва ему исполнилось двадцать. В сочетании с плотно сжатым ртом и выпученными глазами вид у него получался озадаченный и сосредоточенный одновременно, даже немного профессорский. Зачастую незнакомые люди начинали разговаривать с ним как с чудаковатым мудрецом-пророком.

Джонти слышал новости о приближающемся к восточному побережью Шотландии шторме. Затем его вдруг повысили до статуса урагана. Дело плохо. В Шотландии не бывает ураганов. Может быть, нам помогут англичане, беспокойно подумал он. Точно, англичане не позволят, чтобы с нами случилось что-то плохое. И он продолжил исследовать этот вопрос в интернете, но то, что он узнал, лишь усилило его беспокойство.

Джонти выяснил, что люди уже прозвали ураган нехорошим именем. Ураган Мошонка. Вот в чем проблема Шотландии, подумал он. Люди постоянно надо всем глумятся. Они смеются над этим несчастным ураганом так же, как они смеялись над Джонти в «Пабе без названия». Они словно издеваются над природой, над Богом. Сами напросились. Хорошо, что у нас есть англичане, они о нас позаботятся, подумал Джонти. Англичане никогда не стали бы дразнить ураган.

Передают выпуск новостей.

В свете надвигающегося на Шотландию урагана Мошонка совет, который представитель шотландского правительства, Алан Макгилл, дал шотландцам («просто укройтесь на время шторма в ближайшей пивной»), был назван безответственным. Мэтью Уайатт из влиятельной группы КУКиШ, «Конец Угнетению Курильщиков из Шотландии»[12], заявил, что такой совет подвергает опасности шотландских курильщиков. «Намек правительства ясен — шотландские курильщики снова подвергаются дискриминации. Они предпочли бы отправиться домой, где смогли бы выпить и покурить в комфортных условиях, вместо того чтобы бросать вызов стихии и выходить на улицу, чтобы, рискуя жизнью, урвать затяжку». Однако сегодня Алан Макгилл заявил, что это была спонтанная реплика, что ее не стоит воспринимать всерьез…

Джонти напуган. Он волнуется за Джинти, которая сейчас на улице. Он заходит в интернет, на тот сайт, который ему нравится, «Лицом к лицу с будущим», сайт американских выживальщиков. Он не знает, кто такие выживальщики, но звучит классно. Все хотят выжить.

Джус Терри встал пораньше, чтобы проведать девчонок в «Свободном досуге». В диспетчерской снова Большая Лиз, а это значит, что никто не будет доставать его ненужными заказами. Экран говорит, что началась ее смена.

«Постарайся вернуться домой пораньше, слышишь, обязательно вернись домой пораньше, сегодня вечером нельзя выходить из дома…» Малыш Джонти заладил, как чертов попугай. Но я не собираюсь торчать дома из-за какого-то шторма, мать его. Я так ему и сказала: я не собираюсь торчать здесь из-за какого-то сильного ветра, Джонти.

Потом он поворачивается и протягивает мне эту штуку, какую-то трубку, что ли, чтобы я взяла ее с собой. Я спрашиваю, что это такое, а он отвечает, что это сигнальный огонь, который он сделал с какого-то сайта в интернете.

— Сигнальный огонь, да, — говорит он, — вдруг тебе придется выйти на улицу, а там эта Мошонка!

Я сказала ему, что ни за что не выйду на улицу с этой штуковиной в сумке! Взорвать себя еще не хватало! Поэтому я просто вышла на улицу, а он все упрашивал меня взять этот дурацкий огонь.

— Хватит, Джонти, — говорю я, — ты меня уже бесишь, — сказала я и ушла.

Сколько раз нам рассказывали эту чепуху про погоду? Усиление ветра. Бред собачий. Здесь всегда, блядь, ветрено!

Сажусь в автобус до Лита, двадцать второй номер. В сауне людно. Есть знакомые клиенты. Один постоянно приходит, просто чтобы со всеми трепать языком. Другой постоянный, культурист, но со страшно маленьким членом; может, это из-за стероидов, но ведь от них только яйца должны ссыхаться. Он всегда хочет трахаться, и приходится выложиться как следует, при этом он смотрит тебе в глаза, весь такой напряженный и жуткий, не лучше придурка Кельвина. Но в остальном смена сегодня простая.

Только я выхожу из душа, как появляется Кельвин и говорит:

— Я следующий.

И я ничего не могу с этим поделать. Чем больше ты его сторонишься, тем больше он заводится и хочет тебя трахнуть. А когда он начинает, нужно изо всех сил делать вид, будто тебе на самом деле нравится. Он превращается в сволочного психа, если ему кажется, что он вызывает у тебя отвращение. Но на этот раз все не так плохо, только сосок болит, так сильно он его сжал. Хуже всего словесный поток, что хлещет из его пасти.

Ужасно, что мне приходится ему давать, но здесь хорошо платят.

Поэтому я рада, что все закончилось, и теперь укладываю вещи в свой шкафчик. Затем я прохожу через комнату для отдыха, приемную и выхожу на улицу. Иду по Лит-уок в сторону центра. Тут подъезжает такси — а я даже рукой не махала, — и я вижу, что внутри Терри.

— Подвезти?

— А куда ты едешь?

— В Сайтхилл.

— А я — в Горджи.

— Мне по пути. Залезай, — говорит он, а потом слегка улыбается. — Давай! Я не на счетчике!

Я сажусь и мы едем в центр.

— Послушай, — говорит Терри, — если я вдруг забегаю вперед — только скажи, но вдруг ты хочешь потрахаться?

Я закатываю глаза:

— Я весь день только и делаю, что лежу в кровати.

— Ясно, но по собственному желанию — это ведь совсем другое дело.

Не понимаю, почему он не предложил этого раньше.

— Можешь трахать любую из нас когда угодно, но только в сауне. Уверена, что у вас с Виком общий халявный счет… и с этим, блядь, Кельвином.

— Да обстановочка там не та, — говорит Терри. — Девочка должна хотеть, иначе мне скучно.

И как бы смешно это ни казалось, но я действительно хочу. Прежде всего потому, что хоть мысленно я и была за тридевять земель от Кельвина, все равно не хочу всю ночь думать о том, что сегодня последним на мне был этот придурок. Прикол, конечно, но, сколько в постели не лежи, удовольствия ты никогда не получишь. Так можно и веру в себя потерять, потому что, даже думая о других вещах, иногда заканчиваешь смену и понимаешь, что теперь вот хочется нормально поебаться. Потому что на работе ты нормально не поебешься, а вот нужную волну иногда словить можно.

И вот я смотрю на этого Терри, на эту буйную кудрявую копну волос. У него в глазах тот же блеск, что и у всех ебырей.

— Я слышала, что ты парень не промах. Хорошо укомплектован по части шишки.

— Гарантия качества, — отвечает он, сворачивает с Горджи-роуд и останавливает машину в переулке.

Ношусь как чокнутый, волнуюсь за малышку Джинти, дважды вниз по лестнице, да, точняк, дважды. Не знаю, где она. Пытаюсь дозвониться до нее по мобильнику, по мобильнику, точняк.

Мобильник.

Меня ужасно пугает мысль о том, что она может оказаться в этом урагане, в этой Мошонке. И вообще мне не нравится, что сюда занесло какой-то ураган, пусть знает свое место, тропики там или еще где, точняк! Уходите отсюда, ураганы, туда, откуда пришли! Не нужны вы нам здесь, в Шотландии! Помню, как Хэнк сказал, что, когда они были во Флориде, в Орландо, там был страшный такой ураган, точняк. Даже деревья делали мостик. Я сказал: «Делали мостик, Хэнк?» И Хэнк такой: «Ага, Джонти, выгибались назад по полной».

Но это были какие-то пальмы, а не настоящие деревья. Настоящие шотландские деревья такого не потерпят, какой бы там ни был ураган. Точняк, с настоящими деревьями такое не пройдет!

Поэтому я включаю «Улицу Коронации»[16], там эта симпатичная девушка, немного похожая на малышку Джинти, и начинаю повторять про себя: вернись домой, Джинти, вернись домой или возьми трубку и скажи, что ты в безопасности, точняк, точняк, точняк…

Я сижу на заднем сиденье все того же кэба, и между ног у меня приятная дрожь, хорошо сочетающаяся с вибрацией мотора под сиденьем. Мы катим по Дейли-роуд, снаружи порядочно поливает и налетают резкие порывы ветра.

— Можешь просто выпустить меня вот здесь, — говорю я этому Терри.

— Ветер сильный, вообще-то, — отвечает он.

Господи, даже малыш Джонти, который мог бы работать машиной для ебли, никогда не отделывал меня так, как это животное! Но Терри я ничего не говорю, у него и так самолюбие раздуто дальше некуда, уж очень он важничает.

Я оборачиваюсь на него:

— Тебе-то что, сынок?

Кажется, Терри немного уязвлен.

— Просто, судя по всему, ты идешь в «Паб без названия». — Он указывает на пивную напротив.

Я вижу, как снаружи курит Дик Макгрегор.

— Ну да, иду.

— У меня есть маленькая посылка, которую нужно передать.

— Кому?

— Ты их не знаешь.

— Готова поспорить, что это один из братьев Баркси! Эван!

Терри закатывает глаза, словно я его раскусила и говорит:

— В том числе.

— Есть первый?

— Ага…

— Я хочу дорожку.

— Не здесь. — Терри смотрит через стекло на пустынные улицы, где не видно даже машин. — Это мой хлеб… ну, не только это, конечно.

Он заезжает в немощеный переулок напротив паба.

— Вот уж чего-чего, а укромных местечек ты знаешь предостаточно, сынок, — говорю я, потому что по нему видно: еблей и наркотой он занимается по-крупному.

Он улыбается и выходит из кэба, и, пока он подходит к задней дверце, ветер взметает вверх его шевелюру.

— Твою мать, ну и ветер! — говорит он. — Держи… — Протягивает мне пакетик. — Это тебе.

Я смотрю на него так, будто я нихера не рада, потому что радоваться здесь, вообще-то, нечему.

— Я хоть и вписалась с тобой, но не по долгу службы, сынок!

— Да ладно, — говорит Терри, — расслабься, Джинти. Я знаю, что не по долгу. Это подарок. Снежного тебе Рождества. И еще, — он наклоняется поближе, — подумай о том, что я сказал, ну, насчет порнушки, если тебе такое по душе. Хорошие бабки.

— Думаешь, я справлюсь?

— Легко. Нужно будет только избавиться от этого брюшка. — Он тыкает меня пальцем в живот, но делает это довольно ласково. — Мне оно нравится, я считаю, что это сексуально, но для видео тебе придется на месяцок отказаться от углеводов и записаться в новый спортзал в «Комми». В два счета будешь в форме, а потом мотор, камера… — Он подмигивает. — Держи. — Он оглядывается по сторонам. Затем кладет немного кокоса из пакета на кредитку и кивает мне — хуйни, мол. А меня два раза просить не нужно!

Йеессс.

Терри насыпает себе.

— У меня опять начинается невъебенный стояк… могу прямо сейчас тебя еще разок обработать… — Его рука ложится на мое бедро.

— Так, все, остынь, сынок, — резко останавливаю я его.

Конечно, я могла бы снова потрахаться, еще как, черт возьми, но в любую минуту может объявиться малыш Джонти. А кроме того, таких парней, как Терри, нужно держать в узде. Будешь давать им по первой просьбе, и они станут тобой пользоваться. Плавали, знаем, даже фотки на память остались.

— Давай ебаться! — смеется он.

— Придержи лошадей. Иди уже внутрь, — указываю я в направлении пивной.

Терри улыбается, потому что в глубине души он четкий мужик и понимает, когда ему говорят, — не то что некоторые. Вот ублюдки этот Виктор и Кельвин. Но в переулке поднялся такой ветер, что нам едва удается открыть дверцу машины. Наконец у нас получается, мы с трудом выбираемся наружу и буквально тащим друг друга в пивную!

Какое же, блядь, счастье оказаться под крышей! Внутри битком. Терри обычно не заходит в «Паб без названия» — по крайней мере, я никогда его здесь не видела, но, кажется, он узнал нескольких завсегдатаев. Я надеюсь, что он останется хотя бы до тех пор, пока не придет малыш Джонти, а потом думаю: не, может, и не стоит.

Терри замечает Эвана Барксдейла, у которого телосложение любителя пива, в то время как у его брата-близнеца, Крейга, конституция скорее психа на водочном заводе. Они исчезают в нужнике, по-видимому, чтобы занюхать по дорожке и провернуть сделку. Я разговариваю с Джейком, хозяином паба, затем достаю телефон, вижу кучу пропущенных вызовов от Джонти и пытаюсь до него дозвониться.

— Нужно сказать Джонти, чтобы поторопился, пока нас не накрыло Мошонкой! Не хочу, чтобы он застрял дома, — говорю я Джейку, но сигнала нет.

— Ох уж эта Мошонка! — говорит Джейк.

Вскоре из нужника возвращаются Терри и Эван Баркси.

— Все, вынужден вас оставить, — говорит Терри. — Долг зовет.

— Оставайся, Тез, упрямый ты, сука, хибби, этой ночью ты работать не будешь!

— К хуям, паршивый ураганишка меня не остановит. Деньги не спят, чувак, — смеется Терри. — Все, сраные джамбо-педовки, увидимся, когда от вас будет пахнуть получше, — говорит он и рулит к выходу.

Вокруг бильярдного стола стоят Крейг Баркси, Тони Грэм, Опасный Стюарт и Дик Макгрегор, и все они наблюдают за тем, как Терри уходит.

— Хитрожопый засранец, — говорит Эван Баркси и поворачивается ко мне. — Откуда ты знаешь этого хибби, бомжару сраного?

Так он, оказывается, чертов хибби! Я бы дважды подумала, прежде чем ему давать, если бы знала! Но Эвана это нихера не касается.

— Он встречался с одной моей подружкой, — говорю я.

— Да, это он умеет, — говорит Баркси, и его губы сжимаются, а глаза превращаются в щелочки. — А вы разве не вместе сейчас были, а?

Я смотрю прямо в его маленькие глазки:

— Тебе-то какое дело?

Эван Баркси колеблется, он понижает голос и пытается придать ему непринужденный тон:

— Малыш Джонти не слишком бы обрадовался.

— Я делаю что хочу.

— Вот как? Докажи!

— Как?

— Пойдем занюхаем по дорожке. — Он кивает в сторону толчка.

— Ладно.

И вот мы идем в женский нужник, в нем две кабинки. Мы заходим в одну из них, и Эван Баркси начинает раскатывать огромную дорожку. Каждый занюхивает по половине. У меня из глаз льются слезы и колотится сердце.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да…

— Многие здесь думают, — он слегка улыбается, показывая вонючие желтые зубы, — что малыш Джонти пытается прыгнуть выше головы.

— Ага… ты тоже так думаешь? — говорю я. Черт возьми, мне очень хреново, с меня льется пот, и сердце колотит без остановки.

— Да чисто вспомнилось.

Это невыносимо! Нельзя нюхать столько кокса, можно откинуться прямо здесь. Но я его обожаю.

— Сердце… о-о-ох…

— Давай я посмотрю, — говорит Эван и кладет руку мне на грудь.

Мне нравится это ощущение, нравится тупая улыбочка, которая появляется у него на лице, пока он пялится на мои сиськи. Поэтому я не сопротивляюсь, когда он расстегивает две верхние пуговицы на моей блузке и запускает туда ладонь.

— Клевые, кстати, сиськи, — говорит он. А потом: — Давай их сюда уже!

— Сначала раскатай еще одну дорожку, — говорю я, хоть и обливаюсь потом, а сердце все еще грохочет, как драм-машина. Пиздец, как я прусь от ебаного кокоса!

Он раскатывает, мы снова занюхиваем, и тогда нас обоих вмазывает как следует. Эванс расстегивает на мне блузку, и она спадает у меня с плеч.

— Пиздарики… — произносит он и расстегивает лифчик. Он стоит совсем близко, держит меня за обе груди руками и трется об меня. — Трахнул тебя Лоусон, да?

— Ага… — говорю я и вхожу во вкус, — трахнул меня своим большим членом… так что, черт возьми, соберешься ты уже, наконец?…

— Да… — Эван тянется к своей ширинке.

И тут где-то вдалеке раздается стук в дверь.

— Джинти! Ты там? Эй! Что ты там делаешь? Джинти? Я знаю, что ты там! Точняк! Эй!

Это малыш Джонти. У нас обоих глаза лезут на лоб, Баркси закрывает мне рот рукой, а сам прикладывает палец к губам.

— Я знаю, что ты там; Джейк и Сандра, которые работают за стойкой, сказали мне, ага, так они мне и сказали, ага, ага… что ты там, Джинти…

— Джонти, я просто зашла немного взбодриться… — говорю я ему. Мне даже не приходит в голову надеть блузку, размазало меня невъебенно.

— Джинти! Выходи! Давай выходи! Не трогай эту гадость, пожалуйста, не надо, Джинти… — И его голос срывается.

— Я выйду через минутку, не беспокойся, Джонти! — Я смотрю на Эвана, и теперь уже мы оба закрываем себе рты руками, пытаясь не засмеяться во весь голос!

У малыша Джонти такой высокий голос, словно кто-то отрезал ему его бедные яички!

— Я вижу еще одну пару ног! Под дверью! Точняк, точняк вижу, ага. Я знаю, что это ты, Баркси! Что ты делаешь? Что ты там делаешь?

— ДЖОНТИ, СЪЕБИ НАХУЙ! — орет Эван.

Я трясу головой и начинаю смеяться.

— Что ты делаешь?… Что вы там делаете? Выходи! ДЖИНТИ!

— Мы просто припудриваем носики, Джонти, — говорю я. — Я знаю, что ты не любишь, когда я этим занимаюсь, так что иди в бар и закажи мне бакарди с колой, я приду через минуту… — говорю я и начинаю застегивать блузку.

— Нет! Выходи! ДЖИНТИ! ПОЖАЛУЙСТА! Пожалуйста, выходи, Джинти, дорогая, ну пожалуйста, ну, ну, ну…

Лицо Эвана Баркси снова перекашивается.

— ДЖОНТИ, Я ТЕБЯ, СУКА, ПРЕДУПРЕЖДАЮ! ЗАТКНИСЬ!

— ЭЙ, — кричу я, потому Джонти начинает действовать мне на нервы тем, что ставит нас в такое положение, — ИДИ ДОМОЙ ИЛИ ИДИ УЖЕ В ЧЕРТОВ БАР! БАКАРДИ С КОЛОЙ, МАТЬ ТВОЮ, ДАВАЙ!

Затем раздается удар, еще один, и дверь влетает внутрь кабинки! Он сломал замок! Я хватаюсь за сиськи, пытаюсь прикрыться.

— ДЖОНТИ!

— ТЫ… — Он смотрит на меня, потом на Баркси, потом снова на меня. — Джинти, идем домой! ИДЕМ СО МНОЙ ДОМОЙ СЕЙЧАС ЖЕ!

Эван Баркси делает шаг вперед и выталкивает Джонти.

— Съеби, Джонти, я тебе говорю!

— Это неправильно, — говорит Джонти, смотрит на меня, потом на сигнальный огонь. Он трясет головой и причитает: — Нет, нет, нет… — а затем разворачивается и выбегает из сортира.

Я надеваю блузку и выбегаю за ним следом. Эван Баркси хватает меня за запястье и говорит:

— Оставь ты этого сосунка сраного. — Он пытается меня поцеловать, но я его отталкиваю:

— Отъебись.

Я выхожу в бар, но вокруг толпа, и я вижу только, как Джейк открывает дверь и Джонти выходит на улицу. Я пробираюсь к выходу, и тогда Джейк говорит:

— ЕСЛИ КТО-ТО ХОЧЕТ ВЫЙТИ, ПУСТЬ ВЫХОДИТ СЕЙЧАС! ПОТОМУ ЧТО Я ЗАПИРАЮ ДВЕРЬ, ПОКА ВСЕ НЕ УЛЯЖЕТСЯ!

— КРАСАВА, МАТЬ ТВОЮ! — кричит кто-то.

Начинают скандировать:

— МОШОНКА, МОШОНКА, МОШОНКА, МОШОНКА! МО-ШОН-КА, МО-ШОН-КА…

Я не знаю, что делать, но затем оборачиваюсь, вижу Эвана Баркси, который размахивает большим пакетом первого и вопит: «Вечеринка!» — и понимаю, что в ближайшее время я никуда отсюда не уйду.

А вот это уже тревожный, сука, звонок! Льет как из ведра, завывает ветер, а девчушка идет себе по Куинсферри-роуд, а вокруг ваще ни души. И направляется она в сторону моста Форт-Роуд! В такое-то время и в такую дерьмовую погоду! Но — пассажир есть пассажир, и, кроме того, топятся чаще пацаны: мохнатки, которые пытаются покончить с собой таким способом, встречаются редко. Да, проходил я этот, сука, курс, где нас учили определять тех, кто собрался сделать себе харакири. Рассказывали, что нужно говорить, чтобы их остановить. Типа как консультирование в рехабе. Но меня, вообще-то, не особо колышет, хочет придурок спрыгнуть, пусть себе прыгает на здоровье. В пизду это джорджбернардовское[17] государство с его заботой о каждом; некоторые уже все для себя решили, и, наверное, у них были на то веские, сука, причины. Переубеждать их — занятие не для первого встречного. В любом случае это не про меня! Спрыгнуть со скалы, чтобы на следующий день тебе позвонила какая-нибудь пташка, мол, все-таки решила тебе дать? Ну уж нахуй. Жизнь слишком хороша, для меня, по крайней мере. И заметьте, я могу понять чуваков, которым не дают, и поэтому они решают прыгнуть: пропади оно все пропадом!

Но пташка — это другое дело. Никто в здравом уме не станет смотреть, как симпатичная мохнатка пропадает зазря. У пташки щелка должна быть горячей, чтобы крутить шпили-вили, а не лежать холодной в морге, хотя есть мерзопакостники, которые оценят и такое. Я виню во всем этот чертов интернет, маленькие дети смотрят жесткое порево, хотя сами еще и не вздрочнули ни разу как следует. Эта херня любому придурку мозги набекрень вывернет. Святая правда! Я хочу сказать, что я, конечно, тоже иногда такое снимаю, но только с совершеннолетними, дающими свое согласие, никаких сомнительных историй.

В общем, я останавливаюсь, и телка садится в кэб. Из-за дождя ее черные волосы прилипли к голове, а длинный черный плащ насквозь промок, глаза у нее совсем затуманенные.

— Ты в порядке, куколка? Немного ветрено для вечерней прогулки, тебе не кажется? О Мошонке не слыхала?

Но эта круглолицая пташка просто сидит себе и смотрит куда-то в пространство своими темными, карими кажется, глазами. Свет горит, но в доме, сука, пусто.

— Мост, — произносит она то ли с аристократическим шотландским, то ли с английским акцентом.

— А что там на мосту?

Она вдруг смотрит на меня вся такая надутая. Как будто меня это не касается.

— Не смотри на меня так, — говорю я, — что за лосиная морда? Ты спрыгнешь с моста, а полиция придет ко мне! Поэтому мне и приходится задавать вопросы!

Она смотрит прямо на меня широко раскрытыми глазами, как пташки в фильмах вроде «Крика», а может, и не «Крика», потому что губы у нее сжаты так плотно, словно я ее раскусил.

— Но решать тебе, — пожимаю я плечами. — Твое дело. Просто предупреди меня, если ты собираешься это сделать, чтобы я мог рассказать копам какую-нибудь историю, например, что ты ехала к сестре в Инверкейтинг, потом сказала, что плохо себя чувствуешь и тебе нужно выйти, чтобы проблеваться, а через секунду уже кувыркнулась вниз через перила, что-нибудь в этом духе. Я же должен прикрыть свою задницу.

Она обхватывает голову руками и что-то неразборчиво бормочет, потом вздрагивает и говорит:

— Я могу и здесь выйти.

— Нет уж, довезу тебя до моста, — качаю я головой. — По мне, так: раз ты на это решилась, то все равно спрыгнешь. А на улице серьезная, черт возьми, заварушка. Хоть доедешь с комфортом. — (Она даже глазом не моргает.) — Одно тебе скажу, — проясняю я, значит, картину, — ты не выйдешь из этого кэба, пока не заплатишь за поездку.

— Я и не… У меня есть деньги… — Она открывает свою сумочку.

— Сколько?

— Семьдесят фунтов и немного мелочи…

— Не подумай, что я тебя развожу, — говорю я, глядя в зеркало, — но ты могла бы просто отдать все, что есть… раз уж ты решилась. Это же перевод бабла иначе получается, верно, с полными-то карманами прыгать. Я тебя не развожу, не подумай.

Пташка, кажется, разозлилась и в первый раз смотрит прямо на меня, потом как будто пожимает плечами и откидывается на сиденье.

— Если бы у меня было хотя бы малейшее сомнение в том, что сейчас самый подходящий момент, чтобы оставить этот сраный мир, ты смог бы меня переубедить. — И она снова наклоняется вперед и показывает мне содержимое своей сумочки.

Я останавливаюсь на красный свет, поворачиваюсь, протягиваю руку в окошко, беру наличку и запихиваю ее в карман. Слава яйцам, на дороге никого нет.

— Не хочу показаться любопытным и не собираюсь тебя переубеждать, серьезно, но я должен спросить: почему такая симпатичная молодая пташка решилась на такое?

— Ты не поймешь, — качает она головой. — Никто не понимает.

— Ну так объясни мне, — говорю. На курсах нас учили, что таких нужно пытаться разговорить. — Как тебя зовут? Я, кстати, Терри. Все зовут меня Джусом Терри, потому что раньше я работал на фургончике с соками. Еще иногда меня зовут Голым Терри… но не буду утомлять тебя подробностями.

— Меня зовут Сара-Энн Ламонт, — отвечает она как робот, — сокращенно Сэл. С-Э-Л. Сара. Энн. Ламонт.

— Ты местная, Сэл?

— Да, я из Портобелло. Но много лет прожила в Лондоне.

— Ламонт, значит, да?

— Ага…

Спасибо, что не Лоусон, слава яйцам. Когда твой отец — мудила, который словно сумасшедший, которому доверили расписать стены дурки, взял и разбрызгал свою сперму по всему городу, нужно быть начеку.

— Чем ты здесь занимаешься, в смысле, кем работаешь?

Она еще раз с горечью пожимает плечами, а затем убирает с глаз мокрые локоны.

— Я пишу пьесы. Но кажется, никому на свете это не нужно.

— А парня или кого-нибудь, кто будет за тебя волноваться, у тебя здесь нет?

— Ха! — презрительно смеется она. — Я сбежала сюда от отношений, построенных на психологическом насилии. Я вернулась в родной город с пьесой, которую написала специально для «Траверса». Это должно было стать возвращением блудной дочери. Но критики были немилосердны, и я хлебнула сполна. Я ответила на твой вопрос?

— Так ты собираешься покончить с собой из-за парня и пьесы?

— Ты не понимаешь…

— Найди другого парня. Напиши другую пьесу, если эта была дерьмовой. Как-то раз я снял одну порнушку про военнопленного, «Некоторые любят поглубже»; получилось не очень, но я не стал из-за этого…

— Она не была дерьмовой! — перебивает меня эта Сэл и впервые за всю поездку выходит из себя. — Ты просто не понимаешь! Впрочем, я не удивлена.

Ясно, значит, через двадцать минут эта пташка превратится в корм для рыб, однако ее болтовня меня совсем не задевает.

— То есть ты хочешь сказать, что я ничего не понимаю, потому что просто вожу кэб, ты об этом? Раз я водитель такси, значит от меня не стоит ждать понимания сложной натуры художника?

— Я этого не говорила!

— Я за свою жизнь достаточно поиграл, не на сцене, конечно, а на экране, и, скажу тебе, я знаю, как все это работает. Люди думают, что в порно главное ебля, но, как говорит мой приятель Больной, «мы здесь историю рассказываем», поэтому ты должен знать слова и всегда бить точно в яблочко. Я, сука, не Брэд Питт, конечно, но ведь и он тоже не Джус Терри! В прошлом году, когда мы снимали «Доктор Съём: Тщательное обследование», я должен был засунуть один градусник пташке в мохнатку, а другой в задницу и сказать: «Этот толстый член достанется самой горячей дырке, детка». Звучит, сука, достаточно просто, но это не так-то легко, когда на тебя смотрит камера, прямо в табло светят лампы, над головой висит микрофон, а вокруг, выкрикивая указания, скачет Больной!

И тут ее прорвало. Это хорошо: дайте им выговориться — так говорил парень на курсах.

— Я всю жизнь хотела быть писателем! — кричит она. — Я потратила на эту пьесу четыре года своей жизни, а они ее не поняли! Они меня не поняли! Я еще могла бы пережить реакцию этих глумливых мужиков, эту клику унылых педерастов, но когда на меня завистливо ополчились даже так называемые сестры… — Она трясет головой, и мокрые локоны разлетаются в стороны. — Нет, с меня хватит…

На это мне особо нечего ответить. Я смотрю на нее в зеркало. Она немного напоминает мне пташку из Ливерпуля, с которой я снимался в «Анальной торпеде III». Я играл капитана китобойного судна, на котором вся команда состояла из пташек в колготках в сеточку. Слоган: «Вижу фонтан!»[18]

Мы проезжаем развязку в Барнтоне, она притихла, сцепила руки на коленях и, опустив голову, уставилась на них. И тогда я думаю: хуй с ним, сделаю первый шаг.

— Слушай, Сэл, может быть, это покажется тебе слегка нахальным, но могу я попросить тебя об одолжении?

Она смотрит на меня так, как будто я тронулся.

— Каком… тебе одолжении? От меня? Какое я могу сейчас сделать кому-нибудь одолжение?

— Ну, я просто подумал, что если ты не сильно спешишь, — я пожимаю плечами и немного так нагло ей улыбаюсь, — то, может быть, трахнемся, прежде чем ты прыгнешь?

— Что?

Ее лицо как будто бы перекашивается, но затем она снова замолкает. Я на верном пути! Она не согласилась, но и не сказала нет!

— Просто в голову пришло, Сэл, я знаю, что это немного нахально, но за спрос денег не берут. Можешь уйти с блеском, последняя ночь на земле, — говорю я. — Скажу без всяких, устрою тебе отличный, черт возьми, ебаторий, прости за мой французский.

— Ты хочешь заняться со мной сексом? Ха-ха! — смеется самоубийственная Сэл, и ее голос поднимается так высоко, типа она не может поверить в то, что слышит. И черт возьми, она вылезает из своего плаща и снимает свитер! Вот она уже сидит в черном бюстгальтере. — Валяй, останавливайся и делай, блядь, все, что пожелаешь!

Именно так я и поступаю — сворачиваю на подъездную дорогу, ровно когда впереди уже виден пункт оплаты при въезде на мост. Ветер воет с такой силой, что поначалу у меня едва получается приоткрыть дверь, но когда на заднем сиденье ждет тёла, я смогу выбраться из кэба, даже если он лежит, сука, на боку, погребенный под лавиной.

— Пристегни ремень, цыпочка, — кричу я ей, — потому что впереди нас ждут разухабистые шпили-вили!

Господь Милостивый, Всевечный Спаситель, мне жаль, мне очень жаль, но я согрешил против распутных бродяг Твоих! Господи, я понимаю, что, руководствуясь своей безграничной мудростью, Ты счел уместным создать этих существ, как создал Ты таракана и домашнюю муху. Не мне, рабу Твоему, сомневаться в неисповедимых промыслах Твоих. Но либеральные СМИ вывернули наизнанку и вырвали из контекста мои комментарии об этих несчастных неграх в журнале «Тайм»! Мне задали вопрос о расходах государства, а я всего лишь ответил, что жители Нового Орлеана прогневали Тебя и президент Джордж Буш правильно поступил, что не стал вмешиваться и оставил все на суд Твой.

Разве не верные это слова?

Теперь я боюсь, что неправильно Тебя понял и Ты наслал этот ураган сюда, в Шотландию, чтобы покарать меня за мою гибельную глупость, за то, что я осмелился толковать неисповедимые пути Твои!

Господи, помилуй!

Я бросаю Библию обратно на прикроватный столик, я чертовски хочу, чтобы Он меня услышал. Иногда Он действительно слышит, как, например, во время строительства в Броуарде, во Флориде, но, кажется, в остальных случаях мои мольбы проходят мимо Его ушей, я говорю сейчас о фиаско с торговым центром в Сакраменто.

Я чувствую, как вибрирует мой позвоночник, когда я, опираясь на локти, приподнимаюсь в кровати, чтобы налить еще бокал скотча. Вспомнив слова этого козла-физиотерапевта из Нью-Йорка, я сажусь, чтобы минимизировать обратный ток жидкости, и чувствую, как золотой эликсир проскальзывает внутрь, медленно растекается и согревает меня. И хотя со скотчем здесь вполне комфортно, я все равно не могу оставаться в чертовом номере, когда снаружи ветер воет с такой силой, что трясутся окна. Как будто сегодня чертово 11 сентября и сюда с минуты на минуту прилетит самолет с террористами, чтобы уничтожить, к примеру, железнодорожный вокзал! Но это же Шотландия, кому до нее дело?

Ах нет, прости, Отец Всемогущий, ведь они тоже люди.

Снова грохочет окно, и на этот раз я готов поклясться, что вижу, как прогибается стекло. Эти деревянные рамы — сраная дешевка! Я хватаю телефон и звоню на стойку регистрации:

— Эта хрень здесь разнесет все к хуям! У вас есть план эвакуации? Как мы, черт возьми, будем отсюда выбираться?!

— Сэр, пожалуйста, успокойтесь и попытайтесь расслабиться. Не хотите ли заказать обслуживание в номер?

— Обслужите свое обслуживание в задницу! Это же чрезвычайная ситуация! Как вы можете так благодушничать, черт побери?!

— Сэр, пожалуйста, постарайтесь успокоиться!

— Да пошел ты! Мудила! — Я с грохотом вешаю трубку.

Беру бутылку скотча и наливаю себе еще стакан. Восемнадцатилетний односолодовый «Хайленд-парк» проскальзывает пташечкой. Персоналу в отеле просто насрать… Я достаю мобильный, но сигнала по-прежнему нет, и до Мортимера не дозвониться. Уволю придурка, к чертовой матери! И если на то будет воля Божья и милостью Его я пройду это испытание, то я подробно выскажу ему прямо в лицо, с каким удовольствием я посылаю его на хрен!

Очередной свирепый удар в окно; этот проклятый ураган приближается, он набирает силу. Эдинбург находится у моря. Замок, там, где возвышенность, вот куда мне нужно! Готов поспорить, что этот хрен Салмонд[19] — Господи, здесь даже политики не в форме — и все эти придурки уже там, пьют лучший скотч и обжираются бараньими потрохами в тиши и вдали от сраного апокалипсиса! Я снова хватаюсь за телефон и выхожу на городскую линию. У них здесь даже «911» нет, вместо этого какое-то дерьмовое «999». А если его перевернуть, то получится 666! Это же знак, черт возьми! Я уже чувствую дыхание Сатаны у себя за спиной! Помилуй, Господи!

Отец наш, сущий на небесах…

— Полиция Лотиана и Шотландских Границ…

— Это полиция Эдинбурга?

— Да…

— Вы сказали что-то другое! Почему? Разве вы это сказали?

— Мы называемся полицией Лотиана и Шотландских Границ… сюда входит и Эдинбург тоже.

— Ладно, я застрял в номере шестьсот тридцать восемь отеля «Балморал», это на улице Принцев, Эдинбург, прямо в центре проклятого урагана! — (Придурок на том конце буквально ухохатывается, как будто это не вопрос жизни и смерти, а телефонный розыгрыш! Неужели люди так мало ценят человеческую жизнь?) — Что здесь смешного?

— Ничего. Может быть, вам кажется, что это очень смешная шутка, но вы занимаете горячую линию для помощи в чрезвычайных ситуациях…

— Я занимаю горячую линию для помощи в чрезвычайных ситуациях, потому что это чрезвычайная, блядь, ситуация, дебил! Я Рональд Чекер! Я бизнесмен и американский гражданин!

Из трубки доносится усталый вздох, как будто этот придурок, этот коп на посту, зевает прямо мне в ухо!

— А, мистер Чекер, я читал в газете, что вы у нас в городе. Кстати, я люблю «Продажи». В общем, вы просто расслабьтесь и успокойтесь.

— Расслабиться? Как я могу, черт возьми, расслабиться…

— Мистер Чекер, вы в месте, лучше которого просто не придумать. Будь я на вашем месте, я бы там и оставался!

— Ни за что! Этот разваливающийся сарай — смертельная ловушка! Положение серьезное! Я хочу, чтобы полицейский эскорт доставил меня в Эдинбургский замок!

— Ничего не понимаю. Зачем вам ехать в Эдинбургский замок? Надвигается ураган, и мы настоятельно советуем всем оставаться в помещении.

— Блядь, да вы не понимаете! Здесь ураган на улице! Вот почему я звоню: вы, придурки, судя по всему, никогда раньше не видели чертовых ураганов! У вас ни дамбы, ни службы спасения, а вам насрать! Ну а мне — нет! Если вы не понимаете, какая надвигается задница, то катитесь вы все к чертям!

Я бросаю трубку, ложусь на живот и заползаю под кровать. В наушниках звучат успокаивающие скрипки Малера. Избавь меня от этих мучений! Избавь меня, Господи!

Тот таксист, Терри, говорил, что может что угодно разрулить! Он поможет мне с этой панической атакой… Нахожу его номер в мобильнике… появляется сигнал… он звонит…

— Ронни, дружок!

— Терри… слава богу! Ты должен мне помочь. Я застрял в этом урагане!

— Я тут тоже кое в ком застрял, Ронни. В кэбе, я имею в виду, если ты понимаешь, о чем я…

— Что?

— Забей. Где ты?

— Я в своем номере в «Балморале».

— Ну, так у тебя все в порядке, приятель, ты попробуй как-нибудь застрять по самые яица в…

— НЕ В ПОРЯДКЕ! ВСЕ ГОВОРЯТ МНЕ, ЧТО ВСЕ В ПОРЯДКЕ! ВЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТЕ ПРО ТО, ЧТО ТВОРИЛОСЬ В НОВОМ ОРЛЕАНЕ!

— Ладно, ладно, приятель, подожди. Похоже, у тебя небольшая паническая атака… ты ведь не принимал ничего такого, правильно?

— Нет! Я не прикасаюсь к наркотикам! Разве что пару стаканов виски и немного золпидема…

— Виски и снотворное за наркотики не считаются, — говорит Терри, но я, вообще-то, и так это знаю. — Ладно, все, не паникуй, я еду!

— Терри, спасибо, тебя сам Бог послал… только, пожалуйста, поторопись!

Я построил более двухсот высоток, каждый раз стараясь оказаться еще немного ближе к Господу, но я так боюсь высоты, что ни на одну из них так ни разу и не забрался.

Включаю телевизор, сигнал пока есть, но ни на одном из каналов, которые транслируют эти бритты, нельзя поймать «Фокс-ньюс». Сплошное безбожное коммунистически-либеральное говно с кучей придурков, которые пытаются шутить и разгуливают по улицам в странной одежде. Наконец я попадаю на какую-то старую серию «Частного детектива Магнума» и с облегчением останавливаюсь на ней. Глотаю еще две таблетки золпидема, запивая их скотчем. Беру телефон и снова звоню, чтобы заказать обслуживание в номер. Один гудок, два… они меня бросили, черт возьми! Оставили меня в этом готическом отеле с привидениями, который рухнет прямо на меня, как только на него налетит ураган и…

— Обслуживание номеров! Здравствуйте, сэр! Чем я могу вам помочь?

— Пришлите две бутылки вашего самого дорого скотча!

— Самый дорогой виски, который у нас есть, — это односолодовый «Макаллан» тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, но у нас осталась только одна бутылка. Он стоит две тысячи фунтов.

— Присылайте! Что еще у вас есть?

— Следующий по стоимости «Хайленд-парк» тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, тысяча сто фунтов.

— Присылайте обе! И скажите парню, чтобы постучал три раза!

— С удовольствием, мистер Чекер, как вам будет угодно!

Буду пить их дерьмо и надеяться, что Господь меня пощадит и я заполучу настоящий скотч, настоящий «Боукаллен», и вернусь с ним в Америку! Но сначала нужно пережить этот чертов кошмар.

Новый Орлеан… Пожалуйста, Господи, я клянусь: если я переживу эту ночь, я пожертвую семизначную сумму в Фонд помощи жертвам Катрины!

«Паб без названия» прячется в тени жилого дома под железнодорожным мостом. Он открылся еще в Викторианскую эпоху, и с тех пор этот укромный, труднодоступный и даже несколько таинственный притон стал излюбленным местом сбора местных заядлых выпивох. Отсюда недалеко до стадиона «Тайнкасл», и в дни матчей паб пользуется популярностью у футбольных болельщиков. Кроме того, история этого заведения пестрит разнообразными несуразицами. Долгое время пивной управляла череда неудачливых хозяев, и в результате здесь стала собираться смешанная публика, состоящая из конкурирующих байкерских группировок, крайне правых сторонников монархии, нескольких привлеченных местными ценами пьяниц со стажем и футбольных фанатов из противоборствующих банд, которые регулярно громят паб за его лояльность к «Хартс».

Есть люди, и большинство из них никогда не переступало порог этого заведения, для которых «Паб без названия» — место сомнительное и даже пользующееся дурной славой: мерзкая, отвратительная дыра, набитая живущими в каменном веке допотопными динозаврами. Однако для завсегдатаев паба это просто место, где можно раскрепоститься: невосприимчивая к безликим веяниям современности олдскульная пивнуха, где нет нудных проповедей профессиональных морализаторов и критиканов.

Сейчас это место в осаде другого порядка. На улице завывает Мошонка; кажется, словно это больной астмой дьявол играет на аккордеоне, и в его угрозах есть даже какое-то очарование. В теплом «Пабе без названия» все очень скоро привыкают к этим завываниям. К ультразвуковым мелодиям примешивается посторонний грохот — вероятно, от упавшего на пол кия для игры в бильярд. Завсегдатаи обмениваются понимающими взглядами и наигранными комментариями в духе «не хотел бы я там оказаться». Но никотиновой ломке нет дела до враждебно настроенной природы, поэтому скоро, несмотря на летящие навстречу пакеты от чипсов и коробки из фастфуда, посетители начинают предпринимать вылазки наружу. Дерзкие выкрики вроде «повой мне еще!» яростно адресуются ветру, который превращает прикуривание сигареты в столь непростое предприятие.

Глубокой ночью, около двух, все прекращается. На время никто уже особенно не смотрит. Растекаясь из паба по призрачным, усыпанным мусором проспектам и нетвердой походкой направляясь домой, многие уже и вправду не помнят ни о каком урагане.

Одной из последних вечеринку покидает Джинти Магдален; она бредет по холодной утренней улице, ее знобит, ноздри истерзаны, в глазах жжение, а в голове — жуткий беспорядочный грохот.

Следующим утром вместе с первыми неуверенными лучами солнца просыпается и Джонти Маккей, так уж у него заведено. Но никакой Джинти рядом нет. Волна паники поднимается у Джонти в груди, поток воспоминаний захватывает его, и он начинает биться в конвульсиях. Джонти выпрыгивает из кровати, подбегает к двери и медленно ее открывает. Ему хочется закричать, но слова застревают в пересохшем горле. Его трясет, с него струйками сбегает пот, он выходит в коридор. Через щель в приоткрытой двери в гостиную он замечает, что Джинти спит на диване. Ее спутанные темные волосы выбиваются из-под куртки «Хартс», которой, как он начинает теперь припоминать, он накрыл ее ночью. Джонти решает ее не беспокоить, он быстро одевается, выскальзывает из квартиры на лестничную площадку и спускается вниз по лестнице.

Этажом ниже молодая, одетая в паранджу женщина возится с ребенком и коляской, через отверстие для глаз она бросает взгляд на Джонти. Джонти чувствует, как этот взгляд смеется, танцует у него в душе, и он улыбается ей в ответ. Они обмениваются любезностями, он — в своей бессвязной манере, она — сдержанно, тихо, словно лесная лань. Он помогает ей спустить по лестнице коляску, пока она несет ребенка. Затем он широко распахивает тяжелую входную дверь своего многоквартирного дома и выходит на свет божий. Он смотрит, как эта женщина, миссис Икбал, катит по усыпанной после урагана мусором улице коляску с ребенком.

Джонти стоит под бледным светом дня и моргает. Он чувствует, что поступает плохо, тайком сбегая из дома, но разве у него нет на то причин? Остался всего лишь один пакетик чая, и Джонти помнит, что вчера он уже обращал на это внимание Джинти. И хлеба нет — вчера он поджарил в тостере последний кусочек, горбушку. Это плохо, потому что сегодня у него смена, он красит квартиру в Толлкроссе. Ему нужен плотный завтрак, поэтому он решает идти в «Макдональдс» и, возможно, взять там макмаффин с яйцом. Правда, ему не нравится запах макмаффина; тот каждый раз напоминает ему запах его собственного тела, как если бы он работал до седьмого пота, а затем попал под дождь по дороге домой. Это второе важное решение за сегодня, которое он должен принять. Первым был выбор: отправиться в «Макдональдс» на улице Принцев в Уэст-Энде, это как раз по пути в центр, или развернуться и пойти в тот, что на Горджи. Джонти выбирает последнее, потому что он любит там завтракать.

В «Макдональдсе» на пересечении Горджи-роуд и Уэстфилд-роуд маленькие компании страдающих ожирением взрослых и детей сидят бок о бок с худыми как щепка счастливцами, которые, судя по всему, обладают иммунитетом к натиску жирной и высококалорийной пищи, которую здесь подают. Малыш Джонти Маккей, самый худой из них всех, заходит в ресторан и с открытым ртом начинает изучать меню на стене, затем переводит взгляд на двух округлых, как рождественские индейки, обедающих женщин в блузках и пальто из «Сейнсбери»[20]. Он делает комплимент их выбору блюд. Затем повторяет его снова. Они отвечают на это тем, что начинают повторять его замечание друг дружке. После чего они заливаются смехом, но Джонти не разделяет веселья, к которому они, казалось бы, приглашают его присоединиться. Вместо этого он снова смотрит на меню, потом на продавщицу за стойкой, молодую девушку с лицом в прыщах. Хотя на завтрак и принято есть яйца, а курица больше подходит к обеду или ужину, вместо макмаффина с яйцом Джонти заказывает чикен-макнаггетс. Джонти считает, что это и есть ответ на вопрос: что было раньше — курица или яйцо? Яйцо, ведь его едят на завтрак. Но если так, не нарушил ли он тем самым какой-то неписаный закон Божий? Терзаясь сомнениями, он берет еду и садится на свободное место. Он обмазывает один макнаггетс кетчупом, это — макнаггетс-хартс, его он съест последним. Прочь, «Рейнджеры»! Прочь, «Абердин»! Прочь, «Селтик»! Прочь, «Килли»! И самое главное: прочь, «Хибз»! Джонти повторяет все это себе под нос, пережевывая наггетсы и быстро проглатывая их один за другим. Он беспокоится, что люди могут принять последний из них, красный, за символ «Абердина» вместо «Хартс».

— Это не «Абердин», — говорит он женщинам из «Сейнсбери», размахивая вилкой с наггетсом.

Через окно он видит, как по улице идет девушка с золотистым лабрадором. Джонти думает о том, как хорошо было бы родиться в следующей жизни собакой, но только такой, которая знает, что нюхать, а что нет. Он возвращается к кассе, чтобы взять макфлури со вкусом шоколадок афтер-эйт. По пути назад он на несколько секунд останавливает взгляд на десерте: мороженое и мятный шоколад. Когда его достают из морозильной камеры, от него начинает подниматься пар. Вот они, лучшие мгновения жизни. Затем Джонти методично поглощает макфлури, оставляя совсем немного, чтобы еще посидеть и подумать.

Пару часов спустя в квартире на Толлкросс его встречает Рэймонд Гиттингс. Рэймонд — худощавый мужик с покатыми плечами, лохматой бородой и редеющими каштановыми волосами. Он всегда, в любую погоду, носит кофты с высоким горлом. Благодаря этому да еще его бороде появилось предположение, что у Рэймонда на шее какое-то родимое пятно или шрам, но наверняка никто сказать не может. У Рэймонда солидное, похожее на опухоль, брюхо, которое выпирает так, словно он вынашивает ребенка. Это считается необъяснимым феноменом, поскольку лишних килограмм у Рэймонда больше нигде не наблюдается.

Рэймонду нравится Джонти, потому что Джонти надежный и дешевый работник. Он может красить целый день, не задавая лишних вопросов, и радуется любой подачке. Разумеется, Джонти был бы куда полезнее, если бы умел водить и использовал бы собственный комбинезон, подстилки, кисти и растворители. Но благодаря тому, что Джонти не нужно носить с собой все эти вещи, никто не сдаст его за работу мимо кассы.

— Здорово, Рэймонд! Здорово, старина!

— Джонти, как жизнь? У меня есть для тебя сосиска в тесте из «Греггз». Я подумал, что не знаю, успел ли Джонти позавтракать, так захвачу-ка я ему сосиску в тесте из «Греггз»!

Джонти все еще чувствует запах бурлящих у него в животе чикен-макнаггетсов и макфлури-афтер-эйт, но он не хочет обижать Рэймонда и поэтому делает вид, что проголодался.

— Ну, Рэймонд, ну, чувак, ты лучший босс на свете, точняк, ты лучший, ага, ага.

Легкий, словно мимолетная тень, укол совести поражает душу мелкого дельца Рэймонда Гиттингса. Но он убеждает себя, что раз Джонти так счастлив, то, наверное, в каком-то смысле он и вправду лучший на свете босс.

— Ну и умора с тобой, Джонти!

— Точняк, Рэймонд, умора, ага! Точняк, точняк, ага… — повторяет Джонти.

Рэймонд смотрит на сияющее, радостное лицо Джонти и улыбается, но, когда в воздухе повисает неловкая пауза, внутри у Рэймонда все съеживается. Он откашливается и указывает на сосиску в тесте, которую держит Джонти.

— Ладно, значит, как справишься с сосиской, застилай пол в гостиной — и начинаем класть краску на стены!

Джонти с жадностью заглатывает сосиску и понимает, что он действительно снова голоден. Все из-за этого «Макдональдса». Затем он приступает к работе и хорошенько вкалывает, прежде чем прерваться на полчаса, чтобы пообедать чебуреком из «Греггз» и бутылкой «Вимто»[21]. После этого Джонти без передышки работает до раннего вечера. Он неплохо умеет класть краску на стены, слой за слоем. Когда приходит время заканчивать работу, он думает о Джинти и о той жуткой ссоре, которая состоялась между ними вчера, перед тем как он пошел спать. Джонти не решается ехать домой, поэтому он звонит своему брату, Хэнку, чтобы зайти к нему на чай. Лучше, чтобы Джинти с ним не было, она не ладит с подружкой Хэнка, Мораг. Пусть немного остынет после вчерашней стычки.

Хэнк и Мораг живут в Стенхаузе, в муниципальном доме, который покойные родители Мораг приобрели, пока действовал тэтчеровский закон о приватизации. Отец Мораг умер от сердечного приступа, а ее мать, страдающая старческим слабоумием, живет в доме для престарелых. Поначалу дом унаследовала сестра Мораг, Кристи, но затем она ушла от мужа и уехала с детьми в Инвернесс к мужику, которого встретила в Испании. Выдворение из дома покинутого, озлобленного супруга стало для Хэнка и Мораг геркулесовым подвигом, но в конце концов им это удалось, и теперь они с удовольствием вьют свое гнездышко. Здесь чисто и уютно, и Джонти нравится это место. Мораг приготовила ростбиф с подливой, картофельным пюре и горошком.

— Ростбиф, — говорит Джонти, — это суперкласс. Точняк!

— Все верно, Джонти, — соглашается Хэнк.

Хэнк — высокий и худой парень. У него выпадают волосы и лысеет макушка, как и у Джонти, но, в отличие от своего брата, по бокам и сзади он носит длинные волосы. На нем джинсы Wrangler и футболка Lynyrd Skynyrd с вариацией на тему флага Конфедерации.

— Жаль, что Джинти не смогла прийти, — говорит Мораг — ширококостная женщина в лиловой блузке и черной юбке. Она работает в офисе страховой компании в центре. — Эти ночные смены ее добьют.

— Ага… ага, ага… — произносит Джонти, неожиданно почувствовав себя не в своей тарелке.

Хэнк и Мораг незаметно обмениваются напряженными взглядами.

— Что бы вы там о ней ни думали, — осторожно произносит Мораг, переводя взгляд с Хэнка на Джонти и обратно, — а она работяга. Как она добралась до дома в такой ураган, Джонти? Она в порядке?

— Ага… в порядке. Добралась. Да. Она пришла домой рано утром, — отвечает Джонти, пытаясь звучать весело. — Застряла в пабе! Точняк!

Мораг хмурится и качает головой с выражением крайнего неодобрения, но Хэнк только пожимает плечами.

— Может, это и неплохо, — говорит он. — Будь я на ее месте, я бы точно переждал, пока эта Мошонка не утихомирится.

Джонти чувствует, как что-то лопается у него внутри. Он пытается не ерзать на стуле. Он смотрит на соусник и меняет тему:

— Четкий соус, Мораг. Она всегда делает четкий соус, да, Хэнк? Четкий у Мораг соус, а?

— Не то слово, Джонти! Тебе такой и не снился! — Хэнк подмигивает своей подруге, подмечая, что та слегка покраснела.

Оставшаяся часть обеда проходит в тишине, пока Мораг, остановив на несколько секунд пристальный взгляд на Джонти, не говорит:

— Я надеюсь, Джинти заботится о тебе, Джонти, сынок, потому что на вид ты худой как щепка, от тебя скоро ничего не останется. Прости, если тебе кажется, что я лезу не в свое дело.

— Да, худой как щепка, — повторяет Джонти. — Худой как щепка, скоро ничего не останется. Точняк. Я скучаю по поездкам к мамке в Пеникуик, точняк, в Пеникуик. Теперь все по-другому. Да, Хэнк?

Хэнк уставился в телевизор у Джонти за спиной, где в выпуске шотландских новостей подсчитывают итоги разрушений, нанесенных Мошонкой. «Ущерб может составить десятки тысяч фунтов», — мрачным голосом сообщает диктор.

— Ага, так и есть, Джонти, сынок, — признает Хэнк, — все теперь совсем по-другому.

— Все, да, все по-другому.

Ко всеобщему удовольствию, на столе появляется десерт, яблочный пирог из «Сейнсбери» под заварным кремом из банки. Позже, когда сытый и довольный Джонти уже направляется к выходу, Хэнк похлопывает его по плечу и начинает уговаривать:

— Не делай вид, что ты ей чужой человек, своди малышку Джинти как-нибудь вечером в паб. В «Кэмпбеллс» или в этот «Паб без названия».

Джонти кивает, но это не значит, что он согласен. Нет, совсем не согласен, потому что он твердо убежден в том, что все проблемы начались именно с «Паба без названия».

Наконец Джонти уходит, он срезает путь через парк, возвращается на Горджи-роуд и проходит мимо забегаловки с жареной картошкой на перекрестке с Вестфилд-роуд. Эту забегаловку он особенно любит. Пока существует она и C. Star, картошечка в Горджи всегда будет лучше, чем в Лите. Этого нельзя отрицать. Остальные забегаловки просто не дотягивают, что правда, то правда. Но и просто пройтись по Горджи-роуд всегда приятно. Где еще увидишь настоящую ферму? На Лит-уок никогда не было фермы. Джонти снова замечает впереди миссис Икбал, соседку с нижнего этажа, она катит коляску с младенцем. Коричневый ребенок, думает Джонти. В этом нет ничего плохого, он уже как-то раз говорил об этом; вечером, в «Пабе без названия», он говорил, что никто не выбирает, какого цвета ему родиться на свет.

Тони тогда согласился с Джонти. C этим ведь не поспоришь, никто не виноват в том, что родился не белым.

Эван Баркси усмехнулся и назвал соседей Джонти террористами с занавеской на голове, сказал, что в квартире под ним наверняка расположилась фабрика по производству бомб.

Но Джонти все никак не понимал, как могут молодая девушка и ее ребенок заниматься такими вещами. И тогда он сказал им об этом, Эвану Баркси, Крейгу Баркси, Тони и Опасному Стюарту и всем остальными. Баркси только махнул рукой и ответил, что Джонти слишком туп, чтобы разбираться в политике.

Джонти согласился, что он всего лишь деревенский парень из Пеникуика. Точняк, точняк, Пеникуик, ага, повторял он все тише до тех пор, пока его голос не смолк окончательно. Но его заинтересовала мысль о том, что люди могут делать бомбы у себя дома. Он даже решил почитать об этом в интернете. «Коктейль Молотова», его так легко сделать.

Сторонясь гостиной, где все еще спит Джинти, он смотрит через матовое окно своей узкой ванной на противоположную сторону улицы, туда, где с неприступным видом стоит он, «Паб без названия». Джонти совсем не хочется заходить внутрь, но он решает собрать волю в кулак и сделать это: показать им всем, что ничего страшного не случилось. Он несколько раз хватает ртом воздух, наполняет им легкие и переходит дорогу, направляясь прямиком в паб. Его руки трясутся от волнения, пока он достает из кармана деньги и Сандра с улыбкой на лице наливает ему кружку лагера, которую он заказал.

Даже не глядя в противоположный угол паба, туда, где висит дартс, он знает, что они здесь. Они наблюдают за ним в тишине, пока наконец не раздается зычный голос Опасного Стюарта:

— А вот и он!

— Здорово, Джонти! — говорит Тони.

Джонти берет свою кружку с барной стойки и идет к ним. Он видит, как на лице Эвана Баркси замирает ухмылка, и что-то у Джонти внутри падает. Баркси ничего не говорит, но продолжает напряженно смотреть на Джонти.

— Точняк, я тут видел девушку из моей парадной, ту, что в маске и с коричневым ребенком. Ага, видел ее.

— А вы с ней поладите, Джонти! Она станет фермерской телкой из маленького городка, все такое, — смеется Тони.

— Да ни один придурок в Пеникуике так не разговаривает, как он! Какой из него, к черту, фермер! А, Джонти? — Крейг Баркси пытается поддеть Джонти, и его нижняя челюсть выдается вперед.

— Точняк, точняк, точняк, Пеникуик, ага.

Все смеются над представлением, которое устраивает Джонти, но он убеждает себя, что они просто не знают того, что знает он.

— Да, Горджи изменился, ага, изменился, совсем как Куик, — объясняет собравшейся компании Джонти, — все эти коричневые, китаезы и все остальные, парни, которые продают DVD, «Имя розы» там, точняк, ага. Хороший, кстати, фильмец, ага. Но Пеникуик теперь совсем другой, точняк.

Все снова смеются, все, за исключением Эвана Баркси, который крутит пальцем у виска и говорит Джонти, что у него не все дома.

Джонти не обращает на них внимания; он идет к музыкальному автомату. В автомате есть несколько клевых-преклевых рождественских песенок. Ему нравится та, которую он называет «I Will Stop the Calvary», он считает, что в ней поется о поездке в Канаду[22]. Джонти думает, что поехать в Канаду было бы классно, только очень холодно. Хотя здесь, конечно, тоже не сахар, особенно после урагана Мошонка. Все просто переждали, пока все не уляжется, в пабе. Но даже это создало кучу проблем. Это создало ужасные проблемы для них с Джинти. Теперь ей нехорошо. Скоро Джонти будет пора возвращаться, чтобы присмотреть за ней. Он берет свою кружку, допивает пиво и выходит из паба, ни на кого не оглядываясь и не прощаясь.

Вернувшись в квартиру, Джонти поднимает спящую Джинти с дивана и переносит в спальню. Он укладывает ее в кровать, поправляет одеяло, целует ее голову. Он приготовит им по стакану горячего тодди; в той бутылке, что недавно принес Хэнк, еще осталось немного виски.

Весь смысл правил в том, чтобы их, сука, нарушать. Но нарушать всегда лучше чужие правила, а не свои. И вот я полностью, черт возьми, нарушил одно из своих правил, потому что привел пассажира домой. Конечно, я постоянно вожу домой пташек, но приводить чертовых пассажиров куда менее благоразумно.

Некоторым из них кажется, что ты что-то вроде священника или социального работника, иногда я и сам начинаю в это верить, потому что прошел этот дерьмовый инструктаж! Тебе втирают весь этот бред про рабочие отношения. В общем-то, конечно, логично, привозишь ты пташку к себе домой, а какой-нибудь придурок это видит, и с этой минуты настучать на тебя в диспетчерскую ему раз плюнуть. Железно. Слава яйцам, что Большая Лиз прикрывает мой зад, когда он не в кэбе. Но в случае с этой тёлой с пошатнувшимся душевным здоровьем, желанием прыгнуть с моста и Мошонкой я вдруг подумал: буду рыцарем в сверкающих доспехах. Исчезнет элементарное рыцарство, значит можно расходиться по домам. И потом, я бы с удовольствием как следует вдул этой пташке!

Тут мне в панике звонит этот американский чувак из «Балморала», успел уже наложить в штаны, тупой придурок. Нужно ехать, ничего не поделаешь, за десять кусков в неделю я с превеликим удовольствием подоткну ему одеялко! И хотя я только что оттолкал с того света эту пташку, самоубийственную Сэл, мне будет не по себе, если я просто отпущу ее бродить по улицам. Не то чтобы она куда-то спешит, куда там! На самом деле, пока мы едем обратно в город, ее даже как будто немного подрубает.

— Может, вернемся к тебе?…

— Конечно, — говорю я немного настороженно, — но сначала нужно заглянуть к одному парню, который подогнал мне небольшую работенку. У него жесткая паническая атака, он думает, что его снесет ветром. Он типа американец; думаю, он попал в эту Катрину в Новом Орлеане, и теперь у него мозги набекрень.

— Это было ужасно, — говорит Сэл.

К тому времени как мы до него добираемся, Ронни уже в банном халате, весь дрожит и потеет, как шлюшка от кокса с крысиным ядом. Ирокез намок, и он зачесал его назад. Ронни впускает нас в номер, и я вижу, что этот придурок уже выдул целую бутылку восемнадцатилетнего «Джонни Уокера» и открыл винтажный на вид «Хайленд-парк». Рядом стоит непочатый «Макаллан». Ну, понеслась!

Ронни явно пересрался, как только я отодвинул бутылки и начал раскатывать дорожки.

— Наркота… я к кокаину не притрагиваюсь…

— Чуток первого, Ронни, вернем тебе уверенность в себе, приятель. После этого никакой ураган тебе будет не страшен. Еще и наружу побежишь, чтобы накостылять ублюдку!

— Думаешь, это правда поможет?

— Железно.

Мы набрасываемся на кокос и виски, и вот Ронни, уже как новенький, говорит:

— Знаешь, после такого начинаешь ценить человеческую жизнь. Я даже думал сделать пожертвование в Фонд помощи жертвам Катрины в Новом Орлеане, но… Бог не подал мне ни единого знака, дабы поддержать эту инициативу.

— Какой невъебенный ураган, а, приятель? — указываю я на окно.

Ронни улыбается, но тут встревает Сэл:

— Так ты, значит, разговариваешь с Богом?

— Я ощущаю внутри себя дух Святого Отца.

Сэл смотрит на пустую бутылку:

— Мне кажется, ты что-то другое там ощущаешь.

— Классный виски, — говорю я, рассматривая стакан на просвет и пытаясь немного сбить недоброжелательный настрой самоубийственной Сэл.

— Это ерунда, Терри. Я рассчитываю заполучить товар, который… ну, скажем так, по сравнению с которым этот виски покажется деревенским самогоном!

Сэл по-прежнему щурит глаза и буравит Ронни:

— Я знаю, кто ты, я видела твое сраное шоу, ты там все время увольняешь каких-то бездельников, таких же отвратительных, как и ты.

Ронни разражается смехом:

— Что ж, если уж речь зашла об отвращении, леди, то сейчас вы сидите у меня в номере, пьете, черт возьми, мой скотч и…

— Да ладно, — говорю я, — все мы люди. — И поворачиваюсь к Сэл: — Еще недавно ты не блистала рассудительностью. — Затем поворачиваюсь к Ронни: — Нужно признать, Ронни, что и ты тоже. Но кто все исправил? Старина Джус Тэ! Так что расслабьтесь, допивайте и позвольте мне воздвигнуть на этом столе еще один Ньюкасл-апон-Тайн.

— Есть, сэр, ничего не имею против! — улыбается Ронни.

Сэл закатывает глаза, но от еще одной дорожки не отказывается. Мне приходит в голову, что куча пыли и виски, возможно, не лучшая закуска для пташки, которая только что пыталась покончить с собой, но мой Верный Друг вправил ей мозги, и он всегда под рукой, если потребуется добавка — в любое время дня и ночи! Все сомнения Ронни рассеялись, и даже его фанатская прическа высохла и снова понемногу встает торчком. Шторм сходит на нет, и Ронни, даже несмотря на то, что он вдрызг пьян, теперь в сто раз счастливее и спокойнее, поэтому я говорю ему, что нам пора ехать.

— Терри, ты даже не представляешь, как я тебе благодарен. Я твой должник, приятель.

— Все путем, чувак. Верный Друг требует разрядки, так что пора.

Ронни кивает и смотрит на Сэл:

— Ладно, спасибо, что заехали, ребята.

— В любое время, дружище. — И я слегка его приобнимаю, пока Сэл, ничего не говоря, просто берет свою сумочку и встает.

Мы выходим, спускаемся по лестнице и покидаем отель.

Идти по мостам — сумасшествие, на улицах бушуют вихри из мусора. Я собираю волю в кулак, из-за всего этого дерьма, которое летает вокруг, придется снова мыть голову.

— Этот парень ненормальный, — говорит Сэл, — слышит какие-то голоса…

— Эй! Да ты не далее как час назад собиралась откинуться!

Сэл просто пожимает плечами. Я привожу ее к себе домой и затаскиваю в койку. Как всегда и бывает с тёлами, кокос сделал свое дело — Сэл вконец обдолбана и на взводе. Так что я разряжаю в нее всю обойму, прямо в ее хорошенькую тугую киску. Это продолжается почти всю ночь: мощный трах, мы ненадолго засыпаем, и вот снова меня будит Верный Друг, а я бужу Сэл.

— Ты вообще когда-нибудь останавливаешься?… — стонет она и ловит ртом воздух, пока я забираюсь на нее в четвертый или пятый раз.

— Не раньше, чем выгоню из твоей башки последнюю мысль о самоубийстве, — говорю я, но она и сама жаждет продолжения; каждый раз словно два кусочка хорошенько поджаренного хлебушка выпрыгивают из тостера.

Утром я встаю с постели, высмаркиваюсь коксом с соплями, раздвигаю шторы и смотрю в окно. Похоже, на улице холодно. Несколько мусорок перевернуто, летает какой-то хлам, кричат чайки. Да и хер с ними. Я поворачиваюсь, чтобы осмотреть квартиру. Нормальная такая берлога ебаки, снять квартиру в центре — вообще лучшее, что когда-либо приходило мне в голову.

Я вспоминаю о том, как героически всю ночь пялил Суицидницу Сару-Энн Ламонт: не пожалел сил, в терапевтических целях выложился на все сто! Это ли не лекарство от всех мировых проблем? Тупая, сука, езда. О чем, черт возьми, беспокоиться, если ты как следует потрахался? Политика… та еще куча дерьма. Отношения… да любой пташке, у которой проблемы в отношениях, нужно только вогнать между ног правильной длины шишку. И вот она уже запела по-новому: какие еще проблемы в отношениях? Метод творит чудеса! Надеюсь только, что Сэл не сумасшедшая с комплексом спасителя. Но о чем это я: конечно, она сумасшедшая, она только вчера ночью пыталась себя укокошить!

А вот и она — входит в моей, сука, футболке «Солнце над Литом», еще один тревожный звонок. Я всегда говорю: волноваться нужно не ночью, когда ты пытаешься стащить с тёлы трусики, а на утро — когда ты не можешь, сука, отобрать у нее свою футболку! Железно!

Пташка она что надо. Черные волосы до плеч, макияж, мрачная, как чертова готка, но сексуальная, немного плотная, самую малость, на середине четвертого десятка, то самое время, когда пташки начинают немного отцветать, — как раз то, что я люблю! Вот когда тёла начинает по-настоящему получать удовольствие от ебли! У Сэл уже не та унылая мина, с которой она ходила вчера, — на диван она плюхается с крокодильей улыбкой.

Я смотрю на нее.

— Ну и как ты себя теперь чувствуешь?

— Как следует отжаренной.

— А суицидальные мысли?

— Их нет, — отвечает она, призадумавшись. — Осталась только озлобленность.

— Ты можешь злиться на тех, из-за кого тебе пришлось несладко. Но не на себя. Иначе считай, что они победили.

Она качает головой:

— Я знаю, Терри, но я не могу перестать быть собой. Я прошла через все возможные консультации, выслушала все мыслимые и немыслимые советы, принимала самые разные лекарства…

Я похлопываю себя между ног:

— Вот единственное лекарство, которое тебе нужно, цыпочка. Железно.

— О боже, — смеется она, — ты просто ненасытен!

— Да, — говорю я, — здесь ты права. Но это не главное, — подмигиваю я ей. — Главное — это вопрос, который ты должна задать себе: «Кто насытит меня?»

В школе дела у меня никогда особо не складывались, ага. Точняк, точняк, не складывались. И я всегда из-за этого расстраивался. Я виню в этом нашего настоящего папу Генри, который проводил слишком много времени на работе где-то далеко, и маму, которая так растолстела, что не могла даже выходить из дома. Наш Хэнк ходил в школу, и Карен тоже. Этот наш настоящий папа Генри, он говорил:

— Ты, Джонти, малость туповат, так что школа тебе все равно не поможет, не то что Хэнку или Карен.

Я никогда не жаловался, но меня это задевало. Это задевало что-то глубоко в груди, мне казалось, что если бы грудь можно было открыть, то внутри оказались бы пауки. Они ползают на своих маленьких ножках, и ты чувствуешь внутри что-то странное. Точно, он поселил в моей груди пауков, вот что он сделал, ага. Школа не очень-то им помогла, в смысле — нашему Хэнку и Карен. Правда, теперь Хэнк водит погрузчик, не так уж плохо, но вот Карен всего лишь присматривает за мамой. Пустая трата навыков, которые она получила на курсах соцпомощи. Конечно, теперь она вся такая квалифицированная; вся такая квалифицированная и могла бы присматривать за кучей людей, а не только за мамой в своем собственном доме. Ужасное расточительство, точняк. Присматривать только за своей мамой, когда у тебя есть квалификация, чтобы присматривать за кучей мам; точняк, так и есть. Ага.

А я просто сидел себе на кладбище и читал надписи на надгробиях, пока не становилось слишком холодно, тогда я шел в гости к Бобби Шенду, чтобы немного погреться и выпить чашечку чая. Мы смотрели по телику гонки и делали ставки, кто победит. Но потом я перестал туда ходить, потому что Бобби все время выигрывал. «У тебя нет шансов, малыш Джонти», — говорил он. И тогда я понял, что все ставки против меня, я хорошо это понял, ага, разве не так?! Поэтому я перестал тусоваться с Бобби. Он был нормальным парнем, болел за «Хартс», но его прозвали фенийским ублюдком, потому что в РИА[23] тоже был Бобби Шенд. А потом я взял и уехал из Пеникуика в Горджи.

Но Горджи я люблю.

Я люблю «Макдональдс». Точняк. И больше всего я люблю чикен-макнаггетс, ага, их — больше всего. Мне нравится, что они такие плотные, когда их откусываешь, и не такие жирные, какими бывают иногда наггетсы в «KFC». Я люблю «KFC», но только под настроение, обычно после пары пивасиков, вот, точняк, это я люблю. А Джинти всегда выбирает фиш-энд-чипс. Я постоянно говорю ей, что она не должна бояться приключений. Ты не должна бояться приключений, Джинти, подшучиваю я над ней. Точняк, не бояться приключений. Но для разнообразия я все равно люблю взять макнаггетс, точняк, для разнообразия. Ну а этот новый макфлури-афтер-эйт, мне так нравится этот макфлури-афтер-эйт! Но это лакомство только по вторникам, потому что нужно беречь деньги. Странно, но я совсем не люблю бигмак. Потому что после бигмака иногда жутко пучит.

Эта Мошонка — просто куча дерьма собачьего. Это даже ураганом нельзя назвать! Абсолютно пустое место, тоже мне событие: ебаный, сука, розыгрыш. Немного мусора на улицах, какие-то разворошенные помойки, сбитые знаки и дорожные конусы да одно или два высаженных окна — ничего такого, чего не оставалось бы после толпы бухих придурков каждые, сука, выходные!

Я развожу по городу парочку посылок и заглядываю в «Свободный досуг», чтобы проверить, как там бизнес-империя Пуфа. Эта Саския по-прежнему здесь; польская пташка, страшно сексуальная, всегда в облегающем блестящем топике и короткой юбке, как будто собралась в клуб, но для местного предприятия она, пожалуй, выглядит слишком потерянной и хрупкой.

— А Джинти нет? — спрашиваю у нее.

— Не-а, она так и не вернулась, — говорит Саския, выговор у нее вроде как шотландский, но с восточно-европейским акцентом. — Может, в Мошонке застряла!

Я смеюсь над ее шуткой, но тут другая пташка, Андреа, смотрит прямо на меня и говорит:

— Может, и застряла.

Мне нравится манера Саскии и Джинти держаться, но, судя по всему, многие тёлы здесь отнюдь не так счастливы, и, кажется, я знаю, в чем причина: этот мелкий придурок Кельвин определенно наводит на них страх. Как только он появляется, любой смех замолкает. Мне это не нравится, на работе нужно быть жизнерадостным. Особенно если твоя работа — трахаться!

— Бизнес-то не особо идет, — говорит он.

— Да уж, — произносит эта Андреа, и я начинаю загибаться от смеха, потому что сама она вроде как китаянка, но говорит с английским акцентом.

— Ну, тогда пойдем, — говорит он, кивая в сторону одной из комнат, — есть кое-что длинное для тебя.

Этот придурок смотрит на меня и улыбается до ушей. Так бы и врезал этому тощему говнюку в его тупое табло. Пусть эта Андреа и корова, но я вижу, что тёла уходит реально напуганная, а этот тошнот идет за ней. Не нравится мне все это дерьмо. Предложить пташке потрахаться — это одно, но приказывать тёлам трахаться в ситуации, когда они не могут отказаться, — это, сука, ни в какие ворота не лезет. Когда они скрываются за дверью, Саския бросает на меня испуганный взгляд, словно просит меня что-нибудь сделать. А что я могу сделать? Ко мне это никакого, нахуй, отношения не имеет, я здесь просто для того, чтобы помочь Пуфу, а Кельвин как-никак его шурин. Стараясь не привлекать лишнего внимания, я говорю Саскии:

— Сообщи мне, если Джинти объявится.

— Но ты ведь можешь сюда позвонить.

— Не хочу лишний раз разговаривать с жизнерадостным мальчиком, — киваю я в ту сторону, где Андреа, вероятно, уже тонет в потоке страданий. Я стараюсь говорить тихо: может, быть тёлы и ненавидят Кельвина, но стукач в такой организации всегда найдется.

Саския смотрит на меня секунду-другую и чиркает свой номер на клочке бумаги.

В тачку я возвращаюсь не в лучшем расположении духа. Я вбиваю номер Саскии и отправляю ей сообщение: «Будут новости от Джинти, дай знать. Терри. Це».

Годные тёлы здесь, конечно, есть, да и Пуф говорит: ебись на здоровье, контора платит. Но ну его нахрен, ведь даже если у тебя халявный счет, хочется трахать пташку, которой это нравится, вроде Джинти, а не ту, которая отрабатывает, сука, часы. К тому же с таким шлангом, как у меня, это они мне еще должны приплачивать за услуги! Железно! Эта Джинти теперь знает, что к чему, вопрос только в том, когда она вернется.

Приходит ответное сообщение от Саскии: «Да, и ты тоже, если что-то узнаешь. С».

Хорошая девка. Но проститутки — это совсем не для меня. То, что такие тёлы, как Саския, вынуждены продавать свое тело за деньги, — беспредел. Куда лучше зарабатывать, снимаясь в порнушке с таким парнями, как я и Больной. Но заговаривать с ней об этом не стоит, того и гляди об этом прознает Пуф и обвинит меня в переманивании сотрудников или, хуже того, еще начнет вмешиваться в наши дела. Я и так уже повязан с этим придурком дальше некуда.

Подъезжаю к Истер-роуд и вижу, как из магазина с номером «Ивнинг ньюс» выходит наш новый директор, паренек, что приехал из Дублина, я сигналю ему и легонько машу рукой. Этот должен быть получше, чем тот бесполезный придурок, что был до него. Я беру пассажира на Лондон-роуд. Опять какой-то придурок с лосиной мордой. Очень скоро он спрашивает меня:

— А почему мы едем этой дорогой?

— Трамваи… одностороннее движение… объезд… муниципалы…

Звонит телефон, это Суицидница Сэл. Мы договариваемся встретиться на Грассмаркете, после того как выгружу там этого жалкого уебка. Скупердяй оставляет мне на чай пятьдесят ебаных пенсов. Диспетчерская со своей шарманкой тут как тут:

ПОЖАЛУЙСТА ВОЗЬМИТЕ ПАССАЖИРА В ТОЛЛКРОСС.

Но это не Большая Лиз, так что пусть сосут, сука, мой хуй, если они, конечно, смогут натянуть на него свои сраные маленькие губки. Я печатаю:

ТОЛЬКО ЧТО ВЗЯЛ ПАССАЖИРА НА ГРАССМАРКЕТ.

Сэл залезает в кэб, выглядит она значительно лучше. В глазах как будто снова появилась какая-то жизнь. Ничто так не возвращает веру в светлое будущее, как тупая, сука, езда! Железно!

Лучшее в сексе с пташкой на заднем сиденье настоящего такси, например кэба, заключается в следующем: после того как ты ее трахнул, она не может сесть на переднее сиденье. То есть ты сохраняешь дистанцию, улавливаете?

— Где будет проходить наш заезд? — спрашиваю я, оборачиваясь. — Для тебя сделаю все на высшем уровне, ни одной дырки не пропущу. Я даже захватил с собой приятеля, — говорю я и вытаскиваю из-под сиденья вибратор, который всегда там храню.

Сэл лукаво выгибает дугой бровь. А она не из глупых: знает, что этот жест стабильно вызывает у мужиков дрожь в яйцах.

— А что, все эдинбургские таксисты — наркозависимые сексуальные извращенцы?

— Только те, с которыми стоит иметь дело.

Она издает легкий смешок:

— Можем поехать в мой отель. У меня до завтра забронирована комната в «Каледониане», потом мне нужно ехать обратно к матери в Порти.

— Класс, — говорю я. — Оторвемся как следует, пока есть где.

Я люблю еблю на заднем сиденье кэба, но и против капельки роскоши тоже ничего не имею. За все эти годы я понял одну вещь: если судьба наградила тебя шлангом размером с коня — и, прошу заметить, не размером с конский хуй, а размером с самого настоящего жеребца, — то ты, сука, обязан им пользоваться. Ну а если у тебя еще и язык как шарф у Доктора Кто, то, будь любезен, найди и ему применение. И вот мы уже на кровати в шикарном номере. Я в самом низу, вылизываю так, словно я джамбо, а она — стеклянная витрина, да еще добавляю огонька вибратором. Поначалу Сэл немного скована и недоверчива, но есть такие тёлы, которым просто нужно немного помочь, — и тогда они раскрепостятся. Обо всем можно договориться. Как я привык говорить: «отъебись» значит «нет», «нет» значит «может быть», «может быть» значит «да», а «да» значит «анал». Железно!

Скоро с нас начинает течь пот и у Сэл сносит крышу, она залезает на меня и в какой-то момент чуть не вырывает из моей груди клок шерсти! Господь, сука, Всемогущий! Затем небольшой сеанс сзади. Мы выходим на уровень, который я называю «сожаление о забытой видеокамере». Это когда ты уже наебался на целый диск с порнушкой и теперь думаешь: «А вот это, сука, было б нехудо и записать».

Мы лежим в постели и заказываем обслуживание в номер: бутылку красного вина и бутер. Не стоит, конечно, пить за рулем, но у меня в заначке есть кое-что, что поможет мне взбодриться. Сэл заговаривает о том, чтобы уехать из Лондона и найти себе квартиру здесь.

— Меня там все достало, — говорит она и впивается в меня взглядом, который мне не совсем по душе.

В смысле, я ведь не могу ей ничего на это сказать, она сама решает, где ей жить. Мне хочется ответить: даже, блядь, не вздумай переезжать из-за меня! Я не тот чувак, слышишь. Шизанутые пташки; убогие, полоумные, подрывающие физическое здоровье и коверкающие душу — это да, но куда чаще просто классные тёлы для траха. Всегда приятно провести с ними немного времени — и еще приятнее наконец-то от них съебать!

В итоге весь день был потрачен на устройство ебатория, и с идиотской, словно нефтяное пятно на коралловом рифе, улыбкой до ушей я возвращаюсь в кэб. Я замечаю, как мимо проходит тёла в красном пальто, у нее черные волосы, и на секунду мне кажется, что это малышка Джинти, но это не она. Тогда я делаю короткий звонок в сауну, Саскии, но там по-прежнему тихо. Затем мне звонит Ронни:

— Мы можем завтра поехать в Хаддингтон? Я имею в виду, это безопасно?

— Ну конечно безопасно.

— А ограничения на передвижения в связи с чрезвычайной ситуацией к тому времени уже снимут?

— Да нет никаких ограничений. Ураган ушел, все.

— Странные вы, черт побери, ребята, — говорит он.

Мы договариваемся на утро, и он вешает трубку.

После пары заказов, в том числе одного, благодаря которому я получаю номер шикарной, развратной на вид, потертой куколки из Нового города, мне снова звонит Сэл, и я не могу удержаться, чтобы не вернуться в отель для повторного сеанса, еще более безумного, чем первый. Сплошная ебля, опустошение мини-бара, раскатывание дорожек, и так без конца, до полного изнеможения. Ее изнеможения, разумеется, не моего, уж это железно!

Когда я просыпаюсь на следующее утро, вокруг все засрано к чертям. Пиздец, рок-звезда, блядь! Мы спускаемся вниз, чтобы позавтракать, оба как в тумане. Ко мне подходит какой-то придурок, типаж «благородный швейцар», ебаный французиш-сука-консьержиш, псих в дебильном костюме. Он смотрит на меня и говорит:

— Джентльмены перед завтраком бреются.

Умник сраный. Тогда я ему отвечаю:

— Предпочитаю дождаться момента, когда я окончательно проснусь. Иначе недолго и без мошны остаться.

Это затыкает мудиле пасть, и он стоит, словно кто-то вогнал в его волосатую задницу раскаленную кочергу. Самоубийственная Сэл смеется, и то хорошо. Классно видеть, что она смеется. Умная, ладная, молодая пташка с талантом — и вдруг решила покончить с собой? Она еще и чертовы пьесы пишет, кроме всего прочего! Было время, когда я, сука, едва мог свое имя написать вместо подписи. А она столько всего умеет и хочет сброситься с чертового моста? Да у нее не все дома, не иначе! Твою мать, конечно, у нее не все дома, в этом-то и проблема!

Любая дорога хороша, если она ведет к завтраку, но сейчас я ощупываю складки на животе и думаю: может, в меню есть какая-нибудь каша с ягодами. В любой момент на еблофон может прийти неожиданный звонок по горячей порнолинии: Больной никогда не предупреждает о съемках заранее. Здесь не Голливуд, поэтому только ты срубил тысчонку-другую на одном фильме, как через пару месяцев ты уже снимаешь следующий. Нужно быть в форме. Поэтому я выбираю кашу.

Нам приносят еду, и Сэл говорит:

— Никогда бы не подумала, что ты из тех, кто прикалывается по здоровой пище.

— Люблю, когда организм в тонусе, — подмигиваю я ей. — Как насчет небольшого совокупления после завтрака?

— Ты чудовище, — говорит она и качает головой. — Совершенно озабоченный. Ты не можешь прожить без секса и пары часов!

— Ага.

— Тебе правда стоит сходить на собрание сексуально зависимых.

— Ага, все может быть, — говорю я, посмеиваясь, а про себя думаю, что здесь есть над чем поразмыслить. Нельзя ничего утверждать наверняка, но и исключать тоже не стоит. Но овсянка здесь — высший, сука, сорт! Ни в какое сравнение с тем, что готовила маманя!

В пабе уже давно не накурено, но призраки сигаретного дыма все еще здесь. У музыкального автомата в углу синхронно опохмеляются близнецы Барксдейл, в то время как их товарищи, которые выглядят куда бодрее, собрались перед разложенной на столе газетой. В «Дейли рекорд» опубликована статья о том, как храбро детеныши панды встретили ураган Мошонка у себя в вольере в Эдинбургском зоопарке.

«Они остались совершенно безучастны к природному феномену, — сообщил старший служитель зоопарка. — Они как будто уже переняли знаменитый шотландский стоицизм».

Губы Эвана Барксдейла плотно сжимаются, потому что в паб заходит Джонти Маккей. Джонти просит стакан молока, и бармен, Сандра, очень аккуратно, как кажется Джонти, его наливает.

— Вот, держи, Джонти.

Конечно же, Джонти знает, что парни в углу смотрят на него и на этот стакан молока у него в руке. Крейг Барксдейл окликает его:

— Ты что, Джонти, трипер подцепил? Теперь в КВД бегаешь? Ать-два!

— Ничего такого, не-а, точняк, просто пытаюсь не пить, — качает головой Джонти. — Слишком много пить вредно, точняк.

— Ебнуться можно!

— Молоко в Пабебезназвания! За гранью полит-сука-бля-корректности! — вставляет Дерек.

Джейк, который все это время стоял за барной стойкой и протирал стаканы, смотрит на Джонти и говорит:

— Молоко за счет заведения, приятель.

— Спасибо, Джейк, ага, спасибо…

— Я тут слышал, Джонти, что ты здорово умеешь красить.

— Ага, красить, точняк, да, да…

— Не хочешь покрасить наш паб? Правда, работать придется по утрам — закрывать на ремонт я себе позволить не могу. Но ты ведь живешь как раз напротив!

Джонти обдумывает предложение. Дополнительный заработок лишним не будет.

— Да, Джейк, я смогу вставать рано, точняк, да…

Эван Барксдейл слышал этот разговор, он отрывает глаза от газеты на столе. Джонти присоединяется к компании и слышит, как Эван заключает:

— Эти сраные панды, я уверен, что-то там с ними нечисто. Вон, смотрите, здесь уже даже признают, что это фенийские ублюдки!

Вмешивается Тони:

— Это две панды из Китая в зоопарке-то фенийские ублюдки?

— Да.

— Не гони!

— Да я тебе, сука, отвечаю!

— Да ну тебя!

Джонти бегает глазами с Эвана на Тони и обратно.

— Эй, тупица, кончай глазами дрыгать, — не выдерживает Эванс. — Как на сраном Уимблдоне! Туда-сюда, туда-сюда!

По столу проносится волна смеха.

— Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда!

Джонти пытается понять, о чем это они. Никто в пабе не играет в теннис.

— Они уже называли одного «Солнцем», как в «Солнце над Литом», и говорят, что он фанат «Хибз», — продолжает Эван Барксдейл. — Вонючие узкоглазые фенийские шлюхи подзаборные. Как раз в тот самый момент, когда правительство отказалось от своего обещания помочь нам с новым стадионом!

— Здесь ты прав, Баркси, — вклинивается Опасный Стюарт. — Помните, как этот хибби Риордан, продажная шлюшка, уехал играть в Китай? Следом приходят новости о том, что в Эдинбург едут две сраные панды. Вот увидите, дальше будет концерт этих очкастых придурков Proclaimers!

— Туда-сюда, туда-сюда! — смеется Тони.

— Ага, смейся сколько влезет, только это не дело.

Эван Барксдейл качает головой и смотрит на Джонти:

— Что ты, черт возьми, на это скажешь, Джонти?

— Мне нравятся панды, точняк, точняк, точняк, но я не думаю, что их волнуют «Хибз» и «Хартс». Скорее уж, «Данфермлин» или «Сент-Миррен», раз они такой расцветки. Точняк, черно-белые, ага. Ага. Ага. Ага. «Данфермлин». Ага. Или «Сент-Миррен». Точняк.

— Вот ты и попался, Баркси, — говорит Тони.

— Хер с ними, с пандами, — усмехается Эван Барксдейл. — Я вообще не понимаю, почему поднялась такая шумиха вокруг этих тупых панд. Они даже не трахаются, чтобы спастись от вымирания, и попробовать другую жрачку ни-ни.

— Политкорректный медведь, — говорит Дерек. — Безумие!

— Повторить? — Крейг Барксдейл указывает на пустые стаканы. — «Теннентс»?

— Да. «Теннентс», — говорит Тони.

— Да. Тогда уж и еще один пирог давай, чтоб тебя… — добавляет Опасный Стюарт. — Деньги я тебе верну!

— Да, «Теннентс», — говорит Эван Барксдейл.

Крейг Барксдейл поворачивается к Джонти:

— А тебе чего?

— Не, не, не, мне нравится пить молоко, точняк.

Крейг Барксдейл закатывает глаза, но, вообще-то, он рад, что Джонти отказался от пива.

— Не фачатся, ах, не фачатся чертовы панды, — напевает он своему брату.

— Вот сука, — произносит Тони, — я б хоть сейчас сунул бы в стремя!

— Туда-сюда, туда-сюда!

— Так что же, Джонти, не собираешься ли ты завести с Джинти семью? — спрашивает Тони.

— Туда-сюда, туда-сюда! — Все садятся на свои места, чтобы посмотреть на реакцию Джонти.

— Нет, — отвечает удрученный Джонти. — Нет уж. Не-а.

— Семья — это сплошные дети и разговоры о деньгах, Джонти, — печально произносит Тони. — Собственная жизнь тебе не принадлежит. Нужно заделать пташке спиногрыза, тогда она перестанет трахаться с кем попало, если, конечно, она не настоящая проститутка. Настоящая проститутка всегда будет трахаться с кем попало, и с этим ничего не поделаешь. Но попомни мои слова, Джонти, главное — заделать тёле ребенка, но только одного или двух, не больше, потому что иначе ее щель пойдет по бороде. После родов заезды будут уже не те. Моя Лиз — та просто ложится на спину и раздвигает ноги. Никакого энтузиазма. — Он с грустью качает головой. — У вас с Джинти все так же, как и было, когда вы только начинали, а, Джонти?

— Нет, — отвечает Джонти, теперь уже совсем грустный. Потому что раньше и вправду было не так.

— Этот разговор приобретает депрессивный, сука, оттенок! — кричит Эван Барксдейл. — А ведь на носу чертово Рождество.

— Точно, время добрых дел, — говорит Опасный Стюарт. — У кого есть первый? Кто-нить, бля, позвоните кому-нить!

Джонти не выдерживает.

— Мне пора идти, точняк, ага, у меня еще дела, — говорит он, вставая со стула.

— Ага, деньжата, значит, будут, — слышит Джонти Эвана Барксдейла, который повышает голос, как только Джонти начинает идти к выходу. — Маленький хитрожопый придурок будет красить паб! Когда он в последний раз угощал нас чертовой выпивкой? Я только к этому, Тони.

Джонти толкает дверь и выходит на улицу, размышляя о том, что требовать от него платить за чужую выпивку нечестно, когда сам он пьет только бесплатное молоко. Снова начинает холодать, но дождь прекратился, и темные от воды тротуары замерзают, образуя узоры, от которых Джонти приходит в восторг. В порыве чувства он наступает ботинком на один из них и уничтожает замысловатый орнамент, но затем едва сдерживается, чтобы не расплакаться от осознания того, что его действия стали причиной исчезновения такой красоты.

От этого разочарования его отвлекает бесплатная газета, которая валяется на тротуаре. Он поднимает ее.

Проходит совсем немного времени после его возвращения в квартиру, прежде чем раздается звонок в дверь. Джонти открывает дверь лишь настолько, насколько позволяет небольшая длина цепочки, которая держит дверь. Молодая женщина смотрит на него, сморщив нос, словно учуяв что-то нехорошее, и Джонти вынужден признать, что внутри немного грязно, потому что Джинти болеет. Дома нужно прибраться. Придется чаще выполнять свои обязанности.

— А Джинти дома? — Девушка говорит как иностранка. Может быть, полячка. — Я Саския, ее подруга с работы.

— Нет, — говорит Джонти и качает головой. — Нет, ее нет, точняк, не-не-не… и в то место она тоже больше не вернется, — сообщает он Саскии, имея в виду «Паб без названия». — Я все знаю о том, что творится в этом месте! Да, все! Отвратительные вещи! Точняк, точняк…

Саския поднимает руку к груди, и Джонти истолковывает этот жест как проявление стыда.

— Мне очень жаль, я знаю, что это плохо, но мне были нужны деньги…

— Потому что в этом месте происходят плохие вещи!

Повесив голову, Саския уходит прочь, она думает о своей семье в Гданьске, о том, что они бы умерли, если бы узнали, откуда берутся деньги, которые Саския присылает им каждую неделю «Вестерн юнионом», а в это время Джонти размышляет о Баркси, об этом злосчастном кокаине и о том, что с ними со всеми из-за него стало. Внутри него закипает ярость. Чтобы успокоиться, он берет бесплатную газету и начинает медленно читать.

Я встаю с дивана, в комнате холодно, гуляет сквозняк. Плохо спал, все время просыпался, ага, так и есть. Но я не могу пойти спать в спальню, потому что моя Джинти со мной не разговаривает. Точняк, не могу. Поэтому я захлопываю дверь спальни, даже не заглядывая в нее. Оттуда не слышно никаких звуков, только долетает отвратительный запах.

Этот холод словно рубашка на спине; холодная белая рубашка, которую ты никак не можешь снять, никто не может. Я помню, как-то раз, совсем мальчишкой, я упал в воду в порту Ньюхейвена. Мой папа, настоящий папа Генри, спустился по железной лестнице, схватил меня и вытащил на берег, иначе бы я утонул. Я все никак не мог снять с себя эту ледяную рубашку. Моя мама, которая еще не была тогда такой толстой, расстегивала пуговицы, а я кричал, чтобы она поторопилась, точняк, кричал. Было так холодно. Прямо как сейчас, да, как сейчас. Ага. Ноги у меня не замерзли, это точно, ноги меня не беспокоят, но вот спина и руки…

Я переворачиваю диванные подушки и нахожу монеты в один фунт, пятьдесят пенсов, пять пенсов и несколько медяков! Я знаю, куда я теперь отправляюсь! Это точно, я знаю, знаю.

Я иду в «Кэмпбеллс», чтобы согреться. Все лучше, чем этот ваш «Паб без названия»! Здесь можно четко погреться, точняк, ага, четко можно погреться. На столе лежит открытая газета, «Скотсмен», это для богатеньких, в нем все статьи про эту Мошонку. Ага.

Мы сидим в сраной, сука, комнатке с легким запахом тошниловки; похоже, вчера здесь была свадьба. Стулья расставлены полукругом, и в центре сидит какой-то придурок, который представился Гленом. Нас около двадцати человек, и из них, наверное, пятнадцать — парни. Не разгуляешься, еба! Но в городе новый шериф — и это я, поэтому все смотрят только на меня, особенно этот придурок Глен. Толстомордый засранец с русой челкой и проникновенным взглядом, какой бывает у некоторых американцев умоляющий такой взгляд. И вот я встаю так, чтобы пташки могли рассмотреть очертания Верного Друга (он всегда в состоянии полубоевой готовности под плотными нейлоновыми трениками) и выдаю как есть, с улыбкой в духе «я-только-что-упал-в-бочку-с-мохнатками» во все табло:

— Меня зовут Терри, и я сексуально озабоченный.

Все начинают осыпать меня своими радушными приветствиями: «Привет, Терри! Здравствуй, Терри…» — и все такое. Я сразу замечаю одну маленькую пташку — ее хлебом не корми, дай лысого за щеку заложить! Миниатюрная темноволосая штучка с тонкими, плотными губками и блеском ебливой сучки в глазах. Она садится нога на ногу и своими ходулями в колготках, нагло так, слегка сжимает себе киску. Просто чтобы та проснулась и знала, что сегодня в меню — слоноподобный хот-дог! Ебать, я уже чувствую, как Верный Друг сантиметр за сантиметром ползет вперед. Годная тёла!

Пока я сажусь, придурок Глен смотрит на меня весь такой недовольный, но мне похуй, я свою речь произнес, да еще и хозяйством похвастался. Теперь можно расслабиться и смотреть, какая рыбка клюнет и какую получится вытащить. Я сел и положил правую ногу на стул перед собой, чтобы на бедре под штаниной хорошо просматривался Верный Друг. Но этот парнишка Глен и слышать ни о чем таком не хочет.

— Возможно, Терри, ты хотел бы рассказать нам о том, зачем ты здесь?

Я слегка пожимаю плечами:

— Глубоко копаешь. А зачем все мы здесь, приятель? Я вот пришел на эту встречу потому, что люблю трахаться. Хотел встретить близких по духу людей. Внести разнообра…

— Мне кажется, ты не понимаешь, в чем смысл этой группы, — выпаливает Глен, морща физиономию; слышны недовольные возгласы.

Но я-то, сука, прекрасно знаю, в чем смысл, потому что я следил за реакцией пташек; у большинства из них опущенные вниз губы, словно они жертвы инсульта, но только не у той малышки, которая заценила мое хозяйство, она определенно скоро сломается! И домой я пойду уже с ней! Железно!

А этот придурок Глен продолжает жестить:

— …люди в этой группе погубили свою жизнь пристрастием к сексу и неадекватной реакцией на чувства. — Он озирается в поисках поддержки.

Встает какой-то жирный ублюдок:

— Меня зовут Грант, и я остаюсь трезвым уже восемь лет…

— Очень хорошо, Грант, — говорит Глен, и остальные снова заводят свою шарманку: «Какой ты молодец, приятель!» — и так далее.

Я совсем не догоняю.

— Подожди, когда ты говоришь, что остаешься трезвым, то имеешь в виду, что не трахался восемь лет? Потому что, если бы я не трахался восемь лет, я не был бы трезвым, я бы, сука, ушел в запой!

Несколько человек после этого ахают, кто-то качает головой, но малышка, на которую у меня виды, только прикрывает рот рукой, чтобы сдержать смешок. А жирный придурок, этот Грант, едва не плачет:

— Моя озабоченность стоила мне разбитой жизни, семьи, моих красивых дочерей и любви невероятной…

Я обрываю его на полуслове.

— Чувак, поверь мне, я уже встречал таких, как ты. Не хочу показаться невежливым, но ты все-таки парень видный… только в плохом смысле слова, сечешь? И вот ты начинаешь себя жалеть, а пташки этого не любят, — говорю я и поворачиваюсь к тёлам за поддержкой. Феминизм в действии!

— Нет… ты не понимаешь… это мой выбор — быть трезвым…

Все, пора залить глаза нахрен.

— Ты имеешь в виду, что ни разу больше не трахался?

Встревает дружище Глен:

— Терри, мне кажется, ты в корне неверно понимаешь, для чего нужна эта группа. Мы собираемся здесь для того, чтобы говорить о тех страшных потерях, которые мы понесли из-за нашей зависимости. Наверняка ты знаешь, что такое разрушенный брак, дети, живущие отдельно от родителей, поломанные отношения…

Да уж, призадумаешься. Перед глазами мелькает море лиц, детей, пташек, но еще больше — кисок. Бритые лобки, бразильянки, рыжие и блондинки — скоро все они тонут в пульсирующем лесу из черных кустиков; кажется, я снова окунаюсь в чертовы восьмидесятые.

— Да… все это было. Признаю, в этом нет ничего хорошего, это неправильно, да к тому же приходится теперь помогать этим засранцам. Но для вас, чуваки, и стакан всегда наполовину пуст. Я оттрахал целую кучу клевых тёл с первоклассными мохнатками, — объясняю я, — да, несколько раз я как следует вляпался, что было, то было, но я ни о чем не жалею! Я снял больше двух десятков порнофильмов!

Придурок Глен видит, к чему я клоню, и пытается сменить тему:

— Послушай, эта группа нужна для того, чтобы научиться жить с нашей зависимостью, а не прославлять ее.

Одна пташка — на вид чертовски нахальная, но я бы все равно вдул ей разок — поворачивается и говорит:

— Типичный механизм самозащиты от болезненной зависимости — не думать об утратах, о боли и разбитых сердцах!

— Называй это как хочешь, но как говорят наши братья-итальянцы: шпили-вили — не для грустных!

Что ж, кого-то мне все-таки удалось рассмешить, но затем опять начинается скука смертная, и мне приходится слушать, пока эти придурки расписывают, как секс разрушил их жизнь. Нахуй это все: стоит только выбросить еблю и выпивку из уравнения, и останется квадратный корень из круглого нихера! А единственный корень, который меня интересует, — это приятно набухающий Верный Друг. Тише, мальчик…

Эта малышка с вороными волосами, эта конченая грязнуля, берет и медленно так мне подмигивает. Вот пизда! Я тут же посылаю ей в ответ свое «я в теме»! Ах ты, с волосами, черными как смоль, ты получишь, блядь, мозоль! Железно!

Разумеется, как только наступает перерыв, мы пулей вылетаем из дверей, запрыгиваем в кэб и несемся прямиком, сука, к Пентландским холмам. Я заруливаю в одно укромное местечко, и мы уже на заднем сиденье, я барабаню руками по крыше кэба и смачно так долблю!

Мы кончаем так, как будто у нас за спиной уже стоит испанская инквизиция и это наш последний в жизни заезд, а потом садимся на заднее сиденье, чтобы немного отдышаться. Мне приходит в голову, что нужно, наверное, узнать имя этой тёлы. Ненавижу, когда какую-нибудь пташку трахают, а потом забывают спросить ее имя и, что куда важнее, назвать ей свое. Просто чтобы она могла рассказать обо мне своим подружкам.

— Я Терри, кстати.

— Я слышала, как ты представился на встрече.

— Точно… а ты…

Тут я понимаю, что она расстроена и чуть не плачет. Должно быть, чувство вины и сожаления навалились на нее несколько раньше времени.

— Я никто… или, по крайней мере, должна сохранять анонимность!

— В чем дело?

Теперь она уже заливается слезами и говорит:

— Я опять это сделала! Опять сорвалась, сука! Мне нужно позвонить моему спонсору…

Пташка разозлилась не на шутку: то еще лицо состроила! В таких ситуёвинах я всегда стараюсь их успокоить.

— Ладно, куколка, я отвезу тебя домой. Где ты обитаешь?

— Саутсайд, — бросает она мне, отвернувшись от телефона, а затем снова начинает говорить в трубку; я завожу двигатель, но микрофон у меня включен, поэтому я слышу каждое ее слово. — Керри, это Лоррейн…

Хоть имя узнал.

— …у меня неприятности, этот таксист… у него был огромный член… — (Я вижу, как она смотрит на меня, но сам не отрываю глаз от дороги. Вот это охуенный бальзам для моего самолюбия!) — Это случилось на встрече… Да, очень большой член… Я уже близко к тебе… — Она стучит по стеклу. — Поверни направо на Ранкейллор-стрит!

Матерь Божья, это же практически за углом от моего дома! Я поворачиваю и паркуюсь. Другая пташка, немного постарше, стоит и ждет на ступеньках. Она смотрит на меня, пока я выхожу из кэба, затем ее взгляд опускается на нижний этаж к очертаниям моего Верного Друга, который снова приведен в полубоевую готовность.

— Привет. Я Керри. Значит, ты тоже был на встрече?

— Очень приятно, Керри. Я Терри… Терри и Керри, — шучу я, но у тёлы на табло остается все то же серьезное выражение. Поэтому говорю: — Да, я тоже там был.

Ее глаза превращаются в две щелки, и она поворачивается к этой Лоррейн:

— Значит, Терри тоже уязвим…

Темноволосая пташка Лоррейн смотрит на меня, совсем запутавшись, потом снова на Керри.

Керри поворачивается ко мне, голова у нее словно на шарнирах.

— Тебе не стоит оставаться одному, Терри. — Затем она снова обращается к Лоррейн: — Вы, двое, поднимайтесь, выпьем немного кофе. Нам нужно во всем разобраться.

И мы, сука, еще как во всем разобрались! Всю ночь объезжал эту парочку! Жаль, там не было Больного, ходил бы вокруг со своей камерой и снимал все это! Бедняжка Лоррейн была не в восторге, когда за утренним кофе с тостом я попросил у нее свои десять фунтов.

— Все по счетчику, можешь проверить. В нашем деле есть одна старая поговорка: камера может врать, но счетчик, сука, никогда!

— Но…

— Прости, цыпочка, но я никому не делаю поблажек — это мой хлеб.

Я получил свое и оставил их вдвоем. Проверил пропущенные звонки и почту на еблофоне. Их целая пачка, и все от пташек. Намечается плотный график!

Телефон снова звонит, и я поднимаю трубку, потому что это Джейсон.

— Терри. Как оно?

— Хорошо, Джейс. Хорошо, дружище. Наслаждаюсь своей работой в такси, а все остальное, знаешь, потихоньку. Послушай, хочу, чтобы ты взглянул на кое-какие документы, юридические, понимаешь, о чем я?

— Я специализируюсь на недвижимости, Терри, но только я помогаю людям покупать дома, а не защищаю тех, кто в них вламывается.

— Эй! Да я ни разу не вломился ни в чей дом за все эти годы!

— Приятно это слышать. В общем, я скоро приезжаю. Есть кое-какие новости. Я только что обручился с Ванессой. Наверное, дождусь следующего года, когда она закончит аспирантуру, прежде чем расписываться.

— Мои поздравления, приятель. Она отличная девчонка. — Я уже собирался сказать «годная тёла», но вспомнил, что это мой сын и нужно сделать над собой усилие.

Мы еще немного болтаем, а затем я отправляюсь в бар «Сазерн» вместе с Расселом Порноутом, моим ноутом, за бесплатным вай-фаем. Я захожу в интернет и начинаю искать дорогие сорта виски. У меня глаза лезут на лоб.

До Пеникуика нужно ехать на двух автобусах, да, точняк. Сначала нужно доехать до мостов, а потом пересесть на тот рейс, что газеты назвали «долгой и нудной поездкой через городские окраины в приютившийся у подножия Пентландских холмов, словно у мегаполиса за пазухой, шахтерский поселок». Я всегда вспоминаю эту фразу, потому что благодаря ей Пеникуик прославился, о нем написали в газете, совсем как о Нью-Йорке или еще каком-нибудь месте. Да, точно прославился. Мне нравится сидеть спереди на втором этаже и смотреть в окна, потому что так меня меньше укачивает. Точняк, но, когда за пару остановок до центра города я выхожу из автобуса и иду в сторону дома моей мамы, в район муниципальной застройки, меня все равно немного подташнивает.

Я знаю, что должен был съездить к маме еще сто лет назад, потому что она никогда не выходит из дома. Да, она вообще никогда оттуда не выходит. Она стала слишком толстой, чтобы выходить из дома, с тех пор как я закончил школу, а в последние несколько лет даже слишком толстой, чтобы вставать с кровати. За ней присматривает наша Карен. Теперь Карен тоже стала ужасно толстой, такие дела. Точняк, ужасно толстой.

Мы сидим с ней вдвоем на кухне, Карен приготовила для меня пиццу. Замороженную. Это клево.

— Клево, — говорю я.

— Ага, ты ведь всегда любил пиццу, — отвечает Карен и откусывает кусочек. — А как у Джинти дела?

Я не знаю, что ответить. Она смотрит на меня, как будто бы знает, что что-то не так.

Я не люблю, когда люди смотрят на меня так, словно знают, что что-то не в порядке. Потому что, даже если они знают, что что-то случилось, они не знают, что именно. Об этом нужно помнить. Точняк, нужно.

— Что случилось, Джонти?

А я просто смотрю на нее и говорю:

— Джинти ушла от меня.

У Карен от удивления глаза лезут на лоб.

— К другому парню?

— Не знаю. Она была с какими-то парнями в «Пабе без названия», когда налетела Мошонка, да… ага… да…

— Мне очень жаль, Джонти, — говорит Карен. — Мне всегда казалось, что вы хорошая пара.

Я на это не поведусь, потому что они встречались всего лишь один раз, у Хэнка, но так и не поладили, нет, совсем не поладили. Выглядело все это так, как будто они с Мораг сговорились против Джинти, и мне это не понравилось, точняк, не понравилось, потому что люди кучу раз сговаривались против меня и ничего приятного в этом нет, совсем ничего. А все только потому, что Джинти сказала Карен: «Знаешь, странно, что вы с Джонти брат и сестра, но при этом Джонти такой тощий, а ты просто жутко толстая». Карен это не понравилось. Точняк, совсем не понравилось. И вот теперь она смотрит на меня, и я говорю:

— Она вернется. Она уже делала так раньше, да, она уже уходила. Ага.

— Что ж, может быть, — как-то ехидно отвечает Карен.

Но я не буду с ней спорить, нет, не буду, потому что клево снова оказаться в старом доме, у мамы. Точняк, в старом доме. В доме со всеми этими китайскими собачками на камине, и здесь не только спаниели, но и мопсы, и лабрадоры, и овчарки, и джек-рассел-терьеры и все-все-все. Я всегда хотел иметь собаку, особенно после того, как умер Клинт, но Джинти говорит: «Подумай головой, на кой черт нам сдалась собака?»

Зато здесь у нас всегда стояли эти китайские собачки, их любит мама. Я всегда вспоминаю, каким был этот дом, когда я здесь жил.

— А ты помнишь Роббо и Краббо, — спрашиваю я у Карен, — тех двух канареек, точняк: Роббо и Краббо?

Карен бросает взгляд в тот угол, где раньше висела клетка.

— Да, помню, как нам пришлось от них избавиться, когда вернулся наш настоящий папа Генри, потому что они стали клевать его в грудь, — говорит она.

Да, мне было обидно, что он вернулся, потому что он заставил меня избавиться от Роббо и Краббо. Билли Маккей, это он разрешил мне завести птичек, а уже после Роббо и Краббо у меня был Стефан. Но Стефан все-таки был волнистым попугайчиком, а не канарейкой. И еще он был грустный. Я смеюсь, вспоминая, как Роббо и Краббо вцепились старику в грудь, словно питбули, и стали клевать его в соски своими острыми как бритва клювиками, точняк, смеюсь, но Карен, кажется, из-за чего-то сильно расстроилась, и вот она уже плачет.

— Что случилось?

— Он умирает. В больнице. В Королевской. Настоящий папа Генри.

— Ох! — говорю я, а сам думаю, что это всего один автобус, до больницы. Если речь о Королевской. Отсюда один автобус. А вот из Горджи — два. Билли Маккей не был настоящим папой, но он был лучше, потому что никогда меня не колотил. — Да, в больнице. В Королевской.

— Думаю, мне придется поехать и навестить его, — говорит Карен и продолжает: — Я не знаю зачем, он с нами никогда хорошо не обращался. Но дело в том, что она не может к нему поехать. — Карен указывает на лестницу, ведущую к маме. — Но ведь он никогда с нами хорошо не обращался, Джонти. Разве не так? Даже с Хэнком наш родной отец никогда не обращался хорошо. Он учил нас только плохому, да, Джонти?

— Да, да, он никогда не был хорошим отцом. Он все делал неправильно, — говорю я. — Точняк.

Лицо Карен, скрытое под светлыми волосами, совсем покраснело. Светлые волосы, да, раньше у мамы были совсем такие же.

— Он все равно наш отец, — говорит она, хотя и плачет пуще прежнего. — Что-то это все-таки значит! — Она смотрит на меня так, словно умоляет что-нибудь сказать.

Я не люблю смотреть, как девушки плачут. Вот Джинти, нужно отдать ей должное, совсем не плакса. Но Карен не такая. Постоянно плачет. Настоящий папа Генри любил говорить, что у нее глаза на мокром месте.

— В чем дело, что не так?

— Все не так в моей жизни! — всхлипывает Карен. — Я к ней привязана. — Она показывает на потолок, на мою маму, которая лежит наверху. — И меня ждет то же самое, — говорит она и разводит в стороны большими, мясистыми руками. — Посмотри, как меня разнесло! Как свинью!

— Нет, неправда!

— Да, так и есть! Никто никогда меня не полюбит!

— Полюбят, — говорю я. Но я вижу, что она мне не верит, и поэтому кладу руку ей на плечо и говорю: — Послушай, если бы я не был твоим братом, я бы тебя полюбил!

Даже не знаю, почему я сказал ей это, наверное, просто потому, что Карен добрая. Точняк, она всегда была добра ко мне, и она угостила меня пиццей, да, угостила. Когда ужасно одиноко и Джинти не разговаривает, хорошо, когда рядом есть кто-то добрый. Точняк.

Карен смотрит мне прямо в глаза и говорит:

— Пусть это тебя не останавливает… то, что ты мой брат.

Ее лицо сделалось совершенно серьезным, и мне это не нравится.

— Но у меня… то есть…

— Так ведь никто не узнает, Джонти. Если ты сделал что-то и это твой секрет, о котором никто больше не знает, это не считается плохим поступком. Как это может быть плохим поступком, если это не приносит никому вреда?

— Не считается…

— Не считается, если никто не знает. Да и кто может узнать? Кому это навредит? Мама спуститься не может. Никто не узнает. В этом-то и вся прелесть, Джонти! Никто не узнает!

— Никто… никто, точняк…

— Мне нужен парень. С тех пор как я растолстела, Брайан больше не заходит. Но ведь, оттого что я растолстела, я не перестала хотеть, Джонти…

— Не перестала…

Итак, мы перебираемся на диван, и Карен говорит:

— Только мы должны делать все очень тихо.

— Хорошо, — говорю я.

Мой грязная маленькая пипка с шишкой на конце уже затвердела, и Карен, расстегнув ширинку, берет ее в руку. Только делает она это не так мягко, как Джинти, и мне это не нравится.

А потом, с таким страдальческим выражением лица, она говорит:

— Давай, засади мне как следует, черт побери!

Я уже не рад, что ввязался, точняк, но, судя по всему, у грязной пипки другое мнение на этот счет, и Карен уже задирает юбку и снимает трусики, ее большие ляжки трясутся, как два дерущихся младенца. Я не хочу, чтобы она поднимала шум, ведь наверху лежит мама, поэтому я решаю просто быстро с этим покончить, да, я снимаю брюки и пытаюсь найти во всех этих жировых складках женскую дырку для секса. Это не так-то просто, совсем не как с Джинти, моей малышкой Джинти, но я выгибаюсь назад, толкаю, и Карен говорит:

— Не нужно меня целовать, Джонти, это же просто отвратительно, лучше сожми меня, сожми со всей силы… трахни меня, Джонти!

— Ага… — Я смотрю на кучу грязного белья на стуле, который стоит возле дивана, толкаю и сжимаю…

— Вот так, Джонти… у тебя сильные руки и большой член для такого маленького и худого парня… сильнее…

Меня беспокоит этот скрип, который издает диван. И тут я слышу маму:

— Что там такое внизу?

— ПРОС-ТО ДЖОН-ТИ… — кричит Карен.

— Отправь его наверх! Отправь его ко мне!

— ХО-РОШО… ОДНУ МИНУТУ!

— ДА ЧЕМ ВЫ ТАМ ЗАНИМАЕТЕСЬ!?

Карен начинает краснеть, как это делают многие девушки, когда они уже готовы пересечь финишную черту, как всегда называла это Джинти. «Не останавливайся, Джонти, пока я не пересеку гребаную финишную черту», — говорила она. Иногда Джинти говорит плохие слова. Мне самому такое не по душе, но еще хуже, когда так разговаривают девушки, точно, от этого одни неприятности. Но обычно я отвечал: «Да, Джинти, хорошо, да, ага, ага…» Но сейчас я с Карен, и она издает протяжный, громкий и визгливый звук. Да, вот такой звук. Да уж. Точняк.

А затем наступает тишина. Даже мама перестала кричать. Карен шепчет мне на ухо:

— Папа делал это со мной. Настоящий папа Генри, не Билли Маккей, он никогда ко мне не прикасался. Помнишь, как он вернулся в тот раз, папа Генри? Мне было лет двенадцать. Он делал это у меня в спальне, Джонти, поднимался посреди ночи. Он сказал, что не может больше с ней спать. Сказал, что теперь я женщина, потому что хожу в большую школу. Даже если я и не была женщиной, то с ним я почувствовала себя ею.

— Точняк… — говорю я, но ведь это неправильно, все это, все неправильно. Я чувствую, как что-то внутри меня страшно напрягается, ужасно напрягается, это не то умиротворенное ощущение, которое появляется, когда ты выпустил всю мерзость из затвердевшей шишки.

А Карен продолжает:

— Она была ему противна, он сам мне сказал, — говорит она и строит нехорошую гримасу, такая появляется на лице у всех в «Пабе без названия», когда они сердятся. — Вот почему он ушел в первый раз, а затем снова, уже после того, как вернулся!

Она смотрит наверх, на мою маму, тем взглядом, который я называю недобросердечным, как будто это мама во всем виновата. Но это неправда. Точняк. Потому что виноват он. Этот Генри Лоусон. Точняк. Затем Карен снова понижает голос так, что, даже по-прежнему сидя рядом с ней на диване, мне приходится напрягать слух, чтобы ее услышать.

— Он пробирался ко мне в комнату. Когда мы этим занимались, он засовывал мне в рот свой носок. Он говорил, что это было нужно на тот случай, если я издам какой-нибудь звук, но я едва могла дышать; думаю, что это просто сильнее его возбуждало… — Глаза Карен плотно сжимаются, а затем она открывает их снова.

Мне все это не нравится, теперь я чувствую себя совсем грязным.

— Иногда через тонкие стены было слышно, как она плачет, зовет его. Думаю, она знала, чем мы там занимаемся…

— Я никогда не знал…

— Тогда я была худой, не придерешься. Но теперь она заполучила назад то, что хотела. — Карен смотрит на потолок и делает двумя пальцами знак «V». — Я словно ее пленница! Я ничего не могу поделать! Я и на улицу-то почти не выхожу! Только до магазина один раз в день, и то на час!

— М-да… — говорю я и чувствую, как Карен перекатывает свое большое тело, вжимая меня в спинку дивана.

Она упирается локтем, кладет на него голову и поворачивается ко мне:

— Слушай, а если малышка Джинти не вернется? Просто вдруг так случится, не обижайся, ты мог бы вернуться сюда, а, Джонти? Помогал бы мне присматривать за мамой? У тебя была бы твоя прежняя комната, Джонти!

— Может быть, — говорю я, — но Джинти вернется.

— Может быть, — говорит она, а я встаю с дивана и иду наверх, проведать маму.

Карен приносит маме пиццу перекусить. Она порезана на множество мелких кусочков. В комнате стоит сладковатый запах и витает легкий душок тошниловки, прямо как в «Пабе без названия» по утрам. На улице день, но шторы все еще задернуты. Я вижу, что на кровати лежит какая-то большая куча. Вот на что это похоже, точняк, на большую кучу. Понять, что это моя мама, можно, только увидев два голубых глаза и почти белые седые волосы. Как будто ее всю проглотил большой слизняк и выглядывают только глаза. Она раздалась еще сильнее, точняк, так и есть.

— Здарова, мам! — Я целую ее туда, где должна быть щека.

Мама не может как следует повернуть голову, вместо этого она вращает глазами в мою сторону.

— Чем вы двое там занимались?

— Ничем, — говорит Карен, — просто угостила Джонти пиццей. Вот и тебе тоже принесла немного, уже все порезала.

— Было ужасно шумно!

— Ну, ты же знаешь Джонти! У него одни проделки на уме! Он меня защекотал. — Она смотрит на меня и смеется.

— Я думала, вы уже вышли из этого возраста, — говорит мама, по-прежнему не поворачивая своей большой головы на подушке. — Ладно, — вздыхает она, совсем запыхавшись, — там под раковиной лежат эти пластиковые мешки из магазина, — говорит она. — Ты знаешь какие, Карен.

— Ага.

— Под раковиной, мешки, Карен, пусть Джонти их заберет! Только не все, несколько, прошу тебя!

— Да он и не захочет их брать, мам, — говорит Карен.

— Почему это не захочет? — Она смотрит на Карен, потом ее глаза, посаженные в голову, как в кусок теста, поворачиваются ко мне. — Возьми их, Джонти, сынок! Пакеты всегда пригодятся!

— Хорошо, мам, — говорю я, — я знаю. Я возьму их. Возьму. Точняк, точняк.

Карен ставит поднос с тарелкой поближе к маминой голове. Мама вытаскивает из-под одеял большую мясистую руку и берет поднос. Карен помогает ей приподняться и подкладывает под спину еще подушек. Мама начинает сгребать кусочки пиццы и картошки фри в кучу и набивать ими рот.

— Вкусно, хрустят, — говорит мама, и тут она права: картошечка и пицца у Карен всегда хрустящие.

— Да, я знаю, что ты любишь, когда пицца тонкая и хрустит, — говорит Карен. — Как сухарик.

— Да… отлично хрустит… — говорит мама.

Может показаться, что для толстого человека моя мама слишком медленно ест, но в том-то и секрет: медленно, но верно, и вот она уже жутко, жутко толстая. Нужно отдать должное ее упорству, точняк, ага.

— Ну, расскажи мне, чем ты занимался, мой малыш Джонти, — спрашивает она. — Как Хэнк? Все еще живет с той нахалкой? Даже не зайдет проведать свою старую мать! Пеникуик ему уже не по чину?

И я начинаю все ей рассказывать, а Карен сидит у изголовья кровати рядом с мамой и строит мне рожицы, и я смеюсь.

— Что смешного? — спрашивает мама. — Она что там, придуривается? Карен, ты придуриваешься?

— Ничего такого я не делаю, — отвечает Карен.

Но именно этим она и занимается, поэтому мне приходится думать о том, как я засовываю в нее свою твердую шишку, чтобы мне стало стыдно и я перестал смеяться. Мне уже хочется уйти, я плохо себя чувствую. Парни из «Паба без названия» скажут, что перепихон, он перепихон и есть, да, так они и скажут. Но все не так просто, потому что с Карен все не так, как с малышкой Джинти. Джинти такая нежная и вкусно пахнет. У нее ужасно нежная кожа. Больше всего я любил просто обнимать Джинти после того, как мы сделали это, и говорить ей, что я никогда не позволю ничему плохому с ней случиться. «Ты это серьезно, Джонти?» — спрашивала она.

«Да, серьезно», — отвечал я.

«Я знаю, что серьезно», — шептала она и целовала меня. Да, у нее ужасно нежная и теплая кожа. Было суперклево.

— Помнишь, как ты начинала готовить замороженную пиццу, Карен? — спрашивает мама.

— Да… — отвечает Карен, немного краснея.

— Ты никогда не вытаскивала их из целлофанового пакета, прежде чем положить в духовку!

— Целлофановый пакет, — говорю я. — Точно, целлофановый.

— Это было давным-давно! Я была маленькой девочкой!

— Да, — говорит мама, ее лицо становится напряженным, и она как будто бы снова выглядит как мама. — Пыталась меня разыграть, сказала, что так и должно быть. А я говорю: как так? Ты же даже не вытащила ее из коробки! Джонти всегда знал, что нужно вытаскивать пиццу из коробки!

— Да, но она вытаскивала их из коробки, — говорю я, — она просто забывала снять целлофан, верно, Карен?

— Вот уж точно! — протягивает нараспев мама.

— Ну все, вот такая я бестолковая, да. Все делаю неправильно, да, — произносит со злостью Карен и выходит из комнаты.

— Карен… — говорит мама. — Пойди за ней, сынок, скажи, что это была просто шутка. Мы ведь всегда любили посмеяться, а, Джонти? Ведь мы любили посмеяться?

— Да, мам. — Я целую ее.

— Не забывай хорошо кушать, Джонти. Смотри, чтобы она тебе готовила. Та, с которой ты живешь в городе!

— Да, мам, хорошо, мам, — говорю я и спускаюсь вниз.

Слишком уж много времени прошло с тех пор, как в этом доме смеялись. Теперь все по-другому. Не поймите меня неправильно: замороженная пицца была клевая, но я рад наконец-то уйти, прихватив с собой эти пластиковые пакеты, и отправиться обратно в город. Ей-богу, рад.

Карен стоит возле дома и машет мне рукой, пока я иду вдоль улицы.

— Не забудь, Джонти, если она не вернется, твоя комната всегда свободна!

Но я притворяюсь, что не слышу ее, и не оборачиваюсь, пока не дохожу до автобусной остановки. Карен вернулась в дом, потому что от холода руки у нее становятся жуткого розового цвета. Точняк, жуткого, жуткого розового цвета. Я замечаю Фила Кросса из нашей школы, он стоит возле остановки.

— Говорят, ты теперь живешь в городе, Джонти.

— Точняк, точняк, в Горджи, ага, — говорю я. — Я теперь городской парень!

— Конченый космополит, вот кто ты теперь, Джонти, дружище!

— Точняк, космополит, ага, это я, — говорю я и замечаю приближающийся коричневый автобус; непохоже, чтобы кто-то сидел на втором этаже у лобового стекла. Клево! Да еще и Фил садится в самый конец, что тоже хорошо, потому что я не хочу ни с кем разговаривать, мне нужно подумать обо всех этих плохих вещах.

Это ужасно, точняк, ужасно, когда происходит что-то плохое. Все из-за того, что мы с Джинти какое-то время не занимались этим. Парни в таких случаях начинают объезжать все, что движется. Начинают блудить. Джинти всегда так говорила: я должна дать тебе сегодня ночью, Джонти Маккей, иначе ты будешь носиться за девчонками по всему Эдинбургу!

Но я никогда так не делал. Только в младшей школе, на детской площадке. Но это не в счет. Ага.

Я еду в автобусе, и тут у меня в кармане начинает звонить один из двух телефонов. Обычно звонит телефон Джинти, кто-нибудь из ее подружек; в последнее время я просто включил на нем вибровызов и не обращаю внимания. Но на этот раз звонит мой собственный телефон, поэтому я поднимаю трубку, это Хэнк. Он говорит, что Малки, мой двоюродный брат, вписал нас в представительскую ложу на игру в середине недели на «Тайнкасле». Я так этому рад! Я! В представительской ложе на «Тайнкасле»!

Когда я возвращаюсь в квартиру, даже несмотря на ужасную усталость, я не могу уснуть. Джинти просыпаться не собирается, поэтому я просто допоздна смотрю всякие старые фильмы на Четвертом киноканале, мы всегда так делаем. Но одному смотреть скучно, и я слишком боюсь пойти в ту комнату и лечь спать вместе с Джинти. Точняк, слишком боюсь. Поэтому я вытаскиваю запасное одеяло, накрываюсь им и типа продолжаю смотреть телик, сидя в кресле.

Но не успеваю я опомниться, как уже рассвело, во рту у меня пересохло, а по телику какие-то девушки показывают, как печь пироги; точняк, так и есть. Хорошие пироги, точняк, отличные, но девчонку, которая не умеет печь, никогда бы не пустили на телик. Точняк, такого просто не может произойти. В этом нет смысла. Сначала они должны провести небольшое испытание, убедиться, что девчонка умеет печь. Кому нужна девчонка, которая не умеет печь? На телике уж точно никому. Ага.

Я встаю и заталкиваю одеяло обратно. Во рту паршивое ощущение, меня знобит, в буфете и холодильнике пусто, а окна так сильно заледенели, что их даже не открыть, чтобы немного проветрить запах в доме. Но я начинаю чувствовать голод, в кишках словно копошатся черви. К Джинти можно не приставать, ведь мы не разговариваем, поэтому я отправляюсь за завтраком в «Макдональдс». Точняк, может, хоть озноб прекратится.

Говорят, что все «Макдональдсы» одинаковые, но я считаю, что «Макдональдс» в Горджи — самый лучший из всех «Макдональдсов». Ага. Те, что в городе, не так хороши: там все слишком высокомерные, даже не разговаривают с тобой, не то что в Горджи. Так что я иду за своими чикен-макнаггетсами. Клево. И озноб и вправду прошел! Всё эти чикен-макнаггетсы! У меня внутри оставалось еще место для макфлури-афтер-эйт, но его не оказалось, был только обычный макфлури.

— Как это нет макфлури-афтер-эйт? — говорю я девушке, той, что в прыщах.

— Это была специальная акция, — отвечает она, — с ограниченным сроком действия.

— Мне очень понравилось. Мне понравился этот мятный макфлури-афтер-эйт.

— Да, но это была специальная акция. Она уже закончилась.

— Ага… ну, да… да, мятный макфлури-афтер-эйт.

— Закончилась акция.

— Мятный макфлури-афтер-эйт. Да, он мне очень понравился, — говорю я ей, — нет, серьезно!

— Да, но его больше нет. Акция закончилась. Они просто хотели поставить его в меню ненадолго, чтобы посмотреть, будет ли спрос. Только на короткий срок.

— А они поставят его обратно в меню?

— Думаю, да. Если на него был спрос.

— А откуда берется этот спрос?

— Не знаю… Грейс! — Она подзывает другую девушку. С красивыми крупными белыми зубами. Точняк, с очень белыми зубами. — Тут молодой человек хочет знать, когда вернут мятный макфлури-афтер-эйт. Я сказала ему, что это была специальная акция, но если они пользовались спросом, то, возможно, их вернут.

— Все правильно, — говорит вторая девушка, девушка-управляющая.

Первая в это время идет обслуживать ужасно толстого парня, который хочет двойной чизбургер и колу. Но картошку он не берет. Я думал, он захочет картошку, раз уж он такой ужасно толстый. Но я не могу ему ничего на это сказать. Не то что такие, как Джинти, она бы сказала: «Ты что, не берешь картошку? Я думала, такой, как ты, обязательно съест еще и картошку!» Да уж, она бы сказала. Но именно так люди и наживают себе беды — берут и говорят другим плохие вещи. Я смотрю на девушку-управляющую:

— У вас есть какая-нибудь бумажка, которую я должен подписать?

— Что?

— Ну, чтобы они поняли, что мне понравилось. В смысле, как они об этом узнают?

— Они просто знают.

— Да, но как они это делают?

— Простите, сэр, но у меня нет времени, чтобы это обсуждать, — отвечает она. — Следующий, пожалуйста!

Наверное, они были страшно заняты. Но мне же сегодня еще красить, чуть не забыл! Так что пора бы уже подсуетиться! Я быстро все доедаю и направляюсь к выходу. Прохожу мимо парня с двойным чизбургером и колой. К своему чизбургеру он даже не притронулся.

— Ты даже не притронулся к своему чизбургеру, — говорю ему.

— Не-а, я люблю сначала выпить колы.

— А я думал, что ты зальешь все колой сверху!

— Не-а, я люблю сначала выпить колы.

— Ясно.

Я выхожу на улицу и все еще думаю о том, что сказал этот парень. Я оглядываюсь на него в этот момент, когда он как раз подносит чизбургер ко рту. Парень замирает с открытым ртом и смотрит на меня. Я отворачиваюсь, потому что пялиться на толстых людей невежливо.

Я добираюсь до нужной квартиры, она находится прямо по соседству с предыдущей. Рэймонд Гиттингс уже ждет меня, он говорит:

— Значит, так, друг мой Джонти, сегодня ты красишь плинтуса.

Он приводит меня в комнату, в ней какая-то молодая девушка — студентка, что ли, — сидит за столом и что-то пишет.

— Это Скарлетт, Джонти, она снимает эту квартиру. Будешь красить при ней.

— Привет, Скарлетт, ага, я буду здесь красить, точняк, ага.

Девушка поднимает глаза от страницы и улыбается. У нее красивые белые зубы и черные волосы, но веснушки скорее как у какой-нибудь рыжей. Похоже, что она добрая девушка, точняк, добрая.

Рэймонд уходит, и я начинаю красить. Ложусь на живот и крашу плинтуса. Крашу себе, крашу да рассказываю девушке про все, что случилось в «Макдональдсе», а она отвечает:

— Все дело в том, что они должны определить спрос. Они выпускают некоторое количество, и, если продукт хорошо продается в течение установленного периода, они запускают его в продажу.

Это наводит меня на одну мысль, ну, точняк, так и есть.

— Определить спрос. Типа как определить общий счет в футбике. Но это только в Европе. Типа ничья со «Шпорами» уже не прокатит, если дома мы проиграли пять-ноль! Вообще не прокатит!

Девушка отрывается от книг и с легкой улыбкой смотрит вниз на меня:

— Да. Думаю, все именно так и есть.

— Я понял, что ты имеешь в виду, — говорю я, глядя на нее с пола, — но мне кажется, дело, может быть, в том, что «Афтер-эйт» и «Макдональдс» не поделили прибыль.

— Что? — Девушка снова отрывается от книг и смотрит на меня. — Я не совсем поняла…

— Ну, насчет того, кто получит больше денег, «Макдональдс» или «Афтер-эйт». Понимаешь, я бы, например, отдал большую часть денег «Афтер-эйт», потому что так честнее, ведь у «Макдональдса» и так много денег, это понятно. Да, я бы так поступил.

— Ясно…

— То есть понятно, что нужно нормально питаться, а не есть одни «Афтер-эйт», на них долго не проживешь. Это типа лакомство. Вот на бургерах, точняк, на бургерах можно прожить. Или на макнаггетсах. У «Макдональдса» есть макфлури, я имею в виду обычный макфлури. А у бедных «Афтер-эйт» нет чего-нибудь вроде бигмака или чикен-макнаггетсов!

— Да… ты прав, — говорит девушка, встает и собирает в рюкзак свои книги и бумаги. — Я отойду всего на минутку.

— Ага, — говорю я.

Я знаю, каково ей, ведь учеба, должно быть, дается ужасно трудно. Совсем как мне, когда я ходил в школу. Мне было ужасно трудно сконцентрироваться, и это я еще сидел там, а не дома! Мне говорили: перестань смотреть в окно, Джонти Маккей, и начни смотреть в книги, и все вокруг были такие образованные. Точняк, так они и говорили! Должно быть, и эта Скарлетт такая же, как я. Клевое имя, Скарлетт. Если бы у нее был парень, который любил бы ее, он мог бы говорить: «У меня Скарлеттина!» Жаль, что она уже ушла, иначе я бы рассказал ей эту шутку: у твоего парня, должно быть, Скарлеттина! Ага.

А вот на плинтусах я могу сконцентрироваться. Куча парней терпеть не может красить плинтуса, но меня это не напрягает. Мне нравится лежать на приятном теплом полу и сантиметр за сантиметром ползти по комнате, точняк, дай мне волю, я бы весь дом исползал, так сказал мне однажды Рэймонд Гиттингс. Он говорит: «Дай тебе волю, Джонти, ты весь дом исползаешь». А я ему отвечаю: «Так точно, Рэймонд, исползаю, босс, точняк, точняк, точняк».

Сделал дело — гуляй смело, точняк, так что, пожалуй, после всего этого я заслужил свою пинту. Я возвращаюсь в Горджи и собираюсь пойти в «Кэмпбеллс», но не делаю этого, не-а, не делаю. Я иду в то плохое место, в «Паб без названия», и вхожу в него с высоко поднятой головой, потому что я не хочу, чтобы они подумали, будто мне есть что скрывать. Вот еще! К тому же я должен увидеться с Джейком насчет покраски. Ага.

Но Джейка за барной стойкой нет, поэтому я иду в нужник и достаю свою шишку, чтобы пописать, а она ужасно чешется. Нехорошо так говорить о собственной сестре, но, с тех пор как наша Карен стала чересчур толстой, думаю, она уже не так хорошо подмывается там, внизу, как, например, малышка Джинти, вот уж точно. Поэтому я наполняю раковину теплой водой и опускаю туда свою шишку. Я как раз домываю кончик, когда Опасный Стюарт и Тони входят и замечают меня.

— Ты что здесь задумал, Джонти?… — спрашивает Тони, выпучив глаза.

— Да вот, просто мою свою шишку, а то она как будто немного чешется. Точняк, ужасно чешется, ага, ага, ага…

Они смеются и заходят в кабинку, чтобы принять еще немного этой своей нехорошей штуки. Туалетной бумаги нет, поэтому я подставляю свою шишку под сушилку для рук. С ума сойти! Высыхает на глазах! От горячего воздуха по моей шишке разливается такое приятное и мягкое ощущение, что она становится ужасно твердой!

Затем входят братья Баркси, Эван и с ним Крейг. Эван Баркси говорит:

— Какого хрена ты здесь делаешь, грязный маленький извращенец?!

Моя пипка снова обвисает, и из кабинки выходят Опасный Стюарт и Тони.

— Ну и причиндалы же у тебя, Джонти!

— Да он сушилку решил выебать! — показывает на меня Эван Баркси.

Тогда я застегиваю ширинку и выхожу из туалета, а они идут за мной, смеются и издеваются. Но я не убегаю, этого еще не хватало, я подхожу к стойке и заказываю себе пинту. Я сажусь за отдельный столик, а они все нависают надо мной.

— Да ладно тебе, Джонти! — говорит мне Эван Баркси таким тоном, как будто он мой друг, но я-то знаю, что никакой он не друг, по крайней мере не настоящий, ага. Точняк. — Куда в последнее время запропастилась малышка Джинти? Не видел ее с той ночи, как нас всех здесь заперли!

Я чувствую, что краснею. Делаю глоток холодного «Теннентс». Точняк, клево выпить иногда холодного «Теннентс». У него такой приятный, немного сигаретный привкус, и это хорошо, потому что курение запрещено: остается хотя бы какая-то возможность почувствовать вкус пива с сигаретой.

— Думается мне, что он ее придушил! — говорит Тони.

Они несут чушь, они несут чушь, а я не могу ничего ответить, и у меня звенит в ушах, я хочу убежать наружу, но я зажат между ними, я не могу двинуться.

— Что, Джонти, — говорит Опасный Стюарт, — неужто засунул свой чертов шланг в ее маленькую глотку? Смертельный отсос!

Все смеются, за исключением Баркси, который смотрит на меня совсем не добрым взглядом. Точняк, мне это не нравится.

— Я так разговаривать не буду, — отвечаю я им, — ну уж нет, точняк.

Они смеются еще громче, а затем Тони говорит:

— Да ладно тебе, Джонти, не обижайся, приятель. Парни просто прикалываются. На самом деле они все тебе завидуют, дружище!

Ну нет, нет-нет-нет, это мне ни к чему.

— Только это не прикольный прикол! — И я встаю, оставив половину пинты недопитой, проталкиваюсь через них и выхожу на улицу.

— Этот маленький придурок не в себе! Чертов извращенец! — Я слышу, как Баркси произносит это у меня за спиной.

Затем я слышу Тони:

— Да не, малыш Джонти нормальный парень, просто он маленький безобидный придурок.

Я перехожу дорогу и иду к себе домой. Немного смотрю телик, а потом опять отправляюсь в «Макдональдс» за чаем. Это лучше, чем выслушивать в пабе все, что они там говорят, точняк, точняк. И к тому же Джинти не разговаривает, — наверное, она все еще в постели. Ну, раз она со мной не разговаривает, то и я не буду. Нет уж.

Я был голоден, после плинтусов мне всегда хочется есть, после плинтусов и после дверей, все из-за запаха этой глянцевой краски, поэтому я подумал: может быть, стоит взять чизбургер вместо чикен-макнаггетсов, просто для разнообразия. Точняк, разнообразие не помешает. Ага, ага, точняк.

Я гуляю с мелкими, Гийомом и Рыжим Ублюдком. Мы сходили в кино, посмотрели этого «Ральфа». А что, совсем неплохо: для детского мультика, я имею в виду. Мы вышли из кинотеатра и идем по Лит-уок в сторону рыбной забегаловки на Монтгомери-стрит — возьмем немного хавчика. Малыш Гийом поднимает на меня глаза:

— А Ральф любит Ванилопу?

Мне становится немного неловко.

— Э-э-э, ага… как дочь, я бы сказал, или, может, как младшую сестру, или как юную подругу. В общем, не в том смысле, что он хочет с ней переспать или что-то еще, потому что она слишком маленькая.

Гийом выкатывает нижнюю губу и смотрит на Рыжего Ублюдка, а тот типа качает головой.

Они вообще не врубаются, о чем я.

— Ну, смотрите, Ральф не педофил и не сексуальный извращенец, — объясняю я. — Он просто большой тупой парень, который живет один и работает на стройке, — говорю я и тут понимаю: «Опачки, пожалуй, стоит, черт возьми, попридержать язык!»

Малявки размышляют над тем, что я только что сказал. А затем Рыжий Ублюдок спрашивает:

— А чью маму ты больше любил, его или мою?

Господи-Исусе-ссаные-штаны! Горит зеленый сигнал светофора, я пересекаю Лондон-роуд, а эти двое сидят, уставившись на меня во все глаза, два Оливера Твиста тоже мне. Однако вопрос ставит меня в тупик. Я пытаюсь вспомнить, чья мамочка лучше трахалась; столько времени прошло с тех пор, как я им вдул. Вот что получается, когда у тебя практически каждый час расписан. Пожалуй, все-таки мамка Рыжего Ублюдка. Потому что посмотреть там особо не на что, трахают ее меньше, а значит, когда подворачивается шишак, старается она сильнее других.

— Я любил их обеих в полную силу моих отнюдь не ограниченных возможностей, — говорю я, и малявки какое-то время шевелят мозгами.

— Ты говоришь про секс, а не про любовь, — произносит наконец Гийом, когда мы заходим в «Монтгомери» и садимся.

Я кричу девчушке за кассой, чтобы нам принесли три рыбных обеда. А про себя думаю: «Немного тяжеловата, да еще эти варикозные вены», но Верный Друг — старый развратник! — уже выстукивает мне в ответ морзянку: «Готовность одна минута!»

— Тебе только девять, — бросаю я Гийому, — рано еще про дырки думать!

— Да у него уже подружка есть, — говорит Рыжий Ублюдок, показывая пальцем на Гийома и заливаясь смехом.

— Нет, нету! — Гийом хватает Рыжего Ублюдка и заламывает ему палец; Рыжий орет во все горло.

— Хватит! — говорю я, они успокаиваются, и нам как раз приносят наши харчи.

Господи-Исусе-подсудное-дело! А еще что-то говорят о сексуальном воспитании! Да у них в школе, должно быть, сплошные педофилы, таскаются небось за бедными малявками! Как это вообще понимать? Ответьте мне!

— У вас впереди еще пара лет, прежде чем думать о таких вещах. Мне было одиннадцать, когда я сорвал вишенку, — объясняю я.

Светлое было время: теперь же не дети, а чертовы животные.

Джонти входит в католическую церковь. С благоговением смотрит на статуи Иисуса и Девы Марии. Интересно, думает он, у кого больше денег, у папы римского или у королевы: у феодальной Римско-католической церкви или у британской монархии и аристократии. Он размышляет, кем лучше быть маляру и обойщику: католиком или протестантом?

Поначалу ему страшно. Когда он был ребенком, настоящий папа Генри говорил ему: не ходи туда, сынок, а не то тебя схватят мерзкие человечки в рясах. Но здесь все очень красиво, не то что в старой кирхе в Пеникуике, где проповедником был преподобный Альфред Биртлз, у которого из носа торчали волосы, а изо рта шел странный влажный запах, который у Джонти с тех пор всегда ассоциировался с церковью.

Джонти замечает исповедальню, заходит в нее и садится, прямо как по телевизору. Он чувствует, что с другой стороны кто-то есть, и, разумеется, в следующее мгновение задвижка отодвигается. Через решетку видны тонкие мужские руки. Стоит свежий запах лосьона после бритья и полированной древесины, а вовсе не тот прокисший сырой запах, который исходил от преподобного Фредди Биртлза.

— Здравствуй, сын мой, — звучит голос священника. — Что тебя беспокоит?

Джонти прочищает горло.

— Я не католик, святой отец, и я не согласен с тем, что нам нужен папа, точняк, точняк, не согласен, но я хочу исповедоваться в своих грехах.

— Думаю, если вы хотите снять тяжесть со своей души, вам нужно обратиться к тому, кто разделяет ваше вероисповедание, — говорит священник.

У него очень глубокий голос, думает Джонти. Это плохой знак, обычно такой голос у не самых добрых учителей.

Джонти не по душе то, что он слышит.

— Но ведь вы должны помогать, да, точно, должны помогать, потому что мы все как бы дети Божьи. Все дети Божьи, отец, так сказано в этой доброй книге, точняк, в доброй книге.

— Но таинство исповеди — священный договор. Чтобы он имел силу, вы должны быть верующим. Насколько я понимаю, вы протестант, верно?

— Точняк, точняк, протестант, ага, это я, шотландский протестант, пресвитерианская церковь, точно. Ага, ага, ага.

— Тогда что же вы здесь делаете? — говорит священник. — Вы не имеете никакого отношения к доктрине и учениям Римско-католической церкви и не исповедуете их.

— Ага, вообще я не люблю всю эту папскую тему, точняк, но мне нравится исповедь. Исповедь — это клево! Мне нравится, что можно пойти и исповедаться в грехах. Это полезно для души, ага, точно, полезно для души.

Джонти слышит, как священник с силой выдыхает воздух. Затем, медленно и тщательно выговаривая слова, священник произносит:

— Вы не понимаете; нельзя выбрать какой-то один аспект веры на свое усмотрение просто потому, что он вас заинтересовал. Церковь — это не супермаркет!

Джонти приходят на ум супермаркеты «Теско»[24], «Сейнсбери» и «Моррисонз»[25]. Ведь какие-то продукты лучше покупать в одних супермаркетах, а какие-то — в других.

— А вот и зря! Было бы ужасно хорошо, вот-вот, если бы можно было брать лучшее из каждой религии! Если бы вообще не нужно было ходить в церковь, разве только на свадьбы и похороны, как у нас, протестантов, и если можно было бы исповедоваться в грехах, как при папстве, а потом одевать девушек, как у мусульман, чтобы другие мужчины не могли на них смотреть!

— Не думаю, что…

— Потому что от этого все проблемы, отец, как раз об этом я и хотел поговорить — о том, что делать, когда другие парни смотрят на твою девушку!

— Боюсь, вам правда придется уйти…

— Но ведь все мы твари Божьи…

— Пожалуйста, уходите, пока я не вызвал полицию, — говорит священник, и Джонти слышит, как тот встает.

— Канешн, канешн, в этом нет необходимости, я уже ухожу, ага.

Джонти встает, но когда он выходит из исповедальни, то неожиданно видит перед собой куда более молодого человека, чем ожидал, настоящий юнец-священник. Джонти ошеломлен; такой парень легко мог бы завести себе подружку, если бы только захотел, ему совсем ни к чему возиться с детьми.

— Так я пойду, значит…

— Идите! — Священник указывает на дверь.

Джонти мигом выбегает из церкви. Он знает, что в такой рясе священнику никогда его не догнать, будь Джонти хоть маленьким мальчиком!

На улице похолодало. Джонти видит, что изо рта у него, как у дракона, вырывается пар, но продолжает бежать, пока не оказывается в безопасности — в парадной своего дома. Через другую дверь, с трудом справляясь с большим мешком покупок, входит миссис Кутбертсон, соседка Джонти по лестничной площадке.

— Ужасно холодно, Джонти, сынок.

— Да уж, точно, миссис Кутбертсон, да уж. Холодно, ага. Давайте я подниму вам наверх этот мешок с покупками. Ага. С вашими покупками.

Джонти придерживает тяжелую входную дверь в парадную, и худосочная старушка протискивается внутрь, стремясь поскорее укрыться от ветра.

— Дай тебе Бог здоровья, Джонти, сынок, я уже не справляюсь, как раньше.

— Не волнуйтесь, ага, не волнуйтесь, — говорит Джонти, забирая мешок. — Тяжелый мешок, миссис Кутбертсон, да, ужасно тяжелый, — повторяет он, но для него это не проблема. Несмотря на худощавость, Джонти — жилистый и сильный парень.

— И то правда, сынок. — Миссис Кутбертсон с благодарностью и облегчением на лице ощупывает натруженное плечо и проверяет пульс. Она медленно идет рядом с Джонти, пока они взбираются по лестнице. — Да, Джонти, хороший ты мальчик. Один из лучших.

— Я простой деревенский парень. Из Пеникуика, точняк, точняк, из Пеникуика.

Миссис Кутбертсон трясет головой. В ее глазах загорается огонек.

— Не позволяй никому говорить тебе, что ты простой, Джонти, сынок, это не так. — Она указывает на его грудь. — Может, ты и не так быстро соображаешь, как городские ребята, но ты не простой. У тебя доброе сердце, сынок.

— Но доброе сердце ничего не стоит, — не соглашается Джонти, он думает о несчастье с Джинти и продолжает свою мысль: — Оно не делает счастливым, совсем нет, не-а.

Миссис Кутбертсон больно это слышать; она прикладывает руку к своей костлявой старой груди.

— Не говори так, Джонти, сынок. Если у тебя нет доброго сердца, у тебя нет ничего.

— Ну да, может, и так, — кивает Джонти, подходя к лестничной площадке, — но если у тебя доброе сердце, то некоторые так и норовят воткнуть в него нож. Для них это доброе сердце — мишень, яблочко в дартс. Они говорят: «Вот мы сейчас это доброе сердце!» Ага, так и есть. Так и есть.

После такого ответа миссис Кутбертсон сникает. Джонти знает, что все сказанное им — правда, но и без того очевидная подавленность миссис Кутбертсон заставляет его на этом остановиться. Он разворачивается и идет в свою квартиру. Он чувствует, что снова дрожит, все из-за этой прогулки под холодным моросящим дождем и мокрого воротника. Джонти бросает взгляд в спальню, видит Джинти, вокруг глаз у нее синие круги, похожие на тени для век, она лежит на кровати в той же позе, что и раньше, ее голову подпирает стопка подушек. Джонти хочет войти, он уже готов постучать в дверь, но отдергивает руку и идет в гостиную. Он смотрит на противоположную сторону Горджи-роуд, в направлении моста и «Паба без названия». Мимо катится такси.

Джус Терри едет в центр. Он навещал свою мать в Сайтхилле и закинул пару посылок в Брумхауз и в Саутон-Мейнс, свой старый райончик. Он смотрит на «Паб без названия» и подумывает о том, чтобы зайти и спросить про Джинти. Но тут его пронзает знакомая боль в области паха.

— В другой раз, — говорит он себе, затем отвечает на одно из двух оставленных Сарой-Энн сообщений и отправляется в отель «Каледониан».

Сара-Энн укладывает вещи, чтобы поехать к матери. Она спрашивает у Терри что-то про его квартиру в Саутсайде, и Терри не нравится, с какой надеждой во взгляде она при этом на него смотрит. Он меняет предмет разговора в своей излюбленной манере:

— Может быть, немного шпили-вили, прежде чем отправиться в порт-шморт?

Она обнимает его, цепляется руками за его кудрявую гриву, и они, спотыкаясь, бредут в сторону кровати. Далее следует дикая и насыщенная сессия из разряда тех, что заставляют Терри жалеть об отсутствии видеокамер, микрофона на удочке и даже командирствующего Больного с его стоическим выражением лица и планшетом в руке. За возможность записать все это на пленку Терри готов заплатить даже такую цену.

Позже, лежа на пропитанных потом развалинах бывшей постели, Терри нащупывает в своем сердце романтическую нотку и говорит:

— Сразу видно, что детей у тебя не было. Пыхтелка у тебя тугая, как барабан!

— Это такой комплимент?

— Спрашиваешь! Да это лучший комплимент для тёлы! Ни одна не захочет услышать, что у нее мохнатка размером с Гранд-Каньон. А твоя туже, чем кошелек Гэри Барлоу после уплаты налогов![26]

Они разговаривают о бывших. Сара-Энн говорит, что у нее были отношения и с мужчинами, и с женщинами. Терри или, скорее, его Верный Друг слышит только вторую часть предложения и шлет мозгу сигнал.

— У нас много общего.

— Что?

— Ну, ты любишь тёл, я люблю тёл.

— Да, — соглашается Сара-Энн. — Я уже совсем было поставила крест на мужчинах. Но потом появился Энди, это было ужасной ошибкой. — Она качает головой и вопрошает: — Так почему же, черт возьми, я ввязалась во все это?

— Если тебе так легче, можешь считать меня лесбухой с членом и яйцами.

Сэл бросает на него выразительный взгляд:

— Ты не оригинален, Терри. Каждый парень, с которым я спала, говорил что-то подобное.

Терри пропускает это замечание мимо ушей, но мысленно делает на полях заметку: никогда больше не использовать эту фразу в разговоре с бисексуальной женщиной.

— У тебя здесь есть интернет?

— Ага. — Сэл кивает в сторону ноутбука. — Пользуйся на здоровье. — Она откидывается на спинку кровати и наблюдает за тем, как Терри отбрасывает назад кудряшки и впивается взглядом в экран. — А ты спал когда-нибудь с парнями?

— Это не для меня. Не пойми неправильно, я пробовал, — говорит Терри, а затем отрывает взгляд от экрана. — Я подумал, должно же в этом быть что-то такое, и поэтому как-то раз, ночью, попытался оседлать одного парня. Но только я увидел эту волосатую щель и Верного Друга рядом с ней, — он похлопывает свой член, ощущая при этом приятное жжение, — все желание сразу отпало. И это притом что у меня встает на раз-два. — Терри щелкает пальцами. — Я ведь, сука, порноактер, как же иначе. Потом я решил, что так получилось из-за того, что парень был слишком мужланистый, и нашел себе миниатюрную трансушку. Должен сказать, я оттрахал предостаточно пташек, ты не в счет, которые были даже грубее на вид, чем этот парень. Бритая щель меж двух персиковых щечек, и я подумал: ну, поехали, — говорит Терри, а затем снова переводит взгляд на экран.

Сара-Энн приподнимается:

— И что случилось?

— Да нихуя. Этот парень, — он поворачивается к Сэл на стуле, открывая полный обзор, и похлопывает себя по пенису, — все равно не захотел в это играть. — Терри пожимает плечами. — М-да, в идеальном мире все парни были бы связаны обетом безбрачия, а я был бы бисексуалом: чтобы не ограничивать себя в выборе. Но нет, пришлось мне примириться со своей гетеросексуальностью.

Сара-Энн сидит на кровати скрестив ноги и собирает волосы на затылке.

— А если бы кто-нибудь попытался трахнуть тебя?

— Да хоть сам, сука, герцог Аргайл; у меня глаза увлажняются при одной мысли об этом.

— Мне показалось, что ты слегка напрягся, когда я попыталась, ну, знаешь, пальцем…

— Еще бы! С твоими-то ногтями? Да я бы целую неделю ходил с «Ивнинг ньюс» в заднице, пытаясь остановить кровотечение!

— Черт!.. — Сара-Энн смотрит на свои наручные часы, которые лежат на прикроватном столике, а затем надевает их. — Пора ехать.

Они спускаются на лифте, выписываются из отеля и едут по дождливым улицам Эдинбурга. Терри понимает, что его используют, но какая-то часть его любит играть доброго самаритянина, и он отвозит Сару-Энн и ее вещи домой — правда не в Портобелло, как он и подозревал, а в более снобистский район Джоппа.

— Подожди, — говорит она, — я хочу только оставить вещи. Поедем обратно в город, выпьем чего-нибудь.

Терри с трудом скрывает свои сомнения на этот счет:

— А ты разве не хочешь здесь осесть?

— Нет. Я осела здесь на семнадцать лет и жду не дождусь, когда смогу отсюда свалить. Ничего не поменялось.

И скоро Терри понимает почему. Появляется мать Сары-Энн, худая, мнительная седая женщина, которая с презрением смотрит на кэб. Первое, что приходит Терри в голову: вставить бы ей разок. Он дружелюбно машет ей в воздухе рукой, но она отвечает сердитой гримасой и поворачивается к дочери.

— А вот и старый дымоход, которому требуется прочистка, — тихо произносит Терри, глядя на утолщающийся под спортивками силуэт своего члена.

Доносятся громкие голоса, и Терри понимает, что мать с дочерью, судя по всему, обмениваются грубостями. Затем мать вбегает в дом, и Сара-Энн бежит за ней, на ходу захлопывая за собой дверь. Терри решает, что она может и не вернуться, но не знает, стоит ли ей позвонить. Однако, пока он думает, Сара-Энн неожиданно возвращается. Ее лицо побелело, она напряжена, тушь растеклась. Она плакала, в этом нет сомнений.

— Я хочу нажраться в говно, — заявляет Сара-Энн, залезая в такси. — Какое-нибудь дешевое и дрянное место меня сейчас вполне устроит.

— Тогда едем в таксёрский клуб в Паудерхолле: самая дешевая пинта в городе!

Они едут в сторону Лита, затем поворачивают на Пилриг; Терри объясняет про ремонт трамвайных путей и пробирается в Паудерхолл через задворки Броутона. Когда они наконец попадают в этот маленький клуб, оказывается, что внутри практически пусто и только Толстолобый играет в дартс с Клиффом Блейдсом, да Культяпка Джек, любитель сидра, ветеран Фолклендской войны, с протезом вместо ноги, наблюдает за происходящим.

Терри представляет их Саре-Энн:

— Это мой друг Толстолобый. Его так зовут, потому что более тормозного перевозчика не сыскать во всем таксопарке Лотиана.

Толстолобый смотрит на Терри, отвесив нижнюю губу:

— Ты же говорил, что все меня так зовут, потому что я упертый во всем, что касается денег!

— Я соврал, приятель, — признается Терри и оставляет Толстолобого размышлять о социальных аспектах этого открытия, а сам кивает на мужика в толстых очках. — Это Блейдси. А этот слюнтяй на деревянной ноге — Джек. — Терри театральным жестом обводит своих друзей рукой. — А эту восхитительную красавицу зовут Сара-Энн Ламонт, или просто Сэл, и я с удовольствием сообщаю, что она не выпускает меня из своих загребущих лап!

Сара-Энн чувствует, как ее затапливает странное смущение, и она ненавидит себя за то, что ей удается выдавить лишь жалкое чопорное: «Вот еще…» — прежде чем она поправляется:

— Ну, пиздец, только вернулась и сразу превратилась в мисс Джин Броди![27]

— А откуда ты? — с английским акцентом спрашивает Блейдси.

— Примерно оттуда же, откуда и ты, если судить по акценту. Из Лондона.

— На самом деле я из Ньюмаркета.

— Тебя диспетчерская в последнее время не достает? — спрашивает Джек у Терри.

— Не-а, пока я подсовываю Большой Лиз под юбку, она меня не трогает. Вот Маквити — тот настоящий говнюк, но ему скоро на пенсию.

— Ага, до меня он тоже докапывался, — улыбается Джек, поднося стакан с виски ко рту.

— Эти придурки из диспетчерской умеют достать, — соглашается Терри. — На прошлой неделе они сняли меня с линии на всю ночь за то, что я не взял заказ от парома в Грантоне. Они говорят: «Вы ближайший кэб». Я говорю: «Я на Куинсферри-роуд, а не Ферри-роуд, тупой придурок. Карту читать научись». А этот говнюк Маквити, я слышал, что это был он, отвечает: «Мой спутник говорит, что вы ближайший кэб». Я говорю: «Да на хую я вертел твоего спутника! Откуда он, сука, у тебя взялся, из космоса, что ли?»

Джек смеется:

— Да уж, Лиз тебе, наверное, понарассказывала про него историй, это точно.

Терри бросает взгляд через плечо и замечает, что при упоминании имени Лиз на лицо Сары-Энн легла легкая тень.

— Но вообще, я по большей части бомбил сам по себе, я ведь работаю на этого парня, Ронни Чекера, ну, знаете, американский придурок с телика?

— Яйца в бизнесе нужны! — кричит Джек.

— Уф, представляю, каким тираном он должен быть, — говорит Блейдси.

— Не-а, на самом деле он ссыкло, верно, Сэл? Испугался этой Мошонки! Даже в штаны, сука, наложил! Пришлось ехать к нему прошлой ночью и держать за ручку, прикол?

— Кажется, он думал, что это будет что-то вроде урагана Катрина в Новом Орлеане, такого плана, — смеется Сара-Энн.

— Ладно, — говорит Культяпка Джек, — хрен с ними, с этими ураганами, сейчас я вам расскажу, где настоящие говнюки: в диспетчерской, вот где! Хотят заставить меня пройти тестирование! Говорят, что я не могу водить кэб! Да я уже сто лет вожу сраный кэб!

— Придется тебе, Джеки, дружище, идти работать личным шофером, — замечает Толстолобый.

— Личным шофером? Да у этих придурков у каждого за спиной пара ходок минимум!

Терри заглядывает в туалет — поссать и пропустить дорожку, а когда возвращается, то, к своему удивлению, видит, что Сара-Энн уже несет на подносе выпивку для всех собравшихся.

— Вот это класс, — кивает он остальным, — люблю таких пташек.

Сара-Энн смотрит на мужчин за столом взглядом человека, проводящего исключительно социально-антропологическое исследование. Она думает о том, что хоть она и выросла в этом городе, но ни разу не оказывалась в подобной компании.

— Ну, я во многих отношениях старомодный малый, — заявляет Блейдси, — но желание быть финансово независимым считаю привлекательной чертой в любом человеке.

Сара-Энн выдавливает полуулыбку:

— А что привлекает тебя в женщинах, Клифф?

Блейдси слегка краснеет:

— Думаю, все дело в глазах. Говорят, что глаза — это зеркало души.

— Какие, нахер, глаза? Твои бабы все небось с белой тростью ходят, — говорит Культяпка Джек.

— А что насчет тебя, Терри? — спрашивает Толстолобый. — Что привлекает тебя в женщинах?

— Да этому похотливому засранцу достаточно одного факта, что перед ним женщина! — хохочет Джек, а затем смущенно смотрит на Сару-Энн. — Прости, куколка, я ничего такого не имел в виду…

— Заткнись ты, чмошник с занозой вместо ноги, — смеется Терри, затем поворачивается к Клиффорду Блейдсу и заключает его в объятия. — Я с тобой, Блейдси, все как ты сказал, дружище; нет ничего сексуальнее в тёле, чем глаза. Знаешь, как в песне: «Ее глаза говорят: да, я отсосу у тебя» и «Да, я сяду тебе на лицо».

Они разражаются пьяным хохотом, входит ведущий караоке и начинает устанавливать в углу оборудование.

— Кажется, ночка сегодня будет что надо! — кричит Блейдси.

— Мне нельзя слишком надираться, — говорит Терри, обращаясь к Саре-Энн с легкой мольбой во взгляде, — мне завтра с утра везти в горы этого американского идиота.

— Я хочу еще бухнуть! — объявляет Сара-Энн.

— Только если ты согласишься спеть со мной караоке, — отвечает Терри.

— Идет!

— Понеслась. — И Терри идет к чуваку за аппаратом и просит поставить «Small Town Girl»[28] группы Journey.

Помнишь, как я в первый раз встретил тебя, Джинти, в пабе на Лотиан-роуд? Точняк, на Лотиан-роуд. Помнишь, как это было, Джинти? Помнишь, что ты мне сказала? Ты сказала: «А ты не очень-то башковитый парень, а, Джонти?» Я хотел ответить: «Может, ты сама не слишком башковитая, Джинти; может, ты и башковитее, чем я, но все равно не очень-то башковитая». Но я ничего не сказал, потому что ты вся сверкала, точняк, и тогда ты сказала: «Ладно, это не важно, потому что ты симпатичный парень, ты мне нравишься». А потом мы пошли домой и занялись этим. Потом ты вроде как переехала ко мне, ты сказала, что парень, у которого ты жила, вышвырнул тебя на улицу и ты не хочешь возвращаться домой и жить с Морисом.

Помнишь, как мы в первый раз занимались этим? Помнишь про домкрат? Ты сказала: «Ого, Джонти, ты такой большой мальчик! Ужасно большой; может, ростом или умом ты и не вышел, но это только потому, что все ушло в этот домкрат!» И я как следует тебе вставил, Джинти, помнишь, как я тебе вставил? Как я расщепил тебя на две половинки и как тебе это понравилось! Очень понравилось! Точняк, точняк, точняк. Но мне грустно, потому что в «Пабе без названия» все смеются над моей шишкой. Да, они, наверное, и покрасить паб меня просят только для того, чтобы лишний раз надо мной поиздеваться. Ты никогда не смеялась над моей шишкой, Джинти.

Точняк, ты была моей девушкой, Джинти. Кроме тех случаев, когда напивалась в хлам. Тогда ты становилась другой. И все было не так, Джинти, совсем не так. Бесовское пойло, точняк, бесовское пойло. И еще этот странный белый порошок, не-не-не, я не хочу об этом говорить… из-за него можно попасть в тюрьму… нет, только не в тюрьму. Потому что твой отец там свихнулся, Джинти, ага, Морис, твой отец, он свихнулся в тюрьме, точняк, точняк, точняк…

И я сказал тебе, Джинти, когда ты вернулась и мы повздорили, и ты сказала, что снова уходишь, я сказал тебе: «Не выходи на улицу в такой ураган!» Вот что я тебе тогда сказал. Ага, точняк. Только не в такую ночь, когда на Горджи-роуд штормовой ветер сто шестьдесят пять миль в час. А ты не слушала, ты хотела вернуться в паб, туда, к ним, и ты снова стала бы нюхать этот странный белый порошок, поэтому мне пришлось тебя остановить, Джинти, да, пришлось, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, ага, ага, ага, ага, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, Пеникуик, да, точняк, точняк, точняк, точняк, ага, ага-ага, вот именно, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк. Да.

Не нужно мне было уезжать из Пеникуика.

Не нужно.

Нет.

Пиздец, ну и пленум мы вчера устроили в «Такси-клубе». Некоторые говорят, что «Такси-клуб» уже не тот, и это правда, но там по-прежнему самая дешевая пинта в городе, а это чего-то да стоит. Суицидница Сэл нажралась в хлам и начала закидывать удочку насчет того, чтобы поехать ко мне. Я увиливал, как мог, и в итоге она отключилась, так что я отвез ее обратно в Джоппу. По пути она, сучка, проснулась и, уже стаскивая с себя одежду, сказала, чтобы я свернул с дороги. Ебаный хуй. Я нашел подходящее место и оттрахал ее так, что ей снова захотелось спать, но пришлось попотеть. Все четко, заезд был знатный, но по ее бритой киске нужно либо еще раз пройтись бритвой, либо дать мохнатке немного отрасти, потому что я чуть мошонку себе не разодрал. Теперь она, сука, похожа на взорвавшуюся покрышку на обочине автострады! Но дело сделано: после этого заезда и всех этих мозолей Сэл уже на ногах не стояла. Пришлось выносить ее из кэба и поддерживать, пока я звонил в дверь. Старушка вышла и затащила ее внутрь; я слышал, как начался новый раунд состязаний в говноедстве наперегонки. Но это уже без меня.

Сегодня утром я встал рано, чтобы после завтрака в том месте на Лит-уок, где делают классную овсянку, заскочить в сауну. Сложные углеводы: залог сил на целый день ебли. Когда пташки спрашивают у меня: «Терри, черт возьми, в чем твой секрет?» — я всегда отвечаю: в овсянке. Они думают, что я шучу, но это не шутка: овсянка — лучший источник сложных углеводов.

Эта малышка Джинти была, конечно, заезженной шлюшкой, да, но всем нужно дать шанс. Так или иначе, а это еще один смачный заезд в мою копилку, и это главное. Я не в восторге от настроений, которые царят в «Досуге», и не хочу думать о том, что эта история доставила ей хлопот. Пташки, даже в таком месте, вообще не должны испытывать никаких неудобств: всякая мохнатка достойна уважения.

Я наведываюсь в сауну, но там только Андреа с фонарем под глазом да маленький придурок Кельвин с улыбкой до ушей. Нет ни Джинти, ни даже Саскии, что немного меня беспокоит. Поэтому я не задерживаюсь и возвращаюсь в тачку. Звоню Саскии, но у нее срабатывает автоответчик. На улице подморозило, все ходят в зимней одежде, редко встретишь даже стойкого придурка в пиджаке или свитере.

Я возвращаюсь в Горджи и заваливаюсь в «Паб без названия». Здесь братцы Баркси, Эван (по крайней мере, кажется, это Эван) играет за бильярдным столом с каким-то чмошником.

— Баркс.

— Тез.

Иногда Эван может быть нормальным чуваком, в иные дни с ним даже весело. Но вообще-то, он один из тех придурков с жалобным лицом, которые наезжают на каждого встречного. Он такой со школы; он всегда вел себя в этой паршивой обиженной манере — типа «почему это у них есть, а у меня нет». Трудно представить, но когда-то он даже наезжал на Пуфа. Надо сказать, мы все на него наезжали, но Эван не знал меры. Несколько раз я его, сука, даже осадил.

— Про эту пташку, малышку Джинти, ничего не слышно? — спрашиваю я.

— Не-а, этот придурок, малыш Джонти, не выпускает ее из дома. Застукал ее, пока она проказничала со мной в нужнике. Туда-сюда-туда-сюда! Ты ведь в ту ночь тоже здесь был: ты же ее сюда и привез, помнишь? — говорит он, и его приятель, тощий придурок в свитере с V-образным вырезом, посмеивается; это Опасный Стюарт. Эван пристраивается под удар и смотрит поверх стола. — В ту ночь, когда был ураган. Помнишь?

— Ага. Хороший удар. И где же этот Джонти?

Брат Эвана Баркси показывает на туповатого маленького придурка в углу за перегородкой, который перекрашивает стены. Я вижу, как он будто бы смотрит в никуда и плавными, уверенными мазками кладет краску.

МАТЬ МОЯ!

НУ, ПИЗДЕЦ.

Я знаю эту физиономию! Это же, сука, брат Хэнка, значит он один из сыновей того старого говнюка, который лежит в госпитале! Значит, хоть я за всю свою жизнь и не обмолвился с этим чокнутым коротышкой ни единым словом, технически он мой единокровный брат! И, значит, я трахнул пташку этого маленького тупого придурка!

ГОСПОДИ! СУЧИЙ ТЫ ПОТРОХ!

Пиздец, конечно, но не такой, как случалось раньше. Как-то раз трахнул пташку на каникулах на Тенерифе и обнаружил, что ее отец — этот старый пердун Генри! Вот это пиздец, я целый час после этого не мог встать с места! Поэтому теперь, когда я имею дело с местными мохнатками, даже если мы встречаемся не в городе — типа на каникулах там, — у меня есть железное правило: всегда, сука, спрашивать, как зовут их отца.

Парень оглядывается на меня и слегка улыбается, и я уже подумывал, не подойти ли к нему, но нет, нахуй, просто салютую ему выпивкой в ответ. Он расплывается в улыбке — застеснялся, — а затем снова отворачивается к стене. Тогда я сажусь за барную стойку с бутылкой «Бекса» и начинаю за ним наблюдать.

— У него не все дома, — говорит другой Баркси, Крейг. — Пришел в толчок, помыл, сука, свой шланг в раковине, а потом высушил под сушилкой. Ебаный дебил.

— Но шланг то у него что надо, — смеется этот чувак, Тони. — Этот мелкий придурок все равно что тренога!

Все логично: если этот парень долбит горяченькую малышку Джинти, то ему нужен подходящий инструмент и без шланга ему не обойтись. А генетический фонд Лоусона как раз такие и поставляет; наверное, это единственная хорошая вещь, которая досталась нам обоим от говнюка Генри. Но разговаривать с парнем тем не менее не стоит: не хочу привлекать внимание к тому факту, что я трахнул его подружку. Бедняга выглядит таким тупицей, он, должно быть, и не догадывается, каким местом его Джинти зарабатывала на жизнь.

Я сажусь в кэб и еду в гольф-клуб, чтобы забрать Ронни, который предложил встретиться там. С ним этот напыщенный придурок — Мортимер, точно, — и они снова переругались.

— Это твоя главная задача! — выкрикивает Ронни и прогоняет тупицу взашей.

Этот ненормальный идет к своей машине и на ходу оборачивается, бросая на меня какой-то странный взгляд. Ронни с отвращением трясет головой, а затем улыбается мне. На нем бейсболка «Атланта брейвз»; наверное, ирокез примят под ней. Мы едем в «Балморал», и Ронни поднимается к себе в номер, чтобы собрать вещи. Я жду его в холле и снова звоню Саскии. На этот раз она поднимает трубку, что уже большое облегчение.

— Терри…

— Все хорошо, подруга? Ты в порядке?

— Да, простыла только немного. От Джинти по-прежнему ничего?

— Нет, — говорю я и слышу, как она чихает. — Залезай-ка ты обратно в кровать и возьми с собой какой-нибудь «Лемсип». Увидимся позже, я дам знать, если появятся новости.

— Хорошо… Я тоже, если что-то узнаю. Спасибо…

— Заметано, чао.

Я вешаю трубку в тот момент, когда мне звонит мой приятель, Джонни Насморк, он начинает рассказывать какую-то кетаминовую историю, развязку которой я могу предугадать заранее, поэтому рад поскорее повесить трубку. Описания приходов все равно что описания снов и сексуальных приключений: они интересны, только если касаются тебя. Я смотрю порно только ради того, чтобы составлять список тёл, с которыми хотел бы поработать. То есть практически со всеми, как вы понимаете. Классно было бы оказаться в Тафнелл-Парке и снова увидеть Камиллу и Лизетт. Пташки высокого полета. Я решаю позвонить Больному, который тут же берет трубку, чего за ним раньше не наблюдалось.

— Терри.

— Саймон! Как ты?

— Занят. Цель вашего звонка, абонент?

— Не терпится сняться в порнушке! Нет какого-нибудь сценария в работе?

— Ничего на повестке, кроме «Ёбыря-три», но это, как тебе известно, фильм Кертиса.

Тот маленький заика. Научил, сука, ублюдка всему, что сам знаю, все такое.

— Ясно…

— У меня сейчас небольшой перерыв, работаю над системой распространения. Сайт на реконструкции, а это требует существенных вложений, как финансовых, так и временных. Но это упростит скачивание и обработку платежей по картам, так что, надеюсь, рост продаж все окупит. Я делаю ребрендинг, теперь «Кинокомпания „Порокко-барокко“» — это только высококачественная эротика, а на разработку сценариев для рынка премиум-класса уходит больше времени. Не думаю, что мы начнем съемки «Ёбыря-три» раньше весны. Кстати, ты ведь все еще ходишь на курсы актерского мастерства?

— Ага, — вру я. Бросил в прошлом году. На всю сраную группу было только три пташки, и, как только я трахнул каждую из них, в занятиях пропал всякий смысл.

— Хорошо, ладно, наберись терпения и оставайся гладко выбритым.

— Заметано. Займусь пока поиском новых талантов!

— Не сомневаюсь в тебе. До скорого, — говорит он и вешает трубку.

Резкий придурок, но мне некогда грузиться по этому поводу, потому что из лифта как раз выходит Ронни. Кепки на нем уже нет, но ирокез по-прежнему зачесан назад.

— Пытаюсь тут договориться насчет одной горяченькой работенки, — улыбаюсь я, помахивая еблофоном.

— У тебя одностороннее мышление, Терри. — Ронни качает головой, а потом в его взгляде появляется прищур. — Кстати, а как там дела у нашей оккупайщицы?

— Не, она по другой движухе, — говорю я, проверяя почту на еблофоне. — Пишет пьесы — для театра там и все такое.

— Для театра, значит? Не мой случай, — говорит Ронни, но я вижу, что он чё-та там себе думает.

И вот наконец-то мы в таксо, катим себе в удовольствие, выезжаем из города и пересекаем Форт-Роуд-Бридж, а я тем временем рассказываю про Джонни:

— Этот придурок заливал мне, сука, про кетамин. Типа он не врубался, что творит, как будто путешествовал во времени много часов подряд. Я ему говорю: пиздец, чувак, да у меня так каждый раз с моей шишкой. Вся кровь от головы отливает, и я просыпаюсь в незнакомом месте несколько часов спустя, оттого что в дверь колотит полиция, потом они составляют протокол, и ты уже в камере в Питерхеде. Путешествия во времени? Ха, да я своего Верного Друга уже давно ТАРДИСом зову![29]

— Интересно…

— Я как лимон после вчерашней ночи, приятель. Слишком много выпивки и секса, — говорю я и выцепляю из кармана сверток. — Держи вот; хочешь рубильник в пыли повалять?

Ронни смотрит на меня, пытаясь догнать, о чем это я.

— Кокос. Кикер. Первый. Иней. Чарли.

— А… Я же говорил тебе, Терри, я не принимаю наркотики.

— В наше время чуток первого уже и за наркотики-то не считается, приятель. К тому же в ту ночь, когда у тебя за окном ревела Мошонка, ты ничего такого не говорил!

— Это была экстренная ситуация… Нет, я ненавижу наркотики, хотя и верю, что они орудие в руках Господа нашего, созданное, чтобы ловить и уничтожать бесполезных жителей трущоб, снижая таким образом налоговую нагрузку. Мой выбор — следовать диете, разработанной специалистом-диетологом для тех, кто стремится к здоровью и долголетию.

— Каждому свое. Но не стоит слушать так называемых специалистов, чувак, они все часть индустрии по выкачиванию денег. — Надо же ввести этого психа в курс дела. — Ему ведь заплатили, чтобы он дал тебе этот совет, верно?

— Да. Значительную сумму.

— Так вот, а я дам тебе совет бесплатно. Ты можешь сказать, что такому совету грош цена, потому что я не специалист. А можешь прислушаться и подумать: «Этот чувак не преследует никаких личных интересов; возможно, он говорит дело». Кому ты платишь за советы? Придуркам вроде этого Мортимера, которые умеют говорить только то, что ты хочешь от них услышать. Тебе от этого никакой пользы!

— Ладно, ладно… Боже, Терри, ты и вправду умеешь убеждать. К чему ты в итоге клонишь, черт возьми?

— В твоем теле куча разных органов: печень, почки и все такое. Функция этих органов заключается в переработке того дерьма, которое ты в себя засовываешь. Правильно?

— Да…

— Значит, если ты не подсовываешь этим органам время от времени немного дерьма, а только пропускаешь через них всякую безобидную фигню, то они не проходят проверку на прочность. Так они никогда не закалятся. Вспомни шотландские команды в европейских турнирах. Стоит только какой-нибудь серьезной болячке встать у них на пути, типа «Реала Мадрид» там или еще кого, и они бессильны, потому что они и не играли-то никогда по-настоящему. Это наука, чувак, так делали все эти доисторические племена — шаманы принимали всякие яды и уходили в лес или в пустыню. Сначала трип, потом проблевался, просрался, как солдатик в окопе, и очищенным вернулся домой. И жили они, сука, целую вечность. — Я протягиваю сверток. — Так что устрой засранцам небольшую проверку. Отработка дневной нормы, так я это называю. Без фанатизма, легкий такой фитнес.

Ронни определенно задумался над услышанным; он начинает теребить свой ирокез.

— Ты правда в это веришь? Что это лучший способ поддерживать функционирование жизненно важных органов — время от времени устраивать им проверку?

— Конечно! У каждого из них есть функция! Пусть, сука, делают свою работу! Я же не говорю, что нужно хватать через край, но от одной маленькой понюшки вреда не будет!

— Черт возьми, Терри, я не прикасался к наркотикам с первого курса, пока не появилась эта Мошонка… а теперь… ты плохо на меня влияешь, — говорит он и смотрит на меня с деланой обидой во взгляде, но все равно берет сверток, подносит немного к рубильнику и занюхивает.

Заебись, штырнуло этого сраного Чингачгука как надо!

— Слушай, ты оказал мне доверие и ввел в курс своих дел. Могу ли я рассчитывать на аналогичную услугу?

— Конечно, Ронни, мы ведь с тобой дружбаны, — говорю я придурку, что, разумеется, полная брехня. Это бизнес, а в бизнесе нет места симпатиям: придурок должен знать это лучше, чем кто-либо другой.

Поездка становится все более классной, мы уже едем по берегу Лох-Ливена.

— Покупка земли важна, но для строительной компании это всего лишь очередная сделка. Главное, что меня сюда привело, — это культурное наследие, вот чего не понимают парни вроде Мортимера. Я здесь для того, чтобы получить то, что есть только у одного человека на планете, кроме меня, потому что эта вещь существует всего лишь в трех экземплярах. У меня уже есть один из них, но я хочу и остальные. Оба находятся здесь, в Шотландии, и они уже близко. — Он стучит себя по носу. — Все это сугубо секретно, как ты понимаешь. У меня есть соперники.

Придурок все рассказывает мне об этих бутылках виски «Боукаллен», а я, само собой, и вида не подаю, что знаю, за чем он там охотится и сколько собирается заплатить. На сайте этой винокурни сказано, что третья бутылка не предназначена для продажи, но наверняка все это чушь собачья, просто набивают цену. Все продается, главное, сука, правильно озвучить прайс.

Мы проезжаем через один городок, останавливаемся на светофоре, и Ронни опускает свой рубильник в огромную кучу пыли. В это время я оборачиваюсь и понимаю, что мы, сука, стоим бок о бок с полицейской машиной!

ЕБАНЫЙ ХУЙ.

Копы нас засекли и приказывают остановиться, что я и делаю, уже за перекрестком. Они тормозят в нескольких метрах позади и выходят из машины.

— Сука… полиция… — говорю я, и Ронни засовывает сверток в карман. — Не сдавай меня, иначе я потеряю лицензию.

— Я не какой-нибудь сраный стукач! — кричит Ронни. — Дай-ка я разберусь, — говорит он, когда коп подходит к окну. Ронни опускает стекло, и я вижу, что у него весь носяра в пыли и он нахрен упорот. — Что-то случилось, патрульный?

Коп смотрит на Ронни, затем на меня:

— Куда вы везете этого человека?

— На винокурню «Боукаллен». У него там встреча…

— Какого хера ты пристал к моему водителю? — орет Ронни.

— Сэр, я бы попросил вас сохранять спокойствие… судя по всему, вы находитесь под действием наркотических веществ.

— Что?! Да ты знаешь, кто я такой?

— Я вынужден попросить вас проследовать со мной в участок, сэр, мы выясним все подробности по пути…

— Еще чего! У меня важная деловая встреча! На кону кое-что стоящее! Настолько, что ты на свою сраную зарплату шотландского копа не купишь это и через миллион лет, чертов неудачник!

— Вы поедете со мной, — бросает коп и начинает переговариваться по рации.

— Ах ты, жалкое насекомое! Да ты знаешь, кто я такой? Да я раздавлю тебя и всю твою никчемную полицию Лотиана одним телефонным звонком!

— Который вы сможете совершить в участке, сэр. Теперь, пожалуйста, пройдемте со мной. — Коп распахивает дверцу.

Ронни выходит из кэба, и коп хватает его за предплечье. Ронни отталкивает копа, и тот шлепается на задницу.

— Идите нахуй, ублюдки! Я Ронни Чекер!

Из полицейской машины выходит второй коп и врезает Ронни электрошокером. Кажется, что на какую-то секунду ирокез Ронни встает дыбом, после чего Ронни падает и по его светлым штанам для гольфа растекается пятно ссаки.

Патрульный с шокером обеспокоенно говорит:

— Он напал на полицейского при исполнении, у меня не было выбора. — И они погружают полубессознательного Ронни в машину.

— Пожалуйста, сэр, следуйте за нами, — бросает мне первый коп.

Приходится ехать за коповозкой в участок в ебаном Кинроссе. Дерьмовое двухэтажное здание вроде двух сбитых вместе жилых домов. Пока этому придурку выдвигают обвинение, я замечаю его ноутбук и открываю крышку. Окно с почтой по-прежнему висит на экране. Я пролистываю обычную фигню и натыкаюсь на кое-что интересное.

Мы идем в большой представительский зал, который находится прямо под трибуной! Говорят, что на стенах там деревянные панели, точняк, деревянные панели! Я! Джонти Маккей из Пеникуика! Да, мы с Хэнком идем туда, чтобы увидеться с нашим двоюродным братом Малки! Мы такие важные, просто берем и входим! Если бы я рассказал об этом малышке Джинти, она бы ответила:

— Джонти, да ты растешь! Еще немного — ты и говорить с такими, как я, не захочешь!

Но я бы хотел поговорить с Джинти, о да, хотел бы, только это она должна заговорить со мной первой. Да, она. Но я стараюсь об этом не думать, потому что я в таком восторге, я счастлив, даже несмотря на то, что Хэнк как будто бы не в духе.

— Теперь все решат, что для Куика мы слишком классные, Хэнк, — говорю я, потому что так бы они и решили. Если бы увидели нас, конечно.

— В Пеникуике нет ничего плохого, Джонти, — говорит Хэнк. — Люди забывают об этом, вот Малки, например, забыл. Не нужно быть как они, Джонти.

— Но ведь это было вежливо с его стороны — пригласить нас, Хэнк, вежливо, точняк.

— Да, пожалуй. — Хэнк смотрит на меня так, как он всегда смотрел, когда мы были еще маленькими, — прямо в глаза. — Если только он не станет из-за этого командовать. Он забывает, что мы ничем не хуже его.

— Ничем не хуже, Хэнк, ага, ничем не хуже. Так и есть, ага, ага, ага, — говорю я, и мы подходим к двери.

Нам ужасно вежливо улыбается мужчина в темно-бордовом пиджаке. Пиджак как у управляющего. Хотел бы я такой пиджак. Чтобы в нем щеголять. Клевая была бы работенка, просто провожать людей в представительский зал в дни матчей. А вот что, если бы внутрь захотел попасть кто-нибудь, кого я знаю, но их не оказалось бы в списке? Мне бы пришлось их развернуть, потому что это моя работа. Но мне не хватило бы духу сделать это, точняк, не хватило бы. Возможно, такая работа не для меня, потому что мне нравится красить вместе с Рэймондом и все такое. Плинтуса. И вот, как только мы подходим к мужчине в темно-бордовом пиджаке, он говорит:

— Добро пожаловать в представительскую ложу «Тайнкасла»!

Затем он впускает нас внутрь, потому что мы называем ему свои имена; ага, наши имена, которые есть в списке.

— Какая вежливая улыбка у швейцара, а, Хэнк, — говорю я, когда мы входим в зал, стены которого и вправду оказываются обшитыми деревянными панелями и все такое, совсем как мне рассказывали. — Приятно быть вежливым. Деревянные панели, ну ничего себе!

— Слишком американизировано, — говорит Хэнк. — Шотландскому футболу все это липовое дерьмо ни к чему.

— Но ведь «липовый» — американское слово, Хэнк, так что, может быть, это ты становишься американизированным, а? Попался! Точняк, точняк, ага, ага, ага.

Но Хэнк меня не слышит, потому что он смотрит на Малки, который стоит со стаканом в руке и разговаривает с какими-то людьми. Ага, и у Хэнка на лице появляется недоброе выражение.

— Он думает, раз у него в кармане таксопарк, то он важная шишка. Что ж, по мне, так никакая он, нахрен, не важная шишка, — говорит Хэнк.

Я понимаю, что Хэнк имеет в виду, но иметь в кармане таксопарк лучше, чем водить погрузчик, красить дома или даже пабы, в этом я не сомневаюсь!

— Ага… ага… роскошно… точняк, здесь роскошно. — Я оглядываюсь по сторонам и подхожу к Хэнку. — Здесь белые скатерти и парни в костюмах!

Я подхожу к деревянной панели и начинаю ее нюхать, точнее, лак, которым она покрыта, понимаете?

И тут я чувствую, как на мое плечо опускается рука Хэнка.

— Джонти, перестань нюхать стену!

— Но я же просто нюхаю лак, Хэнк…

— Что я тебе говорил, забыл? Ты нас позоришь! — говорит Хэнк, а потом появляется еще один парень в бордовом пиджаке, и Хэнк показывает ему наши пропуска.

Парень кивает, и вот перед нами снова Малки, он разговаривает с двумя парнями в костюмах. Но он тут же тактично подходит к нам, чтобы поприветствовать.

— Это мои двоюродные братья, Хэнк и Джонти!

— Здесь очень мило, ага, мило, — говорю я как есть. — Все обшито деревянными панелями, а наверху кремовые обои. Магнолия, так называется эта краска. Ага, я все об этом знаю, еще бы! — говорю я. — Вот это жизнь!

Малки кивает в сторону парня в красивом синем костюме.

— Кит Фуллер, — почти шепчет он. — Круто поднялся на стеклопакетах в восьмидесятые. И знаете, что он сделал потом? Вложил все в частное страхование, медицину и все такое. — Малки постукивает себя по носу. — Сколотил состояние.

Я задумался об этом, потому что клубу, похоже, придется отказаться от помощи Владимира, этого литовца из России.

— Почему же он тогда не возьмет и не поможет клубу?

Малки собирается что-то сказать, но замирает типа в растерянности.

— Ага, поймал тебя Джонти, — говорит Хэнк. — Если у него так много денег, почему же он тогда не возьмет и не поможет клубу?

Малки качает головой.

— Никто еще не разбогател, вкладывая деньги в футбольный клуб, а вот разорились многие, — говорит он. — Скажем так, Кит входит в небольшой консорциум — в котором я тоже собираюсь заполучить какую-никакую долю, — так вот они внимательно следят за развитием событий. — И Малки снова постукивает себя по носу.

— Ну и дерьмо, — произносит Хэнк, и Малки слышит это, но делает вид, что пропустил мимо ушей.

Затем подходит какой-то невысокий парень и говорит:

— Привет, Малькольм.

— Мой добрый друг, мистер Динс!

Они начинают трещать о сегодняшних шансах «Хартс». Честно говоря, если бы я был Пауло Сержио, я бы сказал им, чтобы они отдали мяч Райану Стивенсону. Вот и все, что я сказал бы, только одну вещь: отдайте мяч Райану Стивенсону. Точняк, Райану Стивенсону.

Затем невысокий парень куда-то уходит, но подходит другой, высокий и крупный. Он выглядит ужасно стильно; первосортный, как сказала бы мама. Малки представляет нам первосортного парня:

— Мой хороший друг, Дональд Мелроуз, К. А.![30]

Первосортный парень со смешными буквами после имени говорит:

— Малькольм. Как поживашь?

— Я как раз рассказывал моим братьям, Хэнку и Джону…

— Джонти, — говорю я, и Малки это немного выводит из себя, но ведь все знают меня как Джонти, еще со времен Пеникуика, и он тоже должен это знать, точняк, он должен знать.

— Джонти, — говорит парень, затем смотрит на Хэнка и кивает. После чего улыбается и поворачивается к Малки. — Этот сказочный консорциум, придуманный «Скотсмен пабликейшнс», который, возможно, существует, а возможно, и нет и членом которого, если предположить, что все вышесказанное правда, я будто бы являюсь, хотя, как вам известно, нет документов, указывающих на существование уже упомянутого выше так называемого консорциума, как и на обратное…

Я пытаюсь не терять нить, но этот парень, первосортный Дональд, говорит ужасно быстро и сложно, и поэтому я не все разбираю…

— Таким образом, — и парень снова нам улыбается, — это вполне может быть плодом воображения тех представителей нашей местной четвертой власти, что поглупее. — Он поворачивается к Малки. — Ни протоколов заседаний, ни документации, ни электронной переписки между заметными представителями бизнес-сообщества, высокопоставленными должностными лицами из городской администрации и членами городского совета в качестве доказательств предоставлено быть не может, — говорит парень, и вы понимаете, что он действительно хороший адвокат, потому что никто никогда не сможет понять, о чем он говорит, пока не угодит в тюрьму. А уж тогда-то все станет ясно! Точняк, тогда да. Ага.

Но то, о чем он говорит, наводит меня на одну мысль, поэтому я поворачиваюсь к Хэнку:

— Это как с тем псом, Клинтом, ты помнишь пса Клинта, Хэнк?

Хэнк смотрит в сторону, как будто не слышит меня. Я дергаю его за рукав.

— Что, Джонти?

— Прощу прощения, а вас зовут, еще раз?… — спрашивает первосортный Дональд.

— Джонти, мой двоюродный брат, — отвечает Малки.

— Да, Джонти, — говорю я. — Точняк. Я Джонти. Джонти Маккей.

— Так что насчет этого пса Клинта, Джонти? — спрашивает первосортный Дональд Мелроуз. Но слово «пес» звучит как-то неправильно, когда оно вылетает из такого шикарного рта.

— Помнишь, у меня был пес Клинт, а, Хэнк? — спрашиваю я, но Хэнк только пожимает плечами, как будто он ничего такого не помнит, поэтому я снова поворачиваюсь к первосортному Дональду. — Понимаете, после того как он у меня появился, пес Клинт, у него что-то застряло в горле. Но я все равно пошел в школу, чтобы рассказать всем, что у меня есть щенок, пес Клинт, и все сразу захотели на него посмотреть, — объясняю я, а Дональд все смотрит на Малки, который, в свою очередь, смотрит на Хэнка. Я продолжаю: — Потом я пришел домой, а собаку уже усыпили. У него что-то застряло в горле. Помнишь, мама и тот, он, — говорю я Хэнку, который все еще смотрит в другой конец комнаты, — они сказали мне, мама и настоящий папа Генри, что «пес Клинт заболел и не мог глотать еду». Поэтому им пришлось его усыпить.

— Как увлекательно, — говорит этот шикарный Дональд, а потом спрашивает: — И к чему же вы все это рассказываете?

— Все спрашивали: «Где же этот щенок, где пес Клинт?» Но когда я рассказал им, что произошло, они только ответили: «Ты несешь чепуху, Джонти, нет никакого пса Клинта, ты все это придумал!» И я не мог доказать, что он был, но и они не могли доказать, что его не было. Точняк, не могли! Значит, я сам должен был это доказать, потому что это я рассказал всем, что у меня был пес Клинт. Он и правда у меня был! Помнишь, Хэнк?

Но Хэнк по-прежнему смотрит в сторону.

— Джонти, — говорит Малки шепотом.

Шикарный Дональд, со своими налитыми кровью глазами и тяжелыми веками, и сам похож на ищейку. Да, точно, вот на кого он похож! Может быть, я подумал об этом из-за Клинта, но Клинт не был ищейкой.

— Хммм. Значит, ты проводишь аналогию… Джонти, — говорит шикарный Дональд, — аналогию между существованием этой несчастной псины… Клинта…

— Точняк, пес Клинт, точняк…

— И консорциумом, чье существование до настоящего момента является предметом спекуляций и разнообразных домыслов?

Я знаю, что такое аллергия, потому что она была у пса Клинта, у него в горле.

— Точняк, точняк, точняк. У него в горле. Точняк.

— Твой кузен — очень увлекательный собеседник, у него необычный, спекулятивный взгляд на жизнь, Малькольм, — говорит Первосортный Дональд, а затем поворачивается ко мне. — Джонти, мы обязательно продолжим этот разговор в другой раз. — Он смотрит на часы. — Прямо сейчас начнется игра, и мы должны занять наши места.

Мы выходим наружу и оказываемся в ложе с местами, расположенными прямо напротив нашей старой трибуны «Уитфилд». Они нам больше не нужны, те места! Не сегодня! Малки шепчет мне на ухо:

— Посиди немного тихо, Джонти, и постарайся не позорить меня перед членами консорциума!

Под громкие аплодисменты на поле выходят команды.

— Но ведь он говорил, что нет никакого консорциума…

— Ш-ш-ш! Вон уже парни выходят.

Я начинаю размахивать над головой шарфом, чтобы создать правильную атмосферу, на стадионе нужно создавать атмосферу, но тут ко мне подходит парень в бордовом пиджаке и говорит:

— Здесь нельзя размахивать шарфом, приятель, если хочешь этим заниматься, иди вон туда. — И он указывает пальцем на наши старые места на трибуне «Уитфилд».

— Я просто хотел создать правильную атмосферу. Точняк, правильную атмосферу, — говорю я парню. — Ведь здесь никто даже не поет «„Хартс“, славные „Хартс“» или «Парни из Горджи».

— Хочешь размахивать шарфом — иди вон туда!

Тогда опускаю шарф, оглядываюсь по сторонам, и оказывается, что я здесь практически единственный с шарфом! Малки наклоняется ко мне и говорит:

— Это здесь строжайше запрещено, Джонти. Ты же не на «Уитфилде» сидишь! В представительской ложе другие стандарты поведения. Здесь такое не прокатывает!

— Прости, Малки…

— Это же надо, так меня опозорить перед членами консорциума, — говорит Малки, выглядит он и вправду не слишком счастливым. — Не каждый день люди вроде меня, обычные пацаны из Пеникуика…

— Точняк, Пеникуик, Куик, Куик, Куик…

— А ведь меня даже могли пригласить в консорциум!

— Но ведь никакого консорциума нет, так сказал этот парень.

Я поворачиваюсь к первосортному Дональду, который сидит позади нас.

— Эй, Дональд, эй, дружище, эй, ведь нет никакого…

Малки тянет меня за рукав:

— Джонти! Хватит! Веди себя как следует! Просто невероятно!

Он качает головой.

— Прости, Малки…

Малки ужасно расстроился из-за меня, теперь он выглядит таким обиженным.

— Понимаешь, Джонти, я думал, что если я возьму вас с собой, то смогу вас воспитать. Помогу вам стать лучше. — Он качает головой. — Но я ошибался.

Теперь приходит очередь Хэнка обижаться, и он поворачивается к Малки:

— Ну, если ты так к нам относишься, то лучше мы просто уйдем! Вставай, Джонти!

— Нет, еще пять минут, пожалуйста, Хэнк, пять минут, — начинаю умолять я, усаживая его на место, потому что Темплтон как раз отдал мяч Райану Стивенсону, и потому что здесь все так роскошно, и потому что мне только что мило улыбнулась блондинка в чем-то вроде коричневого мехового пальто, которая сидит перед нами, и еще потому, что, говорят, во время перерыва можно даже получить бесплатный пирог! — Давай останемся до пирога в перерыве, — говорю я Хэнку, который пожимает плечами и садится обратно, и Малки тоже садится, и все так суперклево, потому что мяч делает: вжик! Прямо в сетку! И все мы снова становимся друзьями, обнимаем друг друга, и я говорю этой блондинке: — Райан Стивенсон; точняк, точняк. Это Райан Стивенсон, помнишь, я говорил?

— Говорил, Джонти, говорил! — отвечает Хэнк.

— Джонтс все правильно предсказал! — Малки хлопает меня по спине.

Дональд, парень-адвокат, наклоняется вперед между мной и Малки:

— Малькольм, кажется, твой брат Джонти современный Нострадамус!

Но я держу язык за зубами, потому что на самом деле это был парень с горбатой спиной из деревни, он был немного заторможенным, и соседи травили его, совсем как меня в этом «Пабе без названия», точняк, травили его. А этот шикарный адвокат, он со своим образованием всех видит насквозь, он привык распознавать вину, поэтому я даже не хочу снова вспоминать о «Пабе без названия», ну уж нет, точняк, совсем не хочу. Нет уж.

Поэтому остаток игры я сижу тихо. Вот так-то, точняк. Ага. Ага. Ага.

После того как я вернулся с больнички, ночка выдалась так себе: мотало из стороны в сторону, чувствовал я себя настоящим, сука, Зорба[31]. Сердце колотилось как бешеное, и я все думал, что мне, должно быть, попалась какая-то стремная партия первого: то ли ужасная, то ли самая, сука, лучшая. Каких только анализов у меня не взяли: кровь, ссаку, кал, рентген, — собрали, придурки, всё, что можно.

Теперь сижу и трясусь, жду результатов.

На следующий день приезжаю на больничку, а народу там, сука бля, как на стадионе. Сижу, жду, развлекаю себя тем, что зацениваю тёлу из регистратуры. Немолодая уже пташка (ну, если уж по правде, то она, может, и моложе меня, но меня-то, сука, время типа не берет), смотрит такая и слегка мне улыбается. У нее определенно ебливый блеск в глазах, а плотные губки словно произносят: Г-О-Т-О-В-А. Я проверяю, нет ли у нее обручального кольца; впрочем, это ничего не исключает. Полезно собрать немного информации, как в этом, как его, «Место преступления: Саутон-Мейнс» — или даже лучше: «Место проникновения — Саутон-Мейнс»![32]

Я уже собираюсь сделать первый выпад, как из кабинета высовывается голова. Это тот же придурок, что был здесь вчера, когда я едва понимал, где нахожусь; это он отправил меня сдавать все эти анализы. Вообще-то, все, что я помню, так это как парень засунул мне в задницу палец, чтобы проверить предстательную железу, и у меня на глазах выступили слезы — вспомнились «Придурки из Хаззарда»[33]. «А ты всегда такой на первом свидании? — говорю. — А как же музыка и мягкое освещение?»

Чувак не прикололся — скорчил важную мину; вот и сейчас с таким же ебалом.

— Мистер Лоусон? Зайдите, пожалуйста.

По мне, так на работу нужно приходить в хорошем настроении. Но выражение его лица мне сразу не понравилось. Вообще ни разу.

— Пожалуйста, садитесь.

— В чем проблема, доктор? Или лучше сказать: «Кто проблема?» Доктор Кто! Да, давно это было, ага. Пришлось бы отправиться назад во времени! Машина времени? ТАРДИС? Не?

Придурок только качает головой. Не нравится мне это все.

— Мне очень жаль, мистер Лоусон. Должен вам сообщить, что, по предварительным результатам нашего вчерашнего обследования, у вас обнаружена аритмия сердца. Это довольно распространенная вещь.

— Что? О чем вы?

Придурок делает вид, что не слышит. Он протягивает мне рецепт с двумя видами таблеток.

— Поэтому вам необходимо начать принимать эти медикаменты и воздержаться от любой деятельности, которая может вызвать стресс. Никакого алкоголя, а главное — никакой сексуальной активности.

ШТОА-А?

Ушам своим не верю.

— Но… это же глав…

— Я особо подчеркиваю, что половое возбуждение в любой форме может оказаться летальным, — говорит он.

— ЧЕГО? ДА ВЫ, БЛЯДЬ, ШУТИТЕ!

— Боюсь, что нет, мистер Лоусон. В любом случае эти антикоагулянты уменьшат свертывание крови, в результате чего достичь эрекции будет очень трудно. А для полной уверенности второй препарат в рецепте содержит вещество, которое подавляет половое влечение.

— Какого хрена…

— Я знаю, для вас это шок, но у вас очень серьезные проблемы с сердцем. Вам придется немедленно начать принимать эти препараты, а через неделю мы проведем мониторинг, чтобы посмотреть на результат. Я подчеркиваю, что эти препараты жизненно важны, они помогают предотвращать сердечные приступы, однако они не смогут восполнить тот урон, который вы уже нанесли своему сердцу.

— Какой урон?

— У вас был инфаркт, мистер Лоусон. К сожалению, нередко за подобным сердечным приступом следует еще один, более серьезный. — Этот придурок пристально смотрит на меня поверх очков. — И под словом «серьезный» я подразумеваю «летальный». Поэтому немедленно начинайте принимать таблетки; будем надеяться, они сделают свое дело.

ПИЗДА РУЛЮ.

Я хочу что-то ответить, но не могу. Что тут скажешь?

— Мы тем временем проведем более тщательное обследование. Поэтому, если вы возьмете вот этот бланк, — он протягивает мне листок бумаги, — и отправитесь в отделение радиодиагностики в конце коридора, дальше все пойдет своим чередом.

Выхожу из кабинета как во сне, прохожу все эти чертовы обследования, и, кажется, некоторые уже по второму разу.

Затем, полностью вымотанный, возвращаюсь в кэб, сажусь и смотрю на чертовы таблетки в двух разных банках. Не могу поверить, что жизнь может просто взять и вот так измениться, что моя прежняя жизнь закончилась

Звонит телефон. Это Суицидница Сэл. Я выключаю трубку.

Гольф. Величайшая личная свобода, доступная человеку, — идти по полю для гольфа с приятелем или партнером по бизнесу. Разумеется, я должен надрать задницу этому придурку Ларсу, а играет он неплохо. Я предложил Терри побыть моим кедди, но он предпочел остаться сидеть с кислой миной в машине, что совсем на него не похоже. Сдается мне, эта сладенькая малышка, мисс Оккупай, крепко держит его за яйца.

Я понимаю, что пора начинать тренироваться перед призовой игрой с этим шведским говнюком, поэтому нанял специалиста, профессионала из местного гольф-клуба. Этот Иэн Ренвик на самом деле пустое место, как-то раз на второй день «Бритиш оупен» он выбился в лидеры, но сдулся и в итоге едва удержался в десятке. И после этого он здесь национальный герой. Черт возьми, как же они любят превозносить посредственность! Нелепые традиции. А главное — они всем довольны. Вот почему мы обязаны им помочь, мы должны заставить их бороться, чтоб они не были всем довольны, потому что только так они чего-то добьются. Мы пришли, чтобы помочь им.

Мы пришли, чтобы помочь, Господи.

Я и этот распустившийся Ренвик — фунтов пятьдесят лишнего веса, рожа красная, весь в поту, — у нас у обоих на три удара больше пара, и мы сражаемся с резким, налетающим с Северного моря ветром. Он превращает гольф в сраную никчемную лотерею. Этот тренер хуев говорит, что у меня слишком напряженная стойка и что на замахе я должен «разводить плечи». Хочется ответить, что он тоже напрягся бы, если б играл по моим ставкам!

Я вздыхаю с облегчением, как только на телефоне раздается звонок, — это ебаный викинг.

— Ларс.

— Рональд… как там с виски? Он у тебя, да?

— Сделка состоялась.

— Ты, разумеется, понимаешь, что я бы хотел увидеть бутылку.

— Какой же ты недоверчивый, черт возьми! Но думаю, на твоем месте я бы вел себя так же. Мой человек, Мортимер, заберет ее и поместит в ячейку в Королевском банке Шотландии.

— Сначала мои люди должны удостовериться, что это подлинный экземпляр, а не подделка. Ведь мы оба хотим получить самое лучшее, мистер Чекер, именно это нас и объединяет.

— Разумеется. Хочешь увидеть бутылку — нет проблем. Я позвоню Мортимеру — скоро она уже должна быть у нас.

В трубке раздается холодный смешок.

— Хорошо. И еще, мы оба знаем, что есть третья бутылка, ее купил частный коллекционер, и сейчас она здесь, в Шотландии.

— Тот аристократ… Я слышал, что он на Карибах, — поспешно отвечаю я, наблюдая за Ренвиком, который наносит первый удар на пятой лунке. Жирному, краснорожему придурку мешает ветер, он словно заталкивает воздух обратно в его поганые легкие.

В трубке ухмыляется Ларс:

— Не унижай нас обоих такими уловами, Рональд. Я знаю, что тебе известно его местонахождение и что твои люди уже с ним связались. Как и мои. У меня есть агент, который…

— Ладно… что ты предлагаешь?

— Соглашение остается прежним. Мы объединяем наши ресурсы и начинаем переговоры с этим покупателем, затем вместе совершаем покупку и разыгрываем еще одну партию с третьей бутылкой на кону.

Может, этот норвежец и хуесос, но он определенно знает толк в спортивных ставках.

— Черт возьми, еще бы! Устроим здесь мини-чемпионат! Я позвоню, когда вторая бутылка будет у меня!

Я вешаю трубку, ловлю на себе хитрый взгляд Ренвика, а сам в это время набираю номер Мортимера. Он по-прежнему тянет резину и все талдычит мне про покупку земли для этого проклятого апарт-отеля. Я отвечаю ему напрямик: нахуй отель, это дело не первой важности. Эта двухходовка — всего лишь прикрытие, чтобы купить волшебную, волшебную бутылку «Боукаллен тринити». Самая святая в мире троица после Отца, Сына и Святого Духа[34].

Я ловлю на себе очередной взгляд этого чмошника Ренвика: сучий потрох, на его самоуверенном, но все равно ослином крестьянском лице такое гнусное выражение, как будто он знает что-то, чего я не знаю. И уж будьте уверены, никакого отношения к гольфу это его знание не имеет!

У нас обоих по 74 очка, и мы на последней лунке, пять ударов, 490 ярдов, самая длинная лунка на этом поле, я молю о том, чтобы победить этого задыхающегося шотландского шарлатана.

Джонти знает, что теперь он не сможет сводить Джинти в «Паб без названия». Или даже в «Кэмпбеллс». Слишком плохо от нее пахнет. Эта несправедливость доводит его до слез, ведь раньше Джинти была такой чистой. Она всегда принимала душ, и не только утром, но и когда возвращалась с работы, из этих грязных и пыльных офисов, домой; первым делом она шла в душ. А как она мылась, каким средством она пользовалась — не просто мылом, а лосьоном в тюбике, с твердыми крупинками. Иногда Джонти пробовал им воспользоваться, но крупинки каждый раз его царапали. А все эти крема и парфюмы — от них Джинти так вкусно пахла, и ее кожа была такой мягкой! Не то что сейчас, теперь она совсем холодная на ощупь и от нее исходит отвратительный запах.

И еще она не просыпается: все лежит себе на кровати. Джонти удалось стереть губкой большую часть крови с ее губ и подбородка. Но она начинает плохо пахнуть. Скоро на лестничной площадке станут жаловаться, так уже бывало. Он волнуется, что они скажут: «Этот Джонти — ему не место в городе, он простой деревенский парень из Пеникуика, он не может о себе позаботиться».

Но Джонти по-прежнему очень сильно ее любит, даже после той жуткой ссоры. Здесь так холодно и сыро, и малышка Джинти так сильно изменилась, он видит это, но, когда он смотрит на нее, его шишка твердеет, как прежде. Да, он все еще любит ее. Но ему придется кое-чем воспользоваться, чтоб обоим было хорошо. В прикроватной тумбочке есть гель. И тогда он смотрит на Джинти, берет свою шишку и смазывает ее.

В квартире все вверх дном. Постельное белье воняет, как и Джинти; не так, как она на самом деле пахла, а так, как пахнет теперь. Джонти стаскивает в сторону одеяло и смотрит, как она лежит на кровати, такая холодная, совсем другая. Он залезает на кровать и поправляет челку Джинти так, чтобы она падала на глаза, — иногда так получалось само собой.

Он легко стягивает с нее джинсы, затем снимает блузку и шелковые трусики. Чтобы не касаться руками ее холодной спины, пока будет расстегивать застежку, он оставляет на ней лифчик до тех пор, пока он ее не согреет.

— О Джинти, все хорошо, Джинти, не волнуйся, Джинти, ты не останешься одна, я уже здесь, я буду с тобой, точняк, точняк, точняк…

Как только Джонти наваливается на нее всем своим весом, у Джинти изо рта неожиданно выходят газы. Тухлый воздух начинает разить еще сильнее, чем прежде.

— Ох, Джинти…

Джонти толкает и тыкается в отверстие своим скользким членом. Зачем она так с ними поступила? Зачем пошла в «Паб без названия»?

— Ох, Джинти…

Она как будто не дает ему войти, но тут жгучий ледяной поток вдруг окутывает член Джонти — он внутри. Ему уже знакомо это ощущение. Когда Джинти возвращалась домой и ее руки были холодными (она всегда говорила: «Холодные руки, горячее сердце»), она брала его за член, это была такая игра: так уж повелось. Она говорила: «Прости, Джонти, но у меня очень сильно замерзли руки», а он отвечал: «Ничего страшного, зато мой дрын горит!» Но сейчас она холодная там, внизу.

— Все как ты любишь, Джинти, все как ты любишь, только теперь ты должна проснуться. Ты должна проснуться и начать двигаться, — кряхтит Джонти, продолжая долбежку.

Это ее разбудит, прямо как в «Спящей красавице»… если кого-то достаточно поцеловать, чтобы разбудить, то уж сделать это с помощью траха и вовсе ничего не стоит! У Стинга ведь получилось. Стинг-то смог. Да, точняк. Джонти видел в каком-то фильме по телику, он стал смотреть его только потому, что там был Стинг. Стинг трахнул девушку, и она ожила[36].

ПРОСНИСЬ, ДЖИНТИ…

ПРОСНИСЬ…

Он почти останавливается, потому что из ее открытого рта вылетает муха. Муха медленно кружит в воздухе, затем садиться Джинти на лицо, ползет и наконец исчезает из вида. Они становятся похожи на вертолеты, эти мухи, когда устают летать. Джонти стискивает зубы и продолжает долбить. Он будет долбить, пока она снова не оживет. Но ничего не происходит. Джонти толкает дальше.

— Я делал это с Карен, Джинти, я знаю, что так делать было не нужно, но я был напуган, Джинти, я боялся, что ты никогда снова не заговоришь со мной… поговори же со мной, ну же!

На мгновение ему даже кажется, что Джинти, как и прежде, наслаждается происходящим. Волосы откинулись назад, на лице почти появилась кривая ухмылка. Джонти поднимается выше, и ему приходится с силой прижаться ртом к ее замерзшим губам, чтобы выдержать взгляд этих холодных, остекленевших глаз. Так-то лучше. Ему всегда удавалось отделать ее так, что она просила еще. Но сейчас все по-другому, сейчас она такая холодная и окоченевшая, губы совсем твердые и синие, а ведь раньше они были такими мягкими. Едва ли это вообще прежняя Джинти. Но он все равно ее любит; по крайней мере, он все еще может заниматься со своей Джинти любовью, не то что этот Баркси в «Пабе без названия». Теперь он и не взглянул бы на Джинти, стал бы воротить нос, потому что люди вроде него ничего не понимают в любви, а вот Джонти никогда не отпустит свою Джинти, потому что так сильно ее любит.

Но все изменилось.

И Джонти понимает: так быть не должно.

Он продолжает долбить, но так быть не должно, ведь она такая холодная, а там все так туго и натирает, но он продвигается дальше, а там так холодно, и вся тяжесть ее тела смещается под ним, и ее рот, он снова открыт, и этот запах, словно сера, он поднимается из самого ее нутра, и Джонти все долбит, чтобы вернуть ее к жизни, но этот запах изо рта… закрой рот… закрой рот…

Терри очутился в чужой вселенной, в студеном и лютом пространстве, где никто не скрывает своей враждебности. Он едет по вымоченным дождем улицам Эдинбурга и не дает себе ни о чем думать, концентрируясь на доведенных до автоматизма движениях водителя такси. Дорожные знаки, стоп-сигналы едущего впереди автомобиля, стрелки на асфальте — он всматривается в них со скрупулезностью «чайника». Он пытается не думать ни о сексе, ни о своем диагнозе, но две эти несовместные вещи регулярно возникают в его воспаленном мозгу. Он борется с их натиском, ездит по городу, не обращает внимания на указания диспетчерской, секс-эсэмэски от Большой Лиз, он остается безучастен к угрозам снятия с линии и проезжает мимо вытянутых рук пассажиров, которых в другое время учуял бы за квартал. Даже когда Коннор звонит ему, чтобы провернуть очередную сделку, Терри остается безучастен.

Иногда он забывает, везет пассажира или нет. Только увидев в зеркале заднего вида маленькую фигурку на заднем сиденье, Терри вспоминает, что снова подвозит Элис до больницы. Он с грустью сетует на то, что женщины вроде его матери всегда попадаются на удочку ничтожеств вроде Генри. В Королевской больнице он дожидается ее внизу, в кафе, телефон начинает урчать, раздается звонок. Длинный ряд цифр вызывает в памяти экзотические картины с отфаченными во время Эдинбургского фестиваля иностранками. Несмотря на проблемы со здоровьем и таблетки, которые он начал принимать, Терри инстинктивно жмет на зеленую кнопку. К его разочарованию, это Пуф.

— Вик… не узнал твой номер, приятель.

— Да, взял себе испанскую трубку; наверное, останусь здесь подольше. Легавые в сауну не заглядывали?

— Не припомню такого, Вик. — Терри встает и идет к выходу. — Но я знаю, что некоторые из них пользуются заведением. Я спрошу у телок… по-тихому, конечно.

— Молодчина, Терри, — бросает Пуф, а затем резко понижает голос. — Я не могу просить об этом Кельвина, потому что телки ему ничего не рассказывают. Они его недолюбливают.

Терри молчит, но про себя произносит: как будто тебя они любят, сукин ты сын.

Пуф расспрашивает о сауне. Терри говорит, что все в порядке, но Джинти по-прежнему не нашлась.

— Как сквозь землю провалилась.

— Чертовы шлюхи! — Интонация Пуфа на секунду дает трещину, но затем, уже в более сдержанном тоне, он добавляет: — Она была хорошей рабочей лошадкой. Надеюсь, она не сбежала в заведение Пауэра. Найди ее, Терри.

— Да я уже все глаза проглядел, — говорит Терри и смотрит, как на парковке хлещет дождь. Он делает шаг в сторону и автоматические двери открываются. Шаг назад — и они закрылись.

— Найди ее, — повторяет Пуф, теперь уже с ноткой озлобленности. — Она должна уяснить, что от меня, сука, не уходят, не сказав ни слова. Со мной такое не прокатывает.

Может, и правда, думает Терри, настало время перестать про себя называть Вика Пуфом.

— Хорошо, Вик, сделаю все, что смогу.

— О другом и не прошу, приятель, но, насколько я тебя знаю, этого будет более чем достаточно. Верю в тебя всем сердцем, — зловеще произносит Пуф и вешает трубку.

По природе своей Терри не из робкого десятка. В свое время он сталкивался со множеством ревнивых мужей и приятелей, попадались и те, кого разрушительные страсти доводили до безумия. Но от слов Пуфа, некогда бывшего презренным объектом насмешек, теперь по спине пробегают мурашки, и Терри ничего не остается, как содрогнуться украдкой.

Как только он делает ногой движение в сторону, двери снова открываются. Боковым зрением он видит, что за ним кто-то наблюдает. Невысокий худой человечек с редкими волосами на макушке и обильной шевелюрой на висках. Это парень Джинти, единокровный братишка, которого Терри видел в «Пабе без названия». Наверное, пришел навестить старого козла, размышляет Терри.

Джонти подходит к нему. Он выставляет вперед ногу и раздвижные створки открываются. Затем закрываются. И снова открываются. Наконец он смотрит на Терри.

— Поставишь ногу сюда — открывается. Поставишь туда — закрывается. Точняк.

— Все четко, — кивает Терри.

Джонти продолжает открывать и закрывать двери. Мужчина в форме охранника в дальнем конце коридора уже насупил брови. Он встает и идет в их сторону.

— Открылись. Закрылись, — говорит Джонти.

— Лучше перестать, приятель. Вон уже идут.

— Ой, — произносит Джонти. — А мне оставить их открытыми или закрытыми?

— Закрытыми, — отвечает Терри, берет Джонти за руку и подтаскивает к себе.

Охранник останавливается в нескольких шагах, держа большой палец на ремне своих фланелевых брюк. Несколько секунд он еще рассматривает их, а затем поворачивается и возвращается за свой стол. Терри выдавливает жиденькую улыбку:

— Ты ведь младший брат Хэнка, верно?

— Точняк, Джонти Маккей! Это я. Точняк. Ага. Ага.

— А я Терри. Терри Лоусон. Я старший брат Хэнка, ну, точнее, старший единокровный брат.

Джонти смотрит на Терри, он под большим впечатлением.

— Так это что, значит, ты мой брат и все такое?

— Единокровный брат, ага. Но здесь нечему особенно радоваться, это не то чтоб джентельменский клуб.

Кажется, это соображение заставляет Джонти немного приуныть.

— Мне всегда говорили, что есть и другие, ага, говорили. Моя мама и тот. Точняк, ага, ага. Другие.

— Их полно, дружище. Так, значит, твоя фамилия Маккей?

— Ага, потому что я ее поменял, как Хэнк и Карен, мои брат и сестра, когда мама стала встречаться с Билли Маккеем. Точняк, Билли Маккей. Пеникуик. Точняк. Но на самом деле я Джон Лоусон.

— Четко, — говорит Терри. — Значит, ты собрался его навестить?

— Точняк, собрался. А ты к нему пойдешь?

— Может быть, в другой раз, приятель.

Джонти кивает в ответ и собирается уходить:

— Увидимся, Терри! Увидимся, друг!

— Договорились, приятель, — улыбается Терри, провожая его взглядом.

Терри остается ждать Элис, он закуривает сигарету из пачки, которую взял вчера вечером в гольф-клубе, после того как Ронни выиграл у этого потного профессионала на последней лунке. Терри бросил курить восемь лет назад. Слава яйцам, доктор ничего не сказал насчет табака и наркотиков, хотя, вероятно, будет разумно предположить, что, имея серьезные проблемы с сердцем, нюхать кокос — и это в первую очередь — не лучшая идея. В конечном счете, осознав свою слабость и поймав хищный взгляд охранника, Терри сминает наполовину недокуренную сигарету и, вспомнив Джонти, открывает двери и щелчком выбрасывает окурок на улицу. В продолжение большей части следующих десяти минут он не сводит глаз с торгового автомата, борясь с желанием купить плитку «Кэдбери», пока наконец не появляется его мать. Вид у нее болезненный; Терри словно видит ее впервые в жизни, он чувствует порыв взять ее за руку, но она отстраняется.

Двери со свистом открываются, и в больницу входят две девушки. Даже несмотря на подавляющие эрекцию бромистые таблетки, которые ему выписали, Терри чувствует, как его корень посылает намеки. К удивлению Элис, Терри отворачивается к стенке.

— Там наверху был этот странный парнишка, — говорит Элис, морща от отвращения губы, — все подглядывал в окно, да так и не зашел.

Терри кивает в ответ, пока они пересекают парковку под тоскливой моросью:

— Да, я уже видел его раньше. Это малыш Джонти. Из тех ублюдков, что заделал этот старый хер, после того как бросил тебя!

Элис аж передергивает, Терри открывает перед ней дверь кэба. Она залезает внутрь, Терри садится на свое место, заводит мотор и выезжает с парковки. Он весь поглощен лишь одной мыслью: У МЕНЯ НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ ЗНАТНОГО ЗАЕЗДА. Проходит какое-то время, прежде чем он замечает, что мать обращается к нему:

— Терри! Я с тобой говорю! Ты что, даже не спросишь, как у него дела?

— Ты сказала, что этот говнюк умирает, так что, полагаю, ничего не изменилось.

Желаемый эффект достигнут, Элис свернула шарманку, но она так обмякла на жесткой обивке кэба, что Терри даже почувствовал укол совести. Его мать с грустью произносит:

— Похоже, осталось уже недолго.

Терри не находит в себе ни капли сострадания или жалости к Генри. Даже теперь степень его ненависти к этому человеку потрясает его самого. Он с огромным облегчением высаживает Элис в Сайтхилле. Когда она выходит из кэба, дождь уже прекратился, но небо все еще затянуто черными тучами. Элис робко произносит:

— Донна хочет поехать навестить его. Показать ему Кейси Линн.

— Что? — Терри вытягивает назад шею. — Да она даже не знает этого ублюдка! А теперь она еще и ребенка ему показать решила?

— Она и отца-то своего едва знает, поэтому я не могу винить ее за желание познакомиться с дедом, — тихо произносит Элис, скорее удрученно, чем с вызовом, и Терри приходится смолчать, он заводит мотор и, не прощаясь, уезжает. Он направляется прямиком в центр города.

Снова зарядил дождь, теперь он падает вниз хлесткими пластами, и Терри включает дворники, безрадостно лавируя в однообразном потоке машин. В течение многих лет он жонглировал множественными связями, прошел через бесчисленное количество стычек и потому верил, что жизнь без сексуальной активности будет хотя бы более понятной. Но кажется, вместо этого она становится еще более запутанной, чем раньше, и все это без какой бы то ни было компенсации. Терри решает отправиться обратно в Лит, в сауну.

Там он обнаруживает за стойкой Кельвина. Терри не может смотреть в эти прищуренные, как у землеройки, глаза без мысленно мигающей перед взором надписи «ЖЕСТКИЙ НАЕБЩИК» у себя в голове. Хотя Кельвин никогда ему не звонил, они все же обменялись номерами, дабы соблюсти тупой бизнес-протокол, и Терри вбил его номер под упомянутым выше наименованием.

— От Джинти по-прежнему ничего? — машинально спрашивает Терри.

— Нет, и Вик не в восторге, — ехидно заливается Кельвин. — Он любил немного поразвлечься с этой шлюхой, — сообщает он, пока Терри продолжает буравить его взглядом. — Но ты можешь проверить ту пивнуху на Джордж-стрит, куда она приходит каждую субботу. «Бизнес-бар», точно.

— Ясно, — кивает Терри, — я знаю парня, который его держит.

Он сразу понимает, что ему не стоило делиться этой информацией, поскольку глаза Кельвина тут же пускаются в такой пляс, который даже из космоса невозможно не заметить.

Затем раздается звонок от Сары-Энн, Терри поднимает трубку и попадает под град обвинений:

— Где ты? Где ты был?

Он уходит в другой конец комнаты, подальше от ушей Кельвина.

— Дела.

— Ну еще бы! — ревет Сара-Энн. — Ты никогда не думаешь ни о ком на свете, кроме себя!

Терри уже собирается сообщить о своей болезни, но вовремя спохватывается. Рядом на диване сидит пара девчонок, они болтают и пьют кофе. И потом, правило номер один: ни хера им не рассказывай.

— Отвозил мамку к отцу в госпиталь, потом помогал приятелю искать одну тёлу с работы. — Он повышает голос, чтобы всем были понятны его мотивы. — Она пропала без вести.

В трубке ненадолго воцаряется тишина, которую Терри принимает за признак типа раскаяния. После этого следует проникновенное:

— Когда я смогу тебя увидеть?

— Я звякну тебе утром. Без всяких, у меня тут сейчас ни минуты свободной.

— Обязательно мне позвони! Мне нужно с тобой увидеться!

Всего пару дней назад Терри думал о Саре-Энн как о красивой женщине, чье общество воодушевляло его. Теперь, когда он не может ее трахнуть, он видит в ней только лишнюю суету и обузу.

Эта непривычная тишина во время поездки в Масселборо — ни звука, кроме слабого дыхания Терри и гудения работающего мотора, — начинает, черт возьми, действовать мне на нервы. Я снова залезаю в телефон, просматриваю письма и наблюдаю в окно за тем, как солнечный свет сверкает в голых кронах деревьев. Хоть какой-то признак того, что Бог еще не совсем позабыл это место.

Наверное, Терри единственный в мире человек, которого я ни разу не хотел уволить. Почему? Вот вопрос, который не дает мне покоя все время, что мы едем в гольф-клуб. Я владелец бизнеса, и что я привык проверять первым делом, так это резюме сотрудника. Я звезда (охренительная, невъебенная ЗВЕЗДА) телешоу, в котором я без конца делаю упор на один и тот же, черт возьми, принцип. Так почему же я нанял Терри, какого-то прощелыгу с окраины, ровным счетом ничего о нем не зная? Думаю, дело в том, что ему ничего от меня не нужно. И в том, что он ответил «нет». Но он же мой ебаный водитель и при этом раздает мне указания направо и налево! Я терплю от него такие выходки, которые в жизни никому не спускал!

Господи, дай мне сил не идти на поводу у этого необъяснимо харизматичного кудрявого засранца с его проклятыми наркотиками из гетто…

И все же, черт побери, я должен признать, что видеть Терри в таком подавленном состоянии просто невыносимо. Должно же быть хоть что-то, чем я смогу его развеселить. И тут меня осеняет.

— Знаешь, Терри, как только я проверну это дельце и заполучу вторую и третью бутылку «Боукаллен тринити», мы с тобой откроем одну из них и как следует приложимся!

— Ага, — угрюмо отвечает Терри, так, словно я предложил ему всю жизнь питаться по продовольственным талонам, — но ведь ты говорил, что эти три бутылки вместе составляют финансовое вложение. Что весь смысл в троице, а две бутылки по отдельности — это голяк.

Не знаю, что это еще за «голяк» такой, — какое-то местное обозначение фунта или что-то вроде «полсоверена», как эти придурки здесь говорят.

— Так и есть, черт возьми, но жить нужно на широкую ногу! Если я заполучу две другие, то они и станут финансовым вложением. Просто открыто сообщу, что третья была употреблена. Тогда спрос на две оставшиеся еще и вырастет, к тому же мы состряпаем какую-нибудь дерьмовую историю для прессы о том, почему нам пришлось выпить третью бутылку! Ну же! Приговорим засранца, устроим себе праздник, мать его!

Особого воодушевления Терри не проявляет.

— Ронни, ты делишь шкуру неубитого медведя, на данный момент у тебя только одна бутылка. Не стоит считать это дело решенным.

— Заканчивай эту лузерскую болтовню, Терри. Мысли позитивно и бери от жизни самое лучшее! Все заранее известно. У меня гандикап пять, у него семь, я шесть раз один на один играл с этим придурком из Дании и выиграл пять из шести! Да ладно, приятель, подумай еще разок, это бутылка виски стоимостью в сто тысяч долларов — самый дорогой виски в мире за всю историю, и выпьем эту бутылку мы, чтоб ее… Готов поспорить, что ты в предвкушении, а?

— Жду не дождусь.

Я хочу докопаться до причины этой проклятой перемены настроения.

— Эта малышка, по которой ты сохнешь, она достала тебя, что ли? Старушка Оккупай? Черт бы с ней, не волнуйся ты из-за такого дерьма! Помнишь, что ты говорил насчет маршруток и девок?

Терри пожевывает нижнюю губу, словно собирается что-то сказать, но в итоге решает промолчать. Мы паркуемся на стоянке и идем в клуб, чтобы пропустить по стаканчику. Мы остановили выбор на Масселборо, потому что Мьюирфилд слишком популярен. В бар ведет темный и узкий коридор. В конце его какое-то сияние намекает на «свет в конце тоннеля», но не гарантирует его. Кажется, что шотландцы подчинились окружающей их снаружи темноте и перенесли ее не только в архитектуру и дизайн, где то и дело возникают темные закоулки, наводящие на мысли о потайных комнатах, но и в свои души, где тоже хватает неприметных и мрачных закутков. К нам присоединяется агент, Милрой. Этот заполошный на вид парень похож на владельца похоронного бюро, с короткой стрижкой на лысеющей голове и нервными серыми глазами жертвы, которая ждет, что на ее задницу вот-вот обрушатся новые бедствия. А вот кто заслуживает настоящей порки, так это ублюдок Мортимер, который до сих пор не появился здесь с бутылкой виски.

Я набираю его номер, и он отвечает, что только что выехал из эдинбургского аэропорта, потому что его рейс из Лондона задержали. Брехня в пользу бедных!

Я звоню Ларсу, чтобы сообщить об этом, и, разумеется, он совсем не рад этой новости, но ему становится лучше, когда я предлагаю сыграть партию в гольф. Он и его прихвостень, с которым Терри здоровается за руку, приезжают некоторое время спустя. Ларс говорит, что много тренировался и хочет удивить меня, когда мы будем разыгрывать бутылку, поэтому сейчас он предпочел бы сыграть раунд со своим партнером, этим светловолосым нацистом-головорезом с голубыми глазами-лазерами, беспрестанно выискивающими, что бы уничтожить. Мы отпускаем их вперед, а сами решаем сыграть вдвоем с Милроем. Терри берет на себя роль кедди, но сам просто украдкой разговаривает по телефону — наверное, с какой-нибудь киской, может быть, даже с малышкой мисс Оккупай, а игра тем временем идет своим чередом.

В конце концов появляется Мортимер, на нем плащ и кожаные перчатки, он несет виски в обычной холщовой сумке, как я ему и велел. Он собирается открыть рот, но я решаю, что в качестве наказания этот говнюк будет в течение всей игры сопровождать меня на поле. Ебать его в зажатые ягодицы! Он, конечно, берет под козырек, но на лице у него такое выражение, будто на нем всю ночь пахали.

Агент Милрой определенно неплох, у него десятый гандикап, но за нами плетется парочка ослов, и на каждой метке они отпускают комментарии по поводу того, как медленно мы играем. У одного парня темные, жирные волосы и истощенное лицо, он без конца моргает, словно какая-то подземная тварь, не привыкшая даже к такому скудному освещению. Второй придурок, более коренастый, с каштановыми волосами, почти неподвижен, но при этом глаза его хитро вращаются в глазницах взад-вперед. От обоих попахивает проблемами и криминалом. И вот на девятой лунке, перед узким фервеем, окруженным большими деревьями, как раз в тот самый момент, когда я собираюсь сделать первый удар, этот козел с иссохшим лицом кричит мне, что они хотят пройти этот участок первыми!

— Что? Ушам своим не верю.

— Вы должны дождаться своей очереди, — говорит Мортимер.

Этот кретин не обращает на Мортимера никакого внимания и смотрит прямо на меня.

— Да вы пиздец какие медленные, пацаны. Я хуею.

— Ждите своей сраной очереди! Кем вы, блядь, себя возомнили?

— Ах ты, сука, ебаный янки! — говорит жирный локон и, выскочив вперед, влетает мне лбом в лицо!

Контакт был минимальный, но ведь был, и, уже предвкушая судебную тяжбу, согнувшись пополам и держась за нос, я пячусь назад, совсем как эти педики-футболисты по телику.

— Ублюдок! Вы видели, что он сделал? Все это видели?

— У вас будут серьезные юридические проблемы, — рявкает Мортимер, приходя мне на помощь и помогая встать прямо.

Милрой подходит и спрашивает, не сломан ли у меня нос.

— Да я его едва тронул! — кричит виновник. — Не было никакого контакта!

И тут вперед выскакивает Терри:

— Я тебе, сука, покажу контакт, на тебе, хуйло! — Он выхватывает стальной паттер[37] и вмазывает волосатому прямо по голени!

Этот дрочила вскрикивает и падает на землю.

— Ох, сука… ты мне, блядь, ногу сломал! — кричит он и смотрит на нас.

— В следующий раз череп проломлю, мудила ебаный. — Терри смотрит на него сверху вниз.

Более крепко сложенный дружок этого правонарушителя стоит рядом, сжимая и разжимая кулаки.

— Тебе тоже по ебалу накатать, а? — спрашивает Терри.

— Не-не, — отвечает темноволосый и начинает пятиться.

Отделавшись от Мортимера, я показываю рукой на преступника, которого уводит его сподручный:

— Вы на нас напали, я вас засажу!

— Он ударил моего друга! — Подельник указывает на Терри.

— Это была самооборона, говнари ебаные!

— Съебывайте отсюда нахуй, чмошники, давайте! — кричит Терри, размахивая паттером.

Тогда эти парни собирают свои вещички и сваливают, хромающего урода поддерживает его дружок.

— Спасибо, Терри. — Я киваю Мортимеру. — Мы должны вызвать полицию…

— Нет уж, оставьте, — говорит Терри. — Запомни, копы нахуй не нужны. Черт возьми, Ронни, ты же, кажется, бунтарь, чертов разбойник, а не какая-то привилегированная манда из Лиги плюща. — На этих словах он смотрит на Мортимера, и тому приходится это проглотить.

Слова Терри заставляют меня задуматься.

— Пожалуй, что так, но ведь он…

— С тобой все в порядке, парень просто рисовался, хотел тебя припугнуть. Если бы он и вправду хотел тебя уделать, он бы так и поступил. Положение у него куда более отчаянное, чем у тебя.

— Мне неприятно это признавать, но он прав, — говорит Мортимер. — С полицией у тебя здесь дела не заладились, Рон. Нам незачем еще сильнее компрометировать сделку в Ист-Лотиане.

Я смотрю на этого придурка, который ковыляет прочь вместе со своим дружком. Затем награждаю Терри широченной улыбкой:

— Ну и вмазал же ты этим ублюдкам! Черт возьми, Терри, да ты просто бешеный!

— Я скорее любовник, чем боец, Ронни; по крайней мере, был. Но я всегда верил в первый решающий удар. А потом нужно дать им выбор: или съебывайте, или давайте сдачи.

— Ого… — Я слежу за тем, как эти никчемные нищеброды с района пробираются между деревьев, направляясь к гольф-клубу и парковке. — А что, если они решат дать сдачи?

— Тогда нужно вызывать «скорую», — смеется Терри, — обычно для меня. Когда-то у меня была репутация жесткого чувака, ну, или что-то вроде того. Знаешь, как я ее заработал?

— Наверное, ты никому не спускал?

— Не-а. Это миф.

— Благодаря крутым партнерам?

— Вот это уже ближе к правде. Во многом секрет в этом: знать, с кем дружить. Но самое важное — правильно выбирать себе соперников. — Терри бросает взгляд в сторону гольф-клуба. Ублюдки уже пропали из вида. — Эти парни ничего б тебе не сделали: по ним сразу видно.

— Всегда нужно правильно оценивать свои силы, — бросаю я испепеляющий взгляд на Мортимера, в то время как Ларс и его приятель, которые наблюдали за этой потасовкой издалека, с одиннадцатой лунки, теперь направляются к нам.

Ларс явно в приподнятом настроении.

— Что здесь происходило? А драка была? Йенс мог бы…

— Терри все уладил, и еще как уладил, — отвечаю я им.

— А где виски? — спрашивает Ларс.

— Здесь. — Милрой смотрит на Мортимера, который поднимает холщовую сумку и открывает ее.

По лицу Мортимера я сразу понимаю, что случилось что-то кошмарное и непоправимое. Словно чья-то рука выворачивает мои внутренности наизнанку. Я поднимаю глаза к небу и втягиваю в легкие воздух, пытаясь получить благословение свыше.

Господи, прошу Тебя…

— Она пропала! — взвизгивает Мортимер. — Этого не может быть, она все это время была со мной…

ПОЖАЛУЙСТА, ГОСПОДЬ ВСЕМОГУЩИЙ, БЕССМЕРТНЫЙ ВЛАДЫКА ВСЕГО СУЩЕГО, СПАСИ МЕНЯ ОТ ЭТОЙ УЧАСТИ!

— Ты что?… — Я смотрю в сторону гольф-клуба.

Боже милостивый…

Этих мудаков уже и след простыл…

— Когда я вмазал тому парню или до того, вы, двое, видели, как кто-нибудь из них вытаскивал бутылку из сумки? — спрашивает Терри, настойчиво глядя сначала на меня, а затем на Мортимера.

— Н-нет, не думаю. — Мортимер верещит, как какой-нибудь затянутый в кожу педик, фланирующий по нью-йоркскому Митпэкинг-Дистрикт.

— Я… Я не знаю… Я в тот момент ничего не соображал, — отвечаю я. — Я закрывал руками лицо, после того как он меня ударил, я не…

— В чем тут дело?! — громогласно произносит Ларс.

— У них наверняка была сумка… она была похожа… они могли взять не ту. — Голос у Мортимера срывается.

— Послушайте! — кричит Терри, глядя на меня. — Я против того, чтобы впутывать полицию во что бы то ни было. Но мне кажется, сейчас как раз тот случай, когда придется засунуть свою гордость поглубже…

— Вызываю! — визжит Милрой.

— Вы что… вы потеряли виски! — выдыхая воздух мне в лицо, произносит Ларс.

Но я в это время смотрю только на Мортимера:

— Ублюдок… бездарный, некомпетентный придурок! Нас больше ничего не связывает! Отныне ты в прошлом! Считай, что ты нахрен уволен!

Мортимер смотрит на Милроя, затем на меня:

— Но я не… я не мог… как же сделка в Ист-Лотиане?

— НАХУЙ ЭТУ ДЕРЬМОВУЮ СДЕЛКУ!!! ЭТИ УБЛЮДКИ ЗАБРАЛИ МОЙ ВИСКИ! ТЫ НЕ СЕЧЕШЬ!? Я НЕ ХОЧУ НИ ХРЕНА СЛЫШАТЬ НИ ПРО КАКИЕ ЗЕМЕЛЬНЫЕ ИЛИ СТРОИТЕЛЬНЫЕ СДЕЛКИ! НАСРАТЬ МНЕ НА ВСЕ, КРОМЕ МОЕГО СКОТЧА!!! УВОЛЕН! УВОЛЕН! УВОЛЕН! ИСЧЕЗНИ С ГЛАЗ МОИХ!

Мортимер делает несколько шагов назад, моргая и сглатывая слюну, но не уходит. Ларс встает прямо передо мной.

— Это наш виски, и, если он пропал, тебе придется поставить на кон собственную бутылку, — жалуется он, — потому что половина этой бутылки теперь моя!

— Раз уж ты… — выпаливаю я, глядя ему прямо в глаза.

Он отвечает мне холодным пристальным взглядом:

— Ко мне это не имеет никакого отношения! Либо это твоя ошибка, либо ты играешь в какие-то игры!

— Никакие это не игры! — ору я ему в ответ, в то время как Мортимер весь трясется, а Милрой уже связался по телефону с копами и беспорядочно описывает им детали ограбления.

— Слушай, полицейские их выловят, — говорит Терри. — Наверняка кто-то сможет описать их машину. Пойдем в бар, посмотрим, что они скажут.

Хорошая мысль. Я поворачиваюсь к Мортимеру:

— МОРТИМЕР! НАЙДИ ЭТОТ ЧЕРТОВ СКОТЧ!

— Но… но ведь вы меня уволили…

— И уволю, — я бросаю на него сердитый взгляд, — но тогда я буду краток, жесток и хладнокровен, как криминалист, как и положено на прощальном интервью. Я выпотрошу тебя, выверну наружу все твои бесчисленные ошибки и огрехи, разбросаю их по всей комнате, чтобы ты смог на них налюбоваться, пока мысленно пытаешься заново собрать обломки своей жизни. Это будет похоже на место преступления, совершенного психопатом! А до тех пор, пока я не собрался с мыслями, чтобы это осуществить, ты по-прежнему отрабатываешь свои деньги, — объясняю я. — А теперь найди мой скотч!

— Рон, у меня встреча в городе, с застройщиками из Хаддингтона.

— ОТМЕНИ ЕЕ! ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ ПЕРЕКЛЮЧАТЬСЯ НА ЧТО-НИБУДЬ, ПОКА Я НЕ ПОЛУЧУ НАЗАД СВОЙ СКОТЧ!

Я иду в уборную, встаю на колени и начинаю молить о чудесном спасении моей бутылки «Боукаллен тринити» и об аресте всех чокнутых, лживых и бездарных паразитов, которые причастны к потере второй бутылки этого прекрасного творения.

Господь Всемогущий, должен ли я теперь сделать вывод, что Ты не считаешь меня достойным хранителем «Боукаллен тринити»? Не был ли я слишком самовлюблен и тщеславен? Я просил только для себя, Господи. Я не просил Тебя помочь мне создать рабочие места для местных жителей или благоприятные условия для инвесторов из бизнес-сообщества. Одна, только одна эта крошечная просьба была для Рона. Не просил ли я слишком многого? Дай мне знак, Отец Небесный.

Когда я возвращаюсь, там уже маячит коп. Он говорит, что ублюдков поймали, но никакого виски у них нет.

— При них его не обнаружено. Они утверждают, что ничего об этом не знают.

— И что же вы, черт возьми, намерены делать?

— Будьте уверены, мы его уже ищем.

«Будьте уверены»! Я, сука, не собираюсь сидеть здесь сложа руки. Мне приходится собрать в кулак всю силу и терпение, которыми наградил меня Бог, чтобы промолчать. Мы садимся в кэб: Терри, брокер Милрой и я. Мне совсем не хочется выпускать Мортимера из вида, но я против того, чтобы эта жалкая тварь ехала вместе с нами.

В город мы едем в тяжелой тишине, которую первым нарушает Терри.

— Послушай, дружище, — говорит он, глядя на меня и Милроя в зеркало, — не хочу ни на кого показывать пальцем, это не в моем стиле, но что ты знаешь об этом придурке Мортимере?

— Все! Он один из старших сотрудников компании! Я знаю о нем в сто раз больше, чем о тебе, — кричу я на него, — а о тебе я знаю только, что ты чертов наркоторговец и порнограф!

— Вот и я о том же. — Терри сохраняет спокойствие. — Со мной все ясно, все здесь, на поверхности. Другое дело — этот придурок Мортимер; он как айсберг, большая часть которого дрейфует под водой. — Он поднимает руку и иллюстрирует сказанное жестом. — Он учился с тобой в этой Гарвардской школе бизнеса?

— Нет, он из Йеля, ну и что с того?

— Говорят, они серьезные конкуренты, эти школы, — произносит Терри, снова положив обе руки на руль.

— Да, но… — пытаюсь объяснить я, в то время как Милрой тихо вздыхает себе под нос: «Ой, не к добру».

— Ты ведь с юга, правильно? А он, готов поспорить, с севера, верно?

— Ага…

— Так что здесь налицо древнее соперничество, раскол севера и юга; зуб даю, что его семейка — это старые деньги и все такое.

Господи, я прямо вижу пресное лицо Мортимера, его нелепую расстегнутую рубашку, слышу этот тошнотворный запах лосьона после бритья, скрывающий под собой вонь предательства!

— Вот подобострастный говнюк! Никогда бы не подумал, что он способен так низко пасть…

— По мне, так все улики ведут к нему, — пожимает плечами Терри. — У него ведь есть доступ к твоему личному почтовому ящику, верно? Я бы на твоем месте сменил пароль, приятель, просто типа на всякий пожарный.

— Поверить не могу, что он…

— Здесь стоит заметить, что этот говнюк места себе не находит, с тех пор как на сцене появился Джус Терри!

И тут Терри прав на все сто!

— Ты знаешь, у него навязчивая идея на твой счет! Каких только намеков он не делал, все хотел убедить меня, что тебе нельзя доверять!

— Да что ты говоришь? Какое совпадение. — Терри быстро оглядывается. — Сдается мне, что ему просто недостает твоей широты взгляда, Ронни. Он весь одержим своей долей в этой сделке в Хаддингтоне. Он как следует срубит бабла, верно же.

— У него хороший процент, к тому же он получает вознаграждение как посредник — ведь это он нашел того придурка. У него тут связи; пока мы работали здесь над проектом в Нэрне, он времени не терял…

— Ему не по душе все эти приколы с виски, приятель. — Терри смотрит на меня в зеркало, откидывая назад копну своих волос. — Он считает, это отвлекает тебя от главного. Так что я не удивлюсь, если окажется, что он пытается расстроить твою большую алкогольную сделку ради личной выгоды и, разумеется, просто из неприязни.

Может, во многих отношениях Терри и вышел из низов общества, но человеческую природу он понимает еще как. У меня снова звонит телефон, это Ларс. Он говорит, что его агент собирается звонить Милрою, чтобы подключить спецсыскарей и найти виски. Я рад этой новости; этим никчемным копам на все насрать.

Мортимер.

Если его руки запятнаны этой изменой, то я раздавлю этого сраного иуду, и да поможет мне Бог.

«В Пеникуике суперклассно для меня, здесь моя мама, здесь мои друзья». Этот стих я написал когда-то давно, еще в школе. Но вообще это не совсем правда, у меня не так уже много друзей в Пеникуике, потому что они всегда надо мной издевались. Точняк, издевались. А теперь то же самое и в Горджи. Даже хуже, чем в Пеникуике, если уж быть честным. Такого плохого места, как этот «Паб без названия», в Пеникуике нет. Вот уж точно, там такого нет!

Здесь у меня хотя бы есть мама и сестра. А в Горджи у меня только Хэнк, но теперь у него своя семья. Я знаю, что у него нет детей, но ведь Мораг тоже считается. Точняк, своя семья, вот что я каждый раз говорю Хэнку, я говорю: «У тебя теперь своя семья». Ага, а у меня есть Карен и моя мама, даже несмотря на то, что они обе ужасно растолстели.

И вот я снова в своем старом доме, в гостиной, Карен сидит, откинувшись в кресле, и ест свои печеньки. Она поставила в микроволновку две сосиски в тесте, ага, две сосисочки. В доме стоит запах, который я называю запахом белья и супа.

— Ну, думаю, что она просто взяла и ушла от тебя раз и навсегда, Джонти. С такой девчонкой, как Джинти, рано или поздно это должно было произойти. Ветреная. Рано или поздно, по-другому и быть не могло.

— Рано или поздно, — говорю я.

— Ветреная, в этом вся Джинти. Ты заслуживаешь лучшего, дружище.

Я все еще ношу с собой ее телефон. Иногда он начинает звонить, но я смотрю на имена, которые высвечиваются на экране, ЭНДЖИ там или еще кто, и не поднимаю трубку. Но на этот раз в кармане звонит мой телефон, а не Джинти. Это Рэймонд Гиттингс; я знал, что это он, потому что на экране высветилось его имя. Ага, так клево, что теперь высвечиваются имена и ты знаешь, кто тебе звонит, точняк, мне нравится. А на все эти звонки на телефоне Джинти я просто не отвечаю; Мэгги, Эйприл, Фиона Би, Фиона Си, Энджи; просто жду, пока они переключатся на голосовую почту и оставят сообщение. Потом я проигрываю эти сообщения, подставив телефон к холодному уху Джинти, чтобы Боженька на небесах видел, что я не лезу в ее дела.

Но на этот раз звонит мой телефон, и это Рэймонд.

— Рэймонд, я знал, что это ты, у меня определитель номера, я знал. Увидел твое имя и думаю: сейчас услышу Рэймонда.

— Да уж, Джонти, такая клевая штука, этот твой определитель номера, что дальше некуда!

— Ну разве не так, Рэймонд! Определитель номера!

— Слушай, есть для тебя работенка. Пара квартир в жилищно-строительном кооперативе в Инче. Пострадали от дыма, Джонти. Я сейчас как раз здесь, мой маленький друг. Притащил лестницы, комбинезоны и все остальное. Но мне позарез нужно, чтобы ты мне подсобил, Джонти. Я знаю, что ты перемещаешься на своих двоих и на общественном транспорте, но все-таки когда ты сможешь сюда добраться?

— Я смогу добраться до тебя через час, точняк! Через час, ага!

— Я знал, что могу на тебя положиться, Джонти, молодчина! Увидимся через час, Инчвью-Гарденз, шестьдесят один.

— Понимаешь, просто я сейчас не в Горджи, я у своей мамы в Пеникуике. Точняк, я сейчас здесь. Один автобус, один автобус, и я у тебя.

— Тогда через час, Джонти, — говорит Рэймонд и вешает трубку.

Вообще-то, мне не стоит ехать, но иногда, когда я говорю, у меня в груди все так сдавливает, точняк, сдавливает в груди, как будто там ползают пауки. Ага. Я знаю, что мне нужно красить «Паб без названия», но я должен помогать Рэймонду, даже если из-за этого придется работать в «Пабе без названия» по ночам.

— Ну, мне пора идти, — говорю я Карен, — ага, ага.

Карен этому не рада, ведь она только что вернулась из кухни и принесла сосиски в тесте и тарелку печенья с кусочками шоколада, этого напрочь американского печенья. Она от этого толстеет, оттого, что ест все американское.

— Ты ж только приехал!

— Подработка, ага, подрабатываю, не могу отказаться, Карен, тут всего на одном автобусе проехать, точняк, ведь обычно до Инча нужно ехать на двух, точняк, на двух автобусах. На одном от Горджи до мостов и на другом прямо до Инча. По той же дороге, что и в Пеникуик, ага, но не так долго, как до Куика; точняк, точняк, точняк.

— Это я знаю, Джонти. Я знаю, что до Инча как раз ходит автобус, — говорит она.

Один зуб у нее совсем испортился, стал почти черный. Не знаю, могут ли они такое исправить. Но это не настолько плохо, как то, что она ест американскую еду. Американцам эта еда подходит; им можно толстеть сколько угодно, потому что они живут в больших домах и ездят на больших машинах, как на Четвертом киноканале по телику. Точняк, они все там такие.

Наконец я решаю, что мне хватит здесь рассиживаться и встаю.

— Я пошел!

— Даже свою сосиску в тесте не съешь? — Карен стоит открыв рот, но ее глаза как будто бы наполовину закрыты.

— Не. Надо бежать. Точняк.

Карен недовольна, потому что утром ей пришлось сходить в город, чтобы достать эти сосиски в тесте, сходить в Пеникуик, я имею в виду, а не в Эдинбург, потому что для Карен это было бы слишком далеко, чтобы идти пешком. Но знаете, если бы Карен сделала это, она бы сбросила немного жира. Разве не так?

— Но я же специально для тебя их принесла, из «Греггз»!

— Не, надо бежать. — И я выхожу.

— Но они же испортятся!

— Не, не испортятся, не в этом доме, сама знаешь. Съешь обе… — Я открываю дверь.

— Да как я могу съесть обе?! — кричит она, но я-то знаю, что она их съест, точняк, я знаю, что съест.

— Ну тогда отдай маме!

— Она и так уже две съела! — визжит Карен.

Но я выхожу на улицу и бегу к автобусной остановке. Нельзя терять ни минуты! Клево, вон подходит автобус, как раз вовремя, он идет в город. Точняк, идет прямо в город, но он проезжает Инч, там я и выхожу. И вот я оказываюсь в квартире, меня встречает Рэймонд Гиттингс.

— Привет, Рэймонд, привет, дружище!

— Джонти, мой маленький друг! Мистер Надежность! Я знал, что могу на тебя рассчитывать, — говорит Рэймонд и ведет меня за собой.

Но сердце у меня начинает болеть, потому что Рэймонд только что сказал, как всегда говорила Джинти. Что я надежнее других парней, что я ничего плохого не делаю, что она всегда может на меня положиться.

И посмотрите, к чему это привело. Джинти совсем окоченела, а я даже не могу произнести это слово, то слово, которое значит, что тебя уже не вернуть, слово на букву «У», потому что я все еще жду, когда малышка Джинти проснется, но в глубине этого сердца, которое болит, я знаю, знаю, что на самом деле она не проснется, а теперь еще этот запах, этот ужасный, ужасный запах. Точняк, точняк, точняк, точняк.

Рэймонд говорит, что, как только мы закончим с этими квартирами, их смогут сдать и получить за их аренду деньги, поэтому мы должны поторопиться. Из-за этого с «Пабом без названия» мне придется нелегко, но зато ночью я буду избавлен от злых языков. Точняк, я не могу работать, когда вокруг меня злые языки. Нет, не могу.

И вот я начинаю, я кладу краску мягкими, ровными мазками и думаю о том, что, если бы мне удалось достать краску красивого цвета, я покрасил бы Джинти в другой цвет вместо этого синего. Потому что как-то раз в фильме про Джеймса Бонда была девушка, которую покрасили в золотой, а это как раз то, чего заслуживает Джинти: быть покрашенной в золотой, потому что большую часть времени, то есть когда она не ходила в этот «Паб без названия» и не нюхала этот плохой порошок, она была просто золотце.

Не успел я и глазом моргнуть, как внизу уже стоит Рэймонд Гиттингс — внизу, потому что я стою достаточно высоко на лестнице, — и говорит:

— Ого… это невероятно, Джонти. Поверить не могу, что ты все это покрасил. Поразительно. Накину тебе лишнюю пятерку! Ты там в порядке, Джонти? Эй! Ты что, плачешь?

Я слезаю со стремянки.

— Совсем нет, это просто испарения, — говорю я, но, вообще-то, я плачу, потому что я всегда незаметно плачу, когда кто-то, например Рэймонд, так добр ко мне. А потом я все складываю и на автобусе, на двух автобусах, доезжаю прямо до Горджи.

Я проезжаю мимо своего дома, мимо «Паба без названия» и даже мимо «Макдональдса». Я иду в авторемонтную мастерскую и выбираю краску. Но она продается только в баллончиках. Парень спрашивает меня, для чего мне нужна краска, и я говорю, что хочу покрасить статую в натуральную величину. На это он отвечает, что мне понадобится полдюжины банок, а это не самое дешевое удовольствие, разве что я куплю у поставщика или закажу эту золотую краску по почте. Я отвечаю, что она нужна мне сейчас. На это уходит большая часть моих денег, но это того стоит.

Хорошо еще, что у меня осталось на макнаггетсы. Из-за этой покраски мне так и не удалось пообедать, поэтому я обедаю сейчас. Я пересчитываю макнаггетсы, их четырнадцать. Сижу себе за столом, как вдруг поднимаю глаза и вижу своего двоюродного брата, Малки, он стоит прямо передо мной.

— Привет, Джонти! Я шел мимо, заглянул в окно и увидел тебя здесь, — говорит он и неловко оглядывается по сторонам.

— Здорово, Малки! Возьмешь себе что-нибудь перекусить?

— Э-э-э… нет, я встречаюсь с приятелем по работе, хотим глотнуть пивка в клубе BMC. Конечно, Джонти, в тех краях все заведения слегка низкосортные, поэтому мы туда ненадолго. Нет, мы собираемся в «Магнус», в Новом городе. Там подают отличную курицу в панировке, — он смотрит на мои макнаггетсы, — настоящую курицу, и, кроме того, я рассчитываю на приличное филе пикши!

— Филе пикши…

— К нам присоединится Дерек Анструтер, — он касается своего носа, — один наш друг, который, скажем так, располагает информацией касательно происходящего через дорогу. — Малки кивает головой в сторону окна.

— В BMC?

— Нет! На стадионе, на «Тайнкасле»!

— У Райана Стивенсона клевые татуировки на шее.

— О да, цветные тату, тут не поспоришь!

— Нет, правда, ведь на шее их очень больно делать, вот какой Райан Стивенсон выносливый. Так что, если б я выбирал полузащитника, я б выбрал Райана Стивенсона, потому что по его татуировкам сразу видно, что он выносливый!

— Звучит логично, Джонти! Что это у тебя в пакете? — Малки берет один из баллончиков с краской. — Надеюсь, Джонти, ты не из этих граффити-художников, про которых все кругом твердят! Джонтс на раёне!

— Ну уж нет, точняк, нет, это не я.

И мы от души смеемся над этой шуткой, я и Малки, да уж, а потом он спрашивает, как дела у моей мамы, и Карен, и Хэнка, а потом уходит в BMC. Ага, но посмеялись мы с ним от души!

Но к тому времени как я заканчиваю свой обед, добираюсь домой и захожу в квартиру, мне уже холодно и одиноко. Потому что все веселье прошло. Так всегда и бывает: посмеешься, потом веселье проходит — и больше уже не смешно. Потому что холодно.

Джинти.

Прости, Джинти, прости, дорогая, но теперь мне придется убрать тебя из дома. Я не хочу в тюрьму, Джинти, все из-за запаха, нет, точняк, точняк, точняк, только не в тюрьму. Не, не, не, после того, что случилось с твоим отцом, Морисом, после того, как он стал таким странным, — ни за что.

У меня в морозилке есть немного фарша из «Моррисонз», Джинти, точняк, немного фарша, ага. Утром выберу из него жир, приготовлю с горошком и поджарю немного картошечки. Домашний обед! Нельзя все время есть в «Макдональдсах», Джинти, потому что нельзя, чтобы люди думали, что ты весь из себя такой сноб, только потому, что у тебя есть работа. И потом, клево иногда поесть настоящей картошечки. Это одна из тех вещей, которая мне всегда так нравилась в тебе, Джинти: многие девушки на кухне ужасно ленятся, но ты всегда чистила картошечку. Ага, ты не брезговала чистить картошечку. Если меня спрашивали: «А твоя Джинти хорошо готовит?» — я отвечал: «Ага, она не брезгует чистить картошечку, точняк, не брезгует».

Ага, Джинти была просто золотце, почти всегда, вот почему она должна быть золотцем. Так что я собираю все старые газеты и все полиэтиленовые пакеты, которые дала мама, и раскладываю их на полу. А потом я поднимаю Джинти с кровати и осторожно опускаю ее на пол. Я нахожу шапочку для душа, которую она всегда надевала, и прячу под нее волосы Джинти, чтобы на них не попала краска. Джинти всегда волновалась из-за своей прически. Затем я начинаю медленно распылять краску. Сначала я крашу ее голову в шапочке для душа, затем покрываю ее лицо, ее шею, грудь, живот, беру другой баллончик, ее бедра, колени, голени, ступни. По бокам я крашу только там, докуда могу добраться. Потом я беру обогреватель и включаю его на полную, чтобы краска высохла.

Я иду смотреть свой DVD со «Смертельным влечением», потому что там играют клевые девушки. Клевые девушки из тех, что носят черное. Правда, я видел одну из них, уже постаревшую, в другом фильме. Но она по-прежнему носит черное. Потом я включаю «Близкие контакты»[38]. В конце мы всегда говорили: «Ди-ди-ди-ди-ди», мы с Джинти. Я возвращаюсь в спальню, Джинти уже высохла и выглядит она клево. Я переворачиваю ее и прокрашиваю с другой стороны. Я смотрю «Рожденного четвертого июля», а потом «Взвод». Хорошо, что люди смотрят фильмы про войну. Если бы все смотрели фильмы про войну, они бы поняли, что война — это неправильно, и не стали бы больше воевать. Вот в чем вся беда: слишком много фильмов про мир. Из-за этого у людей недостаточно возможностей собственными глазами увидеть, насколько неправильная вещь война. Точняк, недостаточно.

Когда я снова возвращаюсь в спальню, оказывается, что Джинти уже высохла, все готово. Выглядит она клево, вся в золоте. Совсем как статуя, но в то же время и как Джинти. Еще слишком рано, поэтому я просматриваю все фильмы про Бонда, которые у меня есть, но так и не нахожу тот, с золотой девушкой, и в итоге просто включаю «Шаровую молнию», ужасно старый фильм, но все равно хороший.

Когда он заканчивается, уже совсем поздно, я выглядываю в окно. На улице никого, даже машин почти нет. И тогда я заворачиваю ее золотое тело в покрывало с логотипом «Хартс», то самое, которые мы купили в фирменном магазине «Хартс» на прошлое Рождество, и спускаюсь с ней по лестнице. Держу ее за лодыжки и просто тащу за собой. Если здесь кто-нибудь сейчас появится — я пропал! Хотя сейчас и четыре часа утра, но ведь есть парни, которые работают в ночные смены и все такое. Но от нее плохо пахнет, я должен от нее избавиться. Я не могу оглянуться, потому что знаю, что ее голова бьется о ступеньки, и мне это не нравится, точняк, не нравится, но я должен вытащить ее из дома и сделать вид, словно она так и не вернулась после Мошонки.

Мы доходим до нижнего этажа, и я иду на задний двор, чтобы взять тачку. Я кладу на нее Джинти и везу ее по дороге. Дождь впивается в меня, словно иглы. Я толкаю тачку, а холодный, ледяной дождь все хлещет меня по лицу и жалит руки, которыми я держу тачку. Покрывало с логотипом «Хартс» насквозь промокло, и теперь под ним лучше, чем прежде, угадывается тело Джинти. Я не хочу сказать, что это меня совсем не волнует, просто куда больше меня волнуют мои руки, я жалею, что не надел перчатки. Здесь ужасно холодно, и дождь превращает все вокруг в слякоть и щиплет меня, точняк, щиплет меня как сумасшедший. На улицах пусто, но затем мимо вдруг проезжает машина, и у меня в груди начинают копошиться страшные пауки, но машина не останавливается.

Вокруг ни души, но на Хеймаркет обязательно будут околачиваться люди, поэтому я не могу рисковать и идти через площадь, точняк, не могу. Я иду в обход, а она все лежит в покрывале с логотипом «Хартс», завернутая с ног до головы. Приходится нелегко, все такое, но я все же добираюсь до трамвайного кольца и обхожу его сзади, там, где пути. Вокруг стоит забор, но в нем есть дырка, поэтому сначала я пролезаю в нее сам, а потом затаскиваю следом Джинти. Она застревает, но это просто покрывало зацепилось за забор. Я осматриваюсь вокруг в поисках подходящего места, чтобы оставить Джинти, а потом тащу ее через усеянную глыбами бетона и кирпичами площадку.

Мы забираемся на какой-то мост, я смотрю вниз и нахожу то самое место, где можно ее оставить. Я сталкиваю ее в большую дыру с деревянными, как у коробочки, стенками и металлическими прутьями внутри. Пока она падает, у меня словно замирает сердце, но, когда я наконец смотрю вниз, оказывается, что Джинти долетела до самого низа коробочки, не задев ни одного железного копья. Точняк, это определенно меня радует, потому что, если бы она приземлилась на эти иглы, была бы ужасная, ужасная тошниловка. Они так глубоко выкопали эту яму, что Джинти внизу почти не видно, только кусочек ее позолоченной руки высовывается из-под покрывала с логотипом «Хартс». Я снова спускаюсь вниз, под мост, и заглядываю в эту дыру с шипами. Потом я начинаю засыпать туда щебень, сбрасываю целые груды камней, чтобы укрыть Джинти. А потом говорю: «Чао, цыпочка» — и иду домой.

Я надеюсь, что они просто зальют все сверху бетоном, но понимаю, что, скорее всего, ее найдут.

Я обхожу станцию вокруг, чтобы вернуться другим путем, иду по большой широкой дороге, выхожу к Хеймаркету, и тут рядом со мной останавливается такси.

Сука, вся эта херня с воздержанием меня доводит. То есть по-настоящему доводит: доводит до голосов в голове, доводит до мрачных-сука-мыслей — доводит до черт знает чего еще. Поэтому я беру столько ночных смен, сколько могу, и пью пидарский чаек с кофеином, чтобы не заснуть и как-то отвлечься. В такой сезон и в такое позднее время на улице нихуя интересного — полуголых пташек, которые могли бы причинить мне страдания, не видать, в основном работяги возвращаются с ночной смены. Разве что еще сотрудники «Стэндард лайф»[39]: эти шляются когда угодно.

Вчера денек был так себе, пришлось давать показания полиции по поводу виски. Потом они попросили меня поехать в участок в Саутсайде и еще раз все повторить.

— Когда вы в последний раз видели эту бутылку виски, мистер Лоусон?

Я ответил этому полицаю — мужику в возрасте с большим таким мясистым мешком вроде мошонки под горлом, — что я вообще видел ее всего один раз, вместе с Ронни, и было это на винокурне «Боукаллен», когда эта бутылка еще стояла в витрине. В тот день на поле я ее вовсе не видел, а видел только, как Морти ходил с сумкой. У этого придурка с тем же успехом могло лежать там какое-нибудь дерьмо из «Теско» или вообще нихуя, так-то. Мужик, кажется, остался доволен таким ответом, если эти придурки вообще когда-нибудь бывают довольны.

Потом я ненадолго заскочил в «Свободный досуг». От Джинти ни слуху ни духу, и кажется, что они уже поставили на ней крест. Я вышел с Саскией попить кофе, потом вернулся в свою постельку (один, ну и пытка, и это после того, как провел столько времени с сочной пташкой), чтобы успеть немного вздремнуть перед ночной сменой. Раздался телефонный звонок, номер не определился; наверное, звонили из телефонной будки, но голос я опознал сразу.

— Трахнись, — вот и все, что я услышал, трубку сразу повесили.

Я еду по Балгрин-роуд и вижу впереди какого-то мелкого придурка, который толкает большую алюминиевую тачку, а потом сворачивает с ней на Горджи-роуд. Ядрен батон, это же тот идиот, малыш Джонти! Подъезжаю к нему и останавливаюсь. Он смотрит сначала вроде как настороженно, но, когда замечает меня, весь расплывается в улыбке.

— Джонти! На кой черт тебе эта тачка, приятель?

— Я везу ее назад, к себе назад, точняк, вот, везу.

— Серьезно? — говорю я. На этом бедолаге футболка и тонкая короткая куртка, он насквозь промок и дрожит. — По-моему, ты замерз, приятель. Запрыгивай. У меня выключен счетчик! Давай. Куда едем?

— Я живу прямо на этой улице, Терри, ага. — Затем он показывает на свою тачку. — Ты не против тачки у себя в такси?

— Да я и не с такими тачками там управлялся, приятель, — смеюсь я, но мелкий не врубается — стоит и смотрит на меня. — Да ты замерз, чувак. Я бы на твоем месте отправился домой, — подмигиваю я ему, потом вспоминаю про Джинти и пробую его подловить. — Пристроился бы рядом со своей подружкой что ли!

Маленький засранец продолжает на меня пялиться. А затем говорит:

— Она ушла, точняк, и я не знаю куда, совсем не знаю…

Вот бедолага. Да, он, конечно, недалекий и лапшу на уши вешать явно не умеет. Смоталась она от него к чертовой матери. Наверное, упражняется сейчас с каким-нибудь чуваком в постели.

— Ладно, приятель, запрыгивай.

— Но у меня же тачка, Терри, тележка.

— Забей, парень, просто закинь ее внутрь…

Я помогаю ему, и мы вместе загружаем его тачку в кэб, а потом едем в круглосуточную кофейню в промзоне. Я беру ему черный кофе, а себе чай.

— Спасибо, Терри, — говорит Джонти, — ты ужасно добрый.

— Твое здоровье, дружище.

— Терри, добрый водитель такси, — говорит этот мелкий идиот. — Добрый Терри. Ты ведь добрый, а, Терри? Ты добрый? Не многие люди в этом мире добрые, Терри, но ты один из них. Добрый Терри. Да, Терри? Ты добрый?

Если честно, меня уже немного достал этот чокнутый засранец. Но в этом маленьком психе определенно что-то есть: не зря же он пялил такую пташку, как Джинти. И если верить парням из «Паба без названия», это «что-то» находится у него в штанах, и никакие, сука, проблемы с сердцем не портят ему малину…

Я размышляю о том, что еще перешло ему по наследству от старого козла, и задаюсь вопросом, как же этот маленький псих получился таким недалеким. Я хочу сказать, старый придурок тоже, конечно, не инженер космического приборостроения, но его мамаша в таком случае должна была быть настоящим, сука, укурком; одно из двух — или так, или она как следует приложила маленького засранца головой об пол, когда он родился. Малышка Люси, моя первая бывшая, была, сука, довольно умной, и наш Джейсон стал адвокатом. Вив, мамка моей Донны, тоже была не дурой, но бедняжка Донна пошла в меня: мозг у нее в штанах. Правда, ни малыш Гийом, ни, если быть честным, Рыжий Ублюдок на болванов не тянут. Слава яйцам, моя старушка была первой ученицей в классе, когда училась в ДК[40], о чем она до сих пор не забывает нам повторять. Не то чтобы это о многом говорит, вообще-то, это примерно как быть самым симпатичным насильником в Питерхеде[41].

Да, когда эту школу закрыли, всем одичавшим отбросам с окраин пришлось идти в Академию Лита, туда, где учились эти избалованные детки из пригородов. Я помню, как еще, сука, мальчишкой в Саутон-Мейнс видел, как младшая сестра моей матери, тетя Флоренс, проплакала все глаза, причитая: «О боже… они идут к нам… эти замарашки из Детей Куку идут к нам…»

Конечно, старый хрен был одним из них, так он и познакомился с моей матерью. А она принесла в подоле меня, и они переехали в новый дом в Саутон-Мейнс. Какое-то время они оставались вместе, и поэтому он успел заделать еще и Ивонну, а потом съебался, грязный старый ублюдок. После этого он перетрахал полгорода, разбросав своих детей по всем закоулкам. Тогда еще не знали ни СПИДа, ни алиментов, и этот придурок расплачивался только «Твиксами» и «Марсами»!

Я подвожу малыша Джонти до дома и наблюдаю, как он тащит свою тачку в подъезд.

— Ты сейчас на боковую, Джонти?

— Не-а, Терри, я работаю, но только неофициально, ага. Вон там, ага, я крашу «Паб без названия». — И он достает большой ключ. — Я должен делать это по утрам, поэтому никому не говори! Просто у меня есть еще одна работа, с Рэймондом. Рэймондом Гиттингсом. В Инче, точняк, в Инче.

— Заметано, со мной твоя тайна в безопасности, приятель. Давай я помогу тебе застелить пол пленкой. Бизнес сегодня что-то плохо идет, — говорю я и выхожу из кэба.

— Э-э-э, я не могу пригласить тебя наверх, Терри, потому что мне неудобно, понимаешь, там в квартире вонища. Но ты можешь подождать здесь, я сразу вернусь, точняк. — И маленький засранец исчезает.

Я возвращаюсь в кэб и вижу сообщение из диспетчерской — разумеется, от Большой Лиз.

ОТ ТЕБЯ СЛИШКОМ ДОЛГО НЕ БЫЛО СИГНАЛА НА СПУТНИКЕ ЛЮБВИ, НЕГОДНЫЙ МАЛЬЧИШКА! ДУМАЮ, ТЕБЕ ПОРА УЗНАТЬ, ЧТО ТАКОЕ ДИСЦИПЛИНА!

Я не могу заставить себя написать что-нибудь в ответ. Затем раздается звонок от Ронни, этот придурок звонит в любое время дня и ночи.

— Терри… очень хорошо, я подумал, что у тебя может быть ночная смена, и решил позвонить.

— Как продвигается дело, Ронни?

— Проклятый виски по-прежнему не нашли. Полиции насрать, а Ларсу не терпится надрать мне задницу. Слушай… мы можем встретиться у тебя через час?

Это тревожный звоночек.

— Ага, ладно, приятель, — говорю я и называю ему адрес.

Джонти, как и обещал, спускается уже через пару минут, и мы идем в паб через дорогу. Он вставляет в замок большой ключ и открывает кабак.

Мы застилаем рабочую зону за баром, и неожиданно мне в голову приходит восхитительная мысль. Я смотрю на ряд бутылок виски, лучший из них, судя по всему, «Макаллан», есть там и «Хайленд-парк», есть и дерьмовые «Гленливет» и «Гленморанджи», которые пьют лохи, ничего не понимающие в виски и считающие при этом, что они потчуют себя настоящим лакомством, есть и обычные купажи: «Беллз», «Граус», «Дьюарс», «Тичерз».

— Что это ты там делаешь, Терри? — смеется Джонти. — Надеюсь, ты не крадешь выпивку, ведь у меня из-за этого будут неприятности, ага, как пить дать.

— Нет, дружище, здесь нет ничего стоящего, а я за последние дни стал ценителем.

Я еще какое-то время помогаю ему, а потом оставляю этого маленького придурка и еду обратно в Саутсайд.

Я подъезжаю к своему дому, а возле него уже собрались Ронни, Йенс с Ларсом, этот похожий на вурдалака агент и два, сука, скользких пидора бодибилдерского телосложения, в костюмах. Сразу ясно, что от этих ребят жди неприятностей, но на многое они не способны. Сплошные накачанные мускулы; в настоящем махаче они не помогут, никакой реальной силы в них нет.

— Слушай, Терри… — говорит Ронни, уводя меня в сторону и понижая голос, — это чертовски унизительно, но полиция не торопится, и поэтому агенты и страховая компания наводят справки обо всех, кто был поблизости в момент исчезновения виски. На этом настоял мистер Симонсен. — Ронни кивает на придурка Ларса. — Я не могу заставить тебя согласиться, я могу лишь просить об этом. Нам нужно обыскать твою квартиру. Мы уже проверили у Мортимера и в гольф-клубе, и нам, ммм, удалось склонить тех двух парней к сотрудничеству, — объясняет Ронни и вздымает вверх руки. — Даже мой номер в отеле перевернули вверх дном. И все впустую.

— Так, значит, вы нашли тех парней с поля? Как вам это удалось?

— О, у нас свои методы. — Ронни бросает взгляд на эту парочку сидящих на стероидах бакланов при параде. — Правда, я бы не сказал, что нам это помогло, никаких следов виски мы у них не нашли. Но ты же понимаешь, мы должны принять все меры предосторожности.

— Конечно, приятель… — говорю я, а потом смотрю на этих поджавших ягодицы задротов. — Приятно осознавать, что ты хотя бы не единственный подозреваемый. Только смотрите не переверните там все вверх дном!

— Даю слово, ты не представляешь, как я тебе благодарен, — говорит Ронни. — Нечего и говорить, что для меня ты вне подозрений, но Ларс вложил в этот скотч кучу нервов и денег, поэтому он хочет во всем убедиться сам.

— Можете расслабиться, парни, — кричу я, подходя к остальной компании. — Единственная стремная вещь, которая есть у меня дома, — это порнушка, ничего противозаконного там нет.

— Твое такси мы тоже должны проверить, — говорит Ларс.

— Лады, — говорю я и открываю перед Йенсом дверь кэба, а потом нашариваю ключи от квартиры и отдаю их Ронни.

Мне нехорошо. Что-то меня всего лихорадит, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк… слишком много работы…

Всего лихорадит.

У меня в голове эти звуки, как будто двери постоянно открываются и закрываются. И еще этот запах горелого. Я не могу сидеть дома без Джинти, не могу поехать в Пеникуик к Карен, не могу пойти в «Паб без названия». Нет, не могу. Потому что они говорят, что от меня пахнет краской, точняк, точняк, так они говорят.

Поэтому я звоню на мобильный телефон доброму Терри и говорю, что собираюсь поехать в госпиталь к настоящему папе Генри, и он отвечает, что подвезет меня. Ага, подвезет, а потом он приезжает за мной и мы встречаемся с ним в такси, прямо у подъезда.

— Ты весь вспотел, Джонти, с тобой все в порядке, приятель?

— Ага, Терри, точняк. — И я залезаю в кэб. — А ты не зайдешь к Генри?

— Нет, приятель, не люблю я этого придурка.

— Я тоже его не люблю, но для нас обоих он наш настоящий папа, Терри.

— Он мне не отец, — говорит Терри.

Но я все равно к нему пойду, потому что знаю, что иногда хорошие люди совершают плохие поступки, ошибаются, что ли; может быть, настоящий папа Генри тоже такой и все дело просто в ошибках. И он меня спас, спас мою жизнь, когда я упал в залив. Но он каждый раз об этом вспоминает. Ага, каждый раз.

Терри высаживает меня, и вот я уже в отделении, смотрю на Генри через стеклянное окно, а он сидит в своей постели. Не знаю, стоит ли мне на этот раз зайти внутрь и заговорить с ним, или лучше просто стоять, прислонившись лицом к стеклу. Так я стоял в тот раз, когда здесь была женщина, которая приехала с Терри. Я замечаю, что от моего дыхания на стекле осталось большое запотевшее пятно, и пытаюсь его слизать. Настоящий папа Генри весь такой старый, но выглядит он, как те голодающие дети, которых показывали по телику, только при этом он все равно старый. А потом он поворачивает свою высохшую старую голову и смотрит прямо на меня.

— Джонти, это ты, что ли?… — говорит он совсем слабым голосом. — Мой дружочек… заходи… заходи…

Тогда я просто подхожу и сажусь рядом с ним на стул.

— Малыш Джонти… — говорит он, — я видел, как ты лизал окно! По-прежнему только и делаешь, что ищешь, что бы засунуть себе в рот, — говорит он так хитро.

Мне не нравятся такие разговоры, поэтому я ничего не отвечаю. Но из-за него я чувствую, как у меня в груди шевелятся эти маленькие паучки. Потом мы какое-то время молчим, и я говорю:

— Я встретил доброго Терри, он ведь типа твой сын и все такое, да? Добрый Терри. Внизу, в такси.

Настоящий папа Генри совсем слаб, но, услышав это имя, он как будто немного оживляется.

— Терри… Джус Терри? Этот чертов бездельник? Это сраное ничтожество? Меня с ним ничего не связывает!

И это выводит меня из себя, потому что Терри хороший, и я думаю обо всем, что натворил Генри.

— Тебя ни с кем ничего не связывает! Даже с твоей собственной семьей! Это неправильно! Бог тебя покарает!

Он просто смеется мне в ответ:

— У тебя по-прежнему не все в порядке с головой, верно, мой маленький друг? Иногда мне кажется, что стоило дать тебе утонуть там в порту, как щенку или котенку, — помнишь, как я тебя вытащил?

Я чувствую, как от стыда я, понурив, опускаю голову, потому что он и вправду спас меня, точняк, он меня спас.

— Ага… я помню, точняк…

— Но ты хороший парень, Джонти, ты не хуже других, не то что Хэнк… — У него загораются глаза. — А как Карен? Как дела у моей маленькой золотиночки? Ни разу не пришла навестить своего старого папу! Моя маленькая золотиночка… да, она любила засовывать себе в рот разные штуки!

Меня начинает подташнивать, я вспоминаю о Джинти, о том, как она, вся в золоте, падала в эту дыру у моста, потому что настоящий папа Генри так называл Карен за ее светлые волосы, но это было до того, как она совсем растолстела.

— То, чем вы занимались, неправильно! Ты ее испортил! Ты всех нас испортил!

— Она проболталась? Что ж, видимо, ей уже ничего другого не остается, кроме как болтать языком, ей и ее жирной мамаше. Да, я всегда знал, что она станет такой же жирной, как ее мать. Вот почему я должен был ее обкатать, прежде чем она разжиреет, сечешь? С разжиревшей бабой хорошего траха не получится. И дело не только в складках жира, хотя одного этого уже достаточно, но и в том, что, когда тёла толстеет, она впадает в депрессию. С тёлой, у которой депрессия, хорошего траха не выйдет, — качает он головой, — только механические движения.

Я снова слышу звуки у себя в голове, я думаю о Карен на диване, о ее плохом зубе, о малышке Джинти, такой синей, а потом золотой, падающей вниз, в дыру, и о мухе, вылетающей у нее изо рта…

— То, что ты… то, что ты сделал… то, что ты сделал, было совершенно неправильно!

Его старое крошечное лицо только сморщивается в улыбку.

— Кто ты такой, чтобы говорить, что правильно, а что нет, Джонти? — Он указывает своим костлявым пальцем на потолок. — Он рассудит, а не ты и не кто-либо другой здесь, внизу, вот это уж наверняка.

— Что ты имеешь в виду?

Он смотрит на маленький телевизор, такой, который выдвигается на металлической ноге. Там показывают программу про животных. Я бы остался, чтобы на них посмотреть, но не могу, потому что иногда, когда мне становится за них стыдно, я начинаю плакать. Но люди не всегда это замечают, потому что можно научиться плакать внутри себя.

— Ты ведь знаешь, что все это загрязнение окружающей среды каждый день стирает с лица земли разные виды животных?

Он опять пытается меня запутать. Я вставляю себе пальцы в уши.

— Мне пора идти!

И я выбегаю из отделения, я все еще держу пальцы в ушах, но я слышу его насмешливый голос и вижу эту улыбку на черепе вместо головы… ага, так и есть, так и есть, точняк, точняк, точняк…

Потому что у меня все в порядке с головой, все в порядке… виновата Джинти… несчастный случай, точняк… но они ни за что мне не поверят, они просто скажут, что у меня не все в порядке с головой и злое сердце.

Я звоню доброму Терри.

— Да, Джонти?

— Я был у него, Терри, и он был злым, как ты и сказал. Он говорил плохие вещи, ага, говорил, точняк, плохие вещи, так нельзя… точняк… — И я начинаю плакать, я думаю о нем, о Карен, о Джинти и о том, какая ужасная неразбериха вокруг.

— Ты все еще там, в больнице?

— Ага…

— Оставайся-ка ты там, приятель, я тебя заберу. Я недалеко, буду минут через пять.

— Ага… ты добрый, Терри, точняк… ага, ты добрый…

— Джонти. Пять минут, дружище, — говорит он и вешает трубку.

Это ужасно мило с его стороны, меня радует, что в мире есть добрые люди, такие, как Терри, такие, как мой новый полубрат Терри, а не только такие, как тот злыдень наверху. Я иду и снова пробую открывать и закрывать двери на входе в госпиталь. Но ко мне подходит мужчина в форме и просит, чтобы я прекратил, иначе они сломаются.

— А сколько раз их можно открыть и закрыть, прежде чем они сломаются?

— Мне почем знать!

— Тогда откуда вы знаете, что я их сломаю?

— Ты что, прикалываешься?

— Нет, я просто хочу знать, сколько раз их можно открыть, прежде чем они сломаются, чтобы не открывать больше, чем нужно!

— Да не знаю я! Просто перестань! Ты устроил тут жуткий сквозняк, — говорит он, и тогда я прекращаю.

Я уже собирался было сказать, что просто хотел здесь немного проветрить, но появляется Терри, поэтому я выхожу на улицу и залезаю в его уютное такси, и счетчик снова оказывается выключен.

— Давай отвезем тебя домой, приятель, — говорит Терри.

Какое-то время мы просто едем по дороге, а потом добрый Терри говорит:

— Скажи, Джонти, ты когда-нибудь слышишь голоса у себя в голове?

— Ага, еще бы! Только это мой собственный голос, и он говорит со мной! Точняк! А ты что, тоже их слышишь, Терри?

— Да. Раньше они говорили только одно: трахни ее. Но теперь они говорят всякую дрянь, и мне это не нравится, приятель. Хуже всего по ночам, когда я пытаюсь уснуть.

— Точняк, по ночам.

— Покемарить бы, — говорит Терри, — я бы все отдал за одну, сука, ночь спокойного сна!

Терри высаживает меня у дома, я захожу в подъезд и вижу в углу тачку, которую я оставил там прошлой ночью, теперь Джинти там, куда уходят трамваи. Я ужасно волнуюсь, что ко мне домой придет полиция. Я не могу усидеть дома и не успеваю и глазом моргнуть, как уже оказываюсь в «Пабе без названия» и укрываю пленкой пол рядом с музыкальным автоматом. Я просто хочу притвориться, что со мной все в порядке, что я делаю свою работу. И вот я снова крашу, я от всего заслоняюсь, я концентрируюсь. Точняк, просто концентрируюсь. Крашу.

— Отличная работа, Джонти, — говорит Джейк.

Ага, только от отличной работы этих здесь не убавится, точняк, не убавится. Ага, потому они-то в порядке, пьют себе. Ага, в порядке. И еще нюхают дьявольский порошок, это видно по тому, как они парами ходят в туалет, точняк, парами. Значит, нюхают порошок, в этом я не сомневаюсь. Точняк.

— Где ты был, Джонти? — спрашивает Тони.

Крейг Баркси кричит:

— Опять передавал малышке Джинти привет, грязный маленький извращенец? Туда-сюда, туда-сюда!

— Да у него на лице написано! Туда-сюда, туда-сюда! — говорит Тони.

— Туда-сюда, туда-сюда!

Не обращай внимания на эти голоса, на эти насмешливые голоса, просто продолжай красить…

— Туда-сюда, туда-сюда!

— Грязный маленький извращенец! Туда-сюда, туда-сюда!

Это неправильно, точняк, это совсем неправильно…

— Грязный маленький везучий извращенец! Тебе самому давно в последний раз вставляли, а, придурок? Туда-сюда, туда-сюда!

Я хочу уйти, мне не нужно здесь находиться… продолжай красить…

— Хитрожопый засранец!

Точняк, точняк, точняк… макаешь валик в ванночку, отжимаешь лишние, некрасивые капли, проходишься валиком по старой краске на стене… раз… два…

— Туда-сюда, туда-сюда!

…как в той песне, один раз, два раза, трижды леди, ее пел темненький парнишка, у которого еще есть ужасно трогательная песня про то, как он гонится за китайской девушкой, точняк, есть у него такая, ужасно трогательная песня…[42]

Я просто все крашу и крашу, я с головой ушел в работу и не слышу их неприятных голосов, но я вижу, как они сидят за своим столом, и мне не нравится их стол, мне не нравится этот паб. Но когда я говорю, что мне не нравится их стол, я не имею в виду сам стол, я имею в виду компанию за столом. Проблема в компании, это компания вынудила меня подраться с малышкой Джинти. Ага, это все они. Поэтому, когда я заканчиваю ту часть стены, где стоит автомат, я говорю Джейку, что на сегодня с меня хватит.

— Ты отлично поработал, приятель, — говорит он.

Я только киваю и выхожу на улицу, я ни на кого не смотрю. Так учила меня мама, еще в Пеникуике, в школе. Просто не обращай на них внимания, говорила она. Ага. Ага. Ага.

— Вы его прогнали!

— Эй, Джонти! Приведи сюда Джинти! У меня есть для нее махонькая дорожечка, — произносит Эван Баркси своим издевательским голосом.

— Она с трамваями! — поворачиваюсь я и кричу им в ответ, и лучше бы я этого не говорил.

— Вот, значит, как их теперь называют!

И я вылетаю вылетаю вылетаю вылетаю вылетаю оттуда, точняк, ага, так и есть, точняк, точняк, точняк.

0

0

0

0

0

;-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);

;-);-);-);-);-);-);-);-);-

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

Терри просыпается под тонкими, колючими лучами солнца, весь в поту, его грудь лихорадочно вздымается. Прошлой ночью он рухнул на кровать прямо в трениках и футболке. Всю ночь отопление было включено на полную мощность, и теперь квартира похожа на сауну. Протирая глаза, он обдумывает жуткие странные сны, которые изводили его ночью.

Терри встает, идет в душ, одевается, после чего смотрит вниз на очертания своего торчащего вбок под нейлоновыми спортивками члена, бормочет себе под нос проклятия и решает, что пойдет на работу в джинсах. В спортивках он слишком сексуально привлекателен.

Управлять кэбом трудно. Даже с таблетками сексуальные позывы полностью не утихают. Терри старается не смотреть на идущих мимо женщин. И тем не менее, когда он отрывает глаза от дороги, этот бугор в паху тут как тут.

— Ты, сука, убить меня решил, — произносит Терри, обращаясь к выпуклости.

— Что? — раздается голос с заднего сиденья.

— Не ты, чувак, — говорит Терри, оборачиваясь, чтобы ответить Толстолобому. Погрузившись в свои мысли, он и забыл, что подобрал друга и везет его в суд.

Нервы Толстолобого растерзаны на мелкие кусочки. Терри кажется, что он буквально чувствует, как вибрация передается через обшивку кэба.

— Это меня кто-то пытается убить, вот уж точно! Я же потеряю лицензию, Терри! Это же мой хлеб, черт возьми; и все из-за какого-то сраного крапаля!

— Могло быть и хуже, приятель, — провозглашает Терри, снова бросая взгляд на свой пах.

Похоже, медикаментозные старания доктора наконец-то подействовали. Верный Друг кажется вялым, но это открытие приносит лишь тупой ухающий стук в груди.

— Как? Куда уж хуже?! — верещит Толстолобый.

— По крайней мере, дырка тебе по-прежнему обеспечена, везучий ты засранец, — задумчиво произносит Терри. — Хватит ныть.

Толстолобый с маниакальным упрямством буравит затылок Терри.

— Ты толкаешь первый тоннами, а меня ловят на крапале гашиша! Где, блядь, справедливость?!

Терри решает ничего на это не отвечать. Толстолобый разгневан, а после того, как его лишат прав, вполне может состояться какая-нибудь завершающая беседа в диспетчерской. Терри хочет, чтобы старый друг остался с ним заодно, тогда у Толстолобого не будет повода его сдать. Хуже всего то, что теперь Терри не может встречаться с Большой Лиз. А сливать Большую Лиз нельзя; это значит нарываться на неприятности. Придется объяснить ей, в какую передрягу он попал. Терри паркуется на Хантер-Сквер. Они с Толстолобым выходят и в тишине идут в сторону здания суда. Терри решает остаться на заседание, он занимает место среди слушателей и оказывается среди обычного сборища студентов и тунеядцев, которые стекаются сюда в поисках развлечений.

Судья, мужик за шестьдесят, с раскисшим лицом, устало смотрит на Толстолобого. Для Терри очевидно, что судья относится к этому делу лишь как к очередному эпизоду из «Дня сурка».

— Почему при вас была обнаружена марихуана?

Толстолобый смотрит на судью выпучив глаза:

— Я страдаю от приступов тревоги, ваша честь.

— Вы обращались к врачу?

— Да. Но он только посоветовал мне нюхать поменьше первого.

На местах для слушателей кто-то разражается гоготом. Магистрату не так весело: Толстолобому выписывают штраф на тонну и на год лишают прав.

Терри встречает своего друга на улице, где тот инструктирует своего адвоката. Терри слышит, как адвокат отвечает, что думать об апелляции «совершенно бесполезно». Терри считает, что это благоприятный результат.

— По крайней мере, трахаться тебе никто не запретил, приятель. Вся эта история с больным сердцем заставила меня пересмотреть свои приоритеты, — с грустью признается он.

— Что? Ты прикалываешься? А чем я буду на жизнь зарабатывать?

— В моей жизни был этап, когда я просто не выходил из своей старой детской комнаты в доме у мамки, — задумчиво вспоминает Терри, углубившись в собственную печальную историю. — Впал в депрессию, после того как один мой дружбан откинулся, а пташка, с которой я гулял, меня бросила. Разумеется, ко мне по-прежнему приходила парочка потрепанных тёл, чтобы вместе посмотреть порнушку и посидеть у меня на лице.

— И что? И что с того?

— Ты хотя бы остался свободным человеком, ты все еще можешь кому-нибудь присунуть, — с горечью сокрушается Терри, — не то что я. — Он похлопывает себя по ширинке. — Это лучше, чем ходить с бракованным движком. Чуть только, сука, возбудился — и бах: гудбай, Америка, чао-какао и яйца на мостовой. Иногда я думаю: на кой мне все это, давай, сука, одним махом.

Они садятся в кэб и отправляются в «Такси-клаб» в Паудерхолле. Блейдси, Культяпка Джек и Эрик Степлс, бывший заводила из хибби, который стал христианским сектантом, — все здесь, и, пока они выражают соболезнования Толстолобому, на столе появляется первая партия выпивки.

— По крайней мере, тебе больше не придется подлаживаться под диспетчерскую, — говорит опальному таксисту Эрик.

— Вот ты, Терри, постоянно подлаживаешься под диспетчерскую, — ухмыляется Культяпка Джек, — под диспетчерскую в лице Большой Лиз!

Все смеются, кроме Толстолобого и самого Терри.

— А где же твоя новая подружка, Терри? — спрашивает Джек.

— Которая из них? — хихикает Блейдси. — В перерывах между такси и киносъемками Терри много еще чего успевает на ходу!

Толстолобый впервые за сегодня оживляется: он изучает, как на лицо Терри наползает несвойственная ему тень обреченности, пока Джек рассказывает байку о том, как он пытался помешать двум женщинам сесть в частное такси.

— Частный извоз? Чертовы сексуальные извращенцы. Да я бы ни одной дамочке, из тех, кого я знаю, не позволил залезть в кэб к этим вонючим уголовникам!

Эрик сообщает собравшимся, что встречался с девушкой из своего религиозного кружка. Она придерживается строгих принципов, поэтому вход в ее мохнатку запрещен до тех пор, пока она не увидит обручальное кольцо; правда, анальным сексом она неохотно, но все же занимается. Судя по его виду, Эрик не собирается спешить с предложением.

— Лучше подождать, — подмигивает он, — пока нам не подаст знак самый главный. — И Эрик смотрит в потолок.

Этот разговор уже измучил Терри, внутри у которого все горит и мечется от жалости к самому себе. Он извиняется и уходит, а его друзья обмениваются чередой вопросительных взглядов.

На улице очень холодно. Терри садится в машину и неожиданно его захлестывает чувство неповиновения.

НУ НАХУЙ.

Поэтому он едет из города в Портобелло к Сэл. Она счастлива его видеть и тащит прямо наверх, в спальню, она едва замечает непривычную скованность его движений и рассказывает ему, что мама вышла в «Дженнерс», чтобы выпить свой полуденный кофе, в то же время Сэл уже стаскивает с себя трусы, расстегивает ремень Терри и спускает с него джинсы. Она помогает ему, и член Терри выпрыгивает, как черт из табакерки; даже несмотря на таблетки, он становится твердым, и Сэл тут же берется за дело.

Терри откидывается на кровать и смотрит вверх, на пастельных тонов абажур, который наполняет комнату скучным светом.

Сука, она же меня убьет…

Похуй, все мы умрем…

Ох, пиздец!

И тут Терри понимает, что его сердце начинает колотиться и слышит громогласное:

— ХВАТИТ!

Он так же потрясен этим, как и Сэл. Кажется, что голос раздался откуда угодно, но только не из его груди.

— Что? В чем дело? — Сэл поднимает на него глаза, от ее нижней губы до головки члена тянется ниточка предсемени.

— Ни в чем, — быстро произносит Терри и теперь он отчаянно жаждет продолжения.

Но тут распахивается дверь и мать Сары-Энн, Эвелин, останавливается в проходе, глядя на них. Пару секунд она колеблется, после чего надменно поднимает бровь, разворачивается и уходит, закрыв за собой дверь.

— БЛЯДЬ! — кричит Сара-Энн Ламонт. — Чертова старая пронырливая корова!

Терри решает, что это знак. Эта женщина спасла ему жизнь. Если бы не ее вмешательство, он бы не избежал полноценного сеанса, который прикончил бы его хрупкое сердце. Он вскакивает и начинает в спешке одеваться.

— О господи. — Сара-Энн закатывает глаза. — Что… куда ты собрался?

— Я сваливаю отсюда, — отвечает Терри и сбегает вниз, а Сара-Энн, натягивая свои вещи, спешит за ним.

— Терри, подожди, — умоляет она.

Эвелин поджидает их в конце лестницы. Она выскакивает прямо перед ними с загадочной ухмылкой на лице.

— Разве твой друг не останется на чай?

— Не, спасиб, надо бежать, ага, — кивает Терри, а затем поворачивается к Саре-Энн. — Увидимся. — После чего открывает входную дверь и выходит на морозный воздух.

Сара-Энн вылетает за ним следом.

— Что случилось? Да что с тобой такое? Мы же не дети, черт возьми! Я делаю то, что хочу, и эта желчная старая карга не помешает нам тра…

— Послушай, мне не здоровится, — перебивает Терри. — Лучше, если мы не будем встречаться какое-то время. Мне жаль.

— Ну и иди нахуй! — кричит Сара-Энн, разворачивается и видит свою мать, которая стоит, сложив руки, в дверях. Сара-Энн проносится мимо нее и заходит в дом, а Терри садится в кэб и уезжает.

Он как раз проезжает стадион «Мидоубэнк», когда раздается звонок от Ронни Чекера. Терри настолько смятен своим бедственным положением, что посвящает американца в тайну ужасных масштабов своей трагедии. Ронни предлагает встретиться в «Балморале».

Приехав в отель, он видит Ронни в лобби, в огромном кожаном кресле возле камина. Он пригладил свой ирокез, на нем свитер «Прингл». Рядом лежит сумка для гольфа. Терри пододвигает еще одно такое же кресло поближе и садится рядом с Ронни.

— Это тяжелый удар, Терри, — вздыхает Ронни, — особенно для такого парня, как ты, который просто не может перестать думать о кисках.

— Они сводят меня с ума, — признает Терри, но спешит поскорее направить свои мысли на что-нибудь другое. — Как у тебя дела? От полиции или от этих сыскарей ничего не слышно про виски?

— Эти говнюки… знаешь, с тех пор как я с ними посрался, я сомневаюсь, что они станут за меня вписываться. Агент все еще надеется на парней, которые занимаются расследованием, но кажется, что бутылка просто испарилась.

В лобби широким шагом входит эффектная женщина, она держит себя так, словно идет по подиуму, и ее немедленно облепляет суетящаяся прислуга. Ронни ловит глухой стон, выражающий всю безнадежность желания Терри.

— Тебе надо переключить внимание.

— Мне никак не выбросить это из головы! В этом-то, черт возьми, и проблема!

— Поехали со мной мячи погоняем, я собираюсь еще потренироваться с этим профи из клуба в Норт-Берике.

— Да я и в гольф-то ни разу не играл, чувак, — усмехается Терри, — это не мое.

— Терри, это заявление совершенно бессмысленно, черт тебя побери. С чего вы все это взяли, если вы даже ни разу в него не играли? — Ронни потрясает своей сумкой для гольфа, а затем, понизив голос, продолжает: — И кроме того, это лучший заменитель секса, известный человечеству. Когда моя вторая жена ушла от меня и стала трахать своего инструктора по бадминтону — не инструктора по теннису и не инструктора по фитнесу, нет, чертового инструктора по бадминтону, как тебе такой удар по мужскому самолюбию? — что ж, тогда я проводил на поле каждый божий день. Только это помогало мне не думать о том, чем эти двое в это время занимаются.

Теперь Терри весь внимание.

— Серьезно?

— Гольф — это дзен, Терри. Ты выходишь на поле и оказываешься в мире, где все твои сомнения и победы теряют какую бы то ни было значимость, если они не имеют отношения к тому, что происходит здесь и сейчас.

— Покатит, — с мрачной покорностью произносит Терри.

— Прекрасно, можем арендовать для тебя набор клюшек прямо здесь! Заезжай сюда завтра в девять.

— Может быть, попозже? Я в это время должен быть на приеме у врача.

— Разумеется… — говорит Ронни, уловив в голосе Терри беспокойство. — Позвони мне, когда освободишься. Ах да. — Он заискивающе улыбается. — Слушай, Терри, не хочу, чтобы это выглядело так, словно я пользуюсь твоим положением, но я тут подумал, вдруг ты мог бы скинуть мне номерок старушки Оккупай, а? Просто я подумал, что ты, вероятно, больше не можешь с ней встречаться, а я, должен тебе признаться, так и не смог выбросить эту девчонку из головы!

— Настоящий джентльмен никогда не разбрасывается номерами своих дам. — Терриины кудряшки со свистом рассекают воздух, он как будто возмущен, однако представившаяся возможность — прям гора с плеч. — Но я могу передать ей твой, если хочешь, и попросить тебе звякнуть.

— Конечно… спасибо, Терри.

— Дам тебе махонький совет, — вдруг понижает голос Терри. — Думаю, тебе скорее подфартит, если ты проявишь участие к ее работе. Ну, скажем, предложишь ей профинансировать одну из ее постановок во время фестиваля. Участие стоит кучу бабла. Тебе-то, конечно, без разницы, но для нее искусство — это всё.

— А это мысль, — подмигивает Ронни, — ох и хитер же ты!

— Психология, чувак. — Терри стучит себя по виску и встает. — Увидимся утром, и спасибо за компанию. Мне полегчало.

— Всегда к твоим услугам, приятель! — заливается Ронни. — И еще, Терри, насчет обыска твоей квартиры вчера вечером, ты ведь понимаешь, что это все Ларс? Я тебе доверяю, бро. Ты один из немногих, кому я вообще могу доверять.

— Все путем, — бормочет Терри и уходит, думая про себя: «Да пошел он нахуй, пускай они с Суицидницей Сэл развлекаются сколько угодно». Он выходит на улицу, садится в такси и едет в Брумхауз.

С тех пор как Терри перестал развозить на грузовичке фруктовые воды, дома успели отремонтировать. Район по-прежнему бедный, но прилегающие к зданиям сады предусмотрительно обнесли качественными металлическими ограждениями. Терри находит дом Донны и думает, что, имея детей, она, вероятно, предпочла, чтобы государство выдало ей квартиру на первом этаже. Когда он заходит в подъезд, из квартиры как раз выходят двое молодых худых парней, один застенчивый, а второй агрессивный. Заметив Терри, Донна удивляется.

— Тер… Папа, — говорит она скорее для уходящих парней, чем для него. — Дрю, Пого, увидимся, — бросает она им вслед, и под непрестанным взглядом Терри они пробираются к выходу, Терри же заходит в квартиру.

Внутри стоит сильный запах подгузников. Терри проходит в гостиную и невольно теряет запал, когда видит разбросанные вокруг остатки вечеринки или, хуже того, жизни, которая никак не пойдет ребенку на пользу. Пустые бутылки, переполненные пепельницы, трубки и пустые пакетики разбросаны по грязному стеклянному столику.

— Как жизнь? — спрашивает Донна.

У нее круглое лицо и большие овальные глаза, она настолько похожа на свою мать, Вивиан, вторую настоящую любовь Терри, что у него на секунду перехватывает дыхание.

— Неплохо. Вот, решил заехать, — говорит он, внезапно почувствовав стыдливость. — Посмотреть на ребенка типа.

— Ясно, — говорит Донна и предлагает ему чашку чая, но Терри отказывается. Она уходит в другую комнату и возвращается с ребенком на руках. — Только что пришлось ее переодеть, — говорит Донна, она вся какая-то напряженная и дерганая.

Младенец — радостный, издающий булькающие звуки человечек — с некоторой даже силой хватает услужливо предложенный Терри палец.

— Так вот, значит, она какая, знаменитая Кейси, — произносит он и немедленно начинает сожалеть о том, что смог выдавить из себя лишь эту банальность.

— Ага, Кейси Линн, — говорит Донна.

По телевизору показывают какой-то региональный турнир по гольфу. Терри видит, что играет Иэн Ренвик, и он не прочь немного посмотреть игру, но Донна, очевидно, не фанат гольфа, она с нескрываемым раздражением выключает экран.

Они обмениваются минимальным набором стандартных фраз, обоих тяготит масса слов, через которые нужно пробираться, каждый их них слишком измучен, чтобы заняться расчисткой той горы из осколков чувств, которая между ними образовалась. Собираясь уходить, Терри протягивает Донне двести фунтов.

— Купи что-нибудь для ребенка, — говорит он. Терри чувствует, как рука Донны неуверенно берет банкноты.

Пока он едет с западной окраины города, Терри думает, на что же Донна на самом деле потратит эти деньги. Терри слишком поглощен наблюдением за едущими впереди машинами и избегает смотреть на тротуар, чтобы случайно не увидеть там какую-нибудь женщину, поэтому он не замечает еще одного погруженного в размышления человека — идущего своей шаркающей походкой малыша Джонти Маккея.

Джонти думает, что, если бы его посадили в тюрьму, это было бы правильно: это значит — Бог его наказал. Но когда он обходит трамвайное кольцо и подходит к мосту, он понимает, что никаких полицейских ограждений впереди нет, никаких свидетельств того, что здесь было обнаружено некое золотое тело: вокруг только строители занимаются своими делами. Площадка по-прежнему огорожена, но Джонти замечает знакомую дыру, и его худощавое тельце проскальзывает внутрь. Несколько строителей бросают на него взгляды, пока он идет к краю наполовину недостроенного моста, а затем смотрит вниз, на основание железного каркаса того обелиска, под которым была похоронена Джинти. Однако та часть каркаса уже залита бетоном, его сдерживает деревянная опалубка, он сохнет и превращается в очередную секцию опоры моста. Должно быть, строители просто залили бетон прямо в дыру, поверх лежащей под покрывалом Джинти. Голова Джонти быстро вертится взад и вперед, как у воробья. Вместо восторга на него обрушивается приступ паники. О боже мой, они похоронили мою малышку Джинти внутри огромной колонны. Так нечестно.

Но затем он здраво рассуждает, что, когда стройку закончат, он всегда сможет проехать мимо этого места на трамвае, если захочет навестить Джинти. Это будет похоже на посещение кладбища, только очень быстрое и без болтливого священника. Эта мысль воодушевляет Джонти, и он начинает искать глазами то место, где будет находиться станция, и прикидывает, сколько у него будет времени, чтобы поговорить с колонной.

К нему подходит прораб в спецодежде, желтом жилете и каске:

— Тебе нельзя здесь находиться, парень. Для этого нужно разрешение.

— А когда уже будут готовы рельсы?

— Ох… этого никто не знает, приятель, — говорит прораб, берет Джонти за локоть и ведет к воротам на выходе. Пока он открывает ворота и выпроваживает Джонти наружу, он успевает постучать по своей металлической каске и указать пальцем на знак, который висит на заборе из проволочной сетки. — Без такой штуки тебе сюда нельзя, а чтобы получить такую, ты должен здесь работать.

Немного озадаченный, Джонти оглядывается по сторонам, затем медленно кивает головой и уходит прочь по перекопанной улице. Прораб смотрит ему вслед. Еще один строитель, который наблюдал за разговором, приподнимает бровь.

— Наверное, у парня не все дома. Жаль, да.

Джонти продолжает идти по Балгрин-роуд. На улице холодно, но он не обращает внимания. Ему нравится втягивать в легкие холодный воздух, задерживать его, а затем с силой выдыхать и смотреть, получилось ли у него дыхание дракона лучше, чем в прошлый раз. Он поворачивает на Горджи-роуд и машет кому-то, кто сидит на первом этаже автобуса № 22 и кого, как ему кажется, он знает. Человек в автобусе отворачивается. Джонти заходит к себе в квартиру, без Джинти здесь пахнет лучше, но это уже другая квартира. Скоро Джонти становится совсем одиноко. Когда неожиданно раздается звонок в дверь, он испытывает и воодушевление, и в то же время испуг.

Один взгляд в дверной глазок: большое канареечно-желтое пятно. Это Морис, отец Джинти. Джонти трясется от страха, он решает притвориться, что никого нет дома, но понимает, что рано или поздно ему придется увидеться с родней. Он набирает полную грудь воздуха и открывает дверь, чтобы впустить Мориса.

— Я знал, что это ты, Морис. Канареечно-желтый флис. Ага.

Морис выглядит очень расстроенным и опускает любезности:

— Где она? Она не звонила, она не отвечает… что-то случилось… теперь уже не до шуток, Джонти!

— Я думал, что она у тебя, Морис, ага, Морис, у тебя… — говорит Джонти и идет в гостиную.

Морис нетерпеливо идет следом, толстые линзы его очков увеличивают глаза до маниакальных размеров.

— С чего бы ей быть у меня?

Джонти чувствует, что он, как никогда, близок к тюрьме. Он оборачивается и встречается с изможденным, наполовину спрятанным за очками лицом Мориса, неожиданно в его воображении рисуется картина, на которой он делит одну камеру с закоренелым зэком. С губ Джонти срывается полуправда, полуложь:

— Мы рассорились, Морис, если честно, ага, повздорили мы… точняк, я думал, она пойдет к тебе, а она просто ушла и так и не вернулась, если честно. Я думал, она пойдет к тебе, Морис, точняк, я так и думал.

— Из-за чего это вы рассорились? — спрашивает Морис, и в нос ему бьет зловоние, ничего хорошего не предвещающее.

— Я поймал ее в этом «Пабе без названия» в ту ночь, когда была Мошонка. Она была в тубзике, с другим парнем. Нюхала эту хрень. Точняк, нюхала странную хрень.

— Наркотики? — выкатывает глаза Морис, и Джонти вспоминает змею в «Книге джунглей». — Господи Исусе! — Морис плюхается на диван, но сразу же жалеет об этой опрометчивой передислокации, потому что ему в задницу впивается сломанная пружина. Он с недовольным видом двигается в сторону. — Ну, этому она уж точно не у меня научилась. Точно! Я знал, что она много чего себе позволяет с парнями, но о наркотиках я даже не догадывался. Я думал, что мы воспитали в ней здравый смысл…

— Точняк, странную хрень себе в нос, это она любила, ага, любила… — с тяжелым сердцем признается Джонти, он чувствует, что придает Джинти, рассказывая об этом. Он присаживается на диван рядом с Морисом.

— Моя Вероника, упокой Господь ее душу, никогда такой не была, — признается Морис, в то время как его увлажняющиеся глаза образуют за очками еще один блестящий слой. — Ни с наркотиками, ни с мужчинами. — Он награждает Джонти испытующим взглядом. — Она была невинна в первую брачную ночь, представь себе.

— Как Иисус?

— Лучше, чем Иисус! — хмурится Морис. — Как чертова Мать Иисуса! Как Дева Мария, ни один мужчина к ней не прикоснулся!

Джонти полностью захвачен этой мыслью.

— То есть ты чувствовал себя Богом, Морис, в первую брачную ночь и все такое? Готов поспорить, что так!

Морис весь ощетинился от едва сдерживаемой злобы, он сурово смотрит на Джонти. Однако решает, что Джонти слишком наивен, чтобы на него обижаться.

— Ну что ты за парень… — Морис кладет руку Джонти на плечо. Затем смотрит на него со слезами на глазах. — Чувствовал, Джонти. Да, именно так я себя и чувствовал.

— Наверняка это было суперклево.

Морис кивает и достает сигарету из золотого портсигара. Этот портсигар — его отличительная черта, он очень важен для Мориса. Он считает, что шотландские курильщики повинны в том, что сами навлекли на себя запрет на курение, потому что выглядели как нищеброды, ходили с торчащими из карманов ужасно безвкусными пачками сигарет. Неужели это так сложно и хлопотно переложить сигареты в портсигар, как это делали раньше? Тогда жизнь состояла из ощущений. Морис закуривает «Мальборо» и приглаживает назад свои длинные, жирные седые волосы, которые упали на глаза, пока он снимал очки. Джонти смотрит, как непослушные локоны тут же снова ложатся Морису на лицо, и теперь Морис напоминает ему хайлендскую корову или скорее даже, думает Джонти, учитывая большие желтые зубы, шетлендского пони. Морис снова отводит волосы назад.

— Ты говорил с ней? С моей малышкой Джинти?

— Нет, я пытался дозвониться, но там просто идут гудки. Если честно, Морис, я думаю, она может знать, что это я, и поэтому она не отвечает, не берет трубку, точняк, не берет трубку. Ага. Ага.

Морис трясет головой:

— Нет, не в этом дело, потому что она не берет трубку, даже если я ей звоню, — размахивает своим телефоном Морис. Джонти чувствует, как в кармане спортивок телефон Джинти трется об его собственный телефон. — О чем же вы еще спорили? — Морис смеряет Джонти одним глазом. — Кроме этих наркотиков, кокаина и парня в «Пабе без названия»?

— О деньгах, Морис, — произносит Джонти, почувствовав вдохновение.

— Да, с ними туго, и то правда. Да когда с ними было не туго?

— Верно, Морис, когда с ними было не туго!

Тут в кармане у Джонти раздается звонок. У него два телефона, его собственный и Джинти, и на обоих на звонке стоит «„Хартс“, „Хартс“, славные „Хартс“».

— Ты не хочешь, черт возьми, ответить?

Джонти встает и вытаскивает из кармана звонящий телефон. Он уверен, что ставил телефон Джинти на вибровызов. Но в руке у него все же оказывается ее трубка, она отличается от коричневого телефона Джонти тем, что вставлена в розовый чехол а-ля граф Розбери. Джонти с трудом сглатывает слюну, телефон продолжает звонить.

— Возьми свою чертову трубку! Может быть, это она, из телефонной будки или еще откуда! — сверкает глазами Морис.

И, медленно отходя к окну, Джонти отвечает. Он прижимает телефон к уху.

— Это ты, Джинти? Это Энджи! Куда ты пропала, Джинти? Это ты? — Джонти молча сбрасывает звонок.

— Кто это был? — интересуется Морис, пролистывая список телефонных номеров в собственном мобильнике.

— Ошиблись номером, — отвечает Джонти, — ну или не ошиблись, точняк, ну ты знаешь, опять эти, которые все пытаются продать тебе страховку.

— Вот мать их, достали уже, — ворчит Морис и продолжает возиться со своим телефоном, но уже более рассеянно. Он поднимает глаза на любовника своей дочери. — У меня нет денег, Джонти. Да ты и сам это знаешь, и Джинти знает. Я бы помог вам, если б мог, но я и сам едва свожу концы с концами. Видел все эти красные счета? Только от одного откупишься, другой уже тут как тут. — Морис качает головой.

Джонти тоже качает головой, потому что считает, что Морис прав.

— Ты прав, Морис, точняк, на самом деле, ты прав!

— Женщины. — Морис закатывает глаза и на несколько коротких секунд из-за этих очков и того, как падает свет, он так сильно напоминает Джонти свою мертвую дочь, что Джонти невольно охает. — Я не говорю, что с Джинти легко. — Морис совсем не замечает безысходность на лице Джонти. — Она росла сложной девчушкой. — Его лицо кривится в печальной улыбке. — Знаешь, я удивлен, что вы так долго были вместе. Я думал, она рассорится с тобой так же, как и со всеми, кто был прежде. Разумеется, Джонти, среди тех парней тоже были хорошие, и предостаточно! — Морис останавливает свой многослойный взгляд на Джонти. — Надеюсь, тебя не обижает то, что я говорю, Джонти? Но ты ведь знал, что к чему! Сам это сказал! Я про ссору! Про того парня! В «Пабе без названия»!

Но Джонти не хочет ничего этого слышать, нет, не хочет.

— Нет, Морис, конечно, ты имеешь право высказать свое мнение, точняк, точняк, высказать свое мнение, точняк… — рассеянно произносит он и снова садится на диван возле Мориса.

— Так что, у нее другой парень? Я не имею в виду какого-то там бродягу с пакетиком кокаина в кармане! Ты что-то недоговариваешь, верно? — Двоящиеся стеклянные глаза Мориса гипнотизируют Джонти. — Она наверняка сейчас живет у кого-то еще! Опять водит кого-нибудь за нос! Так ведь?

Мозг Джонти вскипает, но наружу выходит только мрачное бормотание:

— «Паб без названия»… это плохое место. Точняк, плохое.

— Заметь, Джонти, это не я сказал! Прежде чем ввести запрет на курение у себя в пабе, этот Джейк рассказывал всем направо и налево, что он скорее сядет в тюрьму, чем согласится на это. Вступил в КУКиШ, все такое! Его фотографию даже показали в новостях! А потом, как только они вводят запрет, он вышвыривает меня за то, что я затянулся! Говорит: «Это мой хлеб». — Лицо Мориса вспыхивает ненавистью. — Этот ублюдок вогнал нож в спину шотландских курильщиков!

— Вогнал…

— Ага, я иногда туда захожу и ничего не говорю на этот счет. Просто сажусь в углу и смотрю, молча его осуждаю, Джонти. Осуждаю его от лица всех потребителей табака в Шотландии. Проклятый лицемер!

— Осуждаешь…

— Но вот ты никогда не осуждаешь мою малышку Джинти, и мне это нравится. Да, ты ей предан, и мне нравится это в тебе, Джонти, — повторяет Морис и, кажется, уже хочет встать с дивана, но вместо этого подсаживается поближе к Джонти и кладет ему на плечо руку. — Не знаю, что она там о себе рассказывала за закрытыми дверьми и все такое прочее, но, думаю, что ее прошлое — это ее личное дело.

— Личное дело, — тихо вздыхает Джонти, поглаживая подбородок и глядя в пустоту.

— Да, много их было до тебя. — Брови Мориса выползают из-за оправы и поднимаются на лоб.

Джонти чувствует, что должен как-то отреагировать, но не знает как. Он думает о Джинти, сначала такой розовой, потом синей, потом золотой.

Морис резко сжимает его плечо. Из-за артрита рука Мориса выглядит, да и вцепляется в плоть, словно когти хищной птицы.

— И все они были куда более сообразительными, чем ты. — Морис бросает быстрый взгляд на пол и качает головой. — Это я виноват. Я говорил ей: «Найди парня с мозгами». Но парни с мозгами быстро все про нее понимали… — Он смотрит на Джонти и вдруг начинает заливаться слезами. — Где моя маленькая принцесса, Джонти? Где моя малышка Джинти?

Теперь очередь Джонти приобнимать Мориса за плечи:

— Ну, ну… Морис… не расстраивайся… ага… не надо…

Морис обвивает Джонти за тонкую талию сзади и говорит:

— Мне так одиноко, Джонти… Вероники нет… а теперь нет еще и малышки Джинти… понимаешь, о чем я?

— Ага…

— Тебе тоже будет одиноко, Джонти. Тебе будет ее не хватать и все такое, — тихо стонет Морис, но его глаза сосредоточены, он ждет реакции.

Джонти замерз, он сбит с толку и никак не реагирует на то, что палец Мориса опускается ему в треники и начинает его поглаживать.

— Ага… — Джонти смотрит на Мориса в профиль и видит его ноздри, все в маленьких красных паучьих лапках. Он чувствует, что должно произойти что-то плохое, но считает, что заслужил это.

— Остались только мы с тобой, да, приятель!

— Да… только мы…

А затем Морис разворачивается и целует Джонти в губы. Джонти не отвечает, но и не сопротивляется. Его сжатый рот напоминает ящик для писем. Морис отодвигается назад, но с лукавым и решительным видом начинает развязывать шнурок на трениках Джонти. Это не кажется Джонти таким же ужасающе преступным, как то, что Морис проделал только что.

— Давай, Джонти, дружище, катись оно все к черту, давай-ка я тебе помогу снять… давай, приятель…

Интересно, думает Джонти, снимет ли Морис свою канареечно-желтую куртку. И действительно, он снимает ее, встает и ведет Джонти в спальню. Теперь они оба раздеты, Джонти старается не смотреть на член Мориса, они забираются под одеяло, и Джонти чувствует запах Джинти. Это не та Джинти, о которой он привык думать, а та, которая лежала здесь в самом конце. Даже несмотря на открытые окна, запах разложения так и не выветрился, белье пропиталось им. Джонти подташнивает, и он думает о том, что ему стоило сходить в прачечную. Однако Морис, кажется, ничего не замечает. На его лице незаметно поселилась улыбка Чеширского кота, и на одно страшное и в то же время прекрасное мгновение в выражении лица Мориса Джонти отчетливо видится лицо его дочери, которую Джонти так любил.

Джонти может думать только о том, что он заслужил то, что должно произойти, что бы это ни было, потому что дочь Мориса умерла и в этом виноват только Джонти. Что еще я могу для него сделать, если не дать ему меня попользовать?

Он слышит грубый плевок и чувствует, как между ягодиц течет влага. Дальше следует прикосновение, более нежное, чем он ожидал, и чувство проникновения, Джонти решает, что это палец входит в его анус. Он нервно хихикает.

— Ха-ха-ха… Морис…

Затем на его плечо словно опускаются тиски, далее грубый толчок и более резкое проникновение: жалящая, неутихающая, жгучая боль.

— Постарайся расслабиться, — вкрадчиво произносит ему на ухо Морис, — так будет меньше натирать…

Джонти хочет сказать Морису, что в прикроватной тумбочке есть гель, потому что иногда Джинти начинало натирать там, внизу, и тогда она предпочитала воспользоваться им. Но Морис хрипит и снова толкает, и Джонти приходится сжать зубы от невыносимой боли, которую, как ему кажется, он заслужил.

— Ай… Морис… ай… — кряхтит Джонти.

Морис выдает череду указаний и подбадриваний, но Джонти пропускает их мимо ушей. Несмотря на упрямство, с которым Морис продолжает создавать анальные трещины, Джонти думает не об отце, а о дочери и той странной цепочке событий, которая привела его сюда. Затем Морис издает злобный, похожий на скрежет звук, что-то вроде победного возгласа:

— Помни про Аламо![43] — И неожиданно все заканчивается. Почти в то же мгновение он вылезает из кровати и начинает быстро одеваться.

Джонти тоже встает и идет в гостиную, на ходу собирая разбросанные вещи и одеваясь. У него болит и чешется задница, а геморроидальные шишки так раздражены, как бывает, только когда он ходит в туалет горохом. Правда, как объяснил ему доктор Спирс, когда выписывал геморроидальную мазь, колются не сами какашки, а вздувшиеся геморроидальные шишки. Джонти встает у окна, смотрит через дорогу на «Паб без названия» и ждет, когда Морис уйдет.

Но кажется, Морис не спешит покидать квартиру.

— Не пойми меня неправильно, Джонти, — говорит он, выходя в гостиную и застегивая молнию на брюках, в то время как Джонти смотрит на проезжающий мимо автобус. — Я ведь не в тюрьме этому научился. Это все стройка, Джонти, большие строительные площадки, — с болью в голосе выдавливает он. — Да уж, тогда еще были женщины и все такое, иногда даже целые толпы женщин. Но в случае крайней необходимости — да, Джонти. Приходится учиться таким вещам, просто на крайний случай!

Кажется, Морис впервые терзается угрызениями совести, Джонти же не издает ни звука, он смотрит вдаль, его взгляд прикован к деревянным ставням в окне многоэтажки напротив. Матерый зэк и ветеран строек чувствует душевный позыв оставить канареечно-желтую флисовую куртку, которой Джонти так восхищался.

— Оставь-ка ее себе, Джонти, сынок, я раздобуду себе еще одну, — мрачно кивает Морис, полагая, что сможет разглядеть в глазах Джонти искорку в ответ на этот подарок. — Я знаю одного парня в Инглистоне. У него такая же, только с логотипом «Детройт тайгерс».

Джонти с беспокойством провожает Мориса взглядом, боясь, что тот передумает и вернется, чтобы забрать свою куртку. Как только захлопывается входная дверь, Джонти выпускает воздух из легких, только сейчас осознав, что стоял, задержав дыхание. Он прислушивается к мелодичному насвистыванию «Кэмптаунских скачек»[44] и удаляющемуся стуку ботинок на лестнице. Но затем Джонти начинает плакать из-за Джинти и, срывая с себя одежду, идет в душ. Он хочет все с себя смыть, но нет горячей воды, и, кажется, душ сломан, так что он просто вытирает задницу. Затем ставит чайник, наливает горячую воду в таз и садится в него.

Джонти и Джинти… теперь ты можешь быть первой, Джинти; Джинти и Джонти, Джинти и Джонти, Джинти и Джонти, Джинти и Джонти…

Он сидит так какое-то время, пока вода не становится чуть теплой и у него не съеживаются яички. Он дрожит и решает вылезти и пойти на улицу, радуясь, что ему хватит денег на «Макдональдс».

Чертов город кишит мохнатками. Они шатаются повсюду пьяные в дрова, садятся в мой чертов кэб и выходят из него, едут на свои офисные вечеринки или обратно. А я сижу, охуеваю и ничего не могу со всем этим поделать. Езжу и даже не обращаю внимания, включен счетчик или нет. В следующий раз, когда я ни свет ни заря повезу какого-нибудь придурка на мост, сброшусь, сука, вместе с ним. Потому что я, сука, не могу жить без ебли.

Я все еще не пришел в себя после того, что сказал мне этот придурок в больнице, доктор Стюарт Моир, когда получил результаты исследований.

— Мистер Лоусон, боюсь, у меня для вас не слишком хорошие новости. Сердце у вас в плохом состоянии, и, к сожалению, никакое хирургическое вмешательство здесь не поможет. Это значит, что вам придется всю жизнь принимать таблетки.

— Что?… Но я уже гораздо лучше себя чувствую, — соврал я.

— Что ж, это хорошо. Но, к сожалению, ваше сердце — хрупкий аппарат, оно не выдержит серьезной нагрузки. Если вы посмотрите на эту…

И этот говнюк доктор Стюарт Моир начинает показывать мне какую-то диаграмму, рассказывать про трубки, желудочки и приток крови, а я ему говорю:

— Значит, никакой ебли? Вообще никакой ебли?

— Лучше уже не станет, мистер Лоусон. Сейчас вы в прямом смысле слова боретесь за свою жизнь.

— Пиздец… то есть я могу откинуться в любой момент?

— Если не будете принимать таблетки, избегать стресса и тяжелой физической нагрузки… и сексуального возбуждения.

— Вы хотите сказать, что я не смогу потрахаться, черт возьми? Никогда?! Ни разу в жизни?!

Этот придурок сидит с таким лицом, как будто я рассказываю ему о том, как менять масло в кэбе.

— Я понимаю, что это повлечет за собой серьезные психологические изменения…

— Нет. Нихуя вы не понимаете…

— …поэтому я направлю вас к доктору Микелю Кристенсену, он превосходный психотерапевт, — просто берет и перебивает меня этот хам, — и я настоятельно рекомендую вам записаться к нему на прием. — Он протягивает мне визитку.

— К мозгоправу? Как это мне, блядь, поможет? Мне нужен доктор, который занимается сердцем!

Доктор Стюарт Моир, этот кретин, снимает очки, начинает протирать их тряпочкой и смотрит на меня такой с красными следами на клюве:

— Как это ни прискорбно, но теперь это лишь вопрос поддержания текущего состояния, а не его улучшения.

Я выхожу из кабинета, затем выхожу из здания, иду на парковку и сажусь в машину. Еду куда глаза глядят, игнорирую сообщения Большой Лиз на компьютере и даже не рискую выглядывать в окна, потому что по улицам слоняются сплошные мохнатки…

До меня пытается дозвониться Суицидница Сэл. Она уже завалила меня сообщениями и не собирается останавливаться, поэтому я поднимаю трубку.

— Терри, где ты был? Почему ты меня избегаешь?

Все, что мне приходит в голову, — это:

— Слушай, тут Ронни спрашивает твой телефон.

— Что?! Даже не вздумай давать этому чокнутому подонку мой номер! Меня тошнит от всего, что с ним связано!

— Возможно, тебе было бы полезно с ним встретиться, — говорю я, сворачивая в переулок на Тисл-стрит. — Он говорит, что прочитал одну из твоих пьес и она ему понравилась. Упоминал спонсорство. Он там часто этим занимается, у себя в Америке.

Короткая пауза, а потом:

— Ты, наверное, шутишь, мать твою!

— Не-а.

На том конце опять тишина. Я уже думал, что она повесила трубку, но тут она говорит:

— Ну, от одного разговора вреда не будет, верно?

— Железно, — и я диктую ей номер Ронни, — набери его. Это может того стоить. Увидимся позже, — говорю я и вешаю трубку. Ну, одной проблемой меньше.

Я завожу двигатель, хочу успеть прокатить нескольких пассажиров, прежде чем ехать за Ронни. Меньше всего на свете мне хочется играть в гольф с каким-то сраным америкашкой, но чего только ни сделаешь, чтобы не думать о проклятом сердце и сексе. Я проезжаю мимо двух сочных таких пташек, сигнализирующих руками, они уже наполовину готовы, две потаскушки с офисной вечеринки. Пошли они нахуй. Вижу какого-то мужика у мостов, он машет мне рукой.

— Как дела, приятель? Куда едем?

— В палату советов, — с аристократическим акцентом гудит этот придурок.

Ну я ему покажу, говнюку. Я сворачиваю на Роял-Майл по направлению к дворцу.

— Почему мы едем в эту сторону?

— Трамваи… одностороннее движение… объезд… муниципалы… — говорю я, а сам слежу за физиономией этого придурка в зеркале. — Сам-то чем занимаешься, приятель?

— Вообще-то, я как раз работаю в правительстве Эдинбурга. В Министерстве экономического развития!

Что ж, на этот раз я облажался. Но лучшая защита — это нападение.

— Серьезно? Ну, пора бы вам уже разобраться с этими трамваями. Бьют по моему кошельку! Засудить бы вас за издержки. Но от джамбо другого не стоит и ожидать; Лит вы засрали, а вот Горджи, я смотрю, не тронули, да? Интересно, да? Хотя, стоит заметить, засрать эту дыру сильнее, чем есть, трудно, приятель.

— Я занимаюсь транспортной экономикой и не вижу…

— Ты, наверное, только официальные правительственные документы изучал, приятель. Маленький тебе совет: никогда не изучай официальную документацию. Там сплошной пиздеж. Поговори лучше с парнями на улице, взять хотя бы нас, водил. Я здесь, сука, каждый день сражаюсь не на жизнь, а на смерть с этими ублюдками из диспетчерской, — говорю я ему, пока мы едем по Квинс-Парк в сторону Саутсайда, — вся моя жизнь — бесконечная война с системой, битва за свет в конце тоннеля. Это, сука, махач с мэрией длиной в тридцать пять лет, приятель. Вот когда у тебя в резюме появится такая строчка, тогда можешь приходить сюда и пиздеть. А до тех пор, компадре, последнее слово остается за Джусом Тэ, ну или выгружайся и пиздуй дальше на своих двоих, выбор за тобой…

Парень молчит.

Снова звонит телефон, на этот раз это Больной.

— Терри, перейду сразу к делу. Ты мне нужен в Лондоне на следующей неделе, снимаем «Ёбаря-три».

— Я думал, ты отдал эту роль Кертису.

— Все поменялось. Я переписал для тебя роль старшего брата Ёбаря. В обычной жизни он интеллектуал в очках, но когда возбужден — раскаленный перфоратор. Типа Халк-Беннер.

— А что случилось с Кертисом?

Повисает пауза, и я слышу, как Больной выдыхает воздух из легких.

— Он прыгнул на корабль, идущий в долину Сан-Фернандо[45], и подписал контракт с крупным порнопродюсером. Маленький вероломный говнюк. Да, я знаю, что он не должен упускать такую возможность, но он поставил меня в затруднительное положение.

— Я не могу сниматься.

— Что? Почему?

— Просто не могу. У меня кое-что случилось. Потом расскажу.

— Ясно, — быстро выдает он. — Не звони мне больше, и от меня тоже звонка можешь не ждать. Всего наилучшего, дружище, — шипит он, словно змея, и вешает трубку.

Я заезжаю во двор мэрии и паркуюсь на мощенной брусчаткой площади. Тупица, что сидит на заднем сиденье, выходит и расплачивается.

— Это был очень окольный путь. Ваши чаевые у вас на счетчике, — говорит этот умник.

Да я ему одолжение сделал, говнюк. Некоторым придуркам нельзя делать одолжения, они, сука, вообще не врубаются. Но тут ко мне сразу же садится другой парень. Цветной типа.

— В Национальную библиотеку, — говорит он на чистом английском. Прямо как тот чувак в «Сдается комната»[46]. — Это далеко?

Не хочется говорить парню, что это прямо за углом, поэтому я решаю прокатить его по мостам, потом до Чемберс-стрит и свернуть на мост Георга VI.

— Недалеко, если ехать напрямик, приятель, но сейчас из-за этих трамваев… не хочу про это даже начинать! Национальная библиотека, говоришь… так ты, значит, книжный человек, приятель, так, что ли?

Парень слегка пожимает плечами.

— Ну, я делаю презентацию по случаю Хогманая. Я был здесь прошлым летом на книжной ярмарке на Шарлотт-Сквер.

— Так ты, наверное, известный писатель, а, приятель?

— Ну, я бы не сказал, что прям известный, но я опубликовал три романа.

— Может, я что-нибудь про них слышал?

— Сомневаюсь. Вы любите читать?

— Раньше не любил, дружище, но только до недавних пор, теперь я стал куда чаще браться за книгу, — говорю я, и эта мысль вгоняет меня, сука, в тоску, — но только чтобы там не было никакой чернухи. И чтобы хороший язык там. Так откуда ты приехал?

— Ну, я живу в Кембридже, но моя семья из Сьерра-Леоне.

— С Хамфри Богартом, клевый фильм.

— Нет… это…

— Да я прикалываюсь, чувак, я знаю, где это! Африка, все такое. Готов поспорить, что ты хотел бы сейчас там оказаться, а? Погода просто пиздец! Ничего не скажешь! А?

— Ну, не знаю насчет этого…

— Так ты, значит, был на книжной ярмарке на Шарлотт-Сквер прошлым летом?

— Да.

— Уверен, ебли там было выше крыши, так ведь? Куча приезжих писателей и куча пташек, которым прямо не терпится. Пиздец, я должен, сука, автобиографию написать. Ебля, фачилово и перепихон, а между ними маленькие перерывы на работу, чтобы добавить разнообразия. Но теперь это в прошлом, приятель. Для меня, — говорю я. — У тебя-то все в порядке! Готов поспорить, что ебашил ты там как чокнутый! Каких-нибудь артистических пташек, типа того: ох они и ебливые.

— Да, у писателей часто складывается репутация старомодных болванов, — улыбается парень, — но среди нас есть и те, кто умеет веселиться!

Везучий, сука, ублюдок.

— Ну еще бы! Не теряй хватку, приятель!

— Ну уж нет!

Парень темный, поэтому шланг у него должен быть что надо. Не такой большой, как у меня, конечно, но от моего сейчас толку нет. Не хочу высказывать никаких расистских предубеждений, но член у него должен быть просто заебись.

— Но вообще я не расист, приятель, не-не.

— Да я, кажется, на это даже не намекал.

— Нет, я просто так, к слову, потому что, знаешь, встречаются всякие придурки. Я всегда защищаю от них черных пантер. Лучший заезд в моей жизни был с черненькой пташкой, здесь, на фестивале, несколько лет назад. Нигерийка. Сама тёла ни о чем, танцовщица типа, но мохнатка у нее была, сука, настоящие тиски. Обернулась вокруг моего Верного Друга, прямо как упаковка бекона вокруг огромной немецкой сардельки!

Парень начинает смеяться:

— Тебе правда нужно написать книгу.

— Может, и стоит, приятель, — говорю я, — но я только еще сильнее впаду в депрессию или хуже того — раздухарюсь. Знаешь что, я могу диктовать, а ты будешь записывать!

Парень продолжает смеяться, но я вижу, что ему это неинтересно.

— Да, так эта тёла, у нее была такая тугая мохнатка, что я даже не расстроился, когда она не дала мне в задницу… эх, да, я такой, любил раньше все вариации, знаешь, как говорят: «Разнообразие…»

— «…придает жизни вкус».

— Золотые слова, шеф, золотые, сука, слова. Слушай, если тебе что-то нужно, подогнать там или еще что, обращайся. Вот моя визитка. — Я проталкиваю ее в окошко и останавливаюсь возле библиотеки. — Ну вот и… а, подожди… да, я же рассказывал тебе про ту нигерийскую пташку. Так вот…

— Слушай, я бы не отказался от пары граммов кокоса, — перебивает меня парень.

— Заметано. — Я перехожу на шепот, хотя в кэбе никого, кроме нас, нет. Когда речь идет про стаф, лучше оставаться в такси. — Звякни мне через часок, и я подвезу. В тачке я теперь не храню. Особенно после того, как моего приятеля Толстолобого повязали; слишком много ищеек и крыс, да еще и весь, сука, город в камерах.

— Заметано.

Парень выходит, а я отправляюсь в Инверлит, чтобы забрать у Рехаба Коннора посылочку, которую потом подгоню этому парню. Хуже всего, что приходится рассказывать людям о том, что случилось.

— Я думал, ты затихаришься, — говорит Коннор, после того как я расписал ему всю историю с сердцем.

— Да, с таким движком по районам не потаскаешься. Всегда найдется какая-нибудь пташка, которой скучно.

— Твоя репутация опережает тебя, Джусмен.

— Ага, только теперь это чертово проклятье, а не благословение свыше, — говорю я.

Затем я возвращаюсь в город, отвожу подгон черному пареньку и еду в отель за Ронни. Он спускается со своими клюшками, и мы отправляемся в гольф-клуб.

Я раскатываю пару дорожек кокоса:

— Пора подкрепиться.

Ронни явно недоволен:

— Ты же не хочешь, чтобы нас снова поймали копы! С твоим сердцем тебе вообще не стоит употреблять! Это худшее, что могло прийти тебе в голову. В гольфе нужен ровный, размеренный ритм, и кокс — это, наверное, наименее подходящий для этого наркотик!

— Давай бери одну, это на ход ноги! К тому моменту как мы туда доберемся, все уже выветрится. Вспомни Мошонку!

Непохоже, чтобы Ронни это убедило, но он все равно макает носяру в порошок. Иногда важно не что тебе нужно, а чего ты хочешь.

— Черт… о, да… — говорит он. — У меня есть кое-какие хорошие новости. Этот говнюк, Лорд Гленжопотрах, у которого третья бутылка виски и который не отвечал на мои звонки, наконец-то сдался. Ларс и его ребята выдвинули ему наше коллективное предложение. Конечно, козлы этого Макфонтлероя играют по-жесткому, но, думаю, сделка состоится.

— А про второй бутл по-прежнему ничего не слышно?

— Нет… — говорит Ронни и вдруг снова впадает в уныние. — Она как будто испарилась. Мой частный детектив круглыми сутками следит за Мортимером, но пока никаких доказательств того, что бутылка у него, нет.

Я знаю, что порадует этого придурка.

— Я дал твой номер Сэл.

— Ого! Думаешь, она позвонит?

— Да кто их знает, этих телок, приятель? Но можешь быть уверен, на твоей стороне известность и благосостояние, а это куда более сильный афродизиак, чем высота твоей колонны, сечешь, да?

Ронни не отвечает, но, думаю, больше тринадцати сантиметров он не выдаст.

Мы выезжаем на М8 и вклиниваемся в поток. Чуть больше чем через час мы оказываемся на месте. Поле большое, открытое, деревьев и кустов совсем мало, поэтому ветер становится определяющим фактором. Мы стоим на фервее, Ронни перебирает клюшки и наконец вытаскивает одну такую, зараза, толстенную.

— Гольф — это круто, Терри. Поверь мне, когда тебе за сорок, секс отходит на второй план. Но только не гольф. — Ронни улыбается и показывает мне базовую стойку для удара. Он делает несколько пробных свингов, а затем отдает мне клюшку. — Это короткая лунка пар-три.

Я смотрю перед собой и представляю на этом маленьком мячике паршивую физиономию Кельвина. Смотрю вперед, на фервей. Оглядываюсь, замахиваюсь и посылаю чертов шарик. И он действительно, сука, летит: далеко и ровно. Он падает на грин[47] и останавливается довольно близко к лунке.

Ронни охает и таращит на меня глаза.

— Ого! Вот это да, Терри! Не знаю, то ли «новичкам везет», то ли у тебя настоящий талант!

Мы идем дальше, мой мяч лежит близко к лунке, значительно ближе, чем мяч Ронни. Но с паттингом я лажаю и заканчиваю за четыре удара, вместо двух. Ронни делает пар.

Следующие пару лунок та же херня. У меня получается первый удар, но этот сраный паттинг — полная заеба! И тут до меня доходит, как до жирафа: все трудности в жизни случаются оттого, что ты не можешь попасть в дырку! Вот в чем вся суть гольфа, попасть в дырку и преодолеть все препятствия на пути к ней! Когда игра заканчивается, я рассказываю об этом Ронни, и он отвечает:

— Ты очень хорошо играл, Терри, у тебя свинг — как у настоящего самородка, а это лучший задаток для игрока в гольф. Тебе нужно только научиться концентрироваться, когда играешь паттингом.

Мы идем в гольф-клуб пропустить по стаканчику. Затем к нам приходят Ларс с Йенсом и этот агент. Ларс с каменным лицом произносит:

— Они хотят сто восемьдесят штук за третью бутылку.

— Да за такие бабки мы у них ее с руками оторвем!

— Фунтов, а не долларов.

— Ублюдки! Ты сказал им, что их осталось только две и теперь эта бутылка стоит меньше?

— Для нас она меньше не стоит. Она стоит больше, и он это знает.

Ронни пожимает плечами:

— Ладно, оформляем сделку. Я позвоню своим ребятам — только не этому сраному Мортимеру — и скажу, чтобы они перевели деньги на твой счет.

Ларс кивает головой, очень медленно, совсем как злодей в Бонде.

— Само собой разумеется, что, как только сделка состоится, эта бутылка останется у меня на хранении до тех пор, пока мы не сыграем партию, — говорит он, глядя на тупенького агента. — Это более чем справедливо, учитывая как хорошо ты обеспечил сохранность предыдущей бутылки.

Ронни выпрямляется, как будто собирается поспорить, но, подумав еще немного, сползает обратно в кресло.

— Боюсь, что мне нечем крыть, — говорит он.

Я уже прикипел к Ронни, но, если бы не капитал его отца и связи в Лиге плюща, быть ему клерком с лоснящейся задницей в архиве Собеса.

— Я верю, что бутылка не у тебя, но она исчезла, пока находилась под твоим присмотром, — говорит старый актеришка. — Следовательно, мы должны применить к тебе штрафные санкции. Мой помощник Йенс — достойный игрок, — тут он смотрит на меня, — мы будем играть парами. Тебе составит компанию твой партнер. — И он снова смотрит на меня.

— Я не играю в гольф, приятель, — говорю я.

— Терри сегодня первый раз в жизни держал в руках клюшку! — говорит Ронни.

— Я был с тобой не до конца откровенен, — улыбается Ларс. — Я уже приобрел бутылку под номером три на свои собственные деньги. Теперь у каждого из нас по одной бутылке.

— Мы же договорились, что две оставшиеся бутылки будут куплены совместно и разыграны…

— Так и было, пока ты не потерял одну из них. Теперь у каждого из нас по одной. — Он кивает Йенсу, и тот открывает чемодан, в котором лежит стеклянная бутылка в форме огурца. — Играем на две бутылки, твою и мою, вместе с партнерами, которыми будут эти двое.

Ронни нахрен лишается дара речи и отвечает только, что подумает. Ларс советует ему не думать слишком долго.

Мы садимся в кэб и едем обратно в Эдинбург.

— И что ты будешь делать?

— Он знает, как сильно мне нужны эти бутылки. Ставки высоки, победитель получает все. Две бутылки или ничего.

— Ты же не можешь…

— Думаю, мы сможем уделать этих говнюков, Терри!

— Ни за что… ты не можешь доверить мне игру, где на кону эта бутылка, Ронни, я знаю, как это для тебя важно, — говорю я и сам не могу в это поверить.

Этот придурок с телика, этот парень-миллиардер, встречавшийся в «Продажах» со всякими высокопоставленными педиками из Лиги плюща, этот задрот в меня верит! Как, в общем-то, и должно быть. Но теперь этот придурок должен заставить меня, Джуса Терри, поверить в него.

— Мне нужны все три, — не унимается он, — и этот говнюк держит меня за яйца. Я даже готов поспорить, что исчезновение второй бутылки — его рук дело; возможно, они вместе с Мортимером…

— Я в игре, Ронни, но мне нужно как следует потренироваться.

— Это я тебе обеспечу! Мы будем торчать на поле целыми днями, Терри, а когда меня не будет в городе, ты будешь тренироваться с этим гольф-проф-говнюком!

И я, сука, думаю: а ведь это может сработать, мать твою. Ронни играет лучше, чем Ларс, и даже если Йенс играет лучше, чем я, у нас все равно, сука, есть шанс!

В общем, день складывается совсем неплохо. Вечером, пока я сижу дома и читаю этого «Моби Дика», раздается звонок в дверь. Хорошо, что я не открыл, потому что это Суицидница Сэл. Сука, хоть бы она писала пьесы так же хорошо, как умеет лезть в постель, тогда Ронни наконец-то избавит меня от нее. Я выглядываю из-за занавески и вижу, как она уходит. Как только на горизонте становится чисто, я выхожу в «Хэмильтонс» за молоком. Когда я возвращаюсь, в дверь снова звонят и я подсаживаюсь на очко. Затем приходит сообщение от Джейсона: «Давай, Терри, открывай. Я внизу».

Я открываю. Я рад его видеть и стискиваю его в объятиях. Он кажется зажатым и напряженным, только похлопывает меня слегка по спине. Когда я его отпускаю, он спрашивает:

— В чем дело?

Кажется, он немного раздался в плечах, подкачался, что ли, таскал железо, наверное. Пострижен под машинку. В нем гораздо больше от Люси, его матери, особенно глаза, брови, вот это все, от меня не то чтобы много.

— Я так рад тебя видеть!

— Я тоже рад тебя видеть! Я приехал навестить маму и подумал…

— Знаешь, я тобой горжусь, — выпаливаю я.

— Терри, это на тебя не похоже…

— Зови меня папой, сынок.

— Вот это уже совсем страшно. C тобой все в порядке?

В общем, я рассказываю ему про весь этот сраный замес.

После рассказа о моих злоключениях, Джейсон смотрит на меня и говорит:

— Мне правда очень жаль. Я знаю, что ты всегда был сексуально активен, что это важная часть твоей жизни и тебе нравится сниматься в… ну, ты знаешь, эти видео.

По какой-то причине мне становится не по себе. Как будто на меня уставилось все человечество. Обычно я забиваю на это чувство, но только не сейчас. Я едва могу смотреть Джейсону в глаза.

— Готов поспорить, я поставил тебя в неловкое положение, снимаясь в порнушке и все такое, пока ты учился в колледже.

Джейсон только смотрит на меня и улыбается своей слабой полуулыбкой. Он всегда был счастливым мальчиком; казалось, ничто не может его огорчить. Серьезный, все такое. Загадочный, как сказал бы Рэб Биррелл в чатике для интеллектуалов. Он считает, что в прошлом столетии вмазать кому-нибудь по зубам значило сделать некий постмодернистский жест, а теперь это очевидное «реакционерство».

— Я всегда старался относиться с уважением к выбранному тобой занятию.

— Это правда, — говорю я ему. — Ты всегда был отличным мальчуганом, и я всегда тобой гордился.

— Э-э-э, спасибо… — говорит Джейсон, — но ты никогда прежде не был так откровенен…

— А может, и стоило. Может, в этом-то и была проблема! Какой из меня вышел отец?

Джейсон качается головой и пожимает плечами:

— Не стоит начинать этот разговор. Я хочу сказать — ты тот, кто ты есть, и я люблю тебя. Ты ведь это знаешь, верно?

Я чувствую, как у меня в горле застревает теннисный мячик и на глаза наворачиваются слезы. До меня впервые доходит, что он действительно меня любит. Любит, вопреки… всему. Он всегда был рад просто побыть со мной. Жаль, что я не смог дать ему большего.

— Я люблю тебя… сынок. Ты точно это знаешь?

— Конечно знаю. Я всегда знал.

— Но отец из меня был никакой. Так ведь?

— Отцы бывают разных форм и размеров. Не хочу вешать тебе лапшу на уши, Тер… папа. В традиционном понимании моим отцом всегда был дед. И мама. Вдвоем они давали мне все, что было нужно ребенку, — говорит Джейсон, а я поднимаю глаза и вижу, как он обеспокоен тем, что я совсем пал духом и сижу повесив голову. — Но…

Я заставляю себя поднять глаза.

— Ты нашел свое место в моей жизни, когда я стал подростком. Ты был моим лучшим другом и таким старшим братом, о котором я мог только мечтать. И поверь мне, в тот момент это было именно то, что нужно.

Мы садимся за стол с парой кружек пива и решаем мировые проблемы. Я думаю о том, как же хорошо, что он сейчас здесь. Он смотрит на книжные полки и качает головой.

— Что? — спрашиваю я.

А потом мы смотрим друг на друга и начинаем безудержно смеяться.

Когда Джейсон уходит, я все никак не могу успокоиться и решаю дернуть немного первого, но вспоминаю, что делать этого не стоит. Я смываю весь пакет в унитаз, чтобы не искушать себя. Я думаю о том, что у меня три прекрасных сына и классная дочь, и это только те дети, которых на меня могли бы официально повесить алиментщики, так что мне есть ради чего жить. Я могу прожить и без ебли. Я раскрываю бирреловского «Моби Дика».

Я читаю книгу и думаю о партии в гольф, которую мы сыграем с Ронни завтра утром, и я правда этого жду! Я читаю, пока хватает сил, а потом буквально доползаю до кровати и проваливаюсь в глубокий сон.

Я просыпаюсь таким отдохнувшим, каким не чувствовал себя уже миллион лет, мне не терпится оказаться с Ронни на поле. На этот раз мы едем в Пиблз, в гольф-кантри-клуб «Макдональд Кардрона». С таблетками я стал гораздо спокойнее, я наслаждаюсь поездкой в сторону границы под блеклым утренним солнцем.

Одна из особенностей гольф-клубов в том, что в основном здесь собираются придурки среднего возраста и совсем уже старые пни. Пташки здесь могут разве что постель погреть, поэтому искушений мало. Немного чистого свежего воздуха да несколько стаканчиков пива после игры, что еще нужно?

Ронни доволен моими успехами, но с паттингом у меня по-прежнему полная пизда. Я достаточно расслаблен, но продолжаю мазать простые, казалось бы, завершающие удары.

— Сосредоточься, Терри, — говорит Ронни, когда мы доходим до трудного удара на седьмой лунке, — постарайся выбросить из головы все, кроме лунки…

И я начинаю думать о том, что нужно как следует сосредоточиться. Сфокусироваться на этой дырке. На попадании в эту чертову дырку. В эту темную, сука, дыру. Отсечь в сознании все остальное. Есть только плавный, мягкий взмах… и вот мяч катится по дерну, затем по грину, немного заворачивает — и… бах! Прямо в чертову лунку!

— Заебись!

— Ого! Вот этот патт, Терри. У тебя получилось! У тебя действительно талант!

Думаю, я раскусил, в чем тут, сука, все дело. Я начинаю играть лучше! И все потому, что я следил за тем, что делает Ронни, слушал голос опыта. Совсем как в те времена, когда я начал тусоваться в «Тиволи Бинго-Хаус», чтобы трахать взрослых пташек. Учиться у школьниц можно только до поры до времени, потом нужно переходить на их мамочек. Когда я еще был подростком, я постоянно испытывал на прочность всяких молоденьких пташек, а они спрашивали: «Кто тебя всему этому научил?» — и я всегда думал про себя: да, наверное, твоя мамка. Это была либо она, либо кинотеатр «Классик» на Николсон-стрит. Железно! Так же и с гольфом: если тебе дано, значит тебе дано, стопудово, нужен только опытный инструктор, который поможет себя проявить. Но есть еще одна особенность, так сказать. Нужно находиться здесь и сейчас, чтобы сфокусироваться на том, что делаешь, но в то же время нужно быть вне происходящего, чтобы тебя не отвлекало все, что происходит вокруг. И тут меня осенило, что в гольфе все совсем как в порно. Ты должен уметь по первому требованию достать свою большую, сука, клюшку, но при этом не позволять ничему отвлекать тебя от дырки.

Все идет хорошо, Ронни в прекрасном настроении, мы сидим в клубном баре «Спайкс» после игры. Пивчик мягко идет по горлу. Затем Ронни смотрит на меня немного виновато и говорит:

— Сегодня вечером я встречаюсь с дамой. Мы идем вместе ужинать. Это женщина из того клуба быстрых знакомств, который ты мне показал.

— Четко. Рад за тебя.

Я отвожу Ронни обратно в город и высаживаю возле отеля. Что-то в его словах не сходится, поэтому, когда он исчезает в дверях «Балморала», я ненадолго задерживаюсь. И тут я, разумеется, вижу, как она переходит дорогу. Конечно же, это не пташка из клуба быстрого съема, а Сэл. Она выглядит иначе, чем обычно, роскошнее, более утонченно, вся вырядилась. Она заходит в отель. Я завожу мотор и еду в свою сраную унылую берлогу.

Я добираюсь до дома и засыпаю, читая «Моби Дика», про чувака, который гоняется за китом. Я думаю про себя: хер с ним, с Моби Диком, что насчет бедного Терри и его «дика»?

0

0

0

0

0

;-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);

;-);-);-);-);-);-);-);-);-

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

по шотландским курильщикам

Я совсем не рад тому, что произошло, потому что я не девчонка и не люблю, когда со мной обращаются как с девчонкой или как с педиком. То, что сделал Морис, было неправильно, точняк, точняк, точняк, это было неправильно. Потому что оттуда должно выходить все плохое, а попадать внутрь плохое не должно. Разве что иногда, если это парень и девушка, для разнообразия, но никак не двое мужчин! Точняк, это неправильно. И поскольку Морис тоже протестант, а не католический священник и не тори из общеобразовательной школы, как на Би-би-си, то это еще более неправильно. Точняк, ага, еще более неправильно.

В заднице было ужасно странное ощущение, а в животе все выворачивало и болело. Морис только кряхтел да повторял: «Все в порядке, Джонти, сынок, это просто маленький перепихон, нечего так волноваться», а потом выкрикнул что-то про Аламо, но все равно это было неправильно, точняк. И теперь в моей голове стало еще одной надоедливой плохой мыслью больше.

Но я думаю о несчастной малышке Джинти, она такая холодная, лежит себе в бетонной колонне под новым трамвайным мостом, и я понимаю, что сделал что-то ужасно плохое. Я начинаю думать о Боге, о том, что Он за все меня покарает. А еще этот священник: если бы только фенийский ублюдок позволил мне исповедоваться в моих грехах! Не должно быть так, что для кого-то одни правила, а для кого-то другие. Это неправильно, точняк.

В этом интернете куча всяких дурацких идей. Говорят, можно взять бутылку, тряпку и немного скипидара. Потом поджечь тряпку, бросить куда-нибудь, вот и готова бомба. Легкотня. Этим я и собираюсь заняться. Буду делать бомбы. Потому что нельзя же им это спустить, точняк, нельзя. Сделать «коктейль Молотова» — это легкотня, нужно просто посмотреть в интернете. Джинти всегда ругалась на меня за то, что я провожу там слишком много времени. «У тебя скоро глаза квадратными станут, Джонти Маккей», — говорила она. А я отвечал: «Не-а, не станут, потому что я слышал, что больше всех в интернете сидят китайцы, а китайцев с квадратными глазами не бывает, вот так-то». И тогда Джинти просто говорила: «Да, подловил ты меня, Джонти, это верно».

Все, что нужно, чтобы сделать «коктейль Молотова», — это взять бутылку и наполовину наполнить ее бензином, ага. Обычным бензином, точняк. Можно добавить немного машинного масла вроде этого «Кастрол Джи-Ти-Икс». Защита двигателя с первой секунды. Точняк, точняк, точняк. Нужно пропитать тряпку, засунуть ее в горлышко бутылки и заткнуть резиновой пробкой так, чтобы конец тряпки остался снаружи. Затем поджигаем тряпку и швыряем бутылку, но только сильно, чтобы она разбилась о стену или пол.

А потом бах!

Легкотня!

Поэтому я спускаюсь в гараж и беру все, что нужно, кроме резиновых пробок, за ними мне приходится идти в шикарный винный магазин в центре.

— Резиновые пробки, — говорю я девушке в красивой блузке.

— У нас представлены разные.

— Вот эту упаковку с четырьмя, — говорю я ей, — вот эти.

— Могу я предложить вам что-нибудь еще? У нас превосходный выбор чилийского красного, каберне, только сегодня…

— Только четыре резиновые пробки, ага, ага, ага.

Тогда она берет деньги и пробивает чек. Они ужасно недешевые, эти резиновые пробки, но что поделать, это шикарный магазин. Точняк, шикарный!

Я возвращаюсь домой и собираю бомбы. Потом надеваю канареечно-желтую куртку, балаклаву и выхожу на улицу. По-прежнему холодно, уже начало темнеть, я иду под мостом. Мимо проезжает несколько машин, потом двадцать второй автобус. Я обхожу дом сзади и иду туда, куда посетители иногда выходят покурить. Я слышу их голоса внутри, в пабе. Тогда я подбегаю к боковой двери и закрываю ее своим запасным ключом. Иногда Джейк забывает ее открыть, и парни всегда жалуются, если хотят выйти покурить. Потом я возвращаюсь на улицу, подхожу ко входной двери, поджигаю две бутылки, распахиваю двери ногой, бросаю бомбы и снова закрываю двери! Я еще замечаю какого-то незнакомого парня, который смотрит на меня, а потом взрыв, пламя, вопли, крики. Я разворачиваюсь и несусь обратно к дому.

Это ужасно их напугает!

Когда я оказываюсь на лестнице, мне приходит в голову мысль, что, возможно, я перестарался, ага, перестарался, может быть, я немного вышел из себя. Я слышу, как снаружи доносится какой-то шум, крики и все такое. Я поднимаюсь наверх и вижу, как на лестницу выходит пакистанская женщина, мисс Икбал, со своим темнокожим ребенком, я говорю ей:

— Не выходите на улицу! В пабе через дорогу пожар! Это все из-за меня. Я не должен был этого делать, но там внутри плохие люди.

— Да, да, очень плохие. Каждый раз, когда я прохожу мимо с ребенком, они говорят нехорошие вещи, и это меня так пугает! Скорее заходите, — говорит она, хватает меня за руку и вместе с ребенком ведет к себе домой.

Я выглядываю в окно из-за занавесок. На улице завывают сирены пожарных машин.

— Я попаду в тюрьму… — Я смотрю на мисс Икбал, сегодня на ней маска только на половину лица, и у нее ужасно добрые глаза. Она выглядывает на улицу вместе со мной; открываются передние двери паба, на улицу, кашляя и задыхаясь, выходят люди, я ужасно напуган. — Мне пора делать ноги, — говорю я мисс Икбал, — они придут за мной!

— Там плохие люди, но ты хороший человек.

— Ага, но меня сейчас повяжут, — говорю я ей, — ага, точняк. Они узнают, что это я, точняк, узнают.

— Да, ты должен идти. Нужно торопиться! Но тебе нельзя идти в таком виде!

Она ведет меня в другую комнату и заставляет надеть одно из тех платьев, в которых выходит на улицу. Она говорит, что это паранджа. Я хотел ответить ей, что мне не нравится эта паранджа, потому что раньше они были спонсорами «Хибз», — я видел старую фотографию, на которой Джордж Бест надел такую поверх формы «Хибз». Но на самом деле все изменилось, и теперь, если бы Джордж Бест был еще жив, вы бы не увидели его в такой штуке. Поэтому я ее надеваю.

Ага, клевая здесь сеточка. Мне почти ничего не видно, не слышно и все такое. Канареечно-желтую куртку я запихиваю под платье, потому что это куртка Мориса, а я не один из тех плохих людей, которые занимаются такими вещами за деньги или одежду. Точняк. По ступенькам спускаться неудобно, но я прощаюсь с мисс Икбар, выхожу на улицу и иду мимо пожарных машин.

Ага, видно не очень хорошо, и все вокруг размыто еще сильнее из-за дыма, который идет из паба.

Вот в «скорую помощь» несут плохого Эвана Баркси, с одной стороны лицо у него совсем обгорело. Его брат, Крейг Баркси, смотрит на меня, прямо мне в глаза, как будто знает, что это я, и я оборачиваюсь, когда он говорит:

— Чего уставилась, сраная пакистанская шлюха, это мой брат!

А вокруг ходит полиция, и мне хочется сказать: «Это был я, это я сделал, чтобы отомстить за малышку Джинти…», но вместо этого я просто иду мимо. Собралась большая толпа, интересно, откуда они все взялись, ведь сегодня не играют, никакого Райана Стивенсона, и полицейские пытаются отвести всех в сторону, но из паба продолжают выносить тела, поэтому я иду дальше.

Ох, мне это совсем не нравится, точняк, совсем. Нужно убираться отсюда, точняк, точняк…

— Пакистанская шлюха!

Ох, точняк… ага… ага…

— Вас сюда не звали!

Я продолжаю идти, ага, ага, продолжаю, точняк…

— Я думал, вас не выпускают на улицу одних! Спорим, это была она! У этой шлюхи-террористки под одеждой наверное еще одна чертова бомба!

— Оставь ее, это был придурок в канареечно-желтой куртке, я видел его на камере!

Все это неправильно, точняк, неправильно. Я все иду, пока не дохожу до подъезда Мориса. Я захожу внутрь, потому что домофон и замок совсем сломаны, на цыпочках поднимаюсь на его этаж, там ужасно воняет кошачьей мочой, точняк, достаю канареечно-желтую ветровку и вешаю ее на ручку его двери. Я слышу, как кто-то выходит из своей квартиры, и поэтому сбегаю вниз по лестнице, придерживая юбку, чтобы быстрее перебирать ногами. А на улице по-прежнему полное безумие, приехала еще одна «скорая помощь» и еще больше полицейских.

Я проскальзываю в переулок и припускаю в сторону Полворта. Я иду, точняк, я все иду по улице до самого конца. Иду не останавливаясь, я чувствую себя странно в парандже, но я не стал ничего говорить на этот счет мисс Икбал, потому что это так мило, что она помогла мне, и еще я думаю о том, что мне придется очень долго идти до Пеникуика, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк…

Слава яйцам, существует такая игра, как гольф! Мы с Ронни с самого утра играли на пафосном «Сент-Эндрюсе», а потом я отвез этого придурка в аэропорт. Он купил мне классный набор клюшек, и я сразу воспользовался им по назначению: сделал засранца на два удара — 75 на 77! Он поначалу все не верил, даже начал спорить, говорил, что этого не может быть, что у него пятый гандикап. Я ответил на это, что про гандикапы знаю все, что нужно, потому что максимальный, сука, гандикап — это не иметь возможности потрахаться. Он ненадолго улетел по делам в Нью-Йорк, и мне будет не хватать этого засранца, поэтому нужно по-быстрому найти нового партнера для гольфа. Только гольф останавливает мою одержимость мохнатками. Все, сука, из-за этого свинга! Выглядит достаточно просто, но тонкостей там хватает: стойка, проводка, обратный ход, все как на съемочной площадке, когда пытаешься присунуть пташке в задницу, сталкиваешься шарами с Кертисом, который уже засадил ей в мохнатку, а Больной подгоняет тебя и кричит, пытаясь протиснуть поближе свою сраную камеру.

У Ронни на табло сплошное довольство, я ничего ему не говорю, но знаю, в чем причина. Все из-за ебли, и я лично знаком с тем драматургом из Портобелло, с той несостоявшейся ныряльщицей, которая прочищает ему трубы. Только лучше бы они не шухерились за моей спиной, как чертовы дети: мне не важно, кто кого ебет. По этой части я никогда никому не завидовал, правда, должен признать, теперь я завидую каждому. Мы стоим у выхода на посадку, и он говорит:

— Я хочу, чтобы ты тренировался каждый день. Мы должны будем показать все, на что способны, если хотим уделать этих шведских говнюков.

— Датских.

— Неважно, викинги — они и есть викинги. Не забудь позвонить этому жирному, ленивому говнюку Иэну Ренвику, и смотри, чтобы он по первой же твоей команде вставал на задние лапы. Ему хорошо платят за твои тренировки!

— Заметано, — говорю я, а потом добавляю: — Гольф и правда помогает мне выбросить из головы всю эту трахомудию.

— Трахомудию… еще одно из твоих словечек, обозначающих киску, верно? Понабрался у тебя всякого.

— Схватываешь на лету, приятель.

Ронни посмеивается.

— Ну, я подарил тебе гольф, так что мы квиты. Мне было так одиноко после того, как от меня ушла Сапфира, — говорит он. — Чертовски нервное было время. Если бы меня застукали папарацци, то мой договор о расторжении брака… ну, думаю, ты знаешь.

— Нашел кому рассказывать. Пока за тебя не взялись сраные алиментщики, считай, что ты еще ничего не видел, чувак, — говорю я. — Значит, Суицидница Сэл так тебе и не позвонила?

Ронни пожимает плечами и говорит:

— Не-а. Видимо, нам со старушкой Оккупай не суждено быть вместе, — улыбается он.

У него неплохо получается изображать каменное лицо и ясный взгляд, но рожа слегка покраснела, значит гонит, верный знак. Как будто мне есть дело до того, что они спят, — я же сам, сука, их свел. Забавно, что даже те, от кого этого совсем не ожидаешь, могут устроить настоящий детский сад, как только дело дойдет до шпили-вили.

— Ладно, Терри, береги себя и не забывай думать о гольфе, а не о кис… трахомудиях. — Ронни хлопает меня по плечу, разворачивается и идет к выходу на посадку.

Легко ему говорить, придурку, когда сам он трахает мою пташку! Но я смотрю, как он уходит, и мне все равно становится одиноко. Если бы кто-то сказал мне, что единственным человеком, который сможет меня понять, будет какой-то богатенький америкашка с телика, я бы ответил на это, что они, сука, рехнулись.

Когда я выезжаю с парковки, уже начинает темнеть, я машу рукой Культяпке Джеку, он только что высадил пассажира и ждет, чтобы подобрать кого-нибудь у терминала прибытия. Он буквально сверлит взглядом частников, которые ждут на своей парковке! На кольцевой развязке плотно, и на этот раз действительно из-за чертовых трамваев. Сука, мне правда нужен новый партнер для гольфа. Я набираю номер этого потного Иэна Ренвика, но у него сразу же включается автоответчик. Я не оставляю сообщения, не так уж он мне и нужен.

Через Корсторфин не проехать, потому что на Сент-Джон-роуд встал какой-то дальнобой, поэтому я срезаю через свои старые угодья: Брумхауз и Саутон-Мейнс. Мне грустно думать, что едва ли я узнаю кого-то из тех, кто теперь ходит по улицам, где я вырос, все отсюда съехали. Я пробираюсь через Горджи, здесь пробки еще хуже, — видимо, что-то случилось. Движение встало, поэтому я решаю позвонить Джейсону, узнать, не хочет ли он погонять со мной мяч по полю.

— Ты? В гольф? Ха-ха-ха… это ты-то играешь в гольф? Не гони!

— Да, и я этому рад, вообще-то. Сейчас это единственное, что меня поддерживает.

— Прости, Тер… пап, но ты сам настроил меня против этой игры. Никогда в жизни не возьму в руки клюшку. Позвони Донне, она составит тебе компанию.

— Донне? Ты прикалываешься!

— Она встречалась с парнем, профессиональным игроком из какого-то клуба в Норт-Берике. У них ничего не вышло, потому что он был женат. Такой, уже в возрасте, водил ее за нос какое-то время.

Только, сука, не говори мне…

— Ясно…

— Это тот парень, который как-то раз лидировал в Открытом чемпионате. Ренвик.

Ах ты, сука, грязный, старый, потный ублюдок…

У меня нахрен перехватывает дыхание.

— Ты же не думаешь, что он приходится отц…

— Нет, по времени не совпадает…

Слава яйцам.

— Наверное, предложу ей, — крякаю я в трубку.

Впрочем, мне-то что, — по крайней мере, у этого придурка есть бабки. А из какого-нибудь тупицы с района алиментщики нихера не вытрясут… пиздец, кто бы говорил; браконьер, ставший лесником, не иначе…

— Она будет рада. Передавай ей привет.

— Передам. Чао, Джейс.

Пока я думаю о том, что Джейсон, который приходится Донне всего лишь единокровным братом, помогал ей чаще, чем я, до меня доходит, что кэб, сука, ползет, а не едет. На дороге выставлено заграждение, и все машины едут по одной полосе. В небо вздымаются клубы дыма.

Ну, пиздец…

Я медленно проезжаю мимо «Паба без названия», а там какой-то безумный движ. Из окон валит дым, полиция устанавливает ограждения, пытаясь отвести всех в сторону. Поскольку это эдинбургская полиция, то Скуби-Ду здесь нет; зато много криков, в том числе кричат парни из пивной, некоторых из них я знаю… они только что завалили какого-то седого мужика и пинками гонят его по улице… бедняге удается выбраться, полицейские вмешиваются и спасают его… прикатывает очередной мусоровоз, из него вываливаются еще копы… двух парней из паба вяжут и валят на землю поостыть.

Я подъезжаю поближе, глушу мотор и опускаю стекло. Сзади какие-то придурки начинают мне сигналить, поэтому я паркуюсь на тротуаре. Подходит коп и начинает орать:

— Здесь нельзя останавливаться!

Я указываю назад:

— Вообще-то, ваш коллега-сержант сказал мне остановиться, где смогу, потому что моя помощь может понадобиться, чтобы отвезти в больницу раненых.

Придурок стоит разинув рот, как будто ловит мух, а потом толпу с ревом начинает расталкивать большая пожарная машина и чуть не задевает мой кэб. Коп испарился. Я замечаю на дороге какую-то блестящую золотую фигню, выхожу и поднимаю ее. Оказывается, что это портсигар, довольно симпатичный, я засовываю его себе в карман. Какой-то парень замечает это и начинает осуждающе на меня смотреть. Я помню его лицо, мы виделись в пивной, это приятель Баркси — Тони, кажется. Лучше, если я начну задавать вопросы первым, решаю я.

— Что здесь такое, приятель? Ты ведь Тони, да?

Парень совсем запыхался, он с безумными глазами смотрит назад.

— Ага… тот придурок в канареечно-желтой куртке взорвал, сука, паб! Мы думали, что это пакистанская пташка-террористка бросила в пивную бомбы, но камера записала, что это был тот придурок в канареечно-желтой куртке! Его отпиздили по полной!

И правда! «Скорая» каким-то чудом пробирается через весь этот хаос, и санитары буквально соскребают беднягу с асфальта! У него разбиты очки, а вокруг сплошная кровь, которая постепенно впитывается в его куртку.

Тони смывается, но я замечаю Крейга, брата Эвана Баркси, который младше его на восемь минут. Он засекает кэб и подходит.

— В чем дело, Крейги?

— Этот придурок в канареечно-желтой куртке — ебаный псих! Швырнул в чертову пивную две, сука, бензиновые бомбы! Сжег лицо моему брату! И другим парням! Убили бы его нахуй, если бы чертовы мусора не прикатили!

— Пиздец… а паб сильно пострадал?

— У моего брата все лицо с одной стороны обгорело! Хуй с ним, с этим пабом! — кричит он и отходит туда, где собрались остальные парни.

А вот и Эван, на левой половине лица у него полотенце, его несут во вторую «скорую». Выглядит он, конечно, паршиво. Я замечаю Джейка, у него немного почернело лицо, он пытается прокашляться, и я говорю ему:

— Джейки, чувак… ты в порядке?

— Терри… да… я заметил только, как две бутылки, вроде бензиновых бомб, влетают в переднюю дверь. Никогда не видел ничего подобного. Мы попытались выбежать через заднюю дверь, но, видимо, я ее еще не открыл! Пришлось пробираться через огонь, чтобы выбраться наружу!

— А паб сильно пострадал?

— Огонь сразу перешел на стену, расхерачил музыкальный автомат и бильярдный стол…

— А что с баром, что с бухлом?

— Думаю, все в порядке, Терри. Пожарники уже внутри, — говорит он, оглядываясь на пожарных, которые стоят в дверях и заливают паб из шлангов. — Один полицейский уже спросил меня насчет страховки, ублюдок. Это же мой хлеб, черт возьми, Терри!

— Обычная полицейская процедура, Джейки, чувак изображает из себя говнюка, — говорю я, а сам думаю о том, что торчать здесь бессмысленно, потому что Горджи-роуд уже перекрыли.

Так что сажусь в повозку, разворачиваюсь на пятачке и, проскользнув через Полворт, еду в центр. Я проезжаю вьетнамский паб, и тут мне машет рукой одна из этих пташек в сраном капюшоне с амбразурой, за которой даже лица не разглядеть, и в платье, которые их заставляют носить эти сублимирующие верблюдоебы. Держат их под полным прикрытием одежды. Что ж, обычно я бы сказал: да ну нахуй. Но в данной ситуации это, наверное, единственная пташка, которую я могу пустить к себе в кэб без вреда для своего здоровья.

Я останавливаюсь, она залезает внутрь, и мы едем. Но это никакая, сука, не пташка, потому что она стаскивает с себя платье и — ебаный хуй!..

— Терри, добрый Терри, я знал, что это ты! Слава богу!

Это малыш Джонти!

— Джонти! Какого хрена ты так вырядился, маленький тупой придурок? Нет, не говори мне, приятель, я не хочу ничего знать. Просто скажи, куда тебе нужно.

— В Пеникуик, ага, точняк, в Пеникуик… только у меня нет денег…

— Забудь об этом, это меньшее, о чем нам с тобой стоит беспокоиться. Давай просто сматываться отсюда!

— Спасибо, Терри, добрый Терри, ты совсем как настоящий друг, Терри, точняк, настоящий друг…

— Джонти, давай-ка заткнись на минуту, приятель, — говорю я и втапливаю педаль в пол.

Терри отказывается свернуть за угол, туда, где стоит дом матери Джонти, и высаживает его на главной улице Пеникуика. Джонти немного озадачен, ведь он уже снял с себя паранджу. Теперь она лежит в одном из маленьких полиэтиленовых пакетов, которые ему дала Марджори и которые он использовал для покраски Джинти. Вылезая из кэба, он снова начинает уговаривать своего новообретенного брата:

— Зайди на чашечку чая, Терри, познакомишься с моей мамой и нашей Карен. Это моя сестра и сестра Хэнка, она ведь твоя полусестра и все такое!

— Нет, давай сам, приятель, — говорит удрученный Терри, думая про себя: Наверное, еще одна из объезженных мною кобылок.

— Но почему нет, Терри? Почему нет?

— Слушай, я правда не хочу знать, где ты живешь, Джонти. — Он двумя руками проводит по своей блестящей кудрявой гриве и отбрасывает ее назад. — Точно так же, как я не хочу знать, почему ты, надев платье арабской пташки, шел в противоположную сторону от полыхающего паба.

Джонти опускает голову на грудь. Потом он поднимает глаза и хныкающим голосом говорит:

— Но ведь мы как бы братья, Терри, и мы оба пытаемся быть добрыми.

Терри тронут взволнованной речью Джонти и чувственным водоворотом в глубине его глаз. Ему снова становится неловко. События и обстоятельства сорвали с него панцирь, и теперь что угодно может заставить его расчувствоваться.

— Я знаю, дружище, но каждый из нас жил своей жизнью, и мы почти ничего друг о друге не знали. Я слышал только, что этот старый ублюдок наделал кучу мелких спиногрызов и спиногрызок, — начинает вспоминать Терри. — Как-то раз я встретил одну пташку, и оказалось… ну, не будем углубляться в подробности. — Он смотрит на Джонти, который стоит разинув рот. — Но я знаю, что ты в довольно отчаянном положении и что в «Пабе без названия» случилось что-то нехорошее.

— Но почему нет…

Терри делает рукой жест, словно отметая любые возражения:

— Поэтому я не хочу знать, где ты живешь, никаких подробностей и никакой белиберды.

— Но так получилось, потому что…

— Нет, приятель. — Терри решительно качает головой, его кудряшки задевают край окна, и Джонти представляет себе льва. — Ничего мне больше не говори. Я оставляю тебя здесь, — с хмурым видом говорит он, глядя на Джонти, который выкатил нижнюю губу и стоит с несчастным выражением лица.

По щекам Джонти катятся слезы, и он начинает тяжело всхлипывать. Терри совсем сбит с толку, он выходит из кэба и неуклюже приобнимает Джонти:

— Все в порядке, приятель, я думаю, что из-за огня никто серьезно не пострадал.

— Серьезно не пострадал… — хнычет Джонти у него на груди.

— Эван Барксдейл, — говорит Терри, и Джонти, содрогнувшись при упоминании этого имени, высвобождается из объятий и отходит на несколько шагов назад, — вот у него пол-лица обгорело.

— Мне все равно, Терри, да, все равно, — говорит Джонти, — я знаю, это звучит так, как будто у меня злое сердце, — (теперь содрогается уже Терри), — но он хулиган. Он, да, ужасный хулиган. И Крейг, и все остальные тоже, точняк.

Мимо проходят две молодые мамочки с колясками. Одна из них жует жвачку и не спускает голодного взгляда с ширинки Терри. Терри на нее даже не смотрит.

— Ну, по крайней мере, теперь, с обожженным ебалом, его будет проще отличить от брата, — говорит он Джонти.

— Ага, проще отличить…

— Да, так что не о чем плакать.

Джонти смотрит на Терри бешено хлопающими глазами, полными боли и страдания.

— Но моя работа, Терри, как же мои хорошенькие покрашенные стеночки…

Терри вздыхает, а затем с грустью смотрит на Джонти:

— Зато теперь у тебя наверняка прибавится работы!

— Прибавится… — хнычет Джонти.

Внезапно Терри озаряет, и он говорит:

— Но я еще позвоню тебе утром, и мы кое-куда поедем.

Эта мысль тут же наполняет Джонти радостью.

— Это было бы суперклево, Терри! Ага, точняк!

Терри тронут. Ни Гийом, ни Рыжий Ублюдок, ни даже Джейсон или Донна, когда были маленькими, никогда не проявляли такого энтузиазма в ответ на предложение поехать вместе гулять.

— Ты когда-нибудь играл в гольф, Джонти?

— Ой, нет, точняк, не играл, не, не, не, это ведь не для таких, как я, — кажется теперь эта перспектива пугает Джонти, — я всего лишь обычный деревенский парень из Пеникуика. Точняк.

— Да это как два пальца обоссать, ты вмиг научишься, — уверенно заявляет Терри. — И потом, это же не Англия, где в гольф играют только богатые придурки, это Шотландия, Джонти, мы боремся за то, чтобы стать настоящим государством, не каким-нибудь там паршивым Четвертым рейхом для богачей, как на юге. — Кажется, что Терри сам едва не подавился собственными словами и тем опьянением, которое от них исходит. Раньше он никогда особенно не интересовался политикой; возможно, здесь тоже дело в недотрахе. — Я позвоню, и мы с тобой сыграем маленькую партию в гольф!

— Гольф… — со слегка смущенным видом соглашается Джонти.

Но это только усиливает его растущую братскую любовь к Терри и его уверенность в том, что Терри — добрый и в душе желает только хорошего. Он машет вслед уезжающему Терри, затем проскальзывает в проход между домами и перелезает через ограду, чтобы соседи не увидели, как он входит в дом.

Карен, уставившись невидящим взглядом в окно, моет посуду. Она замечает Джонти, и ее глаза расширяются.

— Джонти!

Она впускает его в дом, и они проходят в гостиную. Джонти рассказывает ей все: про Джинти и про ее погребение в бетонной опоре нового трамвайного моста.

Карен потрясена, кажется, что ее голубые глаза выросли до размеров теннисных мячей, Джонти же продолжает рассказывать свою жуткую повесть, и лишь иногда Карен прерывает его сдавленным «ох, Джонти». Джонти все говорит и говорит, он хотел рассказать все это доброму Терри, но с уважением отнесся к нежеланию Терри его слушать.

Другое дело — Карен. Каждая частичка ее существа внемлет рассказу Джонти.

— Должно быть, с ней случилось то же, что и с ее матерью, аневризма мозга. Наверное, это семейное. Да еще и весь этот кокаин, на пользу он ей точно не пошел. Но ты должен был просто рассказать все полиции, Джонти. Они бы поняли, что ты и мухи не обидишь.

— Ага, но я заволновался, и мне стало стыдно, и потом, они бы просто решили: «Он ужасно тупой, у него с головой не все в порядке» — и сказали бы, что это я виноват, и засадили бы меня. Точняк, засадили бы!

Карен размышляет над сказанным. Она следит за громкими расследованиями в желтой прессе и одержима ошибочными арестами. В голове у нее всплывает дело Колина Стагга, и она вспоминает, на что пошла полиция, чтобы повесить убийство на безобидного чудака. Ввиду всех этих осложнений Карен решает, что ее брат, вероятно, принял верное, ужасающе рациональное решение. Соседи могли слышать, как они ругаются из-за кокаина, после того как Джинти не вернулась ночью во время урагана. Конечно, вскрытие показало бы истинную причину смерти, но все же Карен понимала, почему Джонти поступил именно так.

— Что ж, теперь она погребена под слоем бетона, — не без доли удовлетворения, как отмечает для себя Джонти, говорит Карен. — Если правда когда-нибудь откроется, ты попадешь в тюрьму, в том числе и за задержку запуска трамвайной линии, ведь им придется снести эту колонну!

— Снести колонну.

— А они могут это сделать. И тогда знаешь, что они скажут: малыш Джонти Маккей, человек, из-за которого опять задержали запуск трамвайной линии!

Страх, словно наконечник стрелы, пронзает грудь Джонти. Все были так недовольны, что трамваи никак не запустят. Если из-за него их запустят еще позже… Перед его глазами встает банда линчевателей, которую ведет за собой изувеченный Эван Баркси, в руках у них пылают факелы, они гонят Джонти по узкому и едва освещенному, застроенному многоквартирными домами участку Горджи-роуд.

— Они будут меня ненавидеть…

— Да, поэтому это должно остаться нашей маленькой тайной, — подчеркивает Карен, и ее лицо озаряется, — твоей, моей и маминой. Не Хэнка, потому что он не имеет к этому дому никакого отношения. Да, сохрани это в тайне, Джонти, здесь, в этих четырех стенах.

— В четырех стенах… — Джонти оглядывает свой прежний дом.

Во время этого разговора мать, которая лежит наверху, не подает никаких признаков жизни. Обычно приход посетителей вызывает у нее восторженные крики, но сейчас все тихо. Когда Джонти и Карен поднимаются наверх, оказывается, что Марджори лежит в кислородной маске. Джонти воображает, что он уже может различить тот самый запах, который исходил от Джинти после Мошонки. Поддавшись на уговоры Карен, он рассказывает усталой умирающей женщине свою историю.

— Здесь ты будешь в безопасности, по крайней мере пока я не преставлюсь, — с хрипом произносит мать, ее глаза пожелтели, взгляд не фокусируется, кажется, что она смотрит на что-то, находящееся позади Джонти и Карен, может быть, даже всматривается в будущую жизнь. — Доктор Тернбулл говорит, что мне осталось недолго. По крайней мере, теперь я проведу свои последние дни с моим малышом Джонти!

— Последние дни…

— С Джонти все будет хорошо, — говорит ей Карен. — Я о нем позабочусь.

Глаза Марджори Маккей на мгновение вспыхивают гневом. Кажется, она собирается что-то сказать, но, очевидно, следующая мысль все же вынуждает ее замолчать, ее взгляд затуманивается, и синюшная рука медленно поднимается, чтобы поправить маску.

Карен забирает Джонти и отводит его в спальню:

— Послушай, Джонти, когда мама умрет, тебе нельзя будет пойти на ее похороны. Тебе нельзя выходить из этого дома. Тебе нельзя даже выглядывать в окна. Если кто-то вызовет полицию, тебе конец!

Пока Джонти медленно спускается по лестнице вслед за Карен, кровь отливает у него от головы.

Карен резко замирает посреди шага, и Джонти врезается в нее.

— Но ведь это лишь ненадолго!

— Ненадолго…

— Лучше несколько месяцев просидеть в заточении здесь, чем всю жизнь в Саутоне, — объясняет Карен. — Когда я накоплю достаточно денег, мы уедем отсюда, после того как мамы не станет.

— Ага… после того как мамы не станет, точняк, точняк…

Карен касается своей прически, немного взбивая ее.

— Я могу похудеть, Джонти. Да, так я и сделаю; я похудею, а ты можешь немного поднабрать! — Она оглядывается назад, в сторону спальни, берет Джонти за руку и ведет его вниз по оставшимся ступенькам. — Как только мамы не станет, никто не будет больше на меня давить и я стану меньше есть. Я кое-где это вычитала, Джонти: мама — мой потакатель, из-за нее у меня проблемы с весом. Как только она умрет, этой проблемы не станет.

Джонти смотрит на нее и растекается в широкой улыбке. Когда они спускаются, он шлепает Карен по широкой заднице, совсем как их шлепал Хэнк, когда они были маленькими.

— Только не сбрасывай слишком много, — говорит Джонти, похлопывая себя по ширинке, — если тебя все еще интересует кое-что, потому что мне нравится, когда есть за что подержаться, точняк, это мне нравится!

— Об этом можешь не беспокоиться, Джонти! — просияла Карен.

Стоит прекрасное теплое утро из тех, что время от времени преподносит Эдинбург, дабы жестоко обмануть своих жителей обещанием долгого, жаркого лета, а затем вернуться к своему обычному распорядку, состоящему из серого неба, бесконечных ливней и кусачих холодных ветров. Терри твердо намерен насладиться погодой, он по привычке паркуется на старом месте на Николсон-Сквер, напротив Сердженс-Холла.

Ронни дважды приезжал в город, и они с Терри играли в гольф. Он ни разу не упомянул Сару-Энн, но Терри знает, что они встречаются, и однажды видел, как они вместе входили в театр «Траверс». Позднее он наткнулся на фестивальную программу этого театра, откуда узнал, что новая пьеса Сары-Энн «Тупая езда» будет впервые представлена на фестивале в августе. В анонсе было сказано, что это «уморительная, черная как смоль комедия, которая представляет извечные темы секса и смерти в совершенно новом, жизнеутверждающем свете». Беглого взгляда на оборот брошюры было достаточно, чтобы увидеть в числе основных спонсоров компанию Ронни «Настоящее недвижимое имущество».

Терри регулярно забирает Джонти из Пеникуика. Он вздохнул с облегчением, когда после знакомства с Карен не смог вспомнить, чтобы хоть раз ее трахал, однако, учитывая радикальную метаморфозу за счет увеличения веса, полностью быть в этом уверенным все же нельзя. Было решено, что знакомиться с их тяжело больной матерью, которая не встает с постели, Терри все же не стоит. Удивительно, но, несмотря на страшный прогноз врачей, Генри все еще держится, и Элис продолжает свои безрадостные бдения возле его кровати.

Теперь Терри так сильно поглощен гольфом, что, в отличие от взбудораженного этой новостью Джонти, он едва ли заметил, как «Хибз» и «Хартс» невероятным образом обыграли в полуфинале Кубка Шотландии «Абердин» и «Селтик» соответственно и что теперь они встретятся друг с другом в финальном эдинбургском дерби. Иногда Терри играл с Иэном Ренвиком, доходя с ним, что называется, «до девятнадцатой лунки»[48], где выпивка вытягивала из Ренвика все более и более сенсационные признания, одно из которых оказалось для Терри особенно тяжелым, поскольку включало в себя рассказ о некой Донне Лоусон. Терри удалось сдержать свой гнев только благодаря мысли о маленькой цифровой видеокамере, которую он спрятал в стоящем на полке поблизости горшке с растением и которая тихонько записывала признания Ренвика.

Но занять старую позицию в шеренге такси было ошибкой. Терри всегда нравилось в жаркие дни сидеть на Николсон-Сквер в своем кэбе, не брать никаких пассажиров, а просто наблюдать за валяющимися на газоне студентками и ждать, пока кто-нибудь захочет взбодриться кокосом. Но теперь обстоятельства изменились и это занятие не приносит ничего, кроме страданий: Верный Друг подергивается и больное сердце начинает нагнетать пульс. Дальше — хуже.

— Это вы тот самый режиссер? — Слегка надменный английский акцент принадлежит симпатичной молодой девчонке с короткими темными волосами. На ней облегающий зеленый топик, и она откровенно выпячивает вперед свои обильные груди.

— Что?… — говорит Терри, и впервые вместо порно ему на ум приходит кассета с признаниями Ренвика, копии которой он отправил жене гольфиста и секретарю его гольф-клуба в Норт-Берике. После этого Ренвика вышвырнули из дома, он потерял работу в клубе и теперь живет в съемном фургончике в Колдстриме.

— Моя подруга с третьего курса говорит, что есть такие парни Саймон и Терри, которые снимают очень веселые фильмы… — поясняет девчонка, делая большие глаза, — и что Терри иногда работает водителем такси.

— Не-а… в смысле, да, было дело. Но я завязал. — Терри со скучающим видом протягивает ей визитку Больного. — Но мой приятель Саймон по-прежнему в теме.

— Жаль… говорят, вы настоящее животное… — подмигивает она и уходит крутя бедрами, словно модель с подиума.

Терри с сожалением вспоминает о том, что раньше приходилось как следует попотеть, прежде чем удавалось убедить тёлу сняться в порнушке. Теперь же многие студентки рассматривают это всего лишь как еще один способ подзаработать. Они чуть ли не на пробы приходят. Терри решает, что не может больше здесь оставаться, и едет в Лит, в сауну. Он все еще присматривает за Кельвином и девчонками, поскольку Пуф решил остаться в Испании на неопределенный срок. Это оказалось не такой уж плохой новостью, главным образом потому, что полиция наконец-то заинтересовалась исчезновением Джинти и пришла в сауну с расспросами. Тогда Кельвин стал лучше обращаться с девочками, но это продолжалось недолго — внимание полиции снова ослабло; Терри же пришлось отвечать еще и на расспросы относительно пропавшей бутылки «Боукаллен тринити», которая так и не была найдена. «Скоттиш телевижн ньюс» выпустили сюжет о пропаже виски, в котором его владелец был назван «анонимным покупателем из-за океана». Следователь с мрачным лицом охарактеризовал вероятное похищение как «крупную кражу антиквариата, совершенную, по всей вероятности, организованной бандой беспринципных международных преступников. Это вам не бутылку „Тичерз“ из местного алкогольного супермаркета стащить».

Последние новости из Америки состоят в том, что Мортимер подал иск против Ронни, своего бывшего работодателя, обвинив его в очернении деловой репутации и преследовании. Он также намерен написать правдивую биографию своего бывшего босса, в то время как Ронни пытается задушить эту идею на корню.

Терри заходит в сауну, и его сердце на секунду замирает — перед ним, с подбитым глазом, предстает Саския. Тональный крем плохо скрывает повреждения, глаз заплыл и весь покрыт кровоподтеками. Терри переводит взгляд на Кельвина, тот с виноватым видом отворачивается, но, быстро восстановив на лице свирепое выражение, снова встречается с Терри взглядом.

Терри помалкивает, но остается в сауне до тех пор, пока у Саскии не заканчивается смена, после чего он догоняет ее на улице:

— Что случилось?

— Это дверь, я просто по глупости… — неубедительно мямлит она, пытаясь пройти мимо Терри.

— Это ведь был он? Кельвин?

Саския испуганно кивает головой:

— Я хочу уйти отсюда, Терри, хочу убежать. Я уже почти накопила достаточно денег, чтобы все бросить.

— Послушай, я дам тебе денег. Только уходи.

— Но мне нужно еще две сотни фунтов…

Терри запускает руку в карман, вылавливает котлету из пятидесятифунтовых купюр и отсчитывает три сотни.

— Возьми. И не возвращайся туда. Никогда. У тебя остались там какие-нибудь личные вещи, которые тебе нужны, что-нибудь ценное?

— Нет.

— Тогда иди.

— Но… я не смогу их тебе вернуть.

— Не нужно. Я тебе позвоню. Только ни ногой сюда больше, — говорит Терри, запрыгивая обратно в подъезд и снова сбегая по ступенькам в подвал.

Он распахивает дверь, набрасывается на Кельвина и, упираясь локтем ему в горло, прижимает к стенке.

— Ах ты, ублюдок!.. — шипит Терри, наблюдая за тем, как у Кельвина выкатываются глаза.

— Вик об этом узнает, — низким, сдавленным голосом стонет Кельвин.

Свободной рукой Терри словно в тисках зажимает причиндалы Кельвина, и тот издает противный визг. Понимая, что у него самого опасным образом усиливается сердцебиение, Терри с ухмылкой произносит:

— Считай это желтой карточкой за повторное нарушение. В следующий раз твоим мячикам хана.

Терри упивается страхом в глазах Кельвина. Он бравирует, но знает: Кельвин слишком туп, чтобы увидеть разницу. Он отпускает Кельвина, тот присмирел и запуган настолько, что даже не может промямлить какую-нибудь пустую заготовленную пренебрежительную полуугрозу. Терри возвращается на улицу, заводит кэб и отправляется в Королевскую больницу.

Все стало гораздо сложнее. Теперь им займется Пуф. Нахуя, спрашивает себя Терри, на кой черт я из-за шалав-то нарываюсь?

Он вспоминает всех, кого когда-либо подвел. И больше всех — Эндрю Гэллоуэя, друга детства, который покончил с собой. Он совершил самоубийство по множеству причин, но Терри знает: свою роль сыграло и то, что Терри трахал жену Голли. Для него Голли — это жуткий, запрятанный в глубине шрам, который так и не зарубцевался. Терри знает, что он останется там навсегда. Но с возрастом ему становится несравнимо легче, особенно когда с людьми, попавшими в трудную ситуацию, он хотя бы пытается поступать как должно, вместо того чтобы пользоваться их уязвимостью.

К тому времени как Терри добирается до больницы, небо снова чернеет и начинается дождь.

Терри идет по стерильному коридору с казенным светом и отводит взгляд от каждой встречающейся медсестры. Несмотря на то что ему удается выбираться на поле пять или шесть раз в неделю, у него по-прежнему выдаются мрачные дни, и поэтому он ходит на прием к датскому психологу, который напоминает ему Ларса. У психолога вываливается из штанов брюхо и усталый вид. Всегда очень, очень усталый вид.

Так долго без какой бы то ни было сексуальной разрядки Терри не обходился с тех пор, как ему исполнилось шесть. Даже инцидент во время съемок порно несколько лет назад не вывел его из строя на столь длительный срок. Теперь же он приговорен к пожизненному целибату. Никогда ему больше не наслаждаться знатной еблей, и ему кажется, что за ним по пятам следует черная мрачная тень.

Впереди, прислонившись спиной к стене, стоит малыш Джонти Маккей. Он закрыл глаза, вытянул руки вдоль тела и приложил ладони к холодной крашеной поверхности стены. Выглядит так, как будто медитирует. Давненько Терри его здесь не видел.

— Джонти. Как дела?

Джонти распахивает глаза:

— Здарова, Терри! Здарова, дружище! Я просто представлял, что меня расстреливают, Терри! Точняк, расстреливают! Как-будто они сейчас возьмут и нажмут на курок. Потому что мне очень жаль тех, кого расстреливают, и вот я хотел понять, что они чувствуют; точняк, что чувствуют.

— Думаю, что ничего хорошего.

Терри зевает и потягивается. Затем он замечает еще одну знакомую фигуру, которая плетется в их сторону. Он формально представляет друг другу Джонти и Элис, хотя они уже успели обменяться парой слов, когда их визиты к Генри накладывались один на другой. Они отпускают миссис Ульрих, как называет себя Элис, и она идет дальше, в палату.

Джонти считает неправильным то, что мама Терри и его мама обе были замужем за Генри. Будь его воля, у каждого мужчины была бы только одна женщина и у каждой женщины только один мужчина, как было у них с Джинти. Вот только если бы все было так, размышляет он, его самого здесь бы не было. Но Генри Лоусон плохой человек. Да, он был его отцом, но он не был добрым, а его самый лучший отец, малыш Билли Маккей, был добрым. Правда, малыш Билли тоже сбежал от его матери, когда та так растолстела, что перестала выходить из дома. Потом Генри вернулся, давал всякие обещания, но Джонти знал: он вернулся только потому, что ему некуда было больше идти.

— Каково было жить с ним… с Генри? — Терри не может заставить себя произнести слово «отец». Какого хрена он до сих пор не сгинул?

— Я не часто его видел, только в детстве. Для меня отцом был скорее Билли Маккей, точняк, Билли Маккей. Вот почему меня зовут Джонти Маккей, в честь Билли Маккея, точняк, точняк, Билли Маккей.

— Я понял, понял, приятель, Билли Маккей, — нетерпеливо прерывает его Терри.

— Точняк, Билли Маккей. Ага, — еще раз подчеркивает Джонти.

Терри переводит разговор на погоду. За время своей постсексуальной жизни он привык говорить о таких банальностях. А поскольку приближается апогей лихорадки по поводу финала Кубка, Терри научился вещать даже о футболе.

— Помнишь эту Мошонку, никто от нее ничего не ждал… — Он не договаривает, в очередной раз неожиданно задумавшись о своих гениталиях.

При воспоминании об урагане Джонти расстраивается, он погружается в тяжелое молчание, на лбу у него вздувается огромная синяя вена. Терри понимает, что примерно тогда исчезла Джинти. Обоим становится легче, как только из палаты появляется Элис.

— Он много спит. Такой умиротворенный. Но сейчас он ненадолго проснулся. Вы хотите его навестить? — Она смотрит на Джонти, затем с надеждой переводит взгляд на Терри.

— Я пойду, ага, ага, — говорит Джонти.

— Это будет просто восхитительно, — бросает Терри, отчего Элис съеживается.

Почувствовав напряженную атмосферу между Терри и Элис, Джонти сообщает им свои грустные новости:

— Моя мама умерла на прошлой неделе. В прошлую среду. Ага. Умерла. Моя мама. В кровати. Утром похороны. Точняк. Завтра утром.

— Ох, сынок, мне ужасно жаль. — Элис обнимает Джонти и одним глазом косится на Терри, чтобы проверить его реакцию на такое проявление чувств.

— Соболезную, приятель, — произносит Терри, сжимая худое плечо Джонти.

Ощущения, которые вызывает в нем этот жест, заставляют Терри вспомнить, как однажды он встретил в городе Генри вместе с маленьким Хэнком. Генри неохотно остановил Терри, чтобы спросить, как у него дела. Перед этим он сказал Хэнку: «Это твой старший брат». Терри, тогда еще подросток, видел, что ребенку было так же неловко, как и ему. Позднее, когда Хэнк стал уже молодым парнем и начал выпивать в баре «Диккенс» на Далри-роуд, Терри заглядывал туда время от времени и они пропускали по кружке пива. В какой-то мере они даже подружились, поскольку оба теперь поносили Генри.

— Я был там, и все было, как обещал тот доктор, было тихо… точняк, тихо. Но я заплакал, как только ее не стало, Терри, миссис Ульрих; ага, я плакал, как дитя. Точняк, как дитя. И Хэнк, и все. Хэнк тоже плакал. Точняк, он тоже плакал.

— Ну конечно, сынок, да еще и Ген… твой отец умирает ко всему прочему, это должно быть ужасно тяжело. — Элис кладет руку Джонти на предплечье.

— Честно говоря, я знаю, вы подумаете, что я плохой, — решается Джонти, наблюдая за тем, как морщит лоб Элис, — но мне все равно, что с ним будет. Я здесь только потому, что моей маме он был небезразличен, даже после всего, что он с ней сделал. Точняк.

— Четко, — произносит Терри, глядя на пораженную Элис.

— Вы добрая, миссис Ульрих, совсем как моя мама. Терри тоже обычно добрый и все такое, но только не по отношению к настоящему папе Генри. Но ведь обычно ты добрый, правильно, Терри?

Терри снова ощущает эту незнакомую ему пристыженность. Он пытается что-то сказать, но его непреднамеренно спасает Элис, которой достаточно уже одной откровенности Джонти, она сжимает его руку своими костлявыми пальцами и, как бы уступая, выдавливает:

— Да, иногда с ним было нелегко.

— Нелегко, — повторяет Джонти, уставившись на толстую женщину, которая ковыляет мимо.

— Ну, мне пора идти, — говорит Элис, глядя на Терри, который, кажется, не собирается никуда уходить, а продолжает слушать историю Джонти.

— Мы купили такой огромный гроб, на него ушла вся ее страховка и все сбережения. Точняк, все ушло на него! Самый большой в городе! — с гордостью восклицает Джонти, но затем пытается умерить свою восторженность. — Я волнуюсь, потому что парни из крематория сказали, что их печь слишком маленькая для нашей мамы!

— Вся эта херня с гробом — развод, они его не сжигают. — Терри ударяется затылком о стену, как только мимо него проходит медсестра в черных чулках и посылает через его притупленные химией нервные окончания электрический разряд, который принимают на себя расположенные где-то за яичками амортизаторы. — Они кладут в печь только тело, — процеживает он сквозь стиснутые зубы, напуганный перебоями в ритме своего сердца.

— Не-а, Терри, не-а, так только в Америке, и в Европе, и во всех остальных, — настаивает Джонти. — А здесь они все сжигают, обязаны по закону, так сказал тот парень, юридический консультант. Точняк, обязаны по закону.

— Это правда, Джонти прав, — подытоживает Элис.

— Ну ладно, пусть так, — пожимает плечами Терри и уступает, а затем поворачивается к Джонти. — Слушай, приятель, я заеду за вами завтра утром и отвезу на похороны.

— Ух ты, Терри! — У Джонти загораются глаза. — Это клево, потому что у нас все равно нет денег, чтобы взять машину. Я имею в виду, на всю семью: для меня, Хэнка и Карен. Точняк, мы собирались ехать на автобусе. На двух автобусах. Точняк, на двух.

— Не стоит. — Терри делает выдох. — Я за вами заеду.

— Ух, Терри, это ужасно мило с твоей стороны! — Он поворачивается к Элис. — Вот, Терри хороший, миссис Ульрих. Вот почему я всегда называю его добрым Терри. Точняк, добрый Терри!

Элис смотрит на сына с сомнением, но для Джонти изображает улыбку:

— Видимо, на него тоже иногда нисходит.

Чувство вины окатывает Терри очередной волной, он вспоминает, как трахал Джинти. Джонти, разумеется, по-прежнему привязан к ней. Но все-таки она была не так проста, и Терри проклинает свое мечтательное, постсексуальное воображение и те бесконечные озарения, которыми оно его одаривает. В Джонти есть что-то, что напоминает Терри его старого друга, Энди Гэллоуэя.

Джонти медленный и немного простоватый в сравнении с малышом Голли, смышленым, проворным, сообразительным, тараторящим коротышкой. Хотя в чем-то, из-за своей наивности, Голли был более уязвим, казалось, что к нему, как к магниту, так и липнут хулиганы; Джонти же, в свою очередь, выносливее, чем его тонкокожий друг детства.

— Ладно, давай отвезем тебя домой, — поворачиваясь к Элис, говорит Терри, скорее чтобы прервать собственные размышления, а затем поворачивается к Джонти. — Во сколько похороны?

— В полдень. Точняк, в полдень. Полдень. Ага. Ага.

— Что скажешь, если я заеду за тобой пораньше, в восемь, и мы проведаем местные лунки? Расслабишься немного?

— Лунки, точняк, ага, лунки! — Джонти приходит в восторг. — Будет клево.

После этого Джонти идет навестить Генри. Он незаметно заглядывает в окно, боясь стариковского злого языка. Но к счастью, Генри лежит в отключке, полностью без сознания. Поэтому, прежде чем появляется медсестра и предлагает ему закончить посещение, Джонти успевает усладить слух трех остальных смертельно больных пациентов в палате монологом о Пеникуике. Джонти неохотно покидает больницу, возвращается на автобусе домой и получает очередной нагоняй от Карен, которая запрещает ему выходить на улицу, «когда они так близки». К чему же они так близки? — гадает Джонти.

Терри высаживает Элис в Сайтхилле и отправляется домой, в Саутсайд, за послеобеденным сном. Ему легче спать днем, чем ночью, так ему снятся менее мучительные сны. Он просыпается около восьми вечера и ужинает рыбой, затем отправляется на машине в город, берет несколько заказов, попутно забрасывает Коннору случайную посылочку с первым и сворачивается около четырех утра.

Пара часов отвратительного прерывистого сна, и Терри едет в Пеникуик, чтобы забрать Джонти, а затем не слишком удачно сыграть с ним партию в гольф на поле неподалеку. Оказалось, что для новичка Джонти, как и Терри, играет достойно, но слишком легко отвлекается. Как только возле дороги на другом конце поля он замечает черного лабрадора, бегающего рядом с красной машиной, его подача становится безобразной и не приходит в норму, пока и собака, и машина не пропадают из виду.

Они едут назад в бывший шахтерский городок и забирают Карен и двух старых родственников.

— Я ей говорила, что она помрет, если будет и дальше есть, — говорит женщина, обращаясь к мужчине, который неподвижно сидит и, открыв рот, смотрит вперед.

— Они с Хэнком, они поведут нас, мы должны следовать за ними, точняк, — объясняет Джонти, указывая пальцем на огромный тягач на другой стороне дороге, на котором стоит гигантский гроб.

Терри смотрит на кабину и видит, что с Хэнком какая-то женщина и крепкий парень, похожий на водителя грузовика. Хэнк машет рукой, Терри машет ему в ответ, а затем решает перейти дорогу и поздороваться. Увидев это, Хэнк чувствует необходимость вылезти из кабины и пожать Терри руку.

— Рад снова тебя увидеть, жаль, что при таких обстоятельствах, — механически произносит Терри.

— Все там будем, — тем же тоном отвечает Хэнк. — Спасибо, что приехал, что привез их и вообще.

— Какие вопросы! Соболезную.

— Да, худшие уходят первыми.

— И слава богу. — Терри радостно поддерживает едкое замечание Хэнка.

У него в памяти всплывает случай, который произошел во время одной из первых его встреч с Хэнком. Наверное, ему было тогда четырнадцать, может, пятнадцать, он шатался по городу с приятелями, Билли, Карлом и Голли, это было в конце улицы Принцев. Вероятно, они совершали субботнюю вылазку в супермаркет, чтобы что-нибудь оттуда стащить, а затем отправиться по Истер-роуд на футбол. На той же улице оказался Генри, он тащил за собой этого плачущего, расстроенного шестилетнего ребенка. Терри начал задыхаться, ему было жаль мальчика, он хотел любым способом спасти его от старого ублюдка. Но как? Его собственный сын, Джейсон, только-только должен был появиться на свет, и Терри не знал, как поступить, как не знал он и впоследствии. В тот раз он просто проигнорировал Генри. Друг Терри, Карл, заметив это, посмотрел на Терри и отвернулся со странным деланым смущением. Тот самый Карл, хорошо одетый, с любящим, смешным, жизнерадостным, интересным отцом, которому, казалось, на всех вокруг хватало времени. Даже у Билли был приветливый батя, очень тихий в сравнении со своей общительной женой, но надежный как скала. Терри помнит, как он завидовал своим друзьям, что у них были те, кто мог их защитить и направить; люди, которые в своих скромных домах создавали тихую гавань, а не сеяли хаос и разрушение. Терри думает о собственных отпрысках. Джейсон преуспел вопреки, а может и благодаря, относительно постоянному отсутствию отца. Гийом и Рыжий Ублюдок, кажется, в порядке. Другое дело — Донна. Терри наконец-то понимает, что ей не просто было нужно, чтобы он был рядом, ей было нужно, чтоб он изменился. А он не справился ни с тем ни с другим.

— Это Мораг. — Хэнк указывает на женщину в кабине.

Мораг слегка кивает, Терри отвечает рефлекторно-кокетливой улыбкой, но глухой стук в груди умеряет его экспрессию.

Исключительных размеров гроб не вмещается в двери обычного катафалка, поэтому в крематорий Марджори Маккей везут на тягаче без кузова, который напоминает Терри те грузовички, на которых он в молодости развозил соки. Машина громыхает и медленно едет в город, изводя тем самым Терри, который большую часть пути плетется позади. На этот раз работы по ремонту трамвайных путей действительно превратили пересечение улицы Принцев в тяжелое, нескончаемое испытание, и Терри чувствует, как его настигает вся эта водительская брехня, которую он нес пассажирам.

Наконец, с небольшим опозданием, вся честная братия въезжает в крематорий. Похороны и правда опустошили и без того скудный семейный бюджет. Мало того что гроб вышел астрономических размеров, так пришлось еще и нанять дополнительных носильщиков, чтобы доставить этот монструозный ящик в ритуальный зал. Носильщики с заметным облегчением опускают гроб на ленту конвейера.

— Он ни за что туда не влезет, Джонти, — замечает с передней скамейки Карен.

— Еще как влезет, Карен, точняк, — кивает Джонти. Они с Хэнком обсуждали этот вопрос с людьми из похоронного бюро. Он кивает Хэнку. — Так ведь, Хэнк? Ведь влезет же! Все рассчитано, да, Хэнк?

— Влезет, хули, — коротко бросает Хэнк.

Церемония проходит достаточно гладко, хотя обеспокоенные скорбящие нервно переглядываются между собой, когда тяжелый гроб со скрипом опускается в подвал, туда, где стоит печь. Терри изучает псалтырь, стараясь не отвлекаться на присутствующих женщин. Ожидалось совсем немного гостей, ведь Марджори многие годы не выходила из дома, но несколько преданных соседей с длинной памятью все же приехали из Пеникуика. Приехал и Билли Маккей, правда совсем поседевший и погрузневший, так что Джонти, Хэнк и Карен узнали его с некоторым трудом.

Если в присутствии Билли Джонти лишь немного неловко, то появление Мориса в электрическом кресле-каталке и со стекающей на лацкан черной вельветовой куртки слюной повергает его в ужас. Билли подъезжает к Джонти поближе.

— Уфител опъяфление… опъяфление ф касете… йешил пофтить память…

— Память, — повторяет Джонти.

К ним подходит Терри.

— Что это за овощ? — спрашивает он Джонти, смутно припоминая знакомые очертания скрюченной фигуры в инвалидном кресле.

— Отец Джинти, ага, это он.

— А… очень мило, что он заглянул.

— Ты… ты… это ты фтелал… куфтка… — Морис вдруг хватает Джонти за рукав, слюна течет по подбородку, — кууууфтка… кууууфтка…

Джонти отшатывается от него.

— Ну, ну… ну, ну… перестань, Морис. Перестань же, — сопротивляется Джонти.

Tерри выходит из себя, хватает кресло Мориса за ручки и выталкивает недовольного, протестующего калеку на улицу.

— Вали уже, Стивен Хокинг, бедняга только что мать потерял!

— Я потевял… я потевял… — ревет Морис, пока Терри разворачивает его спиной, с грохотом стаскивает коляску по ступенькам и оставляет под дождем, а сам запрыгивает под навес, чтобы перекурить. Когда Терри начинает открывать портсигар, Морис замечает золотой отблеск и приходит в еще большее возбуждение. — Пофт… пофт…

— Ну ебаный хуй, — бормочет Терри и предлагает ему сигарету. Морис тянет свои трясущиеся руки к портсигару, но Терри отдергивает руку. — Полегче, придурок, — бросает он, отходит, зажигает сигарету и вставляет ее Морису в рот, а сам возвращается в крематорий. — Парень немного поехавший, но нельзя же приставать к тем, кто потерял родственника, — объявляет он, и ему молчаливо кивают в ответ.

Внизу, в подвале, под маленькой часовней, Крейг Барксдейл и его коллеги, Джим Баннерман и Вики Хислоп, наблюдают за тем, как к ним спускается огромный ящик.

— Ни хрена себе! — взволнованно произносит Вики, поворачиваясь и глядя на печь. — Он туда никак не влезет!

— Влезет, — успокаивает Джим, — я сам замерял. Запас, конечно, не велик, но все войдет. Труднее будет положить его на тележку и дотащить до печи. Не уверен, что тележка выдержит такой вес.

— Есть только один способ это выяснить, — уныло произносит Крейг и смотрит, как на скрипучем подъемнике гроб опускается на подающие валики.

Затем они все вместе берутся за гроб с разных сторон и подкатывают его ближе к тележке, один край которой Вики уже прицепила фиксатором к столу. Она начинает толкать гроб, и он медленно перемещается на тележку.

— Нужно будет как можно быстрее закатить его в печь, иначе ножки могут не выдержать, — говорит Джим, и Крейг с Вики согласно кивают.

И действительно, ножки начинают скрипеть и гнуться, как только Вики отцепляет защелку, тележка неуверенно кренится в сторону ревущей топки, а три кочегара силятся удержать ее в равновесии. Крейг наваливается на гроб, и передний край опускается в пасть печи. Сначала Крейга, а затем и остальных жар загоняет в дальний конец помещения. Из-за огромного веса они не могут, пользуясь обычными «лопатками для пиццы», как зовет их Джим, целиком затолкать гроб в топку. Вместо этого им приходится всем вместе навалиться на один багор, и только тогда еле-еле, сантиметр за сантиметром, ценой подпалин на лицах, гроб въезжает в печь. С такими же нечеловеческими усилиями они закрывают чугунные двери топки.

Джим обливается потом, хватает ртом воздух и с чувством невероятного облегчения жестом подает сигнал Крейгу, который уверенно жмет на кнопку, доводя жар в пылающей печи до предела. С чувством выполненного долга троица отправляется к большому холодильнику, каждый достает себе по бутылке ледяной воды и, оставив дверцу открытой, они вместе наслаждаются драгоценным холодным воздухом. Пару минут спустя Крейг проверяет датчик. Стрелка термометра, показывающего температуру в печи, ушла далеко за красную отметку.

— Начальник, — кричит он Джиму, — зацени!..

— Ебаный хуй, — только и произносит Джим, глядя на шкалу.

Он никогда не видел, чтобы стрелка поднималась так высоко. Он уже собирается выключить печь, но тут раздается мощный взрыв. Чугунные двери распахиваются, языки пламени вырываются наружу, и из огня, словно гранаты, вылетают куски горящего жира. Один из них со свистом влипает в лицо орущему Крейгу Барксдейлу.

Наверху, в зале прощания, как раз закончилась служба и скорбящие начали уходить, когда у них под ногами прогремел взрыв. Из-под подиума, на котором стоял гроб, заполняя часовню, валит дым.

Присутствующие в панике выбегают из здания и собираются под дождем снаружи. В воздухе раздаются вздохи, когда из подвала, с ужасающим ожогом на левой половине лица, появляется Крейг, поддерживаемый с двух сторон своими товарищами в форме работников котельной, Вики и Джимом. За ними клубится плотный черный дым. Кто-то вызвал пожарных, и вдалеке, все ближе и ближе к крематорию, уже раздаются сирены.

— Слишком много жира, тупые вы придурки! — сквозь кашель кричит Вики распорядителю похорон, который потрясенно уставился на происходящее, и управляющему крематория, нервно переступающему с ноги на ногу.

Пожарники в масках и защитных костюмах появляются почти моментально, и теперь машины выезжают с парковки, чтобы освободить подъезд к крематорию. Основная трудность состоит в том, чтобы убрать грузовик, на котором привезли Марджори. Однако скоро пожарная бригада уже тащит брандспойты и бросается на борьбу с огнем, они пробираются в расположенную в подвале котельную и возвращаются оттуда покрытые толстым слоем черного жира.

Пока Крейга грузят в одну машину «скорой помощи», а Вики — в другую, чтобы доставить ее в больницу, поскольку она надышалась дыма, Джим объясняет начальнику пожарной бригады: мол, в теле было так много жира, что, вероятно, печь перегрелась. Судя по всему, из-за нечеловеческих размеров Марджори какие-то вентиляционные каналы оказались заблокированы и температура выросла до критической, что и спровоцировало мощный взрыв, в результате которого Крейг был облит кипящим телесным жиром.

Во время всей этой суматохи Джонти Маккей не перестает сиять от гордости.

— Это была моя мама, — без конца повторяет он, пока Карен плачет в истерике, а Хэнк оторопело наблюдает за происходящим, — все только из-за нее!

— Со мной будет то же самое, — завывает Карен, в то время как Хэнк качает головой и обменивается взглядами с Мораг, которая, как и он, готова на все, чтобы оказаться где угодно, только не здесь.

— Но ведь мамы больше нет, Карен, она больше не сможет потакать твоему обжорству, — приободряет ее Джонти, — точняк, не сможет.

— Может, и так… — горько стонет Карен, в то время как пожарные продолжают сражаться с огнем, а машина «скорой помощи» увозит с собой Крейга, на обгоревшем лице которого застыл кусок Марджори Маккей.

Терри отходит к воротам крематория и мрачно обозревает сцену. Он знает, что сегодня ночью ему снова будут сниться кошмары.

0

0

0

0

0

;-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);

;-);-);-);-);-);-);-);-);-

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

;-);-);-);-);-);-);-);-);-)

— Это был, сука, худший сон в моей жизни! Мой ебаный член… то есть мой пенис, смотрел на меня и кричал, а потом оторвался от тела и стал летать по комнате. А потом он взял и начал кружить у меня за спиной, как самонаводящаяся ракета, и влетел прямо мне в задницу!

— Любопытно… — говорит этот чувак, психотерапевт.

Акцент иностранный: датский, как у Ларса и Йенса. Лохматый такой парень, у него редеющие светлые волосы, на висках уже седые, и холодные зеленые глаза, как будто не с этого лица. Сука, неудивительно, что мне снятся странные сны после того дерьма, которое случилось вчера на похоронах! Я не хотел идти ни к какому, сука, мозгоправу, но пришлось. Потому что это уже просто, сука, пиздец: недотрах и все остальное. У меня крыша едет, я схожу, сука, с ума, без всяких!

А этот придурок просто откинулся в кресле, и хер он клал на мои проблемы.

— Собственно говоря, это типичный сон, вызванный волнением и десексуализацией, очень распространенный случай для людей в вашем положении. Волноваться здесь не о чем, все довольно предсказуемо; удаление пениса, закупорка ануса пенисом, поскольку анус, разумеется, тоже является крайне сексуаль…

— Ну нашел кому рассказывать. Я в свое время так чпокал эти коробочки с шоколадными конфетами… только с пташками, разумеется…

— Мистер Лоусон, вы должны прекратить эти…

— Что прекратить? Вы говорили, я должен рассказывать о том, что чувствую…

— Да, но наши сеансы превратились в непрекращающийся поток подробностей о вашей сексуальной жизни…

— Прошлой сексуальной жизни, в этом-то, сука, и проблема, приятель! Это и есть то, что я чувствую. — Я качаю головой и смотрю в потолок. — На кой хер мне все это нужно? — спрашиваю я сам себя, правда вслух, а потом смотрю парню прямо в глаза. — Единственное, что мне поможет, — это тупая, сука, езда, а ее вы мне подогнать не можете. Все, что вы делаете, — это пичкаете меня таблетками. Я продолжаю их принимать, но моя жизнь превратилась в дерьмо и с каждым днем становится все дерьмовее!

Я все рассказываю и рассказываю, но парень-то сечет. Он примерно моего возраста, и у него на лице написано, что он кое-что повидал в жизни, не просто студент какой-нибудь. Совсем как у меня в такси, как у всех, кто трудится на себя в сфере обслуживания: отрабатывает, сука, часы, просто сидит и выслушивает, как какие-то придурки несут всякую херню.

— Полагаю, вы озабочены своим пенисом и своей сексуальной жизнью.

Ну что тут, сука, сказать? Не поспоришь, верно?

— А кто из мужиков не озабочен, если уж по правде, а? — говорю.

Чувак, кажется, размышляет над этим, а потом выгибает дугой брови.

— Это огромная часть нашей жизни, наша сексуальная активность. И вы, судя по всему, вели очень активную половую жизнь. Но этим жизнь отнюдь не ограничивается. Люди приспосабливаются к жизни без секса.

— А я не люди!

Парень пожимает плечами. Готов поспорить, уж он-то трахается. И наверняка вдоволь. С какими-нибудь высококлассными безналичными шлюхами на всяких медицинских конференциях. Этот придурок не знает, что я однажды играл психиатра в «Вызывается доктор Трах». Да, я играл профессора Эдмунда Траха. Коронная фраза, обращенная к пташке на кушетке: «Как профессионал, я твердо убежден, что у вашей проблемы сексуальный корень». Да, легко говорить, когда тебе дают. Парень уставился на меня, как будто прочитал мои мысли.

— Но ведь таблетки, которые вы принимаете, наверняка имеют хотя бы какой-то эффект?

— Нет! Вообще никакого. Я по-прежнему хочу кому-нибудь вдуть! У меня постоянно ноет в паху. — И я чувствую, как мой взгляд снова опускается вниз, к Верному Другу.

Парень очень строго качает головой:

— Мистер Лоусон, этого просто не может быть. Доза настолько велика, что это равносильно химической кастрации. Что касается сексуальных позывов, о которых вы упоминаете, в принципе, вы не должны чувствовать вообще ничего.

— Да, но я чувствую! Особенно по ночам!

— Я могу лишь предположить, что вы также страдаете от какого-то общего расстройства, которое проецируется на ваши половые трудности.

Мы ходим по кругу: этот придурок вообще, сука, не врубается.

— Да, но это расстройство вызвано тем, что я, сука, не могу потрахаться!

Парень качает головой:

— Должно же быть что-то, что помогает вам справляться.

— Да, должно, и я направляюсь туда прямо сейчас, — говорю я этому придурку.

После чего съебываю оттуда нахер, сажусь в кэб и еду в «Сильверноуз». Я приезжаю, а парень в клубе говорит:

— Сегодня никакого гольфа, приятель, поле затопило. На всех общественных полях то же самое.

ЕБАТЬ МОЙ ХУЙ!

Я возвращаюсь в кэб и не могу не задуматься о своей доле. Я схожу с ума, я словно веду какое-то сумрачное существование. Вокруг сплошные чокнутые пташки, которые выслеживают меня по телефону, шлют сообщения и не верят, сука, когда я говорю, что не могу с ними встретиться. В результате они становятся еще настойчивее; думают, что я притворяюсь крепким орешком! Я! Вот еще новость: за всю свою жизнь я ни разу не играл в эту игру! Пытаешься объяснить им, сука, что болен, так они решают, что у тебя нет отбоя от желающих и тебе некогда. Особенно это касается Большой Лиз из диспетчерской, та уже, вместо того чтобы надрать мне задницу, угрожает расквасить ебальник!

Но кого мне по жизни хватает выше крыши, так это, сука, идиотов.

Я заскочил в бар «Сазерн», чтобы воспользоваться вай-фаем, но тут ко мне подходит Толстолобый с обычным для него тупым выражением лица. Он получил работу в диспетчерской, после того как у него отобрали права. Это в его духе, овца ставшая волком.

— Как жизнь? — говорю я. Затем спрашиваю, что ему нужно.

— Тез, я должен тебя предупредить, приятель. Плохие новости. — Он понижает голос. — Я рассказываю тебе об этом только потому, что мы друзья и я знаю, что вы с Большой Лиз… ну, в общем, что вы не особенно сейчас ладите.

— Ясно. — Я врубаю ноутбук. — В чем дело?

— Полицейские камеры засекли, как ты в кэбе передавал какому-то парню пару пакетиков. Мне сказала девчонка Рэба Несса, малышка Элеанор, она работает у них по канцелярской части. Просто предупреждаю тебя, приятель.

СРАНЬ ГОСПОДНЯ…

Этого только не хватало.

— Пиздец… ну, значит, все, пора и яйцами об асфальт…

— Не обязательно, Терри. — Толстолобый расплывается в нахальной улыбочке. — Элли говорит, что они не засняли номер. У них есть только твое лицо, они разослали ориентировку. — Он протягивает мне фотографию.

Четко! Видно только копну волос и мой шнобель да еще очки, как у Иэна Хантера из Mott the Hoople[49].

— Ну, вообще-то, меня здесь не узнать, только прическу и видно.

— Да, но у какого еще таксиста в Эдике такая невъебенная хайра?

— И то верно…

— Сходи к парикмахеру, мой тебе совет, Терри, — пожимает плечами Толстолобый. — Сдавать тебя никто не собирается, только избавься от этой копны, а не то пойдешь мотать срок. Серьезно.

Я выключаю ноутбук, оставляю Толстолобого в пивной, а сам не знаю, что, сука, и делать. Но, вернувшись в кэб, начинаю обдумывать услышанное. Придурок прав. Звоню. Рэбу Бирреллу.

— Рэб, помнишь, у тебя была машинка, чтоб под ноль стричься? Она у тебя осталась?

— Да.

И вот я у Рэба в Колинтоне, рассказываю ему всю историю за парой банок «Гиннесса».

— Не знаю, что и делать. Мои волосы — это и есть Джус Терри. Они для меня даже важнее, чем член. Я бы отдал пяток сантиметров пениса, только чтобы с моей гривой ничего не случилось. Особенно сейчас. С этими таблетками и сердцем это все, что у меня, сука, осталось!

Рэб проводит рукой по собственным коротким с проседью волосам.

— Похоже, выбирать придется между волосами и тюрьмой, Терри.

— Бля, но ты не врубаешься. Это же часть меня. Пташки клюют на волосы, а потом уже заценивают моего Верного Друга. — Я собираю в руку несколько длинных локонов. — Вот они, эти щупальцы Медузы горгоны, которые притягивают, как крики сирен в море, — говорю я, а затем хлопаю себя по яйцам. — А вот скалы, о которые они в конце концов разбиваются… по крайней мере, так было раньше.

— Терри, ты хочешь, чтобы я тебе помог или нет?

— Ладно, ладно… но они, скорее всего, отрастут уже седыми. Буду выглядеть как старпер… только не принимай на свой счет, — говорю я, потому что у Рэба вся голова уже посеребренная.

— Да я моложе тебя, выпендрежник сраный! На пять лет!

— Я знаю, приятель, но ты ведь никогда не был ебырем, — говорю я, и Рэба это задевает. — В смысле, у тебя есть пташка, семья, все такое; я просто хочу сказать, что ты стабильный такой парень. А я ебу все, что вижу… — И тут я чувствую удар, как будто кто-то врезал под дых, как бывает всегда, когда до меня доходит. — Ну или, скорее, ебал. Смысл в том, что я не могу позволить себе быть седым. За пределами киноплощадки это ограничивает мой выбор определенной возрастной группой, скажем «тридцать пять плюс». А я хочу «двадцать пять плюс».

— Если у тебя с сердцем все так плохо, как говорят, Терри, то, возможно, ограничение выбора пойдет тебе на пользу.

АХ ТЫ СУЧИЙ ПОТРОХ…

Я сижу, обхватив голову руками, и не знаю, что делать. «Пока не схлопотал срок, все не так уж плохо», — Алек Почта, упокой Господь его бродяжную душу, он всегда это говорил. Я поднимаю глаза на Рэба:

— Ладно, давай.

И Рэб начинает обстригать меня своими парикмахерскими ножницами. Готов поклясться, что чувствую, как с каждым упавшим на пол клоком волос мой член уменьшается на пару сантиметров. Я, сука, как Самсон в сраной Библии. Рэб прав: сейчас волосы мне ни к чему.

Взяв у него еще одну книгу, «Сто лет одиночества» — мое, сука, новое жизнеописание, — я ухожу и возвращаюсь в кэб. Каждый раз, останавливаясь на светофоре, я смотрю на седую щетину на голове. Затем на экране телефона высвечивается номер, который мне придется поднять. Я уже сыт по горло Пуфом и его указаниями. Я должен избегать стресса! Он все еще в Испании, и я все еще вынужден следить за его сауной. Кельвин, сука, меня ненавидит, потому что после синяка под глазом у Саскии, я предупредил этого чокнутого Пуфа Младшего, чтобы он не охуевал. Я решаю представить свою версию первым, пока этого не сделал Кельвин.

— Я знаю, что он твой шурин, Вик, но, сука, он меня задрал, и если что, ему прилетит от меня в табло. Отвечаю.

Разумеется, на другом конце линии мне отвечают долгим, сука, молчанием, я же в это время паркуюсь на Хантер-Сквер. Затем в трубке снова раздается веселый голосок.

— Значит, он портит мой товар. Я предупреждал его, чтобы не оставлял следы, сука, — посмеивается Пуф. — Но ты прав: он мой шурин. Так что придержи лошадей, Чарли Бронсон[50], если не хочешь подписать себе смертный приговор… — и он снова смеется, — я с ним разберусь. Я так полагаю, про малышку Джинти ты ничего больше не слышал? Ищейки больше не появлялись?

— Нет, — отвечаю я, а уж я бы узнал об этом первым, поскольку тусуюсь с ее маленьким дружком, езжу с ним выпить кофе или сыграть в гольф. Иногда мне кажется, что малыш Джонти знает больше, чем говорит, но это не так, не в его это духе. На самом деле обычно этот коротышка выбалтывает даже больше, чем знает.

— Уже несколько месяцев прошло. Не знаю, что это я так волнуюсь из-за какой-то паршивой шлюшки. Но она и правда умеет задеть за живое. Забавно, как это получается у некоторых пташек.

— Ага, — говорю я. Не хочу разговаривать с этим придурком о пташках, да и вообще о чем угодно, хорошо, что он наконец-то вешает трубку.

На экране появляется сообщение из диспетчерской. Это Толстолобый.

НАДЕЮСЬ, ТЫ ЕЩЕ НЕ СМЕНИЛ РАДИКАЛЬНО ПРИЧЕСКУ! Я ПРОСТО РЕШИЛ ТЕБЯ ПОДКОЛОТЬ! КОПЫ НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛИ, Я ВСЕ ПРИДУМАЛ! ЗАКАЗ НА НАБЕРЕЖНОЙ БРЕНДОНА, 18.

Я смотрю в зеркало на свою остриженную голову. Затем бью со всей дури по «торпеде»: ЕБАНЫЙ МУДАК! Ну вот, у них получилось: они забрали у меня все! Можете, сука, и кэб забирать, ублюдки. Похуй на его заказ.

Я бесцельно катаюсь по городу, с трудом могу взглянуть на себя в зеркало, и мне не приходит в голову ничего лучшего, чем поехать в сауну. Кельвин снова там, смотрит на меня со злобной ухмылкой. Готов поспорить, что Пуф ему уже настучал, но Кельвин ничего на этот счет не говорит, поскольку есть более важная информация.

— Опять приезжала полиция, — с насмешкой говорит он, — спрашивали про Джинти.

— Да? И что они говорят?

— Все та же херня. Телка официально объявлена в розыск, поэтому они обязаны всех допросить. Меня здесь не было, я только что пришел. — Он оглядывается на девчонок в зале; здесь Андреа и новая тёла, Ким, молодая, беспокойная на вид. — Они рассказали им все, что знали, то есть, по сути, ничего.

— Мне тут недавно звонил Вик.

Нижняя губа Кельвина начинает подергиваться.

— К чему ты клонишь?

— Пора тебе, сука, притормозить с телками.

Он весь ощетинился, сглатывает слюну.

— Тебе-то какое до этого дело?

— Вик сделал это моим делом, — говорю я придурку, — так что, сука, я за тобой слежу. Считай, что тебя предупредили.

Он собирается что-то сказать, но затем останавливается и снова натягивает на лицо свою глупую улыбку:

— Хорошая стрижка. Новый имидж?

Я отворачиваюсь от него, борясь с нахлынувшей ненавистью. А этот придурок смотрит на новую пташку, Ким, кивает ей и уводит в одну из комнат. В этот момент Андреа поворачивается ко мне и смотрит так, словно я должен их остановить. Ну а хули я могу сделать? Я еще немного слоняюсь по сауне, но для меня настоящая пытка видеть всех этих пташек, их вонючих клиентов и знать, чем они там занимаются, сука, в комнатах. Теперь я уже на пределе. Теперь я понимаю, что имела в виду Суицидница Сэл, говоря о своем искусстве: когда у тебя отбирают то, что так для тебя важно, какой, сука, смысл жить дальше? В этом, сука, вся твоя суть. Хуй знает, сколько я смогу прожить без траха. Но хватит уже убиваться; если я пойду на дно, то прихвачу с собой и Кельвина с Пуфом. Мне, сука, терять нечего.

Я иду к выходу, поднимаюсь по ступеням из подвала на улицу, и тут из «вольво» выходят два крутого вида придурка. На мгновение мне кажется, что это конкурирующая банда, может парни Пауэра, потому что выглядят они так, как будто знают свое дело. Я пытаюсь не встречаться с ними глазами, но избежать их мне не удается. А потом я понимаю, что это полиция. Один из них показывает свое удостоверение.

— Мы ищем Кельвина Уайтфорда.

— Он там, внутри, — отвечаю я, указывая на дверь.

Решаю пока остаться неподалеку, копы же сразу влетают внутрь и уже через несколько мгновений вытаскивают наружу Кельвина и заталкивают его в машину, припаркованную прямо у выхода. На Кельвине спортивные трусы и майка, придурка взяли прямо за работой! Он смотрит на меня так, словно это я, сука, его сдал. Я уже собираюсь слинять отсюда нахрен, но один из этих сыщиков говорит:

— А ваше имя?

— Терри Лоусон я.

— Мы были бы вам признательны, если бы вы подождали внутри, мистер Лоусон. Нам нужно с вами поговорить.

— Вообще-то, я здесь не работаю, просто наведываюсь периодически. Я типа инспектор, а не клиент. Сам-то я никогда за это не платил…

— Тем не менее, если вы не возражаете, — говорит парень настойчиво, а Кельвин пялится на меня, открыв рот, из машины, в которой его увозят копы.

Вообще-то, меня всегда подмывает слинять, как только на сцене появляется полиция, но в данном случае я с самого начала решил, что стоит с ними посотрудничать и выяснить, что же все-таки, сука, происходит.

— Лады, — говорю я, захожу обратно, сажусь в предбаннике и начинаю проверять почту на телефоне. Я не могу заставить себя проверить страницу на «Фейсбуке», и так уже несколько месяцев, потому что ссылки на мои фильмы постоянно приводят новых сочных пташек.

Сначала, обустроив в одном из секс-номеров некое подобие кабинета для допросов, полицейские разговаривают с пташками. Когда очередь доходит до меня, я говорю, что могу лишь повторить то, что слышал от девчонок: что Кельвин был агрессивен и с некоторыми из них «вел себя неподобающе». Парни разыгрывают эдинбургскую версию «хорошего-плохого полицейского», которая выглядит как «дерьмовый и совсем охуевший коп», но, как сказал бы Ронни: «Это не первое мое родео».

— Вас огорчало то, как он обращается с женщинами? — спрашивает тот, который с умоляющим лицом. Дерьмовый Коп.

— Да, я все ему высказал и рассказал об этом Пу… Виктору.

— Виктору Сайму, собственнику этого очаровательного заведения, — усмехается Совсем Охуевший. — И как же вы с ним связываетесь?

— Никак, он сам со мной связывается.

Дерьмовый Коп кивает головой:

— Вы не возражаете, если я просмотрю список номеров в вашем телефоне?

— Будьте как дома. — Я протягиваю мобильник, и он начинает пролистывать. Разумеется, никакого Виктора Сайма среди, без преувеличения, тысяч телок там нет.

Он протягивает телефон Совсем Охуевшему, тот качает головой, а затем этот яйцеголовый говнюк говорит:

— У вас интересный послужной список, мистер Лоусон: футбольное хулиганство, кражи со взломом, порнография, а теперь еще и сутенерство.

Я поднимаю вверх руки, как бы защищаясь:

— Никакого сутенерства. Только контроль над управленческим персоналом. И должен подчеркнуть, что Вик не является моим начальником, он просто старый школьный приятель, которому я помогаю. Он не был уверен в Кельвине и попросил меня за ним присмотреть. Я работаю сам на себя. В такси.

Совсем Охуевший фыркает носом, словно бык, и откидывает назад голову, кажется, что выражение сомнения вытатуировано у него на лице. Я знаю, что девчонки подтвердили мою историю, но с этими ублюдками нужно всегда сохранять бдительность. У большинства копов никакого понимания о невиновности на самом деле нет. Некоторые из них верят, что все, кого они ловят, виновны, и если не в том деле, которое расследуется сейчас, то уж в каком-нибудь точно. Это лишь вопрос — если не подхода, то тренировки. Достаточно научиться распознавать преступление — и твоя способность замечать его от сутствие идет по пизде.

— Я искренне сомневаюсь, что в ближайшее время вы увидите кого-либо из них, — говорит Дерьмовый Коп вполголоса, словно нехотя признавая это.

Я отрывисто киваю в ответ, понимая сказанное как намек на то, что Кельвину могут предъявить обвинение в убийстве малышки Джинти.

— Ее парень, невысокий такой, Джон Маккей… — Совсем Охуевший выгибает дугой бровь, но его лицо остается каменным.

— Он безвреден, — говорю я, наблюдая за тем, как лицо Совсем Охуевшего начинает изображать что-то вроде равнодушного согласия. — Сомневаюсь, что он врубался, чем она занималась. Чем зарабатывала, в смысле. По мне, так он и есть настоящая жертва.

Может быть, мне только показалось, но даже в усталых серых глазах Совсем Охуевшего промелькнула капелька сострадания, словно он говорит: «Да уж, не то слово». После этого он захлопывает свой блокнот, давая мне понять, что разговор окончен.

Я выхожу на улицу и уже собираюсь сесть в кэб, когда раздается звонок от старшего Биррелла, от Билли, не от Рэба, тот его младший брат. Поначалу я думаю не брать трубку, но Билли связан с Дейви Пауэром и остальными, а мне понадобится вся помощь, на которую только можно рассчитывать, если начнется заваруха с Пуфом.

— Бильбо…

— Угадай, что у меня для тебя есть, Терри?

— Что там еще, Билли?

— Билеты в представительскую ложу на финал! Для меня, тебя и Рэба. Юарт прилетает из Австралии, но он пойдет в сектор «Хартс» с Топси и остальными.

— Ясно…

— Что-то ты не очень-то рад, Терри!

— Да меня не очень все это волнует, Билли.

— Сука, Лоусон, ты бесчеловечен. Это финал Кубка, эдинбургское дерби, в первый раз за всю нашу жизнь!

Не хочется говорить ему, что моя жизнь уже, сука, кончилась.

— Да, наверное, будет весело, — говорю я.

— Ну ебаный стос, Терри, только не делай мне одолжение!

Я пытаюсь подпустить в голос чуть-чуть радости:

— Извини, Билли, я просто немного не в духе. Старушка моя плоха стала, — придумываю я.

— Мне очень жаль, бро, и я слышал, что твой старик болен, сочувствую. Я знаю, что вы с ним никогда не ладили, но в каком-то смысле от этого должно быть только тяжелее.

— Спасибо, Билли, я постараюсь заскочить в бар на днях.

— Хорошо, — говорит Биррелл, а потом опять заводит свою паршивую шарманку: — Только, Терри, не приноси с собой первого, не устраивай никаких приколов и не наряжайся как на карнавал!

— Ладно, приятель, — говорю я. Вот тупица!

Я устраиваюсь в кресле кэба, и тут раздается звонок от Саскии.

— Ну что, Сладкая Полячка, как дела? Уже купила билет домой?

— Да, я улетаю завтра! Может, встретимся на кофе?

— Да, конечно, — говорю я.

Приезжаю в кабак на Джанкшн-стрит, она уже сидит там, ладненькая, как пес мясника. По крайней мере, так кажется, пока она не поворачивается лицом: синяки и ссадины, которые оставил этот ублюдок, по-прежнему заметны. Надеюсь, он уже на пути в Питерхед и его ждут любвеобильные сокамерники. А потом я думаю: Матерь Божья, да она же моложе, чем Донна. Раньше меня никогда это не смущало, наоборот, это и был успех! Но она смотрит на меня с грустью и говорит:

— Что ты сделал со своими прекрасными кудрями?

— Не спрашивай, — вздыхаю я, — это длинная история.

А потом она кладет свою руку на стол, поверх моей:

— Ты один из самых добрых людей, которых я когда-либо встречала. Раньше, когда делали для меня что-то, они хотели… я хочу сказать, что чувствую себя с тобой в безопасности. Ты не подлец. Ты ни разу не пытался меня трахнуть, как остальные.

Господь всемогущий, и кому еще после этого врезали по лицу! Чувствует себя в безопасности? Со мной!? Джусом Терри!?

— Ну, э-э-э, я просто не люблю, когда у людей неприятности, вот, — мямлю я.

— У меня есть кое-что для тебя. Когда Джинти исчезла, я подумала, что могло случиться что-то плохое. Я проверила ее шкафчик. Там была только косметика, тампоны и всякая всячина, но было еще и это.

Она протягивает мне блокнот. Это дневник, полный каких-то записей. Но мне едва удается разобрать почерк; похоже на прилипшие к ванной лобковые волосы цыганки.

— Я подумываю передать его полиции, но мне так страшно. Я знаю, что могу тебе доверять.

— Спасибо.

— Ты единственный, по кому я буду скучать, Терри, — говорит она, а потом добавляет: — Завтра утром я лечу в Гданьск «Райан-эром». Я никогда сюда не вернусь!

У меня, сука, словно камень с души свалился, она хорошая девчонка и заслуживает лучшего, чем сносить побои от этих двух уродов. Все тамошние девчонки заслуживают лучшего: я бы каждой из них дал денег на дорогу домой, но если они оказались в «Свободном досуге», значит дом для некоторых не такое уж желанное место. А потом я думаю о малышке Джинти и о том, как могло побоями и не ограничиться.

— Это лучшее, что могло прийти тебе в голову, цыпочка: свалить отсюда нахрен. Не знаю, сколько ты на этом срубала, но лучше завязать.

— Я не собиралась долго заниматься этим. Теперь пойду учиться в колледж, — радостно произносит она. — Я хочу стать дипломированным бухгалтером.

— Рад за тебя, цыпочка, — говорю я, а сам думаю: лучше перебирать цифры, чем чьи-то яйца. Сменила курс, по-другому не скажешь.

Подбрасываю Саскию до центра. Она четкая пташка, надеюсь, у нее все получится. Потом я начинаю размышлять о малышке Джинти и о том, что с ней произошло. Знатная тёла, любила, чтобы подлиннее. По малышу Джонти никогда не скажешь, но шланг у него как у бизона. Тут мне в голову приходит позвонить Больному; возможно, думаю я, мне удастся сделать одолжение им обоим.

— Терри… — ликует Больной. — Я думал, ты ушел на пенсию!

— Да, но я звоню по другому поводу. Я знаю, ты решишь, что я идиот, раз заговорил об этом…

— Терри, на этом этапе нашей дружбы ничто из того, что ты скажешь или сделаешь, уже не заставит меня опустить воображаемую планку уровня твоего интеллекта ниже, чем она есть сейчас, поэтому, пожалуйста, продолжай.

Зная этого ехидного, глумливого придурка, можно сказать, что я сам напросился.

— Итак, речь о твоем исполнителе главной мужской роли. Я знаю здесь одного малыша, очень смахивающего на Кертиса. Он немного медленно соображает, но внизу все при нем, и он говорит, что может поднять по первому требованию.

— Это интересно…

— Тебе нужно его проверить, это только его слова, но я ему верю. И парень не с картины маслом…

— Не имеет значения, если все остальное при нем. Мужская часть потребителей порно любит страшных обывателей. Они думают: а ведь это мог бы быть я. Присылай его!

И вот, не отдавая себе отчета в том, что делаю, я еду в больницу. Снова начался дождь, улицы совсем потемнели и вымокли. Я должен жить на юге, сука, Франции, или в Майами-Бич, или еще где-нибудь… но только не теперь, там сплошные пташки, разгуливающие в бикини. Чертов движок: он, сука, взорвется уже через две минуты. Это если мои Коки Бернарды не взлетят на воздух первыми, накрыв всех, кто окажется поблизости, цунами из спермы.

Все, о чем я могу думать, — это о старом Генри Лоусоне, который умирает в своей постели в Королевской больнице, и хуй он клал на всех вокруг. Кто он вообще такой? Он ни разу мне не помог, ни разу. А эта его вечная глумливая ухмылка, будто он знает что-то, чего ты не знаешь. Всю мою жизнь — один и тот же взгляд. Грязный старый ублюдок что-то скрывает, и я собираюсь выяснить, что именно. Я паркуюсь возле больницы и выхожу из кэба.

Я заглядываю в палату через окошко, он валяется в отключке на своей кровати, рот открыт, но на лице играет глупая улыбочка, как будто он видит сон, в котором ебет какую-то пташку, грязный, везучий старый ублюдок. Вокруг прутьев в изголовье кровати намотан чертов бордовый с белым шарф «Хартс». Вот ради чего держится этот старый придурок: ради финала Кубка! Если эти придурки выиграют, он счастливо умрет, если проиграют — подохнет и ему не придется слушать, как их поливают дерьмом. Беспроигрышная ситуация: старый, сука, говнюк.

Я хочу встряхнуть этот старый мешок с костями, чтобы разбудить его, но вместо этого, не устояв, приподнимаю простыню, чтобы взглянуть на ту единственную достойную вещь, которая мне от него досталась, тот елдак, который присунул такому, сука, количеству пташек…

Что за херня…

Пиздец, это же… это же, сука, щекотун! Там вообще практически нет члена! И в эту жалкую фигулю вставлена трубка для отвода ссаки!

Этот придурок никак не может быть моим отцом! Мое сердце стучит от радости, я кладу простыню на место и делаю глубокий вдох. Спокойствие, только спокойствие; я не хочу, чтобы мой моторчик взорвался прямо здесь и этот старый грязный ублюдок меня пережил, — по крайней мере, это произойдет не раньше, чем мы надерем задницу этим придуркам в финале!

Выйдя в коридор, я начинаю рассуждать. Сколько раз я слышал, как пташки рассказывали о приятной неожиданности, которая их ожидала: они раздевают парня, и кажется, что у него крошечный член, а в следующую минуту им в лицо уже тычется лазерный, сука, меч Дарта Вейдера. Как у коня: телескопический, сука, член. Так что, может, старый хер из тех, кто удивляет потом, а не показывает сразу. Может, из-за того, что он умирает и в конец ему вогнали какую-то трубку, он перестал думать о всякой пошлятине и его дружок вышел из игры.

Но я к этой паршивой штуковине не притронусь. Не хочу даже снова на нее смотреть. Поэтому я звоню Саскии. Она в городе, собирает вещи для своего утреннего путешествия, но я прошу ее приехать в больницу; у меня есть для нее последний эдинбургский заказ. Я жду ее снаружи, подъезжает такси, за рулем Культяпка Джек. Он так ехидно на меня смотрит, как будто хочет спросить: «Что это ты здесь затеял?» — а Саския в это время выходит из машины, на ней черный плащ и красные ботинки. Волосы — сплошные светлые тона, выглядит она, как никогда, зачетно.

Правда, мой рассказ о том, что нужно делать, восторга у нее не вызывает. Мы вместе поднимаемся в палату, отгораживаем кровать ширмами и смотрим на этого старого спящего ублюдка.

— Тебе нужно только немного ему подрочить, чтобы проверить, встанет или нет.

— Но он же болен… выглядит он так, как будто умирает… я не могу…

— Да он старый блядун, он будет счастлив как черт. Может, он ничего и не скажет, поскольку лежит в отключке, да еще и под всеми этими препаратами, но он почувствует, в этом я тебя уверяю!

— Ну, если это поможет…

— Правда, мне очень нужно, чтобы ты это сделала! Поторопись, — я бросаю взгляд за ширму, — я должен избегать стресса!

И вот Саския начинает передергивать, а я наполовину высунулся наружу, стою на стреме и время от времени поглядываю на кровать, но смотреть там, сука, особенно не на что. То есть он, конечно, увеличивается, но это, без сомнений, не все, на что он способен…

— Сильнее, — говорю я и слышу, как доносятся стоны с трех остальных кроватей.

И тут неожиданно старый хер распахивает глаза! Саския отдергивает руку, а он отшатывается в сторону и даже пытается приподняться на своих костлявых локтях. Он смотрит на меня, затем на нее, затем снова на меня:

— Ты! Что ты здесь делаешь? Чем вы тут занимались? Трубку у меня решили вытащить! Я медсестру вызову!

— Нет, расслабься, мы просто хотели тебе помочь! Это моя пташка, Саския, она медсестра, но сейчас не ее смена. У тебя задралась простыня, и ты лежал в неподобающем…

Старый хер действительно начинает немного смущаться.

— …поэтому я хотел накрыть тебя, как следует. А Саския заметила, что трубка немного отошла и вставила ее на место.

Он смотрит на нее, затем на меня. На секунду кажется, что он уже купился, но затем его мерзкие глаза вспыхивают.

— Я тебе не верю! Ты, как всегда, пиздишь! Что ты здесь пытался устроить, чертов неудачник?!

Непохоже, чтобы он умирал, говнюк.

— Мне насрать, чему ты там веришь! — Я поворачиваюсь к Саскии, которая словно окаменела. — Пытаешься сделать ублюдку одолжение и вот что получаешь, сука, взамен!

— Одолжение? От тебя? Ну да, конечно, никогда не поверю, — говорит старый хер.

— А ты много для меня сделал?

— Я произвел тебя на свет!

Я улыбаюсь старому говнюку и указываю ему между ног:

— Этой, сука, свиной сарделькой?! Ха! Никакой ты мне не отец, — и в подтверждение хлопаю рукой своего Верного Друга.

— Он побывал между ног у стольких женщин, сколько тебе и не снилось, приятель, — насмешливо произносит он, но я вижу, что придурок ошеломлен.

— Не пудри себе мозги, у тебя между ног опарыш!

Два-ноль, четко, Лоусон; старый хер уделан. А потом он произносит в своей мерзкой ехидной манере:

— Я слышал от твоей мамки, что у тебя случилась небольшая неприятность. Большой член бесполезен, если он вялый, как старый сельдерей из пакистанской лавки! И так всю оставшуюся жизнь! Кстати, сколько тебе сейчас? Сорок шесть, сорок семь? Мне шестьдесят пять, и на прошлый неделе ко мне заходила Мэри Эллис. Отсосала как следует, сынок!

Я вне себя от ярости. Его физиономия сморщивается, как старый кусок замши.

— Ну а ты, твой самый что ни есть последний заезд в прошлом, а тебе нет еще и пятидесяти! Надеюсь, он был хорош! А может, и нет, тебе не стоит вспоминать о нем в подробностях, не то перевозбудишься, а потом бах… — Ублюдок пытается щелкнуть своими костлявыми пальцами, но у него не получается. Но он сохраняет на лице злобный оскал и взгляд, который говорит: «Ты знаешь, о чем я». — Знаешь, я с трудом узнал тебя без этих тупых мелких кудряшек, как у Ширли Темпл…[51]

Я выметаюсь оттуда как можно быстрее, иначе подушка окажется у этого старого ублюдка на голове.

Саския выходит следом:

— Терри, что случилось?

— Случилось то, что он, сука, снова победил, старый говнюк.

— Терри, пожалуйста, постарайся успокоиться.

Я думаю о своем бракованном движке, вот он наверняка достался мне от этого придурка. Саския все еще пытается меня успокоить, она гладит меня по бритой голове, приговаривая «все в порядке». Но ни черта не в порядке, я стряхиваю ее руку, и мы идем в кэб. Мы возвращаемся к ней на Монтгомери-стрит, она заваривает чай и начинает рассказывать о своей семье. Затем смотрит на меня и говорит:

— Ты славишься своими похождениями, но никогда не спишь с девчонками Вика, — говорит она. — Кроме Джинти, верно?

— Да, но я ничего ей не платил. Это было не по работе.

— Мы тоже могли бы заняться этим не по работе, — говорит она, улыбаясь, и это, сука, просто божественно. Она проводит рукой по моему бедру; Верный Друг подергивается, даже несмотря на таблетки. — Я хочу, чтобы мы сделали что-нибудь классное, прежде чем я улечу!

Но я чувствую, как уголки моего рта стекают вниз; блин, я самый никчемный мужик в мире.

— Я не могу…

— Я тебе не нравлюсь. — Она слегка надувает губы.

— Дело не в этом… то, что говорил мой старик, про мое сердце… он не просто хотел надо мной поиздеваться, то есть хотел, конечно, но только потому, что это правда.

Так что мы отбрасываем идею с перепихоном и едем ужинать в «Пиццу-экспресс», в ту, что в Стокбридже, в клевом здании на берегу реки. Использовать которое под «Пиццу-экспресс», если уж быть честным, просто кощунственно. Мне нравится эта девчонка, нравится ее смех, ее привычка прикладывать руку к груди, когда она рассказывает что-то смешное. Класть свою руку поверх моей. Даже слишком нравится, но все это ни к чему не приведет, поэтому я извиняюсь и ухожу. Между нами мелькает короткий разочарованный взгляд… так вот, значит, как замечательно живут те, кто никогда, сука, не трахается. Вечное бессилие, обида, злоба и горечь разочарования; никакой, сука, радости жизни, остается только превратиться в интернет-тролля или жалкого пропойцу из кабака.

Я возвращаюсь домой и пытаюсь засесть за просмотр фильмов. Интересно, что, когда пытаешься на перемотке поймать эпизод с какой-нибудь сиськой или мандой, это все равно что искать иголку в стоге сена. Зато, когда ты не хочешь на них смотреть, они в каждом ебаном кадре. Все это вгоняет меня в еще большую тоску, и приходится выключить телик. Хорошо, что у меня есть хотя бы книги Рэба Биррелла. Я разделался с «Моби Диком», «Великим Гэтсби», «Голым завтраком» (слава яйцам, трахались там только парни, благодаря этому я мог держать Верного Друга в узде), но вот «Грозовой перевал» мне пришлось отложить — никак не мог перестать думать об этой Кейт Буш[52], из-за чего у меня в голове обрушилась целая лавина мохнаток.

Следующим утром я подбрасываю Саскию до аэропорта, где она садится на свой рейс в Гданьск. Мне будет ее не хватать, но я счастлив, что теперь она вне досягаемости Пуфа и Кельвина; один из них, а может, и оба сделали с малышкой Джинти что-то ужасное. Я это чувствую. Не то чтобы я много знал; по правде говоря, я нихуя не знаю. Как сказал бы Рэб Биррелл: теперь мне открылись масштабы моего невежества.

Поэтому я отправляюсь на поиски ответов к своей матери. У нее есть старший брат, Томми, который живет в чертовом доме для престарелых, у него старческое слабоумие. Но мне что-то не хочется идти туда и вытаскивать из штанов и его член, чтобы проверить, не унаследовал ли я чего по мужской линии со стороны Элис, особенно после всего дерьма со старым ублюдком. Но не могу ведь я просто спросить у нее: «Слушай, а у твоего брата большая шняга?» Она может неправильно меня понять, да.

Мать поставила чайник и достала печенье «Джейкобс клаб», а я тщательно изучаю ее реакцию на свои слова:

— Я ходил к нему.

— К отцу? — спрашивает она, широко улыбаясь.

— К Генри. Я знаю, что он не был моим настоящим отцом, — говорю я. — Мы немного поболтали, знаешь ли.

Ее лицо передергивается к чертям. Как будто у нее случился удар.

— Он знал… что он тебе рассказал?… — Она говорит так тихо, что я почти нихрена не слышу.

Я не знаю, в чем тут дело, но точно знаю, как разыграть эту партию.

— Всё, — говорю я. — Теперь я хочу услышать это еще раз, от тебя. Это твой долг, — бросаю я.

Она смотрит на меня покорно и садится за кухонный стол, я делаю то же самое. Вид у нее совсем старый и усталый.

— Это правда. — Она глубоко и тяжело вздыхает. — Я думаю, именно поэтому он всегда тебя ненавидел, Терри. И меня. Думаю, поэтому он ушел и начались все эти другие женщины: он хотел отомстить. За мою ошибку! Одну чертову ошибку!

Я чувствую, как мои пальцы впиваются в стул.

— А что насчет Ивонны?

— С ней все в порядке, она его дочь.

— Так в чем же тогда, черт возьми, дело, мам? Выкладывай!

Она выглядит крайне взволнованной, покусывает нижнюю губу.

— Если я расскажу, ты будешь меня ненавидеть…

— Для меня облегчение уже одно то, что этот ублюдок не имеет со мной нихрена общего, — говорю я и понижаю голос. — Ты моя мать. Я всегда буду тебя любить. Ты меня вырастила, ты все мне отдала. — Я наклоняюсь, беру ее маленькую тонкую руку и слегка ее сжимаю. Затем откидываюсь назад. — Рассказывай, в чем дело!

Ее лицо словно выбелено мелом. Тонкие, морщинистые старые губы складываются в слабую мрачную улыбку, и она говорит:

— Мне было пятнадцать, когда Генри Лоусон положил на меня глаз, Терри. Это было в школе, в Лите. В школе Дэвида Килпатрика.

— Ага — ДК. Дети Куку, — говорю я.

Она морщит лицо, но продолжает:

— Да, я действительно была тогда очаровательна, и мы стали встречаться. Ты ведь знаешь, Генри тогда за словом в карман не лез…

Мне хочется сказать, что с тех пор ничего не изменилось, но я только киваю головой, чтобы она продолжала.

Она немного наклоняет голову и опускает глаза к полу.

— Все думали, предполагали, я бы сказала, что мы уже спим вместе, но я все еще была девственницей.

Она поднимает глаза и видит мой удивленный взгляд. Я ничего не могу поделать с нарождающейся в моей голове мыслью: этот старый хер не был тем невероятным ебырем, какого из себя строил!

— Не пойми меня неправильно, все остальное у нас уже было…

У меня в животе что-то переворачивается, но я держу, сука, рот на замке. И это нихуя не просто.

— …но этого мы не делали, — говорит она с грустью. — А затем, однажды утром, под Рождество, началась жуткая метель. В школе на пару дней отменили занятия. Отец с Томми пошли работать на верфь, а мама — на таможенный склад с виски, где она тогда работала. Флоренс была внизу, в гостях у своей подружки Дженни — они постоянно играли у нее дома. К двери подошел молодой паренек с рождественскими открытками или чем-то таким, он работал на почте. Из-за снегопада он промок насквозь.

Работал на почте… мне в грудь вогнали, сука, кинжал. Я смотрю на нее и чувствую, как кровь отливает от головы.

— Он не был, что называется, красавчиком, но у него были голубые глаза и совершенно пронзительный взгляд, какого я никогда больше не видела. — Она улыбается, а потом смотрит на меня озабоченно. Потому что видит, как я ерзаю на стуле. Она медленно кивает головой, словно подтверждая мою догадку. — Ты привел его однажды ко мне в дом. Он был твоим приятелем.

— Ебаный стос…

— Конечно, он меня не узнал, это было так давно, да и он был совсем в стельку. Я ничего не сказала, так изумилась, что вижу его в своем доме, и потом, тогда со мной все еще жил Уолтер. А вы зашли всего на минуту, оба пьяные в умат, двух слов связать не могли. Да, он выглядел совсем опустившимся, но я так и не смогла забыть этих голубых глаз. Я всегда о них помню. — И ее нижняя губа начинает дрожать, как будто ее посетил, сука, призрак оргазма полувековой давности!

— Нет… только не Алек Почта. Только не мой старый приятель… нет…

— Да, сынок. Я поняла, что вы с ним стали близкими друзьями, а он был законченным алкоголиком, поэтому я решила не будить лихо.

— Не может, сука, быть! Ты позволила этому старому алкашу себя трахнуть! Школьница! Этому сраному старому… он всегда говорил, что мой отец, ублюдок Генри, был старше… мудак ебаный… старый, лживый алкаш!

— Не будь к нему жесток, сынок, не нужно! Он был всего лишь молоденьким пареньком, и он насквозь промок. Поэтому я пригласила его на чашку чая. Чтобы высушить кое-что из его одежды у огня. Ну, мы разговорились, и слово за слово…

— Что… нет… это пиздец… это полный пиздец, — говорю я, а в кармане у меня горит, жжет телефон, в нем фотографии Алека, которые я сделал у него дома, его красная физиономия, вмерзшая в сине-фиолетовую глыбу льда…

— Когда после всего он вылез из кровати, я подумала, что он просто пошел в туалет. Затем решила, что он тихонько вышел из дома. Тогда я встала сама и нашла его в спальне моих родителей, он копался в их вещах. Я испугалась, что у меня будут неприятности, накричала на него, сказала, чтобы он убирался. Даже швырнула на лестницу его мешок с почтой!

— Вот, сука, подонок, ворюга, жалкий старый ублюдок…

Мать втягивает голову, словно я заехал ей по подбородку.

— Можешь представить, каково мне было, когда я забеременела тобой. Я узнала об этом почти сразу; по крайней мере, я знала, что вероятность велика, — говорит она, и теперь ее голос звучит уверенно и вызывающе, она отводит назад плечи и выпрямляет спину, как будто после признания тут же помолодела. — Это был мой первый раз. И тогда я решила, что нужно дать Генри, что ему причитается, так я и поступила в ту ночь. Он, вероятно, рассказывал всем, что уже давно этим занимается, поэтому, когда я сказала ему, что забеременела, у него не было причин для подозрений. Да и зачем портить всем жизнь. Мне бы тогда пришлось воспитывать ребенка одной!

— Вместо двоих, потому что говнюк заделал тебе Ивонну, а потом съебал нахрен!

Она совсем сникает.

— По крайней мере, я нашла своего Уолтера. Он был мужчиной куда больше, чем все эти бездельники, вместе взятые, — произносит она задумчиво.

Затем снова смотрит на меня, она продолжает что-то болтать, но я уже не разбираю слов, у меня голова, сука, идет кругом… это значит, что мы со Стиви… мы с Мэгги…

— Но я думаю, что в глубине души Генри всегда подозревал, что ты не его ребенок. Он постоянно к тебе придирался, к твоим волосам например, которые достались тебе от меня. Он никогда не относился к тебе как к своему первенцу.

— Это пиздец какой-то! Лживый ублюдок! — кричу я, вскакиваю и, не обращая внимания на ее крики и мольбы остаться, выметаюсь оттуда.

Сажусь в машину и еду неизвестно куда, руки трясутся на руле, я не понимаю, что делаю. В конце концов единственная мысль, которая приходит мне в голову, — это поехать к Мэгги. Я должен быть, сука, уверен на все сто. Я приезжаю к ней домой в Рейви-Дайкс. Я ничего ей не говорю, только спрашиваю.

— У тебя есть какие-нибудь старые вещи Алека? — говорю я, рассчитывая на анализ ДНК.

— Да, — отвечает она. — Не хочешь зайти на чашечку чая? Дочка вернулась в уни…

— Нет, не нужно, — говорю я. Смотрю на нее, но чувствую, что к глазам подступают слезы, и поэтому обнимаю ее. — Послушай, Мэгги, мне кажется, это неправильно, что мы этим занимаемся. Алек был мне как… как дядя, не меньше, чем тебе. Давай будем просто друзьями?

— Друзьями, значит? — Она отступает назад и поднимает бровь. — Ну да, неплохо ты придумал.

Господи Исусе, она же мне родная сестра! Она рассказывает, как ей одиноко и как все непросто.

— Я все понимаю, — говорю я, — но мне нужно небольшое одолжение. У тебя остались какие-нибудь фотографии с Алеком?

— Забавно, но у меня и правда есть несколько отсканированных фотографий. Я их тебе пришлю.

Я очень этому рад и ухожу, оставив ее разочарованной — как и всех, с кем мне приходится встречаться, только по-разному. Но я все равно рад, что снова сижу в кэбе. Сегодня выдалась неплохая погода, но неожиданно начинает накрапывать, поэтому я подбираю двух молодцеватых парней. Они забираются на заднее сиденье.

— Вестер-Хейлиз, приятель.

Они начинают разговаривать, очень громко, и я постепенно выхожу из себя.

— Да она шлюха чертова, дает во все дырки. Марк ее фачил…

— Рогипнольщик, блин. Усыпи и еби!

— Оглуши и вдуй!

Я уже собираюсь выключить микрофон, когда вдруг слышу то, от чего у меня в жилах застывает кровь.

— …но я хочу тебе сказать, она еще монашка по сравнению с Донной Лоусон, знаешь такую, с кудрявой копной?

— Конечно знаю, кто же ее не шпарил!

Ебаный…

— Настоящая пыхтелка, корова высшего сорта. Как-то собралась целая команда по мини-футболу, так она сказала, что каждому придется трахнуть ее по два раза, потому что им не хватает игроков для нормального футбола… пиздец…

А я думаю о том, как Вивиан протянула мне эту малышку, я взял ее на руки и поцеловал ее маленькую головку… какие я произносил слова о том, кем она станет, как ее все будут любить и заботиться о ней… пустые, сука, лживые слова…

…я со всей силы бью по тормозам, так что эти придурки слетают со своих мест, а потом жму на газ и на Сайтхилл сворачиваю на пустырь в промзоне.

— Какого хрена, чувак!

— Эй! Водила! Куда ты, блядь, поехал?

— Трамваи. Депо строят. Объезд, — говорю я, не оборачиваясь назад.

— Да это пиздеж… депо в Мейбери… че за хуйня происходит?!

Я вытаскиваю из-под сиденья бейсбольную биту — только для того, чтобы не схватиться за нож, который там, вообще-то, тоже лежит. Сжимаю биту в руке и размахиваю ей.

— Вот что за хуйня. Вы оскорбили того, кого не должны были оскорблять, тем более в этом кэбе.

— Что? Слушай, приятель…

— Я тебе, сука, не приятель.

Я втапливаю педаль, пролетаю пятьдесят метров и торможу. Затем еще раз. И еще. И еще. Я слышу их крики, слышу, как они бьются о стенки кэба, словно шарики в свистке. Затем выскакиваю наружу с битой в руке, открываю пассажирскую дверь и хватаю первого из них. Выволакиваю его и бью битой по запястью, как только он протягивает руку, чтобы защититься. Он пронзительно вскрикивает, словно животное, и я бью его снова, сбоку, по лицу, и он падает на асфальт, как мешок с картошкой. Он даже не двигается. Я на секунду пересрался, но затем он начинает стонать, из головы течет кровь, я рад, что он жив.

Второй парень орет:

— Не надо, мужик! Прости! Пожалуйста!

Я говорю ему, чтобы вылезал, я его не трону. Он смотрит на меня и медленно выползает, дрожит, лицо совсем белое. Он делает шаг наружу, и я прикладываюсь битой по его коленной чашечке, с диким визгом он рушится на землю. Он смотрит на меня с таким выражением на табло, как будто его предали.

— Это называется, сука, ложь, — говорю я ему. Затем бросаю взгляд на его приятеля, который стонет и пытается подняться на ноги. — Я ДОЛЖЕН ИЗБЕГАТЬ СТРЕССА!

Я запрыгиваю в кэб, даю задний ход, чтобы не размазать придурков по днищу, и разворачиваюсь, объезжая вокруг них. Выезжая с пустыря я вижу, что первый парень доковылял до своего друга и помогает ему встать. Пытаясь восстановить дыхание и успокоить сердцебиение, я останавливаюсь в кармане и смотрю на дневник, который оставила мне Саския.

Дневник Джинти.

В основном там всякие идиотские списки, но есть и кое-что про клиентов, над этим можно было бы и посмеяться, если бы я не был так зол и не сидел здесь с лосиным лицом. Думаю, отыгрываясь на них таким образом, она чувствовала себя хозяйкой ситуации. Есть и несколько довольно неприятных записей: в них эти придурки Пуф и Кельвин показаны определенно не в лучшем свете. Знаю нескольких гондонов, кому это может показаться весьма интересным.

Если я отправлю дневник копам, которые на меня подсели, Дерьмовому и Совсем Охуевшему, они просто проверят всех подряд и выяснят, кто это им его подсунул. И тут я вспоминаю один случай, как мы с этим придурком Алеком загремели в участок на допрос об ограблении какой-то квартиры. На самом деле это даже не мы ее вычистили, знать ничего о ней не знали. Я уже был готов наложить в штаны, как всегда и бывает, когда ты совершенно невиновен. Ты словно чувствуешь, что если тебя на долгие годы упрячут за решетку за то, чего ты не делал, то это карма.

Стоял по-настоящему, сука, жаркий летний день. Чувак задавал вопросы: где мы были да чем занимались? Алек был расслаблен, у него было алиби, и он без конца балаболил. А я тем временем оборачиваюсь и смотрю через плечо на пташку в форме, которая сидит себе за столом. Короткие каштановые волосы, стрижка «паж», смотреть особо не на что, но из-за этой белой блузки и обтягивающей синей юбки Верный Друг встрепенулся. В ментовке было как в духовке, наверное, не работал кондиционер, и вот она достает платочек и вытирает вспотевший лоб. Это было как в «Невероятном Халке», только наоборот. Помните, там парень постоянно рвал на себе куртки и футболки, но штаны, сука, всегда оставались целы? Так вот, если бы Верный Друг продолжил тогда вставать, все было бы наоборот, штаны, сука, разорвало бы на части. Я посмотрел на золотистую табличку на столе: «СЕРЖАНТ АМАНДА ДРАММОНД, ДЕТЕКТИВ». С тех пор я тысячу раз видел ее фотографию в новостях, она постоянно работает с женщинами, жертвами бытового насилия и все такое. Ко мне она никакого отношения не имеет, значит ей и достанется этот чертов дневник!

Я еду на почту и, вырвав предварительно парочку компрометирующих страниц, отправляю дневник, он должен стать еще одним гвоздем в гроб Кельвина. Эта пташка в форме проявит к девчонкам больше сочувствия, чем Дермовый и Совсем Охуевший, она не станет допытываться у них, кто прислал дневник, да и Саския к тому времени уже будет вне досягаемости.

Пожалуй, это стоит отметить, поэтому я еду в «Паб без названия». Ущерб от пожара был возмещен страховой компанией; в зале стоит новый бильярдный стол и музыкальный автомат. Здесь Тони и братья Барксдейл, которые снова стали близнецами, потому что на левой стороне лица у обоих одинаковые ожоги. Я подхожу к бару и беру у Джейка пиво, с удовольствием подмечая, что стоит на полке с крепким алкоголем.

— Что-то давно тебя не видно, незнакомец, — язвительно и с укоризной произносит Эван Баркси.

Как будто мне есть дело до этого сраного вонючего сортира.

— Я заглядывал сюда пару раз.

— Ладно, я рад тебя видеть, — говорит он, — потому что нам нужен нехилый подгон. Нужно двадцать гэ.

— Ничего не выйдет. Я никогда не ношу с собой и не торгую объемами, которые тянут на срок.

— Да ладно, Терри, в конце этой недели мы на целый месяц едем на Магалуф или, точнее сказать, на Мегатрах. Мне пришла компенсация вот за это, — хлопает он себя по искореженной щеке.

— Ладно, тогда у меня есть немного времени. Предоставь это мне, я посмотрю, что можно придумать.

— Договор.

Прикончив бутылку «Бекса», я подхожу к бару. Джейк разгадывает в газете кроссворд.

— Слушай, Джейк, я тут собрался на вечеринку к приятелю домой. Мне нужно купить бутылку виски, а я разругался с этим придурком в лабазе. Пускай теперь хуй сосет. Что у тебя есть? — говорю я и смотрю на полку.

Там обычный барный ассортимент, всякие купажи, «Беллз», «Тичерз», «Граус» и «Джонни Уокер», парочка дерьмовых односолодовых, тех, что начинаются на «Глен-», и еще пара добротных бутылок «Макаллан» и «Хайленд-парк». А прямо между ними та самая, характерная бутылка в форме огурца.

Джейк щурится, глядя на меня, и оттарабанивает названия.

— А что это за странная бутылка?

Джейк снимает ее с полки и подносит к свету:

— «Боукаллен тринити»… никогда о таком не слышал, да и не заказывал. Прислали, наверное, по ошибке, придурки. Никто не хочет пробовать, даже не открывал ни разу. Наверное, фуфло какое-то. Смотри, какой цвет, даже на виски не похоже! Отправлю его обратно поставщикам.

— Давай избавлю тебя от этой необходимости, — говорю я как ни в чем не бывало, — хочу посмотреть на физиономию своего приятеля, типа «это еще что за херня!».

Джейк улыбается и говорит:

— На ней не указана цена, да и в списке у меня ее нет. — В глазах у него загорается надежда. — Как насчет двойной ставки?

— Сорокет? Бля, да ты прикалываешься!

— Тридцать?

— Идет, — говорю я, протягиваю тридцатку и закидываю этот огурчик к себе в сумку. Потом выхожу из паба и сажусь в кэб. Иногда действительно проще всего спрятать вещь на самом видном месте.

Я снова сижу и думаю о малышке Джинти, где же она прячется? Смотрю на одну из тех страниц, что я вырвал.

Обычно я никого не боюсь, но от этого Вика и Кельвина у меня мурашки по коже. Как и у остальных девчонок. Я знаю, что Саскии тоже не по себе. Они терпеть не могут, когда Вик и особенно Кельвин затаскивают их в постель. Приходится притворяться, что тебе нравится, иначе у них сносит крышу. Кельвин оставил у Саскии на руке ожоги от сигареты. Со мной он такого не вытворял, но, думаю, только потому, что у меня есть парень. Но по нему видно, что он что-то замышляет. Я вижу это по его маленьким, как у хорька, глазкам, по его грязному поросячьему рыльцу.

А на прошлой неделе Вик засунул в меня все пять пальцев. Даже кольца не снял. У меня там так болело, что пришлось сказать моему малышу Джонти, что я плохо себя чувствую, подхватила какую-то простуду, пока делала уборку. Иногда я смотрю на своего малыша Джонти, как он спит, невинный, словно ребенок, и думаю, во что же я нас обоих втянула.

Потому что Вик считает меня своей собственностью. Вчера он сказал мне, что, если я попытаюсь уйти, он так изуродует мне лицо, что ни один парень никогда больше на меня не посмотрит. А потом приложил к моей щеке лезвие, тупой стороной. Я весь день тряслась от страха, черт возьми, даже спать в ту ночь не могла, всю думала об этом. Мой отец многих знает. Все время, что я росла, он сидел в тюрьме. Мне хочется все ему рассказать, но я слышала столько историй про Виктора. Страшно. Но самое страшное — это Кельвин. Он станет еще большим ублюдком, чем Виктор.

Мне звонил добрый Терри; точняк, он мне звонил. Я думал, что мы снова поедем играть в гольф, и очень этого ждал. Но нет, он сказал, что ночью ему понадобится моя помощь в одном деле, каком-то секретном, ага, так и сказал, точняк. Я уже собирался выходить, но Карен сказала, чтобы я не выходил из дома, и я ответил ей, что это просто небольшая ночная подработка. Это же ночью, Карен, говорю я, с добрым Терри. Потому что Карен нравится добрый Терри, он приезжает сюда и забирает меня с собой играть в гольф, он единственный человек, которого Карен впускает в дом. Но Терри нет до нее дела!

Я же в долгу перед добрым Терри, ага, в долгу. Потому что, когда кто-то к тебе добр, ты должен ответить ему тем же. И Терри никогда не задает мне вопросов о Джинти; не надо мне ничего рассказывать, каждый раз говорит он. Но если бы он разрешил, я бы рассказал ему все. Точняк, все рассказал бы.

И вот Терри приезжает за мной. Я вижу, как Карен на него смотрит. Он уходит в туалет, и она шепчет:

— Мне нравится этот Терри, ты уверен, что он ни с кем не встречается?

— Ага, уверен, — отвечаю я.

Но я знаю, что это неправильно, Терри мой друг, и Карен поступила со мной плохо, но я не позволю ей плохо поступить с ним, потому что оба они появились из спермы настоящего папы Генри, точняк. Но я вижу, что Терри это неинтересно, потому что Терри хороший. Хотел бы я быть таким, как он.

Мы выходим из дома и идем в машину, точняк, в большое черное такси. Внутри лежат две большие лопаты в упаковке из «Сейнсбери хоумбейс».

— Мы едем копать, — говорит Терри.

Я замечаю, что Терри неважно себя чувствует, потому что обычно он постоянно шутит, а сейчас — нет, совсем серьезный, смотрит только на дорогу.

Это невероятно, но в итоге мы останавливаемся у старого кладбища в Пилриге, кладбище Роузбенк. Ага. Терри берет лопаты и сумку «Адидас». Ага, сумку, которая нужна, чтобы заниматься спортом. Стена рядом с воротами оказывается ужасно высокой. Терри складывает руки в замок, чтобы меня подтолкнуть, но я говорю:

— За углом стена не такая высокая. Точняк, невысокая.

Терри смотрит на меня, а потом разворачивается и идет вдоль улицы, я иду за ним. Вокруг никого, мимо проезжает только одна машина. На Боннингтон-роуд стена гораздо ниже, чем на Пилриг-стрит, Терри кивает, и я быстренько перебираюсь на ту сторону, он кидает лопаты следом и тоже перелезает через стену. Он очень старается не повредить свою сумку «Адидас». Терри нелегко, но он находит возле автобусной остановки какую-то маленькую металлическую ступеньку, отталкивается от нее, и я помогаю ему перелезть.

— Спасибо, Джонти, дружище, хорошо, что ты знал про эту стену, — говорит он, спрыгивая на другую сторону. — Насколько я знаю, видеонаблюдения здесь нет, я хорошо исследовал территорию, но нужно вести себя тихо.

Поэтому, пока мы идем по темному кладбищу, я говорю шепотом:

— Странно, что в наше время кого-то еще хоронят, Терри. Ага, странно. Точняк.

— Это какое-то семейное решение. Старого засранца нельзя было кремировать, все взлетело бы, сука, на воздух! Было бы хуже, чем с твоей матерью, — говорит Терри, а потом добавляет: — Прости, мой маленький друг.

— Ладно, все в порядке, — говорю я ему, потому что нужно уметь смеяться и не быть все время слишком серьезным. — Слава богу, что светит луна, иначе бы мы не видели, куда идем, — говорю я, но все равно чуть не падаю на неровной дорожке, и Терри меня поддерживает.

— Осторожнее, приятель!

Терри достает из сумки фонарик и освещает им тропинку. Потом мы начинаем осматривать могилы, и Терри направляет луч на плиту, на которой написано:

Каждый раз, когда я иду по старым улочкам Роял-Майл или Грассмаркету, меня захватывает романтическая история этих мест. Я думаю о поколениях людей, которые устраивали перепихоны в этом лабиринте. О настырных грубых мужиках и стонущих девках, пролитой крови и переломанных ребрах: обо всем этом дерьме, сперме, соплях и ссаке. Обо всех утраченных образцах ДНК и полузабытых именах, которые смыло вместе с беспощадным холодным дождем, опрыскивающим этот проклятый город. А эти чертовы ступени, о, они по-прежнему блестят, словно пропитанные спермой соски… нет, не так, словно…

Я ебнулся. Я только и делаю, что читаю. Прошлой ночью я даже начал писать стихотворение. Пиздец, я превращаюсь в Рэба Биррелла. В чувака, который может сказать, что «„Presence“ — лучший альбом Led Zeppelin», хотя сам прекрасно знает, что нихуя это не лучший альбом цеппелинов, но говорит он это, просто чтобы похвастаться своими долбаными дискуссионными навыками.

Теперь я и правда жду этой игры, она отвлечет меня от мыслей о ебле. Я уже готов к встрече с Бирреллами и остальными, но не хочу отвлекаться от чтения, поэтому вчера вечером я выключил телефон. Теперь на нем куча пропущенных вызовов, в основном от Иветт, матери Рыжего Ублюдка, которая сошла с ума и упрашивает меня встретиться с ней утром, и как можно раньше.

Я варю овсянку, насыпаю в нее поменьше соли, чтобы мотор в груди не жаловался, и смотрю утренний выпуск шотландских новостей. Я узнаю здание, которое показывают телекамеры, и делаю погромче, это сюжет о пропавшем виски «Боукаллен тринити», и ведущий говорит, что анонимный источник назначил вознаграждение в двадцать штук за информацию, которая поможет вернуть пропажу. Ронни. Ну что ж, когда ты и так спустил кучу бабла, двадцать кусков уже нихуя не значат. Но это полезная информация; капитал, сука. А пока мне есть чем заняться, поэтому я набираю номер Иветт.

— Придется отложить встречу, я иду на «Хэмпден». Финал Кубка.

— Я знаю, что сегодня финал, Терри, но перед этим мы должны встретиться. — Судя по голосу, она чем-то ужасно огорчена.

Мы встречаемся с ней в Старом городе, в том модном студенческом кабаке на мосту Георга IV, где, как говорят, пташка, которая написала Гарри Поттера, просто села в углу и написала все эти книжки. По одному взгляду Иветт я понимаю, что ее история мне нихрена не понравится, потому что много лет назад она уже наградила меня однажды таким взглядом. Тогда она сказала мне, что залетела. Я был нихуя не в восторге. Помню, я ответил: «Может, на твой взгляд, капля моей спермы, пустившая в тебе корни, и говорит о моем хорошем генофонде. Но по мне, так она говорит о том, что ты не умеешь пить таблетки».

Но она рассказывает мне, какая херня случилась с Рыжим Ублюдком, и я просто ушам своим не верю.

— Он — что?

— Залез девочке под юбку.

— Что? Как? В смысле, где?

— В школе.

Я задумался на минуту, а потом говорю:

— Ну… могло быть и хуже…

— Куда уж тут хуже! Ему, черт возьми, девять лет!

Я ничего не могу с собой поделать: ясно, что это нехорошо и грозит серьезными проблемами, но какая-то часть меня говорит: никто и никогда еще не вызывал во мне такой гордости, как Рыжий Ублю… теперь он малыш Гарри. Даже Джейсоном, когда он закончил свой юридический, я гордился меньше.

Правда, Иветт далеко не в восторге.

— Он домогался до нескольких девочек по телефону и в «Фейсбуке», просил их прислать ему свои обнаженные фотографии. Судя по всему, сейчас все мальчики этим занимаются. Это одна из тех отвратительных наклонностей, которой прямо сейчас должен быть положен конец, я не позволю, чтобы мой сын, наш сын…

Звучит тревожный звонок.

— А почему это он должен один за всех отвечать? По мне, так это дискриминация.

— Что?

— Рыжие дети всегда выделяются. Некоторые считают, что имеют право делать из них жертв, а это неправильно!

— Это здесь вообще ни при чем! Все из-за того, что он единственный лезет к девочкам вот так, без обиняков!

Заебись, это же я сказал ему, чтобы он так поступал! Будь, черт возьми, мужиком, говори им все прямо в лицо — мои слова. Потом я вспоминаю Донну и что говорили о ней те придурки, которых я отметелил на пустыре. Кто научил их так обращаться с девушками? Запутанная, сука, настала жизнь.

— У парней все по-другому, я читал про это. Наука. Мы с раннего возраста подвержены гормональным всплескам. В башку вбрасывается тестостерон. Ваши гормоны проявляют себя только раз в месяц, нам же приходится иметь с ними дело постоянно. Неудивительно, что у него немного отказали тормоза.

— Не навешивай на него свои жалкие оправдания! И с каких это пор ты интересуешься наукой?

— Ты не поверишь, — говорю я. — Но ты права: сейчас речь не обо мне, а о будущем нашего сына. Поэтому я с ним поговорю: как отец с сыном.

Она совершенно ошеломлена моим ответом. Ну, пиздец, не могу же я быть настолько никчемным, самовлюбленным придурком, готовым только на еблю?! Но вскоре она снова берет себя в руки, как тому обучены все богатеи:

— И что же именно ты намерен ему сказать?

— Я намерен сказать, что такое поведение недопустимо!

— Отлично!

Что ж, она все равно не слишком довольна, но мы хотя бы допиваем чай, пусть и в атмосфере натужной любезности. За соседним столиком сидят две потаскушки, им почти удается вызвать стояк даже у одурманенного таблетками Верного Друга. Я рад поскорее смотаться, но снаружи обстановка ничуть не лучше. По правде говоря, с тех пор как погода разгулялась, это, сука, просто пытка. В городе сплошные мохнатки. Даже с этими бесполезными, сука, таблетками я вынужден представлять, как Толстолобый или, скажем, Блейдси сосут мой болт, чтобы только унять эрекцию. Подумать только, а ведь раньше, когда я был рядом с пташкой и чувствовал возбуждение, то, чтобы немного притормозить, я представлял, как мой старый краснолицый друг Алек Почта берет моего Верного Друга за щеку; правда теперь этому методу пизда! Сука, после моего случая Фрейд мог бы со спокойной совестью уходить на пенсию!

Бедняга Алек стал пищей для насекомых, а этот старый говнюк Генри в своем духе, решил зависнуть тут, сука, пока не пройдет финал Кубка. Итак, я отправляюсь в «Бизнес-бар», а там снаружи уже и Билли, и Рэб, и даже Больной!

— Я собирался смотреть по телику, но в последнюю минуту запрыгнул в самолет. Не каждый день выдается возможность отпиздить этих дебилов в финале Кубка.

— Нам вообще не выдавалась возможность кого-либо отпиздить в финале Кубка с тысяча девятьсот второго года, — говорит Билли.

— Не будь таким пессимистом, — говорит Больной. — Они играют с чужими деньгами и скоро всплывут брюхом кверху, читай историю. Это судьба, мы сошлись с дерьмовой разваливающейся командой, которая довольствуется четвертью своей ворованной зарплаты, так что мы сотрем их в порошок. Терри?

— Я в последнее время не в теме.

Рэб Биррелл смотрит на меня как на дебила:

— И где же ты был, на Марсе?

— Почему бы и нет, — говорю я.

— К слову о ебле, — шепчет Больной, — когда ты уже пришлешь ко мне того парня? Мне нужно устроить ему просмотр, поскольку мне каким-то чудесным образом удалось обналичить чек от моего украинского партнера. Я переписал сценарий «Ёбаря-три», назвал его «Пахарь», теперь там новый протагонист, брат Ебаря. Не хочу портить франшизу и закрывать у Кертиса перед носом дверь, вдруг у этого маленького неблагодарного придурка что-нибудь там в Сан-Фернандо не срастется.

— Я пришлю его. А ты не хочешь встретиться с ним здесь?

— У меня отпуск, — помпезно произносит Больной. — Я хочу провести время со своей семьей.

Мы садимся в лимо и катим в сторону «Хэмпдена». Кокоса и шампанского вдоволь, а тонированное стекло защищает от назойливых копов. Только так и должно быть. Мы с Рэбом отлично базарим за Фолкнера, Билли готов повеситься, а Больной качает головой. Лучше бы мы оставались в лимузине и катались по городу, потому что с этого момента день быстро пошел под откос.

«Хибз» — уебищное дерьмо; что бы ни происходило на поле, мы бы все равно проиграли. Но мы могли хотя бы свести все к классическому финалу Кубка, 3:2 или 4:3. Вместо этого судья хоронит все с самого начала. Мы обсуждаем это, пока едем обратно, через десять минут после начала второго тайма.

Больной вне себя:

— Томсон даже ничего не сказал этому мелкому придурку, Блэку, после того как тот вмазал Гриффитсу локтем в табло, да его вообще нужно было удалить. Это все подстава. Ясное дело, что эти мошенники со своими бабками, нажитыми на наркоте и торговле людьми, покупают игроков, которые им не по карману и выходят сухими из воды как на поле, так и за его пределами.

— Для человека, который делает бабки на порнухе, звучит немного высокомерно — говорю я.

— Это здесь ни при чем, Терри. — Он качает головой. — Ты посмотри, какой замес: у нас не хватает двоих, и мы играем, как говно. Прямо перед перерывом один из наших возвращается на поле, и понеслась. Затем этот козлина-судья с ходу берется за свое, назначает нам пенальти, которым там и не пахло, и удаляет этого мудаковатого защитничка за какой-то тупой фол, который ничем не хуже, чем нарушение Блэка, над которым они только посмеялись друг с дружкой. И все, конец игры.

— Да, пожалуй, — говорю я, глядя на проезжающие мимо автомобили.

Пока Бирреллы спорят, Больной с хитрым видом шепчет на ухо:

— Похоже, фамилия Лоусон все же украсит афиши кинокомпании «Порокко-барокко».

— Я же сказал тебе, что не могу сниматься.

— Нет, мне звонила твоя Донна. Она прислала кое-что. Впечатляет. Ее определенно нужно трудоустроить, вся в папу, несомненно!

Я не верю своим ушам. Чувствую, как у меня горит лицо, и начинаю задыхаться:

— Ты ведь, сука, шутишь, верно?

— Эм… — произносит Больной. — Насколько я понимаю, этот карьерный шаг не получил одобрения родителей?

Я поворачиваюсь и шепчу ему прямо в ухо:

— Она не будет сниматься в сраном порно!

— Одобрение родителей — это роскошь, — самодовольно произносит Больной, — а родительское согласие здесь не требуется, поскольку она взрослый человек, может сама принимать решения, Терри. С дочерьми вообще не просто, а?

— Она не будет сниматься в порно, — говорю я, хватая его за отвороты куртки, — а иначе тебе придется самому сняться в своем последнем фильме и это будет снаф!

— Терри, остынь-ка там, черт возьми! — кричит Билли, заметив, что у Больного уже глаза на выкате.

Я ослабляю хватку, Билли смотрит на меня, а потом возвращается к разговору с Рэбом.

— Господи Исусе, ладно… ладно… — причитает Больной, расправляя куртку. — Не помню, чтобы я видел тебя таким озлобленным. Никогда не думал, что скажу это, но, Терри, тебе нужно потрахаться!

— Да, хорошо, просто отвяжись от нее. Ясно?

— Принял к сведению. Но ты должен сам ей об этом сказать, — поднимает он палец и указывает на меня. — Я не намерен портить девчонке самооценку и говорить ей, что у нее нет необходимых данных для вступления в порочно-барочную семью!

— Я поговорю. — Я набираю номер Донны. Включается автоответчик, но я оставляю сообщение и говорю, что хочу с ней встретиться.

Разговор снова переходит на этот сраный матч, и я вздыхаю с облегчением. Но теперь все, о чем я могу думать, — это грязный, сука, ублюдок Генри, который в своей больничной койке будет смеяться надо мной до потери пульса. Он с самого, сука, начала с дерьмом меня мешал. Он думает, что я не смогу посмотреть ему в глаза, не смогу ему ответить. Но я принял решение: я разберусь с этим ублюдком!

Водитель лимузина втапливает педаль газа, и мы проскакиваем без пробок, игра только закончилась, а мы уже подъезжаем к центру города. Парни хотят поехать в «Бизнес-бар», но я прошу высадить меня возле больницы.

— Вот уж не думал, что сегодня вечером тебе захочется оказаться именно здесь, Тез, — говорит Билли.

— А, ну да, семья, — произносит Рэб.

— Да, ты прав, — говорю я.

Я поднимаюсь в палату, но там сидит медсестра, поэтому я наклоняюсь к старому ублюдку, как будто хочу его поцеловать (да, сука, конечно), и сплевываю ему на лоб. Я наблюдаю за тем, как слюна стекает по переносице, сворачивает направо, огибая нос, и исчезает в его открытом рту.

Медсестра здесь из тех, что носят чулки со швами. Раньше я бы вылил на нее целую цистерну спермы. Но теперь, сука, об этом не может быть и речи, и я чувствую, как свежая сперма циркулирует у меня в яйцах, чуть не через край, сука, переливается.

— Постарайтесь не слишком расстраиваться, мистер Лоусон, — говорит она, подходя ближе.

— Это не так-то просто. Если бы вы знали, кто виноват…

— Я знаю, что вы хотите сказать, — говорит медсестра, — люди всегда винят себя. Нам никогда не удается высказать тем, кого мы любим, все, что хочется. — Она взбивает ему подушки, и он, кажется, пошевелился, но так и не проснулся.

Сестричка думает, что я размышляю о нем, в то время как на самом деле я думаю о футболе и этом ублюдке-судье. Пенальти ему в задницу, Больной прав: когда Блэк ударил Гриффитса локтем по лицу, это тянуло на удаление. А теперь этот старый ублюдок лежит передо мной и бордовый шарф повязан на изголовье его кровати. Сраный отчим-тиран: вот и все, больше он мне никем не приходился. Чертов телик на выдвижной ноге; как будто этот ублюдок летит, сука, первым классом. В этот момент он просыпается и замечает, что я смотрю на ящик.

— А… это ты… — говорит он елейно, а затем его лицо сморщивается в ухмылку. — Игру видел?!

— Только вернулся, да.

— Быстро мы вас, — говорит он, посмеиваясь, так что трясется весь его скелетный каркас. — Что и неудивительно.

— Да. Как ты тут?

— Даже не вздумай притворяться, что тебе не все равно!

— И то верно. Рад, что тебе скоро пиздец, старый вонючий ублюдок!

— По крайней мере, уйду с осознанием, что видел, как «Хартс» выигрывают Кубок. Снова. У ваших. По крайней мере, я успел это увидеть.

— Да-да.

— Пять-один, конечно…

— Да-да.

— Тебе будет больно, сынок. Куда без этого. Эдинбургское дерби… — Его слабые руки поднимаются из-под простыней и показывают пять пальцев на одной руке и один — на другой. — Пять-один…

— Да.

— Вот в тысяча девятьсот втором вашим повезло… ты ведь тоже не молодеешь, сынок. Думаешь, ты еще увидишь, как ваши поднимают кубок?

— Да не знаю я, — говорю.

Странно, но я понимаю, что на самом деле меня не так уж чертовски волнует футбол, он сам все это себе придумывает. Меня осеняет, что так все и есть: вы воображаете, что других это задевает сильнее, чем есть на самом деле. Сколько лет я втирал всем про семь-ноль в новогоднем матче[53], а ведь никого, наверное, это особо не волновало, а про меня решили, что я, наверное, туповат. А ведь важнее всего — что это значит лично для тебя. Что меня действительно угнетает, так это жизнь без траха, вот это и правда задевает за живое, а этот полуживой отчим, придурок, все заливает про свой сраный Кубок…

— Наша защита тверда, как старая крепость… — шепчет он, а потом проваливается в мирный сон.

Я смотрю на капельницу с физраствором, которая висит на крючке. И, не успев даже подумать о том, что делаю, я задергиваю занавески вокруг кровати. Снимаю капельницу, достаю свой нож и делаю в верхней части пакета дырку. Затем выливаю три четверти физраствора в раковину. Я достаю свою шишку и ссу в пакет, наполняю его и чувствую, как он раздувается, такой теплый, в моих руках. Пакет наполнен, и я проливаю немного мочи себе на пальцы. Приходится доковылять до раковины, чтобы избавиться от остатков, а затем вытереть все бумажными полотенцами.

Я отклеиваю от стены кусочек скотча — они вешают туда открытки с пожеланиями — и заклеиваю обратно пакет. Вешаю его на крючок. Он такой же желтый, как и был, только намного темнее, и можно увидеть, как в нем плавают толстые, похожие на яичный белок, нитки спермы.

Я смотрю, как мудило спит, и отцепляю трубку с морфием. Затем беру маленький звоночек на веревке, которым он обычно подзывает медсестру, и перевешиваю его за кровать. Выражение у него на губах изменилось, а портки начали пропитываться потом, как у тёлы из «Свободного досуга», которая отрабатывает вторую смену. Неожиданно он открывает рот и смотрит на меня.

— Ты все еще здесь? Что-нибудь задумал, готов поспорить! — Затем его лицо сморщивается, изображая широкую улыбку. — Ладно, ничего ты со мной уже не поделаешь. Я видел, как моя команда взяла Кубок!

— Тебе моча в голову ударила, — говорю я широко улыбаясь, а в это время придурка обдает очередной волной и из пор выступает липкий пот, он катится по его восковой коже, которая прямо у меня на глазах становится желтой, как при желтухе.

От него начинает исходить прогорклый запах, это воняет моя моча смешанная с его гнилой плотью. Его пальцы сжимаются на дозаторе морфия. Но ничего не происходит. Он с ужасом опускает свои усталые старые глаза на старую толстую вену, в которой нет иглы.

Он пытается издать какой-то пронзительный звук, но выходит тихо и хрипло.

— Мне ужасно плохо… как будто весь высох и отравлен… дай мне воды… — Он протягивает руку, смотрит на стакан с водой, на звонок медсестры, на кнопку дозатора морфия.

Но до всего этого он никак не может дотянуться.

— Тебе правда моча в голову ударила, — говорю я, отодвигая стакан с водой на ночном столике и переставляя его поближе к раковине, куда уже не дотянутся эти высохшие руки, эта костлявая хватка.

— Терри… помоги мне… позови медсестру… я же твой отец, сынок…

— Мечтай, сука, — говорю я, наклоняясь к нему. — Алек Почта оттарабанил ее первым, давным-давно; в тот день, когда на земле лежал снег. — Я поворачиваю к себе его старую высохшую голову и смотрю ему прямо в глаза: какой же злобный в них сейчас взгляд! — Да, он развернул обертку и отымел твой рождественский подарок. Она дала тебе только после того, как он уже в ней побывал. Припоминаешь? Да, он трахнул ее, когда разносил почту, и тебе это прекрасно, сука, известно, ублюдок. Ты все пытался добраться до ее дырки, а она раз за разом тебя посылала. Каково же должно было быть ее разочарование после шланга Алека!

Он смотрит на меня и даже не может сделать ни одного язвительного замечания в ответ.

— Что-о-о…

— Алек Почта. Я был его другом. Алек Конноли. Он был моим настоящим отцом. Он вдул твоей пташке, Элис, когда та еще была девчонкой. Ивонна — твоя дочь, бедняжка, но я не твой сын, слава яйцам. — Я морщу нос от запаха. — Какой ты мерзкий!

Он пытается что-то сказать, но у него выходит только всхлип, глаза навыкате, он ловит ртом воздух. Я сваливаю оттуда нахуй, выхожу из палаты, шагаю по коридору и дальше на улицу. Пока иду в сторону парковки, на телефоне снова появляется связь, и я набираю номер Ронни. Я знаю, что он должен сегодня вернуться. Трубку поднимает его личный помощник.

— Офис Рональда Чекера.

— Это Терри. Где Ронни?

— Мистер Чекер не может сейчас разговаривать.

— Давай его сюда, черт возьми, живо, — говорю я. — У меня экстренная ситуация. Мне нужно на поле, а то я сейчас сойду с ума, сука.

— Должен вам сообщить, что мистер Чекер вынужден был остаться в Нью-Йорке по неотложному делу. Он не вернется в Шотландию до следующей пятницы.

— Бля… — Я вешаю трубку.

Потом вспоминаю о том, что рассказал мне Больной, и звоню Донне:

— Давай встретимся в центре.

— Я не могу, у меня здесь Кейси Линн, и потом, в центре сейчас будет куча народу, я туда не поеду.

Ну конечно, там же будет целая толпа придурков.

— Ладно, — говорю я.

Без кэба дерьмово, но если я поеду за ним в центр, то там и встану в пробках. Поэтому я звоню паре ребят-таксистов, и, к счастью, Блейдси оказывается неподалеку, он подбирает меня минут через пятнадцать на Кэмерон-Толл. Мы выезжаем на кольцевую, но до Брумхауза мы все равно добираемся целую вечность. Чувствую я себя сейчас крайне дерьмово. Может, во мне и нет ни капли ДНК этого старого ублюдка, но в нем теперь целых пол-литра моей. Меня могут засадить в тюрьму. Блейдси разглагольствует о матче, но я не слышу ни единого слова из того, что говорит этот бедолага, пока он меня не высаживает и я не расплачиваюсь. Странно, но, когда Донна открывает дверь, оказывается, что без макияжа она выглядит куда моложе, чем есть на самом деле. Мать права: я должен был лучше о ней заботиться.

— Только что ее уложила, — говорит она.

По крайней мере, сейчас она выглядит лучше, чем в прошлый раз. Цвет лица как будто стал лучше, да и она как-то собраннее. В доме гораздо чище, по углам не валяется всякий мусор, и никаких тебе подонков под дверью.

Я прохожу в спальню, Донна идет следом, и я вижу спящего в кроватке ребенка. Симпатичная малютка. Интересно, кто отец, теперь я и правда хотел бы, чтобы им был ублюдок Ренвик, тогда я бы смог стрясти с балбеса денег. Но нет, им окажется какой-нибудь никчемный донор спермы, вечно безмозглый чувак вроде тех придурков, что околачивались здесь в прошлый раз: наверное, такой же ебарь, как я. Я знаю, что не мне об этом говорить, но я должен что-то сказать, ради блага этой малютки.

— Думаешь, снимаясь в порнухе у Больного, ты подашь хороший пример этой крохе?

— Ты сам снимаешься.

— А что твоя мать об этом думает?

— То же, что и ты, наверное. Но мне нужны деньги.

Я не выдерживаю и выпаливаю ей в ответ:

— У тебя в этом городе складывается ужасная репутация!

— Такая же, как у тебя? — спрашивает она, упираясь рукой в дверной проем. — Думаешь, мне было приятно слышать об этом, пока я росла?

— Но теперь все изменилось! Я изменился!

— Да, потому что у тебя проблемы с сердцем! Бабушка мне все рассказала.

Я делаю шаг в ее сторону, а она стоит и моргает. Я останавливаюсь и оглядываюсь на ребенка.

Она отбрасывает с лица несколько прядей кудрявых волос — жест, знакомый с детства.

— Ты хочешь сказать, что перестал бы трахать всех подряд и завязал бы с порнографией по собственному желанию?

— Может быть… послушай…

— Нет, это ты, блядь, послушай, — говорит она, и ее лицо искажается. — Единственным твоим достоинством всегда было то, что ты не был лицемером. Теперь я даже этого не могу о тебе сказать!

— Ты сказала, что это из-за денег. Я могу дать тебе денег, и тебе, и девочке! — Вытаскиваю несколько купюр. — Это все только для того, чтобы привлечь мое внимание? Что ж, тебе это удалось, — бросаю я, а потом падаю на колени и начинаю ползти по полу в ее сторону. Я поднимаю на нее глаза, словно я ребенок, а она моя мать. — Пожалуйста, не делай этого.

Она выглядит взволнованной, но говорит:

— Поздновато ты спохватился! Тебе всегда было наплевать!

Что тут скажешь? Что я не обращал на нее внимания, пока она была подростком, потому что считал, что она уверена в себе и отлично справляется в одиночку? Но грустная, сука, правда заключалась в том, что я не хотел ставить ее в неловкое положение, совращая ее подружек. Все, что мне остается, — это встать на ноги и обнять ее. Она кажется такой маленькой, совсем как ребенок. Я бросаю взгляд на девочку и вспоминаю, как я впервые увидел Донну в больнице на руках у Вив. Куда, черт возьми, ушли все эти годы?

— Пожалуйста, дорогая, подумай об этом. Пожалуйста. Я люблю тебя.

Мы оба начинаем реветь. Она гладит меня по спине:

— Ох, пап… ты совсем сбил меня с толку.

Не так сильно, как себя. Я провожу у нее полночи, мы пьем чай, я изливаю ей всю душу, и она мне свою тоже. А когда я ухожу, меня забирает Культяпка Джек, и я вваливаюсь к нему в кэб, вымотанный, но с легким сердцем. Мы едем по пустынным теперь уже ночным улицам. Я заглядываю к себе в карман, чтобы еще раз посмотреть на те страницы, которые я вырвал из дневника Джинти. Не хочу, чтобы полиция или бедный малыш Джонти знали о том, что я к этому причастен, поэтому, когда Джек высаживает меня возле дома, я прощаюсь с ним, достаю зажигалку, подношу пламя к листкам с записями и наблюдаю за тем, как они горят. Так будет лучше.

Измотанный, я взбираюсь по лестнице, в надежде, что мне удастся немного поспать. А потом, может быть, поеду встречусь с коротышкой и мы сыграем с ним утреннюю партию в гольф.

Веселей всего было, когда пришел Терри. Он в восторге от себя, но он не такой, как Виктор или Кельвин, с девчонками обращается достойно, и пошутить умеет, и посмеяться. А ГЛАВНОЕ — он никогда не требует этого бесплатно. Думаю, он хочет, чтобы мы сами ему предложили! Он об этом еще не знает, но все идет именно к этому! ЛОЛ!

Ужасно бессонная ночь: точняк, ужасно бессонная. Я как будто весь горел в этой постели. Думал о Джинти, которая лежит в колонне под трамвайным мостом, и все из-за разговора с полицией. Ага, из-за него. Мы поиграли с Терри в гольф, а потом он подвез меня прямо до дома на такси. Так и было. Точняк. И вот только он уехал, как появилась полиция.

У меня в груди началась паника, точняк, паника. Я думал, что они меня увезут. Ага, два парня из полиции, только без формы. Карен приготовила чай, достала красивую посуду и «Кит-Каты». Те, которые большие. Она каждый раз произносит одну и ту же шутку: «Да, я готова засунуть в себя все четыре пальчика, Джонти». Я не люблю, когда девушки так разговаривают: это неправильно. Но на этот раз она принесла большие «Кит-Каты», и один полицейский их ест, а вот второй — нет. Он будет плохим полицейским, как по телику: тот, который сажает в тюрьму, так я думал. Ага, он снова спросил меня про Джинти.

— От нее по-прежнему ничего не слышно, — ответил я им.

— А об отце, — сказал полицейский без «Кит-Ката», глядя мне прямо в глаза, совсем как те нехорошие учителя в школе, как настоящий папа Генри смотрел когда-то, — она когда-нибудь упоминала?

— Морис, ага, — сказал я, вспомнив про канареечно-желтую куртку. В кресле-каталке на похоронах моей мамы. — Он ее отец. Морис. В очках. Любит выпить в «Кэмпбеллсе». Точняк.

— Вы могли бы сказать, что у них были близкие отношения? — спросил добрый коп с «Кит-Катом».

— Ну, ага, но он никогда не приходил к нам в гости. Но иногда мы с ним виделись в «Кэмпбеллсе». Точняк, в «Кэмпбеллсе». На самом деле он называется «Тайнкасл-Армз», — говорю я им, — но все зовут его «Кэмпбеллс», ага. Точняк. Кроме молодых, они редко называют его «Кэмпбеллсом», но, возможно, они научатся у старших. Из поколения в поколение. Ага.

Парень с «Кит-Катом» посмотрел на второго полицейского, потом снова на меня и слегка улыбнулся. Карен молодец, что приготовила чай и «Кит-Каты», те, которых по четыре штуки в упаковке, и еще этот первосортный китайский фарфор. Ага, молодец.

— К сожалению, мы вынуждены вам сообщить, что мистер Морис Магдален прошлой ночью скончался.

Я не мог в это поверить, хотя и знал, что значит «скончался», но я неправильно его понял и поэтому спросил у парня:

— Он в порядке?

— Он мертв, мистер Маккей, — сказал коп с «Кит-Катом», — он умер от удушья во время пожара в своем доме.

Второй полицейский посмотрел на своего напарника и понизил голос так, как будто это страшная тайна:

— Еще слишком рано называть точную причину пожара, но все указывает на то, что мистер Магдален курил в постели и заснул.

— Ага, он любил курить, Морис, точняк, любил сигареты!

— Разумеется, поскольку мистер Магдален был частично парализован, ему было бы трудно выбраться из постели и справиться с возгоранием.

Я задумался ага ага ага ага, и тут коп с «Кит-Катом» сказал:

— Морис Магдален, отец Джинти, оказался прикован к инвалидному креслу после того, как на него напала группа мужчин. Они были уверены, что он причастен к взрыву в общественном заведении «Паб без названия», который произошел вскоре после исчезновения его дочери. Принимая во внимание ваше заявление о том, что Джинти была в последний раз замечена в «Пабе без названия», как вы считаете, может ли между этим нападением и ее исчезновением быть какая-либо связь?

Я не знал, что на это ответить. Поэтому я просто сидел перед ними открыв рот.

— Мистер Маккей?

— Вы думаете, Джинти вернется?

— Пока в ходе этого расследования дальнейших подвижек нет, — сказал парень с «Кит-Катом», снова бросив взгляд на своего напарника и закрыв ноутбук.

— Точняк, — ответил я, — подвижек нет.

— Она по-прежнему в списке пропавших без вести.

— Пропавших без вести, ага.

Парень с «Кит-Катом» встал. Его напарник встал следом.

— Мы сообщим вам, если у нас появится какая-нибудь информация. Я понимаю, насколько все это для вас тяжело, мистер Маккей.

— Иногда мне хочется плакать из-за того, что она могла вот так взять и уйти, — сказал я полицейским. Потом я спросил, когда запустят трамваи.

Парень с «Кит-Катом» посмотрел на меня и сказал, что не знает. А потом, когда они уже выходили, другой коп сказал:

— И последний вопрос, мистер Маккей… Мистер Магдален являлся членом политической экстремистской группировки КУКиШ. Вам когда-нибудь доводилось слышать, чтобы он угрожал физической расправой мистеру Джейку Макколгану, управляющему «Пабом без названия»?

— Не-а, не-а, точняк, не слышал, не-а, не-а, не-а, — ответил я, а они уже выходили из комнаты.

Я сел и уставился на Уолли, собаку на каминной полке, а Карен пошла провожать полицейских, но я встал прямо за дверью и слышал, как они разговаривали в прихожей.

— Мой брат немного… медленно соображает, офицер, — сказала Карен. Точняк, именно так она и сказала. Так она сказала. Именно так. Точняк. — Но он и мухи не обидит.

Это меня разозлило, потому что я могу обидеть муху. Я бы убил ту муху, которая вылетела у Джинти изо рта, ту, которая отложила в ней маленьких скользких личинок, которые съедят Джинти изнутри! Съедят изнутри ее глаза, уши, нос, рот, задницу и киску; она тоже заставляла меня их есть, но по-другому. Точняк, по-другому. Сильные руки, Джонти, сильные руки, говорила она. Но с головой у меня все в порядке. Все в порядке! Это у Мориса не все было в порядке с головой под конец после того случая. Да и до этого, потому что Бог покарал Мориса за то, что он делал с парнями то, что нужно делать с девушками! И возможно, Морис сейчас не в раю вместе с мамой Джинти, возможно, он в том другом месте, там, куда попадают плохие парни, и теперь все они таранят его в задницу, и плевать им, инвалид он или нет! Потому что в раю Морис снова смог бы ходить, но в том другом месте ему пришлось бы оставаться в инвалидном кресле до тех пор, пока не придет время таранить его в задницу! Вот тогда и кресло ни к чему!

Ага, вот как все было, когда пришла полиция. В основном говорила Карен. Точняк. Но вот полиция ушла, и я говорю Карен, что пойду в город, не о чем здесь больше говорить, потому что я не собираюсь всю жизнь сидеть в заточении в Пеникуике и ждать только поездок с Терри на поле для гольфа. Точняк, не собираюсь. Точняк, точняк, точняк. Ага.

Карен чуть ли не плачет. Она говорит, что я все порчу и что у нее все было спланировано. Я прошу ее не волноваться, потому что я вернусь и мы снова займемся нашими нехорошими, грязными сексуальными штучками. Я был не в настроении для этого, потому что видел на кладбище червивую шишку настоящего папы Терри, Алека, и мне представилось, что эти скользкие маленькие личинки сидят у Карен в мохнатке и могут забраться в мою шишку. Так же как они могли быть в мохнатке у бедной Джинти. Если подумать об этом, то они могли залезть в мою шишку, когда я был внутри мохнатки Джинти. Нет. Потому что я бы увидел, как они быстренько выбегают обратно наружу, пока я писал! Это бы им не понравилось! Точняк, не понравилось бы! Теперь я жалею, что какие-нибудь личинки не забрались ко мне в шишку, потому что это был бы им урок! Точняк, был бы урок. Если бы их не убили писи, то они утонули бы в унитазе, и даже если бы им удалось задержать свое маленькое личиночное дыхание на очень долгое время, они все равно утонули бы в море! И это послужило бы им хорошим уроком, потому что, как и Мошонку, никто их сюда не звал!

Я звоню Терри и говорю, что нам нужно поговорить, что у меня в голове происходит что-то нехорошее.

— Хорошо, мой маленький друг, встретимся в «Старбаксе» на вокзале «Хеймаркет» в час.

— Точняк, в «Старбаксе»! Ладно, — говорю я, а сам думаю о том, что мы и правда выходим в люди! Точняк, «Старбакс»! Я никогда не был в «Старбаксе», там все такие приодетые! Ужасно классные! Точняк!

Значит, мне нужно ехать на двух автобусах, но меня это не беспокоит, потому что в первом из них, длинном, который едет из Пеникуика, мне удается сесть на переднее сиденье. Но когда я добираюсь до Хеймаркета, мне уже немного не по себе, потому что это ужасно близко к Горджи. Но тут я вижу Терри, начинаю махать ему руками в воздухе, и он меня замечает. Я подхожу к кэбу и вижу, что внутри сидит парень со странной прической. Но они как будто бы не собираются выходить: как будто они ждут меня снаружи, а не внутри «Старбакса».

— У нас по плану маленькое путешествие в гольф-клуб, Джонти, в Хаддингтон.

— А-а-а… — говорю я, потому что наконец понимаю, что мы не пойдем в «Старбакс» и что мы с Терри будем не одни, поэтому мне будет сложнее говорить с ним о кладбище и о том, что я видел червивую пипиську его настоящего папы и его выеденные жуками глазные яблоки.

— Это мой друг Ронни, — говорит Терри, глядя на парня со странной прической. — Я только что забрал его из аэропорта и теперь мы едем в Хаддингтон.

— Джонти, Ронни, точняк, — говорю я.

Парень ничего не говорит и даже не смотрит на меня. Точняк. Только он делает это не так неприятно и злобно, как делали некоторые парни вроде Баркси из «Паба без названия», скорее так, словно я для него невидимка. Точняк. Я как Человек-невидимка по телику! Его нельзя увидеть, но ты знаешь, что он здесь, потому что его шляпа и плащ висят в воздухе. Одежда у того парня не была невидимой; но кажется, что для этого Ронни невидима и моя одежда, и все остальное. Точняк.

Я сажусь рядом с парнем на заднем сиденье, Терри ведет машину, и я думаю: вот он мой шанс поговорить с Ронни, но вместо этого всю дорогу туда он только и делает, что говорит по телефону. У него такой голос, как в кино; это не шотландский голос, совсем, вот что я сказал бы этому парню, если бы он положил трубку! Я бы сказал: ты же в Шотландии! Ты должен говорить как настоящий шотландец! Но это было бы неправильно, потому что парень не может говорить по-другому, точно так же как женщина с ребенком снизу не могла не быть коричневой и не говорить, как пришелец из космоса в фильме на Четвертом киноканале. Это она дала мне то платье. Надеюсь, они скоро выпустят ее коричневого мужа из тюрьмы. Но если он кидался бомбами, то не выпустят. Нет, не выпустят, если он этим занимался. И меня посадят, если узнают, что я это делал. Но раз Морис умер из-за сигарет, скорее всего, полиция будет винить во всем его, как и те, из «Паба без названия», которые его жестоко избили. Ага, точняк, жестоко избили. На похоронах моей мамы он выглядел не слишком счастливым, а еще он говорил про канареечно-желтую куртку.

Мы останавливаемся возле какого-то пляжа, только этот пляж весь в камнях. Совсем как в детстве, когда ты едешь на пляж и думаешь, что там будет песок и ты будешь ходить босиком, а оказывается, что вокруг сплошные камни. Вдалеке стоит несколько домов. Мне становится грустно, потому что было бы клево, если бы мы с Джинти жили в одном из них, а по соседству жила бы какая-нибудь старая милая женщина вроде миссис Катбертсон и можно было бы помогать ей, подносить покупки из магазина, потому что с ее старыми ногами идти ужасно долго. И не было бы никакого кокаина — здесь, у моря. Нет, не было бы.

Этот парень, Ронни, ходит по пляжу с какими-то другими парнями, и те указывают ему в разные стороны, показывают какие-то рисунки и планы. Мы с Терри сидим рядом с кэбом, Терри курит сигарету. У него красивый портсигар, совсем такой же, как был когда-то у Мориса. Ага, Терри снова начал курить, набрал вес и все такое. Мне хочется сказать ему, чтобы он не делал этого, из-за того что случилось с Морисом.

— А чем занимается твой друг, Терри? Что-то строит?

— Да, какое-то поле для гольфа и квартиры, сука. В половине случаев я вообще не понимаю, о чем этот придурок там разглагольствует.

— Как жаль, ведь здесь такой клевый вид, до самого моря все видно.

— Да кому какое, нахуй, дело, а? — Терри докуривает сигарету и щелчком посылает окурок прочь. — Все теперь проебано, приятель.

Мне не нравится, когда Терри так разговаривает, потому что Терри должен быть веселым Терри, обычно он веселый Терри с дурацкой ухмылкой на лице.

— Это потому что тебе грустно из-за твоего настоящего папы Алека, который лежит на кладбище вместе с этими страшными жуками? Мне бывает грустно из-за моего взрыва и малышки Джинти… которая ушла, — говорю я и представляю, как Джинти в белом платье идет по трамвайным путям.

— Нет… это из-за того, что у меня плохое сердце, Джонти.

— Нет, это не так, Терри! У тебя хорошее сердце! Это у парней из «Паба без названия», у них плохое сердце! А не у тебя!

Терри выдавливает веселую улыбочку:

— Нет, приятель, ты меня не понял. Это типа медицинский диагноз, так врачи сказали. Это значит, что я не могу заниматься некоторыми вещами. Например, заниматься любовью с девчонками.

Я хочу ответить ему, что тоже не могу теперь этим заниматься, но это было бы неправдой, ведь у меня есть Карен.

— Это все из-за личинок, которые вылезли из шишки настоящего папы Алека? Они как будто бы преследуют меня, Терри, ага, преследуют, точняк.

— Это тут ни при чем, — говорит Терри. — Пока эти личинки вылезают из чужого члена, а не из моего, меня это не волнует. Дело в моторе. — Он похлопывает себя по груди. — Ебля для него слишком тяжелая нагрузка. — Он смотрит на окурок, который он выбросил. — Мне вообще не стоит курить и набирать вес… я мог бы с тем же успехом просто устроить знатный заезд, вместо того чтобы вот так все проебывать. — Он морщит лоб и с силой бьет кулаком по дверце кэба.

— Ох! — говорю.

— Знаешь, — он качает головой и смотрит на море, — раньше я думал, что мне постоянно нужна была дырка просто потому, что я эдакий неуемный ебырь, которому нужно постоянно выпускать пар, ну, или что это просто мое эго требовало трахнуть как можно больше разных пташек, вот. — Он поворачивается ко мне с легкой улыбкой на лице. — Но теперь я понимаю, что все это херня. Все из-за того, что для меня все девчонки охуенные и я хочу сделать их счастливыми. Хочу им угодить. Я угодник, и поскольку все мои попытки угодить людям другими способами провалились, то это единственное, что мне остается. Мне нравится видеть, как пташка получает удовольствие, возбуждается, вся светится изнутри, а потом испытывает классный оргазм и говорит: «Это именно то, что мне было нужно» или «Это было охрененно». Вот такая ответная реакция меня окрыляет.

Я смотрю на него и не совсем понимаю, о чем он говорит, но я все же кое-что улавливаю, потому что я вспоминаю, как мне всегда удавалось угодить Джинти.

— Я вот к чему веду, — говорит Терри, — это не тёлы существуют ради моего удовольствия, все совсем наоборот.

Я уже вообще не понимаю, что он имеет в виду, но Терри знает, что я его не понимаю, даже если я не говорю, что не понимаю его. Точняк, он знает.

— Я появился на земле, чтобы им угождать, — говорит он. — Это мое единственное предназначение, и теперь оно потеряно. Теперь я ничто! Знаешь, если бы не гольф…

— Но ты не ничто, Терри, у нас с тобой есть гольф… ты мой большой друг, потому что ты единственный, кто на меня не ругается, точняк, ты единственный.

Терри вдруг очень странно на меня смотрит. У меня внутри все переворачивается.

— Да откуда тебе знать, приятель? Откуда тебе знать, чем я занимался раньше?

Я начинаю говорить ему что-то в ответ про его доброе сердце, пусть оно и больное, но Терри прерывает меня:

— Слушай, приятель, я хочу кое-что для тебя сделать. Тебе нужен небольшой отпуск, тебе пора развеяться.

— Ага, но я должен дождаться трамвая… дождаться Джинти…

— Трамваи еще сто лет не запустят, а Джинти… ну… пора идти дальше, приятель.

Я думаю об этом и том, как мне не нравится, что Карен приходит ко мне по ночам.

— Ага, я мог бы взять небольшой отпуск.

— Мой друг, Саймон, поселит тебя в Лондоне. Познакомишься с классными девчонками; некоторых из них я показывал тебе в своих фильмах.

Те девушки вели себя ужасно развратно с Терри и другими парнями, но казались милыми и не были ожиревшими, как Карен.

— Серьезно? Это было бы суперклево! Точняк, точняк, точняк…

— Я уже взял для тебя билет, — говорит Терри. — Я знаю, что тебе нужно отсюда выбираться, приятель, — говорит он и протягивает мне билет на поезд. В Лондон!

— Я никогда не был в Лондоне, — говорю я. — Но я ездил на поезде. В Абердин и в Глазго.

— Ну вот, там ты попадешь на кинопробы, приятель. Это для того, чтобы ты смог сниматься в фильмах вроде тех, что я тебе показывал, помнишь, там я и всякие классные тёлы? Пока у меня сердце не накрылось. Помнишь, у меня были космические фильмы — «Высадка на Уранус» и сиквел «Завоевание Урануса»? Я играл космического пирата, который наткнулся на колонию ученых-лесбиянок, живущую на исследовательской станции на Уране.

— Ага, помню, точняк, помню… это было клево, Терри! Думаешь, я смог бы стать такой же развратной кинозвездой, как ты?

— Ну, если ты им подойдешь, то будешь в… Шухер, — говорит Терри, потому, что к нам возвращается Ронни.

Он пожимает парням руки, и они садятся в свою машину.

— Все в порядке? — Терри смотрит на Ронни, пока тот залезает в кэб.

— Местная демократия в действии, — улыбается этот Ронни. — Действительно прекрасная вещь! Теперь едем на Мьюирфилд, вздрючим этих шведов!

— Клевый выдался день, — говорю я.

Ронни улыбается, глядя на меня:

— Знаешь, Джонти, иногда ты так на меня смотришь, что я никак не могу понять, то ли это ты самый тупой придурок на планете, то ли ты меня держишь за полного идиота!

— Может быть, и то и другое, Ронни…

— Может быть, и то и другое! Вот это парень! — смеется Ронни.

Терри поворачивается и говорит:

— Тебе не стоит с ним так разговаривать.

— Полегче, Терри! Он же знает, что я просто прикалываюсь!

— Ага, точно…

— Ты в порядке? Ты какой-то напряженный. Ты должен расслабиться перед игрой, Терри, ведь это искусство дзен…

— Да знаю я; когда доедем, я буду в норме.

— Ладно, не горячись. Запомни, это у меня все поставлено на карту. Третья бутылка «Тринити»!

Я говорю:

— А это хорошее поле — на которое мы едем?

— Хорошее ли это поле? — У Ронни глаза лезут на лоб. — Это же Мьюирфилд! Это Почетное общество эдинбургских гольфистов, один из величайших клубов в мире, он был основан в Лите в тысяча семьсот сорок четвертом году…

— А-а-а… хорошее поле…

— …он принимал на своем поле Открытый чемпионат Великобритании по гольфу, один из главных мировых турниров, пятнадцать раз.

— А я мог видеть это поле по телику, мог, а, Ронни? Терри?

— Да, разумеется.

— Да, его показывали по телику сотни раз, приятель, — говорит Терри. — Тайгер Вудс[54] там. Черный парень. Черный, но типа китаец.

— Ага, ага, ага, китаец, я помню парня-китайца… — говорю я, и Терри с Ронни начинают обсуждать гольф, виски и датчан.

Поначалу я притворяюсь, что читаю газету, но потом и правда начинаю ее читать. Там написано про девчонку из Spice Girls, которая говорит, что она ни разу в жизни не была по-настоящему счастлива с парнем. Я бы на ней женился, и хорошо с ней обращался, и каждую ночь устраивал бы ей клевые заезды, потому что она кажется милой и доброй. Хотя, может, это старая фотография. Точняк, может быть, так и есть. Да и девчонки, с которыми снимается в фильмах Терри, наверняка не менее добрые, чем любая из Spice Girls, и им тоже понравятся наши грязные заезды и все остальное! Ага, я в этом уверен! Точняк, я это знаю наверняка!

— Ты выглядишь взволнованным, дружище, — говорит Терри.

— Терри, а я смогу взять там клюшки напрокат?

Терри смотрит на меня с сожалением:

— Нет, приятель, в этот раз ты не сможешь поиграть, потому что у нас с Ронни и датчанами все заранее распланировано.

— А-а-а.

— Но ты мог бы быть нашим кедди, приятель; что ты на это скажешь?

— Точняк, кедди, я могу, ага ага ага…

— Но только тебе нужно будет вести себя тихо, потому что это ужасно важная игра. Мы не стали брать на такую важную игру первого попавшегося кедди, приятель.

— Точняк, ужасно важная, — говорю я, — я постараюсь вести себя тихо, ага, тихо.

— Заметано.

Мы приезжаем на поле для гольфа, и оказывается, что это самое первоклассное поле, которое я когда-либо видел! Ага, так и есть! На парковке только большие машины, на входе надменные парни в блейзерах, которые оценивают тебя, прежде чем впустить внутрь! А внутри бар, даже лучше, чем в представительской ложе «Тайнкасла»! Я даже не уверен, что Райана Стивенсона с таким количеством татуировок на шее сюда пустили бы. Хорошо, что мы здесь с Ронни и нас пускают без проблем, ага, точняк! А бар здесь ужасно шикарный, все обшито деревянными панелями, но только ужасно старыми деревянными панелями, такими, которые кажутся ужасно старыми, не такими новенькими, как на «Тайнкасле». На стенах висят картины со старыми гольфистами, самая большая прямо над камином, на ней парень в дурацком парике и красном пальто.

— Терри, как они могли играть в дурацких красных пальто и париках? — спрашиваю я.

— Время было такое, приятель, — отвечает Терри.

Времени, для того чтобы выпить в первосортном баре, нет, потому что два датчанина уже здесь, и, кажется, с обоими из них Терри и Ронни знакомы. И еще тут какой-то мелкий парень в куртке. Мы идем на поле и устанавливаем колышек для первого драйва![55] Ага, и вот, значит, здесь Терри и Ронни, я у них кедди, и мы играем против датчан, которые не слишком разговорчивы. Я говорю:

— У вас там даже бекон есть, по телику показывали, точняк, датский бекон, у нас показывали его по телику.

Но парни не отвечают; может, они просто, в отличие от немцев, не понимают литературный английский. Мы на первой лунке, Терри делает первый удар и посылает мяч прямо вдоль фервея. Лунка пар-5. Ага. Пар-5. Правда, второй удар выходит не таким хорошим.

— Проебался я, Ронни! — кричит Терри.

Третьим ударом Терри посылает мяч на грин, но Ларс тоже доходит до грина за три удара.

— Ага… ты сделаешь их, Терри, — говорю я, стараясь его подбодрить, точняк, подбодрить.

Терри подносит палец к губам и говорит:

— Тссс, парень.

Я стараюсь вести себя тихо, потому что не хочу никого отвлекать, хоть они и играют всего лишь на бутылку виски. Правда, Терри сказал, что это особенный виски. Другой датчанин, Йенс, тоже делает первый драйв, но мяч уходит в сторону и падает в бункер![56] Он застревает под губой, и Йенсу требуется пять ударов, чтобы выбраться! Я говорю:

— Ага, застрял под губой.

Но дело в том, что на следующих лунках этот Йенс играет в миллион раз лучше.

— Этот Йенс чертов робот, — говорит Терри.

— Я знаю, у него должен был быть больший гандикап, проклятый швед!

— Он датчанин, Ронни, — говорит Терри.

— Одна фигня, — отвечает Ронни, но я знаю, что это не так, потому что ему не понравилось бы, если б я сказал, что американцы и мексиканцы — это одно и то же, потому что они разные, так говорят в фильмах, которые показывают по Четвертому киноканалу. — Проклятые викинги, кровожадные грабители-насильники, их чертов социализм превращает их в хладнокровных убийц, а потом у них еще хватает наглости говорить, что это мы, засранцы, разжигаем войну!

Но Терри его не слушает, он концентрируется на игре и щурит глаза, стараясь увидеть флаг. Лунка номер восемь.

— В этом вся прелесть гольфа, Джонти, — говорит он, — это битва с природой и битва с самим собой. Поле для гольфа может быть как тёла, которая обнималась с тобой и терлась об тебя всю ночь, а потом вдруг развернулась и просто так вмазала тебе по лицу.

Я пытаюсь осмыслить все, что сказал Терри, но тут вмешивается Ронни.

— Терри, все эти наблюдения очень интересны, но, прошу тебя, сконцентрируйся, — говорит он и смотрит на Ларса, — дело-то серьезное.

— Ничего не знаю ни про какие серьезные дела, Ронни, это всё твои заботы, — говорит Терри, — я просто вожу такси и иногда поигрываю в гольф.

— Черт возьми, Терри, — говорит Ронни и смотрит на датчан, — ты же знаешь, как высоки ставки!

Терри только улыбается и надвигает на лоб бейсболку, чтобы защитить глаза от солнца. Ага, так солнце не попадает ему в глаза.

— Главное, оставаться расслабленным, так-то, парнишка, — подмигивает он мне.

— Точняк, расслабленным, ага, ага, ага…

У Ронни все лицо красное, а Терри примеряется к патту, присаживается на корточки и вытягивает вперед клюшку, как делают гольфисты по телику. Потом он встает и закатывает мяч прямо в лунку!

— Патт, черт возьми! Вот это да! — Ронни сжимает кулак и выдыхает. — Сравнялись!

Терри кивает Ларсу и Йенсу, пока мы идем к девятому ти[57].

— Я много читал про философию и искусство состязания, Ронни, — говорит Терри. — Книги многому учат.

Ронни кивает и вытаскивает большую клюшку из сумки, которую я держу перед ним.

— Ты читал мои книги «Успех: делай бизнес, как Чекер» или «Лидерство: как не упустить момент. Советы от Рона Чекера»?

— Нет, приятель, — я читаю большую литературу. Ты читал «Моби Дика»?

— Да… но только в колледже, — говорит Ронни. — Эти книжки ничем тебе не помогут в жизни, Терри. А вот «Успех», к примеру, был в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс»…

— Подожди с бестселлерами, Ронни, — прерывает его Терри. — «Моби Дик» — про чувака, который гоняется за китом, верно? Так вот я — как тот чувак, только вместо кита я одержим мохнатками, а такси — это мой корабль. Так что раз этого чувака звали капитан Ахав, то ты можешь звать меня «капитан Акэб»[58].

— Я чего-то не понимаю.

— Шотландский юмор, Ронни. Нужно тусоваться с теми, кто в теме, чтобы понять, верно, Джонтс?

— Ага… ага… шотландский, — говорю я, — ага, правильное шотландское произношение…

Но я тоже не понимаю, о чем он. Ронни ничего не отвечает и просто сбегает от нас.

Знаете, даже если бы я не работал сегодня кедди, я бы все равно наблюдал за этой игрой, потому что она суперклевая. Терри с Ронни вырываются вперед. Потом вроде как снова ничья, но только они называют ее другим словом. Потом вперед выходят датчане. Потом опять ничья.

У меня начинают ужасно болеть ноги, ага, ужасно, но мы уже добрались до последней лунки, и, кажется, сейчас у нас ничья. Все напряжены. Я говорю:

— Скажи, Терри, а если мы поедем в Лондон, мы встретимся там с девчонками?

— Да. Ну, то есть ты встретишься, приятель. Все дело в дырке.

Терри делает драйв, и мяч летит прямо вдоль фервея. У Ронни удар выходит еще лучше! И следующий тоже! Датчане не поспевают! Я весь взволнован, они все первым же ударом посылают мяч на грин. Я не могу на это смотреть, я отворачиваюсь, как только они переходят к патту. Точняк, я отворачиваюсь, вставляю пальцы в уши и смотрю вверх на большие деревья, но сам думаю о Джинти, о моей бедной малышке Джинти, как она лежит в той колонне, о том, как взорвалась моя мама, о бедном Алеке, настоящем отце Терри, и его червивой шишке, и о Морисе с его большими глазами за стеклами очков… все они умерли, всех больше нет, все они будут ждать меня там, в голубом небе над этими деревьями. И тут я слышу вдалеке странный призрачный голос…

— ДЖОНТИ!

Я поворачиваюсь и вижу открытый рот Терри. Я вытаскиваю пальцы из ушей и понимаю, что он кричит мне.

Я подхожу. Ронни весь трясется. На грине остался один только мяч, и это мяч Терри, а до лунки примерно пара метров. Точняк, пара метров. Ронни дрожит и держится руками за клюшку. Датчане стоят с бледными лицами, но они молчат. Терри смотрит мне в глаза.

— Как ты думаешь, что Иэн Блэк сказал Крейгу Томсону после матча?

Я начинаю размышлять. Я знаю, что правильный ответ — «спасибо, что помог нам надрать задницу грязным хибби», но я не могу это произнести, потому что Терри и есть хибби. Это не поможет ему сделать патт. Поэтому я шепчу:

— Все мы братья.

— Спасибо, мой маленький друг, — говорит Терри, и его глаза затуманиваются.

— Терри, какого черта ты там делаешь? — кричит Ронни. — Этот проклятый патт решает весь исход игры! Решает, кому достанется «Боукаллен», черт побери!

— Я что-то волнуюсь, Ронни, — говорит Терри.

— Сделай глубокий вдох, ты справишься!

Терри смотрит на Ронни, потом на Йенса и Ларса, и разражается смехом:

— Волнуюсь, что эти бедняги на себя руки наложат, как только я положу этот мяч в лунку!

А потом он подходит как ни в чем не бывало и совсем не волнуется, а просто делает последний патт… Кажется, что мяч катится слишком быстро; потом он немного идет в горку и замедляется… катится в лунку, но начинается вращаться по краю… а потом…

ПАДАЕТ ВНУТРЬ! ТОЧНЯК, ОН ПАДАЕТ ПРЯМО В ЛУНКУ! ТОЧНЯК, ТАК И ЕСТЬ! АГА АГА АГА АГА АГА! Ронни издает победный рев и хватает меня!

— ДААААА!!!!! Мы сделали это! МЫ ВЫИГРАЛИ ЭТОТ ВИСКИ! — У Ронни глаза лезут на лоб, а Терри подходит к нам такой спокойный, и мы все втроем крепко обнимаемся. — СПАСИБО ТЕБЕ, ГОСПОДИ! — кричит Ронни в небо. — БОГ АМЕРИКАНЕЦ! — кричит он бедным датчанам, которые стоят с ужасно печальными лицами, точняк, с ужасно печальными лицами.

— Может быть, это значит, что он шотландец, Ронни, ведь это Терри сделал патт, — говорю я.

— Может, черт побери, и так, Джонти! Может, и так!

Мы расцепляем объятья, и Ронни говорит Терри:

— Что, черт возьми, творилось у тебя в голове, когда ты делал этот удар?

— Все, о чем я думал, — это пташки, на которых я успел положить глаз с тех пор, как узнал новости про свое сердце, и я просто сконцентрировался на лунке. Я повторял себе только одно: ты, сука, сделаешь это! Здесь ведь все как в порно, там меня тоже всегда ставили на самые трудные сцены вроде того тройного дупеля, потому что я никогда не теряю энтузиазм. Лизетт лежит под Кертисом, который ей уже вставил, а Анальный Бандит Джонно прилаживается к заднице. На пути сплошные тела, да еще и камера — и никакого зазора, чтобы вогнать шишку. И тогда на помощь зовут Джуса Ти. И вот я засаживаю прямо в яблочко, каждый раз, я всегда считал себя кем-то вроде Джорджа Клуни от порно. В гольфе все то же самое: ты идешь к дырке, сметая все на своем пути!

Ронни смеется, и я тоже, и всем нам очень весело.

— Знаешь, Терри, твой драйв всегда, черт возьми, одинаково великолепен. Замах кажется немного неправильным, выглядит так, как будто ты лажаешь, но это безупречное мастерство. Этому нельзя научить. Ты буквально занимаешься с полем любовью: ты засаживаешь, долбишь, ласкаешь и уходишь.

— Ага, ага, ага… — говорю я, но вижу, что Ларсу не весело, они с другом уходят, а в этом время другой парень протягивает Ронни бутылку!

Мы возвращаемся в кэб и пьем шампанское! Я думал, что мы разопьем эту смешную бутылку виски в форме огурца, но Терри говорит: нет, лучше уж шампанское, пусть даже из бумажных стаканчиков!

Шампанское клевое, потому что на вкус оно как хороший лагер, плотный, очень сильно газированный лагер, но только сладкий, прямо как лагер с лимонадом!

Мы с Ронни чокаемся, как будто сейчас Новый год или как тогда, когда «Хартс» выиграли кубок.

— Мы должны поехать ко мне в отель, — говорит он, — и выпить еще чертова шампанского.

— Я только сначала небольшую посылочку закину, это по пути, — говорит Терри, только как-то уж очень торопливо.

— Терри, у нас же все получилось! Расслабься уже наконец, черт тебя побери! — говорит Ронни, поднимая над головой странную бутылку с виски, который кажется такого же цвета, как вино.

Терри все это время смотрит в зеркало заднего вида.

— Мне будет легче, когда я передам эти двадцать грамм первого одному придурку в «Такси-клубе».

— Опять эти идиотские наркотики! Ты таскаешь с собой двадцать граммов кокаина после всего, что с нами было? — кричит Ронни. — Избавь меня от этого, черт возьми! Высади меня возле отеля, сейчас же!

— На то, чтобы доехать до «Такси-клуба» и встретиться с этим парнем, у нас уйдет двадцать минут времени, — отвечает Терри. — Возьми себя в руки, чтоб тебя!

— Но это же сбыт гребаных наркотиков!

Я наблюдаю за ними, а они никак не унимаются, то один, то другой.

— И что? Это тоже, сука, бизнес. Что нужно в бизнесе? Яйца! Где твоя, сука, гордость: хватит пресмыкаться перед придурками-полицейскими! Эти ублюдки тебя повязали. Они глумились над тобой, Ронни. Они называли тебя ссыклом, потому что ты без конца звонил им во время урагана. После этого они поставили на тебе крест. Они наебали тебя, когда якобы пытались найти вторую бутылку виски. — Терри поворачивается назад. — Сейчас эти гады наверняка сидят в каком-нибудь масонском клубе и наполняют им стаканы!

— Ты правда думаешь, что им хватило бы наглости…

— С этими гадами ничего нельзя исключать. Давай, приятель, покажи им!

— Ладно, черт возьми, давай! — Ронни бьет меня кулаком по ляжке. — Вези меня в этот пидорский клуб, в который ты собрался! И нюхнуть давай! Мы ведь надрали эту скандинавскую задницу!

— Вот это другое дело! Джонти, ты видал этого парня? — Терри указывает на Ронни. — Яйца в бизнесе нужны, и у него яйца из стали. Смотри и учись, парнишка, — говорит он, и я чувствую, как Ронни как будто выпрямляет спину, сидя рядом со мной на заднем сиденье. Терри протягивает ему пакет с карточкой и дьявольским порошком.

Я отворачиваюсь в сторону на случай, если они попытаются и меня им накормить. Ага, точняк, отворачиваюсь, потому что из-за него тебе хочется трахать чужих девчонок. Точняк, из-за него. Одной становится недостаточно.

— ЮХУУУ! — кричит Ронни, и, похоже, ему хорошо.

Тогда я спрашиваю его:

— Скажи, а в Нью-Йорке у них там есть «Макдональдс»?

— Конечно есть. «Макдональдс» есть везде. Это американская франшиза!

— Но они не такие хорошие, как в Горджи! Нет, они, наверное, такие же, как эти снобские «Макдональдсы» в центре, раз они в Нью-Йорке! Точняк, так, наверное, и есть. Ага ага ага.

— О чем, черт тебя подери, ты вообще говоришь, Джонти?

— Снобские «Макдональдсы», Ронни, ага, снобские «Макдональдсы», — говорю я, а потом у меня вырывается, — снобский Ронни Макдональдс…

И я начинаю смеяться взахлеб над своей ошибкой, и Терри тоже смеется. Я прикрываю рот рукой и надеюсь только, что Ронни не решит, что я назвал его клоуном, хотя он и выглядит как один из них, только волосы у него лежат наоборот, на макушке все торчит, а по бокам ничего, именно так сказала бы Джинти… но так нельзя говорить, точняк, нельзя…

Но Ронни только смеется и трясет головой:

— Что, черт возьми… ты что, чокнутый?

— Макдональдс… я случайно… Ронни Макдональдс, точняк, точняк… — И мы продолжаем смеяться до упаду, но я все равно говорю им, что не притронусь к дьявольскому порошку, точняк, ни за что.

— Мудрое решение, — говорит Ронни, глядя на Терри и смеясь, — этот проклятый засранец меня доконает. — И они снова начинают смеяться, и я тоже.

Мы едем обратно в Эдик, в «Такси-клуб» в Паудерхолле. Терри обещал меня туда свозить: самое дешевое пиво в городе! Точняк! Хэнк как-то раз сказал мне: «Ты никогда туда не попадешь, если я тебя не впишу». А вот и попаду! Жаль его с нами нет, а то бы я ему показал! Клево-клево!

Мы заходим внутрь, и кажется, что Ронни не в восторге, но Терри оставляет нас двоих с пивом, а сам говорит, что отойдет в нужник, чтобы раскатать дорожку этого ужасного порошка. Ронни смотрит на него и говорит:

— Терри, тебе не кажется, что для человека с больным сердцем, ты нюхаешь слишком много кокаина?

— Да, но мы ведь победили, приятель.

Ронни дает ему пять:

— Мы надрали задницу! — и идет в туалет следом за Терри.

Но вообще-то, я согласен с американцем Ронни, потому что я считаю, что именно этот порошок убил Джинти. Я, конечно, не хочу сказать, что ее мама, жена Мориса, тоже этим занималась, конечно нет, не хочу, потому что я не могу этого знать. И я не думаю, что, когда она была жива, кокаин уже изобрели и он был в Эдинбурге. Я хочу спросить у Ронни, был ли он тогда в Америке, в Нью-Йорке или еще где-нибудь, но мне не нравится, что они с Терри нюхают этот странный порошок, потому что Баркси тоже его нюхает. Он дал его Джинти, и она все еще была бы здесь, а не с трамваями-призраками, если бы он ей его не дал. Дьявольский порошок: точняк, вот как я его называю. Точняк: дьявольский порошок.

Я вижу своего двоюродного брата Малки и машу ему рукой! Я не верю своей удаче! Он расскажет Хэнку, что я был здесь! Он за меня поручится!

— Малки! — кричу я. — Что ты здесь делаешь?

— Джонти! — Он подходит ко мне как раз в тот момент, когда Ронни и Терри возвращаются из туалета. — Я зашел встретиться с другом, Колином Мердоком, который работает таксистом на полставки. — Он понижает голос. — Мы подумываем о том, чтобы открыть местную фирму частного извоза, так что ходим тут по-тихому и смотрим, кто готов запрыгнуть на наш корабль, — говорит Малки, глядя мне через плечо на Ронни, но продолжает: — Ты знаешь, кто это такие?!

— Канеша, это Терри и Ронни. — Я хватаю Терри за руку. — Мой двоюродный брат Малки!

— Все так. — Терри кивает Малки головой. — Я видел тебя на похоронах его матери. — Но Ронни делает вид, что не видит Малки. Может быть, он стесняется, может, в этом все дело.

— А, да, было очень грустно, — говорит Малки.

И тут я чуть не умираю, потому что в дверях появляется целая толпа парней из «Паба без названия». Они оглядываются вокруг так, словно это их бар. Потом Эван Баркси смотрит на меня, я отворачиваюсь, а он подходит прямо к Терри.

— Зачем ты притащил нас в эту вонючую дыру, Лоусон?

— У тебя бабки с собой или нет? — говорит Терри.

— С собой.

Терри кивает в сторону нужника, и они исчезают внутри.

— Что ты здесь делаешь, Джонти? — спрашивает Тони Грэм. — Ты не в нашем синдикате.

— Он, черт возьми, в моем синдикате, — говорит Ронни, выступая вперед.

А потом Малки говорит Ронни:

— Простите, я надеюсь, вы не возражаете, что я вас перебиваю, но я тоже бизнесмен и большой фанат «Продаж». Я случайно услышал краем уха, что вы входите в синдикат!

— Не знаю я ничего ни про какой гребаный синдикат!

— Но вы только что сказали…

— Это образное выражение, — бросает Ронни.

Малки подмигивает сначала ему, а затем мне:

— Ясно.

Крейг Баркси смотрит на меня недобро, так и есть, точняк.

— Что за долбаная задержка? — говорит он, бросая взгляд на туалет, где Терри и Эван Баркси торгуют плохим порошком. — Давайте уже заканчивать эту сделку и выметаться нахуй из этой дыры. — Он оглядывается по сторонам, и я вижу его обгоревшее лицо, на которое попали куски моей мамы, когда она взорвалась.

Парень с одной ногой, который сидит за столом, услышал это и говорит:

— Вас тут быть не должно. — Затем он поворачивается к своим друзьям. — Готов поспорить, что это частники, пришли вынюхивать!

Малки начинает нервничать и отворачивается в сторону.

— Я понял, — он смотрит на Ронни и похлопывает себя по носу, — в таких делах нужно соблюдать осторожность.

Ронни смотрит на него, потом на меня, а потом на Терри, который выходит из нужника с Эваном Баркси.

— Что это за херня?

— Это мой брат Малки, — говорю я. — Точняк, мой брат Малки, ага, ага, ага…

— Это место, сука, действует мне на нервы! — говорит Крейг Баркси.

Малки наклоняется к Терри:

— Слушай, не хочу показаться назойливым, но вы имеете какое-то отношение к синдикату?

Эван Баркси бросает гневный взгляд на Малки, а затем на меня.

— Ты что, коп? — спрашивает Терри.

— Нет… и не журналист. — Малки смотрит на американца Ронни и понижает голос. — Я правда хочу быть частью… ну, вы знаете, я хочу войти в синдикат. Джонти может за меня поручиться. — И он смотрит на меня с надеждой во взгляде. На меня!

— Если ты поручишься за меня перед Хэнком, что я здесь был, то канеша поручусь!

— Разумеется, бро…

— Устраивайте здесь что хотите, нахуй, — говорит Эван Барски, — к нам вы никакого отношения не имеете. Мы сваливаем на Магалуф!

— Это мой двоюродный брат Малки, Терри, Ронни, — говорю я им, — двоюродный брат Малки из Пеникуика, точняк, из Пеникуика, ага, ага, ага, ага…

— Я давно уже уехал из Пеникуика, Джонти, тебе ли этого не знать, — говорит Малки.

И тогда я говорю:

— Но из Пеникуика нельзя по-настоящему уехать.

Эван Баркси отходит к своей банде, которая стоит в углу, некоторых из них я видел в «Пабе без названия».

Ронни убрал руки в карманы.

— Терри, эти придурки злобно на нас косятся. — Он кивает в сторону Эвана Баркси, который стоит в углу и смотрит на нас. — Нам лучше уйти.

— Это мой, сука, паб, — говорит Терри, — я никуда отсюда не пойду. Хитрожопый ублюдок пытался доказать мне, что у меня голимый кокос, а теперь нюхнул, сука, и у него крышу снесло!

А потом все они подходят, окружают нас, встают совсем близко и начинают теснить. Мне все это не нравится, вообще ни капельки.

— Веселенькое представление, и маленький тупица Джонти здесь, с тобой, что ли, Терри? — спрашивает Опасный Стюарт.

— Здесь сегодня, сука, полно тупиц, — говорит Терри. — И этот коротышка не один из них.

— Это же ты тот придурок из телешоу! — говорит Эван Баркси, обращаясь к Ронни.

— Это он, сука, стебался над Шотландией с ее полями для гольфа! — говорит Тони.

— Ты уволил ту сочную пташку, Лизу, с большими сиськами! — говорит Крейг Баркси.

Нужно отдать Ронни должное, но в этот момент он поворачивается к ним и говорит:

— Она была конченой бездарностью, безмозглые вы придурки!

— Что… что ты сказал? — Крейг Баркси делает шаг вперед.

— Полегче, — говорит ему Терри.

Крейг останавливается на месте, но назад не отступает, точняк. Ох, не нравится мне все это, точняк, не нравится.

— Какого хрена здесь делают эти частники? — спрашивает мужик с культяпкой.

— Послушайте, мы просто пытаемся выяснить положение дел, — говорит Малки.

Культяпке это не нравится. Он поворачивается к двум другим парням за столиком, вроде как таксистам, один из них в очках, и у него такой смешной английский акцент, а потом опять к Малки.

— Так ты, значит, признаешь? Признаешь, что ты частник!?

— Надо было тебе ее трахнуть, приятель… прямо во время шоу… я бы вдул, — говорит Тони.

— В жизни есть вещи и поважней, — говорит Терри, а потом отшатывается назад, как будто сам потрясен тем, что только сказал, ага, точняк, как будто он в шоке.

— Смотри не охуевай, приятель, — поворачивается Эван Баркси к Ронни, — тут тебе не какое-нибудь сраное нью-йоркское местечко для жирных!

— Да это помойка проклятая! Я могу купить это место, продать и сровнять с землей! — кричит Ронни.

— Нет, не можешь! — кричит ему в лицо мужик с культяпкой.

— Кто здесь хозяин? — Ронни весь покраснел, как будто у него сейчас сердечный приступ случится, это все из-за дьявольского порошка, ага, из-за него. — Я заплачу ему наличными прямо сейчас! — Ронни оглядывается по сторонам. — Здание не стоит ни…

— Откуда тебе знать, сколько и что у меня стоит, ебаный америкашка, ублюдок ты капиталистический? — кричит мужик с культяпкой.

— Единственное, что здесь чего-нибудь стоит, — это земля… — говорит Ронни. — Даю десять миллионов долларов!

— И какая часть из них настоящие? — смеется Эван Баркси.

— Бабки у него есть! — говорит Тони. — Его дом показывали по телику. Заебись хата, вообще-то.

Из-за стола встает тот невысокий парень в очках. У него такой совсем английский акцент.

— Учредители, в соответствии с правилами и положениями устава, пункт четырнадцать, параграф двадцать два, категорично заявляют, что, я цитирую: «Приобретение клубом любых активов, а также продажа вышеозначенных активов (включая недвижимость), находящихся в собственности клуба, возможны только с согласия не менее чем двух третей от общего числа учредителей на ежегодном собрании учредителей или же на внеочередном собрании учредителей, для проведения которого также необходимо согласие не менее двух третей от общего числа учредителей…»

— Что?! Вот так, значит, у вас делаются дела? — кричит ему Ронни. — К черту это советское социалистическое дерьмо для стран третьего мира! Да вы гондоны! Все вы! Видал я таких и раньше! В нашей стране таких зовут отбросами из гетто! Новый Орлеан!

— Хорошо быть вежливым, Ронни, хорошо быть вежливым… — говорю я.

— На самом деле, полагаю, вы сами сможете убедиться, что Шотландия уверенно движется к зрелой демократии, — говорит тот англичанин.

— Ага… ага… Шотландия, — говорю я.

— И что ты хочешь этим сказать, дебил, умственно отсталый? По морде хочешь получить? — говорит мне Эван Баркси и подходит ужасно близко.

Я смотрю на обгоревшую часть его лица, он не знает, что это я сжег ему лицо, точняк, он не знает…

— ХВАТИТ ПЯЛИТЬСЯ НА МОЕ ЛИЦО!

— БАРКСДЕЙЛ, СУКА, ЗАТКНИСЬ, Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! — кричит Терри. — Получил то, за чем пришел, так съеби отсюда!

Эван Баркси стоит и моргает, как будто оторопел, а потом делает шаг вперед, но его друзья его удерживают. Тони говорит ему:

— Этот Ронни Чекер приехал, чтобы купить у Влада «Хартс», тупица, оставь их в покое.

— Терри, знаешь, мне кажется, нам пора идти, — говорит Ронни.

Теперь парни из «Паба без названия» уходят в свой угол, где их ждет выпивка, они принимаются за нее, но то и дело показывают Терри на пальцах «пять-один» и называют его хибби.

— Хуй с тобой, Лоусон, — кричит Эван Барски в нашу сторону, — мы знаем, что ты тусуешься с этим тупым балбесом только потому, что ты тра…

Терри набрасывается на него и вкатывает Эвану Баркси по зубам, о да, Баркси падает на спину, он держится за рот, но крови нет, хотя сразу видно, что это было больно, ага, больно, а потом начинается безумие. Все дерутся или орут или держат кого-то, и кто-то берет и просто так дает мне пинок под зад! Точняк, кто-то мне врезал. Я хочу развернуться, но тут сверху льется пиво, потом летит бокал, он попадает в Малки, ранит ему руку, вокруг большая свалка, и те парни, вроде того с одной ногой, подходят и начинают выталкивать всех на улицу.

— Убирайтесь отсюда нахрен, — говорит нам с Ронни одноногий. — Вам должно быть стыдно!

— СТЫДНО?! МНЕ? ДА ИДИ ТЫ К ЧЕРТУ!

Терри гонит нас всех к двери вслед за парнями из «Паба без названия».

— Простите, Джек, Блейдси, — говорит он парням из клуба. — Это я их сюда привел. Я думал, они будут вести себя как следует. Я их выведу, давайте, парни, — говорит он нам.

Терри выталкивает нас в дверь, и мы оказываемся на парковке. Несколько парней из «Паба без названия» ждут снаружи.

— Я пришлю сюда своих адвокатов и засужу ваши жалкие задницы… — кричит им Ронни.

Опасный Стюарт выходит вперед и влетает лбом Ронни в лицо, о боже, я слышал, как хрустнул его нос! Точняк, вот это было больно.

— Твою мать! — говорит Терри и идет вперед, в то время как Стю отбегает назад к своей банде.

Остальные парни тоже выходят на улицу, здесь мужик с культяпкой и англичанин в очках. Культяпка говорит Терри:

— Тебе должно быть стыдно, Лоусон, ты привел этих педиков-частников в наш клуб, чтобы сбыть наркоту!

В нашу сторону летит бутылка, ее кинул Баркси, и тогда Терри бросается за ними, и я тоже, но они убегают! Точняк, убегают, хулиганы! Они только бегут по дороге и выкрикивают угрозы. Жаль, у меня нет с собой моих бензиновых бомб, точняк, жаль! Ну разве не жаль!

Я вижу, как на улицу с перевязанной полотенцем рукой выходит Малки, он смотрит по сторонам, а Терри сажает Ронни в такси.

— Джонти, давай, дружище!

Я залезаю, а Малки остается стоять с грустным видом.

Потом Терри высаживает Ронни возле госпиталя. Пока ему вправляют на место нос, мы сидим в зале ожидания. Я шепчу Терри на ухо:

— Помнишь ту штуку, которую ты положил настоящему папе Алеку в гроб?

— Да…

— Это ведь была та пропавшая бутылка хорошего виски, которую искал Ронни? — (Терри смотрит на меня, потом оглядывается на людей в зале.) — Зачем ты положил ее в гроб, Терри?

— Я не смог заставить себя зажать эту бутылку, Джонти, — Терри наклоняет меня поближе к себе и шепчет мне на ухо, — хотя это отличный виски. И еще я не хотел, чтобы эта бутылка досталась Ронни и чтобы он вывез ее из Шотландии.

— Но я думал, что он твой друг, Терри, — говорю я.

— Так и есть, вроде того. Но он жадный засранец, а жадным засранцам полезно иногда проигрывать и знать, что не всегда получается так, как им хочется. Полезно иногда побыть такими, как все мы.

— То есть на самом деле ты как бы ему помогаешь?

— Да, помогаю ему стать частью человечества. Но это не имеет отношения к делу, потому что это зависит от него. У него две бутылки из трех: по-моему, этого хватило бы кому угодно. Продать этот виски я не мог; для коллекционеров это слишком опасное приобретение. Поэтому я решил спрятать его туда, откуда Ронни никогда его не достанет. Отдать кому-нибудь, кто оценит. Алек сохранит ее в целости и невредимости до тех пор, пока на Землю не высадятся инопланетяне и не найдут ее или, что более вероятно, пока какой-нибудь придурок вроде Ронни не выкопает ее, когда будет застраивать участок сраными многоквартирными домами. Но завтра утром тебя здесь уже не будет, дружище.

— Почему это?

— Потому что ты едешь в Лондон, приятель. Скоро ты будешь трахаться за Пеникуик.

— Ага… ага… трахаться за Пеникуик, точняк, точняк, буду трахаться, — говорю я.

Я прижимаю к носу окровавленный платок и спрашиваю себя, почему каждый нищеброд в этом отстойнике для больных СПИДом, в этом долбаном Новом Орлеане без отопления, без музыки, должен въезжать тебе лбом в лицо?

— Я вас засужу… это уже дважды, черт возьми, произошло со мной в этом проклятом месте…

Терри побежал за этими придурками, но они смылись, и теперь он возвращается, задыхаясь, переходит улицу.

— Нахуй суд, теперь этим ублюдкам пиздец. — Он наклоняется вперед, упирается руками в колени, пытаясь отдышаться, и поднимает на меня взгляд. — Я должен избегать стресса!

Платок весь промок, и кто-то протягивает мне полотенце, на нем заразы, наверное, больше, чем на унитазе, но оно приостанавливает кровь, и я залезаю к Терри в такси. С нами тот странный коротышка Джонти, который был нашим кедди. Я ведь знал, что не стоит вписываться во все это грязное дерьмо с наркотиками, которое устроил Терри! Мы едем в больницу, которая выглядит как любая студенческая общага из семидесятых, в которую вам ни за что не пришло бы в голову зайти. Я хочу потребовать, чтобы меня отвезли в нормальную больницу, но они дают мне обезболивающее и вставляют нос на место.

Я пытаюсь заплатить, но они отказываются.

Я выхожу оттуда, в коридоре меня ждут Терри и коротышка.

— Ну как дела, Ронни? — спрашивает Терри. — Клюв вроде в порядке.

Этот мелкий засранец Джонти делает то же, что и всегда: повторяет за Терри слово в слово. Неужели у них в этом проклятом городе нет школ?

— Они отказываются принять мою карточку, черт побери, платиновый «Амекс»… Что это за коммунистическая больница?

— Это бесплатная больница, дурик!

— Бесплатная, ага, бесплатная, — без конца повторяет этот проклятый псих.

— Она не должна быть бесплатной! Это… — И тут я чувствую, как что-то внутри меня скручивается, я поворачиваюсь к Терри. — Нет… о боже мой…

Пожалуйста, Господь Всемогущий, не делай со мной этого. Я Твой самый верный и скромный раб!

— Что на этот раз? — спрашивает меня Терри.

— Скотч! ПРОКЛЯТАЯ ТРЕТЬЯ БУТЫЛКА ВИСКИ!!! ОНА У ТЕБЯ?

— С чего бы ей быть у меня? Ты носил ее с собой. — Терри качает головой. — Ты ее из рук не выпускал. В клубе она была у тебя… проверь в таксо…

— В клубе, ага ага ага, в клубе, — заладил чертов шизик.

Да пошло все к чертям собачьим!!!

Я спускаюсь на улицу и подбегаю к кэбу, остальные бегут за мной. Холодный ветер впивается в нос. Внутри ни черта не видно. Затем Терри открывает дверцу, и опасения подтверждаются: внутри ничего нет.

— ДОЛЖНО БЫТЬ, Я ЕЕ ОСТАВИЛ В ЭТОМ СРАНОМ КЛУБЕ! Я НЕ МОГУ ПОТЕРЯТЬ ДВЕ, БЛЯДЬ, БУТЫЛКИ!

Мы снова едем в этот дерьмовый «Такси-клуб». Мое сердце скачет наперегонки. Потерять одну бутылку «Тринити» — это промашка, но потерять две… для этого нужно быть неудачником. Неудачником на все сто, черт возьми, первосортным неудачником. Я не могу этого допустить! Должно быть, я уронил ее, когда на меня набросился тот придурок. Мне нужно поговорить со своими юристами, я начинаю вбивать в телефон номер…

Пожалуйста, Господи… пусть виски будет там…

Этот маленький умственно отсталый кедди, друг Терри, снова и снова повторяет слова «клуб» и «виски», и всю дорогу до этой дыры я держу язык между зубами, стараясь его не прикусить, но вскоре все же начинаю чувствовать зудящую боль и вкус собственной крови. Теперь этот маленький придурок смотрит на меня и, указывая пальцем на мой рот, повторяет, как мне кажется, все то же слово «клуб», но скоро до меня доходит, что на самом деле он говорит «кровь», потому что именно она капает с моего лица на рубашку, черт побери. Ненавижу их всех, и эту сумасшедшую Сару-Энн с ее сраными пьесами тоже… И тут на мой телефон приходит от нее очередное письмо с заголовком: ВЫПИСАТЬ ЧЕК ЕЩЕ НЕ ЗНАЧИТ ПОДДЕРЖАТЬ! Неудивительно, что Терри был так рад повесить на меня эту сумасшедшую сучку!

ГОСПОДИ, ПОЖАЛУЙСТА, СПАСИ И ПОМОГИ!

Мы добираемся до клуба, и тех придурков, из-за которых начались все неприятности, уже нет. Но нищеброды по-прежнему сидят за столом с домино в руках. Тот придурок с одной ногой…

И мой виски…

БОЖЕ МОЙ! О БОЖЕ МОЙ! ЧТО Я ТАКОГО СДЕЛАЛ, ЧТОБЫ ЗАСЛУЖИТЬ ЭТО?!

Она открыта! Эти придурки открыли бутылку! Осталось примерно две трети, но не имеет уже абсолютно никакого значения! Они открыли мою чертову бутылку «Боукаллен тринити»…

— Слишком поздно, — говорит Терри, — чайки налетели!

Хромой придурок с вороньим лицом и свинячими глазками смотрит на нас.

— Ну что, избавились от этих бездельников? Чертовы частники, насильники сексуально озабоченные…

— Да, прости, что так вышло, Джеки, они здесь больше не появятся, — говорит Терри. — Как виски, приятель?

— Неплохо, — отвечает этот старый мудила.

Господь принес в жертву Своего единственного сына, Иисуса Христа, чтобы спасти этих людей. Так вот, что такое «спасти»? Вот что это значит? Это значит жить среди кретинов? Почему, Господи? Почему?

Другой нищеброд с пропитым лицом говорит:

— Не, я бы запросто после этого дерьма еще стаканчик «Грауса» пропустил. Херня, а не виски! Фуфло какое-то, ну.

— Ну, по-моему, он был не так уж плох, хотя, должен признать, хороший восемнадцатилетний «Хайленд-парк» даст ему фору, — говорит этот хуев бритт в очках.

— УБЛЮДКИ!!!

Я падаю на колени и ору на всех них, колошматя по уродливым, замызганным мозаичным плиткам, покрывающим пол этого вонючего подвала, проклиная всех ублюдков, что собрались в этой сраной чертовой дыре! Я молю о том, чтобы сюда вернулся настоящий ураган и стер — ну пожалуйста, Господи, — эту проклятую дыру с лица земли!

БОЖЕ, УБЕЙ ИХ!

УБЕЙ ИХ, ИИСУС!

НАШЛИ НА НИХ СНОВА ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ МОШОНКУ!!!

Терри Лоусон едет по Эдинбургу, который кажется ему безвкусным и второсортным. Этот город губит нехватка амбиций, жалкий нудеж про статус провинциального северобританского города на фоне неспособности принять судьбу европейской столицы. В мрачном настроении Терри едет на Хеймаркет, чтобы встретиться с Дерьмовым Копом. Детектив звонил ему, чтобы сообщить, что в деле Джинти появилась новая подвижка.

Отправленный анонимно дневник произвел ожидаемый эффект. Кельвин, после того как его промариновали в отделении, был готов признаться в любом преступлении, за исключением разве что убийства, в котором его в любом случае не могли бы обвинить за неимением тела. Несмотря на то что в шкафчике Кельвина обнаружили трусики, насквозь пропитанные ДНК Джинти (а также трусики всех остальных девочек из «Досуга»), полиция не смогла предъявить ему никаких обвинений в связи с ее исчезновением. Но суммарных улик и показаний было более чем достаточно, чтобы обвинить его в трех случаях изнасилования, дважды с тяжкими телесными повреждениями, и в нескольких попытках сексуального домогательства.

Пуф решил остаться в Испании на длительный срок, чтобы Кельвин принял удар на себя. На следующий день после ареста он позвонил Терри и сказал, что Кельвин должен молиться, чтобы ему дали срок побольше. Что там он будет здоровее, чем после встречи с собственным шурином.

Какой бы приятной ни была эта новость, Терри она не слишком развеселила. Его собственная жизнь превратилась в нескончаемую борьбу. Все, чего он ждет, — это турнир по гольфу в Нью-Йорке, который организовал Ронни. Тем временем женщины пытают его грязными звонками и предложениями. Самые тупые из джамбо показывают ему на пальцах «пять-один», и это меньшее из зол, потому что каждый раз, когда их пути пересекаются, те, что поумнее, просто молча награждают Терри понимающей ухмылкой. Он даже вздохнул с облегчением, когда его лучший друг, Карл Юарт, после продолжительного пребывания отправился обратно в Австралию. С тех пор он каждый день присылает Терри по электронке письма с заголовком «ПЯТЬ-ОДИН».

Но самое, наверное, возмутительное — это пьеса «Тупая езда», которую написала Сара-Энн и теперь ставит ее в театре «Траверс» для Эдинбургского фестиваля.

— Разумеется, она во многом основана на наших с тобой отношениях и некоторые смогут узнать тебя в Жарком Томми, но это вымысел, — объяснила она в бессвязном сообщении, которая оставила ему на телефоне. — Писатели воруют; такая у нас работа.

Все эти обстоятельства нисколько бы его не волновали, если бы не проблемы сексуального характера; но в сложившейся ситуации они лишний раз подчеркивали его жалкое положение. Терри дошел до того, что стал подумывать о переезде в другой город.

Но в какой? Испания или Флорида не подходят: слишком жарко, да и выставленная напоказ голая плоть его добьет. В Северной Европе слишком дорого. Наверное, он мог бы устроиться в такси в Ньюкасле или Манчестере и вести тихую и спокойную жизнь в окружении книг.

Когда из-за туч показывается безжизненное солнце, Терри опускает солнцезащитный козырек и думает, что это еще за «новая подвижка» в деле Джинти? Могло ли случиться так, что его подставили и теперь он подозреваемый в убийстве? Не то чтобы ему было до этого какое-то дело. В конце концов, тюрьма, думает он, может оказаться для него лучшим исходом. Никаких женщин. Только книги.

Кажется, что светофор на Толлкросс не переключится никогда, и Терри поеживается под холодным порывом ветра, налетевшим на город и уничтожившим любую надежду на достойное лето. Больше похоже на февраль, чем на конец мая, солнце скрывается как по сигналу, и на город опускается большая черная тень.

Разумеется, в саге о пропаже «Боукаллен тринити» никаких «новых подвижек» не будет, размышляет Терри. Когда Ронни угостил их с Джонти парой глотков виски из початой бутылки, он с некоторым чувством вины выпил свою порцию. Конечно, после того как пробка была открыта, этот купаж из редких сортов солода стал стоить не более нескольких тысяч фунтов. Но Ронни решил, что будет откупоривать эту полупустую бутылку по особым поводам, и забрал ее вместе со связанными с ней историями в Америку. На прощанье он еще бахвалился, что является обладателем двух бутылок, пусть одна и початая, а следовательно, у него их больше, чем у любого другого человека на планете. Терри так и подмывало рассказать ему, где лежит потерянный приз.

Проезжая кольцевую развязку возле Саутон-Мейнс, недалеко от своего старого дома, Терри вспоминает о теле Алека, которое лежит сейчас на кладбище Роузбенк вместе со второй бутылкой. Бедный Ронни, сидит сейчас в Атланте или Нью-Йорке, или где бы он там ни был, по-прежнему трясется за судьбу пропавшей бутылки «Боукаллена» и не догадывается, что ту заварушку на поле для гольфа устроили Рехаб Коннор и Джонни Насморк. Джонни надел под джинсы футбольные щитки и поэтому мог выстоять против мощного удара, который нанес ему клюшкой Терри. И все же он так убедительно рухнул на землю, что на несколько секунд Терри засомневался, не забыл ли Джонни их надеть. А затем и полиция, и Ронни бросились за ними в погоню, не подозревая, что, забрав бутылку во время свалки на поле, эти двое, прежде чем уехать, спрятали ее в мусорный бак на колесиках, который стоял на клубной парковке. Тем же вечером Терри вернулся туда, чтобы забрать бутылку.

Искушение рассказать Ронни о том, что его разыграли, было крайне велико, но факт растраты третьей бутылки постоянно терзал душу его американского друга, поэтому ни о каком разоблачении не могло быть и речи. Кроме того, продолжались расследования страховой компании и полиции, как и тяжба Ронни против Мортимера.

Терри встречается с Дерьмовым Копом, который уже успел отпустить бороду, в «Старбаксе» на Хеймаркет. У него на лице по-прежнему неизменное выражение напускного беспристрастия, но во взгляде угадывается элемент озабоченности, указывающий на свойственные полиции лукавство и пронырливость, которые роднят их, по словам друга Терри, диджея Карла, с журналистами.

— Ну так в чем там дело? — спрашивает Терри, доводя атмосферу беспристрастности до совершенства, но все же надеясь, что Дерьмовый Коп поделится с ним новостями о Джинти.

Дерьмовый Коп возится со своей чашкой эспрессо, а потом бросает на Терри испытующий взгляд:

— Вы ведь слышали, что кто-то анонимно прислал нам дневник Жанетт Магдален?

Терри делает вид, что ничего такого не знает.

— Да, это дало нам возможность получить ордер на обыск, — объясняет коп, изучая реакцию Терри. А потом добавляет: — Но из дневника были вырваны две страницы.

Терри прекрасно знает, как это работает. Предполагается, что он запаникует, поскольку решит, что в дневнике против него есть прямые обвинения. Но единственная информация, которую мог предоставить полиции этот документ, заключается в том, что Терри — машина для ебли. Или был ею. Но этого Дерьмовому Копу знать не нужно. Он изображает несчастное выражение лица:

— Вы думаете его прислала одна из девчонок?

— Не знаю. Разумно предположить, что так. Но мы до сих не упоминали о том, что в дневнике неожиданно всплыло и ваше имя.

Хоть это и чушь собачья, потому что единственное упоминание о нем было на вырванных страницах, Терри решает, что лучше все же принять виноватый вид, тем более что сделать это нетрудно.

— Ой…

— Вы не говорили, что были с Жанетт Магдален любовниками.

Терри потрясен, он пытается понять, кто же его сдал, но все же смеется в ответ:

— Ну, с «любовниками» это вы переборщили. Трахнул ее разок в кэбе, как раз перед ураганом Мошонка. Она была моим предпоследним пассажиром в ту ночь. Все это есть в моих показаниях. Я подтвердил тогда, что высадил ее возле пивной, ну а про еблю, что ж, про такие вещи распространяться не принято.

Дерьмовый Коп пожимает плечами, выражая тем самым что-то вроде согласия. Затем он называет имена двух девчонок — одна из них Саския, — которые ушли из «Досуга» после исчезновения Джинти.

— Вы что-нибудь о них знаете?

— Саския вернулась к себе домой в Польшу. Не уверен, что я слышал что-то про вторую, — говорит Терри и не врет.

Полицейский подтверждает догадку Терри о том, что девчонок из «Свободного досуга» не пришлось долго уговаривать, чтобы те откликнулись и рассказали о запугивании и насилии, которому они подвергались в руках Пуфа и Кельвина. Затем Дерьмовый Коп спрашивает у Терри, знал ли он о том, что в «Свободном досуге» происходили какие-либо противонравственные вещи.

Терри не может удержаться:

— Вы имеете в виду, помимо того, что там был бордель?

Детектив весь ощетинился. Полиция негласно поддерживает сколь нестандартный, столь и прагматичный подход к эдинбургской проституции. Большинство горожан, помня об ужасном наследии тех дней, когда город был «европейской столицей СПИДа», предпочитают оставить все как есть, при условии, что никто не будет об этом особенно распространяться.

— Пу… Виктор… он мой старый школьный друг. Как я уже говорил, он хотел, чтобы я присмотрел за его заведением. — Терри с трудом сглатывает, осознавая, что он никогда не сможет произнести этого вслух в суде, но все же должен дать Дерьмовому Копу какую-то зацепку. — Он не доверял Кельвину.

Дерьмовый Коп насмешливо фыркает, что Терри воспринимает как указание на то, что горшку перед котлом хвалиться нечем.

— И все-таки: вам известно, почему Виктор Сайм находится в Испании?

— Бизнес. Так он сам сказал. — Терри смотрит на Дерьмового Копа с выражением «ну-ты-тупой». — Я знаю, в каких ситуациях не стоит задавать такие вопросы.

— Какие вопросы?

— Вопросы, на которые я не хочу услышать ответ.

Дерьмовый Коп задумчиво кивает.

— Если вам что-нибудь станет известно, сообщите нам, — говорит он, и беседа их заканчивается.

Ну или почти. Когда Дерьмовый Коп встает из-за стола, Терри совершенно искренним голосом спрашивает у него:

— Как вы думаете, что с ней случилось? С Джинти?

Дерьмовый Коп улыбается и на секунду задумывается над вопросом. А затем, словно тронутый искренностью Терри, он задумчиво говорит:

— Ну, мы можем только строить догадки, но она жила с умственно отсталым, и ее постоянно насиловали двое психопатов. В сауне вокруг нее терлось множество парней. Она вела не самую приятную жизнь; возможно, кто-то просто предложил ей что-то получше в другом месте.

Терри обдумывает сказанное и кивает, а Дерьмовый Коп разворачивается и уходит. Гипотеза не хуже любой другой. Терри возвращается в кэб, размышляя о внезапных порывах холодного ветра и мрачных историях о местном вирусе, который замертво косит старшее население Эдинбурга. Вчера в выпуске «Шотландии сегодня» он невольно наткнулся на старушку, которая так жалостливо рассказывала о своей заброшенности, что струны его души были задеты. Что бы Элис ни сделала, она все равно его мать, Терри же полностью избегал общения с ней. Пришло время это исправить. Кроме того, у него есть веская причина помириться с Элис. Завтра утром Терри идет в больницу на прием, который шотландская служба здравоохранения удивительным образом решила перенести на более раннюю дату, а это определенно не сулит ничего хорошего.

Он приезжает в Сайтхилл, звонит в дверь, и на деле оказывается, что Элис в полном порядке, разве что немного расстроена, но это он относит на счет своего долгого отсутствия. Она делает ему знак, чтобы он шел за ней на кухню, где она, налегая на нож, кромсает овощи на суп. Терри полагал, что встреча пойдет по привычной колее. Однако Элис быстро обнаруживает причину своего расстройства и сообщает, что в прошлые выходные умер Генри.

Эта новость не стала для Терри неожиданностью, поэтому он лишь буднично пожимает плечами:

— И по-твоему, это должно для меня что-то значить?

— Это что-то значит для меня!

Терри качает головой. Такой поворот в разговоре не входил в его планы, но он понимает, что по другому быть не может.

— Судя по всему, это никогда не значило для тебя слишком много.

— Что? — У Элис глаза лезут на лоб.

Терри становится легче, как только она опускает нож на разделочную доску.

— Ну, ты же, черт возьми, трахнула этого старого алкаша, Алека Почту, позволила ему себя обрюхатить…

Элис хочет что-то сказать, сомневается, но все же произносит:

— Тогда он не был старым алкашом! Он был очень представительным и симпатичным молодым почтальоном, пока не спился! И еще он был твоим, черт возьми, другом!

Взгляд Терри мечется по кухне в поисках чего-нибудь, на чем можно было бы сфокусироваться. Он останавливается на старых швейцарских часах с кукушкой на стене, которые перестали что-либо показывать добрую пару десятков лет назад.

— Ты разрушила мою жизнь, — сдавленным голосом произносит он.

— Что? — визжит в ответ Элис и надвигается на него. — Что ты несешь?

— Ты! — Терри снова, с презрительным и демоническим блеском в глазах, поворачивается к ней лицом. — Раньше я думал, что все из-за этого джамбо, из-за этого ублюдка Генри, но все было из-за тебя! Из-за тебя!

— Это ты разрушил мою жизнь! — рявкает Элис. — Это ты стоил мне Уолтера и всех остальных возможностей стать счастливой, которые у меня, черт возьми, были… — Она с неожиданной быстротой выбрасывает вперед свою костлявую руку и хватает Терри за волосы, и хотя из-за отсутствия кудряшек она не может как следует вцепиться, вторая рука все же настигает его лицо. Затем Элис отходит назад, но в ее глазах все еще горит огонь.

Удар, пускай хилый, смазанный и безрезультатный, оглушает Терри, поскольку на его памяти Элис впервые подняла на него руку с тех пор, как перестала шлепать его по выглядывающим из-под мальчиковых шорт ляжкам.

— Ты неудачник! Ты ничего не добился в жизни! Ты ничего не достиг! Одни только мерзкие фильмы, где ты выставляешь себя дураком и всех унижаешь!

Все, о чем сейчас может думать Терри, — это фервеи, рафы, бункеры, грины, флаги и, в первую очередь, белые мячи и темные, темные лунки.

— Ты ничего не знаешь! Я выиграл большой, сука, турнир по гольфу!

— Да, — горько смеется Элис, — твое новое жалкое увлечение! Думаешь, гольф тебя спасет, черт возьми? Да? Так? Отвечай!

— Я не знаю! Но это у меня, черт побери, получается!

— Получается? У тебя? Да ты и клюшку-то в руках никогда не держал!

— На прошлой неделе я выиграл международный турнир! С большим денежным призом! Сто тысяч фунтов!

— Да, как же, мечтай!

— Я тебе говорю! А в субботу я сделал «шестьдесят девять» в Сильверноусе, так-то! Хорошо, это всего лишь распиаренное муниципальное поле для питч-энд-патта, но когда ты в последний раз делала «шестьдесят девять»? Готов поспорить, что тогда, с этим старым грязным придурком Алеком Почтой! — И Терри вылетает из дома, садится в кэб, а Элис захлопывает за ним дверь.

Он запускает двигатель и едет в город, но почему-то останавливается возле того самого парка, где когда-то играл ребенком. Из-за резкого склона здесь невозможно играть в мяч, да и вообще заниматься чем бы то ни было, кроме как спускать собак с поводка, чтобы они могли вволю посрать, но Терри замечает женщину с двумя маленькими детьми в коляске, на ручках которой опасно раскачиваются пакеты с продуктами. Она все еще молода, но измучена заботами, потеряла форму от следующих одна за другой беременностей и плохого питания. Она катит коляску по парку, но колеса застревают в густой грязи, и в ответ на ее мольбы, чтобы карапуз вылез и пошел пешком, раздается отчаянный плач. Не стоило ей срезать через парк. Терри испытывает чувство глубокой обиды за эту женщину и потрясен этим. Ему хочется нажать на гудок, посигналить ей и подвезти домой. Но он таксист. Она решит, что он маньяк. Поэтому он едет в город.

Расстроенный, подавленный и не находящий себе места, Терри решает заехать в «Такси-клуб» и выпить пива. Внутри Культяпка Джек и Блейдси.

— Частники? Нахуй этих педофилов. Этих парней вербуют прямо в Питерхеде, ответил я этому придурку, — выпятив вперед грудь, заявляет Джек. — Нет, приятель, доверять можно только «Кэпитал кэб сервис».

— Кажется, в частном найме действительно работает больший процент преступников, — неуверенно произносит Блейдси в тот момент, когда Терри подходит к бару и берет стакан.

Терри опасается, он не разговаривал со своими товарищами по такси с прошлой недели, когда здесь произошел погром, состоялась сделка с наркотиками и была испорчена бутылка виски. Он бросает на них робкий взгляд как раз в том момент, когда в клуб входит Толстолобый, который теперь раб диспетчерской.

— А, Терри… я смотрю, ты все-таки брал заказы, вместо того чтоб сойти с линии.

— Отвянь, — бросает Терри, поднимая стакан и закидывая за воротник пару сантиметров. — Сначала ваши устроили мне разнос за то, что я не брал заказы, теперь наоборот.

— Терри, диспетчерская ничего против тебя не имеет, — говорит Толстолобый. — Никто в диспетчерской за тобой не следит. Не волнуйся.

Неожиданно остальные таксисты собираются вокруг Терри, чтобы его поддержать.

— Что ты вообще здесь делаешь? Это «Такси-клуб», а не какой-нибудь сраный клуб диспетчеров! — кричит Джек.

— Мы все работаем в одной команде, — отвечает в свою защиту Толстолобый.

— Хуй там был! Это вы пытались вытурить меня из вашей сраной команды! — кричит Джек. — Терри, скажи ему. Куда это он? Терри?

Но Терри выходит на улицу и возвращается в кэб. Передохнуть в «Такси-клубе» не получилось; даже это грубое братство кажется теперь пустым и приносит одну лишь суету. Джонти в Лондоне — Терри сам проводил его на прошлой неделе. Ронни вернулся в Америку. Своей собственной семье он глубоко безразличен. И вот Терри бесцельно ездит по городу, сворачивает на Ньюбридж и отправляется в сторону Файфа. Впереди простирается Роуд-бридж, скоро его заменят другой конструкцией дальше по течению. Избыточен, как и я, с сарказмом думает Терри. И понимает, что пришло время все кончить, в самом подходящем для этого месте.

Он останавливает кэб и движется по дорожке для пешеходов под налетающими порывами ветра. Да, время пришло. Терри перелезает через парапет и смотрит вниз, на похожую на помятый лист черного железа воду, отмеченную кое-где редкими белыми пенными надрезами, которые напоминают ему личинок Алека. Сделают ли рыбы с его телом то же, что наземные существа сделали с его отцом, с его другом?

Пока он думает о том, чтобы разжать холодные пальцы, звонит телефон. Терри видит, что это Донна. Он отвечает и прижимает трубку к голове, чтобы справиться с шумом завывающего ветра. И все равно едва ее слышит.

— Ба в больнице. Упала с лестницы.

— Понятно, — говорит Терри. Он представляет, как Элис, неосторожная и неуклюжая, в ярости после случившейся ссоры, скатывается на пол и как хрустят ее кости.

— Тебе придется за ней поехать. Я не могу, у меня здесь маленькая, она всю ночь не спала из-за поноса.

— Ясно… она в порядке?

— Да, но вонь жуткая, и это никак не заканчивается. Я ее уже три раза переодевала, засранку эдакую.

— Я имею в виду мою маму, — говорит Терри.

— Они не сказали ни да ни нет. Тебе придется поехать и посмотреть самому, потому что я не могу оставить Кейси Линн.

— Ясно…

Терри вешает трубку. Он снова смотрит вниз и впервые цепенеет от ужаса. Его рука — он не чувствует свою руку, которая лежит на ограждении. Он смотрит на нее; она кажется розово-синей и такой же холодной, каким было лицо Алека в той глыбе льда. Усталость растекается по телу, как смертельный яд, и Терри понимает: он слишком слаб, чтобы перелезть обратно. Второй рукой он засовывает телефон в карман своей куртки «Норт-фейс». Он коченеет от холода и чувствует, что падает…

И он правда падает…

Но только на несколько сантиметров. Каким-то образом ему удалось перевалиться через парапет обратно на дорожку. Он издает крик и чувствует, как ветер жалит его в тех местах, где по лицу катятся соленые слезы. Смерть напугала его. Но то, что он ее обманул, оказалось куда мучительнее и оставило его без сил. И, как по сигналу, он чувствует спазм в паху.

— Почему это со мной происходит? Все, чего я хочу… все, чего я, сука, хочу… — кричит он неумолимому ветру, который несется вдоль русла черной реки, — ВСЕ, ЧЕГО Я ХОЧУ, — ЭТО тупая, сука, ЕЗДа!

Он машинально бредет по мосту, видит, как его онемевшая рука открывает дверцу такси. Все в том же состоянии он на автопилоте едет в Королевскую больницу. И только поток теплого воздуха из открывшихся автоматических дверей заставляет его почувствовать, что он все еще на этом свете.

Элис оступилась и упала, ей сделали рентген, но, кроме ссадин и воспаления, ничего не обнаружили. Терри подвозит ее до дома в полной тишине. Его мать, с головой ушедшая в свой собственный мир страданий и боли, кажется, только к концу поездки замечает, что с ее сыном случилось что-то серьезное.

— Ты сам-то в порядке?

— Да, все хорошо, — отвечает он убитым голосом, от которого Элис пробирает дрожь.

Она пытается заставить его подняться к ней домой, но Терри отказывается и уезжает к себе, после чего большую часть вечера сидит с телефоном, прокручивая номера и решая, кому же позвонить. Потом раздается звонок. Он смотрит на имя и смеется: СУИЦИДНИЦА СЭЛ. Могли бы нырнуть вместе. Настоящая романтика! Он нажимает на красную кнопку, чтобы прекратить вызов. Затем идет в кровать и проваливается в беспокойный, неприятный сон.

Терри просыпается еще более уставшим, из окна сочится анемичный свет, будильник на телефоне заливается резкой мелодией, которую он на своей памяти не устанавливал. Ему совсем не хочется на прием к врачу. Жалкое, мокрое утро, и, хотя на дворе еще май, Шотландия уже практически потеряла всякую надежду хоть на какое-то лето.

В кабинете рядом с доктором Моиром сидит еще какой-то мужик, и это первое, что выводит Терри из себя. В отличие от специалиста по кардиологии, который держался напряженно, этот выглядит как персонаж с дурной репутацией: в коричневом костюме, с небрежной светлой челкой и длинным рябым лицом. Терри кажется, что он тоже может быть каким-нибудь «специалистом». В комнате царит зловещая атмосфера. Интересно, думает Терри, насколько, сука, еще хуже все может стать?

Доктор Моир откашливается:

— У меня ужасные новости, мистер Лоусон.

Терри чувствует, как из него выжимают последние жизненные соки. Он проклинает Донну, которая помешала ему на мосту. Теперь точно пора достать несколько грамм кокоса, снять симпатичный номер в отеле, позвать кого-нибудь, нюхнуть и трахаться до потери пульса.

— Да? И что на это раз? — спрашивает он устало, теперь окончательно сломленный.

— Такого с нами не происходило ни разу… по крайней мере, в этом отделении, — осторожно начинает Моир с таким видом, как будто напрягает все силы, чтобы не взорваться.

Терри смотрит на мужика в костюме, который, наоборот, демонстративно выдвигает вперед подбородок, смотрит на запинающегося Моира и просит его продолжать.

— Судя по всему, у нас два Терренса Лоусона…

У Терри отваливается челюсть. Как-будто все мышцы его вдруг взяли и порвались.

— То есть…

— Да, — говорит Моир, его губы складываются в натянутую улыбку, но глаза переполнены тревогой, — у вас нет проблем с сердцем.

Терри ощущает себя так, как будто у него начался приход после дозы чистейшего MDMA, и в то же время как будто его насадили на огромный елдак. Шок, восторг и негодование закручиваются внутри него, словно конфликтующие турбулентные потоки.

— У вас очень крепкое здоровье, — продолжает Моир. — Уровень холестерина мог бы быть и поменьше, но в целом…

— Я, БЛЯДЬ, В ПОРЯДКЕ! — провозглашает Терри, а затем хватает ртом воздух. — Я… я все это время был в порядке!

Моир начинает непроизвольно моргать.

— Да, это так. Похоже, в нашей базе данных произошел сбой и система перепутала двух разных Терренсов Лоусонов.

Терри откидывается в кресле, голова у него идет кругом. Затем его глаза сужаются до узких щелочек.

— Я засужу Национальную службу здравоохранения к чертовой матери! Эмоциональный стресс! Ущерб за время, проведенное без ебли! Посмотрите, сколько я прибавил, мать вашу, в весе. — Он хватает себя за живот. — Моя карьера в порно пошла по пизде! Я ЧУТЬ БЫЛО, СУКА, НЕ СОШЕЛ С УМА, ЧУТЬ СЕБЯ НЕ УБИЛ! — ревет Терри, пока Моир съеживается в своем кресле. На Терри обрушивается все, что с ним произошло. Он вспоминает пустые глазницы Алека, полные кишащих в них личинок. — Я, блядь… — Он хочет сказать, что ему пришлось даже выкопать из могилы отца, чтобы измерить его член, но вовремя себя останавливает. Он крепко вцепляется в подлокотники кресла и пытается успокоить дыхание. — Один из моих лучших друзей — Ронни Чекер! Я найму самых лучших адвокатов и обчищу вас, ублюдки, до нитки!

Тут вмешивается мужик в коричневом костюме:

— Вы имеете полное право так поступить, мистер Лоусон. Однако, прежде чем вы решите дать ход этому делу, советую вам очень внимательно выслушать то, что я собираюсь рассказать.

— Это что еще за хер? — Терри смотрит на доктора Моира, пренебрежительно указывая на говорящего большим пальцем.

Моир окончательно теряет присутствие духа, молча сидит в кресле и смотрит на мужчину, который лишь холодно улыбается.

— Меня зовут Алан Хартли, я управляющий этой больницы.

— Что бы вы тут ни говорили…

— В Королевской больнице недавно умер ваш отец.

Терри становится трудно дышать, но его ярость не столько препятствие, сколько спасение. Генри Лоусон не имел к нему никакого отношения. Но им не стоит этого знать.

— Да, и что?

— Его смерть была крайне мучительной. Да, он был смертельно болен, но его еще и отравили. Разумеется, вам это известно…

Терри слишком сбит с толку недавним потрясением и собственной злостью, чтобы надеть свое профессиональную маску. Все, что ему остается, — это попытаться сохранить молчание.

— Да, — продолжает Хартли, — кто-то вскрыл его капельницу с физраствором, и его организм был отравлен мочой. Вы хоть представляете, насколько мучительна такая смерть?

Терри направляет свой гнев в другое русло.

— Нет, но это тоже ваша вина! Я засужу вас за это и за все остальное, — бросает он, в то время как сладчайшая мысль: вот тебе пять-один, старый ублюдок, — волной прокатывается через его кровеносную систему. Забыв про таблетки, Верный Друг изгибается, словно супергерой, готовый вырваться из цепей.

— Да… из этого определенно вышло бы интересное дело. Видите ли, мы взяли образцы ДНК у всех наших сотрудников. Но не смогли выявить соответствий с образцом мочи, найденным в капельнице с физраствором. Осмелюсь заявить, что следующим нашим шагом будет передача этого дела в полицию. — Хартли с самоуверенным видом смотрит на Терри, который пытается держать лицо. — Мне представляется вероятным, что, избавившись от подозрений относительно наших сотрудников, полиция решит взять образцы ДНК у всех, кто вступал в контакт с мистером Генри Лоусоном перед его смертью, включая его посетителей. Насколько я понимаю, вы были последним человеком, который навещал вашего отца…

Из-за бурлящего котла эмоций Терри лишь смутно осознает, к чему все идет, но он понимает, что козыри уже не у него. Ему удается только прокряхтеть:

— И что вы хотите сказать?

Хартли изображает подобную надгробной эпитафии полуулыбку: кратко, но эффектно.

— Не думаю, что нам нужно, чтобы расследованием смерти вашего отца занялась полиция, и не думаю, что вам нужно идти по пути юридического урегулирования нашего с вами конфликта, вызванного нашей досадной административной ошибкой, вам так не кажется, мистер Лоусон? Я хочу сказать, что это нанесло бы большой ущерб нашей репутации. Если моральный дух сотрудников под угрозой, то, несомненно, пострадают и пациенты. Ведь это никому не пойдет на пользу, не так ли?

Терри готов ухватиться за это предложение обеими руками. После того как он получил сигнал отбоя тревоги и может снова начать трахаться, он ни за что на свете ни секунды не проведет в тюрьме.

— Да, пожалуй, ты прав, приятель, — хитро улыбается он, в то время как в его воспаленном мозгу бурлит водопад из тех, кто, сука, получит. — И потом, на кой черт делать бочаге этих чертовых адвокатов, верно? Из-за чего вообще начался весь сыр-бор? Скажи мне.

— Вот это правильный настрой. — Хартли встает и протягивает руку; Терри подходит и с благодарностью ее пожимает.

Он направляется к выходу, но тут же снова проскальзывает в палату, где лежал Генри, и подходит к медсестре, которая там дежурит:

— Слушай, я хотел пригласить тебя на ужин. За все, что ты сделал для старого уб… — он осекается, — для старика… для Генри Лоу…

— Я замужем, — улыбается она, не давая ему закончить.

— Очень жаль.

Медсестра пожимает плечами и выходит в коридор. Терри провожает ее взглядом, наблюдает за движением ягодиц и за чулками со швом. Он идет прямо в туалет и разок передергивает. Ловкое прикосновение руки к крайней плоти — и медленное, взвешенное, тянущее движение разрубает лед вечной медикаментозной мерзлоты, его благодарный член встает в полный рост и обдает стены туалета струей. Стоя в кабинке, Терри орет во весь голос:

— Я, СУКА, ВЕРНУЛСЯ! ДЖУС, СУКА, ТЕР-РИИИИИ!

Терри с чувством удовлетворения осматривает малофью, впервые за последние месяцы ощущая себя человеком. Он уже нарушил одно из своих правил: никогда не болтай с девчонкой, если резервуар переполнен. Пора прочистить старые трубы, а может, и несколько новых!

Он возвращается в кэб и пролистывает список номеров в телефоне. Подумывает о том, чтобы связаться с некоторыми потенциальными участницами, но меняет свои планы. Вместо этого он устремляется в одно место, но тут на него находит вдохновение, он сворачивает, паркуется в каком-то переулке, выходит с телефона в интернет и бронирует билеты.

Затем у него загорается другая мысль, и он звонит Больному:

— Я готов снова вернуться в воскресное шоу. В тот фильм.

— Прости, Терри, но я уже взял на эту роль твоего маленького друга Джонти, — со злорадством отвечает Больной. — Он отлично справляется, потрясающий исполнитель. Какое-то время он отказывался от анала, пока я не заверил его, что вырабатывать будут не его угольную шахту. И девчонки к нему прямо прикипели. Он живет с Камиллой и Лизетт в Тафнелл-Парке.

«Моя лондонская вписка», — думает Терри с завистью. И все же он не может обижаться на малыша Джонти.

— Рад, что все получилось.

— Он как раз сейчас со мной в офисе. Хочешь его услышать?

— Да, конечно, передай ему трубку.

— Привет, Терри! Привет, друг! Лондон клевый, ага, Терри, ага, клевый. Поначалу он мне не понравился, слишком большой, а я всего лишь простой деревенский парень из Пеникуика, но к этому привыкаешь, точняк, привыкаешь.

— Ты нашел там «Макдональдс»?

— Ага, но Камилла и Лизетт так хорошо готовят дома и такую здоровую еду, что о «Макдональдсе» я даже не вспоминаю! Я был там только один раз за всю неделю!

— Четко. Не могу сейчас говорить, дружище, я за рулем, но вставь там девчонкам от меня разок.

— Вставлю, Терри, точняк, хорошие девчонки, Терри, точняк, точняк…

Терри выключает телефон и едет дальше. Он паркуется возле предполагаемого пункта назначения, но в этот момент снова раздается звонок. Это Донна.

— Саймон звонил мне на прошлой неделе. Он не берет меня на съемки. Сказал, что ты ему запретил, — сообщает она, но без враждебности в голосе.

— Возможно, это было слегка опрометчиво с моей стороны; это твоя жизнь, тебе решать, — говорит Терри, наблюдая за тем, как молодая мать катит коляску с ребенком по тротуару. — Я не имею права вмешиваться. Просто был не в себе.

Сука, вдул бы ей…

— Ого…

Тише, мальчик…

— Как там Кейси… Люкозад…[59] Сифилис?… — спрашивает Терри, а в это время женщина наклоняется над ребенком в коляске и ее грудь оттягивает бюстгальтер и блузку.

— Кейси Линн! Твою внучку зовут Кейси Линн!

— Ну да… то еще имечко, конечно, — размышляет Терри, пока женщина скрывается из его поля зрения. — Я тебе никогда не рассказывал, почему тебя так назвали? Пока твоя мама лежала в больнице, я сидел пересравшись, потому что, когда я оказался там с Джейсоном и его мамой, это было похоже на поход в мясную лавку. Я минуты три после этого не мог трахаться…

— Пап…

— Подожди, на чем я остановился?… Да! — вспоминает Терри. — Ну так вот, значит, мне было настолько страшно снова идти в родильную палату, что я пошел и напился. Проснулся по-прежнему, сука, в говно пьяный, да еще и с шавермой на лице. Приходит сообщение, в котором говорится, чтобы я быстрее приезжал, потому что у твоей мамы начались схватки. Я посмотрел на шаверму и подумал: если будет девочка, назову ее Донной[60]. Разве я не рассказывал тебе эту историю?

— Рассказывал. Много раз. В общем, я так понимаю, доктор дал отбой тревоги.

— А что, настолько очевидно? Ну, раз уж ты все знаешь, то тебе должно быть известно, что у меня теперь дохрена долгов, которые нужно раздавать! У меня был плотный график, пока я не вляпался в это дерьмо! До скорого, — радостно стрекочет Терри и вешает трубку.

Телефон немедленно звонит снова. Это Сара-Энн. Терри знает, что она встречалась с Ронни, но тот уже давно уехал в Америку. Терри нажимает на зеленую кнопку.

— Терри… — Он слышит ее отчаянное дыхание, за которым следует глухая тишина.

— Как дела, куколка?

— У меня неебически тяжелый период! Я серьезно, Терри… Я пиздец как волнуюсь из-за пьесы. Эти ублюдки все переделывают… Ронни нет дела, он в Нью-сука-Йорке, он думает, что не отвечает ни за что, кроме выписывания чеков! Я проглочу эти таблетки, если ты не… если ты не… приедешь ко мне…

Но Терри уже не слушает, он уверенно стучит в дверь. За дверью слышатся шаги.

Дверь открывается, и за ней стоит Сара-Энн с телефоном в руке.

Терри вешает трубку:

— Чего ты ждешь? Снимай скорее!

— Терри… входи…

— Да уже почти вошел. — Он делает шаг вперед и запускает ей руку под легинсы, а затем и под трусики. — Только не говори, что ты не в настроении. Что ты в растерзанных чувствах и все такое, — шепчет он ей на ухо, а она поворачивает к нему лицо, и ее язык, словно ящерица, шмыгает к нему в рот.

Сара-Энн захлопывает дверь, стаскивает с себя футболку, расстегивает у Терри на поясе ремень и при этом трется о его руку.

— Терри… трахни меня…

Пока она тащит его наверх, в спальню, Терри наслаждается, дразня ее легким сопротивлением, но затем сдается и говорит:

— Ничего не поделаешь. Получишь у меня по полной программе…

Когда его штаны падают на пол и Верный Друг выпрыгивает из трусов, как ружье почетного караула, Терри с удовольствием отзывается на мольбу драматурга:

— Вставь мне…

— Непременно, — говорит Терри, слегка отступая.

Он думает о том, что дело не в Генри Лоусоне и не в Алеке Почте, потому что единственная личность, на которую он когда-либо хотел быть похож, — это Джус Терри. Из кармана его джинсов выпал телефон и теперь на нем раздается звонок. Терри видит на экране имя: РОННИ ЧЕКЕР. Речь о билетах на самолет в Нью-Йорк и турнире по гольфу. Жаль, что он буквально только что забронировал билеты на рейс «Райан-эром» в Гданьск. Да, в Нью-Йорке его ждали бы горы мохнаток, но дотуда семь часов лету. Чуть больше чем через три он уже был бы по яйца в сладкой полячке. Выбор очевиден.

Но сейчас есть дела, требующие его незамедлительного вмешательства, потому что Сэл со вздохом произносит:

— Я так сильно этого хочу, — после чего обвивает его ногами, притягивает к себе, он входит глубже, а она извивается и дрожит.

— Без этого никуда, верно? — улыбается Терри.

Он вставляет, долбит и искусно прокладывает себе путь в рай, где, войдя в женщину, мужчина и его член становятся одним целым, — вот он, вкус жизни!