Тапочки без задников не годятся для спуска по лестнице. Они монотонно шлепали по ступенькам, походка Славича была неуклюжей и разлапистой, словно у паралитика. Скособочившись, Славич шел вниз, спрашивая себя: отчего же он не поехал, как нормальный человек, на лифте.

Кроме газеты, в почтовом ящике ничего быть не могло — Славич ни от кого не получал писем, однако он все же заглянул внутрь и провел пальцами по шероховатой металлической поверхности, усмехнувшись стойкости этого рефлекса. Этажом выше хлопнула дверь, по ступенькам простучали каблучки. Славич быстро посмотрел и отвернулся, встретив изучающий взгляд слегка выпуклых карих глаз соседки из двадцать второй квартиры — стройной блондинки лет тридцати с длинными, чуть полноватыми в играх ногами, что Славича в женщинах отчего-то особенно возбуждало. Блондинка ему давно нравилась, и, хотя они ни разу не обменялись даже словом, Славич почувствовал себя сейчас несколько неловко в своих разбитых шлепанцах, старых штанах и с небритой физиономией.

Он подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Дожидаясь, пока придет кабина, развернул газету, мельком проглядывая заголовки. Весь этот привычный ритуал был выверен до последнего движения, поскольку причин для изменений не существовало.

Небольшой прямоугольник плотной бумаги вылетел из газеты и упал Славичу под нога. Помедлив секунду, Славич нагнулся, подобрал листок и шагнул в открывшиеся двери лифта.

«Компания «Бета-бизнес» предлагает Вам продать квартиру на исключительно выгодных условиях.

МЫ — покупаем Вашу квартиру по цене выше рыночной.

ВЫ — получаете эквивалентную площадь в любом выбранном Вами районе города, плюс доплата.

ВЫ — можете получить и квартиру большой площади. Разница между рыночной и официальной ценой покроет Ваши издержки.

Компания «Бета-бизнес» берет на себя организацию Вашего переезда.

Мы ждем Вашего звонка В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ. Наши телефоны…»

Славич хмыкнул, повертел бумажку и сунул в карман домашней куртки. Только лишь потому, что не хотел мусорить в лифте.

В квартире верещал телефон. Славич поморщился и снял трубку.

Звонил какой-то старый знакомый, имя которого Славич вспомнил с немалым трудом. Предлагал встретиться. Славич с тусклым удивлением подумал: зачем, собственно? — но вслух ничего говорить не стал, отделавшись неопределенным обещанием позвонить в конце недели. К счастью, тот не стремился затягивать разговор. Распрощавшись, Славич положил трубку, а затем, подумав, выдернул вилку из розетки.

Он подошел к окну и выглянул на улицу. За стеклом проходила жизнь, которая Славичу была неинтересна. Он подумал, что надо бы сходить за хлебом, но обнаружил в хлебнице слегка зачерствевший кусок и решил, что на сегодня вполне хватит. Это очень обрадовало Славича: мысль о том, что необходимо куда-то идти, как обычно, вызывала у него отвращение. Так жить нельзя, равнодушно подумал Славич и негромко произнес эту фразу, но не поверил ей. «Я болен, — продолжал он бормотать себе под нос, — я немного болен, но это пройдет рано или поздно, обязательно пройдет, просто надо чем-то заняться… Вот именно, надо приготовить завтрак, я сейчас приготовлю завтрак…»

Он встретил свой собственный диковатый взгляд из зеркальца над раковиной и осекся. Крыша совсем поехала, усмехнулся он, отворачиваясь.

Он почистил несколько картофелин и с минуту размышлял: отварить или поджарить? Склонившись в пользу жареного, полез в холодильник и выругался: кончилось масло. Он понял, что выходить из дома придется именно сегодня и вряд ли стоит оттягивать неизбежное.

Перед подъездом стоял фургон для перевозки мебели. Крепкие мужички в одинаковых аккуратных темно-красных комбинезонах укладывали внутрь какие-то вещи и свертки, обмениваясь по ходу дела производственными терминами: «Давай ее, блям-блям, этим концом, блям, в тот угол». Хозяева вещей — пожилая пара с четвертого этажа — наблюдали поодаль. Славич знал их ровно настолько, чтобы здороваться при встречах, хотя к этому не стремился. Едва заметив их, Славич с тоской понял, что общения избежать не удастся. В глазах женщины плескалось желание говорить, ее рот уже округлился для первой фразы, и Славич вынужден был изобразить улыбку и выдавить какое-то приветствие,

— Вот, переезжаем, — со странной нервной радостью сообщила она, будто Славич был настолько туп, что сам не мог догадаться о происходящем.

Он кивнул с неопределенным мычанием и собрался идти своей дорогой, но именно в этот момент матерящиеся грузчики напрочь перегородили вход в подъезд широченной тахтой. Славич покорно остановился.

— Поздравляю, — напрягая остатки сил, он продолжал вымученно улыбаться. — Далеко?

Женщина растерянно кивнула.

— Решили подальше от центра… Там спокойнее.

— Да вроде и здесь не шумно, — пожал плечами Славич.

— Вам, молодым, свое, а нам — свое, — вмешался вдруг ее муж не к месту решительным, почти агрессивным тоном.

Как будто Славич собирался спорить.

— Это верно, — торопливо согласился Славич, ожидая, когда же наконец освободится вход в подъезд.

— Нет, серьезно, — срывающимся голосом сказала женщина. — Центр насквозь пропах выхлопными газами. Просто невозможно стало дышать…

Отчего они так волнуются, подумал Славич с вялым любопытством, но грузчики наконец пропихнули кушетку на улицу.

— Желаю удачи, — произнес он, полностью исчерпав тем самым сегодняшний лимит вежливости. Более он был не способен даже на имитацию участия. Слава Богу, никакие встречи ему уже сегодня не грозили.

Лифт был надолго занят перевозкой мебели, и Славич пошел пешком. На третьем этаже, на двери двадцать первой квартиры, он увидел наклеенную на обе створки полоску бумаги с печатью и неразборчивыми подписями. В этой квартире жил самый отвратительный сосед Славича во всем подъезде. Этот сосед — Жора или Юра — был абсолютно спившийся алкаш, регулярно засыпающий на ступеньках, справляющий малую нужду в лифте и ворующий лампочки с лестничных площадок. Много раз у Славича возникало желание подстеречь его и разбить морду, но привести задуманное в исполнение он не успевал, желание уходило, сменяясь обычной апатией. Опечатанная дверь свидетельствовала, что алкаша за что-то надолго забрали. Эго пробудило в душе Славича нечто похожее на чувство глубокого удовлетворения.

Он захлопнул за собой дверь и с облегчением вздохнул.

Свою однокомнатную квартирку Славич получил незадолго до увольнения из органов. До этого дня с самого рождения он жил в огромной московской коммуналке, и лишь последние три года испробовал комфорт отдельного от соседей жилья в квартире своей жены Ларисы. Правда, комфорт оказался условным, жили они вместе с ее родителями. Это были сложные три года, только многочисленные длительные командировки Славича прерывали состояние тихого перманентного скандала с тещей и тестем. Казалось, они возненавидели зятя с первого взгляда — во всяком случае, Славич очень скоро пришел к такому выводу. Им не нравилась его работа и его зарплата, им не нравилось, что он живет в их квартире, да еще к тому же имеет наглость спать с их дочерью. Они страдали от бессильного гнева, когда он пользовался ванной или лез в единственный в квартире холодильник, их раздражал любой разговор со Славичем и смертельно оскорбляло его молчание…

Славичу понадобилось не много времени, чтобы понять, что добра из всего этого не получится, но несмотря на его уговоры перебираться в коммуналку, Лариса отказывалась наотрез. Надо признать, она долго пыталась наладить отношения, находясь как бы между мужем и родителями, она приложила немало сил, доказывая им, что Славич вовсе не наглый тупой ублюдок, желающий сжить их всех со света. Но такая позиция была обречена на провал, в конце концов сама Лариса это поняла и после очередной визгливой безобразной стычки окончательно определилась. К сожалению, не в пользу Славича. Тогда он, не говоря более худого, собрал вещи и вернулся в свою комнату в коммуналке. Как раз к моменту развода и подоспел ордер на квартиру.

Теперь, после всего, что произошло, его квартира стала единственным убежищем от всего в мире. Даже от снов. В своей квартире Славич научился просыпаться среди ночи без оглушительного сердцебиения. Тот сон больше не заставлял его вскакивать с криком, обливаясь холодным потом. Правда, он снился по-прежнему, с неизменным постоянством, но Славич теперь всегда знал, что это только сон, что нужно просто поскорее проснуться и сразу же заснуть вновь…

За это Славич был благодарен своей квартире и в ответ старался сделать ей приятное. На выходное пособие он устелил полы дешевыми, но достаточно симпатичными ковриками, своими руками наклеил вечные моющиеся обои и налепил голубой кафель в соответствующих местах. Еще он купил видеомагнитофон — чтобы никогда больше не толкаться в кинотеатрах, и установил железную дверь. И это все, что было ему необходимо. Даже женщин, изредка появлявшихся в его доме, Славич очень скоро начинал воспринимать как некий чужеродный и нарушающий интерьер элемент, источник постоянного раздражения.

Можно сказать, что в этот дом на Красноуральской улице Славич попал чудом. Дом был замечательный — постройки тридцатых годов, с полуметровыми кирпичными стенами и высоченными потолками. Когда-то в нем жила огромная уйма народа, он задумывался как светлая коммуна для совместного проживания строителей социализма с песнями вокруг общего самовара, в одном коридоре с общей ванной и кухней. Строители тут так и жили полвека, лишь немногие из них, выбиваясь в прорабы и начальники великой социалистической стройки, переезжали в квартиры, подобающие их рангу. За пятьдесят лет тут родилось и выросло два поколения, сгнили междуэтажные перекрытия и сплошь прохудились магистрали. Дом поставили на капитальный ремонт, выломав все нутро и оставив лишь внешние стены.

Через год дом преобразился. Теперь на его пяти этажах в двух подъездах было тридцать отдельных квартир, в которые мгновенно вселились отлично понимающие в качестве жилья чиновники среднего ранга или члены их семей. Но не во все. Соблюдая принцип социального равенства, в дом были допущены и строители. Им надлежало занять первый и последний этажи. Одна из квартир на пятом этаже и досталась Славичу, как рядовому строителю. Он не роптал. Крыша не текла, к тому же никто и никогда не будил его топтанием по потолку.

Заперев за собой замки, Славич внезапно решил повременить с едой. Он разделся до плавок и целый час изнурял себя силовой гимнастикой. Единственное, пожалуй, что осталось от прежней жизни Славича, это потребность в физической нагрузке. Это было хорошо, поскольку изгоняло из головы абсолютно все мысли. Затем он забрался в ванную и долго лежал в горячей воде, расслабив приятно уставшие мышцы. Кажется, он даже слегка задремал: звонок в дверь заставил его вздрогнуть.

Он не был намерен торопиться и немедленно выскакивать из ванной, поскольку никого не ждал. Никто из его немногочисленных знакомых не должен был пытаться искать Славича именно в этот час и именно дома, а на всех прочих ему было плевать. Славич терпеть не мог нежданных гостей. Но звонок гремел не переставая. Тот, кто стоял за дверью, был беспредельно нагл и к тому же точно осведомлен о присутствии хозяина в квартире.

Ругнувшись вполголоса, Славич наскоро вытерся, накинул халат и заглянул в глазок. На площадке стоял молодой парень с кейсом, в светлом летнем костюмчике без единой морщинки — будто только что из магазина. Славич его не знал. Густые русые волосы были подстрижены и уложены волосок к волоску. Парень улыбнулся в глазок, показав ровный ряд белых зубов. Симпатичный был паренек, портила его только правая щека, изрытая то ли оспинами, то ли частыми шрамами.

— Кто? — рыкнул Славич.

— Мне нужен Игорь Николаевич Славич, — вежливо ответил незнакомец.

Некоторое время Славич колебался. Ему было любопытно, откуда тому известно его имя. С другой стороны, сама перспектива общения с кем-либо внушала Славичу сильную неприязнь. В конце концов любопытство пересилило и он открыл дверь.

— Я вас слушаю, — мрачно сказал Славич.

— Здравствуйте, — незнакомец старательно изображал на лице радость от встречи. — Я представляю фирму «Бета-бизнес». — Он вытащил из нагрудного кармашка визитную карточку и протянул Славичу. — Вы позволите войти?

Он притворялся обаятельным деловым человеком. Вероятно, в свое время он потратил немало сил, чтобы вызубрить модную книгу Карнеги о том, как и с кем надо себя вести наилучшим образом, но Карнеги писал свою книгу для соотечественников-американцев, а на Красноуральской улице это не проходило. Славич принял карточку из его руки и, не заглянув в нее, отрицательно помотал головой.

— Ваши предложения мне не интересны. Я не собираюсь никуда переезжать.

Ответ прозвучал грубовато, но Славич не считал необходимым любезничать с человеком, настолько бесцеремонно вытащившим его из ванной.

— Но вы не знаете, какие у нас предложения, — теперь лицо парня изображало крайнюю степень изумления. — Я бы хотел рассказать вам очень подробно…

— Не стоит, — перебил Славич. Теперь он разглядел, что пришелец был совсем не так юн, как показалось вначале. Пожалуй, ему было немного за тридцать. — Подробностей не надо. Они меня утомляют.

— Уверяю вас, вы обязательно заинтересуетесь после того, как узнаете, что именно я хочу вам показать.

— Не заинтересуюсь, — отрезал Славич. — Потому, что не узнаю. Будь здоров.

— Я могу зайти в другое время, — прокричал незнакомец в закрывающуюся дверь.

Он ушел не сразу и некоторое время стоял на площадке, словно ожидая, что Славич вот-вот передумает и кинется его догонять. Лишь через минуту Славич услышал его удаляющиеся шаги.

«A/О «Бета-бизнес». Хандорин Вениамин Павлович, эксперт», — прочитал Славич на визитке.

Развелось экспертов, туда их мать, со внезапным раздражением подумал он.

Он вошел в комнату и включил телевизор. Очередной кандидат в депутаты учил Славича, как нужно жить. Послушав минуту, Славич скрипнул зубами и надавил выключатель. Голос смолк, экран омертвело посерел; дико озираясь, Славич стоял посреди тишины и одиночества. Торопясь, схватил телефонную трубку и тут же вспомнил, что утром отключил аппарат. «Черт! Черт! Черт!» — шипел он, не попадая в клеммы розетки. Наконец аппарат отозвался долгим гудком. Славич несколько раз глубоко вздохнул, затем набрал номер.

— Светик? Рад тебя слышать… Конечно… Да это ты меня забыла… Не забыла, да? Тогда приехала бы, что ли… Конечно, приглашаю… Встречу на высшем уровне. По полной программе…

* * *

Утром женщине нужно было на работу. Славич проводил ее до метро, а сам, вернувшись, снова завалился в постель, пытаясь во сне укрыться от пакостного осадка, который всегда наполнял его после свиданий, без которых он хотел бы, но не мог обойтись. Окончательно проснулся лишь к полудню. В комнате воняло окурками, на журнальном столике сохла недоеденная пища. Он вышвырнул все в мусорное ведро и открыл настежь окна. Проделал несколько энергичных упражнений, затем надел спортивный костюм, кроссовки и выбежал во двор. Несколько кругов по бульвару должны были окончательно привести его в норму.

У порога продуктового магазина, необычно рано закрывающегося на обед, два немытых алкаша препирались с продавщицей, пытаясь пролезть в дверь. Продавщица была мощного сложения, с огромным бюстом, одолеть ее алкаши не могли даже вдвоем, но и дверь закрыть окончательно не давали. Из любопытства Славич даже приостановился.

— Отвали! — басом говорила работница торговли. — Закрыто!

— Ну ты, пусти, мы ж мигом, — уверяли алкаши.

— Отвали! — отвечала продавщица.

— У тебя сердца нет, — сменили тональность алкаши. — Мы же дружка поминаем. У нас дружок помер. Безвременно скончался.

— Вы каждый день кого-нибудь поминаете, — не поверила продавщица.

— Да честно же, мля! — рвали рубахи алкаши. — Жорка помер, да ты ж его знаешь! Под машину угодил — и насмерть.

— Жорка? — прищурилась продавщица. — Правда, что помер?

— Я тебе клянусь! В морге, значит, лежит. Хоронить-то некому.

— Так бы и сказали, — молвила она тоном ниже. — Надо же, Жорка. Он из вас самый тихий был… Отойди от двери-то, как же я открою!

Но едва обрадованные алкаши сделали шаг назад, она с силой захлопнула дверь и накинула засов. Алкаши были настолько потрясены таким коварством, что сумели найти подходящие нецензурные слова, лишь когда широкий, подрагивающий при каждом шаге зад обидчицы скрылся в глубине магазина.

— Эй, мужики! — окликнул их Славич. — Это какой Жорка, из двадцать четвертого дома?

— Ну, — согласились алкаши.

— Как это его угораздило?

— А тебе что?

— Да я в том же доме живу. Соседи мы с ним.

— Темная история, — таинственно сказал алкаш постарше, с седой бородой а-ля аятолла Хомейни. — В тот день он трезвый был, клянусь. Ни грамма. Мужики его звали, а он — нет, дела есть. К врачу вроде собирался. Вот тебе и дела.

— Чего же темного? — удивился Славич. — Со всяким может случиться.

— Давай помянем Жорку, друг, — задушевно предложил второй алкаш. Из-под его рубахи выглядывала донельзя замусоленная тельняшка.

— Да подожди ты, — отмахнулся Славич.

— А в том темная, что Жорка свою квартиру продать хотел, — сказал аятолла.

— Продал?

— Никто не знает.

— Помянуть надо Жорку. Не по-христиански получается, — тянул свое алкаш в тельняшке.

— Христиане с утра не пьют, — осуждающе сказал Славич. — Ладно, мне пора. Счастливо.

Алкаши не ответили. Они уже забыли про Славича и решали проблему: ждать окончания обеденного перерыва в магазине или немедленно купить выпивку в одной из коммерческих палаток, но гораздо дороже.

Славич любил готовить себе пищу сам, особенно когда возвращался домой издалека. Питаться бутербродами и яичницей он терпеть не мог, считая недостойной мужчины неспособность организовать себе полноценное питание. Как ни странно, его кулинарные наклонности ничуть не помогли в семейной жизни. Частое мельтешение Славича на кухне Лариса воспринимала как его тактическое отступление, а теща — как покушение на принадлежащую ей территорию.

Он почистил картошку, нарезал ее длинными тонкими дольками и ссыпал в сковородку, в шипящее подсолнечное масло. Теперь нужно было равномерно и аккуратно переворачивать дольки до готовности, а потом добавить приправу, залить яйцом и сверху посыпать сыром… Телефонный звонок прервал его занятие. Славич с досадой отставил сковороду с огня и снял трубку.

— Я прошу извинить меня за беспокойство, — прозвучал в трубке отдаленно знакомый голос, — но мне обязательно нужно с вами поговорить.

— Кто это? — спросил Славич.

— Вчера я заходил к вам, Игорь Николаевич. Моя фамилия Хандорин. Дело в том, что…

— Слушай, — сказал Славич, скорее удивленно, чем с раздражением. — Ты откуда узнал мой телефон?

— У нас вполне солидная фирма, Игорь Николаевич. Мы умеем вести дела, — с мягким нажимом сообщил собеседник.

— Чего тебе от меня надо? — осведомился Славич. — Я уже объяснил, что услуги вашей фирмы в гробу видал. Ты, знаешь, мне не звони больше. И в почтовый ящик свои афишки не суй. Я тебя второй раз всего слышу, а уже устал. Ты мне не нужен, я понятно объясняю?

— Я прошу только одного, Игорь Николаевич, — быстро перебил Хандорин. В голосе его и намека на обиду не было. — Выслушать и оценить наши предложения…

— Пошел вон, — сказал Славич и бросил трубку.

За время разговора сковородка успела остыть. Славич передвинул ее на огонь и вновь принялся равномерно помешивать широкой лопаткой. Телефон затрезвонил вновь. Не отрываясь от своего занятия, Славич протянул руку и привычным жестом выдернул шнур из розетки.

* * *

Кошелев приперся, как обычно, без предупреждения, и все-таки вначале Славич был ему почти рад. Он подсознательно скучал по работе, которой отдал большую часть своей жизни, а еще больше — по людям, с которыми эту работу делал. Он пытался забыть обо всем, выбросить всех и все из памяти, но вряд ли это было возможно. По крайней мере так скоро. Поэтому Славич часто тосковал, не желая признаваться в этом даже самому себе.

Кошелев принес с собой бутылку водки. Будучи осведомлен о холостом образе жизни Славича, он захватил с собой на всякий случай и закуску — багровые рыночные помидоры, малосольные огурчики, светящиеся изнутри, и огромный ломоть ветчины. Славичу оставалось только выставить посуду да нарезать хлеб.

Пить Славич не стал. Он вообще пил редко, а после вчерашнего вечера тем более не хотелось. Вероятно, только равнодушное отношение к алкоголю спасло его от гибели, когда он бросил работу. Многим, слишком многим в такой ситуации спастись не удавалось…

Из вежливости Славич солидарно пригубил рюмку и отставил в сторону.

От прилива крови загорелое лицо Кошелева потемнело еще больше. На лбу и на коротком широком носу серебрились бисеринки пота. Сердито сжатые огромные кулаки лежали на столе, словно Кошелев намеревался вот-вот броситься в драку.

— Ты мне не нравишься, Игорек, — заявил он, раздавив в пепельнице пальцем дымящийся сигаретный окурок. — Если так будешь сидеть — совсем свихнешься. К тому же водки не пьешь.

— Жарко же, — возразил Славич.

— Жарко — не жарко… — Кошелев плеснул себе в рюмку, проглотил, закусил помидором. — От жары она ни крепче не делается, ни противнее… Хочешь, я тебя в охранное агентство устрою? Там наших ребят много и бабки платят побольше, чем мы с тобой получали.

— Чего же сам не идешь?

— Мне до полной выслуги еще четыре года. Надо дотягивать. Вот получу пенсион, тогда поглядим. Ну что, пойдешь в охрану? Давай соглашайся. Тебя там возьмут не глядя, гарантирую.

— Как дела в управлении? — спросил Славич, желая увести разговор в сторону.

— Хреново, — отмахнулся Кошелев. — Не пойму: куда мы катимся!.. Стариков почти не осталось, разбежались кто куда. Ходит какой-то народ по коридорам, рожи все незнакомые и не наши какие-то… Смотрю я на него и думаю: где же ты меня, голубь, продашь и за сколько. Сейчас, Игорек, не берут, кажется, только те, у кого руки отрублены. Да и в этом уверенности полной нет.

— Ты-то не берешь.

— Вот на меня как на дурака и смотрят.

— Ну, ты скажешь… — Именно в это мгновение Славич вновь, как всегда рано или поздно случалось, внезапно почувствовал, что устал. Опустошающее равнодушие навалилось на него разом, будто жаркий пуховый матрац, и с этого момента он с огромным трудом имитировал участие в беседе и мечтал лишь о том, чтобы Кошелев наконец допил свою водку и поскорее убрался.

— Я когда вспоминаю тот случай… — начал Кошелев, и Славич, немедленно догадавшись, о чем он собирается говорить, поспешно вскинул руку.

— Не надо!

— Чего не надо! — ожесточенно воскликнул Кошелев. — На твоем месте любой мог… Ну скажи, кто мог догадаться, что там его баба! Это же… Это!..

Не подыскав подходящих слов, Кошелев крепко ругнулся и взмахнул в воздухе растопыренной пятерней.

— Кончай, Петр, все это мы уже проехали, — устало сказал Славич.

— Тебя выгнали, а кто остался! — тянул свое Кошелев.

— Меня не выгнали. Я на пенсии по выслуге лет.

— Да ладно тебе, — Кошелев снова налил и тут же, задрав подбородок, выплеснул водку единым движением себе в горло. — И водку перестал пить…

Некоторое время они сидели, погруженный каждый в свои мысли.

— Я вот даже иногда боюсь, — пробормотал Кошелев, — придешь к тебе, а ты уже это…

— Да брось ты, — отмахнулся Славич. — Не застрелюсь, не бойся. Ты меня совсем уж за дурака держишь. Нормально я живу, Кошелев. Нормально. Сам разве не видишь — чисто, прибрано. Бутылок пустых нет. Так ведь?

— Так, — согласился Кошелев, подозрительно зыркнул на Славича и снова выпил.

Они говорили еще несколько минут о несущественном. Затем Кошелев поднялся.

— Я пойду.

Славич тоже поспешно вскочил, сделал попытку выразить сожаление скорым уходом — получилось не очень похоже, но Кошелев не обратил внимания.

— Ты заходи, — только и сказал Славич.

— Насчет охраны решай, не тяни. Свято место пусто не бывает, сам знаешь.

— Обязательно, — с готовностью кивнул Славич. — Только немного попозже. Мне тут с делами своими нужно немного разобраться.

Кошелев взглянул на него с сожалением и грустью.

— Вижу я, какие у тебя дела. Кончай, Игорь, думать об этом. Башку сломаешь, точно тебе говорю!..

Славич закрыл за ним дверь и вернулся в комнату. Глянул на бутылку с остатками водки, после короткого раздумья налил полную рюмку, медленно поднес ко рту, но пить не стал, осторожно отнес на кухню и вылил в раковину. Славич точно знал, что пить ему сейчас нельзя ни в коем случае.

* * *

На следующий день погода испортилась. Вместо неба над крышами домов повисла серая муть. Тягучий холодный дождь полился с монотонностью отчета о проделанной работе. Отзываясь на ненастье, заныла сломанная пять лет назад ключица. Славич угрюмо думал, что это первый признак постепенно приближающейся старости: год назад, кажется, еще не болело… Или болело, черт его знает.

Ключицу ему в двух местах разломал жакан, выпущенный почти в упор совершенно обезумевшим от водки и страха бандитом, которого они после двухдневной погони обложили в охотничьей избушке где-то в верховьях холодной сибирской реки Чулым. Бронежилет спас тогда Славича, его только швырнуло оземь, в горячке он сперва ничего не почувствовал и, вскочив, успел снести с ног противника до того, как тот перезарядил одностволку. Набежавшие коллеги Славича довершили дело, а минут через пять боль скрутила так, что Славич смог сдвинуться с места лишь после мощной водочной анестезии. Поддерживаемый сержантом, он ковылял восемь верст до просеки, где их ожидал вездеход, испытывая далеко не лучшие ощущения.

Кости, впрочем, срослись удачно, спустя месяц врачи выковырнули Славича из гипсового кокона и отправили к теплому морю в санаторий имени какого-то по счету партсъезда. В качестве напоминания осталась только эта ноющая ломота к перемене погоды.

Потирая плечо, Славич ходил по комнате, тупо смотрел в замкнутое пространство двора и даже пытался читать книгу, наугад вытащенную с полки. Он чувствовал приближение приступа черной меланхолии; верно, дождь тоже был тому виной. Нужно было обязательно что-то сделать, непременно нужно было чем-то заняться сейчас…

С утра у подъезда опять торчал мебельный фургон — кто-то из жильцов вновь переезжал, и Славича немного удивила разом охватившая его соседей тяга к перемене мест. Фургон уехал, даже звук его мотора показался Славичу насквозь отсыревшим. Двор сделался совсем пустым.

Переваливаясь, по дорожке прошла толстая баба. Одной рукой она держала над головой кусок полиэтилена, другой прижимала к бесформенной груди пакеты с молоком. Славичу тоже вдруг захотелось молока, и он был рад даже такому прозаическому желанию. Сбегать за молоком — тоже дело. Он накинул старую куртку с капюшоном и выскочил на улицу.

На углу дома двое в одинаковых темных ветровках молча и сосредоточенно ждали чего-то под промокшими зонтами. Пробегая мимо, Славич механически отметил странную схожесть их лиц, поз и даже одежды, которая возникает у людей, либо давно знающих друг друга, либо долго занимающихся одним и тем же делом.

Но молоко в магазине уже раскупили. Тогда Славич взял пару пакетов вчерашней простокваши, просто чтобы не было обидно за напрасную пробежку в дождь.

Пока он бегал, мужики с зонтами уже ушли. Славич вбежал в подъезд, достал ключ от почтового ящика и сунул в замочную скважину. Он услышал шаги за спиной, но не стал оборачиваться: это были мужские шаги, для Славича ничего интересного тут быть не могло.

Шаги приблизились вплотную, Славича схватили за плечи, грубо крутанули и притиснули к почтовым ящикам. Пакеты с простоквашей вырвались из руки и шлепнулись на кафель. Те самые двое мужиков крепко держали Славича за предплечья и запястья. Третий, появившийся невесть откуда, отвратительно бесцветный, тощий и вихляющий суставами, с поганой блатной ухмылкой на безволосом лице, заглядывал ему в глаза.

— К нему как к человеку приходят. Вежливо. А он даже разговаривать не желает. Ты что, Герой Советского Союза? Летчик-полярник?

Славич не испытывал страха. Он был слегка ошеломлен неожиданностью случившегося и этим идиотским текстом.

— Ты если не хочешь как человек нормально разговаривать, можно и по-другому, — вещал безволосый блатной. — Ты меня по жизни слушать должен, понял?! Слушать и молчать!

— Вы кто? — буркнул Славич. — Что надо?

— Я тебе расскажу, что надо, — услышав голос Славича, безволосый, казалось, обрадовался и начал совсем по-хулигански распалять себя, нагоняя злость. — Когда к тебе приходят приличные люди, ты их должен выслушать, козел!

Он сжал кулак и не ударил, а просто оскорбительно надавил Славичу костяшками на губы.

— Я тебе по-человечески сейчас объясню, спокойно, — уже почти орал блатной.

Вероятно, таким образом он старался напугать Славича посильнее, но эффект получил обратный. Славич почувствовал, как холодная ярость охватывает его, и удовлетворенно улыбнулся.

— Улыбается! — поразился блатной. — Улыба…

Закончить он не сумел. Славич точно и жестоко врезал ему коленом в пах. Потом легко оторвал руки от стены, одновременными круговыми движениями вырвал их из захватов слегка растерявшихся парней. Не останавливаясь ни на мгновение, схватил их за головы, ударил друг о друга и отшвырнул к двери.

Безволосый молча корчился на грязном полу. Двое других оказались покрепче, они не упали, но и не делали никаких попыток напасть, находясь, по-видимому, в состоянии нокдауна.

Славич подобрал свои пакеты и молча пошел наверх, ждать лифт не стоило, противники могли прийти в себя и начать драку всерьез. Схватываться с ними в одиночку в тесном и темноватом пространстве подъезда Славич не желал. Не было никакой уверенности, что у одного из троих не окажется в кармане по меньшей мере ножа.

На площадке своего этажа Славича ждал сюрприз. Перед дверью его квартиры стоял вчерашний эксперт Хандорин и приветливо улыбался. Сегодня по погоде он был одет в курточку из тонкой мягкой кожи.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич. Извините мне мою настойчивость, но фирма требует от меня точного выполнения заданий. Я вновь убедительно прошу меня выслушать. Вы позволите войти?

— Да, — без выражения произнес Славич. — Входи.

Эксперт Хандорин и в мыслях не держат, что встреча внизу закончится отнюдь не с тем результатом, который был запланирован. Славич решил его пока не разочаровывать. Едва Хандорин переступил порог, Славич тщательно запер дверь, потом провел гостя в комнату и показал на кресло.

— Ну, давай, рассказывай, чего там у тебя, — сказал он почти благожелательно и увидел, что Хандорин немного удивился. В его представлении тон и настроение Славича должны были выглядеть иначе.

— Прежде всего о том, чего я не хочу, Игорь Николаевич, — сказал эксперт, справившись с заминкой. — Мне не хотелось бы, чтобы вы воспринимали меня как угрозу, как попытку давления, что ли.

— Тебя? — изумился Славич. — Да Бог с тобой!

— Вы сейчас сами поймете. — Хандорин открыл дипломат и вытащил несколько скрепленных листков. — Как вы уже знаете, наша фирма предлагает вам широчайший выбор квартир. В любом районе. С доплатой или расширением площади… И так далее. Вот список вариантов, пожалуйста! Посмотрите внимательно, не обязательно сейчас, сегодня… Это единственное, о чем я прошу.

— Я посмотрю, — сказал Славич. — Ну и что дальше?

— Все, — удивленно ответил Хандорин. — Вы посмотрите и сами решите. Больше ничего.

— Точно ничего?

— Конечно. — Вечный мальчик в кожаной курточке немного помедлил, а потом добавил: — Но я совершенно уверен, что вы сделаете свой выбор. Тут такие прекрасные варианты. Если хотите, я могу подробно рассказать…

— Не надо, — остановил его Славич. — Я посмотрю. А если не сделаю?

— Что? — не понял Хандорин.

— Выбор.

— Этого не может быть, — лицо Хандорина неуловимо изменилось. Теперь он смотрел на Славича с презрительным сожалением. — Вы посмотрите, посмотрите. Ну, я, пожалуй, пойду.

Он поднялся и совершил нечто вроде полупоклона. И этот абсолютно неуместный жест так развеселил Славича, что едва не заставил отказаться от задуманного.

— Всего хорошего, — задушевно сказал Славич и протянул для рукопожатия ладонь.

Эксперт тоже протянул руку, которую Славич тут же закрутил ему за спину и зафиксировал захват, подтянув голову Хандорина за его аккуратную прическу.

— Ты что! Отпусти! — потрясенно прохрипел эксперт.

— Обожди немного, — пробормотал Славич. — Ты говорил, теперь я скажу. Там внизу ты своих дружков найдешь. Подбери их, если они до сих пор валяются. И если я тебя хоть раз поблизости увижу, извини, искалечу. Вот так сделаю, — он потянул предплечье Хандорина слегка в сторону, от чего тот пронзительно вскрикнул, — и все. Не будет руки. Даже Склифосовский не поможет. Ты меня понял? Отвечай, чего молчишь?

— Понял… понял… Пусти, гад!.. Я понял! — стонал эксперт.

Славич резко выпустил его, толкнул вперед и врезал по заднице подъемом стопы. Пинок получился не очень сильный, без подготовки, но Хандорин потерял равновесие и растянулся перед дверью. Кейс его раскрылся, листочки разлетелись по полу. Он не пытался их собирать. В ожидании очередных ударов он скорчился, прикрыв руками голову.

— Вставай, вонючка, не бойся, — презрительно произнес Славич. — Пока будет достаточно.

Эксперт обладал чутьем не раз битого жизнью уличного кобеля. Он понял, что словам Славича следует верить, лупить его сегодня не станут, и необычайно быстро пришел в себя, продемонстрировав удивленному хозяину потрясающую эластичность самолюбия Из квартиры он выходил независимой походкой, слегка помахивая кейсом. Спустившись на пару ступенек, Хандорин обернулся.

— Напрасно ты так, — сказал он совершенно без злости или обиды. — Все равно по-твоему не получится. А этим ты себе жизнь серьезно осложнил. Это я тебе точно говорю…

Славич глядел на него без выражения, но, видимо, эксперт все же уловил в его взгляде нечто для себя тревожное, потому что, будто поперхнувшись, прервал свою речь и быстро сбежал вниз по лестнице. Тогда Славич замкнул дверь, вернулся в комнату и опустился в любимое кресло. Оставленные мальчиком листки лежали на подлокотнике. Славич взял, взглянул на первую страницу и отшвырнул в угол. С приятным изумлением он отметил, что в душе нет и следа темной тоски, не покидавшей его на протяжении последних шести месяцев.

Обручи, стискивавшие его мозг и душу все это время — нет, еще не лопнули! — но ослабли. Он испытывал забытое ощущение прилива энергии. В его жизнь внезапно вторглось Событие, и сейчас даже было неважно, какого оно знака. Впервые за полгода обстоятельства побуждали его к действию. Покушение на его дом, на его единственное убежище, словно пробудило его от многомесячной спячки. С изумлением и радостью Славич ощутил, что действительно проснулся. Фальшиво напевая какой-то мотивчик, он минут десять мерил шагами комнату, с удовольствием прислушиваясь и примериваясь — к прежнему! — самому себе, и внезапно остановился. Это ж не шутки, пронеслась мысль, это ж совсем не шутки.

Он перетащил с кухни в комнату телефонный аппарат и набрал номер бывшей жены.

— Алло, Лариса? — довольно бодро произнес он. — Как поживаешь?

Она ответила после короткой паузы.

— Нормально, а ты как? — в голосе ее слышалась некоторая растерянность, В последний раз они разговаривали по телефону довольно давно.

— В общем, тоже… Тут, правда, случилась со мной одна забавная штука.

— Вот как, — сказала она, явно выдавая свою неготовность выслушивать от бывшего мужа, звонящего раз в полгода, о про исходящих с ним всяких забавных штуках.

— Слушай, Лариса, ты извини, что я тебя беспокою… Насколько я знаю, твой муж сейчас в коммерции крутится?

— Он не крутится, — поправила она сухо, но без раздражения. — Работает.

— Ну да, конечно… А где конкретно?

— Зачем это тебе?

— Дело в том… Мне нужен совет, что ли… вроде консультации.

— Ты тоже в бизнесе? — ее тон выражал удивление и легкую усмешку. Бизнес и Славич в ее представлении были явлениями несовместимыми. Он тоже хмыкнул в ответ.

— Да нет, дело в другом… Ты понимаешь, на меня наезжает какая-то странная фирма «Бета-бизнес». Думаю, не только на меня… Этой фирме отчего-то приглянулась моя квартира…

И он вкратце пересказал ей происшедшие события, существенно смягчив детали.

— Я просто не могу понять, как ты ухитрился вляпаться в это! — такой была ее первая ответная фраза, и несмотря на то, что Лариса обычным, но непостижимым для него порядком заключила, что во всех своих бедах виноват один только Славич, он почувствовал признательность. Лариса, несомненно, беспокоилась за него. В общем-то, она была славная, добрая баба. Если бы не родители, черт его знает, как бы все у них сложилось…

Поэтому Славич пропустил ее замечание мимо ушей.

— Сейчас мне важнее разобраться, что, собственно, происходит. Откуда ноги растут. Что это за фирма такая, — примирительно сказал он. — Так твой супруг сможет что-нибудь подсказать, как ты считаешь?

— Ты где сейчас, Игорь?

— Дома, естественно.

— Я тебе скоро перезвоню, — сказала она. И после паузы строго добавила: — Не занимай, пожалуйста, телефон!

Он услышал короткие гудки отбоя и положил трубку. Ждать действительно долго не пришлось. Минут через двадцать раздался ее звонок.

— Ты меня слушаешь? Запиши телефон. У Евгения есть один консультант по подобным вопросам, он согласился с тобой поговорить.

— Что за консультант?

— Я не знаю. Свяжись с ним и перезвони мне потом обязательно.

— Спасибо, Лариса. — Славич был по-настоящему растроган ее участием. В конце концов, они прожили вместе достаточно долго. — Ему деньги платить надо за консультацию?.. Нет?.. Ну, это совсем хорошо, а то, ты понимаешь, у меня сейчас…

«Консультант» действительно был готов к встрече и без долгих разговоров назначил ее через два часа в каком-то офисе на Пушкинской улице. Это время следовало чем-то занять. Славич решил, что теперь ему нужно немного вооружиться сообразно с текущими обстоятельствами.

Он полез в кладовку и, покопавшись в ящике с инструментами, вытащил обломок арматурного прута длиной сантиметров тридцать, который подобрал когда-то в намерении изготовить шлямбур. Он аккуратно, виток к витку, обмотал прут изолентой, соорудив из нее же подобие рукояти, и прикрепил веревочную петлю. Проделал для пробы несколько выпадов и остался вполне доволен. Дубинка получилась увесистая, но не слишком тяжелая. Подумав еще немного, Славич нашел старую спортивную сумку и нашил внутрь пару широких петель из плотной ткани. Дубинка улеглась туда, как в ножны. При необходимости ее легко и быстро можно было выхватить, потянув за веревку.

Прежде чем покинуть квартиру, Славич внимательно оглядел из окна двор.

Возле соседнего подъезда стояла машина для перевозки мебели. Грузчики споро таскали вещи.

* * *

Консультантом оказался седенький сухощавый старичок с быстрыми прищуренными глазками. Звали его Натан Семеныч. В офисе, заполненном сотрудниками довольно плотно, он занимал отдельный кабинет. Он сидел за совершенно пустым, если не считать телефонного аппарата и настольного ежедневника, столом, но отнюдь не выглядел скучающим бездельником. Это действительно был консультант, готовый консультировать по надобности в любой момент кого угодно. Словно старый профессор, он говорил «ну-с» и «нуте-с» и потирал сухие ладошки. Он так и сказал Славичу:

— Ну-с, рассказывайте, дружок.

Славич рассказал, отбросив подробности стычки в подъезде.

Натан Семеныч слушал с абсолютно непроницаемым лицом, а когда Славич закончил, то снова потер ладошки, но как-то уж чересчур вяло.

— Поскольку я обещал помочь, я помогу. Но вы сами понимаете, Игорь, помощь может быть разного характера.

— Я понимаю, — сказал Славич, хотя это было не так.

— Информация — тоже помощь, верно?

Славич согласился.

— Бизнес с недвижимостью — это очень серьезный бизнес, друг мой. Может быть, самый серьезный на сегодня. Все прочее, прости господи, в нашей стране уже успешно разворовали. Я вам объясню, что в настоящий момент происходит. Каждая крупная фирма по торговле недвижимостью имеет «крышу». Вы знаете, что такое «крыша», молодой человек?

Славич нетерпеливо кивнул, но Натан Семеныч пожелал развить мысль до конца.

— Не думайте, это не продажные чиновники в городской администрации. Сейчас они называются «лапа». «Крыша» — чисто силовое прикрытие. Фирма «икс», к примеру (я не буду называть имена), платит какую-то сумму солнцевской банде, или, как теперь принято говорить, организованной преступной группировке. За это она имеет оттуда охранников, боевиков на случай мелкой разборки и даже авторитетов, если разборка получается серьезная. Фирма «игрек» опирается на помощь группы какого-нибудь Мефодия, а фирма «зет» — Ираклия. Примерно так. Вот боевики «крыши» и прессуют тех, кто не согласен. Как в вашем случае. Прошу вас извинить меня за некоторые… м… жаргонные выражения, но — увы! — из нынешней песни трудно выбрасывать слова.

— Что такое «Бета-бизнес»? — спросил Славич.

— Ну-с, тут не все так просто. Лично я про эту фирму только слышал, но ничего конкретного пока не знаю, хотя, конечно, справки наведу. Пока все, дружок.

Натан Семеныч с непонятной радостью потер ладошки.

— Вы мне непременно позвоните завтра, я обязательно что-нибудь узнаю. Не хочу напрасно обнадеживать, но, думаю, помочь вам можно. Можно, дружок!

Он встал и торжественно протянул через стол тонкую воробьиную ручку. Славич осторожно пожал ее и в ответном пожатии вдруг почувствовал, что сил у старикашки еще очень много. Он пристальней заглянул в живые, искрящиеся глазки Натана Семеныча и снова усомнился: старикашки ли?

От Пушкинской он пошел пешком в центр, обнаружив с удивлением, что не был здесь очень долго. Многое было ему здесь незнакомо. Славич с глухим раздражением читал странные наименования давно знакомых забегаловок. Там, где год назад продавали бутерброды с фальшивым кофе и куда Славич с коллегами изредка забегали распить под бутерброды бутылку водки, теперь был «Супермаркет». Этот супермаркет располагался на общей площади двадцать пять квадратных метров. Тут и вправду было все, от мужских носков до тайваньского телевизора, но в единственном числе. Места в супермаркете для товаров не хватало. Даже лишняя пара носков неизбежно вытеснила бы телевизор с прилавка.

Прогулкой Славич остался не доволен, изменившийся город ему не понравился. Он вдруг испытал странное ощущение, что и люди, с которыми он всю жизнь прожил в одном городе, теперь ему незнакомы непривычной настороженностью лиц и беспричинным отчуждением. Многие из них смотрели на Славича как на потенциального врага, и от досады и смущения Славич перестал смотреть в глаза прохожим.

Когда он входил в метро, уже стемнело. Час пик закончился, люди молча стояли на платформе, ожидая поезда. Славич взглянул на световое табло и вдруг увидел шагах в десяти соседку с третьего этажа. Некоторое время он раздумывал, стоит ли подойти, но решил этого не делать. Метро — не самое подходящее место для начала знакомства, лучше было подождать, пока они доберутся до своей станции.

Поток воздуха из тоннеля закачал люстры под потолком. К перрону с вытаращенными фарами вырвался поезд. Двери открылись, выплевывая пассажиров, словно отработанный материал. Вслед за чьими-то спинами Славич протолкнулся в вагон и довольно удобно пристроился в уголке. Он хорошо видел отсюда аккуратную светлую головку соседки, стоявшей в другом конце вагона. Славичу очень нравились у женщин короткие мальчишеские стрижки, хотя один его знакомый психолог усмотрел в этом подсознательное проявление гомосексуальных наклонностей. Психолога Славич послал подальше. И сейчас он с удовольствием смотрел на соседку, обстоятельно продумывая, как именно станет с ней знакомиться. Так он ехал одну или две остановки, пока внимание его не привлекло иное.

Два парня в кожанках стояли прямо перед Славичем, лицом друг к другу, словно в беседе, но заняты были другим. Тот, что пониже, через плечо своего визави впился взглядом во что-то или в кого-то в конце вагона. Взгляд высокого, не менее напряженный, был устремлен в никуда. Высокий старательно служил прикрытием. Парни кого-то пасли и делали это довольно неумело. Они не были профессионалами. Славич попытался было определить объект их внимания, но в тесноте это было невозможно, и он на какое-то время потерял интерес к происходящему. В конце концов ему не было до них дела.

Состав причалил к платформе. Славич выбрался из вагона в последних рядах, соседка в это время уже ступила на эскалатор. Те двое тоже сошли с поезда, их спины Славич видел в пяти шагах впереди себя. Сейчас подойти к соседке, вероятно, было удобнее всего, но какое-то плохо осознанное, смутное беспокойство заставило Славича остаться на месте. Теперь он внимательно следил за парнями.

На асфальтовой площадке перед метро толпились торговцы, предлагающие каждому прохожему все, что угодно душе — от букета цветов до бутылки водки. Несколько парней в коротких кожаных куртках молча пили из бутылок пиво. Пара полупьяных бомжей хищно выслеживала пустую стеклянную тару. Кучка кавказцев, безразличная к окружающим, гортанно и громко обсуждала какие-то свои проблемы. В этой толкучке Славич замешкался и едва не потерял соседку из виду. Лишь в последний момент заметил, как она свернула за киоск на пустынную вечернюю улицу. Двое в кожанках направились за ней. Это обеспокоило Славича уже всерьез.

Он быстро перебежал улицу и зашагал по другой стороне, поглядывая поверх невысоких кустов сирени на преследуемую и преследователей. Вскоре женщина тоже перешла через дорогу. Парни остались на той стороне. Светлое пятно ее платья, маячившее впереди, вдруг исчезло: женщина свернула во двор. Те двое на секунду остановились и бегом бросились через дорогу. Славич тоже ускорил шаги, а когда парни скрылись за углом, побежал, бесшумно ступая на носки.

Он осторожно выглянул из-за угла и тут же отпрянул. Укрывшись за толстым стволом тополя, всего в пяти шагах от Славича, двое в кожанках следили, как женщина подходит к подъезду. В вечерней тишине звонко хлопнула дверь. В ту же секунду оба преследователя бросились вперед. Дверь открылась и закрылась еще раз. Теперь настала очередь Славича.

Он вырвал из сумки свою дубинку и помчался к подъезду. Перед самой дверью он затормозил, заложил руку с дубинкой за спину и спокойно вошел, сосредоточенно глядя себе под ноги. Трое, замершие в неподвижных позах у стены, его, казалось, нисколько не интересовали. Он сосредоточенно откашливался и похлопывал себя свободной рукой по карману, как бы нащупывая ключи. Три лица смотрели на него: одно — побелевшее от ужаса, два — ухмыляющихся, уверенных в своем превосходстве и безнаказанности, но Славич ничего этого не замечал. Женщина, прижатая к стене, будто бы попыталась что-то произнести, но тут же смолкла. Славич и к этому остался равнодушен. Не поднимая головы, он поравнялся с ними и лишь тогда, в стремительном мощном развороте обрушил тяжелую дубинку на ключицу ближайшего бандита. Он услышал громкий хруст, бандит крикнул коротко и пронзительно, Славич тут же ударил второго. Удар пришелся в руку, вскинутую для защиты, Славич ударил еще раз, и тот упал. Раскрытый нож со звоном стукнулся о кафель, Славич быстро нагнулся и подобрал его. Упавший тяжело шевелился на полу, не делая попыток подняться.

— Пойдемте, — негромко сказал Славич, увлекая женщину к лестнице.

Он не сводил взгляда с первого противника, но это было лишним. Придерживая здоровой рукой плечо, тот прыгнул к выходу и мгновенно исчез.

Женщина силилась что-то произнести и не могла. Руки ее тряслись, Славичу пришлось взять у нее ключи и самому отпереть квартиру. Она вбежала в прихожую и бессильно прислонилась к стене.

Славич немного помялся на пороге.

— До свидания, — неуверенно сказал он.

— Зайдите, — быстро проговорила она. — Зайдите, пожалуйста. Закройте дверь.

Славич видел, что ей было невыносимо сейчас оставаться одной. Он переступил порог и остановился в ожидании. Женщина бросилась к двери, захлопнула и заперла, кажется, на все замки.

— Нужно позвонить в милицию, — сказала она с вопросительной интонацией.

— Вот этого не надо, — помотал головой Славич. — Во-первых, пока милиция приедет, они уже убегут. А если не убегут, может тоже нехорошо получиться. Дело в том, что одного из них я покалечил довольно серьезно. Еще неизвестно, кого из нас заберут. Кто были эти люди? Вы их знаете?

— Нет. Никогда не встречала.

— Что им было от вас нужно?

— Я… я не знаю, все произошло слишком быстро. Один — тот, что с ножом — успел только произнести какую-то фразу, а потом в подъезд вошли вы.

— Игорь, — представился он, но она, все еще переживавшая случившееся, не поняла.

— Что?

— Меня зовут Игорь. А вас?

— Зоя. Зоя, — отчего-то дважды сказала она.

Краска постепенно возвращалась на ее лицо. Выражение беззащитности и испуга, как ни странно, очень ей шло. Славич подумал, что она ему действительно нравится.

Зоя прошла на кухню и села на мягкий стул в узком проеме между холодильником и столиком, покрытым пленкой с веселым солнечным рисунком. Славич догадался, что это ее любимое место. Он устроился напротив, на гостевой табуретке.

— Они следили за вами.

— Откуда вы знаете?

— Совершенно случайно. Мы с вами ехали в одном вагоне метро с «Площади Свердлова»…

— Сейчас эта станция называется «Театратьная».

— Да? Может быть. Я увидел вас на платформе, собрался подойти, но что-то меня остановило. Эти двое тоже вошли в вагон, я заметил, как пристально они смотрят на вас. Потом они шли за вами по пятам до самого подъезда.

— Ужасно, — сказала она.

— Это связано с обменом вашей квартиры? — спросил Славич, и Зоя вздрогнула.

— Я… не знаю. Почему вы так думаете?

— «Бета-бизнес». Вам предлагали поменять квартиру, но вы отказались?

— Конечно, — пожала она плечами, — я не собираюсь никуда переезжать. Этот молодой человек был необычайно настойчив, мне едва удалось от него избавиться.

— Теперь они решили доказать, что вы поступили опрометчиво. Примерно то же самое пытались сделать со мной. Они добиваются, чтобы мы отсюда уехали.

— Но это же бред какой-то. — Она засмеялась коротким, нервным смехом. — Никто не может заставить… Есть же власть, милиция… Они не могут делать все, что пожелают.

— Вы знаете, а в милицию, пожалуй, стоит все же сходить, — задумчиво сказал Славич. — Это не лишнее. Прямо завтра с утра. Должны же они знать, что происходит на их территории. Только подробности сегодняшнего вечера рассказывать не стоит. То есть, не все подробности. Давайте так и сделаем.

— Хорошо, — согласилась она.

— Черт! — воскликнул он, пораженный внезапной мыслью. — Надо же! Как это я не подумал раньше!

— Что такое?

— Да… Только сейчас подумал. Один наш сосед, Жора, попал под машину. Он жил этажом выше, безнадежный пьяница, знаете?

— Еще бы! — подтвердила она с гримаской брезгливости.

— Его насмерть сбила машина. К нему тоже приходили представители «Бета-бизнес».

Широко открыв глаза, Зоя слушала Славича.

— Что же нам теперь делать? — голос ее звучал беспомощно.

— Прежде всего не расстраиваться больше, чем это заслуживает, — неловко успокоил Славич. — С пьяницей может быть просто совпадение. Да бросьте, мура все это. Не может мир перевернуться в одночасье. Пока еще не бандиты заказывают бал.

— Вы уверены? — печально усмехнулась она.

— Я уверен, — подтвердил он. И тут же поправился: — Я хочу быть уверен.

— Да, — рассеянно отозвалась Зоя. — Вы хотите кофе?

Славич хотел кофе. Ему было здесь уютно, ему здесь нравилось. Он чувствовал, что при некотором старании, возможно, нетрудно будет остаться здесь гораздо дольше, чем на чашку кофе. Именно это ощущение вдруг заставило его внутренне замкнуться. Слишком много похожего на то, что было совсем недавно. Славич не желал повторения пройденного даже в мелких деталях.

— Мне должны звонить сегодня, — сказал он. — Всякие мелкие дела… Я бы очень хотел. Если можно, завтра?

В лице Зои он увидел вежливое сожаление, не более.

— До завтра, — согласилась она, имея в виду совместный поход в милицию, но Славичу отчего-то было приятно, как она это сказала.

* * *

Наутро тучи рассеялись, как не были. Солнце выжаривало влагу из земли и мокрою асфальта, и уже к одиннадцати часам над городом повисла парная духота.

В дежурной части отделения милиции толпился какой-то народ, и на Славича с Зоей никто не обращал внимания. Протолкнувшись к окошечку дежурного — плотного лейтенанта со взмокшим лицом, Славич довольно долго ждал, пока тот закончит кричать по телефону. Положив трубку, дежурный откашлялся, покрутил головой, порылся в ящике стола и только после этого поднял глаза на Славича.

— Вы что хотели?

— Поговорить с кем-нибудь. Какая-то фирма пытается силой выселить нас из дома.

Некоторое время дежурный смотрел на него широко открытыми глазами, в которых Славич не разглядел ни одной мысли. Наконец будто щелкнуло. Дежурный отыскал наиболее подходящее к ситуации стандартное клише.

— По какому адресу проживаете? — спросил дежурный.

Славич назвал.

— Квартира ваша?

— Разумеется, моя.

— Вы там прописаны?

— Ну конечно.

— К участковому, — определил дежурный, вытирая тыльной стороной руки потный лоб. — Четвертая комната.

— Здесь не для участкового, — мягко сказал Славич. — Ты зарегистрируй, пожалуйста, наше заявление. Где у вас тут зам по розыску сидит?

— К участковому, — едва не по слогам повторил дежурный. — К нему несите заявление. Это по его части. С шестнадцати до двадцати.

Два постовых втащили в дежурку здоровенного пьяного мужика и толкнули его к окошку дежурного. Барьерчик задрожал от удара, Славич понял, что продолжать разговор уже не стоит. Он взял Зою за локоть и вывел в коридор.

— Что? — спросила она, не поняв, кажется, ничего из происшедшего.

— Все в порядке, — Славич разглядывал сейчас доску-указатель. «Начальник отделения. Комната 24», — прочитал он и потянул Зою к лестнице на второй этаж.

Секретарша начальника держала на хорошенькой курносой рожице строгое выражение. Она была молоденькая и неопытная, совсем еще вчерашняя школьница, Славич вошел в секретарский крохотный предбанничек первым, устало кивнул на дерматиновую дверь и спросил:

— У себя?

Секретарша растерянно кивнула. Славич тут же распахнул дверь и вошел вместе с Зоей. Начальник сидел за совершенно чистым столом, отвернувшись к окну.

— Разрешите? — спросил Славич вежливости ради.

Начальник окинул их быстрым взглядом.

— Проходите.

Китель начальника с майорскими погонами висел на спинке стула. Начальник был слегка полноват, его редкие волосы аккуратным зачесом прикрывали вполне зрелую лысину.

— Я вас слушаю.

Славич рассказывал не торопясь, подробно, и начальник действительно слушал очень внимательно, ни разу не перебив. Только изредка постукивал короткими пальцами по толстому листу плекса, покрывавшего стол. Когда Славич закончил, начальник еще какое-то время продолжал сохранять ту же позу участия, будто ожидая продолжения. В комнате повисла непонятная пауза, и Славич уже собрался ее нарушить, как вдруг начальник отделения пошевелился и скучным голосом произнес:

— Ну и чего же вы хотите?

Славич замер с открытым ртом.

— В чем вы обвиняете? И кого?

— Меня и эту девушку выгоняют из квартиры, — медленно произнес Славич. — Разве это не ясно?

— Мне не ясно, — сказал начальник. — Вас избили? Вам угрожали? У вас что-то украли?

— Нападение, — объяснил Славич, обретая прежнее хладнокровие. — На меня и на нее. В нашем подъезде. Этого мало?

Начальник согласно кивнул головой.

— Оставьте заявление. Будем разбираться. Но… что мы, собственно, предъявим нападавшим, когда их задержим?

— Вы сначала задержите, — сказал Славич.

— Слушайте, — вмешалась, не выдержав, Зоя, — вы что, в самом деле! Бандиты выгоняют нас из дома, а вы спокойно здесь сидите. Это милиция или что?

— Вы не волнуйтесь, — спокойно, почти ласково сказал начальник. — Милиция, конечно. Давайте вместе разберемся. Как именно вас выгоняют? Почему вы так считаете?

— Мне очень четко дали понять, что, если я не послушаюсь, меня ждут неприятности.

— Прямо этими словами?

— Нет, слова были другие, но… разве в этом дело?

— Конечно в этом, — развел начальник руками. — Вы же взрослый человек, должны понимать. Есть Уголовный кодекс, законы… Мы действуем в соответствии с ними. Какой закон нарушен? Конкретно?

— Я не знаю… я не юрист, — начала Зоя.

— Ни-ка-кой! — начальник поднял палец, посмотрел на него, а потом медленно перевел взгляд на Зою. — Что мы можем сделать?

— Что же, нам приходить, когда нас убьют, что ли? — Славич постепенно начинал терять терпение.

— Не надо шутить, — пожал начальник плечами. — У нас и без ваших шуток забот по горло. Обратитесь к участковому, он примет меры.

— Мой сосед по подъезду, я не знаю, как его фамилия, из двадцатой квартиры, погиб при странных обстоятельствах, — внезапно вспомнил Славич. — Я полагаю, его смерть тоже каким-то образом связана с продажей квартиры.

Начальник кисло усмехнулся.

— Все вокруг пытаются лезть в следователи. Ну что вы выдумываете! Хучкин, алкоголик, попал в пьяном виде под машину. Нам это известно, обстоятельства расследуются, но вы-то тут при чем? Что же, теперь нам каждого умершего алкаша, каждый несчастный случай рассматривать как результат международного заговора?

— Слушай, майор, — сказал Славич. — Ты что говоришь-то! Я же вчера еще был такой же, как ты. Не надо мне лапшу на уши вешать. Мне что, с письменными признаниями этих сволочей надо было приходить?

Начальник посмотрел на него холодным, ничего не выражающим взглядом.

— Обращайтесь к участковому, — сухо сказал он, вытащил из стола какую-то папку и углубился в изучение ее содержимого, показывая, что Славичу и Зое тут больше делать нечего.

Когда посетители вышли, начальник подождал, пока смолкли их шаги по коридору, потом спрятал папку, не спеша поднялся, закрыл дверь и лишь после этого потянулся за телефонной трубкой.

— Митрич? Это Макаров, узнал? Что-то вы там расшустрились. Ты смотри, как бы худого не вышло… Я просто предупреждаю. Тут у меня только что были двое… заявители… Да я знаю, что вы все по букве закона, но учти, есть еще дух… — Он коротко хохотнул. — Ну смотри, смотри. Мое дело предупредить… Твои уши там торчать не должны… А как же, Митрич! Разве я тебя когда подводил?.. Ну, будь здоров.

Начальник положил трубку, крутанул головой и усмехнулся своим мыслям.

* * *

— Крыса! — процедил сквозь зубы Славич. — Я таких повидал…

— Вы что, раньше в милиции работали? — спросила Зоя.

— Вроде того, — неопределенно ответил Славич. — Да это неважно.

— Ну и что теперь?

Они стояли на бульваре напротив отделения. Рядом отчаянно верещала стайка маленьких пацанов, их голоса не заглушал даже грохот проходящих трамваев. «А он ему — ий-я-а!.. А этот этому — бум!..» Пацаны обсуждали какой-то фильм про каратистов.

— Сам себе не поможешь, никто тебе не поможет, — Славич передернул плечами и невесело усмехнулся. — Пойдемте домой. Будем разбираться своими силами.

— Какими же своими? — поинтересовалась Зоя.

— Ну, как минимум нас уже двое…

— Да. Действительно большая сила, — Зоя произнесла это без улыбки, но Славичу не понравилось.

— Для начала обойдем квартиры в нашем подъезде, — сказал он. — Поговорим с соседями. Или так сделаем: пригласим их ко мне. Моя квартира — двадцать восемь, вы знаете. Ваши этажи нижние, мои верхние.

Зоя смотрела все еще скептически, но уже покорялась его твердой и деятельной уверенности.

Где-то случилась автомобильная пробка, вся проезжая часть между газоном бульвара и тротуаром была сплошь забита машинами, запах бензинового угара прочно заполнил улицу и постепенно вползал в соседние дворы.

Китайца освободили в зале суда. Когда судья Дудин — молодой и крупный, пышущий здоровьем мужик, запинаясь и поминутно откашливаясь без нужды, начал читать приговор, я уже не сомневался, что услышу то, что ожидал.

«Учитывая, что в ходе судебного рассмотрения вина подсудимого Дагоева в участии в драке, повлекшей за собой смерть потерпевших Леонова и Кавтарадзе, подтверждения не нашла, — читал судья, — признать его виновным в совершении деяния, предусмотренного статьей двести восемнадцатой частью первой Уголовного кодекса, и назначить ему в качестве наказания один год лишения свободы условно».

Зал встретил приговор негромким удовлетворенным гулом. Кроме меня и двух-трех обычных случайных зрителей, здесь не было посторонних. Судья сложил листки в папку и промокнул платком крупные капли пота на лбу. Даже со своего места в самом конце зала я видел, как дрожали его руки. Мне бы очень хотелось, чтобы причиной этой дрожи хоть немного послужил элементарный стыд. Давать год условно главарю банды, задержанному с оружием почти в руках… Но вряд ли Дудин способен был стыдиться чего-либо. Думаю, он окончательно отвык от этого примерно семь месяцев назад.

Дагоев не спеша вышел из-за ограждения скамьи подсудимых, его тут же окружили сторонники. Китайцу жали руки и сдержанно, но с чувством похлопывали по плечам. Малоподвижное лицо Китайца оставалось бесстрастным, лишь самые уголки губ слегка растянулись в подобии улыбки.

Вскоре зал опустел. Лишь девушка-секретарша старательно дописывала что-то за своим столом, низко склонив коротко стриженную светлую головку. За окном, в небольшом дворике перед зданием суда, захлопали дверцы автомашин, негромко и мощно заурчали экономичные импортные моторы.

Я спустился по изрядно выщербленным ступеням центральной лестницы районного суда. Лестница в этом нищенски заброшенном здании выглядела до неприличия роскошно. Широкая, оснащенная тяжелыми литыми стойками перил — зачем она здесь такая? Раньше тут, кажется, был частный купеческий дом. Теперь же здесь судили невиновных и освобождали преступников.

Я успел увидеть, как последний из отъезжавших «БМВ» грузно и осторожно перевалился через бортовой камень и влился в уличный поток машин. Свои «жигули» я оставил в переулке неподалеку, с трудом втиснув их меж соседних машин. Впрочем, выезжать, как оказалось, тут было еще сложнее: по этому невзрачному и никому не нужному переулку машины шли бампер в бампер. Минут пять мне пришлось дожидаться, когда в этом потоке открылся наконец достаточный просвет.

День сегодня выдался теплый, и хотя небо затянула однообразная бело-серая пелена, проникавшие сквозь нее тепловые солнечные лучи ощутимо нагрели кабину. Я вынужден был впустить в жаркую кабину смрадный сквозняк задымленной выхлопами улицы, чтобы стало хоть чуть-чуть прохладнее. В предвыходной день город был особенно забит машинами; от светофора до светофора они тащились друг за другом, легко обгоняемые пешеходами, обижаясь друг на друга нервными пронзительными гудками. Меня не раздражала эта всеобщая медлительность. Дома я должен был оказаться не позже трех, в запасе у меня оставалось более часа.

Мне хватило и вполовину меньше. До того, как зазвонил телефон, я даже успел принять душ и выпить чашку свежезаваренного чая.

— Ну что, видел? — спросил насмешливый голос в трубке.

— Все было так, как ты говорил. Год условно.

— А ты другого ожидал? Не верил мне?

— Надеялся, что ты ошибаешься, — сдержанно сказал я. — Хотя надежда, признаюсь сразу, была слабая. Теперь надеюсь, что прокурор опротестует решение.

— Даже если так и случится, толку-то что? — сказал насмешливый голос. — У Китайца загранпаспорт в кармане. Его завтра здесь не будет, если он что почует.

— Завтра? — с сомнением переспросил я.

— А ты как думал! Может, на неделю позже. Бояться ему все равно пока нечего.

— Это он так считает, — сказал я и положил трубку.

На улице возле моего подъезда возился со своим стареньким «москвичом» сосед Андрей Иваныч.

— Алексей! — возмущенно крикнул он, увидев, как я вышел из подъезда. — У тебя нормальный манометр имеется? Мой врет, как Троцкий… так его!..

Я вытащил из багажника манометр и передал Андрею Иванычу. Тот приставил его к колесу, взглянул и изумился.

— Во дает! То же самое. Да что ж такое?! Я уже полчаса качаю. Или твой тоже врет?

— Вряд ли, — возразил я. — Может, просто дырка в камере?

— Дырка, — печально повторил Андрей Иваныч. — Точно, дырка. Вот скотина. Теперь опять возиться. Когда же я теперь на дачу попаду…

Мне было некуда спешить, и я помог ему разбортовать колесо и сменить камеру. К тому времени, когда мы закончили работу, облака незаметно налились темной влагой. Начал накрапывать мелкий дождь. Меня это слегка раздосадовало: дождь не мог нарушить моих планов, но вносил дополнительные сложности. Я вернулся в квартиру и захватил большой кусок полиэтилена.

Дождь усиливался медленно и плавно, словно кто-то там наверху неторопливо двигал по часовой стрелке огромный небесный вентиль. Когда я добрался до Окружной дороги, он ровно шумел над городом, прочно связав струями серость асфальта и туч.

Старик ждал меня на автостоянке возле мотеля. Он приехал на ярко-красной «девятке», и этот чересчур приметный цвет мне совсем не понравился, о чем я ему немедленно сообщил, перебежав под полиэтиленовым куском из кабины в кабину. Но Старик лишь усмехнулся.

— Ради того и задумано. У Чигрика знаешь какая машинка? Точно такого же колера. Номера у нас даже чуть похожи, но это неважно, издалека все равно не разберут.

«Дворники» поскрипывали по ветровому стеклу. Старик на хорошей скорости вел машину сквозь туманную пелену дождя. Он получил свою кличку вовсе не по причине преклонного возраста. Его прозвали так из-за небольшого, четко ограниченного участка седины в темно-русых волосах надо лбом. Старик говорил, что с этой сединой он появился на свет. Просто причудливая игра генов. Седина придавала ему импозантность и некоторую загадочность, что весьма способствовало его успеху у женщин, но в делах, подобных сегодняшнему, могла навредить. Эта особая примета запоминалась прежде всего. Поэтому Старик подкрашивал волосы, а сегодня к тому же был в тесной легкой шапочке, надвинутой на самые брови.

Дагоева — Китайца — взяли ребята из областного РУОПа — Регионального управления по борьбе с организованной преступностью — два месяца назад, во время разборки его банды с группой Гедлиани, целенаправленно прибиравшей к рукам игорный бизнес в городе. Разборка получилась серьезная, со стрельбой и двумя трупами, что, по всей видимости, было неожиданностью для главарей, прибывших самолично на переговоры. Просто у кого-то из их шестерок не выдержали нервы. Китаец благоразумно пережидал пальбу в своем «мерседесе» неподалеку и, когда нагрянули омоновцы, первым рванул с места схватки. Но улица была уже блокирована, его взяли тут же, он даже не успел сбросить пистолет Стечкина — совсем новенький и вряд ли даже толком пристрелянный. Китаец вел себя очень спокойно, с самого начала принялся утверждать, что пистолет ему подбросили, и держался этой версии до конца. Аргументы вроде отпечатков пальцев на него не действовали. Он был уверен, что его аргументы все равно окажутся сильнее, и не сомневался в благополучном для себя исходе всей этой истории, и не ошибся. Тем временем его люди усиленно искали подходы к судье, искали и нашли.

Жаль только, что этим судьей оказался Дудин, прежде я относился к нему с симпатией. Он казался мне наиболее приличным человеком среди всех своих коллег, не раз и не два с легкостью отпускавших пойманных нами бандитов под смехотворными предлогами типа «как имеющего постоянное место жительства и давшего правдивые показания по существу дела». Правда, на этот раз Китаец сидел в камере до суда, и у нас появились некоторые надежды. Как оказалось, совершенно напрасно. Дудин тоже сломался, и мне было не важно, на чем именно. Угроза, страх, деньги — какая разница! Судья продал свою душу дьяволу, сатане, черной силе и навсегда вычеркнул себя из списка людей. Он сделался нелюдем — пока еще не опытным, начинающим и жалким, но я ненавидел его почти так же сильно, как и всех прочих, и не собирался прощать. Когда-нибудь настанет и его черед. Каждому воздастся по его делам…

Старик сбросил скорость. Машина свернула с магистрали на узкую асфальтовую дорогу. Через два километра Старик затормозил и осторожно съехал с дорожного полотна на траву, медленно лавируя меж деревьями, вывел «девятку» на маленькую полянку и заглушил мотор, С дороги нас теперь видно не было.

— Давай переодеваться, — сказал Старик, вылезая из машины.

Я расстелил кусок полиэтилена на промокшей хвое под огромной елью и вывалил на него содержимое спортивной сумки, которую Старик извлек из багажника. Пока мы меняли обувь, натягивали брюки и куртки из легкой и прочной ткани, дождь неожиданно перестал. Гнилая погода этого лета замерла в неподвижности на небесную секунду, готовя новую пакость.

Рассовав по карманам снаряжение, мы двинулись в лес. Лес здесь был мокрый и плохой, с непролазным подлеском, слишком частые деревья душили друг друга, не успевая набрать рост. Из останков погибших тянулось такое же хилое, но жадное до жизни потомство. Оставшиеся клочки земли захватил густой кустарник, переплетенный высокой и жесткой осокой. Уже через два десятка метров одежда наша потемнела от влаги, нити бесплотной паутины мокро касались лица.

Старик уверенно шел впереди, точно выдерживая взятое направление, и вскоре лес окончился. Мы увидели поселок. Дренажный ров двухметровой глубины опоясывал огромную поляну, на которой разместились три десятка двух- и трехэтажных каменных особняков со встроенными гаражами, сосновыми банными срубами и десятками стеклянных квадратных метров то ли теплиц, то ли оранжерей. Сразу за рвом высился общий забор, высокий и крепкий, с несколькими нитками колючей проволоки поверху. Где-то на дальнем от нас конце поляны строительство еще не закончилось, и оттуда несся пронзительный и визгливый вопль электропилы.

Наш объект располагался чуть левее того места, куда мы вышли. Это был маленький дворец белого кирпича со сверкающей крышей из нержавейки. Старик кивком указал мне на ель — едва ли не единственное настоящее дерево в округе. Пробираясь сквозь частые сучья, я полез по стволу к развилке. Отсюда было отлично видно происходящее за оградой.

На асфальтовой площадке перед поднятыми воротами гаража двое сытых парней с толстыми загривками склонились над капотом серой «волги». Я знал, что поселок возник лишь год назад и был отстроен с немыслимой для привычных представлений скоростью. Но участок площадью соток в двадцать — двадцать пять пока еще пустовал. Его будущее, обозначенное саженцами плодовых деревьев и ровными рядами кустарников, пока еще только угадывалось. На соседних участках никого не было видно, и, когда я спустился вниз и сообщил об этом Старику, тот удовлетворенно кивнул.

— Так и должно быть. Слева дом банкира — он сейчас с семьей на Кипре загорает, а справа деятель из той же команды — этот наезжает только на выходные. Значит, пошли!

Мы прыгнули через ров. Под ногой слегка оступившегося Старика вякнула грязь, и он ругнулся шепотом. Три доски в заборе были аккуратно подпилены на полуметровой высоте и держались лишь на нескольких волокнах. Старик почти беззвучно открыл лаз, и мы скользнули внутрь, укрытые от охранников стенкой каменного сарая. Осторожно выглянув из-за угла, Старик повернулся ко мне, спросив одними губами:

— Готов?

Мы выпрыгнули молча и бесшумно, десять метров отделяло нас от охранников, и мы миновали уже половину дистанции, когда один из них начал разворачиваться в нашу сторону. Его рука дернулась вверх, но было уже поздно, в прыжке я вогнал ему кулак точно в горло и упал вместе с ним на асфальт. Мгновением позже рухнул противник Старика. Парень подо мной не шевелился, и я поднялся на ноги.

— Порядок, — сказал Старик с хрипотцой. — Давай дальше!

По пути к дому он подхватил канистру с бензином. Не останавливаясь, я вбежал на второй этаж, выдернув запалы, швырнул в раскрытые двери комнат, устланных коврами, три пиропатрона. Старик слегка замешкался, разливая бензин, и когда закончил, вверху уже вовсю гудело пламя. Бросок его пиропатрона отозвался мгновенной буйной вспышкой огня. Второй пиропатрон он бросил в глубину гаража.

Охранники еще не пришли в себя, лишь один из них начинал шевелиться бессознательно и трудно, а дом уже весь сверкал изнутри яростным неугасимым светом…

— Черт, не сообразил, надо было им машину сломать, — с досадой проговорил Старик, когда мы вновь переодевались под елью. — Брак в работе.

— Они еще минут пятнадцать будут очухиваться, — успокоил я его, — зачем им сейчас машина.

Но пока мы ехали обратно, Старик чаще, чем обычно, крутил головой, посматривая в зеркальце заднего вида и бормоча себе что-то под нос, хотя никакой погони за нами быть, конечно же, не могло…

* * *

Славич заметил слежку, когда спустился с моста на Беговую улицу. Машины ревели раздраженным хором, проползая по нескольку метров и вновь останавливаясь в плотном и длинном заторе. Над улицей стоял сизый чад выхлопов, и Славич до отказа поднял стекло, несмотря на духоту и жару, сегодня небесный дирижер погоды решил побаловать горожан — или слегка поиздеваться над ними. Вот уже несколько минут прямо за Славичем, бампер в бампер, тащилась серая «тойота». Застывшие лица водителя и пассажира на сиденье рядом с ним были каменно-равнодушны. Славич даже слегка позавидовал их терпению, за все это время они не обменялись друг с другом ни словом, не высказали и признака нетерпения. В зеркальце заднего обзора Славич видел, что они неподвижно смотрят перед собой, словно большие живые куклы.

Справа на секунду открылся просвет, и Славич немедленно втиснулся туда, решив свернуть в ближайший переулок и попытаться прорваться на Ленинградский проспект дворами — однажды ему приходилось делать это, его легкая и маневренная «таврия» позволяла пролезть там, где машинам других марок делать было нечего и катались только мотоциклисты.

Дождавшись удобного момента, он снова поменял ряд, а когда бросил взгляд в зеркало, то обнаружил за собой все ту же «тойоту». Пока это его не обеспокоило, он просто отметил данный факт, не более.

Поток машин дотащился наконец до перекрестка, Славич с облегчением свернул и убедился, что «тойота» повторила его маневр. И в этом тоже не было ничего необычного — разве одному Славичу в этом городе известны сторонние пути. Но дальше водитель «тойоты» повел себя неправильно. Он ненадолго притормозил, давая Славичу уйти на некоторую дистанцию, и лишь потом тронулся следом. Такое поведение для владельцев «тойот» выглядело нестандартным, Славич автоматически насторожился. Сделав еще пару противоречивых контрольных поворотов, Славич убедился, что это был действительно «хвост». Неопытный «хвост»-дилетант, стряхнуть его в дневной автомобильной сутолоке не составляло для Славича никакого труда, невзирая даже на существенную разницу в мощности двигателей. Однако Славич решил не спешить. Ему не нравился «хвост», но еще больше не нравилось то, что он пока не знал, кто ему этот «хвост» прицепил.

Славич не сомневался, что это каким-то образом связано с его нынешней работой в охранном агентстве. Он так решил, потому что иных поводов быть просто не могло. Недовольные соперники клиентов фирмы? Попытка получить информацию? Гадать можно было сколько угодно, и Славич решил не ломать голову попусту.

«Тойота» имела частные номерные знаки, но это не особенно проясняло ситуацию, учитывая распространенную бандитскую привычку ездить на чужих или вообще ничьих машинах по доверенности. И все же проверить этот номер стоило. Хотя бы потому, что ничего другого Славич сейчас предложить не мог даже самому себе.

Остановив «таврию» возле рядка телефонных будок, он нашарил в кармане жетон. В двух ближайших автоматах остро воняло мочой, туда Славич заходить не стал. Из оставшихся шести желание принять жетон изъявил лишь четвертый по счету. Славич набрал номер, продиктовал свой вопрос и принялся ждать, наблюдая, как к будкам медленно подкатывает «тойота». Славич не спеша перехватил трубку левой рукой, а легким движением правой отстегнул застежку наплечной кобуры, в которой хранилось единственное его оружие — газовый пистолет. «Тойота» причалила к тротуару вслед за «таврией», почти вплотную к ней.

Именно в этот момент заговорила трубка.

— Игорь, ты слушаешь? Хозяин этой тачки Марушенко Андрей Сергеевич, тысяча девятьсот семидесятого… место жительства, нужно место жительства?

— Нужно, — сказал Славич, наблюдая, как из «тойоты» вылезает водитель.

— Олсуфьевская, двадцать, квартира пять. Все?

— Все. Спасибо, дорогой, скороговоркой произнес Славич, вешая трубку, поскольку водитель «тойоты» был уже рядом.

Он приближался нейтральной прогулочной походкой, способной ввести в заблуждение человека стороннего, но Славич не заблуждался. Но и не волновался слишком, поскольку этот парень, примерно семидесятого года рождения, не совал руки в карманы или за пазуху, пощелкивая предохранителем, как уже давно сделал сам Славич. Парень носил зеленый пиджак, светлую рубаху в полоску и безумно яркий галстук. Стандартный бандит-набор. Главное, руки он держал на виду…

Парень тупо и сонно смотрел на Славича и тем его обидел. Славичу не нравилось, когда тупые бандиты в зеленых пиджаках не принимали его всерьез.

— Слушаю тебя, Андрюша, — приветливо сказал он. — А чего твой дружок в машине парится? Жарко же, пусть выходйт, подышит.

Парень вздрогнул, в глазах его медленно расцвело удивление.

— Встречались, что ли? — неуверенно спросил он.

— Встречались, дорогой, встречались, — охотно подтвердил Славич. — Наверное, на чьих-то похоронах. Люблю на похороны ходить. Там мы с тобой обязательно встретимся.

Парень просто слушал. Он был слишком туп даже для того, чтобы оценить незамысловатую иронию Славича. Поэтому Славич сбросил с лица улыбку и, мгновенно изменив тон, прорычал:

— Что надо?!

Теперь парень все понял отлично, но почему-то смутился.

— Меня просили вам передать, — проговорил он, неуклюже пытаясь тоном завоевать доверие Славича. — Один человек с вами хочет поговорить. Вы не беспокойтесь, все нормально.

Парень изо всех сил старался точно исполнить полученную инструкцию, которая, по всей видимости, предписывала разговаривать со Славичем вежливо. Одновременно он очень желал, чтобы Славич не подумал, будто он простая шестерка и полностью соответствует крутой стоимости своего пиджака. Это получалось хуже. На солидного американского гангстера парень не тянул. Все-таки обычная прикинутая шестерка.

— Я тоже прошу тебя передать, — с вежливой улыбкой сказал Славич. — Этому самому человеку. Только передай точно слово в слово. Скажи ему так: иди в… э-э… ну, ты понял, надеюсь. Вот так и передай.

Парень помрачнел.

— Ты чего, крутой очень, что ли? — забормотал он. — Ты кончай, тебя солидные люди приглашают. С тобой пока по-хорошему говорят.

— Если ты, щенок, будешь со мной говорить невежливо, — с расстановкой произнес Славич, — я с твоим шефом встречаться не буду никогда. Я объясню ему почему — команда у него больно невоспитанная. Ты понял?

По замешательству парня он понял, что не ошибся и психологически рассчитал все верно. Этим шестеркам было велено только передать приглашение. Они просто выбрали неудачную форму.

— Ты ладно, не горячись, — парень безуспешно пытался исправить ошибку.

— Все, поговорили, — Славич шагнул к своей машине и бросил через плечо: — За мной больше не таскайтесь. А шефу своему передай, что я сам с ним свяжусь, когда время будет.

Конечно же, это был блеф чистейшей воды. Славич понятия не имел, кто шеф этих ублюдков и что ему нужно. Но расчет оказался верным. Зеленый пиджак покорно вернулся в «тойоту». Отъезжая, Славич видел, как он о чем-то ожесточенно спорил с напарником, размахивая руками. Но следом они все же не поехали.

Продолжение, которого ожидал Славич, последовало даже скорее, чем он рассчитывал. Когда он вошел в квартиру, телефон уже звал к себе нетерпеливыми звонками.

— Игорь Николаевич? — произнес в трубке низкий голос. — Извините, ради Бога, за моих дураков. Любят, тупицы, изображать из себя терминаторов, насмотрелись американского дерьма. Мне очень нужно с вами поговорить.

— Кто это?

— Мы с вами, в общем-то, знакомы, — с легкой усмешкой сообщил собеседник. — Если, конечно, вы помните. Фамилия моя Гольцов. Помните или нет?

— Гольцо-ов! — протянул Славич, не скрывая удивления. — Помню, конечно. Честно скажу — не ожидал. Чем обязан?

— Есть у меня к вам одно дело. На мой взгляд, очень важное.,

— Для меня или для вас?

— Прежде всего, конечно, для меня. Но, возможно, оно окажется важным и для вас. Я тут неподалеку, и если вы не возражаете…

— Если вопросы насчет моей нынешней службы — можешь не тратить время, Гольцов, — сухо предупредил Славич. — Меня и прежде купить было нельзя, как ты помнишь.

— И в мыслях не было! — возмутился собеседник. — Дело касается меня лично. Ваша работа тут абсолютно ни при чем. Мне просто нужно с вами поговорить… для начала.

Славич подумал.

— Ладно, — согласился он. — Давай, заходи. Знаешь, конечно, где я живу?

— Через десять минут буду, — ответил Гольцов и положил трубку.

С Савелием Гольцовым по кличке Гута Славич имел честь познакомиться четыре года назад, когда из лагеря строгого режима в верховьях реки Туры был совершен дерзкий побег. Пятеро зеков, разоружив и связав охранника, проломили на «КамАЗе» ворота рабочей зоны и помчались в сторону города. Прежде чем успели дать оповещение по трассе, они отобрали еще один ствол у гаишника, здорово его избив. Мужики собрались отпетые, все со сроками от восьми и выше. Непонятно, как и зачем в этой компании оказался Гольцов, которому оставалось до звонка чуть больше года.

Прорваться в город они не сумели. Поняв, что дорога плотно перекрыта, они свернули с большака, бросили грузовик и, преследуемые по пятам, вышли на совхозную ферму, где захватили заложником сторожа и заняли оборону. Славич со своей командой оказался там случайно: в области они работали совсем по другому делу, но, как спецы из центрального аппарата, возглавили группу захвата.

Пока шли переговоры, пока прикидывали план возможных действий, произошло неожиданное. На ферме прозвучал выстрел, потом из ворот выбежали двое; один из зеков тащил за собой старика-сторожа. С фермы им вслед выстрелили несколько раз, но не попали. Для прикрытия убегавших по ферме ударили автоматы спецназовцев, и беглецам удалось невредимыми достичь кустарника в низинке. После нескольких минут недоуменной неразберихи появился сторож. Он был цел, не считая нескольких синяков, и ничего толком не мог объяснить, за исключением того, что один из заключенных внезапно выпалил в потолок из его же одностволки, схватил сторожа за шиворот и вытащил за ворота фермы. Оставшимся бандитам это, видимо, не понравилось, беглецов обстреляли, но, к счастью, не попали. («Прямо над ухом жикнуло, вот тут!» — взволнованно показывал дед.) Рассказал также сторож, что зеки были настроены весьма жестоко и несколько раз он всерьез прощался с жизнью. Всякий раз немного успокаивал их все тот же спаситель, которого они между собой называли Гута — то есть Гольцов.

Сам Гута вылезать из овражка и сдаваться пока не торопился, опасаясь, видимо, получить пулю как от своих, так и от спецназовцев. Дальше было все, как обычно. Последний ультиматум о безоговорочной сдаче засевшие на ферме бандиты не приняли. Во время штурма двое из них были убиты наповал, двое тяжело ранены. Один из раненых скончался, по дороге в больницу. Когда же штурм закончился, оказалось, что Гольцова в овражке нет. Воспользовавшись шумом и суетой, он дополз до опушки леса и скрылся. Ловить его отправился сам Славич с проводником служебной собаки. Но, взяв след, собака очень скоро его потеряла. То ли Гольцов-Гута посыпал за собой какой-нибудь дрянью вроде табачной пыли, то ли запах его для собаки был особенно неприятен, но овчарка крутила головой, чихала, кашляла и наотрез отказывалась работать дальше. Тогда Славич пошел за Гольцовым один.

Он догнал его к вечеру — в лесу Гута был чужаком, и шансов уйти от Славича у него не существовало даже в теории. Собственно, сам Гута в этом не сомневался. Славичу показалось, что тот даже обрадовался, когда его наконец отыскали, — не придется больше в одиночку шататься по бурелому. Вел себя он очень спокойно, Славич не стал надевать ему наручники и ни разу об этом не пожалел. Их возвращение напоминало прогулку давних знакомцев и, если бы не остервенело атакующий безжалостный гнус, могло оказаться даже не лишенным приятности. Пока они перли по тайге, Гута читал Славичу стихи и пытался даже вызвать его на литературный диспут об особенностях стихотворных литературных переводов, но в стихах Славич разбирался неважно, и диспута у них не получилось.

Спустя какое-то время Славич узнал, что происшедшее в общем и целом сошло Гуте с рук. За побег ему накинули всего лишь год, поскольку суд признал поведение Гуты на ферме серьезным смягчающим обстоятельством: сторож на суде божился, что остался жив только благодаря Гольцову. К тому же и лагерный охранник, и гаишник показали, что в нападении на них Гута не участвовал и даже вроде бы выражал категорическое несогласие с таким поведением сотоварищей по побегу.

Но Славича приговор обмануть не мог, как не могла обмануть Гутина склонность к рифмованным строкам. Он хорошо понял Гольцова, он отлично знал таких людей. Этот невысокий плотный человек с холодными рыбьими глазами рассчитывал каждый свой шаг далеко вперед. Славич знал, что, не будучи уголовником в общепринятом смысле (Гольцов сидел за крупные валютные махинации), Гута обладал авторитетом, который по непонятным причинам признавали и совсем отпетые урки, и даже воровская элита. Гуту слушали и уважали. Жизнь сторожа была ценой его, Гольцова, жизни, он понял это раньше своих подельников и безошибочно использовал этот единственный шанс. Чего не в состоянии был понять Славич — зачем Гута вообще пошел на побег. Впрочем, Славич не долго ломал над этим голову, текущие дела вскоре напрочь вытеснили Гуту из памяти.

Нынче Гольцов ничем не напомнил Славичу того оборванного зека четырехлетней давности с опухшим от укусов гнуса лицом. И бандита он тоже совершенно не напоминал — никаких зеленых или малиновых пиджаков, очень дорогой темный костюм, белая сорочка и столь же дорогой, но скромный галстук. Только глаза Гуты были прежними, по глазам Славич его вспомнил, едва открыл дверь — холодные, никогда не меняющие выражения, словно они жили отдельной, обособленной от остального лица жизнью. И по-прежнему хищно были прижаты к аккуратно подстриженному черепу хрящеватые уши.

Из «дипломата» с монограммой Гута извлек бутылку армянского коньяка — Славич не усомнился, что коньяк действительно армянский, — баночку анчоусов в маслинках, шпроты и пакет сока.

— Хлебушек у хозяина найдется? — поинтересовался он.

Усмехнувшись про себя (переход от воспоминаний к сегодняшней действительности под коньячок был все же довольно резким), Славич принес с кухни хлеб и посуду.

Гута раскрыл банки, наполнил рюмки коньяком и жестом радушного хозяина пригласил Славича к столу.

— Итак, за встречу, Игорь Николаевич, — сказал Гольцов.

Славич несколько секунд рассматривал небо сквозь рюмку с янтарной жидкостью, потом, плюнув про себя, одним глотком выпил коньяк.

— Чем обязан? — спросил он.

Гута словно не услышал вопроса.

— Убедительно рекомендую маслинки с анчоусами. До сих пор не могу понять, как они, мерзавцы, ухитряются их туда засунуть. Адский же труд. Наверняка вручную делается. Впрочем, давайте, Игорь, еще по одной.

На этот раз налитую Гутой рюмку Славич демонстративно отодвинул подальше и, насупившись, посмотрел в глаза гостя. Гольцов понял и тоже посерьезнел.

— Ну хорошо, — произнес он уже иным тоном, — черт с ним, с коньяком, это успеется. Я действительно по важному делу. Хочу предложить вам работу.

— Работа у меня есть, — ответил Славич.

— Я хочу предложить тебе работу, — повторил Гольцов, — и мне нужно, чтобы ты согласился.

— Забавно все же, — Славич мрачновато усмехнулся и крутанул головой, — совсем недавно я за тобой по тайге бегал, а сегодня ты ко мне приходишь и на службу зовешь.

— Это было давно, — ровно и без малейшего волнения ответил Гута. — Времена сильно изменились, Игорь. Я не тот сегодня, да и ты уже другой. Я о тебе много знаю, ты не думай. Знаю, почему ты из конторы ушел, например…

— Ничего ты обо мне не знаешь.

— Знаю, Игорь, знаю. — Гута засмеялся, шевельнул рукой, словно отметая в сторону невидимую пылинку. — Поэтому не попрошу ничего лишнего. А дело у меня не слишком сложное. Меня, видишь ли, кто-то хочет убрать. А я не знаю, кто и почему. Но знать должен обязательно.

— Убить? — спросил Славич.

— Убрать, — поправил его Гута, но Славич не понял разницы.

— Охранять я тебя не стану, — сказал он. — Это не по моей части. Дуболомов на улице сколько угодно можешь себе набрать.

— Меня не надо охранять, — возразил Гольцов, — охранников у меня и так хватает. Мне нужно знать: кто. И почему. Больше ничего и не потребуется.

— Почему ты думаешь, что я соглашусь?

— А почему нет? — удивился Гольцов. — Что тут такого? Обычная работа. То есть, для тебя в нынешнем качестве — самая обычная. Ты детектив или нет? Ну вот. Я что, прошу, чтобы ты замочил кого-нибудь? Ограбил? Я ведь тебя знаю: ты законник, до самой смерти ментом останешься. Чуть колупнешь тебя, а там пуговицы начищенные. Что — разве не так? — Гольцов довольно засмеялся. — Поэтому ничего подобного я от тебя требовать не собираюсь. И в мыслях нет. А пришел — потому что тебе доверяю.

— Мне тебя облобызать от радости или как? — спросил Славич.

— Обойдемся. Но я серьезно, Игорь. Ты понимаешь, не верю никому. Трудно стало с народом. Одни псы вокруг. Только и ждут, чтобы продать тебя да рвануть кусок пожирнее. А те, которые не продают, годятся только для того, чтобы по башке кому-нибудь дать. Дебилы.

— Что же ты друзьями не обзавелся на такой случай? — поинтересовался Славич, и Гольцов, быстро взглянув на него, ощерился в улыбке, обнажив плотно посаженные желтые зубы.

— А у тебя у самого, Славич, друзья есть? Вот так-то. Это дело не простое. Может быть, даже совсем невозможное.

— Значит, ты пришел меня в друзья звать, — заключил Славич.

— Нет, — мотнул головой Гольцов. — Я пришел предложить тебе контракт. Помоги мне, Славич. Найди мне эту паскуду. Только найди, больше мне ничего не нужно. А потом… Оплата будет такая, что ты со своей подругой — ее, кажется, Зоя зовут? — до конца года сможешь на Канарских островах загорать.

— Подругу мою не трогай, — Славич мгновенно начал наливаться злобой, Гольцов понял причину и поспешно замахал на него руками.

— Да ты что! Я случайно узнал, позвонил как-то тебе, подошла девушка, я представился, сказал, что старый знакомый по работе, она представилась в ответ…

— Ладно, — успокаиваясь, сказал Славич. — Собственно, почему ты решил, что тебя хотят шлепнуть?

— Это, знаешь ли, чувствуешь. Организм у меня такой. Опасность кожей ощущаю. Потому и жив до сих пор.

— Да… — Славич поскреб в затылке. — А может, тебе лучше с этим делом к врачу обратиться? Путевочку в санаторий и все такое. Кожу свою подлечишь…

Гольцов не обиделся. Полез в карман и вытащил два сложенных листка бумаги.

— Это я пару недель назад в почтовом ящике нашел. А это — пришло в офис.

На половинках стандартного листа был отпечатан на машинке заглавными буквами один и тот же текст: «УБИРАЙСЯ ИЗ ГОРОДА».

— Завистники, шутники, недоброжелатели. Это все?

— Вчера вернулся домой и увидел на ручке двери гранату.

— Гранату? — заинтересованно переспросил Славич.

— К счастью, не настоящую. Имитация, подделка. Просто предупреждение. Пока.

— Может, ты кого обидел? Контракт нарушил, деньги не заплатил или заплатил мало, — предположил Славич первое, что пришло в голову, и наткнулся на откровенно иронический взгляд Гольцова.

— Игорь, дорогой мой, если кого обижаешь, то обиженных, как правило, знаешь в лицо. А также знаешь, чего от них ожидать. В моем случае я даже предположить не могу, откуда ноги растут. Нет причин, вот в чем дело.

Своих проверял? — спросил Славич.

— У меня обиженных нет, я за этим слежу внимательнее профсоюза. Хотя очень возможно, что сидит рядом какая-то сука… А сейчас я на дно ушел, прячусь. И мне это надоело.

— Слушай, а может, ты напрасно воспринимаешь так серьезно? Может, действительно просто глупые шутки какого-нибудь сопляка?

— А ты выясни, — сказал Гольцов. — Выясни и скажи мне. А еще лучше найди этого шутника. Серьезно или несерьезно — тут, знаешь… Сегодня цена человеку — пять тысяч баксов. Рисковать без нужды я не хочу.

— Скажи, пожалуйста, зачем ты тогда из зоны дернул? — внезапно спросил Славич. — Тебе же меньше года оставалось?

Секунду-другую Гута смотрел непонимающе, затем по лицу его скользнула улыбка.

— Теперь скажу. Видишь ли, пока я сидел, у меня в столице дело крутилось. И когда на зону сообщили, что один шустрый паренек пытается его у меня перехватить, я был вынужден принимать меры. Иначе сегодня бы штаны купить не на что было.

— Так уж! — усомнился Славич.

— Почти так. К тому же в этом деле были не только мои интересы.

— Ну и что? Все равно до столицы не добрался. Все впустую.

— С чего ты взял? — удивился Гута. — Да мне всего нужно было сделать пару звонков. Но только лично. Чисто деловые вопросы — откуда деньги взять и куда положить.

— И с шустрым пареньком разобраться, — подсказал Славич.

— И с ним, — кивнул Гута. — Но не так, как ты думаешь. Я его просто раздел. Он до сих пор голодранцем ходит и никогда больше никем не станет. Вот и все.

— Не могу поверить, что для этого надо было в побег идти. Неужели ты не мог звонки прямо из зоны организовать?

— Не мог, Игорь. И не хотел. Я же не девице своей звонил. Ушей вокруг было очень много.

— А я чувствовал, что там все было не просто, — сказал Славич.

— И я знал, что чувствуешь, — спокойно согласился Гута. — Кстати, пришел к тебе и поэтому тоже.

Он снова открыл свой кейс и достал полиэтиленовый пакет, стянутый аптекарской резинкой.

— Тут аванс. Десять тысяч баксов — половина твоего гонорара. Накладные расходы, естественно, оплачиваются отдельно. Расписки не надо.

Славич задумчиво взял пакет, снял резинку и вытащил пачку стодолларовых купюр.

— Не слабо, — сказал он.

Гольцов молча ждал.

«Действительно, до конца года на Канарах, — думал Славич, — если буду таким дураком, что соглашусь. А что, собственно, я теряю? Невинность — она уже давно… Что приобретаю? Двадцать тысяч баксов».

— У меня два условия, — сухо произнес Славич.

— Я слушаю.

— Как только я увижу, что дело не по мне, я тут же бросаю. Немедленно. Деньги, разумеется, верну. Кроме тех, что уйдут на расходы, естественно.

— Не по тебе? — переспросил Гольцов.

— Да, не по мне. Я хоть и бывший мент, но по грязи не шлепаю. Если у тебя есть намерения меня повязать в какие-то свои разборки…

— Согласен, — прервал его Гольцов. — Давай свое второе условие.

— Оно вытекает из первого. Извини, Гольцов, у меня лицензия частного детектива. Там написано, как и в каких случаях я должен контачить с официальной властью. Я нарушать эти правила не намерен.

— Это сложнее, — поморщился Гольцов. — Но в принципе разрешимо. Пообещай мне только, что перед тем, как побежишь докладывать, обязательно сообщишь мне. Чтобы я все-таки был в курсе.

— Хорошо, — кивнул в ответ Славич. — И еще одно. Ты понимаешь, чтобы разобраться, мне нужно будет в твое хозяйство как следует залезть.

— Без проблем, — решительно сказал Гольцов, — Будешь сидеть в моем кабинете и с моими полномочиями.

— Пусть обо мне знают как можно меньше. Работать буду под легендой и под другим именем.

Гольцов встал и протянул Славичу рюмку с коньяком.

— За успех!

* * *

Элка в своей коротенькой кружевной комбинации крутилась по квартире и нудила на свою излюбленную тему. Она, как обычно, ныла о том, что если мужик не в состоянии сегодня достойно содержать семью, то не имеет права ее создавать, что в доме вечно нет денег и ей надоело, как последней нищей, считать копейки от зарплаты до зарплаты. Я отделывался нейтральными успокаивающими замечаниями, но это разжигало Элку еще пуще. Голос ее постепенно поднимался до визга. Я смотрел на ее хорошенькую попку, туго обтянутую полупрозрачным шелком, и испытывал противоречивые чувства — от острого вожделения до желания дать Элке пинка.

Я познакомился с ней год назад во время отпуска в маленьком городке под Ростовом и в кратчайший срок впал в состояние полного любовного идиотизма, расписался и привез ее в Москву. Элка была по-настоящему красива. Она была хороша, словно голливудская кинозвезда — от длинных стройных ног до прекрасного лица с высокими скулами, огромными серыми глазами и удивительно изящной линии алого рта. Элка отлично знала себе цену, и поначалу я не мог взять в толк, каким образом она снизошла до обыкновенного милицейского майора. И лишь когда первый чувственный угар прошел и я начал понемногу шевелить мозгами, то понял, что Элка никогда не совершает необдуманных шагов.

Она была прекрасна и необыкновенно расчетлива. Из своего захолустья она стремилась в Москву, в шумную столичную жизнь, готовая покорять и властвовать, и моя маленькая квартирка была для нее только первой ступенью. Постепенно я начал осознавать, что надолго удержать Элку не сумею. То есть, вероятно, смог бы, бросившись зарабатывать большие деньги, предназначенные для Элкиных туалетов, престижной иномарки, двухэтажной квартиры и прочих свидетельств высокого достатка и положения в обществе. Но заниматься этим я не хотел и не умел, а Элка это отлично понимала. Она была дрянной корыстной девчонкой, но я любил ее до сих пор, и ясное ощущение неизбежности нашего разрыва причиняло мне боль.

Пытаясь как-то притушить ссору, я ласково погладил Элку по атласному плечу, но она раздраженно отбросила прочь мою руку и разразилась очередной тирадой, посвященной моей никчемности и полной неспособности быть мужем красивой женщины. Тогда я замолчал, полностью замкнулся, никак не реагируя больше на Элкины вопли. К счастью, она и сама скоро выдохлась или решила, что на сегодня пока довольно. Хлопнув дверью, удалилась в ванную, так что позавтракать я смог в относительной тишине.

Тягучий холодный дождь, поливавший улицу с самого утра, был неплохим оформлением для нашей семейной сцены. К тому же не завелась машина — давным-давно следовало промыть карбюратор. Дожидаясь автобуса, я вымок, испортил себе настроение окончательно и опоздал на работу.

Утренняя пятиминутка в кабинете Бавыкина была в разгаре, он лишь хмуро посмотрел на меня, когда я вошел и опустился на свободный стул, но так ничего и не сказал. Ничего, за ним не задержится. Так оно и случилось. Объявив, что пятиминутка закончена, он попросил меня остаться. Я приготовился выслушать очередную нотацию, но Бавыкин заговорил о другом.

— Ты про дачу Реваза слышал? — озабоченно спросил он.

— Слышал, — кивнул я. — Спалили дачку. Не повезло Ревазу. Или, скорее всего, повезло.

— Почему? — удивился Бавыкин.

— Могли и его вместе с дачкой спалить. Китаец — человек суровый. Но я по этому поводу не стал бы сильно переживать.

— Почему ты думаешь, что это Китаец?

— А чего же тут думать? Человек двадцать слышали, как Китаец на себе рубаху рвал, клялся, что ничего Ревазу не простит.

Бавыкин уселся за свой стол и озабоченно засопел.

— Опять стрельба будет.

— Это точно, — легкомысленно сказал я. — Если дым идет клубами — жди разборки со стрельбами.

— Поэт хренов, — внезапно разозлился Бавыкин. — Ты когда на работу будешь вовремя приходить? Ты же мой заместитель, какой ты пример показываешь подчиненным!

— Машина сломалась…

— Какая еще машина! Если прозеваем стрельбу, головы покатятся. И твоя будет первая, это я тебе обещаю, — наверное, от волнения Бавыкин сегодня крайне непоследовательно перескакивал с темы на тему. Иной мог бы счесть такую манеру ведения разговора намеренным стремлением сбить собеседника с толку, но я знал, что у Бавыкина это не достоинство, а лишь один из многочисленных недостатков.

— Ничего страшного не случится, если подстрелят еще пару-тройку ублюдков, — пожал я плечами. — Нам меньше работы.

Бавыкин даже затрясся от возмущения.

— О чем ты говоришь! Назавтра все газеты будут трезвонить, что милиция ни хрена не делает. Это тебе нужно? А за опоздания я когда-нибудь рапорт на тебя напишу, честное слово. Иди, работай. Разбейся, а узнай, кто дачу спалил. Откуда ждать неприятностей.

Успешно сдержав улыбку, я вышел в коридор. Бавыкина я не любил и не уважал. Не знаю, уважал ли его кто-нибудь вообще в нашем управлении. Мой начальник был патологический трус от рождения. Единственное, что он умел в совершенстве, — это преподносить наверх результаты работы, проделанной в поте лица его подчиненными, как плоды его личного блестящего руководства. Тем Бавыкин и жил. Такие в милиции были всегда, и никакие перемены изгнать их не могли. Напротив, они в основном и оставались на местах после всяческих чисток и перетрясок. Я не уважал и не боялся Бавыкина, он это знал и отвечал мне тихой ненавистью. Но на это мне было абсолютно наплевать.

Забежав к себе в кабинет и сделав несколько звонков, я отправился на встречу со своим информатором. Кличка у этого агента была «Рамзес», он сам себе ее выбрал, начитавшись, видимо, дурных детективов. Каждый стукач — предатель, но Рамзес был предателем дважды. Он не задумываясь закладывал своих дружков, когда ему это было выгодно или когда я на него особенно нажимал. Но он систематически закладывал своим дружкам и меня. Я давно установил это, но от Рамзеса не избавлялся. Во-первых, потому, что кое-что он мне все же сообщал. Так, ничего конкретного, но общую картину расписывал. Кто на кого наехал, в какой банде появились новые бригадиры, какая крыша у того или иного спекулянта, ныне гордо называющего себя бизнесменом. А во-вторых, я использовал Рамзеса, чтобы запускать в своих интересах информацию на ту сторону. Мне очень нравилось смотреть, как напрягалась узкая крысиная мордочка стукача, когда я как бы ненароком о чем-нибудь «проговаривался».

Когда я пришел к месту встречи в тихом дворике вдалеке от гремящих городских улиц, Рамзес уже ждал меня на мокрой скамейке, подложив под задницу газету. Он был увлечен тем, что надувал пузыри из жевательной резинки. Пузыри громко клокотали, и Рамзес оставался этим весьма доволен.

— Привет, — сказал я, усаживаясь рядом с ним на мокрые доски. — Какие новости?

— Какие сейчас новости, — уклончиво ответил Рамзес. — Лето. Курортный сезон. Все люди в разъезде. Кто на Кипре, кто на Канарах.

— Так уж и все?

— Да почти. Мелочь осталась всякая.

— Китаец тоже собирается уезжать?

— Да кто его знает. Может, и поедет.

— На его месте я бы поторопился.

— Это почему? — насторожился Рамзес.

— Гедлиани за свою дачу с него кожу сдерет.

— А что с дачей случилось? — спросил Рамзес, имитируя неосведомленность.

— Спалили ему дачу. Да ты что, не знаешь, что ли? — удивился я.

— Слышал кое-что, — неопределенно сказал Рамзес. — На Китайца вроде непохоже.

— Хорошо, что непохоже, — вздохнул я. — У нас начальство всех на уши поставило. Ждут большой разборки. Так что чем позже Реваз узнает, чьих рук дело, тем лучше. И у меня к тебе просьба номер один: не прозевай, когда Реваз начнет команду собирать.

— Ну, это не обязательно, — вяло возразил Рамзес. — Такие дела сгоряча не делаются.

Я вновь взглянул на него с удивлением.

— Ты что, в самом деле не знаешь? Видели там красную «девятку». На таких полкоманды Китайца рулит. Если Гедлиани об этом еще не слышал — в чем лично я сомневаюсь, — так услышит еще сегодня, у него в местной милиции наверняка какие-то завязки есть.

— Какие завязки? — встрепенулся Рамзес, но согласился. — Может, и есть, конечно.

— Ладно, давай выкладывай новости, у меня времени сегодня в обрез, — сказал я.

Минут десять он многословно и путано рассказывал мне о том, что я и без него давно знал. Рамзес говорил интимно-заговорщицким тоном, делая страшные глаза, и я был вынужден в ответ изображать крайнюю заинтересованность его брехней, глубокомысленно кивая в паузах. Когда он наконец закончил плести свои сказки, я облегченно поднялся.

— Ну, будь здоров. Смотри в оба, не забудь, что я тебе сказал. Если что-то срочное появится, знаешь, куда звонить.

— Я понял, понял, — закивал Рамзес. — Если что услышу — тут же звякну, не сомневайтесь…

Я видел, что оставляю его удовлетворенным. Сам я тоже был вполне доволен. В ближайшие часы Реваз узнает о красной «девятке» и начнет действовать…

* * *

Об отпуске в своем агентстве Славич договорился легко. Отпуск ему давно задолжали. Зоя, конечно, не обрадуется, узнав, что Славич вот так запросто нарушил их совместные планы отправиться на Селигер. Однако оправданием Славичу было отвратительное дырявое лето и выигрыш в случае успеха. Тем более что в настоящий момент Зоя была в Астрахани у родственников и вернуться должна была лишь через две недели. В любом случае время для реализации их первоначальных намерений у них останется.

Фирма Гуты носила странное название «ИРА-Холдинг». Что означали большие буквы ИРА — точно не знал никто даже из числа сотрудников Гольцова. С ходу предлагались различные варианты расшифровки, вроде «импортно-розничная ассоциация» или «ирландская республиканская армия», но один из самых близких Гольцову людей — его заместитель по общим вопросам, подмигнув, сообщил, что свою фирму тот скорее всего назвал в честь девицы, с которой крутил роман как раз в период регистрации предприятия.

Несмотря на то, что Гольцов не собирался вроде бы ничего скрывать от него, Славич попытался собрать сведения о фирме Гуты на стороне. К некоторому своему удивлению, он пришел к выводу, что если хозяин фирмы и использует свой авторитет в криминальной среде, так только для того, чтобы уголовники не мешали ему заниматься вполне легальным бизнесом. Гольцов ныне был занят оптовой торговлей продовольствием, которое закупал за границей и доставлял на собственных рефрижераторах. Дело у него было поставлено на широкую ногу, Гольцов владел четырьмя крупными морозильниками и несколькими складами в городе и области, имел даже два ресторана. Его фуры сновали по России и за ее пределами, наполняя рынок куриными и индюшачьими окорочками, натуральным соком и деликатесными консервами. Конечно, Гольцов по возможности припрятывал прибыль и старался поменьше платить налогов, надувая государство, поелику возможно, но в данных делах Славич государству не сочувствовал.

А вот платил ли Гольцов в воровской общак — Славичу было интересно. Скорее всего платил, поскольку с этой стороны никаких неприятностей не ждал.

Два дня он просидел в главном офисе Гольцова, представленный телефонным звонком хозяина в качестве крупного эксперта по маркетингу с неограниченным доступом к документации по контрактам фирмы. Народа в офисе работало немного. Четыре бухгалтера — женщины средних лет, профессионально незаметные, тихие и до крайности преданные шефу. Заместитель Гольцова, по общим вопросам — импозантный моложавый отставник, полковник госбезопасности. Референты — два очень похожих друг на друга манерами и одеждой умненьких очкастых мальчика — выпускники экономической академии, которые редко улыбались и были всегда по горло в работе. И, конечно же, секретарша — длинноногая девица с хорошенькой глуповатой мордашкой и безупречной фигурой фотомодели — тут уж Гольцов постарался подобрать себе кадр по высшему разряду. Девица умела носить обаятельную улыбку, варить кофе и вежливо отвечать по телефону. Славич предполагал, что данная девица должна, конечно же, иметь еще какие-то специфические обязанности, но проверить это в отсутствие хозяина не мог. К присутствующим же в офисе лицам мужского пола секретарша по имени Дина относилась как к предметам обстановки, притом не всегда лучшего качества. Были тут еще охранники — здоровенные парни с классически тупыми лицами, но они всегда сидели в комнатушке у самого входа и в рабочее помещение практически не заглядывали.

Работу в своей фирме Гольцов поставил так, что непосредственно общаться ему приходилось только с постоянными обитателями главного офиса, всем остальным многочисленным сотрудникам его фирмы распоряжения передавались по команде. Гольцову так было вполне удобно. Удобно это было и Славичу, поскольку предельно сужало круг подозреваемых. Если, конечно, подозревать здесь кого-то имело хоть малейший смысл. Кстати, из всех сотрудников офиса лишь один полковник — заместитель Гольцова — знал, что шеф скрывается и почему это делает. Для всех остальных Гольцов находился в отпуске в связи со срочной необходимостью поправить пошатнувшееся здоровье.

Полистав в течение этих двух дней контракты, обязательства и другие малоинтересные документы, Славич решил действовать более привычными методами. Озабоченным тоном он под разными предлогами сообщил сотрудникам офиса, что сегодня ближе к вечеру встречается с шефом. Не надо ли чего передать?

Все отреагировали по-разному. Отставной полковник попросил Славича быть предельно осторожным и минут десять объяснял ему, как нужно проверяться от слежки на городских улицах. Бухгалтерия ответила одинаковым вежливым отказом: Славич для них был и оставался чужаком, абсолютно посторонним человеком, которому они не желали доверить даже промокашку. Референты наперебой закидали Славича чрезвычайно важными для фирмы идеями и проектами, которые Славич был обязан безотлагательно и в подробностях донести Гольцову. А секретарша Дина обнажила в улыбке белые зубки и сказала: «Да-а?»

На время работы с Гольцовым и по его настоянию Славич сменил свою «таврию» на принадлежащий фирме «БМВ» и был удивлен той скоростью, с которой подчиненные Гуты выправили ему необходимые документы на вождение.

Весь день Славич поглядывал за своими временными коллегами, но гарантировать, что ни один из них не имел тайных контактов на стороне, решительно не мог. Обычно сотрудники фирмы ходили обедать в близлежащее кафе. Ходили, как правило, вместе, хотя имелись отдельные исключения. Как назло, именно сегодня исключений оказалось великое множество. Двое бухгалтеров с ними вообще не пошли, погрузившись в квартальный отчет и наскоро перекусив бутербродами за рабочими столами. Отставной полковник присоединился к основной группе на десять минут позже, отвлеченный каким-то срочным звонком (куда? кому?). Девица Дина сразу после обеда упорхнула на полчаса в магазин, а один из референтов несколько минут беседовал на улице с какой-то девушкой, передав ей в заключение разговора обернутую газетой книгу. И хотя беседа происходила на глазах Славича, кто их знает, о чем они там говорили. Впрочем, и второй референт имел в течение дня возможность связаться с кем угодно — в конце концов Славич не ходил за ним по пятам, вырвать пяток минут всегда было возможно: хоть для секретного телефонного звонка, хоть для краткой встречи в подъезде.

Сегодня Славич намеренно задержался, чтобы покинуть офис последним. Кивнул на прощание охраннику, забрался в «БМВ» и, прежде чем тронуться, внимательно осмотрел машины, стоящие поблизости у обочин, стараясь по возможности запомнить их номера. Потом не спеша тронулся, выруливая из дворика на улицу. Съехал на мостовую и тут же остановился. Вылез из кабины и открыл багажник. Имитируя поиски какой-то мелочи, Славич еще несколько минут незаметно осматривался, прикидывая, какие машины вокруг могли бы вызвать его подозрение.

Честно говоря, подозрение вызывали абсолютно все, и это было плохо, поскольку означало, что «хвоста» Славич не заметил, не почуял его. Если, конечно, «хвост» вообще был. Но Славич решил исходить из худшего, считая наличие «хвоста» данностью до тех пор, пока он абсолютно достоверно не убедится в обратном.

В переполненном автомашинами городе от «хвоста» легче избавиться, чем обнаружить его. Банальный, но действенный прием проезда перекрестка на красный свет помогает лишь тогда, когда машина преследователей идет вслед за тобой бампер в бампер. В ином случае «хвост» безнадежно застревал в замершем транспортном потоке, теряя объект слежки. Поэтому Славич вел машину без нарушений. Он крутился по улицам и переулкам, останавливал «БМВ» возле магазинов, сделав несколько мелких покупок, трогался не торопясь, и ощущение, что он не ошибся в своих расчетах и «хвост» действительно есть, постепенно крепло. Его вели грамотно и осторожно, несколькими машинами, из которых Славич сумел заметить пока лишь две — синюю «пятерку» и «волгу», работающую под такси. Родившееся было недоумение такой плотной опекой быстро переросло в тревогу. За Славичем следили не новички, не крутые, но бестолковые качки. Все обстояло гораздо серьезнее, и Гольцов был, несомненно, прав в своих опасениях. Славич почувствовал, что должен быть предельно осторожен в каждом своем последующем шаге. Сейчас нельзя было дать понять, что «хвост» расшифрован. Но и тащить его за собой до квартиры Славич не желал. На этот случай у него имелась в запасе домашняя заготовка.

Он поставил «БМВ» на автомобильную площадку в одном из дворов соседнего квартала. Не спеша вытащил свертки с покупками и, не оборачиваясь, зашагал к длинному девятиподъездному дому. Перед дверью в центральный подъезд он задержался, якобы отыскивая в кармане ключи, но, едва захлопнув за собой дверь с кодовым замком, резко сменил темп.

Одним прыжком проскочил площадку, пробежал мимо лифта к окну, выходящему на другую сторону дома в сплошь заросший кустарниками и метровыми сорняками дворик. Рама открылась легко, Славич перевалил через подоконник и спустя секунду уже мчался к тихому тупичку, из которого до его собственного дома было подать рукой. Все получилось нормально, никто за ним не увязался. Теперь он опережал своих противников — совсем немного, всего на полшага, но это нужно было непременно использовать.

* * *

Говоря казенным языком рапорта, анонимный звонок поступил в дежурную часть управления в восемнадцать сорок. Аноним назвал мою фамилию, он хотел побеседовать лично со мной, и я удостоил его такой чести. Он говорил, искажая голос, желая остаться навсегда неузнанным, но мне было абсолютно плевать, кто он такой. Я ждал подобного звонка и, честно говоря, не рассчитывал, что он последует так быстро. Аноним сообщил, что в помещении фирмы «Изумруд» по такому-то адресу в настоящее время находится крупная партия оружия и что если мы не поторопимся, то ночью оружие вывезут из города, скорее всего в сторону юга.

Сделав серьезное выражение лица, я ворвался в кабинет Бавыкина.

— А не туфта ли это? — были первые его слова.

Я лишь пожал плечами.

За что купил — за то продаю. Только надо быстро решать.

— Все тебе быстро, — раздраженно сказал он. — Ты берешь на себя ответственность?

— Она всегда на мне. Да тут же все просто, неужели ты не понимаешь? «Изумруд» — фирма Китайца. Нашими руками Реваз решил с ним за свою дачу поквитаться.

— Объяснять мне не надо, — Бавыкин раздражался все больше. Это происходило с ним всегда, когда возникала необходимость принимать решение самостоятельно. — Где гарантия, что это не пустышка? Приедем, шорох наведем, а результат?

— Результат будет, — заверил я его.

Бавыкин буквально вцепился в меня взглядом.

— Будет? Ты уверен?

— Хоть один ствол да найдется, не сомневайся, — сказал я, и Бавыкин внезапно успокоился. Он меня прекрасно понял.

— Только смотри, никаких провокаций!

Я лишь мысленно усмехнулся. На всякий случай Бавыкин страховался, пусть страхуется, его дело такое.

Фирму «Изумруд» я знал очень хорошо. Она занимала полуподвальный этаж дома в конце Ленинского проспекта, исправно платила мизерные налоги с почти не существующих доходов от вялых и редких торговых операций. Эта фирма была просто прикрытием организации Китайца. Здесь, кстати, именно в этом полуподвале, отделанном с потрясающей роскошью, обставленном черной офисной мебелью, набитом компьютерами, японскими телевизорами и прочей бытовой техникой, был рабочий кабинет Китайца. Я не рассчитывал застать его там сегодня, поскольку был уверен, что он прочно залег на дно ввиду сложных отношений с Ревазом.

Мощная стальная дверь «Изумруда» была заперта, но окна за тяжелыми решетками светились все до одного. Фирма работала вовсю, несмотря на позорно тощий счет в банке.

Звонить в дверь пошел Шурик Михайлов. Невысокого роста, худощавый, да к тому же в очках — он не производил впечатления опасного противника, зато обладал чрезвычайно высоким и резким голосом, неизменно раздражающим слушателей на первых же минутах крика.

— Сволочи! Совсем обнаглели, коммерсанты хреновы! — орал Шурик, периодически нажимая кнопку звонка и колотя ногой в дверь. — Уберите машину с моего места, суки, а то колеса порежу на хрен! Я в последний раз предупреждаю, мерзавцы!

Несколько секунд на Шурика удивленно смотрели через глазок. Этот явно поддатенький очкарик напрашивался на неприятность. Значит, он ее обязательно получит. Загремели сложные запоры, дверь распахнулась, и на крылечко вышли двое с ленивыми полуулыбками на свирепых рожах. По их разумению, Шурику должно было крепко перепасть, получилось как раз наоборот. Темные фигуры в масках и камуфляже, выросшие словно из-под земли, смяли бугаев, словно бумажные кульки, а потом мы ворвались внутрь.

Я любил эти шумные силовые операции. С воплями «милиция!», «все лицом к стене!» мы проносились по комнатам, сбивая на пол безжалостными ударами автоматных прикладов и ног застывших в столбнячном оцепенении бандитов. Один или два впали в полную панику и сделали попытку прорваться к выходу. Этого делать ни в коем случае было нельзя. Спустя долю секунды оба уже корчились на полу, пятная импортный пластик кровью из разбитых лиц.

Еще через минуту все было кончено. Члены банды — а их тут было человек двенадцать — смирно стояли рядком, лицом к стене. Те, разумеется, кто был в состоянии держаться на ногах.

Мы начали обыск, вываливая на пол содержимое ящиков, вышвыривая из шкафов накопившееся там барахло.

— Есть! — крикнул кто-то из конца коридора.

На столе появилась первая находка — два помповых ружья. Чуть позже к ним прибавились несколько газовых пистолетов, переделанных под дробовые патроны, и я облегченно вздохнул. Разумеется, это не было похоже на арсенал, но вполне избавляло меня от необходимости подбрасывать ради оправдания операции неучтенный «браунинг», который я специально приготовил для такой цели.

— Ого! — произнес Шурик, выволакивая из просторного встроенного шкафа здоровенный полиэтиленовый мешок, доверху набитый пачками денег. — Да тут еще есть! Ты посмотри, какие богатенькие.

— Кто руководитель? Где бухгалтер? — отрывисто выкрикнул я в спины стоявших. — Отвечать быстро!

Подошел к ближайшему и безжалостно ткнул стволом автомата в область почек. Он ойкнул, согнулся, и я врезал ему коленом по копчику.

— Стоять!

— Я генеральный директор, — поспешно произнес его сосед. — Бухгалтера нет, больна.

— Откуда деньги? Сколько здесь? — спрашивал я. — Где документы?

Каждый свой вопрос я сопровождал тычком автоматного ствола.

— Про деньги ничего не знаю, — скороговоркой произнес генеральный директор.

Я схватил его за шиворот, развернул и подтащил к столу. Этому директору было лет тридцать с небольшим. Вряд ли он одолел за свою жизнь больше шеста классов. Бесцветное, мокрое от страха лицо с белесыми опарышами бровей, редкими желтыми зубами неряхи и курильщика.

— Кто из них знает про деньги? — спросил я, кивнув на спины стоявших. — Чьи деньги? Откуда?

— Никто ничего не знает, — упорно твердил директор. — Наваждение какое-то.

— Наваждение, — усмехнулся я. — Ладно, разберемся с наваждением. Михайлов, давай протокол пиши на изъятие…

Теперь я понял, почему анонимный звонок раздался именно сегодня. Конечно же, дело было не в оружии, а в этих деньгах. Неважно, что это были за деньги — рэкетирский «налог» или навар от какой-то темной сделки. Ясно, что фирма «Изумруд» никогда не признает их своими. Таким образом Реваз действительно поквитался с нашей помощью за свою дачу, сожженную, как он считал, по приказу Китайца. Это было неплохо, хотя лично я бы предпочел более жесткое развитие событий. Ничего, впереди у нас еще немало всяких событий…

Деньги пересчитывать не стали — такую кучу пришлось бы перекладывать до утра. Просто запечатали все четыре мешка и отнесли вслед за оружием в машину. Задержанных запихнули в автобус. Очень жаль, что большинство из них придется отпустить еще до наступления завтрашнего дня.

* * *

Сигнализация «БМВ» взвыла дурным улюлюканьем, и Славич удовлетворенно понял, что снова не ошибся в своих предположениях. Вряд ли следившие за ним имели намерение торчать здесь до утра. Бесследное исчезновение Славича в подъезде, несомненно, повергло их в растерянность. Растревожив сигнализацию «БМВ», они вызывали Славича в надежде точно установить, в какой именно квартире он обретается. Славич был уверен, что один или даже двое из них ждут сейчас в подъезде, чутко вслушиваясь: на каком этаже откроется дверь.

Вой сигнализации ненадолго смолк, затем вновь наполнил притихший двор.

«Тюр-лю-лю, тюр-лю-лю, — тоскливо пел «БМВ», — вау-вау-вау…»

Со своего наблюдательного пункта в кустах Славич мог различить в бинокль лишь неясные очертания фигуры на стоянке. Он надеялся, что тот, кто возбуждал сейчас весь этот противоугонный шум, не станет в раздражении калечить машину.

С короткими передышками «БМВ» завывал еще минут пятнадцать и наконец затих. Славич нажал кнопку тон-вызова на коробочке портативной рации.

— Ребята, приготовьтесь!

От стоянки, не зажигая подфарников, отчалила синяя «пятерка».

— Машина пошла! — негромко произнес Славич в микрофон. — Постарайтесь положить его в адрес. Только не засветитесь. Все, счастливо!

На улице «пятерку» терпеливо ждали две машины с бригадой, вызванной Славичем из своего агентства. Он надеялся, что у его коллег — бывших сотрудников комитетской «наружки», хватит квалификации довести объект до квартиры или где он там живет. Славич навесил «хвост» своему «хвосту», поменявшись таким образом с преследователями ролями.

Подходя к своему дому, он поднял глаза и вздрогнул: в окнах его квартиры горел свет. Славич отлично помнил, что, уходя, выключил все лампы.

Так, сказал он себе, кажется, начинаются осложнения. Самое неприятное было то, что Славич сейчас был без оружия. Даже свой газовый пистолет он оставил дома.

У подъезда никого не было. Славич бесшумно вошел внутрь и, поднявшись пешком на свой этаж, приложил ухо к замочной скважине. Он услышал звук льющейся в ванной воды и, облегченно переведя дух, полез за ключами.

Распахнутый чемодан Зои лежал посреди прихожей. Дверь ванной открылась, оттуда вышла Зоя в халатике, загорелая, как шоколадка, пахнущая солнцем и свежестью.

— Где ты бродишь по ночам? — только и успела произнести она, прежде чем оказаться у Славича на руках.

Сразу забыв обо всем, Славич гладил ее сквозь тонкую ткань халатика.

— Как ты тут жил без меня? — шепнула она, тесно прижимаясь к нему всем телом.

— Соскучился, — выдохнул он в ответ, — очень соскучился по тебе…

— Ну, расскажи нам, что ты умеешь, — властно потребовал тот, кто назвался Робертом.

Он оскалился в улыбке, и его маленькие, плотно прижатые к обритому наголо черепу уши пошевелились. Он как бы стремился немедленно показать Быкову, кто здесь босс. На самом деле — и Быков почти сразу это понял — главным здесь был другой — Джума. Он скромно сидел вполоборота к столу и внимательно, очень внимательно следил за разговором.

— Я умею водить машину, — ответил Быков, слегка пожав плечами.

Роберт ему не нравился. Он не понравился Быкову с первой же минуты их знакомства, и чувство это усиливалось. Однако показывать его Быкову было нельзя.

— А еще? Ну, что ты еще умеешь? — допытывался Роберт. Его выпуклые глаза с ленивой бесцеремонностью шарили по лицу Быкова.

Здесь, на открытой веранде большого и просторного двухэтажного дома, было почти прохладно. Густые кроны фруктовых деревьев надежно укрывали дворик от обжигающих лучей июльского солнца. Быкову хотелось пить, но на столике рядом с бутылкой боржоми стояло лишь два стакана, предназначенных исключительно для хозяев.

— Вам кто нужен? Водитель? Я — водитель, — тихо сказал Быков. — Машину знаю. А еще могу на балалайке играть. Только ведь это без надобности.

— На балалайке, — хохотнул Роберт и сразу посерьезнел. — Это хорошо. Только грубить не стоит.

— И в мыслях не было, — мотнул головой Быков. — Вы спрашиваете, я отвечаю.

— Оставь, Роберт, — вмешался Джума, — чего пристал к человеку? Тебе водила нужен или, может, ботаник?

— А я хочу понять, что это за человек. — Роберт сверлил Быкова взглядом. — Он мой товар повезет. Я ему доверять должен.

— Ему можно доверять, — примирительно сказал Джума, — его тут знают.

— Кто? — спросил Роберт. — Кто тебя знает, Костя?

Быкова все больше раздражал этот разговор. Но он решил сдерживаться. Ему нужна была работа.

— Парыгин меня знает, — пробормотал он, — Рахмонов знает. Я у них груз возил.

— Парыгин, Рахмонов! — Роберт презрительно почмокал мокрыми толстыми губами. — Я с ними не работаю. Конкурирующая фирма.

— И я больше не работаю, — охотно согласился Быков. — Меня их расценки не устраивают. Но год назад я ихний трейлер в Новосибирск доставил. Претензий не было. Можете навести справки.

— Хорошо, справки наведем. А как ты на меня вышел? — допытывался Роберт. — Расскажи, Костя, будь любезен. Ведь ты не местный, да? Сюда как попал?

— Я не местный, — согласился Быков, — но почти здешний. В армии два года в этих местах служил. Дружками обзавелся. Да и после того бывал частенько.

— А сейчас?

— Да я же рассказывал.

— Еще расскажи, — ухмыльнулся Роберт. — Вот, Джума Ахмадович тоже послушает.

— Приехал на прошлой неделе, — скучно сказал Быков. — Я же знаю: у вас сезон начинается, дальнобойщики нужны. Только оказалось, что мой дружок, с которым мы в паре работали, два месяца как отсюда уехал. Насовсем. Многие теперь, я смотрю, от вас уезжают… Покрутился на базаре, поговорил с шоферами, один и посоветовал к вам обратиться.

— Кто? — коротко спросил Джума.

— Да из ваших, зовут — Витек. Пожилой такой.

— Как у тебя все просто получается, — невпопад, но агрессивно сказал Роберт.

Тогда Быков решил, что пришло время обижаться.

— Я не навязываюсь, — сухо сказал он. — Я — шофер. Водила. Не кассиром прошусь и не бухгалтером. Меня через госбезопасность проверять не нужно.

Он встал и шагнул к выходу с веранды.

— Ну-ну, — Джума придержал его за руку. — Зачем горячиться! Все нормально, Костя. Нам твоя анкета не нужна. Пойди посиди минутку во дворике. Мы сейчас выйдем.

Они встали и ушли в дом, плотно прикрыв за собой дверь. Быков спустился с веранды и присел на плетеный стул под персиковым деревом. Из низенькой пристройки вышел парнишка лет десяти с охапкой пожухлой травы в руках, посмотрел на Быкова со сдержанным интересом занятого важным делом человека, тут же отвел глаза и понес сено в овечий загончик возле ворот.

Ожидание затягивалось. Быков, не вставая, сорвал с дерева плод, надкусил, сморщился и отбросил. Наконец Джума и Роберт вернулись на веранду. Быков поднялся и шагнул навстречу.

— Хоп, ладно! — Роберт протянул руку и звонко шлепнул в ладонь Быкова. — Будем работать. Поедешь завтра с утра. Напарника тебе дадим хорошего — Озода, экспедитора нашего. Он и машину может вести, но только днем и по очень прямой дороге, ты это учти. Неопытный еще. Только вчера права купил. Командировочные получишь в конторе перед выездом, а окончательный расчет — когда вернешься. Деньги хорошие, будешь доволен. Если все будет удачно, дальше работать станем…

* * *

Несмотря ни на что, Быков любил этот город. Ни всеобщее помешательство на политике, ни безумие суверенитетов, ни даже изнуряющая жара не могли испортить того особого настроения, которое всегда приходило к нему, когда он брел улицами с пересохшими арыками, глинобитными, беленными известью оградами, через которые свешивались отягощенные плодами ветви. Город этот с самого первого раза показался Быкову чуть-чуть заграницей, и ощущение этого сохранилось навсегда. Притом чужим себя Быков здесь не чувствовал. Впрочем, за последние два года многое изменилось. Да ведь не только здесь…

Он прошел через Зеленый базар, заполненный поровну продавцами и покупателями, напился теплой воды из питьевого фонтанчика и двинулся по относительно тихой улочке к своему временному жилищу,

После третьего поворота Быков понял, что за ним следят. Молодой, сильно упитанный парень с едва отросшими черными усиками, в белой рубахе и темных брюках из чересчур уж толстой по такой погоде ткани неотступно шагал метрах в десяти за спиной в том же неторопливом прогулочном темпе, что и Быков. Это удивило Быкова и позабавило. Чтобы окончательно убедиться в правильности своей догадки, он обошел вокруг квартала, то ускоряя шаги, то вовсе останавливаясь, словно в размышлении. Шпион следовал за ним старательно и неумело. Однажды, прозевав очередную смену темпа, он едва не ткнулся носом Быкову в спину. Тогда Быков повернулся к нему и сказал:

— Ну что, долго так ходить будем? Разве адреса моего не знаешь? Хочешь, скажу? Я как раз туда иду…

Парень дико посмотрел на него, шарахнулся в сторону и быстро скрылся за углом, размахивая руками,

«Может, ошибся», — подумал Быков и пошел дальше. Однако спустя несколько минут снова обнаружил за спиной своего преследователя. Хотя теперь уже он держался от Быкова намного дальше.

«Ну и черт с вами, пинкертоны паршивые, — вяло подумал Быков. — Давайте, проверяйте…»

Не оборачиваясь и не задерживаясь более, он поспешил на свою квартиру.

На высоком чистом лбу Саиды, едва она увидела Быкова, собрались тоненькие строгие морщинки.

— Опять лампу не выключил, — взволнованно сказала она. — Костя! Я комнату убирать стала, а лампа горит.

— Ладно, Саида, извини, — отмахнулся Быков. — Забыл, наверное.

— Электричество надо беречь, — убежденно молвила Саида и, чтобы смягчить строгость тона, улыбнулась. — Такой молодой, а память совсем плохая.

С выражением исполненною долга на лице она скрылась в доме.

Быков останавливался здесь уже в третий раз. Это был, наверное, самый тихий дом в квартале-махалле, потому что в нем не было детей. Много лет Саида и ее муж Ахмад безропотно и стойко переживали свою беду. Надо отдать должное, Ахмад относился к судьбе со смирением и жил с Саидой дружно, несмотря на ее совершенную неполноценность в глазах соседей и многочисленной родни. Ахмад был тихий, робкий человек, чья жизнь текла в однообразном, раз и навсегда установленном когда-то ритме. Утром он уходил на работу, аккуратно возвращаясь в одно и то же время вечером, а в выходные неспешно хлопотал по хозяйству. Настоящей главой семьи была, конечно же, энергичная Саида, красивая, статная, сохранившая почти нетронутой гладкость кожи даже в свои пятьдесят лет.

Быков сполоснул лицо теплой водой из-под крана и пошел в свою комнату.

Костя! — окликнула его из кухни Саида. — К тебе друг приходил.

Быков удивился.

— Какой друг?

— Твой друг, он так сказал. Парень такой высокий. Я сказала: тебя нет, он сказал — еще приду.

— А как он выгладит?

— Я чужих мужчин не разглядываю, — строго пошутила Саида, — Обыкновенно. Русский парень. Рубашка, брюки, в белых ботинках. Он еще придет.

— Ладно, — пробормотал Быков, вошел в комнату и повалился на кровать. Жарко было, сонно.

Никаких гостей он не ждал. Из его прежних знакомых в городе почти никого не осталось. После прошлогодних волнений русское население стремительно покидало республику. С полчаса Быков рассеянно строил догадки, потом ему это надоело и он задремал. А скоро пришел Ахмад, и Саида позвала Быкова ужинать.

Проходя по двору к умывальнику, на другой стороне улицы Быков увидел сквозь неплотно прикрытую калитку того самого парня, что следил за ним от дома Роберта. Парень честно нес свою службу. Он выглядывал из-за толстого ствола тополя, карауля, чтобы Быков не ушел незамеченным. Все это выглядело весьма глупо, и Быков почувствовал, как в его душе поднимается глухое раздражение. А не послать ли этого бдительного Роберта подальше, подумал Быков. Вместе с его деньгами и перспективами сотрудничества. Однако спустя минуту поостыл. Ему очень нужны были деньги.

— Черт с вами, — процедил он сквозь зубы, подошел и захлопнул калитку, закрыв на задвижку.

— Эй, Костя! — крикнула Саида. — Ты чего не идешь? Давай иди скорее, немного ужинать будем…

* * *

Конечно же, с раннего утра выехать не удалось. Собственно, Быков на это и не рассчитывал, отлично зная местные нравы. На Востоке время течет совсем по-иному, здесь ценят неспешную рассудительность и задумчивую мудрость, с суетой не совместные.

В восемь часов Быков явился к гаражу, в котором стоял трейлер, и нашел его запертым. Усевшись в тени, принялся ждать. Примерно через час он услышат хруст гравия под чьими-то шагами и обернулся. Невысокий человек лет сорока пяти, с лицом грустным или озабоченным подходил к гаражу.

— Здравствуйте, — он вежливо поклонился и обеими руками пожал Быкову ладонь. — Вы Константин, да? А я — Озод, экспедитором поеду.

— Долго спишь, Озод, — неодобрительно заметил Быков. — Открывай гараж.

— Дочку в совхоз отправлял, — оправдывался Озод. — Хлопок собирать поехала.

Он извлек из сумки связку ключей и принялся возиться с многочисленными тугими замками, продолжая бормотать под нос какие-то оправдания. Наконец массивные железные створки распахнулись, Быков выгнал «КамАЗ» из гаража и принялся за детальный осмотр машины. Движок был сравнительно новый и работал ровно, хотя зажигание стартера включалось с какими-то щелчками, что вынудило Быкова осмотреть и основательно почистить контакты. Оказалось к тому же, что запаска спущена. Отравляться в дальний рейс с неисправной запаской Быков не желал. Почти час он потратил на то, чтобы сменить камеру. Озод крутился рядом, пытался помогать, но на самом деле больше мешал, и Быков послал его от греха в контору оформлять проездные документы.

Время подбиралось к полудню, когда Быков решил, что машина готова к рейсу. Он запер гараж и пошел вслед за Озодом. В конторе его встретил Роберт. Сегодня он выглядел приветливее.

— Здравствуй, мастер, здравствуй, — сказал он. От вчерашней агрессивности вроде бы не осталось и следа. — Как дела?

— Машина в порядке, — кратко доложился Быков. — Можно ехать.

— Вот и отлично. Тогда распишись за командировочные.

Роберт вытащил из кармана пачку десяток в банковской упаковке и небрежно бросил на стол.

— Товар возьмете в совхозе имени Фрунзе. Это шестьдесят километров от города, Озод знает. А потом — на север, в столицу. Может, мимо своего дома проедешь. Ты сам откуда родом?

— Живу в Москве, а вообще из Твери.

— Из Твери? Где такая Тверь?

— Этот город раньше назывался Калинин, — объяснил Быков. — Теперь переименовали.

— Да-да, — кивнул Роберт, — знаю. Сейчас мода такая все переименовывать. Озод! Эй, Озод!

Из соседней комнаты прибежал новый напарник Быкова.

— У тебя все в порядке? — нахмурив брови, спросил Роберт.

— В порядке, в порядке. Все в порядке, — закивал Озод.

— Ну так что ты ждешь? — удивился Роберт. — Ты знаешь, где уже должен быть?

Озод засуетился, изображая немедленную готовность отправиться в дальний путь хоть бегом.

— Все сделаем как надо, Роберт Ганиевич, все будет хорошо.

Он выбежал из конторы первым. Быков направился за ним, но в дверях задержался.

— Можно вопрос? — сказал он.

— Конечно, мастер, — поощрительно кивнул Роберт.

— Зачем вчера ваш человек весь вечер за мной ходил?

Судя по мгновенной смене выражений на лице Роберта, тот вначале хотел отпереться, но отчего-то передумал.

— Коммерция — сложная вещь, Константин, — мягко сказал он, внимательно глядя на Быкова. — Кругом конкуренты, недоброжелатели, завистники… Приходится быть осторожным. Ты меня понимаешь?

— Отчасти, — сказал Быков.

— Ну и порядок. А ты бдительный. Где научился?

— Жизнь научила, — ответил Быков. — Коммерция — вещь сложная.

Роберт засмеялся несколько искусственно.

— Это хорошо, что ты такой бдительный. Мне нужные такие работники. Но об этом мы еще поговорим. А пока — счастливого пути!..

В кабине уже сидел Озод. На лице его читалась неистовая жажда странствий. Быков запустил двигатель и вывел машину на дорогу. Когда отъехали пару кварталов, Озод осторожно потрогал Быкова за плечо.

— Слушай, Костя, зачем так торопиться? Какая дорога на пустой живот! Сейчас направо свернем, там есть такая хорошая чайхана!..

После обеда, включившего в себя густейший суп-лагман, плов и палочку шашлыка, Быкову не ехать хотелось, а завалиться на пару часов поспать. Озод, по всему, думал о том же; глаза его сочились грустью, а когда он залез в жаркую кабину, из груди вырвался тяжелый вздох.

Еще час был потерян в длиннющей очереди на автозаправке, потом Озод попросил Быкова подъехать к его дому — в сущности, это было почти по пути, — чтобы забрать какие-то вещи в дорогу.

Постепенно Быкову все это начало надоедать. Он не собирался растягивать рейс до бесконечности. Однако возражать не стал, не желая спорить с напарником в самом начале пути.

Озод жил рядом с центральным проспектом, рассекавшим город, словно скальпельный надрез, с севера на юг. Раньше, кажется, проспект этот носил имя вождя, а сейчас, насколько было известию Быкову, его переименовали. Озод занимал квартиру в огромном панельном доме с застекленными лоджиями. Такие дома — шедевры интернациональной архитектуры — Быков видел по всей стране, от Мурманска до Ашхабада.

Быков ждал своего напарника минут десять-пятнадцать, от нечего делать посвистывая и таращясь по сторонам. С высоты кабины, поверх сплошного потока машин, непрерывно сигналящих, исторгающих дым и чад, который висел над проспектом синеватым маревом, Быков видел через дорогу небольшой скверик окруженную невысоким кустарником площадку почвы, превращенной в камень солнцем и ногами прохожих. Девушка с прямыми длинными волосами, в слишком короткой по местным правилам юбке и с объемистой спортивной сумкой через плечо нетерпеливо прохаживалась по этому маленькому плацу, часто поглядывая на часы. Быков со своего места не мог в точности разглядеть ее лица, отметил только, что фигурка у девушки была ладная.

Парня, которого ждала девушка, Быков заметил даже раньше ее. Невысокий и худенький, в огромных очках, он шел по тротуару быстрым и нервным шагом. Под мышкой он держал тонкую черную папку из кожзаменителя. Из-за этой папки и очков Быков решил, что парень скорее всего студент.

Парень увидел девушку и ускорил шаг. Она тоже увидела его, однако навстречу не пошла, а принялась пристально и внимательно озираться вокруг. Нет, встреча их не была обыкновенным свиданием. Приблизившись, парень немедленно принялся что-то говорить девушке, горячо и быстро жестикулируя руками. Она слушала, изредка кивая в ответ. Быков вдруг понял, что они даже не поздоровались. Парень на секунду приоткрыл свою папочку, девушка взяла оттуда что-то и тут же спрятала в сумку. После этого разговор у них пошел несколько спокойнее, на лице парня Быков угадал улыбку. Наконец девушка, прощаясь, легко коснулась плеча собеседника, повернулась и пошла прочь.

И как раз в этот момент у тротуара рядом с местом встречи резко затормозил автомобиль. Из распахнувшихся дверок выскочили три здоровенных мужика. Продравшись сквозь кустарник, они бросились к девушке с парнем, и намерения их не оставляли никаких сомнений. Несмотря на численное превосходство противника и явную разницу в комплекции, юноша повел себя весьма решительно. Оттолкнув девушку в сторону, он прыгнул навстречу ближайшему из нападавших и довольно умело ударил его в челюсть, заставив отшатнуться. Двое других были уже рядом, но юноша, увернувшись от ответного выпада и не ввязываясь больше в схватку, бросился бежать. Все его три противника дружно пустились в погоню. Они неслись, сшибая прохожих, но скорее всего остались бы ни с чем, если бы не случай. На свою беду, юноша споткнулся о какую-то выбоину в асфальте и грохнулся оземь. Папка его вырвалась из рук и отлетела далеко вперед, Быков ожидал, что сейчас начнется расправа, и уже приоткрыл дверцу кабины, готовый вылезти и вмешаться, однако нападавших, оказывается, не очень интересовал сам юноша. Они бросились к папке, и лишь один — тот, кому досталось по физиономии, — торопливо ткнул на бегу парня под ребра.

Юноша не стал дожидаться развития событий. Пока его враги торопливо ворошили содержимое папки, он подобрал слетевшие очки и скрылся в ближайшем дворе.

Происшедшее уложилось в какие-то полминуты, и в следующий момент трое нападавших уже лихорадочно озирались, пытаясь отыскать девушку. Но она как-то незаметно исчезла, и даже Быков с высоты своей кабины ее не видел. Зато он с немалым удовольствием наблюдал за бестолковыми метаниями троицы по тротуару.

Внезапно один из них поглядел через улицу и, встретившись взглядом с Быковым, на секунду застыл, захваченный какой-то мыслью. Не спуская с Быкова глаз, он шагнул к краю тротуара, готовясь перейти на другую сторону, но, точно стена, перед ним вырос длинный двойной троллейбус, остановившийся на светофоре. В это время кто-то открыл дверцу «КамАЗа» со стороны тротуара. Быков повернул голову. У подножки стояла та самая девушка.

— Подвези, шеф, — почти приказала она. — Я хорошо заплачу. Только скорее!

Ее тон Быкову не понравился. Тем не менее он кивнул и протянул руку, готовясь помочь ей забраться в высокую кабину. Помощь девушка игнорировала и залезла сама, хладнокровно оправив задравшуюся до самого пояса юбчонку.

— Поехали, — торопливо сказала она. — Скорее!

Быков чуть умехнулся и отрицательно мотнул головой.

— Чуть позже. Я напарника жду. Сейчас подойдет.

Девушка вспыхнула. Мгновение она, кажется, колебалась: закричать на Быкова или все же попросить повежливее, но Быков первым прервал паузу.

— Ты пока спрячься, — предложил он, словно речь шла о порции мороженого.

Он отвел занавеску, скрывавшую узкий матрас, который служил в «КамАЗе» спальным местом для сменного водителя. Девушка без слов скользнула за спинку сиденья, и весьма вовремя. Тот, кому она была так нужна, сумел все же преодолеть забитую автотранспортом магистраль и стоял сейчас возле «КамАЗа», но со стороны водительского места. Он небрежно стукнул кулаком в дверцу.

— Командир, э!

— Чего тебе? — нелюбезно отозвался Быков.

— Девушку видал, командир?

— Какую девушку?

— Хорошую девушку, красивую. Куда девушка побежала? Скажи, командир?

— Села в такси и уехала, — сказал Быков.

— Куда уехала?

— Она мне не доложилась. Вон туда.

Собеседник Быкова недовольно насупился.

— Шутишь, командир. Не надо со мной шутить.

Быков прищурился. Какие они все тут серьезные! Наглая рожа парня вызвала у него прилив злости.

— А кто ты есть такой, что с тобой пошутить нельзя? — холодно спросил Быков.

В это время правая дверца машины снова открылась, и Быков услышал голос Озода:

— Костя, поехали. Жена мне такие манты в дорогу приготовила — ты язык проглотишь. Вечером ужинать будем, — мечтательно сказал Озод.

— Не надо так разговаривать, командир. — Огорченный потерей девушки, парень искал возможности немедленно отвести душу.

Он нажал ручку и потянул дверь к себе. Быков несколько секунд удерживал ее, а когда убедился, что машин рядом нет, резко отпустил да еще дал дверце добавочное ускорение, ударив ногой и плечом.

Парень этого не ожидал. Тяжелая дверца стукнула его точно в лоб, он пошатнулся и во весь рост грохнулся на мостовую. Тогда Быков захлопнул дверцу и включил стартер,

— Ай! Ты что сделал! — ошеломленно сказал Озод.

Быков до отказа выжал педаль газа, и машина рванулась вперед. В зеркальце он видел, как поднявшийся на ноги парень орет что-то вслед, яростно размахивая кулаками.

— Все нормально, Озод, — весело крикнул Быков. — Маленькая разборка была. Ну, показывай, какой дорогой в совхоз поедем.

— Ташгульской дорогой. Что это был за человек, Костя? Зачем к нам пристал? — допытывался Озод.

— Девушку он искал, — объяснил Быков. — Потерял девушку и очень расстроился.

— Какую девушку?

— Да вон, за спиной у тебя сидит.

Озод подпрыгнул на сиденье, обернулся и откинул занавеску. Несколько секунд он ошеломленно молчал, потом вцепился в плечо Быкова.

— Это нельзя. Тормози машину! Зачем девушка?! Девушку с собой нельзя!

Быков освободил плечо и отодвинул напарника подальше от руля.

— Озод, спокойно. Высадим мы девушку, не бойся. Но не теперь. Отъедем вот немного…

— Куда вы едете?  — спросила девушка.

У нее был низкий голос с интригующей хрипотцой, которая, впрочем, нередко возникает и по причине неразумно частого курения. Голос Быкову понравился, а вот интонации — властные и чуть презрительные — нет. Тем не менее он вежливо ответил:

— Сначала в совхоз Фрунзе, а потом — в Европу.

— Фрукты повезете? — догадалась девушка, и Быков подтвердил.

— Ага, фрукты.

— Довезете меня до Ташкента, — неожиданно заключила она. — Я заплачу.

При всем старании в ее тоне невозможно было отыскать просительные интонации. Быков начал потихоньку злиться.

— Нельзя, — торопливо сказал Озод.

— Почему? — удивилась она. — Я хорошо заплачу.

— Это не такси, милая, — сдержанно проговорил Быков. — Ты перепутала немного. Так случается, когда очень торопишься.

Девушка пропустила его иронию мимо ушей. Она приняла Озода за начальника и решила, по-видимому, что говорить с шофером смысла не имеет. Быкову услышал, как за его спиной вжикнула расстегиваемая «молния» сумки, а потом на колени Озода шлепнулась пачка десяток. Точно такая же, как сегодняшний аванс Быкова.

— Этого достаточно? Ну как, договоримся?

Озод взволнованно всплеснул рутами, издал какой-то неопределенный звук, но прежде чем с его губ сорвался окончательный ответ, вслед за первой пачкой упада и вторая.

— На каждого, — пояснила девушка.

Тогда Быков тормознул и причалил к тротуару.

— Давай выкатывайся, дочка миллионера. Сказали тебе: не повезем.

Тем временем Озод пребывал в душевных муках. Он покашлял, потом дважды тихо простонал и робко произнес:

— Ай, ладно. Слушай, Костя, ну что будет плохого! — Он тут же повернулся к девушке и строго поднял палец. — Только ты во всем меня слушать должна. Что скажу — сразу делай, а то у нас большие неприятности будут.

— Недолго мучилась старушка, — ухмыльнулся Быков. — Ты, Озод, напрасно торопишься. Я с твоим Робертом не договаривался пассажиров возить.

— Слушай, Костя! — с неожиданной пылкостью заговорил Озод. — Аллах велел людям помогать. Разве можно отказывать, когда человек просит!

— А мне она не нравится, — объявил Быков. — Другая хотя бы спасибо сказала ради разнообразия. Где бы ты сейчас была, подруга, если б я тебя в машину не пустил?

Девушка молчала. Наступила пауза. Быков каменно глядел перед собой, положив руки на руль. Озод взволнованно стиснул руки у сердца и возвел глаза к небу.

— Извини меня, — сказала девушка наконец, и тон ее был почти мягким. — Я была не права. Спасибо тебе за помощь. Но мне действительно нужно срочно уехать из города. Очень нужно.

— Вот видишь! — радостно сказал Озод.

Теперь паузу выдерживал Быков.

— Ладно, — согласился он к огромной радости своего напарника. — С пассажиром веселей.

Он повернулся и впервые внимательно оглядел нечаянную попутчицу. Ей можно было дать и двадцать лет, и двадцать пять. Слишком уж холодным и трезвым был взгляд ее больших темных глаз. Девушка была безусловно красива. Черты ее лица наилучшим образом сочетали признаки двух рас — индоевропейской и азиатской, — столетиями живших в этих местах друг подле друга. Прямой, чуть вздернутый носик, миндалевидный разрез глаз и крутые скулы создавали странное, противоречивое впечатление незавершенного совершенства.

— Как тебя зовут? — спросил Быков.

Она легонько повела плечом.

— Зови — Гуля.

— А полностью?

— Гульбахор.

— Хорошо, Гуля, — кивнул Быков. — Скажи, пожалуйста, а ты не боишься вот так, вдруг, ехать с незнакомыми людьми? Мало ли кто мы такие?

Она устремила на Быкова холодный взгляд.

— Не боюсь. Ты местный?

Быков отрицательно покачал головой.

— Тогда ты не знаешь. А товарищ твой знает. Он меня не обидит, да и тебе не даст.

Она заговорила с Озодом по-таджикски, и Быков увидел, как у того почти мгновенно отвалилась челюсть. Изумление, испуг и робкая почтительность сменяли друг друга на его лице. Озод осторожно достал обе пачки десяток и протянул девушке. Такое решение Быкова возмутило.

— Эй, эй! — воскликнул он и быстро перехватил деньги. — Ты что это, Озод! Добрый, да? Ты добрый, а я бедный. Девушка сама нам предложила, а мы согласились. Мужчины свое слово назад не берут. Разве не так, Гуля?

Гульбахор коротко рассмеялась.

— Все правильно, Костя. Не надо денег, Озод, оставь себе.

Второй раз за эти несколько минут на лице Озода всплыло выражение глубочайшего облегчения. Он бережно взял свою долю, положил глубоко в карман и легонько погладил сверху. Гульбахор заметила этот жест к снова рассмеялась. Потом скомандовала;

— Не оборачивайтесь. Я переоденусь.

Быков завел двигатель и решительно вклинился в транспортный поток. Через какое-то время, полностью поглощенный дорогой, он даже забыл о существовании пассажирки. А дорога вывела их из города и шла сейчас меж невысоких холмов с округлыми вершинами, на склонах которых тощие овцы щипали редкую, до желтизны сожженную солнцем траву. Скоро перед ними открылась долина, поделенная от края до края на громадные клетки-классики виноградников вперемежку с какими-то злаками. Солнце опускалось все ниже, на мгновение оно зацепилось краем за вершины окаймлявших долину гор, а потом скатилось за них, и когда «КамАЗ» въехал в большой кишлак — центральную усадьбу совхоза, — вокруг сделалось совсем темно. Захватив свою служебную сумку, Озод немедленно побежал искать директора в надежде еще сегодня решить щекотливые коммерческие проблемы.

Тишина, сменившая непрерывный грохот двигателя, казалась настолько глубокой, словно имела плоть, и Быков даже слегка вздрогнул на внезапный скрип пружин оставленного Озодом сиденья — это Гульбахор гибким движением перебралась вперед. Сейчас она была одета в джинсы и темную рубашку, извлеченные из своей сумки, и выглядела куда более приветливо, чем прежде.

— Салют, — добродушно сказал Быков. — Не укачало?

— Нет, — односложно ответила она.

— Скажи, пожалуйста, Гуля, чем ты так моего Озода напугала? Что ты ему сказала?.

— Я ему сказала о том, кто мой отец.

— И кто же?

Она коротко взглянула на Быкова.

— Ты все равно не знаешь.

— Может быть. Но все-таки?

— Он очень уважаемый человек, — ей явно не хотелось развивать эту тему, но и ссориться с Быковым она больше не желала.

— Ну ладно, — он махнул рукой. — А эти, которые за тобой гнались, кто они?

Она пренебрежительно дернула плечом.

— Так, шпана… Мелочь.

— Они могут попытаться тебя разыскать?

— Не знаю, — равнодушно молвила она. — Это неважно.

— Тебе виднее, — сказал Быков.

Разговор явно не клеился. В это время из темноты вынырнул Озод и с печальным вздохом полез в кабину.

— На поле утром бригада придет, — начал рассказывать он. — Надо обязательно встать первым на погрузку, пока ящики не кончились.

— Договорились? Все в порядке? — поинтересовался Быков.

Озод горестно поцокал языком и огладил свою сумку.

— Нехороший человек. Очень жадный. Прямо шакал какой-то. Две тысячи сверху взял! А еще член партии!

— Какой еще партии? — удивился Быков.

— У нас тут всегда одна партия, — убежденно сказал Озод, вздохнул еще раз и повернулся к пассажирке — Уважаемая Гульбахор, вы можете переночевать в доме директора совхоза. Вам специальная комната приготовлена. Пойдемте, я вас провожу.

— Я буду ночевать здесь, — объявила Гульбахор.

— Как можно! — всплеснул руками Озод. — Там гораздо лучше. К тому же на виноградники мы поедем очень рано.

Некоторое время она колебалась, но потом все же приняла приглашение.

Дом директора находился неподалеку. Если для Гульбахор комната нашлась, то Быкова и Озода, естественно, приглашением не удостоили. Ночевать они пошли в низенький сарайчик, заполненный гузапая — стеблями хлопчатника прошлогоднего урожая, ломкими и жесткими.

Крупные яркие звезды дрожали в небе, готовые сорваться и упасть, словно перезрелые виноградины. Стрекотали ночные сверчки, а земля поспешно изгоняла из себя лишнее тепло, набранное за день.

— Кто эта девушка, Озод? — спросил Быков. — Ты ее знаешь?

— Ее отец очень большой человек, — уважительно сказал Озод.

— Кто он такой?

— Сапарджон. — По-видимому, этот ответ Озод считал исчерпывающим, но все же прибавил: — Его весь город знает.

— Что, народный артист или бывший секретарь горкома?

— Нет, — мотнул головой Озод. — Начальник автобазы.

— Действительно, большой человек, — согласился Быков.

Озод уловил в его тоне иронию и оскорбился.

— Ты не понимаешь, — с досадой сказал он. — Сапарджон все может. На него десятки, сотни людей работают. Ему стоит только пальцем пошевелить — вот так! — и сразу все будет сделано.

— Понимаю, — сказал Быков. — Крестный отец, стало быть.

Однако Озод не читал знаменитого романа. И фильма тоже не видел.

— Э-э, — сказал он. — Кто такой крестный отец?

— Самый главный гангстер, — объяснил Быков. — Мафия, знаешь, да? Большой пахан.

Озод немного подумал.

— Да, — согласился он. — Но только не надо так говорить.

— Почему?

— Сапарджон — уважаемый человек.

Быков оценил лаконичность ответа и больше с расспросами на эту тему к Озоду не приставал. Гузапая громко хрустел при малейшем движении, однако это не помешало им уснуть очень быстро.

* * *

На виноградниках они были с рассветом. Ждать долго не пришлось, вскоре появилась бригада — шесть загорелых до черноты крестьян во главе с бригадиром. Они довольно споро принялись за работу, но ровно через полчаса запал их совершенно иссяк, темп погрузки упал раз в десять, и Быков понял, что, если дело пойдет так и дальше, они простоят на этом поле три дня.

Опытный Озод воспринял ситуацию с пониманием и поспешил к бригадиру. Минут пятнадцать они горячо спорили, хватаясь то за голову, то за сердце, то вздымая руки к небесам. Затем звонко хлопнули ладонью в ладонь, и Озод вернулся к машине.

— Совсем испортился народ, — пожаловался он Быкову, доставая из сумки деньги. — Раньше никогда такого не было, клянусь! По сто рублей требуют, ты представляешь!..

Материальное стимулирование немедленно дало эффект. Через два часа машина была загружена под завязку. Теперь бригадир не только неустанно подгонял своих подчиненных, но и сам включился в работу, поскольку на подъезде к винограднику поджидали своей очереди еще два трейлера.

Поехали в совхозную контору оформлять документы. Здесь настроение Озода несколько улучшилось: из уважения к высокой гостье Гульбахор директор совхоза запретил своим работникам брать традиционную взятку за выдачу накладных и справок. Он сам проводил Гульбахор до «КамАЗа» и помог забраться в кабину. Быков понял, что уважение к Сапарджону характерно и для населения сельской местности. Впрочем, Гульбахор вовсе не выглядела польщенной таким вниманием. Скорее это ее беспокоило.

— Зачем ты ему сказал, кто я такая? — сердито спросила она у Озода.

— А что такого? — обиделся тот. — Разве тебя плохо принимали, сестра?

— Да разве в этом дело! — Гульбахор с досадой встряхнула густыми волосами. — Он моего отца знает и, кажется, утром ему звонил.

— Ну и что?

— Вот посмотришь что, — туманно пообещала она. — Дай Бог, чтобы я ошибалась.

Дорога вновь плавно потекла под колеса. Совхозная грунтовка перешла в шоссе районного значения — не широкое, но хорошо ухоженное. Через несколько километров оно выводило на магистраль. Машин здесь было совсем немного, поэтому идущий навстречу салатовый «жигуленок» Быков заметил издалека. «Жигуленок» вначале мчался довольно быстро, но, сблизившись с трейлером, сбавил ход и вовсе остановился. Какие-то люди, выскочив из кабины, проводили «КамАЗ» пристальными взглядами, тут же сели обратно, и «жигуленок» начал резво разворачиваться. Посмотрев в зеркало заднего вида, Быков убедился, что салатовые «жигули» их настигают.

Никто из спутников Быкова пока не видел и не понял происходящего до тех пор, пока «жигуленок» не поравнялся с «КамАЗом» и не засигналил. Из открытого окна машины едва ли не по пояс высунулся человек, требуя знаками, чтобы Быков немедленно прижался к обочине и остановился.

— Не останавливай! — воскликнула Гульбахор. — Это они! Не останавливай, Костя!

Быков и не собирался. Не обращая ни малейшего внимания на маневры преследователей, он с каменным лицом вел машину. «Жигуленок» на время отстал, а когда поравнялся с кабиной «КамАЗа» вновь, из его окна на Быкова смотрело дуло обреза. Они не оставляли Быкову выбора, и это было ошибкой. Он резко крутанул руль влево. Тяжелое колесо «КамАЗа» ударило «жигули» в бок, сбросив с дорога. Водитель легковой машины не успел или не смог затормозить. «Жигуленок» вылетел в поле и буквально вонзился передком в дно первой же ямы, откуда местные жители, вероятно, выбирали глину для построек.

— Что ты наделал? — в ужасе воскликнул Озод.

Быков молча остановил «КамАЗ» и выглянул из кабины. Протекла минута. Потом дверца «жигулей» открылась. Три человека с трудом выбрались наружу. Один из них тут же опустился на землю, оглушенно мотая головой.

— Все в порядке, — удовлетворенно сказал Быков. — Слухи о смерти клиентов несколько преувеличены. Будут жить, можешь не беспокоиться, Озод.

— Поехали! Поехали! — Озоду хотелось поскорее убраться отсюда подальше.

— Спасибо, Костя, — Гульбахор сжала плечо Быкова.

— Эй, сестра, скажи, пожалуйста, что им от тебя нужно? — спросил Озод. — Что за люди?

— Им нужно то, чего я не желаю, — ответила Гульбахор. — Их отец прислал.

Быкову показалось, что Озода сейчас хватит удар. С минуту он лишь по-рыбьи разевал рот и отдувался,

— Как! — вскричал он. — Значит, ты… мы… Ты обижаешь своего отца, не слушаешься его, а мы тебе помогаем?! Константин! Остановись! Немедленно остановись!

«КамАЗ» дернулся и встал.

— Ты что? — сказал Быков, несколько огорошенный воплями Озода.

— Уходи! — приказал Озод Гульбахор. — Пусть она уходит сейчас же. Из-за нее мы попадем в беду. Мы уже попали в беду.

— Я тебе заплатила деньга, — холодно напомнила Гульбахор.

— Возьми! — Озод с готовностью вытащил пачку и протянул ей. — Бери ради Аллаха. Костя, отдай ей деньги. Пусть берет и уходит.

Быкову уже надоел этот балаган.

— Хватит, Озод, — рявкнул он. — Кончай орать. Куда ей идти? Довезем до города, там и слезет.

— Это ты во всем виноват, — немедленно переключился на него Озод. — Зачем ее посадил?! Кто тебя просил?

— Ты просил, — сказал Быков. — Забыл уже? А я помню, как ты меня уговаривал. Слушай, Озод, я тебя прошу, заткнись по-хорошему.

Уловив в голосе Быкова реальную угрозу, Озод замолчал и вновь повернулся к Гульбахор.

— Хорошо, мы тебя до города довезем. Только из уважения к твоему отцу Сапарджону. Если ты честная девушка, ты обязательно должна ему сказать, что нас обманула, что мы не знали ничего.

— Скажу, скажу, не бойся, — презрительно отозвалась Гульбахор. — Совсем от страха разум потерял.

— Не нужно так говорить! — взвизгнул Озод, но под мрачным взглядом Быкова съежился и стих.

Дальше ехали молча.

Тесно зажатый между горными склонами, город не имел объездных дорог, Всякий, кто намеревался покинуть пределы республики, неизбежно должен был ехать через город, миновав один из окраинных постов ГАИ. Груженные товаром «КамАЗы» на постах всегда ожидали с нетерпением. Толстый и суровый страж дорожного порядка с огромными усами повелительно поднял полосатую палку, и Быков съехал на обочину, где уже стояли два грузовика.

Захватив документы, Быков проворно выпрыгнул из кабины: местные начальники медлительности не терпели, почитая ее проявлением неуважения к власти. Озод тоже вылез, но пока держался в сторонке.

— Здравствуйте, начальник, — почтительно сказал Быков.

— Что везешь? — строго спросил страж в погонах младшего лейтенанта, игнорируя вежливый тон Быкова. — Документы есть?

— А как же! — Быков с готовностью протянул ему всю пачку. — Виноград везем, товарищ лейтенант.

Тот брезгливо покосился на бумаги, отнюдь не выражая желания их брать.

— Это не такие документы, — уверенно заявил он. — С первого числа другие надо. Санэпидемстанция надо, разрешение райисполком… Разве не знаешь, что в области карантин?

Быков понял, что настала пора вмешаться Озоду.

— Я не знаю, товарищ начальник, — вздохнул он. — Я — шофер. Вот он знает — экспедитор мой.

Озод немедленно приблизился, а Быков, наоборот, отошел подальше, чтобы не мешать деликатным переговорам. Впрочем, надолго они не затянулись. Когда Озод забрался в кабину, лицо его имело привычно-горестное выражение. Целых два километра пути он только печально вздыхал и лишь потом излил душу.

— Пятьдесят рублей! — воскликнул он с искренней болью. — В прошлом году было только тридцать.

За его спиной звонко засмеялась Гульбахор.

— Аллах не велит быть жадным, Озод. Аллах велел делиться с ближними.

— Э-э, сестра, — отозвался он. — Люди сейчас совсем забыли Аллаха. Они потеряли чувство меры и не знают благодарности…

Они свернули с проспекта, и Гульбахор попросила остановить машину.

— Все-таки выходишь, — сказал Быков.

— И правильно делает. Правильно, сестра, — поспешно вмешался Озод. — Иди домой, помирись с отцом. Он очень умный человек, он тебя поймет и простит. И обязательно скажи ему, что мы очень уважаем Сапарджона.

Гульбахор с досадой поморщилась.

— Он умный человек, — повторила она. — Костя, мне надо с тобой поговорить.

Быков выбрался вслед за ней из кабины. Они отошли в сторонку.

— Когда вы будете в Москве? — спросила Гульбахор.

— Через неделю, сестренка. Если все сложится удачно.

— Где я смогу вас найти?

— Это сложно, — задумался Быков. — А в чем дело?

— Мне обязательно нужно вас отыскать в Москве, — твердо сказала она. — Я буду там раньше вас.

— Тогда встречай у Центрального рынка. Там товар принять должны, и мы мимо не проедем. Ты Москву хорошо знаешь?

Гульбахор нетерпеливо кивнула.

— А где еще? Если мы вдруг там не встретимся?

— Тогда встречай уже здесь, когда вернемся.

Она в раздумье наморщила лобик.

— Значит, через неделю у Центрального рынка. До свидания, Костя.

— Счастливо, — сказал он. — Да! Постой-ка! Деньги свои забери.

Гульбахор покачала головой.

— Можешь оставить их себе. Ты их уже заработал. Или почти заработал…

— Что значит «почти»?

— Когда в Москве встретимся, я тебе скажу.

Она повернулась и зашагала по улице, размахивая сумкой. Быков задумчиво поглядел ей вслед и полез в кабину.

— Слава Аллаху, — облегченно вздохнул Озод. — Все беды в мире идут от женщин.

— У меня другие сведения, Озод, — возразил Быков. — Все беды исключительно от жадности. Или ты не согласен?

— Зачем так говоришь? — обиделся Озод, но спорить не стал.

Поскольку Быков должен был заехать к себе на квартиру и забрать вещи, Озод тоже решил забежать домой. Они уговорились встретиться через час. Высадив Озода и проследив, как он скрылся в подъезде, Быков принялся тщательно обыскивать кабину. Большой заклеенный конверт без подписи — тот самый, что передал Гульбахор худенький юноша, — он обнаружил довольно быстро. Конверт был засунут за обивку лежанки. Не распечатывая, Быков подержал его в руках, потом завернул в газету и упаковал в полиэтиленовый пакет, который прикрепил клейкой лентой к задней стенке кабины, аккуратно отогнув и поставив затем на место обшивку. Здесь искать конверт пришлось бы намного дольше…

* * *

Весь нехитрый багаж Быкова умещался в дорожной сумке. Чтобы окончательно собраться, ему и пяти минут было много.

— Уезжаешь, Костя, — сказала Саида с неожиданной грустью. — Когда еще приедешь?

В глазах ее стояла печаль. Быков давно уже понял, что постоянная строгая и независимая гордость Саиды — всего лишь маска, тоненький и слабый щит, которым она пыталась укрыться от своей женской беды, от снисходительной жалости родни и соседей, от мира, в котором она родилась и жила, недобром и жестоком к ней не по заслугам.

— Не знаю, Саида, — ответил Быков. — Может, скоро, а может, нет. Вы тут без меня не скучайте.

— Скучать времени нет. Видишь, сколько дел, — Саида сделала усилие, снова становясь сама собой. — Чуть не забыла, Костя. К тебе опять твой друг приходил вчера. Очень жалел, что не застал.

— Что за друг такой неуловимый, — буркнул себе под нос Быков. — Ну ладно, Саида, до свидания. Спасибо тебе.

Она махнула рукой и быстро ушла в дом, не желая более обнаруживать свою слабость. Быков аккуратно прикрыл за собой калитку и полез в машину. Оказалось, что здесь его уже ждут. На сиденье пассажира устроился незнакомый русский парень в потертых джинсах и клетчатой рубашке, похожий на туриста или бомжа.

— Здравствуйте, Константин, — произнес парень, прежде чем Быков успел отреагировать на вторжение, — Это я к вам заходил, хозяйка передала, наверное?

— Я догадался, — сказал Быков. — Ты и есть, выходит, мой друг. Ну, здравствуй, дружок. Чего надо?

— Меня зовут Алексей Крапивин. Видишь ли, Константин, я — капитан милиции. Из Москвы…

Быков настороженно молчал.

— По всей видимости, у нас мало времени, — сказал Крапивин. — Я сразу к делу, без предисловий.

— И это правильно, — хмыкнул Быков.

Крапивин оставил без внимания его иронию.

— Две недели назад пропал человек. Так же, как ты сейчас, он ушел в рейс. Это был наш сотрудник, наш товарищ.

— А я-то здесь при чем? — Быков понимал, что взял какую-то дрянную ерническую тональность, но остановиться никак не мог. — У меня алиби. Честное слово.

— Не надо, Константин, — попросил Крапивин. — Ты же все прекрасно понимаешь.

— Ладно, не буду, — слегка смутился Быков. — Продолжай.

— Дело в том, что наш сотрудник ушел в рейс на машине этого же кооператива «Варзоб».

— Один? Без напарника?

— Напарник был. Он и пригнал машину обратно. Вот эту самую машину, кстати. — Крапивин похлопал рукой по спинке сиденья. — Напарник, естественно, здешний житель. Объяснил, что его сменщик взял расчет сразу после того, как груз был доставлен по назначению. Больше ничего узнать не удалось.

— Я, конечно, ваших дел не знаю, — с сомнением сказал Быков, — но почему бы этого напарника не потрясти как следует. Неужели бы не вспомнил?

— В том-то и беда, — вздохнул Крапивин. — Не можем мы его трясти. Отношения с местными сложные… Суверенное государство, ты же понимаешь. Этого напарника мы сейчас даже найти не можем. Спрятали его где-то, а милиции местной не до наших проблем. А может, и специально тормозят, кто их знает.

— Обо мне же ты собрал сведения.

— Старые связи, — усмехнулся Крапивин. — Исключительно личные контакты. Остались друзья в здешних органах, на которых я могу до определенной степени положиться.

— Тогда пусть тот человек, который в «Варзобе» на вас работает, вам и поможет, — предложил Быков.

— Никто тут на нас не работает.

Быков хмуро оглядел собеседника.

— Я не вчера родился, — сказал он. — Обо мне вам мог подсказать только кто-то из «Варзоба». Больше я нигде тут не светился. Если хочешь со мной дальше разговаривать, не держи меня за дурака.

Крапивин не обиделся и глаз не отвел.

— На нас тут никто не работает, — повторил он, выделив слово «нас». — Нет у нас тут своих людей. Знакомые есть в местном МВД. И за то спасибо, что хоть не посылают подальше,

— Ну хорошо. А почему это я у вас такого доверия удостоился? — поинтересовался Быков. — Почему ты решил, что я тут же не пойду и не доложусь моему нынешнему начальству?

— Вряд ли, Быков, — покачал головой Крапивин. — Ты же сам бывший мент. Все, что можно было, мы о тебе узнали, не сомневайся, связь с Москвой еще есть, телефоны работают. Отказаться — можешь, а что побежишь к мафиози… — нет, ты на себя не наговаривай.

— Сейчас я должен испытать чувство гордости за то, что моя репутация в органах до сих пор так высока, — усмехнулся Быков. — И в благодарность за это известие тут же завербоваться.

— Да брось ты, — устало перебил его Крапивин. — Я же знаю, что тебя тогда выгнали не по делу. Чего ты задираешься? Меня, между прочим, тоже в те времена сильно обидели. Только я не поленился доказать, что не верблюд. А ты загордился. Тебе же предлагали вернуться.

— В нашей системе доказать что-либо пока еще никогда никому не удалось, это ты мне не заливай. Был один министр, стал другой — вот и вся твоя правда. Один гайки закручивал, другой слегка раскрутил. Да и то смотрю я: что-то ты до сих пор в капитанах ходишь. А мне что один, что другой, что третий… Все обрыдло. Дураков там меньше не стало, ты мне не рассказывай. Надоели мне дураки, хватит. Больше ни один мной командовать не будет. Вот я сижу за баранкой, и нет надо мной начальников. Ни хороших, ни плохих. Ни умных, ни глупых. Я сам себе командир. Да и зарплата побольше твоей раз в несколько.

— В этом я не сомневаюсь, — протянул Крапивин.

— Вот и не сомневайся!

В кабине наступило молчание.

— Что здесь понадобилось вашему человеку? — хмуро спросил Быков.

— Сейчас это не так важно, — ответил Крапивин. — Главное: где он, что с ним?

— Если я не буду знать, куда он полез, мне концов не найти, — сказал Быков, снова раздражаясь. — Неужели не ясно! Или ты меня за болвана хочешь держать? Я в такие игры играть не стану. С конспирацией своей можешь идти знаешь куда?

Крапивин невесело покачал головой.

— Я тебе доверяю, — тихо сказал он. — Но я же не один в деле.

— Та-ак, — Быков злорадно ухмыльнулся. — Значит, ты доверяешь, а твои начальники — нет. Тогда, знаешь, иди вместе со своими начальниками…

— Подожди, — перебил Крапивин. — Я сказал, что доверяю.

Он сделал короткую паузу и заговорил, слегка понизив голос.

— Оружие идет из этих мест. Большие партии, прямым ходом на Северный Кавказ. Мы ниточки нащупываем, а они у нас в руках рвутся, понимаешь. И в очередной раз… Вот узнали, что мелькали там пару раз автомашины кооператива «Варзоб».

— Откуда оружие?

— Кабы знать, — дернул плечом Крапивин. — Когда войска из Афгана выводили, его, говорят, тут столько побросали — впору бульдозером было собирать. А может, и прямо из Афгана до сих пор плывет.

— Или через Афган, — предположил Быков, и Крапивин согласно кивнул.

— Есть и такая версия. В общем, Володя Емельянов, наш сотрудник, разрабатывал «Варзоб».

— Как он туда устроился? — спросил Быков.

— Сделали ему рекомендацию. Через третьего человека. Там все было нормально.

— Если все нормально, куда же он пропал? Местную милицию подключали?

— Только самым краем. Чтобы выйти на первую связь.

— А тебе не кажется, что этим самым краем его и зацепило? — задумчиво проговорил Быков.

— Не хотелось бы думать, — сдержанно ответил Крапивин. — Но исключить не могу.

— Значит, пока ты обо мне справки наводил, выходит, тоже вполне мог подставить?

— А вот это исключено, — возразил Крапивин. — О тебе я узнал совершенно случайно, ты оказался просто подарком судьбы.

— Что это значит? — удивился Быков.

— Я в конторе «Варзоба» побывал как-то вечерком… Ночью, то есть. Посмотрел кое-какие бумажки… Мой здешний товарищ — это мой личный друг, и я ему полностью доверяю — обеспечивал мне прикрытие.

— На шухере стоял, — не удержался Быков.

— Можно и так сказать… Естественно, руководство, ни местное, ни московское, мы в известность не ставили. Пока я там ковырялся, твое заявление и обнаружил. В тот же вечер позвонил в Москву и попросил прокрутить твои данные по нашим каналам на предмет возможного контакта. Да ты и сам все это знаешь. А оказалось, что ты вообще свой…

— Какой еще свой, — проворчал Быков. — Шофер я. Водила. Ладно… Тогда вот что. Через пару дней — не раньше! — сделайте вид, что хотите еще одного своего водителя устроить в «Варзоб». Тем же самым каналом.

— Зачем? — машинально спросил Крапивин.

— По двум причинам. Во-первых, проверишь этот канал на вшивость. Если там прокол действительно есть, они этот канал от греха закроют. А во-вторых, от меня отведешь подозрение. Видишь ли, они ко мне отчего-то повышенное внимание проявили. Не знаю, может, у меня карточка такая, что стаж в органах на ней запечатлелся… Хотя, если «Варзоб» действительно включен в дело, их осторожность вполне понятна. У меня связь с тобой по трассе будет?

— С этим сложно, — вздохнул Крапивин. — Суверенные республики, мать их… Теперь на любое мероприятие согласование требуется чуть не на уровне правительства. Так что пока до России не доберешься… Но что-нибудь постараемся придумать.

— Придумывай, — согласился Быков. — Только меня не засвети…

* * *

Во время кампании чистки органов внутренних дел, которую с большой помпой начал вновь назначенный министр, Быкова выгнали одним из первых. «Компру» на него подобрали настолько хилую, что она не выдержала первой же более или менее беспристрастной проверки. Но такие проверки начались, когда очередную кампанию — исправления допущенных перегибов и ошибок — возглавил уже следующий министр. А когда Быкова выгоняли, это время еще не наступило и никто из министерских чинов, азартно исполняющих тотальную команду «фас», не сомневался в правильности указанного свыше направления.

Выгнали Быкова по поводу, который выглядел просто смехотворно. Один из его информаторов доверительно сообщил проверяющему чину, что Быков неоднократно распивал вместе с ним на конспиративных встречах горячительные напитки. Оправдываться Быков не собирался. Он прекрасно понимал, что выпивка здесь ни при чем и с ним просто рассчитались за строптивый характер. Он не писал прошений и апелляций, просто собрал свои вещи и ушел.

Реабилитация же, которую имел в виду Крапивин, произошла без малейшего участия Быкова. Дело в том, что тот самый информатор, убежденный в том, что верно почуял господствующее направление ветра, с усердием принялся обличать некоторых других сотрудников, с коими ему приходилось иметь дело. Тех тоже быстренько повыгоняли; однако, не будучи подобно Быкову столь равнодушными к своей репутации, они разослали в инстанции огромное количество жалоб. Все эти жалобы, конечно же, последствий долгое время не имели и иметь не могли, но когда министра-чистилыцика оперативно отправили на пенсию, о жалобах вспомнили и приняли к новому рассмотрению.

К тому времени информатор сидел в тюрьме: его надежда на покровительство высоких инстанций в благодарность за активное содействие оздоровительным процессам в органах внутренних дел не оправдалась. Никто не стал его вытаскивать, когда он попался на очередной крупной спекуляции антиквариатом. Информатор очень обиделся и принялся отрабатывать назад. Когда проверяющие новой волны вызвали его для беседы из камеры, информатор немедленно покаялся, сообщив, что клеветал исключительно по подсказке сверху и по причине врожденной веры в правильность текущего курса партии и правительства.

Безвинно пострадавших восстановили на работе с компенсацией вынужденного прогула. Быкову тоже предлагали подать соответствующую просьбу, но у него в душе уже все перебродило и перегорело, оставив лишь твердый осадок брезгливости. Вспомнив свою первую специальность, Быков шоферил, гоняя в дальние рейсы, а когда в стране начался быстрый расцвет торговых кооперативов, полностью переключился на обслуживание этой области возрождаемого частного сектора. Машины тут, правда, были намного хуже, чем на государственных предприятиях, но высокая зарплата вполне оправдывала эти трудности…

* * *

На шестнадцатом километре от города Быков заметил «хвост». Серая «волга», приставшая к ним где-то на выезде из города, четверть часа кряду скромно держалась метрах в двухстах позади. Быков то увеличивал скорость, то сбрасывал газ, убеждаясь всякий раз, что «волга» неизменно сохраняет прежнюю дистанцию.

Эти маневры не укрылись от Озода, он удивленно спросил:

— Ты что делаешь, Костя?

— За нами «волга» идет от самого города как приклеенная. Ты не знаешь, кто это может быть?

Озод хотел высунуться из кабины, чтобы разглядеть получше, но Быков одной рукой втянул его обратно.

— Если хочешь, в зеркало посмотри. Пусть считают, что мы их не приметили.

— Такая «волга» у Роберта Ганиевича есть, — сообщил Озод спустя минуту. — Тоже серая.

— И номер такой же?

Озод немного подумал.

— Номер я не знаю, — сказал он. — Что им нужно, как ты думаешь?

— А вот этого я не знаю, — ответил Быков,

— Наверное, из-за этой паршивой девчонки, — Озод воздел руку к потолку кабины. — Такая молодая и столько неприятностей! Я так удивлен, что уважаемый Сапарджон не сумел ее воспитать.

— А может быть, сам Роберт Ганиевич? — предположил Быков. — Проверяет, как мы работаем?

Озод еще ненадолго задумался, потом отрицательно покачал головой.

— Разве у него других дел нет!

Видно было, что он сильно расстроился. Озода страшили возможные неприятности, в которых он сам отчасти был повинен. Да и Быкову неприятности были не нужны, он хмуро крутил баранку, размышляя, что делать дальше, как вдруг услышал встревоженный возглас Озода.

— Эх-ха! Догоняют!

«Волга» увеличила скорость и быстро приближалась. Вот она поравнялась с трейлером и, не сбавляя хода, ушла вперед. Еще несколько минут Быков с Озодом следили за ней, потом прямой участок трассы закончился, и «волга» скрылась за поворотом.

— Вот и все проблемы, — пробормотал Быков скорее с вопросительной интонацией.

Громко и облегченно вздохнул Озод.

Дорога была легкой. Чуть пошевеливая рулем, Быков вел трейлер на одной и той же передаче мимо домиков, полускрытых поблекшей зеленью садов, которые внезапно сменяла то первобытно-дикая россыпь камней на склонах холмов, то ухоженные ряды виноградников, спускающихся к самому асфальту аккуратными ступенями. И все же тревога до конца не проходила. Быков предчувствовал, что развитие событий еще впереди.

Дорога сделала два плавных поворота, а за третьим, на площадке отдыха, их поджидал канареечный милицейский «уазик» и дорожный инспектор с полосатым жезлом.

— Ай-ай! — Озод обреченно полез за деньгами в сумку. — Даже сто километров не проехали…

Дорожный инспектор на этот раз был в звании капитана, но тоже с красивыми усами. На этот раз изучение путевого листа, накладных и всевозможных разрешений было весьма тщательным. Но и прочитав все, капитан бумаг не отдал.

— Покажи машину! — потребовал он.

— Пожалуйста, — пожал плечами Быков. — Что-нибудь не так, товарищ начальник? Ищете кого?

— Мы всегда ищем, — риторически ответил тот.

Озод суетился рядом, пытаясь вмешаться, но капитан на него внимания не обращал. Инспектор прошелся вокруг трейлера, зачем-то стукнул сапогом по скату и заглянул под днище.

— Открой! — показал он на дверцы фургона.

Мельком глянув на штабели ящиков с виноградом, он отправился к кабине, забрался на водительское сиденье и ткнул пальцем в дорожную сумку Быкова.

— Это что?

— Вещи мои, — хмуро сказал Быков.

— Покажи!

Быков расстегнул «молнию» и под бдительным взглядом капитана перебрал свой багаж. После этого капитан принялся тщательно обыскивать кабину. Он занимался этим минут пять, а тем временем из-за следующего поворота мягко вырулила серая «волга» и встала на площадке рядом с «уазиком».

— Сейчас, подожди, — сказал капитан, направляясь к «волге».

Наклонившись к опущенному стеклу, он о чем-то кратко посовещался с сидевшими в салоне, хмуро взглянул на Озода и Быкова, затем, не сказав им ни слова, забрался в свой «уазик» и уехал.

— Бумаги! — ахнул Озод.

— Не бойся, бумаги здесь остались, — мрачно усмехнулся Быков.

Дверцы «волги» распахнулись с двух сторон, и оттуда вышли двое — мужчина с широким гладким лицом и сединой в черной шевелюре и здоровенный парень довольно тупой наружности. Всю пачку документов мужчина небрежно держал в руке.

— Какой неудачный рейс у вас получается! — поцокал он языком с деланным сочувствием.

— Почему? — взволнованно спросил Озод. — Что такое?

— Сами себе проблемы придумываете. Зачем? С этой девушкой…

— Не надо нам никаких проблем, уважаемый! — воскликнул Озод. — Не надо девушку! Она с нами просто хотела до Ташкента ехать. Мы не знали, что за девушка, а когда узнали — сразу высадили. Да! Передайте уважаемому Сапарджону…

— Подожди, — остановил его поток мужчина. — Сапарджону сам все расскажешь, если захочешь. Я с ним незнаком.

— Незнаком? — изумлению Озода не было предела.

— И с дочкой своей он сам пусть разбирается. Мы по другому делу. Она вам отдала бумаги. Их нужно вернуть, дорогой.

— Какие бумаги? — ошеломленно спросил Озод. — Костя, она тебе давала бумаги?

Быков тоже сделал круглые глаза и честно ответил «нет».

— Мы не знаем, какие бумаги, уважаемый, клянусь! — Озод ударил себя в грудь. — Мы в город из совхоза вернулись, и она сразу вышла. Честное слово!

Искренность Озода не вызывала никаких сомнений, и мужчина заколебался.

— А если как следует подумать?

— Пожалуйста! — немедленно согласился Озод. — Как скажете, так и подумаем. Я правду говорю!

Мужчина долго сверлил взглядом Озода, затем так же пристально посмотрел на Быкова.

— Хоп, — сказал он, приняв решение. — Мы еще встретимся. Очень скоро встретимся. А вы пока подумайте. Поищите получше. Может, она бумага забыла где-нибудь? Или оставила?

— Не знаю, уважаемый, не видел, — горячо ответил Озод.

— Вы подумайте, — повторил мужчина, Несколько возвысив голос. — Документы ваши пока у нас побудут. В Тешпеке встретимся, там и поговорим.

Он сел в машину и захлопнул дверцу. Швырнув из-под колес пригоршню гравия, «волга» прыгнула на асфальт и быстро скрылась из виду.

— Зачем документы увез? — запоздало рванулся Озод, но махнул рукой и повернулся к Быкову. — Что теперь делать! Как мы дальше поедем! Все из-за тебя, Костя!..

Быкову подобные упреки до смерти надоели.

— Знаешь что, Озод, ты с этими делами сам разбирайся. Я тебе говорил, что нечего с собой девчонку брать. Я вообще не понимаю, что это за люди. Если не Сапарджон их послал, тогда кто?

— Верно, — согласился Озод. — Не знаю, кто такие. Надо Роберту Ганиевичу быстрее звонить. Если бы это были люди Са-парджона, они бы обязательно про «жигули» спросили, которые ты сбил. — Воспоминание об этом инциденте исторгло у Озода новый стон. — Зачем ты это сделал! Сапарджон еще нам припомнит, вот увидишь!

Быков раздраженно прервал его причитания.

— Ладно, хватит. Семь бед — один ответ. Давай, поехали.

Но Озод еще долго не мог успокоиться. Он сидел в кабине и жаловался на свою судьбу, на людскую несправедливость, на трудную жизнь к еще черт-те на что. Не обращая внимания на его бормотание, Быков гнал машину вперед, и менее чем через час трейлер ворвался на улицы маленького и пыльного поселка с красивым названием Шахринар. Почту долго искать не пришлось — все важнейшие здания располагались на центральной, и единственной, площади. Озод немедленно побежал названивать Роберту Ганиевичу, а Быков спрыгнул поразмяться на спекшуюся от зноя землю. Стайка полуголых ребятишек с робким любопытством смотрела на него из-за невысокой каменной стенки. Серая от пыли тощая собака, виляя задом, уныло трусила по солнцепеку. Все было здесь точно так же, как, наверное, и десять, и сто лет назад. И только нитка телеграфных проводов да отдаленный шум транспортной магистрали не позволяли Быкову окончательно разорвать в ощущениях связь с реальностью.

Звонко стуча башмаками по деревянным ступенькам, с крыльца почты спустился Озод. Лицо его хранило впечатление от состоявшегося разговора. Быков понял, что ругали Озода очень сильно.

— Поедем, Костя, — сказал Озод. — Только тихо, не торопясь. В Тешпеке нас встретят наши люди и помогут. Эти проходимцы еще пожалеют, что с нами связались!..

Собака, улегшаяся в тени ограды, была поглощена выкусыванием блох из свалявшейся шерсти и не шевельнула ни единым мускулом, когда трейлер с ревом и грохотом промчался мимо.

* * *

До Тешпека было всего два часа нормального хода, но, следуя указанию Озода, Быков растянул путь на четыре. Когда «КамАЗ» миновал первые строения этого большого поселка или маленького городка, солнце уже склонялось к вершинам недалеких гор. По городу Быков ехал совсем медленно, но так и не заметил никого, кто бы заинтересовался трейлером. Зато Озод, вертевший головой во все стороны, заметил нечто, совершенно его успокоившее. Он уселся поудобнее и удовлетворенно хлопнул Быкова по плечу.

— Все, Костя, можно ехать нормально.

Быков поехал, как сказали. По вечернему часу шоссе заметно опустело. Знакомую серую «волгу» они увидели на первой же площадке отдыха в нескольких километрах от Тешпека. Все дверцы машины были распахнуты настежь, а четверо ее пассажиров расположились рядом на скамеечках. Они ждали «КамАЗ» лениво и уверенно. Тот самый здоровый парень не спеша вышел на дорогу и махнул рукой. Быков послушно зарулил на площадку.

— Что так долго? — почти любезно осведомился широколицый парень, когда Быков с Озодом выбрались из кабины.

— С дороги сбились, — буркнул Быков.

— Шутит, — невозмутимо объяснил широколицый своему телохранителю. — Веселый человек — легкий человек. Хорошо. Ну как? Подумали?

— Что мы можем думать, уважаемый? — сказал Озод. — Мы не думаем, мы товар везем. Отдай документы, пожалуйста.

— Значит, не думаете, — медленно повторил тот. — Плохо, очень плохо. Придется Рахиму помочь вам вспомнить.

Он показал кивком на телохранителя, меланхолично сжимавшего и разжимавшего огромные кулаки.

— Я клянусь Аллахом… — начал Озод, приложив руку к сердцу, но закончить не успел.

На площадку с резиновым визгом протекторов ворвались две машины, из которых горохом посыпались мускулистые тренированные молодцы. Здоровенный, но глупый Рахим не сумел правильно разобраться в ситуации. Он попытался изобразить готовность принять бой и немедленно получил короткой дубинкой по могучей загорелой шее. Удар был настолько силен, что сбил его с ног. Рахим свалился на четвереньки, тяжело и тупо мотая башкой. Больше желающих оказать сопротивление не нашлось.

— Ну, — нетерпеливо сказал широколицему один из вновь прибывших. — Где документы? Зачем чужое брал?

— Здесь документы, — отвечал широколицый довольно спокойно. — Вот, пожалуйста. Не надо волноваться.

— Не надо, — согласился его собеседник и крутанул в воздухе дубинкой. — Давай!

Широколицый протянул бумаги. Озод агрессивно прыгнул вперед и вырвал их у него из рук.

— У, шайтан! — Он погрозил широколицему кулаком. — Это тебя Аллах наказывает!

Широколицый ответил равнодушным взглядом.

— Возможно, мы были не правы, — сказал он тому, что с дубинкой. — Возможно, мы немножко ошиблись, мы проверим. Но так нельзя, брат. Нельзя так с нами обращаться. Неужели ты не знаешь?

— Учить меня будешь? — недобро прищурился тот.

— Мы друг с другом не ссорились, — продолжал широколицый. — Потому что ссориться плохо. Вредно для здоровья. А теперь ты нас так обидел… Я понимаю, тебе так приказали. Правда, это уже другой разговор, он еще состоится, просто я тебе хочу сказать: никогда не торопись, очень хорошо подумай.

Парень с дубинкой не то чтобы испугался этих полускрытых угроз, но действительно слегка задумался. Быков увидел, как по лицу его пробежала короткая тень сомнения.

— Ладно, — сказал он, — мы твои жалобы отдельно рассмотрим. А пока помолчи немного от греха.

Широколицый понял, что перегибать палку нельзя, пожал плечами и отступил на шаг. Парень повернулся к Озоду.

— Ну что, экспедитор, твои бумаги в порядке?

— Все в порядке, спасибо, брат, — подтвердил Озод.

— Тогда давай, трогай. И не тяни. Велено передать, что сильно опаздываешь. Из графика вышел. Смотри, сгорит товар…

На повороте дороги Быков оглянулся и увидел, что противники не спеша рассаживаются в свои машины. Инцидент завершился почти мирно.

— Я и не знал, что твой Роберт Ганиевич специальную охрану держит, — сказал Быков.

— Это люди не его, а Джумы Ахмадовича.

— Вот как, — хмыкнул Быков. — Роберт, значит, возит, а Джума охраняет. Не дорогой ли виноград получается?

— Джума Ахмадович просто помогает, — возразил Озод. — Он друг Роберта Ганиевича.

Быков попытался осмыслить происшедшее. Забота Роберта о своем товаре вполне понятна. Участие Джумы — нет. Всех этих сказок о бескорыстной дружбе акул капитала Быков наслушался досыта. Значит, Джума имеет свой интерес. И этот интерес настолько велик, что Джума не задумываясь пошел на конфликт с другим местным королем. Быков знал, что в этих местах воевать не любят — не выгодно экономически. Шуметь, кричать, топорщить усы — сколько угодно, но до определенного предела, который все конфликтующие стороны стремятся не переступать. В данном случае, по мнению Быкова, предел этот был, несомненно, нарушен. Ради чего?

— Озод, ты моего приятеля, случайно, не встречал? — спросил Быков. — Тоже где-то у вас шоферил. Владимиром зовут.

— Как фамилия? — Озод пребывал в хорошем настроении и был готов с удовольствием поддержать беседу.

— Да кто его знает, зачем мне его фамилия. Емельянов, кажется. Я просто так спросил. Мы с ним пару раз в рейс ходили на Север. Высокий такой, белобрысый.

— Худой? — пожелал уточнить Озод.

— Был худой, если на ваших харчах не отъелся.

— Знаю, — неожиданно сообщил Озод. — Правильно, Володя его звали. Только он уже не работает. Из рейса не вернулся. Там уволился.

— Уволился или уволили? — спросил Быков. — Кто же машину обратно повел? Значит, и я тебя могу в Москве бросить?

— Нет, — несколько озадаченно возразил Озод. — Если ты обратно не погонишь, то деньги не получишь. Расчет у нас всегда в конторе.

— Почему же тогда Володьке так повезло?

Озод задумался, по его лицу пробежала тень.

— Наверное, так договорился, — сказал он наконец с неохотой.

— Как договорился-то?

— Не знаю, — разговаривать на эту тему Озоду вдруг отчего-то расхотелось. — Я простой экспедитор, откуда я могу знать!

— Ну и ладно, — махнул рукой Быков. — Уволился, так уволился. У него напарник надежный был? В смысле как водитель?

— А-а, — пренебрежительно протянул Озод, — ему ишака доверить и то страшно. Совсем плохой водитель, за права в два раза дороже платил, чем положено.

Быков не смог сдержать улыбки. Возможность получения водительских прав без взятки Озод просто не оговаривал.

— Как же он доехал?

— Он… — Озод запнулся и закончил с внезапным раздражением: — Не знаю, как доехал. Ничего я не знаю.

Быков прекратил расспросы. Озод, несомненно, о чем-то слышал. Вряд ли он был в курсе исчезновения Емельянова, но стремление избежать этой темы было не случайным.

Скорость упала, и Быков переключил передачу. Начался многокилометровый извилистый подъем на перевал. Три тысячи триста метров над уровнем моря в наивысшей точке. Двигатель ревел с чугунной непреклонностью, этот мощный ровный звук успокаивал Быкова, отгоняя тревожные мысли. А Озода погрузил в дремоту: покосившись вправо, Быков увидел, что его напарник мирно клюет носом.

Ночная темнота, как всегда, пришла почти мгновенно. Будто кто-то огромный и невероятно сильный одним мощным рывком сменил заставку на картине мира. Встречных машин не попадалось, это избавляло Быкова от необходимости то и дело переключать дальний свет. Быков думал о том, что скоро им придется пересекать границу очередной суверенной республики, и был этим несколько озабочен. Пересекать границы здесь лучше в дневное время.

Первый дорожный патруль сопредельного государства Быков увидел издалека. Два милиционера стояли у мотоцикла с коляской. На плече одного из них болтался автомат без приклада.

Быков остановил машину и спрыгнул на теплый асфальт.

— Покажи права, — без лишних разговоров потребовал автоматчик. — Что везешь?

Оба члена патруля имели густые черные усы. Каждый солидный, облеченный властью человек в этих краях непременно носил густые усы. Если они росли, конечно.

— Виноград везем, — сказал Быков, протягивая бумаги.

Принять бумаги начальники отказались.

— Проверять будем, — сказали они.

— Пожалуйста, — устало согласился Быков.

— Разгружай! — скомандовал автоматчик.

— Как?! — от неожиданности Быков разинул рот. — Куда разгружать?

— Сюда, — представитель власти топнул ногой по асфальту. — На дорогу. Мы все должны посмотреть. А потом обратно погрузишь.

— Ты чего, командир, — не поверил Быков. — Тут же сутки надо корячиться. У меня грузчиков нет.

Автоматчик сделал шаг вперед, и Быков ощутил густой запах свежевыпитой водки.

— Если нужно, будешь и сутки, — сказал он и похлопал ладонью по автомату.

— Я тебе не грузчик, командир. — Быков уже не мог удержать накопившегося за день раздражения. — Я — шофер. Меня баранку наняли крутить.

— Не подчиняешься, — обрадовался командир. — Тогда с нами поедешь. Экспертизу будем делать. Ты пьяный, наверное, раз не подчиняешься.

Быков медленно и глубоко вдохнул душный ночной воздух и так же медленно выдохнул.

— Я все понял, командир, — сказал он, поворачиваясь к машине. — Эй, Озод, иди сюда, тут проблемы возникли по твоей части.

Давно уже проснувшийся Озод бдительно следил за развитием событий и тут же занял место на сцене действия. А Быков привычно отошел в сторонку, делая вид, будто проверяет скаты. Минуты две он добросовестно пинал тугую резину, пока Озод не позвал его обратно.

Едва они отъехали, Озод накинулся на Быкова с упреками.

— Зачем ты спорил?! — кричал он. — Никогда нельзя спорить! Лишние сто рублей пришлось заплатить!

— Да я не спорил вроде, Озод, — попытался оправдаться Быков.

— Как не спорил! — возмутился тот. — Раз лишние сто рублей взяли, значит, спорил.

Этот аргумент относился к категории неотразимых, и Быков промолчал. Но Озод еще долго не мог успокоиться.

— Один раз когда ехали, был шофер Леша. Тоже русский и тоже спорить любил. Тогда этот самый старшина его на экспертизу повез. Тут недалеко, я тоже поехал. Леша вообще не пил, совсем ни грамма. Ему доктор трубку дал, и Леша подул — ничего трубка не показала. Тогда старшина трубку взял и сам в нее подул — трубка вся зеленая стала, как трава, а он доктору показал и говорит: видишь, какой пьяный водитель, оформляй протокол! Тогда я двести рублей лишних ему платил и еще пятьдесят доктору. Вот как вредно спорить!

— Ладно, Озод, — примирительно сказал Быков, — ты прав. Не буду больше спорить.

В этих разговорах Быков как-то пропустил момент, когда они миновали наивысшую точку перевала, и лишь по изменившемуся тону двигателя понял, что машина покатила вниз.

— Послушай, Озод, — задал Быков давно интересовавший его вопрос, — смотри, как получается: мы и тысячи километров не проехали, а ты уже полштуки выложил. Ехать-то еще сколько! Если так дальше пойдет, в конце пути на каждый килограмм винограда такая накрутка получится, что его и не продать.

— Продадим, — уверенно ответствовал Озод. — Это только у нас так дорого ехать, а в России ГАИ хорошая, совсем мало берет, если ничего не нарушаешь.

Ночь сделалась угольно-черной, машина двигалась словно бы внутри тоннеля, вырубленного светом фар в монолите мрака. Постепенно Быков начал испытывать все большую усталость — уже более десяти часов он находился за рулем. Однако предложение остановиться на ночлег вызвало у Озода сильнейший протест.

— Нельзя, Костя, — горячо заговорил он, — тут очень опасные места. Нужно обязательно доехать до города, только в городе можно ночевать.

В зеркальце заднего обзора блеснули огни. Их догоняла легковая машина. Озод заметил, встревожился и зачем-то сказал:

— Только не останавливайся, пожалуйста, Костя!

На относительно прямом участке дороги машина — это был старенький «москвич» — обошла трейлер и начала удаляться. Опасения Озода на этот раз были напрасны — обычный ночной путник. Быков прибавил скорость; идти за лидером, ориентируясь на его габаритные огни, было удобно. Но «москвич» постепенно уходил вперед, после каждого нового поворота дороги светлые точки его огоньков оказывались все дальше и, наконец, пропали совсем.

Быков немного увлекся этой недолгой погоней и ослабил внимание к дороге, и когда Озод с неразборчивым возгласом вцепился ему в плечо, Быков до упора вдавил педаль тормоза, не успев толком понять, в чем дело.

Трейлер тяжело остановился метрах в пяти от перегородившего дорогу барьера с листом фанеры, на котором корявыми буквами было начертано; «обиезд. ремонт» — и нарисована стрелка. Быков осмотрелся. Там, куда указывала стрелка, действительно был съезд наподобие грунтовой дороги. Что за черт! Быков был вполне уверен, что шедший впереди «москвич» проскочил этот участок, не снижая скорости.

— Не надо туда, Костя, — опасливо сказал Озод. — Поехали назад.

Развернуть трейлер на довольно узкой дороге было непростой задачей. Не заглушая двигатель, Быков вылез из кабины. Барьер представлял собой длинную жердь на козелках, стоявших по обе стороны дороги. Никаких следов ремонтных работ Быков не обнаружил. Но едва он взялся за жердь в намерении просто отшвырнуть ее в сторону, из темноты шагнули две фигуры. Оба были в клетчатых ковбойках, довольно мятых штанах и сандалетах на босу ногу. На голове одного красовалась милицейская фуражка. Такое сочетание Быкову не понравилось.

— Что случилось, мужики? — мирно спросил он.

— Нельзя туда ехать, — строго сказал обладатель фуражки. — Поворачивай. Вот знак, не видишь?

— Знак вижу, — согласился Быков. — А зачем он? Где ремонт?

— Ремонт. Да!

— Я чего-то не понимаю, — изобразил недоумение Быков, — «Москвич» только что проехал, а мне нельзя.

Неизвестные переглянулись.

— «Москвич» маленький, — объяснил обладатель фуражки, — а твоя машина большая. Нельзя ехать.

— Ты что везешь? — спросил второй.

— Я понял, — кивнул Быков, пропуская последний вопрос мимо ушей. — Сейчас повернем.

Однако его покладистость их немедленно насторожила.

— Сейчас мы тебе дорогу покажем, — сказал один. —Ты сам не найдешь.

— Найду, мужики, — заверил Быков, — не беспокойтесь.

Оба разом шагнули к нему, оказавшись чуть ли не вплотную.

— Ты нас повезешь, а мы тебе покажем, — сказал тот, что в фуражке, и тон его исключал возражения. Рука его как бы ненароком скользнула в карман брюк.

Оба они были чуть пониже Быкова, но плотнее и шире, и выглядели достаточно внушительно. Быков понял, что дальнейшие разговоры излишни. Он развел руки в жесте вынужденного согласия, чуть повернулся и нанес резкий удар ребром ладони в переносицу обладателя фуражки. И сразу же правой второму в челюсть. Этот удар получился несколько неподготовленным, противник лишь отшатнулся назад. Тогда Быков, не давая прийти в себя, ударил его еще раз в то же самое место. Тот без промедления грохнулся на асфальт. Первый сидел рядом со своей фуражкой, издавая сипящие звуки.

Быков взял жердь с фанеркой и отшвырнул с дороги. Помедлив немного, подобрал милицейскую фуражку, осмотрел и запустил в темноту. Потом не спеша залез в кабину.

— Поехали, Костя, скорее, — тоскливо нашептывал Озод.

Чтобы объехать поверженных врагов, пришлось подать трейлер немного назад.

— Ты крутой, Костя, — с уважением сказал Озод, когда спало возбуждение стычкой. — Где так научился?

— В армии, — буркнул Быков. — Откуда они только взялись?

— Местные, наверное, — предположил Озод. — Тут так бывает. Притворяются, что милиция, и грабят. Если бы мы по той дороге поехали, совсем было бы плохо. Убить могли.

— Нет у вас тут советской власти, — в сердцах сказал Быков.

— Ее нигде теперь нет, — с печальным вздохом подытожил Озод. — А дальше еще хуже будет. Закона совсем не стало, никто ничего не боится, все сделались, как шакалы…

Он рассуждал на эту тему еще долго, а когда на дорогу пал рассвет, Быков усадил его за руль, наказав ехать потише, а сам завалился на койку, уснув почти мгновенно и совсем не ощущая тряски.

* * *

Быков проснулся и тут же ощутил страшную духоту, заполнявшую кабину. Он просто плавал в луже собственного пота.

Трейлер стоял с выключенным двигателем, Озода в машине не было. Быков перелез на водительское сиденье и огляделся. Машина стояла на солнцепеке посреди города, который Быков хорошо знал. Огромные здания светлого камня, разнесенные необычно далеко друг от друга, высились по обе стороны широченного проспекта. Проспект этот, возникший когда-то из груды развалин после опустошительного землетрясения как образец современной архитектуры, назывался проспектом Дружбы народов. Это был город Ташкент. Зелень бульваров, фонтаны, яркие цвета национальных одежд. «Сия-ай, Та-а-шкент, звезда Востока, столица мира и тепла!» Деревянные палочки шашлыка по двадцать копеек из дымящихся мангалов, которые прежде стояли тут столь же часто, как сыроежки в подмосковном лесу, ошеломляющее изобилие базара, чайханы, горы плова и ощущение веселого, доброго спокойствия…

Все это было раньше. Быков выбрался из кабины и двинулся по тротуару, осматриваясь по сторонам. Метрах в двухстах обнаружил палатку, от которой вкусно тянуло запахом жареного мяса. Шашлыки в Ташкенте еще водились. Но по тридцать рублей.

Получив две палочки с аппетитными коричневыми кусочками и бутылку теплой воды, он занял свободный столик с краю. Шашлык был превосходен даже в это смутное время, даже в такую жару.

— У вас свободно? — услышал Быков и кивнул, не поднимая глаз.

Подошедший аккуратно поставил на стол свою тарелку, но начинать еду отчего-то не торопился. Быков почувствовал на себе его пристальный взгляд и недовольно посмотрел в ответ.

— Константин? — негромко произнес сосед по столику.

Быков медленно отложил вилку. Перед ним сидел Фазыл Хакимов, в недалеком прошлом Быков знал его как своего коллегу, сотрудника Ташкентского управления внутренних дел.

— Привет, — сказал Быков.

— Ты как здесь оказался? В командировке? — Фазыл был, несомненно, рад встрече, и Быков, насторожившийся поначалу, расслабился и улыбнулся в ответ.

— Можно и так сказать, — ответил он. — Проездом.

— Что же ты не позвонил? — обиженно произнес Фазыл. — Надолго, Костя?

— Я действительно проездом. Приехал утром, уезжаю уже сейчас. Вон мой транспорт у обочины стоит, — показал Быков.

Фазыл посмотрел. Лицо его выразило недоумение.

— Ты уже не в милиции?

— Нет, Фазыл, — мотнул головой Быков. — Ушел я.

— Почему так?

— По-всякому. Долго рассказывать. А ты?

— Я работаю…

— Ну и как?

— По-всякому, — ответил Фазыл его же словами. —- Не так, как мы с тобой тогда… Мне очень жаль, что ты ушел.

— Какая разница? — буркнул Быков. — Все равно нам больше вместе не работать. Мы граждане суверенных государств. Да и не дадут.

— Не дадут, — согласился Фазыл. — Особенно, если как тогда… Сейчас о тех временах у нас стараются не вспоминать. Да и повыпускали уже всех, кого мы посадили. Гуляют на свободе, уважаемые люди. Оказалось, все было зря, Костя.

— Ничего зря не бывает, Фазыл. Помнишь, сколько народа к нам приходило? Не в райком свой шли правду искать, а к нам. Со всеми обидами.

— Ну и многим мы помогли?

— Так мы же не райком, — грустно усмехнулся Быков. — Но не зря это было.

— Это ты так говоришь, — сказал Фазыл. — А теперь сам персики возишь.

— Виноград, — поправил Быков. — Тоже дело нужное. Детям виноград полезен…

— Да… А как другие ребята? — поспешил сменить тему Фазыл. — Гена, Вадим, Сергей Иваныч?

— Кто как. Сергей Иваныч на пенсии. А Гена с Вадимом, насколько я знаю, пока работают. Извини, Фазыл, мне пора. — Быков допил воду и поднялся.

— Я понимаю, — сказал Фазыл. — Жаль, что так быстро… Слушай, а в гости ты ко мне приедешь? Приезжай, Костя.

— Как-нибудь. Может, и получится. До свидания, Фазыл. Я тоже был рад тебя увидеть.

Неподалеку от трейлера Быков увидел Озода. Тот был не один. Какой-то незнакомый парень в черной майке объяснял ему что-то, помогая себе бурной жестикуляцией. Озод тоже увидел Быкова и что-то быстро сказал своему собеседнику. Полуобернувшись, тот бросил напоследок энергичную фразу и быстро пошел прочь.

— Это кто? — спросил Быков.

— Знакомый один, — отвечал Озод, почему-то отводя глаза. — А ты тоже знакомого встретил?

— Вроде того, — кивнул Быков. — Года три не виделись, а тут — надо же — лицом к лицу.

— Так бывает, — сдержанно кивнул Озод. — Ты покушал уже, да? Тогда поехали. Опаздываем мы, Костя, это нехорошо.

Здания проспекта Дружбы народов вскоре остались позади. Улица Энгельса вывела их на Чимкентский тракт. А еще через полчаса трейлер углубился в открытое пространство степи, окаймленной далекими горами, умершей под знойным солнцем и превратившейся в пустыню до следующей весны.

Озод был непривычно молчалив и словно чем-то подавлен. Впрочем, возможно, настроение его было следствием жуткой жары, которую ничуть не смягчал сквозняк в кабине «КамАЗа». В конце концов он просто задремал. Дорога вновь была легкой, прямой и ровной. Сейчас Быкову почти нравилась его работа. Если, конечно, сделать скидку на эту жару…

Через несколько часов они миновали очередную границу между суверенными республиками. Проскочили на удивление гладко, наверное, жара разогнала даже трудолюбивых гаишников. Километров через восемьдесят на окраине небольшого городка Быков увидел бензоколонку. Очередь из выстроившихся «в затылок» машин была относительно невелика, и Быков решил заправиться. Пока стояли, Озод пробудился, но сидел молча. Он был заспан и хмур.

— Костя, — сказал он после очередной подвижки в очереди, — поговорить надо.

— Говори, — удивился Быков. Вступление Озода было нетипичным.

— Хочешь, я тебе все деньги отдам, которые Гульбахор дала? — предложил Озод.

— Зачем?

Озод покрутил головой и тяжело вздохнул.

— В Ташкенте, пока ты кушал, я в контору звонил, с Робертом Ганиевичем разговаривал. Он очень сердился, что мы медленно ехали, и сказал, что тебе денег совсем не заплатит.

— Что значит медленно? — возмутился Быков. — А Роберт твой Ганиевич умеет быстрее?

— Сказал, что не заплатит, — повторил Озод.

Быков разозлился.

— Может, он считает, что я за так на него буду вкалывать?

— Правильно говоришь, — горячо поддержал Озод. — Задаром даже последний дурак работать не станет.

— Ладно, Озод, не переживай, — сказал Быков, остывая. — График мы сейчас нагоним. Дорога хорошая, соляркой заправимся под завязку и вперед. Роберт нам еще специальную премию выпишет за скорость.

Озод энергично затряс головой.

— Нет! — воскликнул он. — Все равно не заплатит. Он так решил, я его знаю. Очень упрямый человек.

— Это мы еще посмотрим, — пообещал Быков. — В столице разберемся. Рассчитаемся за доставку.

— Нет-нет, — испуганно сказал Озод. — Так не надо. Лучше, слушай, я тебе все деньги Гульбахор отдам и еще дам на дорогу из своих, а ты в Чимкенте оставайся. Бери билет и поезжай домой. А хочешь, я тебя с кем-нибудь познакомлю, кому шоферы нужны?

Странная настойчивость Озода заставила Быкова призадуматься. В безудержное самодурство Роберта Быков не верил. Зачем Озод хочет вывести его из игры? Может, в телефонном разговоре Роберт, напротив, пообещал бешеные премиальные, которыми напарник не желает делиться? Неужели его неистовая любовь к денежным знакам простирается так далеко?

— Короче, — сказал Быков. — Роберт меня увольняет?

— Нет, — быстро ответил Озод и словно поперхнулся.

— Тогда все. Заправимся, и поехали. А в следующий раз, когда звонить будешь, я сам с ним поговорю. Чтобы не было недоразумений.

Озод поглядел на него с каким-то непонятным выражением, но продолжать тему не стал.

— Хай, ладно, — сказал он.

В очереди на заправку они потеряли всего пару часов. В суверенной республике Казахстан дела с бензином обстояли получше, чем у соседей. Все это время Быков вынужденно парился в кабине, то включая двигатель, чтобы продвинуться вперед на несколько метров, то вновь выключая. Озод гулял неподалеку на ветерке. Когда же они отъехали от города на пару километров, Озод запросился за руль. Быков не возражал, поскольку намерен был продолжать движение и ночью, для чего Озод пригоден был мало.

Трогаясь, Озод резко дернул машину, и Быков услышал позади какой-то металлический звук.

— Дверцы фургона раскрылись, — предположил Озод, подруливая к обочине. — Надо закрыть получше, Костя.

В самом деле дверь была отчего-то открыта. Быков не мог понять, как это могло случиться. Толстый медный провод, которым он сам, лично, зафиксировал засов, сам собой раскрутиться не мог. Может, на заправке кто-нибудь пытался залезть? Быков проверил ящики с виноградом: вроде все цело. Он запер дверь и вновь закрутил проводом.

— Готово? — окликнул из кабины Озод.

— Готово, готово, — ответил Быков и наклонился, чтобы поправить застежку кроссовки.

Он слишком поздно понял смысл этой истории с дверью, чтобы успеть что-то изменить. Машина с яростным ревом прыгнула вперед. От неожиданности Быков застыл на месте. Метров через сто «КамАЗ» притормозил, из окошка на обочину вылетела дорожная сумка Быкова.

Некоторое время Быков бессмысленно и глупо орал вслед удалявшейся машине, размахивая кулаками, а когда устал, пошел подбирать свои вещи. Озод проявил настоящее азиатское коварство, и теперь уже не столь важно было понять, по какой причине он это сделал. Однако, к своему немалому изумлению, Быков обнаружил в сумке нераспечатанную пачку денег, полученных Озодом от Гульбахор. Странное какое-то азиатское коварство, растерянно подумал Быков. Он стоял на совершенно пустом — как назло! — шоссе и размышлял, что теперь делать. Иного не оставалось, как только идти обратно в городок. Ясно было, что путешествие его закончилось.

Он побрел по обочине, голосуя редким попутным автомашинам, ни одна из которых и не подумала остановиться, чтобы подобрать подозрительного угрюмого мужика с небритой, закопченной дорожной сажей физиономией. Ни доверия, ни сочувствия Быков ни у кого не вызвал. Собственно, времена всеобщего доверия и взаимопомощи во всех суверенных государствах закончились два года назад.

До городка Быков добрался минут за двадцать и еще столько же бродил по пыльным и узким улочкам в поисках узла связи. Таковой нашелся, как обычно, на центральной площади. Телефонов-автоматов, здесь, разумеется, не было. Заказав разговор с Москвой, Быков вышел наружу и уселся в тени. Центральная площадь была украшена зелеными насаждениями. Эти насаждения — хилые деревца неизвестной породы с побуревшей листвой — уныло торчали из твердой, спекшейся под солнцем почвы. Мимо Быкова быстрыми шагами прошла казашка в длинном платье, безрукавке и белой косынке. Ее широко расставленные глаза на скуластом смуглом лице с коротким интересом скользнули по Быкову, после чего она тут же отвернулась и ускорила шаг. Через минуту площадь снова была пуста. Тишина — жаркая и седая от глубокой старости — неумолимо затягивала в дремоту.

От постороннего звука Быков встрепенулся. Вздымая пыль веков, на площадь въезжала машина. Эти «жигули» казались такими же серыми, как и все вокруг, но когда машина приблизилась и затормозила у почты, Быков понял, что собственный ее цвет голубой и просто скрыт толстым слоем дорожной пыли. «Жигули», как и Быков, добирались сюда издалека. Номерной знак у машины выдавался в Таджикистане. Быков отметил это с возрастающим интересом, а в следующий момент уже проснулся окончательно, потому что из машины вышла Гульбахор. Она выглядела сейчас несколько старше, чем прежде. Может быть, оттого, что на лице ее не было и следа косметики, волосы убраны под скромную косынку, губы строго поджаты, брови нахмурены — словом, это была Гульбахор в дорожном варианте.

Холодно глядя прямо перед собой, Гульбахор взбежала по ступенькам на крыльцо почты.

— Привет, сестренка, — окликнул ее Быков.

Гульбахор и головы не повернула в сторону пропыленного проходимца, будто не услышала вовсе. Однако, взявшись за дверную ручку, замерла, а потом с удивлением взглянула на Быкова.

— Константин? Сюрприз… Не ожидала. А где же твоя машина?

Она огляделась по сторонам.

— Нет машины, Гульбахор. Уехала. Бросил меня мой напарник час назад прямо на дороге.

— Как бросил?

— Да вот так. Свихнулся, наверное, от жары. Или от жадности. Не захотел делиться гонораром. А ты, Гуля, далеко ли? А то подвези, если по дороге. Такая жизнь — вчера я тебя, сегодня ты меня.

— Час назад? — переспросила она. — Значит, его можно догнать.

— На кой черт! — Быков махнул рукой. — Он и так мне надоел.

Ему было действительно безразлично. В конце концов, кое-какую компенсацию ему Озод обеспечил, а больше он ни у кого на жалованье не состоял.

Гульбахор рассмеялась несколько искусственно.

— Как же так можно! Он тебя обидел, значит, обязательно нужно догнать. Поехали, Если хочешь, сам садись за руль. Кстати, если хочешь, можем вместе поехать. Ты ведь в Москву? Но догнать нужно обязательно, так мне кажется. Это будет по-мужски. Разве я не права?

— Почти, — наклонил голову Быков. Он вдруг обнаружил, что совершенно позабыл о пакете, спрятанном Гульбахор в кабине «КамАЗа». Как же это он мог забыть!

— Я делаю тебе деловое предложение, — сказала Гульбахор. — Мне нужен водитель. До Москвы. Я заплачу. Но сначала догоним твою машину.

— Эго обязательное условие? — уточнил Быков, и Гульбахор молча кивнула в ответ.

Она пошла к «жигулям», но вдруг остановилась и бросила на Быкова внимательный взгляд.

— Ты не похож на простого шофера, Костя, — сказала она.

Быков пожал плечами и улыбнулся.

— Люди все сложные, сестренка. Это же не кирпичи.

Она нетерпеливо дернула плечом.

— Мне кажется, ты прекрасно понял, что я имею в виду.

— Может быть. Шофером я действительно не очень давно… Но это не важно. Поехали, хозяйка!

— Ты собирался куда-то звонить? — спросила Гульбахор.

— Теперь это тоже не важно. А ты?

— А я передумала. Поехали!

* * *

В салоне Гульбахор немедленно включила магнитофон и закурила. И то и другое раздражало Быкова. Он не переносил ни громких звуков, ни дымящих девиц. Тем более что сквозняком весь дым несло на него. Быков терпел, а потом протянул руку и убавил звук.

— Откуда такая машина? — спросил он в надежде отвлечь Гульбахор от музыкального грохота. — Твоя?

Она отрицательно качнула головой.

— Подруга одолжила.

— Хорошие у тебя подруги, — позавидовал Быков. — А документы-то в порядке? Если ГАИ спросит…

— Не беспокойся, все в порядке. У меня доверенность. Подруга вообще просила машину в Москве продать.

— В пути у нас было маленькое происшествие, — сообщил Быков. — Какие-то люди очень тебя искали. А также какие-то документы.

— Документы? — вскинулась Гульбахор. — Откуда они могли знать?.. Впрочем, я догадываюсь.

— Это те самые документы, которые ты спрятала в кабине? — напрямик спросил Быков.

Гульбахор повернулась к нему так резко, что он слегка вильнул рулем и вынужден был притормозить.

— Не беспокойся, — сказал он, — их не нашли. Никто о них, кроме меня, не знает. Лежат, где положила. Я, кстати, в них даже не заглядывал, если это тебе интересно. Просто не успел.

Показывая, что разговор окончен, Быков снова увеличил громкость музыки и даже сам начал подпевать, немилосердно при этом фальшивя, но Гульбахор сама выключила магнитофон.

— Мне кажется, — медленно сказала она, — я могу тебе доверять, Костя.

— Тебе правильно кажется, — кивнул он. — Нам совершенно нечего с тобой делить.

— Я могу тебе рассказать, если хочешь…

— Хочу, — согласился Быков после короткого раздумья, — И не потому, что любопытен. Просто после нашего знакомства столько всего случилось, что с твоей стороны молчать просто неудобно. Мало ли что еще может произойти.

— Хорошо, — некоторое время Гульбахор словно обдумывала, с чего начать. — Отец захотел, чтобы я вышла замуж за одного человека, Ты знаешь, у нас такие обычаи… Но я не хотела. Этот человек… он из очень известной семьи в нашем городе. Его отец крупный руководитель. Строительство квартир… Я сказала своему отцу «нет», но он и слушать не хотел и… Тогда я решила сделать так, чтобы тот человек сам от меня отказался. Я попросила одного своего друга, журналиста, мне помочь. Кое-что рассказала ему об отце того человека, подсказала, где можно найти…

— Компрометирующие материалы? — спросил Быков. — Что там? Строительные дела?

— Он делал огромные деньги, перепродавая строительные материалы, которые поступали в республику. В принципе для многих это не было секретом, но прямо обвинить его было невозможно, да и никто не осмелился бы.

— Ага, — сказал Быков. — Фиктивные объемы, списание на стихийные бедствия… По его документам, наверное, у вас каждые два дня землетрясения, а по вторникам — извержения вулкана. Так?

— Откуда ты знаешь? — Гульбахор настороженно взглянула на него.

— Раньше я работал в строительстве, Гуля, — не задумываясь, соврал он. — Мне все эти дела вот где сидят. Потому и ушел в водилы, чтобы не пачкаться.

Еще некоторое время Гульбахор внимательно изучала его профиль, но в конце концов сочла объяснение удовлетворительным.

— В общем, я сказала тому человеку, что, если он не откажется, будет большой скандал. Боюсь, я наболтала лишнего, — с досадой призналась она. — Они принялись искать пропавшие документы. Мой друг, журналист, вынужден был даже некоторое время скрываться, и я решила взять у него эти опасные бумаги.

— Дальнейшее я, кажется, видел, — произнес Быков. — А эти люди, что останавливали нас? Кто они? И откуда узнали, что документы могут быть в машине?

— Я дура, — самокритично сказала Гульбахор, — я проболталась своей подружке. Той, которая дала мне машину. Оттуда и пошло. Мне вообще кажется, что за мной весь город охотится.

— Не за тобой, Гуля, — усмехнулся Быков, — вернее, не только за тобой. Значит, тебя могут догонять? И машина твоя им известна?

— Я не знаю, Костя, — с отчаянием сказала Гульбахор. — Мне все надоело. Единственное, чего я хочу, — порвать эти бумажки и уехать подальше…

— Настигнуть нас им будет, пожалуй, трудновато, — подумал Быков вслух, — если, конечно, у них там за рулем не профессиональный гонщик. Может, где-то на дороге попытаются перехватить? Хотя тут уже другая республика. Пардон, государство. Ладно, посмотрим. Сейчас нам Озода надо для начала догнать.

Быков выжимал из «жигулей» все, что позволяли двигатель и дорога. Но вечер настигал их еще более стремительно. Начинало темнеть. Понимая, что Озод вряд ли рискнет ехать в темноте, Быков чуть снизил скорость и, напрягая зрение, вглядывался далеко вперед и окрест: Озод мог выбрать себе стоянку и в стороне от дороги. Но вокруг простиралась степь, ровная, как тарелка, машина тут была бы заметна издали.

Неторопливо ползущий впереди «КамАЗ» они увидели еще до наступления полной темноты.

— Ну что же ты! — азартно воскликнула Гульбахор. — Догоняй скорее!

— Зачем? — возразил Быков. — Догоню, и что дальше? Напугается Озод и будет всю ночь пилить, пока в кювет не съедет. «КамАЗ» же так просто не остановишь — это же танк. Спешить не надо. Поедем за ним потихоньку, через час-полтора он и сам встанет.

Произошло именно так, как и предсказывал Быков. Он держался за «КамАЗом» примерно в километре — только чтоб не терять из виду габаритные огни. Увидел, как зажегся стоп-сигнал, и тоже съехал на обочину, погасив фары.

— Сейчас, — успокоил он Гульбахор. — Пусть Озод как следует на ночлег устроится, чего мешать.

К трейлеру Быков пошел пешком. В кабине было темно и тихо. Быков распахнул дверцу, одним прыжком заскочил внутрь и включил свет. С койки, испуганно моргая, смотрел Озод.

— Ну что, напарник, — грозно сказал Быков, — далеко удрал?

— Я добра тебе хотел, честное слово, — торопливо забормотал Озод. — Деньги все отдал, если хочешь, еще дам.

Он решил, что Быков его сейчас побьет, и в страхе съежился. Быкову стало смешно.

— Ты почему уехал? — спросил он. В душе у него не было злости. — Зачем меня бросил? Разве так друзья поступают?

— Я хотел как лучше. Ты хороший парень, я знаю. Нельзя тебе дальше ехать.

— Почему?

Озод отвел взгляд и привычно шумно вздохнул.

— Роберт Ганиевич узнал, что ты в милиции работал. Ему Джума сказал.

— А он откуда знает?

— У него много друзей, — объяснил Озод. —И в Москве тоже…

— Ну и что? — пожал плечами Быков. — Мало ли кто где работал? Я бы и сам ему сказал, если б спросил. Это когда было! Какая ему разница, кто у него за рулем?

— Я не знаю, я ничего не знаю, — взмахнул руками Озод. — Знаю, что тебя в Ташкенте человек Джумы со следователем видел.

— Вот оно что, — усмехнулся Быков. — Случайная встреча, Озод. Знакомы были в прежние времена — только и всего. По хлопковому делу вместе работали. Так ведь не докажешь, что случайная, верно?

— Не надо ничего доказывать, — горячо заговорил Озод. — Уходить тебе надо. Роберт Ганиевич велел мне все рассказать о тебе тем, кто нас встретит.

— Кто это нас должен встретить? — насторожился Быков. — И зачем? Почему я раньше ничего не знал?

Озод снова тяжело вздохнул.

— Зачем тебе знать? Я знаю то, что мне сказали, — а больше ничего не хочу знать. Зачем лишние хлопоты? У меня семья, ее кормить надо. Я работаю, получаю деньги и ничего лишнего не хочу знать.

— Понятно, — Быков ненадолго задумался. — Пожалуй, ты прав. Нечего мне тут больше ловить. Придется тебе одному дальше ехать. Будь здоров, Озод.

— До свиданья, — слегка растерянно сказал Озод. — А как же ты?

— У меня теперь свой транспорт имеется. И в Москве я буду раньше тебя. Подружка наша, Гульбахор, подвезет. Встретились, тоже, кстати, случайно. Дорога — она хоть и длинная, да одна.

За окнами кабины они услышали шум подъехавшей легковушки.

— Вот и Гульбахор, — кивнул Быков. — Счастливо оставаться. Да, опять чуть не забыл…

Он уже собрался достать из тайника конверт, но застыл, услышав оклик снаружи.

— Эй, хозяин, — позвал низкий хриплый голос. — У тебя все в порядке?

— Все, все, — поспешно ответил Озод. — Что такое?

— Тогда почему стоишь? Мы тебя с утра дожидаемся. Хорошо, что навстречу поехали.

Озод ошеломленно молчал. Быков почувствовал, что нужно вмешаться.

— Отдохнуть надо, да? — недовольно сказал он в темноту. — Мы не железные. А ты точно нас ждешь? Не ошибся?

— У нас ошибок не бывает, дорогой, — усмехнулись в ответ, — Ты от Роберта товар везешь?

— Ну.

— Вот видишь! Медленно поворачиваешься, шеф. Договаривались, что утром здесь будешь. Не видать тебе навара. Давай, поехали.

— Куда поехали? — подал голос опомнившийся Озод. — Зачем? Ты кто такой?

— Ты от Роберта, а я от Беслана, — отвечали ему. — Правильно?

— Правильно, — подтвердил Озод, снижая тон. — Так бы сразу и сказал.

Быков понял, что произошел обмен паролем.

— Заводи и двигай за мной потихоньку, — велели с дороги. — А чтобы не потерялись, я к вам человека своего посажу.

Дверца открылась, и со стороны сиденья пассажира влез здоровенный малый с небритой угрюмой рожей, притиснув Озода вплотную к Быкову. В кабине сразу сделалось тесно.

— Поехали, чего тянуть, — мрачно сказал парень.

Мечтая только о том, чтобы тут ненароком не появилась Гульбахор, Быков запустил двигатель и поехал за идущей впереди машиной. Ехали молча. Робкая попытка Озода завести разговор с сопровождающим успеха не имела.

Двигались примерно десять километров, а потом съехали на грунтовку. Машину подбрасывало на ухабах. Взлетев к потолку в очередной раз, Озод жалобно сказал:

— Ай, пропадет виноград.

— Ни черта ему не сделается, — внезапно подал голос провожатый. — Не вибрируй, купец.

В непрерывной тряске Быков потерял счет времени и ориентировался лишь по показаниям спидометра. Наконец идущая впереди машина остановилась. Хлопнула дверца, кто-то подошел к «КамАЗу».

— Вылезай, шеф, дальше пешком, — произнес тот, чье лицо было неразличимо в темноте.

Они молча повиновались. Вели их недолго. Скоро перед ними выросли очертания какого-то строения.

— Заходи, — скомандовал провожатый, распахивая дверь.

Позади взревел «КамАЗ».

— Куда машину погнали? — встревожился Озод.

— Не беспокойся, хозяин, поставят где надо и присмотрят. Все будет в порядке.

Это был небольшой сарайчик с земляным полом, сложенный будто на скорую руку из неровного камня. Помещение освещала керосиновая лампа, вдоль стен располагались лежанки, укрытые каким-то тряпьем, на столе из грубых, необструганных досок стояла бутылка водки, хлеб, консервы и кастрюля с едой.

— Располагайтесь, гости, отдыхайте, — пригласил провожатый.

Теперь Быков смог его разглядеть. Мужчина лет сорока, сухой и жилистый, с пронзительным взглядом из-под редких, выгоревших на солнце бровей.

— Здравствуйте, — Озод прижал к груди ладони и поклонился. — Меня Озод зовут, я экспедитор. А это Костя, водитель. А как вас зовут?

Мужчина ответил не сразу. Он с любопытством оглядел Озода, потом перевел взгляд на Быкова.

— Зови Семеном, — произнес он. — Садись, ешь. Водку будешь?

Озод спиртного не пил, но робел отказаться прямо. Семен понял причину его замешательства.

— Как хочешь, мусульманин, — усмехнулся он. — А мы с братишкой треснем. Ты как, Константин?

— Я в порядке, — буркнул Быков.

Водка ударила в голову почти мгновенно. Очертания предметов потеряли четкость, в ушах зашумело. Быков подналег на еду, Семен молча следил за гостями, скрестив руки на груди. К еде он почти не притронулся. На его правом бицепсе, чуть повыше локтя, Быков увидел круглый шрам пулевого ранения.

— Откуда? — показал на шрам Быков.

— Оттуда, — отозвался Семен. — Ты ешь, парень, закусывай. Впереди дорога дальняя.

Застольная беседа явно не входила в его намерения. Дождавшись, когда Озод и Быков закончили есть, Семен поднялся.

— До утра спать, — почти скомандован он и вышел.

Сквозь щелястую дверь Быков услышал, как Семен обменялся с кем-то короткими репликами и понял, что хибару будут сторожить. Под вздохи и кряхтенье Озода, устраивавшегося на жестком ложе, Быков думал о том, что, на его счастье, Семен не имел связи ни с Джумой, ни с Робертом. Думал он также и о том, что его счастье в этом смысле может оказаться недолгим.

* * *

Когда их разбудили, было все так же темно, и Быков понял, что поспать удалось всего два-три часа. Семен торопился и не переставал подгонять их даже во время короткого завтрака. Трейлер, оказывается, уже стоял возле сарая. Рядом с ним — довольно потрепанный «уазик». Взошла ущербная луна. В ее неверном свете Быков увидел, что каменный сарайчик находился в распадке между двумя холмами, почти прилепившись к одному из них задней стенкой. Это было неплохое убежище: вся местность вокруг состояла из таких же невысоких, сглаженных ветром и временем холмов, и заметить сарайчик можно было разве что с очень близкого расстояния.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Семен. — Можешь теперь спокойно ехать. Даже заправили твою фуру до горлышка. Цени заботу. И подстрахуем до самого места. С хорошим конвоем пойдешь, ребята надежные и веселые.

— До самой Москвы?

— До Москвы и даже дальше, — засмеялся Семен. — Твой экспедитор знает, куда надо ехать, не беспокойся. А мы дорогу покажем.

— Чего в такую-то рань? — недовольно спросил Быков. — И выхлоп у меня сейчас — любой гаишник за версту разнюхает. Если ты так спешишь, зачем угощал вчера?

— Насчет этого не беспокойся, — сказал Семен. — Мы тебе напарника приготовили. Фирменный водила. Он и поведет, пока ты не войдешь в форму. Кстати, ты не удивляйся. Я вижу, тебя в курс не ввели. Может, оно и к лучшему, но я темнить не люблю. В фургон мы тебе кое-какой товар подбросили.

— Что за товар? — спросил Быков.

— Ничего криминального, — со смехом сказал Семен. — Так, если самую малость. Небольшой левачок из местного колхоза. Каракуль. Товар дорогой, и спрос на него пока хороший. Чтобы гаишников в искушение не вводить, мы его за вашим виноградом хорошо спрятали, не беспокойся. А то разденут до трусов, ты же их знаешь. И вообще запомни: на крайний случай документы на него кое-какие имеются, но лучше бы их не показывать. Ты меня понял?

— Понял, — сказал Быков, имитируя успокоенность. — Скажи, Семен, а мне с этого товара ничего не обломится?

— А как же! Премиальные выпишут, не сомневайся. Разве тебя не предупредили?

— Никто меня не предупреждал, — в сердцах сказал Быков, — темнилы те еще.

— Азиаты, — поддержал Семен. — Ну и хрен с ними. Если что — можешь на меня сослаться.

— Ты в Афгане был? — внезапно задал Быков вертевшийся на языке вопрос.

Глаза Семена сузились, однако ответил он вполне спокойно.

— Был, не был — какая разница! Чем меньше знаешь, тем спокойней живешь, братишка. Ты знаешь такой принцип?

Быков обошел трейлер, стукнул для порядка по скатам. Одного взгляда на проволочную закрутку двери фургона оказалось достаточно, чтобы убедиться: ночью фургон открывали. Проволока была закручена совсем по-другому. Он залез в кабину и оглянулся в поисках Озода.

— Экспедитор твой поедет в «уазике», — сказал Семен, — с комфортом. Все-таки начальник…

Хотя в огромном коллективе института симпатичных женщин было немало, со служебными романами Кротову как-то не везло. Обычно к тому времени, когда он решался на активные действия, оказывалось, что отношения с его избранницей так просто перешли в категорию дружеских, что любая попытка переместить их в разряд романтической неопределенности выглядела бы просто смешно.

А быть смешным Кротов не любил. Начинать же церемонию ухаживания немедленно после знакомства он не умел. Вообще он был нормальный мужчина, даже не без шарма — рост сто семьдесят семь, сложен крепко, и подбородок в анфас почти волевой, но все-таки не Ален Делон, с первого взгляда насмерть не поражал. Обычный, в общем.

И в настоящий момент очередной неначавшийся роман шел привычной колеей к не менее привычному финалу, что воспринималось Кротовым со смиренным фатализмом. Правда, сейчас он не желал такого финала более, чем обычно. Потому что Елена Федорова нравилась ему более, чем обычно. Непонятно, правда, по какой причине. У Елены Федоровой фигура была совершенно мальчишеская — узкие бедра и почти никакой бюст. Сам же Кротов считал, что он тяготеет к классическим формам. Разобраться в таком противоречии Кротов не мог даже с помощью логики. И вот он решил форсировать события, пригласив Елену Федорову в ресторан, что и немедленно сделал, дождавшись ее после работы на автобусной остановке.

Елена несколько удивилась, но в целом восприняла приглашение положительно. Тем же вечером окрыленный успехом Кротов заказал на завтра два места в ресторане «Синий бор», который, во-первых, был расположен неподалеку от дома Елены, а во-вторых, в некотором роде славился неплохой кухней. К тому же в ресторане играл джазовый квартет, а не какие-нибудь орлы с гитарами и мегаваттными усилителями: громкой музыки Кротов не выносил.

В течение дня они с Еленой вели себя немного как заговорщики и, встретившись в институтской столовой, даже не перебросились парой слов как обычно. Некоторая скованность не оставила их обоих и по дороге. Кротову приходилось делать усилия, чтобы выглядеть естественным, и он видел, что Елена чувствует себя примерно также.

Но в ресторане оказалось довольно мило. Даже официантка попалась вполне симпатичная. Зал быстро заполнялся народом. Большинство мужчин были в пиджаках и галстуках, дамы вели себя подчеркнуто светски и, пользуясь вилкой, далеко отставляли мизинчики. Кротов по опыту знал, что через пару часов пиджаки повиснут на стульях, узлы галстуков съедут набок, да и дамы сделаются намного демократичнее. Но пока, подчиняясь всеобщему начальному настрою, он и сам подсознательно старался быть похожим на английского дворянина, каких показывают в исторических фильмах.

А Лена была гораздо естественнее, отчего в голову Кротова проникли ревнивые подозрения: не является ли для нее посещение ресторанов более привычным, нежели он предполагал.

Они пили вино «Эрети», поскольку Кротов постеснялся с ходу предложить коньяку, который любил больше; ели «Столичный» салат и эскалопы, и Кротов довольно остроумно болтал о чем-то несущественном. Причем обходился без анекдотов.

В положенный час заиграл джазовый квартет, не обманув надежд Кротова умеренностью звуковой мощи. Кротов пригласил Лену танцевать. Собственно, это был лишь предлог, чтобы вступить в новую фазу волнующей игры ухаживания — фазу, предполагающую легальное прикосновение друг к другу. Кротов этого не скрывал, и, к его радости, Лена все восприняла правильно. Под звуки мелодично-тягучего блюза они медленно передвигались по залу в толпе танцующих, волосы Лены легко касались его лица, он искал слова, чтобы рассказать, как ему хорошо. Тут-то все и произошло.

Неподалеку от эстрады стояли несколько мужчин. Кротов и Лена находились от них метрах в пяти, и обращенный в ту сторону лицом Кротов непроизвольно фиксировал на этой группе взгляд. Мужчины разговаривали вроде бы вполне спокойно, как давние знакомые. И вдруг один из них — высокий, в белых брюках и таком же белом свитере, толкнул своего собеседника — плотного и коренастого, с черной, коротко подстриженной шевелюрой. Разумеется, толчок этот не был шутливым или дружеским, но и без явного намерения причинить какой-либо ущерб. Однако реакция на него последовала ужасная.

Даже в полумраке зала Кротов отчетливо увидел, как в руке коренастого блеснула светлая полоска стали. Коротко замахнувшись, коренастый воткнул нож в грудь своего противника. На какой — то момент лицо у того сделалось растерянным, затем исказилось ужасом. Он закричал, и Кротов тоже не сумел сдержать вскрика, рефлекторно стиснув Лену в объятиях. На белоснежном свитере быстро расплывалось поразительно яркое алое пятно. Раздался женский вопль, оркестр нестройно умолк. Раненый коснулся пальцами кровавого пятна и рухнул на пол…

Все смешалось, зал закружился водоворотом бестолковой суеты, повсюду кричали. Кротов тоже пытался куда-то пойти, но Лена отчего-то не пускала, крепко вцепившись в его руку. Вспыхнул полный свет. Люди толпились около упавшего, но ни один не приближался к нему вплотную, словно не в силах переступить некой магической линии, очертившей тело.

Потом появилась милиция — как-то невероятно быстро (лишь позже Кротов узнал, что как раз в это время, следуя обычным маршрутом, в ресторане оказался патрульный наряд). Два милиционера в форме и один в штатском действовали уверенно. Один сразу же перекрыл выход, двое других принялись расспрашивать людей, и Кротов понял, что должен сделать.

— Что это такое? Какой ужас! — спрашивала Лена, дрожа и прижимаясь к нему.

Он отстранил ее и сделал несколько шагов к милиционерам.

— Я видел! — сказал Кротов. — Я все видел!

Он поискал глазами коренастого. Тот был здесь, неподалеку, не успел никуда убежать. Спокойно стоял у стены в окружении троих приятелей.

— Вот он, — закричал Кротов, указывая рукой. — Вот убийца! Держите его!

Милиционеры — все втроем — и кое-кто из посетителей бросились на коренастого. Тот сделал попытку вырваться, но в следующую секунду его уже схватили десятки рук, скрутили и потащили вниз по лестнице. Один из милиционеров вернулся к Кротову.

— Я вас прошу пройти с нами, — сказал он.

Кротов с готовностью кивнул.

— Я все видел, — возбужденно повторил он. — Своими глазами! Вот негодяй!

— И вас тоже, — сказал еще кому-то милиционер. — И вас…

* * *

Отделение было неподалеку. Коренастого сразу же утащили куда-то вверх по лестнице, а свидетелей провели через дежурную часть, по вечернему часу уже изрядно наполненную нетрезвыми клиентами, в красный уголок с длинным — во всю комнату — столом, рядами стульев возле стен, увешанных плакатами и лозунгами, и непременным бюстом вождя в углу на высокой подставке.

Кроме Кротова с Леной оказалась тут средних лет пара — лысоватый мужчина с брюшком и его дама, накрашенная густо, но вполне пристойно; две девушки, похожие друг на друга, как случается с близкими подружками; парень с обветренным лицом и крепкими руками рабочего и еще один, очкарик, явно итээровского вида в рубашке с замятым воротничком. Очкарик был сильно поддатенький, но держался неплохо, только все крутил головой и повторял: «Ну, дела! Дожили, называется!»

Сидели с полчаса, и гражданский порыв Кротова понемногу начал спадать, ему становилось досадно, что вечер заканчивается таким образом. Да и все остальные, по-видимому, думали примерно о том же.

— Ну и долго нас тут будут держать? — осведомился в пространство мужчина с брюшком.

— Капитально влипли, — сказал парень.

Девушки немного пошептались, а потом одна сказала:

— Интересно, а завтра прийти можно?

— В установленные для приема граждан часы, — немедленно отреагировал пьяненький очкарик. — Предварительная запись обязательна!

Девушки посмотрели на него с осуждением.

— В первый раз за десять лет пришли с женой в ресторан — и вот на тебе, — пожаловался мужчина.

— Вы тоже все видели? — спросил Кротов.

— Мы прямо перед эстрадой сидели, — ответила его супруга. — Когда длинный толкнул этого, другого, тот прямо на наш столик отлетел. И сразу за нож.

— Я извиняюсь, столик ваш это я зацепил, — поправил очкарик. — Он на меня налетел, и я слегка того, в сторону.

— Какая разница, — махнула пухлой рукой дама. — Не в столике дело, а в ноже.

— Надо, чтоб точно всё, — раздраженно сказал парень. — Если каждый будет лепить что попало — до утра отсюда не выйдем.

Муж дамы собрался достойно ответить, но в этот момент в красный уголок (по-современному он назывался ленинской комнатой) вошел давешний милиционер в штатском и роздал каждому по бланку объяснения.

— Вот, напишите, пожалуйста, все, что было. Ручки кому нужны?

— А как писать? — почти шепотом спросила одна из девушек.

— Так и пишите, — сказал милиционер. — Такого-то числа (сегодня шестнадцатое?), ну вот, шестнадцатого мая я с тем-то и тем-то пришла (или пришел) в ресторан «Синий бор». Там примерно во столько-то (около двадцати тридцати, так?) — примерно в двадцать тридцать произошло то-то и то-то. Ясно? Вот в таком духе.

— Но я ничего не видела, — сказала Лена, откладывая листок.

— Как не видела? — удивился милиционер. — На ваших глазах убивают человека, а вы не видели?

— Он умер? — спросила дама. — Какой кошмар!

— Нет еще, — ответил милиционер. — Увезли в реанимацию.

— Она действительно не видела, — вмешался Кротов. — Дело в том, что мы с ней танцевали. Я смотрел точно в ту сторону, а она, естественно, в противоположную.

Милиционер посмотрел на Кротова, на Лену, потом кивнул.

— Понятно, Тогда вы можете идти.

— Да, Лена, в самом деле… — промямлил Кротов, но Лена его приятно удивила.

— Я подожду тебя.

Против ожидания все закончилось довольно быстро. Они написали коротенькие объяснения, милиционер их проверил, попросил кое-что уточнить, записал у всех адреса и телефоны и отпустил с миром, предупредив, что в ближайшее время придется прийти еще раз, И адрес Лены он тоже записал на всякий случай.

На улице Лена взяла Кротова под руку, и они не спеша пошли по бульвару. Май в этом году выдался на редкость теплым. Деревья, газоны зазеленели поспешно и густо сразу после Дня Победы, и эта сочная яркая зелень еще не успела побуреть от городской пыли. Воздух казался совсем прозрачным и пах сегодня не автомобильными выхлопами, а настоящей свежестью.

— Хорошо все-таки, что я ничего не видела, — сказала Лена.

— Конечно, — согласился Кротов. — Зрелище весьма неприятное.

Лена покачала головой.

— Я не об этом. Просто я очень не люблю того, что предстоит теперь тебе. Допросы, очные ставки. Следствие, суд…

— Ты говоришь о них как о хорошо знакомых тебе вещах, — удивился Кротов.

— Да уж, — Лена грустно усмехнулась и передернула плечами. — Знакомых. Как-то раз один мой приятель сбил человека. В тот момент я тоже сидела в машине.

— Вот оно что, — сказал Кротов. — Ну и как?

— Сбил насмерть. А потом началось следствие и… в общем, долгая история. И очень нудная. Ну вот, мы пришли.

Они стояли у массивного восьмиэтажного дома старой постройки. Это был дом Лены.

— Его посадили? — спросил Кротов.

— Кого? Приятеля? Нет… там были обстоятельства… в общем, все закончилось по-другому… Мне пора домой. Спасибо за вечер.

— Да уж, — хмыкнул Кротов. — Вечер хоть куда.

— Ты не виноват, — утешила Лена. — Ничего, в следующий раз будет лучше.

Упоминание о следующем разе примирило Кротова с судьбой. Особенно после того, как, прощаясь, Лена сама подставила ему щеку для поцелуя.

* * *

А на работе Кротова ожидали неприятности. Тем более досадные, что предвидеть он их в принципе мог, но предотвратить не имел ни малейшей возможности.

— Понимаешь, старик, не получилось в этот раз, — со сдержанным сочувствием поведал Игорь Теодорович — заместитель начальника отдела и партийный секретарь. — Бог свидетель, как мы твою кандидатуру на парткоме отстаивали. Убеждали, доказывали, что ты молодой, растущий специалист, что закончил институт марксизма-ленинизма, что вполне зрелый товарищ, — ничего не помогло.

— И кто же счастливчик? — вполне спокойно поинтересовался Кротов.

— Ну, так не надо, — Игорь Теодорович укоризненно покачал головой. — На партию, мой друг, обижаться не стоит.

— Я и не обижаюсь. При чем тут партия?

— Ладно, ладно… Получилось действительно неожиданно. Анкету в последний момент решили дать Аксютину из отдела пневматики. Дело в том, что его выдвигают в начальники лаборатории. Этот вопрос у руководства уже решен, сам понимаешь, тут уж партбилет необходим…

Ежегодно райком выделял институту три анкеты для вступления в партию, которые всякий раз не без мелких интрижек и скандальчиков приходилось делить между четырьмя отделениями и приравненными к ним инженерными службами института. Кротов встал в очередь в партию два года назад и чрезвычайно рассчитывал вступить именно теперь. Это было ему крайне необходимо. Он нащупал хорошие контакты в «Станкоимпорте», ему твердо обещали там место, и пусть разница в окладах была невелика, зато в ближайшей перспективе светили обильные зарубежные командировки. Отличное было место. Было, да сплыло. Место полагалось занимать лишь с партбилетом в кармане. Теперь все его старания уплыли коту под хвост — никто целый год дожидаться Кротова не станет, желающих хоть отбавляй.

— Но ты не переживай, — утешал Игорь Теодорович, — ты человек молодой… Сколько тебе? Двадцать шесть? Все еще впереди. Через годик, скажу тебе, твои позиции будут просто непоколебимы…

Все к черту рухнуло. Не дослушав, Кротов поднялся и невежливо ушел в курилку. Обидно было невероятно. Все было так близко, совсем рядом — строгий Лондон со своими Биг-Беном и Пиккадилли, веселый Париж с Монмартром и Лувром. Да хоть Республика Бурунди или даже Монголия. Где угодно, главное — в числе посвященных, отмеченных особым доверием власти, членов высшей касты обладателей загранпаспортов.

Кротов сидел на продавленном стуле, смотрел на грязные потеки на стенах курилки и пытался прикурить сигарету со стороны фильтра.

«Сволочи, — безадресно подумал Кротов. — Уволюсь к черту».

Он выбросил сигарету и вернулся на свое, враз опостылевшее место. Игорь Теодорович проводил его внимательным взглядом поверх очков. Придав своему лицо сосредоточенно-равнодушное выражение, Кротов принялся листать пояснительную записку к проекту подъемника, над которым отдел напряженно трудился долгие годы. Вероятно, тот, кто заказывал когда-то этот подъемник, давно уже позабыл про него или даже умер от старости. Но зарплату отделу платили исправно и никого еще не уволили.

«Силовой привод ленты транспортера осуществляется асинхронным электродвигателем через червячный редуктор…»

— Уволюсь к черту, — шепотом сказал Кротов.

— Кротов! Тебя к телефону, — позвала табельщица Надя.

Он подошел и плотно прижал к уху трубку.

— Здравствуйте, — услышал Кротов незнакомый голос, — следователь следственного отдела Каширин, Я вам не стал посылать повесточку для скорости… Вы не могли бы зайти сегодня к шестнадцати часам в районное управление?

— Вы меня официально вызываете или как? — душевное состояние Кротова вылилось раздраженными интонациями, удивившими следователя.

— Разумеется, официально. А почему, собственно, вы?..

— А потому, — перебил еще более раздраженно Кротов, — что с работы я смогу уйти, если вы мне дадите освобождение.

— Разумеется, — голос следователя сделался ледяным. — В соответствии с законом.

— Тогда другое дело, — сказал Кротов тоном ниже. — Я, конечно, приду. Это, как я понимаю, насчет вчерашнего?

— Разумеется, — в третий раз повторил следователь то же слово. Наверное, свое любимое.

В общем, этот звонок случился кстати. Досиживать сегодняшний день на работе Кротову было бы невероятно тягостно.

— Игорь Теодорович! — радостно крикнул Кротов через всю комнату. — Меня в милицию вызывают!

Когда начальник отдела был в отпуске или командировке, коллективом руководил, естественно, Игорь Теодорович. Он любил руководить, вернее, любил чувствовать себя руководителем, но немедленно путался, едва только приходилось еще что-то решать. И сейчас Игорь Теодорович страшно перепугался, услышав про милицию. Он принялся взволнованно выспрашивать, что случилось, и не успокоился даже после того, как Кротов совершенно честно обо всем поведал. Не сказал Кротов только, что был в ресторане с Леной, и, разумеется, хладнокровно соврал о времени вызова — на часах-то было всего половина первого. Партийный секретарь все равно смотрел на него с подозрением. Он всегда заранее готовился к худшему. А Кротов перед уходом решил пообедать в институтской столовой.

И там он сразу увидел Лену. Она помахала ему рукой, и он сел к ней за столик.

— Как дела? — спросила Лена и тут же сообщила: — А у меня случайно билеты на сегодня. В «Москве» неделя шведских фильмов. Пойдешь?

— Конечно, Леночка, — обрадовался Кротов, позабыв о вызове к следователю. Но немедленно вспомнил. — Какая жалость, — сказал он, — а мне сейчас в милицию идти. Следователь позвонил и вызвал насчет вчерашнего. К четырем часам.

— Быстро они за дело взялись. К четырем — это ничего. Фильм-то на семь тридцать. Думаешь, не успеешь? А ты не запирайся, признайся во всем честно — они тебя и отпустят.

— Ладно, — сказал Кротов. — Успею. Если не отпустят — из окошка выпрыгну.

— Тогда в семь пятнадцать у «Москвы»…

«Нет, не все так плохо в этом мире, — думал Кротов, шагая к метро. — Совсем даже не плохо. Но все равно — уволюсь. Или подождать еще годик?..»

* * *

Следователь Каширин, как и предполагал Кротов, был весьма молод, имел круглое румяное лицо и белесые редкие волосы. Солидности в нем не было никакой, и чтобы компенсировать этот недостаток, Каширин постоянно хмурился и говорил очень строгим тоном.

— Вы Кротов? Так. Пойдемте со мной…

Он завел Кротова в соседний кабинет и приказал:

— Посидите здесь немного.

— Зачем? — поинтересовался Кротов.

— Так надо, — исчерпывающе объяснил следователь, совсем уже ушел, но в последний момент явил милость и добавил: — Будет очная ставка и опознание.

В этом же кабинете сидел другой следователь. На Кротова он никакого внимания не обращал, даже головы не поднял ни разу, сидел и писал что-то в своих бумагах. Кротов приготовился к долгому ожиданию, однако ошибся. По коридору протопали шаги нескольких человек, потом появился следователь Каширин и подал новую команду:

— Пойдемте!

В кабинете, куда он привел Кротова на этот раз, у стены сидели трое, напротив еще двое, у окна — милиционер, а на главном месте — за двухтумбовым столом — уселся сам Каширин.

— Проводится опознание, — объявил он. — Свидетель Кротов, знаком ли вам кто-нибудь из этих людей?

— Да вот он, — Кротов показал на коренастого мужчину, сидевшего посередке у стены. — Это тот, который…

Но следователь Каширин его поспешно перебил. Видимо, Кротов нарушал какие-то церемониальные правила.

— Назовите обстоятельства, при которых вы видели этого человека. По каким признакам вы его опознали?

Кротов назвал все обстоятельства. А над признаками задумался.

— Лицо, осанка, фигура? — подсказал следователь.

— Лицо, осанка, фигура, — согласился Кротов.

— Встаньте и назовите себя, — потребовал Каширин у коренастого.

Тот поднялся, произнес мягким и грустным голосом с едва уловимым акцентом.

— Новасардов Гамлет Григорьевич. Но этот человек очень ошибается, уверяю вас.

— В чем это я ошибаюсь? — удивился Кротов, но следователь опять его прервал.

— Опознание окончено. Все свободны, кроме Новасардова и Кротова.

Кротову не слишком понравилось объединение их фамилий в таком контексте.

— Садитесь.

Теперь они с коренастым уселись лицом друг к другу, а к следователю боком.

— Проводится очная ставка, — объявил Каширин, словно конферансье новый номер программы. — Свидетель Кротов, расскажите, что вы видели вчера, шестнадцатого мая, около двадцати одного часа?

Свидетель Кротов еще раз, слово в слово, повторил то, что уже говорил ровно пять минут назад.

— Вы подтверждаете, подозреваемый?

— Ничего не подтверждаю, — удивленно сказал Новасардов. — Мистика какая-то. Наваждение. Мне странно слышать такие обвинения в свой адрес.

Кротов опешил.

— Ну, ты даешь! — только и нашелся сказать.

— Вот я только прошу, вы мне скажите, — обратился к Кротову коренастый. — Зачем вам это надо? Честного человека так оговаривать, слушайте, это просто нехорошо! Некрасиво!

— Что значит оговаривать? — еще больше изумился Кротов. — Да вы за кого меня принимаете?

— Так вы настаиваете на своих показаниях? — безразлично спросил следователь Каширин.

Он и не смотрел на них совсем, и даже не слушал, кажется. Строчил себе что-то на бланке.

— Конечно, настаиваю. Я же не сумасшедший. Да я где хотите подтвержу, — возмутился Кротов.

— Ай-яй-яй, — сокрушенно сказал Новасардов. — Симпатичный интеллигентный молодой человек. Я могу понять, если это только заблуждение, личная ошибка. Но если это умышленно — это очень нехорошо.

Он смотрел на Кротова грустно и проникновенно.

— Люди должны жить честно. И помогать друг другу. Скажи, пожалуйста, что я тебе сделал плохого?

— Задержанный, вопросы не по существу, — монотонно сказал Каширин. — Вы подтверждаете свои показания?

— Обязательно подтверждаю, — твердо сказал убийца. — Это огромная ошибка, гражданин следователь.

В какой-то момент Кротов даже засомневался: не наваждение ли? Но в следующую секунду в памяти его отчетливо всплыло лицо Новасардова, застывшее в хищной полуулыбке, быстрый взмах руки и алое пятно на белом свитере. Не-ет, какая, к черту, ошибка!

— Что он дурака валяет, гражданин следователь! — сказал Кротов и поспешно поправился: — Товарищ следователь! Надо же, воткнул нож в человека… кстати, он еще жив?

— Пока еще да, — ответил Каширин. — Так. Подпишите здесь и здесь.

— Зачем я буду подписывать! — возмущенно сказал Новасардов. — Не хочу неправду подписывать!

— Вы подписываете только свои показания, — терпеливо объяснил Каширин. — Только там, где вы отрицаете показания свидетеля.

— А! Хорошо, давай подпишу.

Новасардова увел милиционер, Кротов тоже собрался уходить, но Каширин велел остаться и принялся его допрашивать отдельно как свидетеля. Кротов уже в третий раз пересказал всю историю, которую в его изложении Каширин, без сомнения, выучил наизусть, но тем не менее педантично и нудно задавал вопрос за вопросом и тщательно записывал ответы. Все это продолжалось невыносимо долго, и в конце концов Кротов понял, что никакого кино ему сегодня не видать. И Лены тоже — что гораздо хуже. Наконец все закончилось.

— Зачем он это так? — не удержался от вопроса Кротов. — Разве это ему поможет?

— Не поможет, разумеется, — ответил Каширин. — Куда он денется? Десяток свидетелей. Это еще без потерпевшего. Пусть себе развлекается. Так вам повестку выписывать?

— Разумеется, — сказал Кротов.

* * *

К кинотеатру он, разумеется, опоздал. Мало того, что просидел полдня на этих опознаниях и очных ставках. Автобус к тому же тащился со скоростью престарелой ломовой лошади, подолгу застывая на остановках, словно набирая всякий раз сил для нового рывка. В общем, когда Кротов, совершенно взмыленный, подбежал к дверям кинотеатра, часы показывали уже без десяти восемь. Вокруг, конечно же, было пусто. Даже лишних билетиков никто уже не спрашивал. Кротов рванулся было в вестибюль, но и входные двери успели перекрыть окончательно. Он пометался туда-сюда по инерции, и тут из-за угла, от касс, вышла Лена. Кротов так обрадовался, что сразу не нашелся, что сказать.

— Так и знала, что ты опоздаешь, — беззаботно сказала Лена. — Продала билеты.

— Зря, — благородно возразил Кротов. — Надо было хоть самой посмотреть.

— Да ладно. Ну, как? Во всем признался?

— Во всем, — махнул рукой Кротов, — Нудно ужасно.

— Это я поняла.

— Ты знаешь, этот мужик отказывается ото всего. Говорит, ничего не знаю, никого ножиком не резал… — и Кротов образно передал свои впечатления.

— А может, и в самом деле не он?

Кротов даже поперхнулся.

— Да ты что, Лена?! Я же в пяти шагах стоял!

— Тогда я не понимаю, — сказала она.

— И я тоже, признаться, — Кротов нахмурился, потом снова махнул рукой. — Да ну его к черту. Пусть у следователя голова болит. Лучше давай подумаем, чем заняться. Слушай, пойдем в кафе!

Предложение это было опрометчивым. Конечно же, попасть в этот час в кафе было невозможно, если только ты не являешься прямым наследником швейцара. Своих наследников швейцары дожидались, монументально взирая на уличную суету сквозь накрепко запертые стеклянные двери. Примерно так холоднокровные обитатели террариумов, сытые и уверенные в завтрашнем дне, смотрят на посетителей зоопарков. Чтобы проникнуть туда, к ним, нужно как минимум знать пароль на специальном змеином или жабьем языке. Или трояк дать. Но Кротов в школе учился только английскому, а давать швейцарам взятки стыдился. Тем более в присутствии Лены.

Впрочем, ради нее эти свои принципы он был готов частично пересмотреть.

— Сейчас дам ему три рубля, и он нас пропустит, — высказал Кротов свое намерение возле кафе «Север».

— Не надо, Саша. — Лена брезгливо поморщилась. — Не будем унижаться.

Кротов посмотрел на нее с совершенно новым чувством. Девяносто девять процентов его прежних знакомых дам имели противоположный взгляд на этот счет.

— В следующий раз нужно просто заказать столик заранее, — предложила Лена. — Но только не в таком притоне. Сюда приличные люди не ходят.

Эта фраза Кротова несколько озадачила. Кафе как кафе, подумал он.

По Неглинной спустились на Петровку, шли не торопясь, наблюдая, как закрывающиеся магазины выплескивают из дверей последних покупателей.

— Слушай-ка, — сказала Лена, — а я есть хочу. Вон кафетерий, там наверняка кофе и булочки.

«Кофе и булочки, — вяло подумал Кротов, — это уж чересчур. Совсем опозорюсь».

Кафетерий был крошечный, с высокими столами без стульев. И совсем пустой. За кассой скучала кассирша. И еще кто-то невидимый из зала скучал на мойке, лениво погромыхивая тарелками.

Они взяли по стакану теплого кофе и булочки, встали за ближайший к кассе столик. Кротов о чем-то заговорил, но в пустом помещении голос его зазвучал неожиданно гулко, и он с некоторым смущением умолк.

— Приезжие? — участливо спросила вдруг кассирша — молодая, но полная и рыхлая женщина с ярко накрашенными губами.

— Почему? — удивился Кротов. — Местные мы. Тутошние.

— А чего дома не едите? — спрашивала кассирша, по-видимому просто от того, что ей захотелось поговорить.

— Не построили еще, тетенька, — весело сказал Кротов.

Кассирша на «тетеньку» обиделась. Осуждающе поджала яркие губы.

— У вас очень вкусные булочки, — попыталась исправить неловкость Лена.

— Обычные булочки, — со вздохом сказала кассирша.

Ее мимолетный интерес к поздним клиентам уже угас. Они ничем не отличались от всех прочих и ничего не могли изменить в ее жизни. Лицо кассирши сделалось скучным, она выдвинула ящичек кассы и принялась пересчитывать мелочь.

Прощаясь с Леной у ее дома, Кротов хотел ее обнять, но Лена отстранилась легко и необидно. «Не надо», — шепнула она, и Кротов согласился: действительно, не надо. Еще не настало время. Ощущение, что все у них с Леной хорошо и правильно, не оставляло Кротова. Ему нравилось это ощущение. Все действительно было замечательно.

* * *

Под влиянием ли расположения планет или биоритмов следующая неделя показалась Кротову исключительно удачной. Даже задержка с получением партийного билета выглядела сугубо временным недоразумением. С Леной они встречались каждый вечер. Обнаружилось вдруг, что на свете существует масса дел, которые необходимо переделать именно вдвоем. Например, посетить уйму музеев, о существовании большинства которых Кротов даже не подозревал. Круг его интересов невероятно вырос: Кротова чрезвычайно привлекало абсолютно все — начиная от выставки цветов в центральном парке до юбилейного вернисажа престарелого академика-монументалиста. И, что самое удивительное, Кротов ничуть не притворился… Ни разу он не испытал даже легкого ощущении скуки.

А в четверг к нему подошел партийный секретарь Игорь Теодорович и довольно определенно намекнул, что далеко не все потеряно, что благодаря его личным усилиям в райкоме удалось выбить еще одну, внеплановую анкету, и эта анкета, вполне возможно, достанется именно Кротову. Еще несколько дней назад от такого известия Кротов бы прыгал до потолка, но сейчас воспринял новость как должное, потому что был убежден: пришла полоса сплошных удач.

О своих служебных проблемах Кротов с Леной почти не разговаривали. Не хватало еще тратить драгоценные минуты общения на обсуждение какого-нибудь Игоря Теодоровича или многострадального подъемника. В отношениях с Леной родился новый мир, рядом с которым обычное пространство, где оба они пребывали с восьми до семнадцати, дважды в месяц получали зарплату и присутствовали на политзанятиях, казалось просто выдуманным.

Впрочем, о своем намерении перейти во внешторговскую организацию Кротов Лене все же похвастался.

В этот вечер Кротов вернулся домой раньше, чем обычно. У Лены накопились какие-то домашние дела, гулять они не стали, только посидели немного в садике перед ее подъездом.

На звук открывшейся двери выглянула соседка.

— Тут к тебе заходил какой-то, — сообщила она. — Два раза. Я сказала: ты поздно приходишь в последнее время, а он сказал: я еще зайду.

— Кто? — переспросил Кротов, но соседка уже скрылась в своей комнате.

Пока он тут же, под вешалкой, менял ботинки на тапочки, как предписывал негласный порядок их коммунальной квартиры, тренькнул настенный телефон.

— Эго Саша? — вежливо спросил незнакомый голос.

— Да, — согласился Кротов.

— Спасибо, извините, — так же вежливо сказали на том конце провода и положили трубку.

Кротов недоуменно пожал плечами, отпер свою комнату, взял чайник и отнес на кухню. Спичек на кухне опять не было. Их регулярно умыкал соседкин муж — отчаянный курильщик. Кротов вернулся в комнату, припоминая, где у него спрятаны спички, услышал короткий звонок в квартиру, а потом стук в свою дверь,

— Саша, к тебе пришли, — сказала соседка.

На пороге стоял парнишка. Стройный, даже хрупкий, с иссиня-черными волосами и миндалевидными глазами под густыми и длинными ресницами. Щеки его были смуглы и нежны. Паренек походил на индийского киноактера или на юного принца из персидских сказок,

— Здравствуйте, — робко и почтительно сказал «персидский принц». — Вы Саша, да? Можно мне с вами поговорить?

— Проходите, — заинтересованно сказал Кротов.

«Принц» сделал деликатные полшага и задержался, выражая всем своим существом готовность немедленно снять обувь — красивые и, вероятно, дорогие полуботинки из тонкой кожи.

— Ничего, ничего, — махнул рукой Кротов. — Проходите,

Паренек присел на краешек стула.

— Я родственник Гамлета Григорьевича, грустно сообщил он. — Очень близкий.

Его мягкий, слегка гортанный выговор придавал каждому слову особо проникновенное звучание.

— Очень рад, — сказал Кротов. — А кто это?

— Это очень хороший, достойный человек, — объяснил «принц». — Вы его знаете.

— Да? — удивился Кротов.

— С ним случилось несчастье. С каждым может когда-то случиться несчастье. Со мной, с вами, — паренек обвел рукой комнату, закрыл глаза ресницами и убежденно повторил: — С каждым!

Кротов наконец сообразил.

— Ты, значит, от Новасардова, насколько я понимаю?

«Персидский принц» взмахнул ресницы и вновь утвердительно опустил.

— Гамлет Григорьевич очень хороший человек. Он редкий человек. Его уважают все достойные люди.

— Зачем же он, хороший человек, ножом-то? Так разве хорошие люди поступают? — холодно поинтересовался Кротов.

— Это ошибка, клянусь, вы поймите, да! — горячо запротестовал «принц». — Он никогда не мог так сделать,

— Слушай-ка, как тебя зовут? — спросил Кротов.

— Володя, — представился «персидский принц» сидячим полупоклоном.

— Слушай, Володя, я же не слепой. Он же в нескольких метрах от меня стоял. Вот как ты сейчас.

— Я только одно прошу, вы поймите, — сказал «принц» Володя. — Живет человек, всем делает добро. И вдруг машина проезжает и сбивает человека. Это разве правильно?

— При чем тут машина? — изумился Кротов.

— Или камень падает на голову — разве это правильно? Или болезнь — сердце, — Володя прижал руку к груди и поднял тонкие красивые брови. — Ведь человек ни в чем не виноват. Просто случайность!

— На кого камень падает? — спросил Кротов.

— Это я для примера, просто так. Это было, как будто камень упал. Но я еще скажу. Пусть даже так было, как вы говорите. Но если очень плохой, грязный человек, последними словами оскорбляет — даже не вас — маму вашу. Как должен поступить мужчина?

— Ну не ножом же, — сказал Кротов.

— Тот человек очень дрянной, — лицо Володи выразило крайнюю степень отвращения. — Из-за дрянного человека может пострадать очень хороший. Этого нельзя допускать. Слушайте, я вас очень прошу. Как брата прошу: помогите. Нужно всегда помогать хорошим людям.

— Чем же я могу помочь?

— Скажите только, что не видели ничего. Что в другую сторону смотрели. Надо спасти Гамлета Григорьевича.

— Да как же так? Все будут говорить одно, а я врать стану?

— Зачем врать? — удивился «персидский принц» Володя. — Не надо врать. Просто не видел, и все. Разве не могло так быть?

— Это другой вопрос.

— Почему другой? — еще больше удивился Володя. — Такой же вопрос. Вы сделаете доброе дело, и вам сделают доброе дело. Вся семья благодарна будет. Вот я знаю, вы инженером работаете. Мы вам поможем.

— Даже так? — усмехнулся Кротов,

— Конечно! — жарко сказал Володя. Он полез во внутренний карман курточки и совершенно неожиданно для Кротова вытащил пачку новехоньких десяток в банковской упаковке. — Это скромный подарок.

Кротову внезапно сделалось неприятно.

— Ни фига себе, скромный! Это еще зачем? — напряженно сказал он. — Уберите. Уберите немедленно!

Но Володя с мягкой настойчивостью тянул к нему руку.

— Возьмите, я прошу. Это просто как уважение. Как от брата. От чистого сердца.

— Уберите! Уберите же! — почти выкрикнул Кротов, и Володя, вслушавшись в интонации его голоса, спрятал деньги.

— Я вообще не понимаю, — возбужденно заговорил Кротов. — Допустим, я меняю показания. Толку-то что? Там же десяток свидетелей! Если не больше. Я уж не говорю об оркестре, елки-палки, все ж у всех на глазах! А сам этот, которого ножом пырнули, он что, помер уже, что ли?

— Нет! — протестующе воскликнул Володя. — Он живой, ничего плохого с ним не случилось.

— Ну вот! Неужели он тоже скажет, что ничего не знает?

— Конечно! — убежденно подтвердил Володя. — Он нехороший человек, но у него тоже есть совесть. Ему самому давно уже стало стыдно. Конечно! У него лучшие врачи. Все лекарства — самые лучшие, заграничные! Что только захочет — все есть. И ему стало стыдно за свой поступок. Он уже сказал, что ничего не знает, что это другой человек сделал.

— Ну а свидетели?

— Они все хорошие, достойные люди, они — понимают. Мы все ходим, говорим, объясняем — вся семья. Мать — старая женщина, жена, дета… Мы объясняем, и все сразу понимают: нельзя допустить большую несправедливость. И вот сейчас я прошу вас самым святым именем: помогите!

Кротов растерялся.

— Ну, вы даете, — сказал он. — А как ты мой адрес узнал?

— Я же говорю: хороших людей вокруг очень много. Все понимают, что друг другу надо помогать. Если по-другому — просто жить не стоит.

— Эта верно, — сказал Кротов.

— Саша, — проникновенно произнес, почти пропел «персидский принц». Или индийский киноактер. — От имени матери прошу. От имени жены. Детьми прошу.

«Что мне, больше всех надо? — резонно подумал Кротов. — Если даже потерпевший отказался… Черт с ними, пусть сами разбираются!»

— Ладно, — махнул он рукой, — скажу, что ничего не видел. Что мне, больше всех надо?

— Спасибо, — миндалевые глаза Володи подернулись благодарной влагой. — Я сразу понял, что вы честный, достойный человек. От всей семьи спасибо!

Он снова вытащил пачку десяток и сделал попытку пристроить ее на столе, но Кротов, отчего-то сразу пугаясь, закричал:

— Нет-нет! Не надо! Уберите немедленно!

— Вы не просто хороший человек, — с чувством сказал Володя, — вы — благородный человек. Вы — святой человек. Я вам хочу сказать: мой дом теперь — как бы ваш дом…

Он еще несколько минут декламировал в том же роде, а Кротов мучительно ожидал, когда все это, наконец, закончится.

Чуть позже, когда Володя наконец убрался, Кротов вдруг спросил себя вполне трезво: отчего это он не взял деньги? Это же не взятка какая-нибудь. Просто благодарность. Может быть, он, Кротов, элементарно свалял дурака? С другой стороны, ощущать себя по-настоящему благородным тоже было весьма приятно. Он имел на то все основания.

И все же тысяча рублей, определенно, не помешала бы…

* * *

Лене о визите «персидского принца» Кротов рассказывать не стал. То есть, вначале он хотел, да потом раздумал. О чем, собственно, рассказывать? О том, что денег не взял? Или о том, что собрался врать на следствии? Словом, уже на следующий день его благородство выглядело довольно сомнительным.

И вообще он сейчас больше всего был озабочен приближением отпуска. Этот отпуск Кротов собирался провести вместе с Леной, но еще не решил как.

Можно было бы поехать дикарями на юг или достать в туристическом агентстве путевки на турбазу… Не знал он и того, как отнесется к его предложению сама Лена. Отношения с ней складывались совсем не так, как было у Кротова с женщинами прежде. Рядом с Леной он испытывал сложное сочетание чувств, среди которых определенно была радость, но было и непонятное постоянное напряжение. Он смутно догадывался, что у Лены есть и другая, своя собственная жизнь со своими друзьями и своими привычками, рядом с которыми его собственный статус инженера с соответствующей зарплатой и комнатой в коммуналке гляделся более чем скромно. Правда, Лена ни разу не дала Кротову повода для серьезных раздумий, но тем не менее он не находил, к примеру, решимости пригласить Лену к себе. Ее появление в коммуналке, в комнате, скромность которой соседствовала с элементарной бедностью, казалось ему невозможным.

Тем более после того, как Кротов побывал в ее квартире — огромной и ухоженной, исполненной долгого, привычного достатка. Он находился там недолго — минут десять, ожидая, пока Лена соберется. Кротова не представили родителям, и, по-видимому, он не вызвал у них ни беспокойства, ни интереса. Мать Лены — не старая и еще красивая женщина — окинула его быстрым равнодушным взглядом, вызвала Лену и ушла к себе. А отец (насколько понял Кротов из разговоров с Леной, он работал где-то в аппарате Совмина) вообще не выглянул.

Такое явное невнимание Кротова задело. Это не значит, что он был настолько благовоспитан, что непременно стремился первым делом познакомиться с родителями подружки. Нет, пережитками Кротов не страдал и к подобным знакомствам нормально не стремился. Но с Леной было серьезно, он полагал. С Леной — дело совсем другое. Поэтому в тот вечер он неосознанно оставался с ней сдержан, и она это заметила. Вероятно, она удивилась, но спрашивать ни о чем не стала и лишь зеркально отразила эту сдержанность по отношению к Кротову. Они расстались тогда скорее, чем обычно, и впервые в их отношениях пролегла маленькая трещинка. Вскоре все забылось, но не до конца.

Выбрав удобный момент как-то во время обеденного перерыва, Кротов довольно небрежно спросил:

— Ты как собираешься отдыхать?

— Не знаю, — так же небрежно ответила она. — Наверное, поеду в Друскининкай. Папа обещал достать путевку.

— А я тебя хотел пригласить на юг, — объявил он. — В Крым.

— Правда? — удивилась и обрадовалась Лена. — А куда?

— Куда хочешь. В конце июня устроиться довольно просто.

— А-а, — сказала Лена. — Дикарями?

— Так это ж замечательно.

— Замечательно, — повторила она безо всякого энтузиазма. — Нет, Сашенька, чего-то мне не хочется дикарями. Очереди, столовые. Не дай Бог еще готовить на керосинке — это в отпуске-то! Ужасно я этого не люблю. Да и перед папой неудобно — я же его просила насчет путевки. Ты не обидишься?

— Чего обижаться? — бодро сказал Кротов. — Друскининкай — тоже неплохо. Там, наверное, весело…

Она молча кивнула. Тема была исчерпана.

Вернувшись в отдел, Кротов с ходу накатал заявление в отпуск со следующего понедельника. Подписывая, Игорь Теодорович (начальник отдела вновь был в командировке) негромко посоветовал:

— Далеко не исчезай. У меня есть сведения, что анкета может поступить со дня на день. Будь, как говорится, под рукой. В случае чего, я тебе позвоню…

— Понял, — сказал Кротов. — Я только если на недельку на реку порыбачить… А так буду дома.

Ехать ему, в общем, было некуда. Москвич в четвертом поколении, Кротов не имел в деревне родственников. А путевка в дом отдыха простым инженерам в летнее время не полагалась.

Логическим завершением этого малоприятного для Кротова дня явилась повестка в милицию, которую он вытянул из почтового ящика вместе с газетой.

* * *

Утром Кротов позволил себе поваляться в постели — повестка приглашала к одиннадцати. Позвонив на работу, не спеша поехал знакомой уже дорогой в районное управление.

Следователь Каширин был еще более сух и официален, чем в прошлый раз.

— В связи со вновь открывшимися обстоятельствами, — с казенной нудностью начал он, — я должен допросить вас еще раз. Расскажите подробно, что вы видели в ресторане вечером шестнадцатого мая.

— Да… — замялся Кротов, — в общем-то, почти ничего. Следователь поднял голову и холодно, без выражения посмотрел на него.

— На предыдущем допросе вы давали намного более развернутые показания. В частности, вы утверждали, что ясно видели, как обвиняемый Новасардов ударил ножом потерпевшего Батенина.

— Да, — снова сказал Кротов. — То есть, не совсем… Было темно, верхний свет погашен, и я… в общем, немудрено было ошибиться.

— Кто же тогда? — Каширин держал над протоколом ручку, словно собираясь отбарабанить марш, — Кто его ударил?

— А я... не знаю, — фальшиво сказал Кротов. — Темно же было.

Каширин осторожно отложил ручку в сторону.

— В конце концов, мне все равно, — с неожиданной усталостью проговорил он. — Пусть преступники гуляют по улицам, пусть режут кого хотят. Я бы только очень желал, чтобы в следующий раз именно вы ему попались. Или такому же. Они вас запугивали? — тихо спросил он. — Или купили? Скажите честно. Хоть раз в жизни. Просто так, не для протокола.

— Никто меня не запугивал, — возмутился Кротов. — И не покупал. Кто это «они»?

— Неважно, — сказал следователь. — Им это несложно. Вообще я вас могу привлечь за дачу ложных показаний. Вы об этом знаете?

— Никаких ложных показаний не было, — запротестовав Кротов. — Темно было. Мог я ошибиться?

— Разумеется, — кивнул Каширин. — Вы правильно отвечаете. Точно, как научили. Чувствуется хорошая подготовка. Значит, вам заплатили. Интересно, сколько? За какую сумму можно купить такого, как вы?

— Я повторяю: никто мне ничего не платил.

— За деньги сейчас можно сделать очень многое, — будто не слышал Каширин. — Можно приехать в столицу, купить себе прописку, а затем и квартиру. Можно купить должность, покровителей. Вот меня купить нельзя — это если вам интересно. Вас — можно.

— Послушайте, — смущение, которое испытывал Кротов, не позволяло ему по-настоящему обидеться на Каширина. — Ведь с каждым может произойти нелепая случайность…

— Какая еще случайность! — грубо закричал Каширин. — С конкурентом своим бандюга не договорился, И воткнул ему нож. Средь бела дня. Погорячился немного. А может, и не погорячился. Просто точно знал, что будет дальше. Что никаких свидетелей не найдется. Что вы — все, как один! — откажетесь. Что он опять вылезет и будет делать что хочет. Кого надо — купить, а кого надо — ножичком.

Он холодно ухмыльнулся, помолчал и заговорил с какой-то спокойной брезгливостью:

— А знаете, вы хуже его. Новасардов точно знает себе цену. Он и вам знает цену. Он ее сразу вычислил. Поэтому и не волновался. Ладно, хватит с меня этих разговоров. Ближе к делу.

Он взял ручку и наклонился к протоколу.

— Давайте, рассказывайте, чего вы там не видели.

Кротов кашлянул, порылся в карманах и не нашел носового платка.

— Я все видел, — сказал он.

Следователь посмотрел на него непонимающе.

— Что значит «все»?

— Все, что в прошлый раз рассказывал, — объяснил Кротов. — У вас там записано.

Глядя на совершенно поглупевшее лицо Каширина, Кротов упивался реваншем. Потом физиономия следователя постепенно приобрела новое выражение, не совсем понятное Кротову. Во всяком случае, не удовлетворенность, не восхищение и не благодарность. Скорее всего, некий исследовательский интерес.

— Вам действительно угрожали? — спросил Каширин.

— Да нет же, — поморщился Кротов. — Просто заходил один его родственник — он так представился. Симпатичный такой парнишка, вежливый. Очень просил. Сказал, что пострадавший этот, как его, Батенин, ни в чем Новасардова не винит. Что у самого Новасардова жена плачет и рыдает, дети — сироты, и все такое… А что, этот Батенин в самом деле отпустил ему грехи? Как, кстати, этот родственник мой адрес узнал? Это не вы ему, случайно, подсказали?

— Ваш адрес не только в уголовном деле имеется, — не очень понятно ответил Каширин. — А Батенин на Новасардова действительно показаний не дает. Не знаю, как они к нему ход нашли. Через медперсонал, что ли… Заплатить пообещали хорошо или дорезать до конца! Говорит, не знаю, кто пырнул. Темно было. По этому Батенину тоже тюрьма плачет.

— Кто он такой, собственно, этот Новасардов?

— Бандит. Деляга. С хорошей «крышей» и хорошими друзьями. Но это неважно. Давайте действительно к делу. Значит, ваши показания остаются неизменными, так я понимаю?

— Так, — кивнул Кротов.

— Тогда я пишу: «Подтверждая ранее данные показания, могу пояснить следующее: шестнадцатого мая, примерно в двадцать тридцать…»

Расставаясь, следователь впервые пожал Кротову руку. И еще сунул бумажку с телефонами.

— На всякий случай. Если что — звоните.

Кротов вышел из милиции и медленно побрел по улице. Он не стал врать следователю вовсе не потому, что испугался. Просто ему внезапно сделалось противно. И ему не хотелось, чтобы кто-нибудь, даже некто следователь Каширин, думал о нем как о трусливом или продажном ублюдке. Собственно, Каширин определенно вызывал у него симпатию. А это очень неприятно, когда о тебе думают плохо симпатичные тебе люди… К тому же Каширин был сотрудником милиции, следователем. А к милиции Кротов в основном испытывал почтение, воспитанное детективными фильмами и статьями в газетах. К конкретным милиционерам на улице Кротов такого почтения, правда, не чувствовал. Он знал, что большинство из них приехали в Москву из деревни специально за пропиской, они казались Кротову бездельниками, малограмотными и туповатыми. Но следователь Каширин соединялся с образом милиции вообще, а не в частности, и Кротов начал его уважать. А лгать тому, кого уважаешь, просто невозможно.

* * *

Прошло два дня, в которых не было встреч с Леной. Они виделись лишь на работе, мельком, просто как сослуживцы. Внешне все было вроде нормально — кивали друг другу, улыбались. Но не более того. Кротов не пытался с ней заговорить, не звонил, не ждал после работы, чем причинял себе сладкую боль. Он твердил, что не позвонит, прежде чем она сама этого не сделает, но догадывался, что оснований для уверенности в таком развитии событий маловато. В конце концов, вернувшись домой пораньше, когда соседей еще не было в квартире, он набрал номер телефона Лены, услышал ее протяжное; «Да-а?» — и сказал, как обычно:

— Привет!

— Почему ты так давно не звонил? — удивленно спросила она, словно они не виделись по меньшей мере месяц.

И Кротов понял, что ей тоже тягостно было ожидание и что должен немедленно ее увидеть.

— Ты что сейчас делаешь? — ответил он вопросом на вопрос.

— Сижу, — Лена немного помолчала, а потом вдруг сказала: — Приезжай ко мне.

— Сейчас! — Кротов бросил трубку и бегом побежал ловить такси.

Но таксисты, паразиты, как один, катили мимо, злорадно подмигивая зелеными огоньками. На отчаянные призывы Кротова остановился, наконец, старенький «запорожец», и водитель-инвалид за трояк довез Кротова до Лениного дома.

Лена открыла сразу, словно ждала у двери. Она была в незнакомом Кротову очень красивом то ли платье, то ли халате из яркого шелка и выглядела так потрясающе, что Кротов сразу охрип.

Сипловато он предположил, что надо бы поздороваться с родителями, и Лена быстро ответила;

— Их никого нет. Они на дачу уехали.

Установилась неожиданная пауза, и, разрывая ее, Лена сказала отчасти с искусственной веселостью:

— Сейчас чаю попьем…

Он прошел за ней на кухню, Лена поискала и нашла спичечный коробок, но в следующую секунду уже выронила его или просто бросила, потому что толкнувшей их друг к другу силе бессмысленно было сопротивляться…

Возвращался домой Кротов уже за час ночи, едва поспев на метро. Трамваи уже, конечно, не ходили, и это было хорошо. Он шел по пустой улице, изредка улыбаясь, что со стороны, наверное, выглядело довольно глупо. Кротов испытывал ощущение счастья. Он думал над тем, как внезапно изменилась его жизнь и что, вероятно, вскоре она изменится еще больше. И все было славно в этом прекрасном городе этим чудесным вечером.

И даже темная фигура возле подъезда не вызвала у Кротова никакого беспокойства.

— Саша? — спросила фигура.

Кротов кивнул, собираясь удивиться, но не успел.

В глазах вспыхнуло короткое зеленое пламя, он упал на асфальт и почувствовал во рту соленый привкус крови. Потом его ударили ногой в живот — очень больно, хотели ударить еще, но Кротов извернулся, приподнявшись, толкнул нападавшего куда-то в колено. На короткое мгновение тот утратил равновесие, и Кротов успел вскочить на ноги. Но второй, которого Кротов не видел и который хладнокровно дожидался своей очереди, шагнул откуда-то сбоку и ударил Кротова в голову, вновь сбив наземь.

«Все! — мелькнуло в мозгу. — Конец!»

Отчаяние парализовало Кротова. Он сжался, закрыв голову руками.

Но ударов больше не последовало. Те двое остановились над ним, выжидая или переводя дыхание.

— Ну, что, ты понял теперь, паскуда? — сказал один.

Кротов молчал.

Тогда его снова ткнули носком ботинка.

— Ты понял или нет?

— Понял, понял, — сказал Кротов.

— С тобой как с человеком говорили, — вступил в беседу другой. — А ты понять не захотел. Поиграть решил, да? У-у, сука!

Он замахнулся ногой, и Кротов напрягся, но удар получился довольно вялый — так, для испуга.

— В общем, велено передать, что тебе дается последняя возможность, — заговорил первый. — Иди завтра к следователю и скажи, как тебя просили. И не тренди лишнего. В следующий раз просто изувечим. Или вообще кончим.

— Нет, он еще не понял, — сказал другой, и Кротов отчаянно возразил:

— Понял я, ребята! Понял. Все. Хватит!

— Понятливый стал, — заключил первый. — А до этого — никак. В общем, если ты завтра свою туфту не перепишешь, сразу заказывай похоронку.

— Пошли, — сказал второй, — поздно уже. Или врезать ему еще?

— Хватит пока…

Они ушли уверенно и неторопливо, как ходят только хозяева. Кротов поднялся на ноги, ощупал скулу и затылок. Было пока не очень больно — наверное, просто сгоряча. Утром-то непременно появится огромный фингал.

Новасардов времени зря не теряет. Однако эти два парня на членов его семейства не похожи. Обычные московские бандюги. Свои парни, московские…

* * * 

«Фонари», к счастью, не появились. Левая скула, правда, побаливала и слегка вспухла, но заметно это было лишь при очень тщательном рассмотрении. А на затылке обошлось шишкой, Кротов позвонил на работу и сказал, что берет отгул.

«Зачем тебе отгул? — удивился Игорь Теодорович. — Ты же с понедельника в отпуске». На это Кротов промямлил что-то о неважном самочувствии, и Игорь Теодорович отвязался.

Кротов собрался идти в милицию. Конечно, не для того, чтобы переписывать свои показания. Тот страх, что охватил его вчера — животный, оглушающий, — уже прошел. Сменился холодной и стойкой злобой. Перенесенное унижение вызвало у Кротова реакцию, совершенно противоположную той, на которую рассчитывали дружки или наемники Новасардова. Сама мысль о том, что он, Кротов, честный человек, должен бояться какую-то шпану, казалась отвратительной. Кротов был абсолютно убежден, что огромное и мощное государство, лояльным гражданином которого он является, обязано защитить его от уголовников и в силах сделать это.

Поэтому он пришел в управление и направился прямиком в кабинет Каширина. Но стол следователя был пуст. А за другим столом сидел незнакомый Кротову сотрудник — постарше и погрузнее, с одутловатым усталым лицом.

— Вам, собственно, зачем Каширин? По какому вопросу? — с дружелюбным интересом спросил сотрудник.

Кротов почувствовал к нему расположение, несмотря на не слишком симпатичную внешность. Сегодня, надо сказать, он испытывал расположение ко всем представителям власти, включая постовых милиционеров.

— Я по делу Новасардова, — объяснил он.

— Каширин этого дела уже не ведет, — сказал сотрудник. — Это дело находится теперь в моем производстве.

— Да? — удивился Кротов. — А почему?

Следователь сделал сложный жест рукой.

— У него большая нагрузка… Он что, вас вызывал?

— Да нет, — сказал Кротов, — я сам пришел. Дело в том, что вчера вечером на меня было совершено нападение. У дома. Меня поджидали два каких-то подонка.

— Нападение? Ну и что? Я хочу сказать: какое это имеет отношение к делу Новасардова?

— Они требовали, чтобы я изменил показания. Чтобы я сказал, что ничего не видел в тот вечер… в ресторане.

— Вот как? — удивился следователь, придвинул с угла толстый том и принялся перебирать переплетенные страницы. — Как ваша фамилия?

— Кротов.

Следователь листал и бормотал себе под нос: «Ага! Так. Ага!»

— Так, — сказал он спустя какое-то время, задумался, вздохнул, закрыл том и отодвинул на прежнее место.

— Сложная ситуация, — сообщил он результаты своих размышлений.

— Почему?

— Получается таким образом… — он еще раз пододвинул к себе том, приоткрыл и быстро захлопнут, — Александр Евгеньевич, что ваши показания в корне отличаются от показаний всех остальных свидетелей. Можно сказать, в корне им противоречат.

— То есть как?

Следователь сокрушенно развел руками.

— Двенадцать человек утверждают, что удара ножом Новасардов не наносил.

— Допустим, — сказал Кротов. — Кто же тогда нанес удар?

— Это нам еще предстоит выяснить. Тут мнения разные, — следователь постучал пальцем по уголовному делу. — Один говорит, что некий молодой человек, другой — не разглядел, не видел в темноте, и так далее.

— Интересно получается, — сказал Кротов.

— Но самое главное, — теперь палец следователя устремился вверх, — потерпевший тоже не называет Новасардова в качестве своего… м-м… обидчика.

— Это я уже где-то слышал, — заметил Кротов. — И что же теперь?

— Ситуация не простая, — следователь посмотрел на свой палец, приблизил его ко лбу и легонько помассировал кожу между бровями. — Вы говорите одно, все остальные — другое. Возможности следствия, прямо скажу, почти исчерпаны.

Кротов глядел на следователя с большим интересом. Разговор этот начинал его забавлять.

— А у вас не возникало подозрений, что свидетелей могли заставить солгать? — с пытливостью красного следопыта спросил Кротов. — Подкупили или запутали, как хотели запугать меня? Видите ли, я, собственно, и пришел к вам потому, что на меня вчера вечером напали и…

— Я тоже могу задать вам один вопрос, — охотно включился в дискуссию следователь. — Вот почему, например, вы считаете, что это нападение связано с делом Новасардова?

— На этот вопрос я смогу легко ответить! — радостно заверил Кротов. — Видите ли, поскольку нападавшие требовали, чтобы я отказался от показаний, которые давал именно по делу Новасардова, а не, скажем, какого-нибудь Барбарисова, можно заключить…

— Вы в отделение милиции по месту жительства обращались? — перебил следователь.

— Нет. А зачем? Я сюда сразу, к вам.

— Напрасно, — с сожалением покачал головой следователь. — Вам нужно было прежде всего идти в отделение милиции, заявить об этом случае. Предварительно взять справку о телесных повреждениях.

— Какая справка? Может, хватит ерундой заниматься, товарищ следователь? — не выдержал Кротов. — Вы-то сами на кого работаете? Вам, как я понимаю, не угрожали. Значит… что?

Следователь немедленно сузил глаза и выпятил челюсть.

— А вот этого не надо, — с нажимом произнес он. — Ты что себе позволяешь? Забыл, где находишься? Я сейчас наряд вызову — и в нарсуд. Мне это не трудно. Пятнадцать суток за мелкое хулиганство оформят в пять минут, — распаляя себя, он все более повышал голос. — Я еще выясню, кто тебя инструктировал такие показания давать. Напали на него! Ты еще у меня пойдешь как миленький за дачу ложных показаний!

Вероятно, Кротов был вполне способен наделать глупостей. Закричать, обругать следователя нехорошими словами или еще что похуже. Остановила случайность. Он взглянул на следователя и во внезапном прозрении увидел перед собой только маску. Гнев и возмущение были лишь искусно нарисованы на ней. А из-под маски холодно и безразлично поблескивали глаза следователя. Тогда Кротов, не говоря ни слова, повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

«Продажная тварь! — прошипел он. — Мент поганый!»

Для начала он решил пожаловаться на следователя какому-нибудь начальнику постарше чином. Шел по коридору, читая таблички на дверях и одновременно продумывая и оттачивая фразы, исполненные холодного сарказма, которыми он начнет свою обличительную речь о качестве кадров вверенного начальнику учреждения.

Но начальник, по-видимому, сидел где-то на другом этаже. Кротов выскочил на лестницу и лоб в лоб столкнулся с Кашириным. От неожиданности Каширин неловко взмахнул рукой, угодив пальцем прямо в глаз Кротову.

— О черт! — воскликнул Кротов, утирая хлынувшие слезы. — Осторожнее!

— Кротов! — Каширин поглядел на свой палец. — Извините. Вы кого ищете?

— Не вас, — злобно сказал Кротов, протирая глаз. — Где тут у вас начальник сидит?

— На втором этаже. Зачем вам понадобился начальник?

— Вас это не касается, насколько я понимаю, — ответил Кротов тоном, стараясь, чтобы вышло пообиднее. — У вас теперь другие заботы, насколько я понимаю. Теперь вы другими важными делами занимаетесь.

Он повернулся и начал спускаться по лестнице.

— Постойте, — окликнул его Каширин. — Вы сейчас у Борового были?

— Я в ваших кличках не разбираюсь, — совсем уже грубо сказал Кротов, однако Каширин не обратил никакого внимания.

Он перескочил через несколько ступенек, обогнав Кротова и преградив ему дорогу.

— Направо по улице — кафе-«стекляшка». Знаете? — тихо спросил Каширин. —- Нет! Лучше налево за угол и пройдите один квартал. Там пирожковая есть. Вы туда идите, а я сейчас за вами.

— Это еще зачем? — высокомерно спросил Кротов.

— Так надо. Вы ведь к начальнику жаловаться идете? Да? Подождите жаловаться. Сначала поговорим. Я вам кое-что расскажу. А потом сами решите.

— В гробу я видел ваши игры, — сказал Кротов вслед Каширину, который уже уходил по коридору.

Дверь под названием «Приемная» действительно обнаружилась на втором этаже. За ней сидела женщина не определяемого без проверки документов возраста с бледным и злым лицом.

— Я вас слушаю, — с отвращением сказала она, и Кротов понял, что этого рубежа ему не одолеть.

— Мне к начальнику, — небрежно проговорил он, двигаясь к другой двери — обшитой дерматином и без таблички.

Но арапов вроде Кротова секретарша за годы своей карьеры перевидала немало. Она мгновенно выскользнула из-за стола и преградила дорогу плоской грудью.

— У вас назначена встреча? Как ваша фамилия?

— Мне нужно поговорить с начальником управления, — надменно произнес Кротов, понимая, однако, что этим ее не проймешь.

— Приемные часы по вторникам и пятницам. Запишитесь на прием и приходите. Что у вас за вопрос?

Несколько мгновений Кротов смотрел в ее бесцветные глаза.

— Вопрос жизни, милая женщина.

— Тогда лучше изложите письменно, — ответила она, не моргнув.

— Я понял, — Кротов попятился. — До встречи. До свидания. Я еще приду…

Кажется, когда Кротов выходил, в спину ему прозвучало нечто вроде «приходи, приходи».

На встречу с Кашириным Кротов пошел, скорее, от нечего делать. Надо было испить сегодняшнюю чашу до дна.

Пирожковая была пуста по причине отсутствия пирожков. Каширин одиноко сидел за столиком с черствым коржиком в руке. Увидев Кротова, он очень обрадовался. Кротов тоже купил коржик и еще какой-то остывший напиток цвета старой побелки, называемый отчего-то «кофе с молоком». Кротов их купил, но что делать с покупками, не знал и просто отнес их за столик Каширина, положив на матовый от царапин голубой пластик.

— Что же вы мне хотели такого интересного сказать? — спросил Кротов.

— Дело у меня отобрали, — сообщил Каширин.

— Это я уже знаю.

— Это дохлое дело, — сказал Каширин. — Можно было и не браться.

— Почему так?

— Потому, — ожесточенно отрезал Каширин. — Не по зубам потому что. Вы знаете, что остались фактически единственным свидетелем обвинения?

— Ваш коллега мне уже объяснил, — сказал Кротов. — Вежливо так. Обещал, правда, посадить за ложные показания.

— Даже так? — Каширин удивился. — Не ожидал… В общем, вы, конечно, можете поступать как знаете. Но если вы честный человек…

— А вы? — спросил Кротов.

Но Каширин не обиделся. Положил обе руки на стол и ответил очень спокойно:

— Я — честный человек. Только толку от этого маловато.

— Слушайте, кто этот, которого Новасардов ножом ударил? Что тут вообще происходит?

— Я вам расскажу, — так же спокойно и даже грустно сказал Каширин. — Не знаю, правда, зачем. Новасардов официально — директор снабженческой конторы. Что-то там по цветным металлам. Но это не важно. Основное его занятие — совершенно другое, и цветные металлы — это просто для трудовой книжки. К сожалению, никакой определенной информацией по этому поводу мы не располагаем. Все на уровне трепа. Потому что кишка тонка. Не дотянуться. Но знаем, что ворочает он крупными делами — нечто вроде посредника по поставкам чего угодно и куда угодно. Потому у него огромное количество полезных знакомых. Вообще оказалось, что Новасардов очень известный человек. Этим делом сразу же заинтересовались повсюду — из министерства звонили, из союзной прокуратуры и даже еще выше… Но, естественно, уже не мне. И вот оказалось, что эти самые знакомые Новасардова очень хотят помочь своему другу.

— Откуда же у него такие знакомые? — спросил Кротов, — Вместе в одной школе учились или как?

— Или как, — кивнул Каширин. — Я — следователь. Принял дело, допросил свидетелей. Если вы думаете, что у нас как в кино — снял трубку, и тебе все немедленно доложили на каждого гражданина Советского Союза в отдельности, — вы ошибаетесь. Лично я такого телефонного номера не знаю. Но когда начальник управления чуть не каждый день интересуется, как идет расследование, когда свидетели один за другим начинают отказываться от показаний, а потом звонит прокурор и советует Новасардова выпустить…

— Откуда? Из тюрьмы?

— Из ивээс. Изолятора временного содержания. Теперь так КПЗ называется.

— Интересная какая аббревиатура, — сказал Кротов. — ИВС. Иосиф Виссарионович Сталин.

Каширин ошеломленно посмотрел на него.

— Это вы сейчас придумали?

— Просто в голову пришло, — немного смутился Кротов. — Ну и что? Выпустили?

— Конечно, выпустили. Но сделал это не я. Вначале им пришлось дело у меня забрать.

— А вы бы не отдавали.

Вместо ответа Каширин сморщился и взглянул на Кротова как на слабоумного.

— Что касается потерпевшего, — продолжал Каширин, — его фамилия Батенин — он просто картежник. Игрок. Это удалось выяснить достаточно легко. Ну, что-то там за ним еще числится, но это уже не так важно. Я знаю лишь то, что игрок и директор солидной конторы пришли вместе в ресторан, посидели, покушали, поговорили, а потом директор взял нож и… Дальше вы все сами видели. Батенин, кстати, вчера умер. Операцию-то сделали удачно, но оказалось, что у него очень больное сердце. Инвалид с детства. Но перед тем, как умереть, успел заявить, что не ведает, кто его пырнул.

— Прямо итальянский сюжет, — покачал головой Кротов.

— Сюжет наш, отечественный, — вздохнул Каширин. — А вы зачем сегодня пришли? Боровой вас вызывал?

— Не вызывал. Напали на меня вчера вечером. Специально поджидали у подъезда. Хотели, чтобы я от показаний отказался. Ну, врезали пару раз. Но, как я понял, больше на психику действовали.

Каширин задумчиво кивнул.

— Примерно этого я и ожидал.

А Кротова эта задумчивость здорово разозлила.

— Искренне завидую вашей догадливости. Если бы я был так проницателен, то захватил бы вчера с собой кирпич. Что же вы меня не предупредили?

Каширин посмотрел на него удивленно и растерянно.

— Если вы поняли меня буквально, то…

— Я вас правильно понял, — сказал Кротов совсем уже свирепо. — Не понимаю только, зачем это вы мне все рассказываете.

В душе он понимал, что сердиться на Каширина не за что, но беспомощность следователя, воспоминания о своем вчерашнем унижении и совершенная абсурдность происходящего в его родном государстве выводили его из себя. Так просто не могло быть!

— Рассказал я вот зачем, — ответил Каширин, не желая замечать настроения Кротова. — Пока есть хотя бы один свидетель преступления, никто этого дела прикрыть не сможет. Особенно после того, как я написал подробный рапорт с возражениями. А еще пригрозил, что напишу в республиканскую прокуратуру. На Борового, конечно, начальство давит, но он не дурак, я его знаю: с одной стороны, ссориться с начальником не хочет, но и вешать себе на шею лишнего его не заставишь. Скорее всего он дело направит в суд — пусть, мол, судья решает. А если прокурор сам вмешается — еще лучше. Боровому тогда вообще все нипочем.

— Ну и зачем все это? От меня-то вы чего хотите?

— Хочу довести это дело до конца. Я понимаю, из милиции они меня рано или поздно выгонят. Но так просто я не уйду. На мне они зубы изрядно поломают.

Круглый подбородок Каширина упрямо выдвинулся вперед. Он сейчас очень сильно напомнил Кротову старосту его институтской группы. Принципиальный был староста, не повезло им. Записывал, скотина, всем подряд прогулы в журнале учета, как его ни просили. Никакие уважительные причины в расчет не принимал — ни преферансные турниры, ни головную боль с похмелья. И не ради того, чтобы выслужиться перед деканатом — исключительно из принципиальных соображений. Только поэтому его и не отлупили ни разу. Подкупить пытались неоднократно. Поили изо всех сил. Староста пил в три горла, но на следующий день приходил в институт к первой паре и сразу же начинал записывать отсутствующих. В том числе и вчерашних собутыльников, которые по понятным причинам прийти были не в силах.

Кротов теперь понял, что Каширин — как раз такой.

— Они меня не сломают, — бубнил Каширин. — Если надо, я дойду до самого верха. Мы с ними еще поборемся.

«Почему мы? — вяло удивился Кротов. — Не меня ли он имеет в виду?»

— А личную охрану ты мне обеспечишь? — поинтересовался он, непочтительно переходя на «ты».

— Где же я возьму личную охрану? — грустно развел руками Каширин.

— Знаешь что, — сказал Кротов, — тебя как зовут?

— Владимир,

— Так вот, Владимир, без охраны не получится. У тебя — вон, удостоверение есть, пистолет, наверное… Самбо вас там обучают. А я необученный. Или теперь мне вообще из дома не выходить?

— Ну, ты не преувеличивай… — попытался возразить Каширин.

— Где уж там! Я тоже, как ты понимаешь, честный человек. Но если моя родная милиция мне помочь не хочет, то я, извини, тоже не хочу. Вы там свои проблемы решайте самостоятельно.

— Это не мои проблемы! — воскликнул Каширин. — Если ты готов смириться с тем, что негодяй победит всех…

— Не готов, — удивленно сказал Кротов. — Кому это понравится? Но на кой черт мне так осложнять жизнь? Ты думаешь, у меня своих проблем мало? Я тебе сочувствую, честно, но я — реалист. Шансов-то нет. Ну тебе-то по должности полагается в это дело лезть, а мне зачем? Так что это твои проблемы. А я в ваши игры не играю. Будь здоров!

Он встал и пошел к выходу, не оборачиваясь на отчаянные призывы Каширина.

* * *

В квартире трезвонил телефон. Кротов услышал его еще с лестничной площадки. Вбежал и торопливо схватил трубку.

— Саша? — спросила Лена. — Ты где был?

— В казенном доме, — усмехнулся Кротов, а потом удивился и вопросу, и странному тревожному тону, которым он был задан.

— Ко мне сейчас приходили, — голос Лены звенел и срывался. — Их было трое, они так угрожали!..

— Что? — крикнул Кротов. — Лена, с тобой все в порядке?

— Они говорили ужасные вещи… Я не знаю, что делать, Саша!

— Я сейчас приеду, Леночка, сейчас! Не открывай никому дверь!

Он метнулся к выходу, остановился, побежал на кухню и выдвинул ящик своего стола. Ложки, вилки… вот! Кухонный топорик, соединенный воедино с молотком для отбивки мяса. Кротов сунул его в сумку.

Удачно пойманное около дома такси дважды застревало в заторах. Кротов начинал нервно дергаться, а таксист — молодой, но очень спокойный парень с огромным мясистым носом — невозмутимо утешал:

— Поспеем, не волнуйся, на метро все равно медленнее.

И кивал, словно соглашаясь с самим собой, едва не утыкаясь носом в клаксон.

Свирепо оскалясь, Кротов ворвался в подъезд дома Лены. Очень ему хотелось, чтобы попался сейчас хоть кто-нибудь из этих сволочей. Но подъезд был тих и пуст, как ореховая скорлупка, сволочи давно разошлись по своим сволочным делам.

Лена дожидалась его у двери и открыла прежде, чем Кротов позвонил, едва разглядев его в глазок. Лицо у нее было напуганное, глаза покраснели, левая рука безостановочно теребила воротничок кофточки, и этот инстинктивный жест беззащитности наполнил Кротова щемящей тревогой и тоской.

— В дверь позвонили, — рассказывала Лена. — Там стоял невысокий парень с грустным лицом, вполне симпатичный. Он спросил меня, очень вежливо, и я открыла. Но вслед за ним тут же ворвались еще двое — громилы с отвратительными тупыми рожами. Они ничего мне не сделали, только не выпускали из прихожей и прямо сверлили пустыми глазами. Они даже не сказали ни слова, говорил тот, маленький. Он говорил так вежливо и так гнусно. Очень подробно объяснял, что они со мной сделают, если ты не успокоишься — он так и сказал. Потом они ушли, а я стала звонить тебе, а тебя все не было и не было…

— Как они узнали твой адрес, подонки? — сказал Кротов.

— Что же тут удивительного! — Лена дернула плечом. — Я давала свой адрес тогда, в милиции.

— Конечно, — сказан Кротов. — Еще бы!

Он вскочил с места.

— Едем!

— Куда?

— В городскую прокуратуру. Или еще выше. К министру внутренних дел, в ЦК… С этим нужно кончать. Едем!

— Никуда не надо ехать, — сказала Лена, и в голосе ее Кротов услышал раздраженные нотки. — Я позвонила папе. Он сейчас приедет.

— Папе? — глуповато переспросил Кротов. — Ну да, правильно. Он ведь у тебя, кажется…

— Он сейчас приедет, — повторила Лена, и вновь Кротов почувствовал холодок отчуждения.

Она зябко обхватила себя руками и прошлась по комнате.

— Господи, откуда вся эта мерзость! Зачем мне все это?!

Теперь Кротову почудился в ее словах скрытый упрек, он не знал, что сказать, но, к счастью, именно в этот момент хлопнула входная дверь.

— Это папа! — Лена вышла в прихожую и вернулась вместе с высоким седовласым мужчиной в темно-синем костюме и строгом галстуке.

— Мой папа, — представила Лена. — Всеволод Андреевич.

— Здравствуйте, молодой человек, — с неодобрительной иронией сказал отец Лены. — Ну, рассказывайте, в какую историю вы вовлекли мою дочь.

— Я бы так не сказал, — осторожно возразил Кротов, бросив короткий взгляд на Лену. Она молчала.

— Я понимаю, — доля иронии в голосе Всеволода Андреевича заметно возросла. — Вы рассказывайте, рассказывайте.

— Мы были в ресторане, — сказал Кротов, и Всеволод Андреевич брезгливо поморщился. — Увидели, как пырнули ножом человека. Приехала милиция, и я, естественно, рассказал обо всем, что видел. В милиции завели дело, а через некоторое время преступник через своих дружков стал добиваться, чтобы свидетели отказались от своих показаний. В том числе и я. Меня, например… — Кротов чуть было не рассказал о вчерашнем нападении, да вовремя сообразил, что в данный момент подобный рассказ не ко времени. — Ко мне приходил один… уговаривал, чтобы я переменил показания, сказал бы, что я ничего не видел. Естественно, я отказался.

— Естественно, — согласился Всеволод Андреевич, наклонив аккуратную седую прическу. — Хотя гораздо естественнее, на мой взгляд, было бы более тщательно выбирать место, куда вы приглашаете мою дочь.

— Папа! — сказала Лена.

— …И уж конечно же, не допустить, чтобы вашей даме грозили неприятности. Вот это действительно естественно для любого порядочного человека.

— Но вы же прекрасно понимаете, что не совсем правы. — Кротов посмотрел на Лену, отчаянно желая услышать хоть слово поддержки.

Но Лена с каменным выражением на лице смотрела перед собой в простенок между шкафом и зеркалом.

— Или же, — невозмутимо продолжал Всеволод Андреевич, — если уж так случилось, вы должны быть в состоянии защитить свою девушку и ликвидировать возникшие проблемы. Вы сможете защитить мою дочь?

— Смогу! — с вызовом сказал Кротов.

— Я сомневаюсь, — Всеволод Андреевич покачал головой. — Думаю, вам это не по силам. Думаю также, что Лена это уже поняла.

И опять Кротов с надеждой взглянул на Лену, и снова почувствовал, как она далеко.

— Я не домашний тиран, — неожиданно мягко сказал Всеволод Андреевич, — и не собираюсь диктовать своей дочери, с кем ей следует общаться. Но в настоящее время — я полагаю, вы со мной согласитесь — вам следует воздержаться от встреч. В целях безопасности Лены. А этот неприятный инцидент мы уладим, конечно же. Не такая уж большая проблема справиться с шайкой уголовников. Естественно, для того, кто в состоянии это сделать.

Всеволод Андреевич поднялся с дивана, показывая, что разговор окончен. Кротов тоже встал. Его выпроваживали. Лена, как и прежде, смотрела на стену. Кротов надеялся, что она хотя бы проводит его до двери — но напрасно. Всеволод Андреевич взял эту обязанность на себя.

* * *

Если бы Кротов имел хоть в малой степени пристрастие к алкоголю, он бы непременно напился. Но выпивка ему никогда не помогала в трудные моменты жизни и лишь обостряла тягостные ощущения. Потому, вернувшись домой и сделав несколько десятков кругов по комнате, Кротов ничего лучшего не нашел, как сесть составлять письма в прокуратуру, Верховный Совет и ЦК партии.

Он сидел и писал, но мысли кружились так беспорядочно, что на середине страницы он запутался и в сердцах отшвырнул ручку. Внезапно он решил, что должен немедленно поговорить с Леной. Бросился к телефону — номер был занят. Кротов минут пятнадцать непрерывно накручивал диск и все с тем же успехом.

Тогда он отыскал в кармане клочок бумаги с телефонами Каширина и позвонил ему.

— Каширин слушает, — сказал Каширин обычным своим, хорошо знакомым Кротову, важным и официальным тоном.

— Это я, Кротов. — Каширин молчал, и Кротов счел нужным напомнить: — Мы только сегодня с вами разговаривали.

— Я понял.

— Раз понял, тогда объясни мне, пожалуйста, что у нас в государстве делается, — с тоской сказал Кротов. — У нас закон вообще действует?

— Разумеется, — деревянным голосом подтвердил Каширин, будто и не исповедовался пару часов назад как последний грешник. — Действует и не вообще. Что у вас произошло?

— Сегодня они прислали своих боевиков к моей девушке, — сказал Кротов. — Как раз когда мы с тобой в пирожковой языки чесали. Запугивали ее, ты понял? Но меня вот что интересует: от кого они узнали ее адрес? Конкретно: от кого из ваших?

Некоторое время Каширин лишь молча сопел в трубку.

— Заявление подали в милицию? — спросил он.

— Не знаю. Ее отец сейчас этим занимается.

— Она их хорошо запомнила? Сумеет их опознать? В каком районе она живет? Давай-ка я сам в отделение позвоню!

Кротов слышал, что Каширин искренне взволнован, и раздражение его пропало неизвестно куда.

— Скажи, Володя, на них управы вообще нет, что ли? Что вообще в таких случаях делать полагается? Может, мне самому нож взять, если вы ни на что не способны?

— Не надо никаких ножей, — сказал Каширин. — Тут нож не поможет.

— Я два возьму, если надо. Ладно, ерунда все это. Ты знаешь, где искать этих подонков?

— Не знаю. Да и без толку. Только хуже будет.

— А что лучше-то? — спросил Кротов. — Тогда скажи, где эти свидетели живут, гады такие, которые ото всего отказываются? Давай я с ними сам поговорю.

Каширин надолго замолчал.

— Вообще это мысль, — сказал он со смущенным смешком. — Правда, за такие дела меня из милиции вышибут со свистом. Этого только им и надо.

— А ты-то здесь при чем? — Кротова уже захватила эта неожиданная идея. — Ты мне только адреса их дай. Кто узнает, откуда они у меня? Тем более что у вас там вообще как в дырявой корзине… Не держится ничего.

— Нет, Кротов, не надо этого, — передумал Каширин. — Ничего у тебя не получится, я же их знаю, с каждым беседовал.

— То — ты, а то — я. Ты ведь, извини, мильтон, а я — по-человечески. Неужели среди них хоть одного порядочного человека не найдется? Ну скажи, если хоть один правду скажет, это делу сможет помочь?

— Конечно, поможет, — голос Каширина показывал, что он находится в мучительном раздумье. — Но только ничего у тебя не выйдет.

— Ладно, Каширин, не хочешь — не надо. Вспомни лучше, что ты мне утром говорил. Или передумал уже?

— Я не передумал, — сказал Каширин. — Записывай адреса. Но только учти…

* * *

Вместе с адресами Каширин надавал еще кучу всяких советов, которыми Кротов пользоваться не собирался. Он, Кротов, не следователь, у него будет свой разговор с каждым. В одном они с Кашириным пришли к единому мнению; к официантам ресторана идти без толку — народ этот гнилой и продажный, Кротова не поймет.

Таким образом, оставалось всего три адреса; немолодой супружеской пары, двух девчонок (они жили в общежитии медицинского училища) и парня, похожего на рабочего. А пьяный инженер в очках хотя и оказался действительно инженером, но жил далеко — в Свердловске. В тот день он находился в столице в командировке и, естественно, дожидаться окончания следствия не стал. К тому же от показаний его с самого начала было мало толку; слишком он тогда надрался и путал все подряд.

Кротов достал карту и прикинул, какой из адресов ему всего ближе. Оказалось — супружеской пары Лубенцовых, Петра Даниловича и Лии Федоровны. Следующим Кротов намеревался навестить парня — он был не рабочим, а мастером строительного управления и жил как раз на полпути от Лубенцовых до общежития, где обитали девушки-подружки: Валя Мухина и Надя Аржанова.

Часы сейчас показывали без четверти пять, Кротов весьма надеялся, что застанет всех дома.

Подъезд Лубенцовых запирался на кодовый замок, но как раз в тот момент, когда Кротов подошел к двери, оттуда выходила молодая мамаша с коляской. Кротов помог ей вытащить коляску и успел проскользнуть в дверь, прежде чем она захлопнулась.

— Кто? — отозвался на звонок Кротова женский голос.

— Я из милиции, — соврал Кротов, потому что ничего другого придумать не смог. — Откройте, пожалуйста.

Звякнула цепочка, и дверь приоткрылась на длину стального поводка. Если бы Кротов встретил хозяйку квартиры на улице, он бы ее не узнал. И не только потому, что видел всего раз. Без косметики и прически она выглядела совершенно по-другому, что естественно для женщин вообще и вдвойне для тех, кому перевалило за пятьдесят.

— Здравствуйте, — торопливо заговорил Кротов, опасаясь, что дверь захлопнется. — Мы с вами уже встречались. В тот вечер, в милиции, помните? Вы — Лия Федоровна.

Видимо, лицо его Лия Федоровна действительно сочла знакомым. Цепочка была отомкнута, и Кротов получил допуск в прихожую.

— Вы меня узнали, — сказал Кротов. — Мы с вами вместе были в тот вечер в ресторане. То есть вы были с мужем, а я — со своей девушкой, но дело не в этом…

Быстрая смена выражений пробежала по лицу Лии Федоровны. От удивления до подозрительности и, наконец, холодной замкнутости.

— А в чем дело? — поинтересовалась она.

— Петр Данилович дома? — вопросом этим Кротов слегка напугал Лию Федоровну.

— Конечно, — поспешно сказала она. — Петя! Иди сюда!

Из комнаты немедленно вышел Петр Данилович с газетой и в пижамных штанах.

— Что такое, Лиечка?

— Вот, — Лия Федоровна показала на Кротова, полагая, видимо, что жест ее должен мужу все объяснить.

— Я тоже свидетель по этому делу. — Кротов решил помочь Петру Даниловичу войти в курс. — Надеюсь, вы меня помните?

— Собственно говоря… — растерянно отозвался тот.

— Я пришел с вами поговорить. Меня, как и вас, навещали дружки того убийцы, Новасардова. Чтобы я изменил показания. Я, собственно, — Кротов изобразил смущенную усмешку, — как бы товарищ по несчастью.

Но Лия Федоровна немедленно перехватила инициативу.

— О чем вы говорите? — грозно сказала она. — Кто это к нам приходил?

— Дело в том, что я вначале послушался и вскоре понял, что попал в крайне затруднительное положение, — заспешил Кротов. — Без вашей помощи, честно сказать, не знаю, как быть. Свидетелей оказалось гораздо больше, чем было вначале, и я, как дурак…

— Я не понимаю, — нервно воскликнула Лия Федоровна. — Петр!

— Э-э, я не понимаю, — послушно повторил тот.

— А в милиции крайне заинтересовались: отчего это некоторые свидетели так быстро и радикально поменяли свои показания? В чем причина? Заблуждение или осознанная помощь преступнику? Дача ложных показаний… Мы оказались в неприятном положении.

— Кто это мы? — перебила Лия Федоровна. — Почему вы обобщаете, молодой человек?

— Вы правы, — согласился Кротов. — Обобщать не следует. Все пока не так плохо…

— А почему вы, собственно… — начал Петр Данилович.

— Помолчи, Петр! — цыкнула Лия Федоровна. — Послушайте, никаких показаний мы не меняли. Мы вообще не имеем ни малейшего отношения к этой истории. Мы просто ничего не видели.

Внезапно ее глаза округлились от удивления.

— С какой стати, собственно, вы вообще к нам пришли? Вы кто, добровольный помощник? Что вы лезете не в свое дело?

— Вот именно, — ввернул Петр Данилович, обрадованный возможностью выразиться более определенно.

— Я точно такой же, как и вы, — Кротов плюнул на свои жалкие маневры и решил резать начистоту. — Я им не поддался и не собираюсь. А вам просто хочу помочь. Когда против вас возбудят дело за ложные показания — будет поздно. Кому вы помогаете? Бандиту? Мафии? Я не на совесть сейчас вашу давлю — на разум. Вам интересно, почему я пришел? Да просто следователь попался хороший. Попросил объяснить по-человечески, пока не поздно. Нельзя так жить, стыдно! Да — поступайте, как знаете!

Кротов в сердцах махнул рукой, осознавая, как глупо, несерьезно все у него получилось.

Супруги Лубенцовы молчали. Впрочем, Петр Данилович сделал попытку что-то произнести, однако был остановлен свирепым взглядом Лии Федоровны. А Кротов молча повернулся и вышел за дверь. Он был почти уверен, что результата достиг нулевого. Но хоть смятение-то посеял, успокаивал он сам себя. Несомненно посеял! А дальше — пусть Каширин раскручивается сотоварищи, если таковые найдутся. В общем, Кротову уже было ясно, что он не только взялся не за свое дело, но и за дело совершенно безнадежное. Однако из принципа, из упрямства сказал себе, что обойдет всех, как собирался.

Следующим на очереди был мастер строительного управления Геннадий Жмурко. Он открыл дверь, не спрашивая, и сразу шагнул в сторону, пропуская гостя в квартиру.

— Здравствуйте, — сказал Кротов.

— Здорово, — охотно ответил мастер Геннадий, и Кротов увидел, что он слегка под газом. — Ты кто такой?

— Меня Саша зовут, — сообщил Кротов. — Помнишь, когда в ресторане мужика ножом пырнули, мы вместе показания давали в милиции?

Жмурко сощурил один глаз.

— Ну!

— Поговорить можно?

— Ты что, из конторы? — спросил Жмурко.

— Из какой конторы? — удивился Кротов.

— Из той самой. О чем говорить?

— Да вот… об этом. К тебе дружки Новасардова приходили?

— Приходили — не приходили, — недружелюбно сказал Жмурко. — Короче, чего надо?

— Может, сядем? — предложил Кротов.

— Сядем, когда посадят, — двусмысленно отозвался Жмурко, но повернулся и пошел в кухню, жестом позвав Кротова за собой.

В кухне было довольно чисто. На столе — сковородка с жареной картошкой, нарезанная колбаса и початая бутылка водки.

— Ну, чего? — спросил Жмурко.

— Понимаешь, друг, тут такие дела творятся, — сказал Кротов, а потом без затей просто рассказал обо всем, что случилось с ним за эти несколько недель.

Жмурко слушал с непроницаемым лицом, но не перебил ни разу,

— Я сейчас только что был еще у одних свидетелей. Помнишь мужика с женой? Так вот они, как я понял, просто трясутся от страха. Уж не знаю, кого больше боятся. Поэтому я к тебе пришел.

Протекла пауза, затем Жмурко поднялся, достал с полки чистый стакан и поставил перед Кротовым.

— Будешь?

Кротов неопределенно пожал плечами. Тогда хозяин щедро бухнул Кротову водки.

— Давай!

За один прием он заглотил свою огромную долю, закусил картошкой и лишь после этого сделал мощный выдох. Кротов тоже выпил, но не до конца — не сумел, не любил водки.

— Ты мне скажи, — Жмурко ткнул вилкой в сторону Кротова. — Зачем тебе все это надо? А? Я врать не стану, как эти вонючки, у которых ты сейчас был. Приходили ко мне, ну. Черненький такой, вежливый. Уговаривал. Тыщу давал.

— А ты?

— А я сказал: полторы.

— Ну и что?

— Дал.

— Понятно.

— Нет, — Жмурко держал вилку, словно древко флага. — Ничего тебе не понятно. Думаешь: продался, да? Думаешь?

— Думаю, — честно признался Кротов, и Жмурко довольно гоготнул.

— А мне на них — во! — Жмурко показал, что собирается плюнуть в угол. — У них там, в кабаке, своя разборка была. Ты что, не понял? С какой стати я буду соваться? Да пусть они все там друг друга перережут. Мне, может, ментам помогать? С хрена ли? У них свои дела, у меня — свои.

— А мне поможешь? — спросил Кротов.

— Тебе? — Жмурко удивился, задумался и отрицательно помотал головой. — Нет. Может, ты и нормальный мужик. Но — непохоже. Нормальный в это дело не полезет. И ментам не возьмется помогать. У них и так помощников кругом… плюнуть некуда.

— Понятно, — снова сказал Кротов.

— Нет, — опять не согласился Жмурко. — Не понятно тебе. Ты жизни не знаешь. А я жизнью битый. Два года мотал по малолетке. И ментам помогать не буду.

— Я пошел, — сказал Кротов.

— Будь здоров. Стой! Ты чего не допил?

— В другой раз.

— Ну и хрен с тобой. Дверь захлопни.

Часы показывали семь с небольшим, но лето только начиналось, и было еще вполне светло. Неподалеку от подъезда стояла машина — желтенькие «жигули» со смешным Микки Маусом на лобовом стекле, задачей которого было постоянно дергаться и отвлекать внимание водителя — Кротов не понимал, для чего его цепляют именно на переднее стекло. В салоне сидели трое мужчин, видимо, поджидая кого-то. Они все курили, и клубы синего дыма вылезали из опущенного окна. Кротов не спеша зашагал к автобусной остановке.

Подъехал автобус, изрядно набитый, хотя час пик уже миновал. Кротов протиснулся в заднюю дверь, пролез под поручень и занял довольно удобное место у заднего стекла. Во всяком случае с трех сторон никто не толкался. Он стоял у окна и смотрел на желтые «жигули» и Микки Мауса, которые выехали со двора и, пристроившись за автобусом, дожидались его отправления.

Наконец автобус отъехал от остановки. «Жигули» не спеша двигались следом. Лица водителя и пассажира радом скрывал противосолнечный щиток.

Автобус подъехал к следующей остановке и распахнул двери. «Жигули» остановились метрах в двадцати, ожидая, когда автобус тронется, хотя ровным счетом ничто не мешало водителю объехать слева.

«Да ведь за мной же следят!» — внезапно догадался Кротов и тут же рассердился на себя: чушь какая, откуда взяться слежке ни с того ни с сего?

Снова остановка, и опять «жигули» заняли выжидательную позицию. Точно следят, решил Кротов. Но, может, не за ним? Как бы смогли разыскать в огромном городе Кротова дружки и соратники Новасардова?

Вдруг Кротову все стало ясно: Лубенцовы. Слишком он их перепугал. Перестарался. Наверняка сразу после его ухода они принялись названивать тем, от кого получили деньги. Может, «персидский принц» Володя им консультацию давал, а может, и сам Новасардов. И сразу же послал своих орлов на перехват Кротова. Нетрудно было вычислить, что следующим он навестит именно Жмурко. Большой головы для этого не надо…

Остановка следовала за остановкой, и всякий раз «жигуленок» тормозил то дальше, то ближе — но чтобы хорошо видеть выходящих из обеих дверей. Они не пытались маскироваться. Может, потому, что намеренно следовали тактике психологического давления, а может быть, просто считали, что в толчее салона Кротов не сумеет их заметить.

Но в любом случае тащить преследователей за собой в общежитие, где жили свидетельницы-подружки, Кротов не намеревался. Он испытывал сейчас довольно странное ощущение. Как бы азарт, замешанный на умеренной доле страха. Или наоборот. Только в детстве он чувстовал нечто подобное, удирая с яблоками за пазухой от сторожей колхозного сада.

«Не догоните», — уверенно и злорадно подумал он.

Возле метро должно было выходить пол-автобуса. Кротов заранее протиснулся к двери и выпрыгнул самым первым. Он помчался, как на стометровке. Краем глаза заметил, как из «жигулей» выскочили двое и побежали, но плотная людская масса уже отделила от него преследователей.

Лавируя в толпе, Кротов без задержки проскочил контролера, сунув ему под нос проездной, и, не снижая темпа, рванул вниз по эскалатору. У платформы уже стоял поезд. Кротов вскочил в вагон и облегченно перевел дух: преследователи безнадежно отстали. Они слишком привыкли передвигаться на машине, а ездить в городском транспорте давно разучились. Кротов представил себе, как они мечутся по платформе, и удовлетворенно усмехнулся.

Теперь можно было без спешки решить, что делать дальше. Потеряв его, бандиты Новасардова, возможно, пойдут на перехват у следующего адреса свидетелей. Или же будут поджидать его у дома. Пятьдесят на пятьдесят. Кротов решил ехать в общежитие, как и собирался. Теперь он знает преследователей, как говорится, в лицо и сумеет что-нибудь придумать, прежде чем они решатся на активные действия. Так он считал. А вообще Кротову казалось, то есть он был даже уверен, что ждать его все же будут у дома. Непонятно, откуда взялась такая уверенность. Вероятно, из острого нежелания ехать домой именно сейчас. Нечто вроде предчувствия.

На проходной общежития медицинского техникума сидела вахтерша такого свирепого вида, что Кротов и пытаться не стал проскользнуть мимо нее. Та милицейская секретарша казалась рядом с ней просто Золушкой. Тем более что никаких документов Кротов при себе не имел. Он просто остановил какую-то девчушку, попросив позвать Валю Мухину или Надю Аржанову. Или обеих сразу.

— Это с третьего курса? — наморщила лобик девушка.

— Точно. Или даже с четвертого.

— Или-или, — передразнила девчушка. — У нас четвертого курса не бывает. Сейчас позову.

Под бдительным надзором вахтерши Кротов ждал минут десять. А потом в холл спустилась тоненькая девушка в коротком летнем платьице. Тяжелая волна волос спадала на ее плечи, подчеркивая хрупкость фигуры. Как ни странно, лицо ее Кротов сразу же вспомнил. Только не мог угадать, естественно, Валя это или Надя.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вас Надя зовут? Или Валя?

— Валя. — Она недоуменно посмотрела на Кротова.

— Вы меня не помните?

Она всмотрелась пристальнее, отрицательно покачала головой и, вдруг, узнавая, улыбнулась.

— Вспомнила. Вы в милиции были вместе с нами. С высокой девушкой.

— Верно. Какая у вас память замечательная.

— Да ну, — озабоченно сказала она, примеряя, по-видимому, его комплимент к своим экзаменационным проблемам. — А вы по какому делу?

— Почти по личному, — улыбнулся Кротов. — А подруга ваша где?

— Она уже уехала. Все экзамены сдала и поехала домой отдыхать. Их поток вчера последние госы сдал. А у нас последний экзамен только завтра.

— Тоже уедете?

Валя дернула плечиком.

— А что тут делать-то? В такую жару.

Кротову что-то мешало. Он покрутил головой и тут же понял, что именно. Вахтерша безотрывно сверлила их холодным и пристальным взглядом.

— Мне нужно вам кое-что сказать, Валя, — произнес Кротов. — Но здесь неудобно как-то. Неуютно. Вон как ваша контролерша на нас уставилась.

Валя повернула голову, грозно поглядела на вахтершу и показала ей язык.

— Змея, — пожаловалась Валя. — Хуже Гитлера.

Вахтерша будто и не заметила и, сохраняя достоинство, лишь через минуту медленно отвела взгляд, как бы потеряв интерес.

— Давайте сядем на скамейке, — предложил Кротов. — Там, в скверике.

— Ладно, — согласилась Валя. — Давайте сядем.

Они вышли из общежития, и Кротов тревожно огляделся, но ни желтых «жигулей», ни подозрительных рож поблизости не увидел. Опускались сумерки. Занятая ими скамейка оказалась очень удобной. Все подходы и подъезды к общежитию отсюда просматривались прекрасно, а саму скамейку с трех сторон укрывали высокие и густые кусты сирени. Даже странно, что такая замечательная скамейка оказалась незанятой этим теплым вечером.

— Я хочу рассказать, Валя, что произошло со мной с того самого вечера, — начал Кротов, решив отказаться от всякой дипломатии. — Вскоре ко мне, прямо домой, пришел человек, который принялся уговаривать, чтобы я на следствии сказал, что ничего в ресторане не видел.

— И к нам тоже приходил, — кивнула Валя.

— Кто? Парень?

— Нет, женщина. Одета так… сафари и все такое. Кольца, серьги. Я, говорит, сестра и ничего не пожалею.

— А вы что же?

— Да мне что, — сказала Валя. — Может, он и правда не так виноват. Она так просила…

— И деньги предлагала?

— Не, — Валя мотнула головой, и волосы закрыли ее лицо. — Колечко совала в подарок. Золотое. И Надьке тоже.

— Золотое колечко — это славно, — грустно сказал Кротов. — Поздравляю.

— Да я не взяла, — обиженно сказала Валя. — Вы что! Зачем оно мне?

Кротов удивился. Настолько, что не смог скрыть удивления.

— Вот вы какая!

— Да ладно, — Валя подумала, наверное, что Кротов ей не поверил, потому что лицо ее сделалось замкнутым.

— Жалко все-таки человека, — сдержанно сказала она.

— Новасардова?

— Ну да.

— А он не такой жалостливый. Тот, которого он ножом пырнул, недавно умер.

— Ой, ужас какой!

— А когда я просьбу его родственника выполнить отказался, двое других родственников подстерегли меня у подъезда как-то вечером. А еще три родственника, ворвались в квартиру моей девушки и немного ее попугали.

— Вы мне какие-то жуткие вещи рассказываете, — озабоченно сказала Валя. — Бандиты прямо какие-то.

— Может, и похуже, чем бандиты. Вот потому я и не хочу допустить, что они останутся безнаказанными.

Кротов почувствовал, что последняя его фраза прозвучала словно на комсомольском собрании, и, не придумав, как исправить это возможное впечатление, просто взял Валину руку в свою.

— Понимаете, Валя, — сказал он со внезапно прорвавшейся горечью, — невозможно представить, чтобы эти сволочи одержали над нами верх. Иначе все к черту. А ведь получается так, что могут. И самое неприятное, что мы им помогаем. Собственными руками. Не должно так быть!

— А что я могу? — растерянно спросила Валя, не отнимая рутой. Ладонь ее была теплой и хрупкой.

— К сожалению, ничего больше мы не можем, как только честно говорить о том, что видели. Ведь они, мерзавцы, пугают только, на страх наш надеются. Ничего они не могут, не посмеют! И я вот о чем хочу вас попросить: давайте пойдем завтра к прокурору. Вот такая просьба — не в ресторан, не в библиотеку — смешно, да?

— Нет, — качнула головой Валя.

— Ну, не к прокурору, так к генералу какому-нибудь. Я не знаю. Но чтобы — вместе. Пожалуйста, помогите мне. — Кротов импульсивно сжал ее руку. — Да и не во мне, собственно, дело. Нельзя бояться. Нельзя всю жизнь бояться! Я не очень понятно говорю, да?

— Все понятно, — сказала она. — Только я не знаю… Неудобно… То так говорила, а теперь так… В милиции за это, я понимаю, хвалить не станут.

— Мы объясним. Должны нас понять, обязательно. А если не поймут — черт с ними! Мы же правду станем говорить!

— Ой, не знаю я, — сказала Валя в сильном сомнении. — А если они ко мне, как к вашей девушке?..

— Да нет же! Нет! — горячо начал Кротов и осекся. — Если честно, то, конечно, это не исключено, — угрюмо подтвердил он, сразу утеряв воодушевление. — Пугать они большие мастера. Да, в общем, чего я вас уговариваю — сам не пойму.

— Я согласна, — внезапно сказала Валя. — Все равно уезжаю завтра после экзамена. Если и придут — не найдут. Куда надо явиться-то?

Кротов даже растерялся.

— Давайте с утра встретимся…

— Ой нет. У меня с утра экзамен.

— А когда?

— В час… или давайте в два.

— Там, около милиции. Знаете где?

Валя кивнула.

— Жалко, подруга ваша уехала, — сказал Кротов. — Втроем бы еще лучше было.

— Нет, — Валя тряхнула головой. — Надежда бы не пошла.

— Почему?

— Не пошла бы, — повторила Валя. — Бесполезно.

И только сейчас, спохватившись, выдернула свою руку из ладони Кротова.

— До завтра…

Кротов провожал ее взглядом. У освещенного подъезда она обернулась и махнула ему рукой.

Слева, в тупичке, скрытый буйным кустарником, который дворники то ли из жалости, то ли по лености не подрезали много лет, притаился знакомый желтый «жигуленок». А напротив его подъезда, на скамеечке лениво развалились две темные фигуры. Домой бы Кротов не попал даже бегом — его бы непременно успели перехватить.

Но состязаться в скорости с кем бы то ни было сейчас он не намеревался. Как пробраться в свою квартиру незамеченным, он знал заранее. Слегка настораживало его лишь то, что враги так просто позволили себя обнаружить. Может, потому, что были они элементарно тупы и ленивы? А может, и не пытались укрыться, имея, как и прежде, главной своей целью напугать Кротова до трясения поджилок? Но это Кротов тоже был не намерен выяснять.

Он сделал большой круг по соседним улицам и вышел к своему дому с противоположной стороны. Здесь к торцу здания — глухому, без единого окошка — была приклепана вертикальная лестница до самой крыши, по которой жильцам надлежало, вероятно, покидать дом в случае пожара. Чтобы не служить постоянным соблазном для дворовых мальчишек, начиналась она в двух метрах от земли. Но мальчишки по лестнице все равно лазали, лазал и Кротов в свое время. Активнее же всего лестницу использовали для отдыха вороны и голуби, окрасив каждую ступеньку до самого верха своим пометом в белый цвет.

Оглядевшись по сторонам, Кротов подпрыгнул и зацепился за нижнюю перекладину, довольно ловко подтянулся, а через секунду уже карабкался вверх, цепляясь за железные перекладины. Если б не наступила темнота, Кротова бы обязательно приняли за квартирного жулика или сумасшедшего. В последний раз он ходил этой дорогой лет двенадцать назад. Но помнил путь прекрасно.

Забравшись на крышу, пошел к чердачному окну. Кровля под ногами предательски погромыхивала, впрочем, не слишком сильно. Темнота на чердаке была абсолютной, непроницаемой и даже слегка материальной — у Кротова сразу защекотало в носу, захотелось чихнуть. «Вот пылищи-то, — подумал он. — Измажусь к черту!»

Нашарив в кармане коробок, чиркнул спичкой. Колеблющийся огонек освещал дощатую дорожку к двери, тени стропил прыгали, как летучие мыши, где-то в углу беспокойно завозился сонный голубь.

Дверь должна быть не заперта, Кротов недавно заходил на чердак, отыскивая дощечку для каких-то квартирных нужд. Он изо всех сил приподнял дверь на петлях, одновременно нажимая плечом. Она открылась легко и тихо, словно бабочкино крыло. Кротов вышел на площадку и прислушался: тишина. Тогда, скинув ботинки и держа их в руках, Кротов бесшумно спустился к своей квартире.

Оказалось, что дома никого нет. Кротов вспомнил, что соседка собиралась уезжать на лето к матери, и догадался, что отъезд уже состоялся. Тем спокойнее…

Свет Кротов зажег лишь в ванной и приоткрыл дверь: с улицы окна оставались темными, а передвигаться по квартире теперь можно было без риска стукнуться об углы или мебель. И телефонный аппарат в коридоре был освещен вполне достаточно.

Прежде всего Кротов набрал номер Лены. Подошла мать.

— Лену будьте любезны.

— Кто спрашивает?

— Это Александр.

— Она не может подойти, — без колебаний ответили Кротову и положили трубку.

Он тут же набрал номер еще раз.

— Позовите, пожалуйста, Лену, — холодно и упрямо сказал он. — Это очень важно.

— Не будьте назойливым, молодой человек, — неприязненно ответила мать Лены. — Уже поздно. Лена спит.

Но за пределами прямой акустической зоны Кротов различил голос Лены, услышал короткий спор, а потом голос Лены произнес в трубку:

— Я слушаю!

— Лена, это я.

— Я слушаю. Да.

— Леночка, я хотел узнать… как твои дела?

— Нормально, — замкнуто сказала она.

Рядом с трубкой что-то раздраженно бубнила мать.

У меня все в порядке, — повторила Лена. — Знаешь, Саша, пока не нужно мне звонить.

— Но почему?

— Не нужно, — сказала Лена. — Я тебе сама позвоню.

— Когда? Ты извини меня, но я беспокоюсь… кроме того, у меня есть кое-какие новости.

— Беспокоиться не надо. Папа все сделал, как нужно.

— Что сделал твой папа? Я тоже кое-что сделал. Может быть…

— Все в порядке. До свидания.

— Лена! — торопливо проговорил Кротов, но в трубке уже частили гудки отбоя.

Он постоял минуту, а потом набрал домашний телефон Каширина.

— Здорово, Владимир, — с беззаботной усмешкой сказал Кротов. — Как идет борьба?

— Кто это? — всполошен но и хрипло пробормотал тот, словно телефонный звонок только что вырвал его из глубокого сна.

— Это я, свидетель Кротов. Лучший свидетель!

— А, — Каширин облегченно перевел дух. — Я тебе и сам собирался звонить. Ну и как твои успехи?

— Спешу доложиться. Одну девочку я убедил говорить правду и только правду. А больше пока никого. Боюсь, что и не уговорю. Но с ней мы завтра пойдем для начала к твоему другу Боровому. Правильно? Как ты думаешь? Пусть все запишет. А если разговор с ним у нас не получится, ты подскажешь, куда следует отправиться дальше.

— У меня тоже новость, — сообщил Каширин. — К Боровому ходить не надо. С сегодняшнего вечера он дело не ведет. Забрали у него дело.

— Интересно, — сказал Кротов. — Это благодаря твоим стараниям?

— Не уверен, — ответил Каширин. — Вряд ли. Я так понял, что вмешался кто-то очень крупный сверху. У нас в управлении все забегали, из прокуратуры кто-то приезжал…

— Так может быть, все же твое письмо подействовало?

Каширин немного подумал.

— Пожалуй, нет. Тогда бы меня первым делом на ковер дернули объясняться. А со мной и разговаривать никто не стал. А Боровой сказал… Слушай, фамилия Федоров тебе ничего не говорит?

— Возможно, и говорит. Федорова — это девушка, с которой я был в ресторане.

— Теперь понял, — сказал Каширин. — Отец ее работает то ли в ЦК, то ли в Совмине. Шум, по всей видимости, он поднял. Ты очень правильно себе девушку выбрал.

В последней фразе Кротову послышалось нечто обидное, и он немедленно ощетинился.

— Ладно, это не твоя забота, — невежливо сказал он. — Кстати, если тебе интересно: дружки Новасардова меня пасут. Сегодня сидели во дворе, дожидались. А до этого ходили за мной по городу, пока я не заметил.

Каширин всполошился, забеспокоился.

— Позвони в отделение милиции. Немедленно! Они обнаглели окончательно!

— Вот я и звоню. Разве ты — не милиция?

— Разумеется, — засуетился Каширин. — Я приеду немедленно!

Кротов представил себе нескладную фигуру следователя и пожалел его.

— Не надо. Сейчас в отделение позвоню. Без тебя обойдутся…

Ни в какое отделение он звонить, конечно, не стал. Что бы он, собственно, сказал? Что кто-то его стережет во дворе? Да если не пошлют его сразу, дальше что? Ну, приедет наряд, подойдут, скажут: здравствуйте, это не вы, случайно, Кротова из тридцатой квартиры собираетесь отлупить? Чушь!

Поэтому он просто улегся спать. Пусть себе ждут, если нравится. Утро вечера мудренее…

* * *

Утром пикета во дворе уже не было. Тщательно обследовав местность из окон квартиры, а потом и с лестничной площадки, Кротов пришел к заключению, что путь свободен. Перед назначенной встречей с Валей он намеревался еще успеть забежать на работу за отпускными, которые так и не удосужился получить. Но сразу уйти не удалось. Утро началось тем, чем закончился вечер — телефонным звонком.

— Можно Александра Юрьевича? — вежливо спросила трубка.

— Пожалуйста, — разрешил Кротов. — Это я.

— Вас беспокоит следователь районного управления Ильин. Мне бы хотелось с вами встретиться. По вашему делу.

— По моему? — заинтересовался Кротов. — На меня уже дело?

— Это касается нападения на вас. Вы не смогли бы подойти к двенадцати?

Кротов согласился, и следователь Ильин положил трубку, после чего Кротов сообразил, что поступил не совсем правильно: надо было договариваться на два часа и прийти вместе с Валей.

К десяти он был на работе, получил в кассе деньги и забежал в свой отдел — без определенной цели, просто по инерции.

Он вошел и сразу ощутил неловкую тишину, которая обычно устанавливается, когда в компании внезапно появляется тот, кого только что оживленно обсуждали за глаза. Все его присутствующие коллеги как по команде взглянули на него и тут же отвели взгляды.

— Привет, — сказал Кротов в пространство и сделал вид, будто зашел, просто чтобы взять нечто позабытое в рабочем столе. Он выдвинул ящик, покопался в нем и поднял голову: к столу подошел Игорь Теодорович.

— Как отдыхается? — поинтересовался он и без паузы предложил: — Пойдем-ка на два слова.

Теряясь в догадках, Кротов вышел за ним в коридор. Игорь Теодорович не просто прислонился к стенке, а как бы лег на нее, будто приготовился провести в таком положении не менее суток.

— Что у тебя там произошло? — строго спросил он.

— Где это там? — не понял Кротов.

— В милиции. Из райкома поступила информация.

— Какая еще информация? Почему из райкома?

Игорь Теодорович снял очки, потрогал дужку губами, словно пробуя на вкус, и посмотрел в потолок.

— Рекомендовано пока воздержаться от предоставления тебе анкеты.

— Почему? — растерялся Кротов.

— Это самое я и хотел у тебя выяснить. Почему? Дословно мотивация такова: у партии есть сомнения в твоей искренности. Рекомендовали тщательно присмотреться.

— Ну и присматривайтесь. Вы что, меня не знаете, Игорь Теодорович?

— Речь не обо мне, — инфантильность Кротова вызвала у Игоря Теодоровича досаду. — Но сигнал из райкома мы не можем оставить без внимания. Пойми меня правильно.

— Что ж тут понимать? — Кротов ощутил, как его наполняет обида. — Какая, к черту, неискренность? Один подонок при мне пырнул ножом человека. Я свидетель, понимаете? Сви-де-тель!

— Я-то все понимаю, — попытался его успокоить Игорь Теодорович. — Но пренебречь сигналом…

— Не пренебрегайте! — воскликнул Кротов. — Устройте собрание, разберитесь во всем, и пусть народ проголосует. Как это делается. Достоин или не достоин, искренний или не искренний. Или вообще негодяй.

— Это, конечно, само собой… Но ты пойми… Какое собрание, до собрания еще далеко, так дела не делаются… Ты вот что, Александр, не кипятись. Давай по-умному. Ведь ты сейчас в отпуске, так? Ну и иди, гуляй. Вернешься, пройдет месяц, другой, все утихнет, разъяснится. Нельзя в такой ситуации спешить. Нет ничего — значит, рано или поздно все рассосется само собой.

— А вы не могли спросить: что они там конкретно имеют в виду? — поинтересовался Кротов. — Если у них есть претензии, почему бы просто не объяснить, в чем дело? Узнайте у них, Игорь Теодорович. Или давайте я сам позвоню да спрошу.

— Ты, Александр, честное слово, казался мне разумнее! — От возмущения партийный секретарь даже слегка покраснел. — Есть вещи, которые и объяснять-то смешно. Нужно просто понимать. Существует партийная дисциплина, определенный порядок отношений. Не пойдешь же ты, например, к директору института жаловаться, что уборщица не протирает в отделе подоконники.

— Почему же? Если с ней никто другой справиться не сможет…

— Перестань, Александр, ты не мальчик. И вообще ты должен в этих вещах уже разбираться. Это политика.

В этот момент Кротов окончательно осознал бесполезность разговора, но еще одну попытку сделал.

— Игорь Теодорович, вы мне можете объяснить: в чем дело? Ну хотя бы на самом примитивном уровне, в общих словах.

— Но я тебе уже все сказал, — удивился тот. — В партком позвонили из райкома, стали тобой интересоваться. А когда узнали, что ты у нас рекомендован в кандидаты, посоветовали не спешить. Я думаю, ты понимаешь, что такие советы пропускать мимо ушей не принято. Но ты не расстраивайся…

Игорь Теодорович был хорошим, добрым человеком. Кротов понимал это, как и то, что тот искренне хочет и, возможно, пытается ему помочь. Но заключительные слова своего партийного секретаря Кротов уже не слушал. Выдавив из себя подобие улыбки, попрощался и пошел прочь.

* * *

В автобусе и в метро, по дороге в Управление внутренних дел Кротов безуспешно пытался понять: что за силы вмешиваются таким странным образом в его судьбу? Он просто отказывался верить, что причиной тому мог быть уголовник Новасардов. Но кто же тогда? Следователь, раздраженный его упрямством? Может быть, влиятельный папаша Лены? Но зачем?

Он обязательно выяснит, рано или поздно, но сейчас свои попытки Кротов прекратил, плюнул и решил: будь что будет. Право же, легкомыслие — спасение, когда иного решения не существует.

Новый следователь — третий по счету, тоже был молодой. Лишь немного постарше Каширина. Полноватый и добродушный с виду. Впечатление это производили и коротковатый для его лица нос в бисеринках пота, и маленькие, часто помаргивающие глазки за круглой оправой очков, и даже некая первичная облыселость лба. Кротов подумал, что следователю Ильину очень пошли бы домашние тапочки. Вот тогда сугубо домашний вид наверняка бы имел потрясающее воздействие на подследственных, притупляя их бдительность и лишая возможности сопротивляться. На Кротова тоже подействовало, даже без тапочек. Особенно, когда Ильин едва не спихнул животом со стола лампу, встречая Кротова.

— Пожалуйста, садитесь, — следователь Ильин с легким пыхтеньем развернул в сторону Кротова стул, уронив при этом какую-то бумажку.

Кротов сел, а Ильин принялся протирать очки краешком своего джемпера.

— Так кто же на вас напал? — спросил Ильин, словно возобновляя прерванную всего минутой раньше беседу.

— Мне это самому интересно, — сдержанно ответил Кротов.

— Это я понимаю, — сказал Ильин, схватил листок бумаги, одновременно выпустив ручку, но успев все же ее подхватить. — Кое-какие меры уже приняты. Думаю, мы их найдем. А вы должны вспомнить подробнее: как они выглядели, как разговаривали, во что были одеты. Не исключено, что вам придется их опознавать. Вы сумеете их опознать?

— Полагаю, да, — не очень твердо ответил Кротов.

— Ну и прекрасно, — обрадовался Ильин, вытащил из стола бланк протокола и при этом ничего не уронил и не потерял. — Сейчас мы все подробно запишем…

За спиной Кротова открылась дверь, и женский голос произнес:

— Можно?

Это была Лена. Кротов от неожиданности вскочил со стула, а Ильин почти в точности повторил уже виденную Кротовым церемонию встречи, приподнялся и едва не грохнул лампу. Правда, теперь Кротов помог ее удержать.

— Да-да, пожалуйста, вы пока вон там садитесь, мы скоро закончим.

— Да мы вроде и не начинали, — обронил Кротов. — Здравствуй, Лена.

— Ничего-ничего, — добродушно сказал Ильин. — Это ненадолго.

Он вдруг вылез из-за стола и подбежал к телефону без наборного диска, что стоял на отдельной тумбочке, и поднял трубку.

— Игнатьев! Начальник на месте? Да? Я сейчас зайду, — он озабоченно посмотрел на Кротова и Лену. — Вынужден вас оставить на несколько минут. Если кто-нибудь станет спрашивать — я у начальника.

Он поспешно убежал, не забыв, впрочем, запереть в сейф какие-то папки и документы со стола.

С полминуты сидели молча,

— Как дела? — спросил Кротов.

— Нормально, — сказала Лена. — А ты еще не знаешь?

— О чем?

— Тех бандитов, которые ворвались в нашу квартиру, уже поймали.

— Милиция не дремлет, — механически прокомментировал Кротов и удивился: — Быстро у них это получилось.

— Быстро, — подтвердила Лена со странной интонацией. — Так ты ничего не знаешь?

— Мне так и не доложили, — букнул Кротов. — Так в чем дело?

— Саша, я хочу, чтобы все это поскорее кончилось.

— Я тоже, знаешь ли.

— Представь себе, в немалой степени это зависит от тебя.

— Каким образом?

— Неужели ты не понимаешь? — раздраженно сказала Лена. — Всему есть мера. Стань, наконец, реалистом. Прекрати эту дурацкую игру в принципиальность.

— Что такое, Лена? Никогда не слышал от тебя таких слов, — изумился Кротов. — Но теперь я понимаю еще меньше, чем прежде.

— Очень жаль! — раздражение Лены все увеличивалось. Казалось, она искала повода обидеть Кротова. — Но я постараюсь тебе объяснить. Жизнь все-таки несколько сложнее, чем тебе кажется.

— Да? — сдержанно удивился Кротов.

— Папе нетрудно добиться того, чтобы бандиты были наказаны. Но пойми, я не хочу, не желаю больше слышать обо всем этом. Если ты хоть чуть-чуть беспокоишься обо мне, ты выполнишь мою просьбу. Этот случай в ресторане нужно просто забыть, Просто вычеркнуть из памяти. Нам нет до этого дела, ни тебе, ни мне. Пусть они разбираются сами.

— Теперь, кажется, понимаю, — медленно проговорил Кротов. — Твоему папе удалось все уладить, но в ответ его попросили помочь уладить дело Новасардова. А в качестве аванса, возможно, даже выдадут этих пешек, которые приходили к тебе, — как залог согласия. Впрочем, им даже ничего особенного не грозит. Они ведь ничего ровным счетом не сделали. Не украли, не убили, не ударили. Ничего плохого, так? Что же за шишка такая этот Новасардов? Если даже твой папа уважаемый вынужден с ним считаться?

— Не смей в таком тоне говорить о моем отце! — Наконец-то Кротов дал конкретный повод для обиды.

— Ну извини. И все-таки?

— Я не знаю никаких Новасардовых и знать не хочу. Но пойми, дело это все равно будет прекращено, хочешь ты этого или нет. Ты не знаешь, а я знаю. Если что-то решено, значит, так и будет…

— Например, как тогда, когда твой приятель переехал человека? — неожиданно для себя сказал Кротов. — В тот раз тоже все решалось теми же людьми, что и сейчас? А тебя тоже просили изменить показания?

— Ты дурак! — вспылила Лена. — Ты ничего не понимаешь!

— Тогда зачем ты меня так уговариваешь? Кстати, извини за вопрос, эта наша встреча здесь специально устроена, не так ли? Почему ты не могла мне просто позвонить? Почему мы не могли просто встретиться и поговорить?

— Мне все это надоело, — холодно сказала Лена. — Веришь ты мне или нет, но мне хотелось, чтобы у тебя не было неприятностей.

— Неприятностей у меня и так хоть отбавляй, — усмехнулся Кротов. — Случайно не твой папа пожаловался в райком, чтобы меня в партию не принимали?

— Прекрати! — Лена даже топнула туфелькой. — При чем тут мой папа?

Она вздохнула и внезапно заговорила совсем ласково, почти как прежде.

— Ты же сам все понимаешь, Саша. Есть правила — не игры — жизни, и нельзя их нарушать. Все, о чем мы спорим сейчас, — ты не представляешь, какая все это ерунда. Мой папа, если хочешь знать, пообещал договориться насчет твоей работы. Ты же говорил мне, что хочешь перейти в «Станкоимпорт»? А у него там друг — очень хороший человек, я его давно знаю, и папа говорил с ним уже, и он обещал. Ну неужели и его не может кто-то попросить, чтобы все это поскорее закончить, — это же естественно. Допустим, попросил тоже очень хороший знакомый. Разве важно почему? И разве я тебя сейчас прошу украсть или предать? Просто забыть. Забыть поскорее…

— Слушай, Лена, ты что? — испугался Кротов. — О чем забыть? Что Новасардов, оказывается, тут всем командует? Интересно, какие это хорошие люди за него так беспокоятся?

— При чем тут Новасардов! — опять почти крикнула Лена. — Неужели ты не в состоянии понять!

— Ладно, — устало пожал плечами Кротов. — Я все забуду. Если сумею, конечно. Обещать наверняка не могу. Хорошо бы мне у тебя научиться…

Дверь распахнулась, и следователь Ильин торопливо пробежал на свое место.

— Прошу прошения, — сказал он. — Задержался немного. Ну, давайте продолжать.

Лена встала и, не произнеся ни слова, пошла к выходу. Ильин даже головы не поднял.

— Лена, — позвал Кротов. — Ты меня не подождешь?

Она остановилась на пороге и посмотрела на него чужим взглядом.

— Извини, Саша, — сказала она. — У меня сегодня дела…

— Давайте начнем, — торопил Ильин.

— Что начнем? — размеренно спросил Кротов, ощущая, как горечь уходит, сменяясь холодным, тяжелым безразличием.

— Не понял? — насторожился Ильин.

— С чего вы предпочитаете начать? С моего отказа от показаний? Этого, извините, не будет. К сожалению, я действительно видел, как Новасардов ударил ножом человека. Я видел. Так же ясно, как вижу вас сейчас. А вы поступайте, как знаете. Мне в равной степени наплевать и на Новасардова, и на… Впрочем, мне кажется, что это почти одно и то же.

Кротов не то чтобы намеренно нарывался на скандал. Ему действительно было все равно. Но на круглое, как луна, лицо следователя всплыло лишь выражение крайнего удивления.

— О чем вы, дорогой мой? Какой еще Новасардов? Он-то тут при чем?

— Не валяйте дурака, — с досадой сказал Кротов.

— Даже не думаю, — Ильин рассмеялся, и его круглые щеки мелко дрогнули в такт. — Дела, о котором вы говорите, у меня нет. Этого дела вообще нет в управлении. Его взяла в производство вышестоящая инстанция. Им и решать. Я вас пригласил по поводу вашего заявления о нападении и…

— Я не делал никакого заявления, — сказал Кротов.

— Разве? — удивился Ильин. — Формально, конечно… Я имею в виду устное заявление, которое вы сделали моему коллеге Боровому. Но если вы не хотите…

— Не хочу, — Кротов встал и аккуратно задвинул стул. — Я понимаю, для чего вы меня пригласили. Ну что ж, свое поручение вы выполнили прекрасно. Но это бесполезно. Все. Будьте здоровы.

Выходя из кабинета, Кротов на секунду обернулся. Руки следователя Ильина были разведены в жесте сожаления, а глаза под очками были так же холодны и равнодушны, как только что у Лены.

Он вышел на улицу и остановился. Солнечные лучи жарко и весело лупили асфальт, отчасти озабоченные, но вполне довольные прохожие бежали по своим делам. Кротов медленно побрел по тротуару, с брезгливостью закоренелого циника разглядывая горожан и приезжих — ничего не ведающих, наивных и недалеких.

— Здравствуйте! — сказал кто-то из открытого подъезда, и еще раз: — Здравствуйте!

Кротов недоуменно заглянул в темный проем и увидел тоненький силуэт. Валя! О Господи, как он мог забыть!

— Идите сюда, — позвала Валя тревожным шепотом. — Скорее!

Он огляделся по сторонам и нырнул в подъезд. Валя смотрела на него большими испуганными глазами. Рядом, на подоконнике, стояла туго набитая спортивная сумка.

— Я вас тут ждала. Все выглядывала, боялась пропустить.

— Но здесь-то почему? — спросил Кротов.

— Ой, вы не знаете, я сейчас все расскажу, — торопливо заговорила она, одновременно увлекая Кротова подальше от входа, на лестничную площадку. — Ко мне тоже приходили. Прямо в техникум. Двое таких… — гримаской и движением руки Валя изобразила, каких именно. — Откуда они узнали, что мы с вами встречались?

— Догадались, — буркнул Кротов. — И что?

— Ну, сначала так вежливо. А потом начали пугать.

— Да, — сказал Кротов. — Пугать — это они умеют. Ну и дальше?

— Ну, я и сделала вид, что испугалась.

— А на самом деле?

— И на самом деле испугалась. Прибежала в общежитие, собрала вещи — экзамен-то последний — и сюда. На улице стоять было чего-то страшно. Я и смотрела из подъезда, вас ждала.

— А теперь что?

— Как что? — - удивилась Валя. — Разве к прокурору не пойдем? А потом я домой поеду, вещи-то со мной.

Она стукнула кулачком по сумке.

И Кротов тоже удивился.

— Вы правда не боитесь, Валя?

— Не знаю, — честно сказала она. — Но мы же договорились. А потом, у нас все-таки не Америка, чтобы эти ходили и распоряжались. Так что идемте к прокурору.

— Здорово, — сказал Кротов. — Спасибо, Валечка.

— За что спасибо?

— Да… просто. За настроение. Но к прокурору мы не пойдем.

— Почему?

— Бесполезно к здешнему прокурору идти, — и Кротов объяснил почему.

— Что же станем делать?

— Черт его знает. Отступаться только не хочется. Лично я уже не могу. Собственно, что мы можем!.. Но письма-то хотя бы написать мы в состоянии? Рассказать обо всем, что происходит. Генеральному прокурору, в ЦК, в Верховный Совет, не знаю, куда еще… Хоть один честный человек где-нибудь остался, надеюсь, не везде же у них свои люди.

— Прямо сейчас будем писать? — несколько растерялась Валя.

— А когда же? Поехали ко мне.

— К вам? — лицо Вали выразило замешательство и даже некоторую опаску. Эта ее инстинктивная реакция показалась Кротову в данной ситуации настолько неуместной, что он не смог сдержать улыбки.

Валя поняла и слегка рассердилась.

— Хорошо, — сдержанно согласилась она. — А это удобно?

— Конечно. Я один живу, — сказал Кротов и теперь сам счел нужным поспешно уточнить: — С соседями. Комната у меня в коммуналке… Поехали!

Он подхватил Валину сумку и пошел на улицу.

* * *

Поскольку отпускные у Кротова были в кармане, он чувствовал себя вполне богатым человеком, и, конечно же, поехали они на такси. Пожилой водитель вел машину со скоростью пятьдесят километров в час, дисциплинированно останавливаясь на желтый свет и ни малейшего внимания не обращая на нетерпеливые гудки сзади. «Давай-давай, гуди, торопыга», — хладнокровно бормотал он всякий раз.

Невозмутимое спокойствие его отчасти передалось и Кротову. Впервые за сегодняшний день он ощутил, как спадает тягостное напряжение.

Они свернули с улицы и медленно поехали по дорожкам квартала. «Направо, налево, — командовал Кротов. — Вот сюда и ко второму подъезду». Он полез в карман за деньгами, и вдруг Валя схватила его за руку.

— Это он! — тревожно сказала она. — Вон тот, у машины!

Напротив подъезда Кротова у соседнего дома стоял «жигуленок». Не тот, что в прошлый раз, а синий. В салоне кто-то сидел, а рядом, облокотившись о капот, лениво курил парень в белых брюках и бордовой рубашке.

Кротов быстро осмотрелся. Еще одна машина стояла на углу — почти рядом с пожарной лестницей, «Интересно: намеренно или случайно?» — подумал Кротов,

— Давай бегом в подъезд, — скомандовал Кротов. — Вызывай лифт и на четвертый этаж. Я сейчас догоню.

Валя послушно выскочила из машины и скрылась за дверью. Парень в белых штанах скучающе посмотрел ей вслед. Не узнал, должно быть. Но Кротова-то они, конечно, засекут. И он тут же понял, какого свалял дурака. Это ему самому надо было выходить, отвлечь на себя внимание, а Валю отправить отсюда немедленно подальше. Эх, поздно сообразил!

Он сунул водителю трояк и вбежал в подъезд, заметив краем глаза, как белые штаны и еще двое, выпрыгнувшие из «жигулей», бегут через двор. Успел, однако, заметить, что бег их был нетороплив и скорее всего лишь имитировал угрозу. Но все равно Кротов не намерен был их дожидаться и на одном дыхании махнул на четвертый этаж, вытаскивая на бегу ключи, отпер квартиру, втолкнул Валю и захлопнул дверь. Преследователи в этот момент стучали ботинками этажа на три ниже.

Шаги приблизились и стихли. Кротов и Валя слушали, затаив дыхание. И те, на площадке, тоже, видимо, прислушивались, что делается в квартире. Затем в дверь довольно сильно шарахнули ногой — без цели, для острастки: погоди, мол, доберемся еще — и шаги начали удаляться.

Даже в полутьме коридора Кротов увидел, что Валя побледнела.

— Ушли, — успокоил Кротов. — Все в порядке.

— Как же теперь?

— А никак, — уверенно ответил Кротов. — Они мне надоели. Это уже перебор. Сейчас просто позвоню в отделение, тогда посмотрим.

Он шагнул к телефону, но аппарат сам встретил его призывным звонком.

— Ну, что теперь будем делать? — без предисловий спросил задумчивый и отдаленно знакомый голос. — Так и будем до конца жизни бегать?

— Алло? — сказал Кротов. — Кто это?

— Я это, — ответил собеседник. — Гамлет Григорьевич.

— Новасардов! — крикнул Кротов в мгновенной ярости.

— Не волнуйся, пожалуйста, — удивленно сказала трубка. — Давай спокойно поговорим.

Кротов решил успокоиться и на несколько секунд плотно стиснул челюсти.

— Хорошо, — сказал он. — Давай спокойно.

— Скажи, пожалуйста, — начал Новасардов. — Теперь ты убедился, что у тебя ничего не получится? Или еще нет? Что же ты молчишь?

— Я слушаю.

— Все равно все будет не по-твоему, а как надо — по-человечески. Даже твоя девушка тебе не поможет. И другая девушка, которая сейчас с тобой. Ее Валя зовут, правильно? Ну, что ты молчишь?

— Давай-давай, — сказал Кротов. — Говори.

— Конечно, правильно! Я все про тебя знаю. А ты понимаешь, почему не получится? Потому что у меня много друзей. Настоящих друзей, которые понимают толк в дружбе. А у тебя есть такие друзья? Нет? Что ты вообще в жизни полезного сделал? Ты скажешь: вот хожу на работу, работаю. Ну а что полезного ты сделал хоть кому-нибудь, а? Молчишь? А вот Новасардов всю жизнь добро людям делал, и все это ценят и помнят. А ты сейчас такой — ты мне хочешь гадость сделать. Откуда ты взялся вообще? Кто ты такой? Что ты все молчишь?

— Ты закончил? — спросил Кротов.

Он постарался, чтобы его голос прозвучал гордо и презрительно, но не уверен был, что это хорошо получилось — настроение-то было пакостное.

— Почему? Нет конечно. Я тебе еще скажу. И тебе я мог много полезного сделать, но ты не захотел. А зла я не прощаю. И друзья мои тоже зла не прощают. Ты меня понял?

— Говори-говори, — сказал Кротов. — Я все слушаю.

— Одумайся, пока не поздно, — назидал Новасардов. — Ты себе только вред делаешь. И девушку зря впутал. Не жалко тебе девушку? Отпусти ее, не бойся, ее не тронут. Пусть спокойно идет домой. И тебя не тронут, если будешь себя правильно вести. Забери свою клевету на меня и спи спокойно.

— Клевету, говоришь? — ухмыльнулся Кротов.

— Напрасно улыбаешься, — услыхал ухмылку Новасардов. — Нет у тебя причин улыбаться.

— Ты так считаешь? — сказал Кротов. — А теперь я тебе скажу. Будешь сидеть в тюрьме, не сомневайся. Никуда не денешься. Ты человека убил. И со мной у тебя ничего не получится. Испугаешься. Всех не купишь, денег не хватит. Меня не купил, и следователя — самого первого — тоже не получилось. Вот и дальше так же будет. Не везде твои друзья сидят.

— Ты глупый человек, совсем ничего не понимаешь, — ответил Новасардов. — Жизнь тебя научит. И очень скоро. А девушку свою отпусти лучше. Честно советую.

В трубке равнодушно запели гудки отбоя. Кротов опустил ее на рычаг и довольно угрюмо взглянул на Валю.

— Что он говорил? — спросила она.

— Все правильно говорил. Умный человек. Слушай-ка, Валя, поезжай домой. Не надо тебе в это дело вмешиваться — в этом Новасардов абсолютно прав. Где твой дом?

— В Харитонове, — сказала Валя.

— Вот и поезжай в Харитоново. К папе и маме.

— В Харитонове бабушка, — поправила Валя. — А родители сейчас далеко — в Ноябрьске. Это в Тюменской области, они там уже четвертый год по контракту работают.

— Вот и поезжай туда, — немного невпопад сказал Кротов, — к бабушке. Далеко это?

— Шестьдесят километров с Казанского вокзала. Почта рядом. Только идти еще пешком далековато, а то бы я в училище оттуда ездила. А вы?

— Что я?

— Ну, я уеду, а вы как же?

— Да я… как-нибудь сам разберусь.

— Слушайте, — сказала Валя с какой-то совершенно новой интонацией. — А зачем вам все это надо?

— Мне? — переспросил Кротов и удивился. — Черт знает! Что значит, зачем?

Он подыскивал ответ дольше, чем предполагал, а потом довольно злобно усмехнулся.

— Я — не пешка. Понимаешь, Валя? Пусть инженеришка обычный, каких, может, тысячи. Но не пешка. Я никому… это самое место никогда не облизывал. Все сам. В этой комнатухе родился, отсюда, может, и вынесут, как родителей, но никто мне приказывать не смеет. Я никому ничего не должен. То есть я знаю, что я должен — не красть, не убивать, а больше ничего… Врать меня никто не заставит. Понимаешь, Валя, если я вдруг сломаюсь из-за этой мрази — лучше не жить. Мы все боремся, боремся. То за мир, то за свободу народов Африки. А я — за себя. Ты понимаешь, Валя? Ведь не один же я такой! Вон — и Каширин… Кстати! Что же это я про Каширина позабыл?

Кротов бросился к телефону.

— Каширин? Помогай, дружище. Пора бы тебе наконец и прямые обязанности вспомнить…

* * *

Боевики Новасардова сидели терпеливо, как на рыбалке с почасовой оплатой. Обе машины стояли на прежних местах с распахнутыми настежь дверцами, чтобы духота от раскаленного солнцем кузова выдувалась сквознячком. А их хозяева и пассажиры сидели в тополиной тени на лавочках вокруг песочницы. И хотя Кротов, как и прежде, был убежден, что все это лишь пустая демонстрация силы — не посмеют же они, не обнаглеют же до такой степени, чтобы наброситься на людей средь бела дня, — но все же заволновался, увидев, как из подкатившего к подъезду такси вылез Каширин и воинственно устремился в сторону лавочек.

Боевики насторожились, насупились, но с места не двигались. Вероятно, они были озадачены петушиным настроем незнакомца, явно не соответствовавшим его физическим возможностям.

— Пошли, Валя, пора, — сказал Кротов.

Спустя минуту они вышли из подъезда. Со скамеек немедленно поднялись двое и вразвалку двинулись навстречу.

— Так! — выкрикнул Каширин, словно «маузер», выхватывая из кармана свое красное удостоверение. — Лейтенант милиции Каширин. А вы кто такие? Ваши документы?

Те остановились.

— Какие документы? — ошеломленно сказал один.

— А в чем дело? — спросил другой. — Мы сидим тихо, отдыхаем, начальник. Никого не трогаем.

— Документы! — грозно требовал Каширин, но те уже оправились от короткого смущения.

— Да ладно, — махнул рукой первый, к они пошли обратно.

Пока Кротов усаживал Валю в машину и передавал Каширину из рук в руки обличающие письма, на скамейке происходило короткое совещание. Один из сторожей сорвался с места и побежал через двор — видимо, звонить Новасардову.

— Пока, Валечка, — сказал Кротов. — Ты дай мне знать, когда в Москве появишься.

— Я в воскресенье приеду, — пообещала Валя, отчего-то немного покраснев, — Я позвоню.

— Поезжайте, — велел Кротов Каширину, но тот отрицательно мотнул головой.

— Поднимайся к себе, я посмотрю. И жди меня дома, никуда не ходи. Это все, конечно, психологическое давление… Ладно, давильщики! Я провожу Валю, а потом начнем с этими разбираться. — Каширин кивнул в направлении скамеек. — Я тебе гарантирую, эту ночь они в кэпэзэ проведут. То есть, в ивээс. Если, конечно, за это время не разбегутся.

Глаза у Каширина воинственно сверкали, и Кротов решил, что до сих пор думал о Каширине слишком небрежно. Каширин все-таки очень неплохой парень. И совсем не дурак.

Они ждали до тех пор, пока Кротов не поднялся в квартиру и не помахал из окна. Только после этого Каширин уселся в машину. Такси тронулось и выехало со двора. Но тут же Кротов увидел, как одна из стороживших его машин — та, что стояла со стороны пожарной лестницы и которую Каширин не мог сейчас видеть, — плавно покатила вслед. Да не сразу, а другим путем — вокруг корпуса, чтобы спокойно сесть на хвост такси уже на улице, спрятавшись в транспортном потоке.

Кротов лихорадочно соображал: значит, они «доведут» такси до вокзала, там сядут в электричку вместе с Валей… О черт! Она же говорила, что до ее дурацкого Харитонова еще сколько-то нужно идти! И наверняка лесом!

Прежде чем выскочить из квартиры, Кротов накинул куртку, чтобы хоть как-то переменить внешность. Хотя те, в машине, его вблизи вроде не разглядывали. Главное — успеть к электричке! Кротов отправился уже привычной дорогой — через чердак и пожарную лестницу. Теперь этот путь был свободен. Повезло ему и в том, что, пока он спускался, никто из редких прохожих не догадался поднять голову и выразить каким-нибудь образом изумление при виде взрослого мужика, карабкающегося по железным перекладинам, словно форточный воришка.

Кротов мягко спрыгнул на асфальт и что было сил помчался на улицу. Совсем рядом мелькнул зеленый огонек. Размахивая руками, Кротов выскочил на мостовую. Такси с визгом затормозило.

— Куда ехать? — свирепо заорал в окошко водитель. Он, вероятно, хотел сначала обругать Кротова, но профессиональный рефлекс взял поначалу верх.

— На Казанский.

— Садись. У тебя что, крыша поехала? Под колеса ж!

Таксист не переставая ругался до самого вокзала, но от пережитого волнения темп сразу же взял достаточно высокий, и добрались они минут за пятнадцать. Не пытаясь искать расписание, Кротов сразу же выбежал на платформу. Он успел. До отправления электрички оставалась еще пара минут. Кротов вскочил в последний вагон и остановился перевести дыхание.

Да, подумал он, бандиты его, возможно, не узнают. Но то, что он их не узнает, — это точно. Не видел ведь, не посмотрел ни разу в глаза. Значит, к Вале подходить нельзя. Надо просто быть все время рядом.

Кротов пошел по составу. Миновал один вагон, другой и третий, а в пятом еще от самых дверей увидел в сетке знакомую спортивную сумку — почти в самом конце вагона. Там сидела Валя, спиной к Кротову, который тут же, у дверей, устроился у окошка. Отсюда и Валя ему была хорошо видна, и все пассажиры.

Потихоньку разглядывая попутчиков, Кротов пытался определить: кто же из них враг. Может быть, эти трое, справа, с нахальными и сонными рожами? А может, те двое, что сидели впереди, друг против друга, угрюмо уставясь в окно? Еще кто-то толчется в тамбуре, краем глаза Кротов фиксировал какое-то агрессивное движение, но из осторожности не оборачивался. Внезапно он вспомнил, что едет без билета. Вот тебе на! Не приведи Бог, контролеры пойдут — вся конспирация насмарку.

Поезд дернулся и потихоньку поехал. Те, что были в тамбуре, стукнув дверьми, прошли мимо Кротова и уселись в середине вагона. Два пария лет двадцати пяти. Парни как парни…

Сменялись остановки, люди входили и выходили, и постепенно Кротов успокоился. Успокоившись — задумался. С чего это он, собственно, решил, что Валю обязательно будут преследовать? Обещал же Новасардов, что ее не тронут…

В Люберцах из вагона вышли трое парней, чьи лица сгоряча показались Кротову нахальными. Теперь-то он понял, что ошибся. Нормальные совершенно лица, симпатичные даже. На их место сели две пожилые женщины.

В какой-то момент Кротов испытал нечто вроде смущения. Кажется, в этот раз он перестарался. Подвели нервишки. Ладно еще, что не за себя боялся, за Валю.

В Григорово вышли и двое из тамбура, подозрительных, с точки зрения Кротова, теперь осталось немного — только те, что по-прежнему молча сидели друг напротив друга. Впрочем, сейчас уже Кротов склонен был критически пересматривать свои предварительные выводы. К тому же один из них, как увидел Кротов, просто спал. И довольно крепко, если судить по отвисшей челюсти. Второй — он сидел спиной к Кротову — тоже вел себя тихо. Позы не переменил ни разу. Тоже спал, что ли?

После некоторого колебания Кротов подавил импульс просто подойти к Вале и рассказать о своих опасениях. Решил доиграть свою роль до конца.

Гжель. В вагоне осталось человек тридцать. Судя по схеме маршрута, что висела над головой Кротова, на следующей станции Вале выходить.

Кротов встал и быстро вышел в тамбур. В следующий момент Валя тоже поднялась и принялась стаскивать сумку с сетки. И оба, казалось, покойно спящих парня дружно проснулись и направились к тамбуру Кротова. Инстинктивно он понял, что пока они его видеть не должны. Он тут же перешел в другой вагон, пробежал его весь и остановился в дальнем тамбуре. Никто за ним не спешил.

Тряхнуло: поезд начал торможение. Только теперь Кротов обнаружил, что небо заметно потемнело. Он взглянул на часы. Ого! Уже почти восемь вечера!

Станция. Двери с шипением разошлись, выпуская пассажиров на теплую, не остывшую до сих пор от дневного солнца платформу. Электричка ушла, унося с собой затихающее постукивание колес и характерный запах большого вокзала.

Кротов шел по платформе, выглядывая впереди светлую Валину кофточку. Вокруг летали комары, вовсю свиристели какие-то вечерние кузнечики, терпко пахло травой. Кротов подумал, что тысячу лет уже не был за городом.

Валя спустилась с платформы и перешла через рельсы. Еще несколько человек из сошедших с поезда пассажиров отправились тем же путем. И те парни — тоже. Сразу за железнодорожным полотном дорожка делилась надвое. Одна — поворачивала назад, в сторону Гжели, и шла между насыпью и реденькой лесозащитной полосой. Другая уходила от железной дороги через поле к темному, словно нарочно вырезанному из черной бумага силуэту леса. Большинство бывших пассажиров электрички пошли вдоль полотна. Валя — через поле. Два парня, сохраняя дистанцию метров в семьдесят, неторопливо шагали за ней.

Кротов не пошел за ними — его бы сразу заметили на открытом пространстве. Он свернул за лесополосу и просто сел на травку, поглядывая из-за куста. На него немедленно налетели комары, и Кротов даже растерялся от злобности их укусов.

Парни шли, казалось, полностью занятые каким-то своим разговором, не делая никаких попыток догнать Валю. Более того, как видел Кротов, расстояние между ними даже увеличилось. «Может, просто совпадение?» — подумал Кротов.

Белая кофточка Вали скрылась за деревьями, а через минуту или две границы леса достигли и парни. Тогда Кротов поднялся, убил на щеке пятидесятого комара и побежал по дорожке, стараясь ступать легко и бесшумно.

До опушки он добежал быстро, на одном дыхании. Сумерки в лесу были гуще, дорожка извивалась между стволами деревьев и плотными островками подроста, видимость ограничивалась двадцатью шагами. Теперь он не бежал, но шел достаточно быстро, чтобы расстояние между ним и идущими впереди сокращалось. Как он не напрягал слух, пытаясь различить шаги, слышно ничего не было. Однажды он споткнулся о какую-то палку, сделал еще несколько шагов, потом вернулся. Палка оказалась сосновым суком — толстая и крепкая с виду. Кротов ее подобрал.

И в этот момент он услыхал, как впереди, совсем близко, вскрикнула Валя. Сжимая в руке палку, бросился вперед. Больше всего сейчас он боялся опоздать. Всего один поворот сделала дорожка, и Кротов их увидел.

Валя сопротивлялась отчаянно и яростно. Схватив за руки, парни тащили ее с тропинки в глубину леса. Они не торопились, совершенно уверенные в том, что помешать им некому, и не услышали шагов Кротова.

Отведенная в замахе палка обрушилась на голову одного из бандитов. Палка оказалась все же трухлявой и разлетелась от удара сразу на несколько кусков, но и жертва Кротова, издав удивленный хрюкающий звук, мешком повалилась наземь. Другой, мгновенно отшвырнув Валю, отпрыгнул в сторону, принимая боевую стойку. Если внезапная атака Кротова и вызвала у него какую-то растерянность, то справился он с ней потрясающе быстро. Это был здоровенный парень, на полголовы выше Кротова и килограммов на десять тяжелее. Вполне возможно, схватка с ним окончилась бы для Кротова печально, если бы не Валя.

Совершенно неожиданно для обоих она прыгнула за спину противника Кротова, вцепилась в его волосы обеими руками и повисла всей тяжестью. Голова бандита вздернулась вверх, и тогда Кротов метнулся вперед и соединенными руками ударил что было сил ему под подбородок. Бандит упал, и Валя тоже упала, но тут же вскочила на ноги. Кротов подхватил валявшуюся в траве сумку, и они побежали. Погони не было: оба врага все еще оставались на земле.

Через несколько минут стремительного бега тропинка уткнулась в грунтовую дорогу, всю в огромных рытвинах от колес грузовиков и тракторных гусениц.

— Устала, не могу больше! — задыхаясь, сказала Валя.

Кротов замедлил шаг.

— Здорово мы их, — бодро проговорил он. — Ты просто молодец!

— Откуда ты взялся? — только теперь удивилась Валя.

Кротов только махнул рукой.

— Хорошо, хоть в последний момент сообразил. Мы с тобой ехали в одном вагоне.

— Когда они подбежали сзади, я думала: все, конец, — передернула плечами Валя, вновь ощущая пережитый страх.

— Обошлось, все в порядке. Далеко нам еще?

— Нет, — сказала Валя, — сейчас увидим Харитоново.

Метров через триста дорога вывела их на опушку. Через небольшой скошенный луг Кротов увидел ранние огни деревни. На открытом месте они невольно снова ускорили шаг, часто оглядываясь в сторону леса. Но врагов их не было видно. Может, еще не пришли в себя, а может, просто отказались от преследования в незнакомых местах.

Харитоново состояло из одной улицы — маленькая деревенька, тихо доживающая свой долгий век, каких немало в Подмосковье. И дома здесь были не дома, а избы, и вместо заборов — ветхие загородки из жердей, а посреди улицы — колодец с журавлем. Только несколько лампочек на столбах электрической линии напоминали, что цивилизация не так уж далеко.

Валин дом стоял почти в самом центре деревни, напротив колодца. Сложенный из толстых, серых от времени бревен, он напомнил Кротову декорации какого-нибудь исторического фильма. Окна дома были темны.

— Спит уже бабуля, что ли? — предположила Валя.

Но из-за небольшой пристройки — то ли кухни, то ли утепленной веранды — уже выходила сухонькая, но бодрая старушка. Приложив ладонь козырьком ко лбу, она вгляделась в сумеречных гостей.

— Валюшка, ты?

— Я, бабуля.

— Кто это с тобой?

— Знакомый мой, — сказала Валя. — Товарищ. Зовут Саша. — И после маленькой паузы прибавила зачем-то: — Мы вместе учимся.

— А-а, — сказала бабушка, внимательно оглядывая Кротова. — Я свет-то не зажигала, все смотрела, когда ты придешь. Идите в дом.

В темных сенях Кротов немедленно налетел на какую-то скамейку, загремел ведрами и чувствительно ушиб голень. Но Валя уже прошла в комнату и включила свет. И снова Кротову показалось, что все это он уже видел на телеэкране или в кинотеатре — и простенькую лавку у окна, и разноцветные лоскутные половички, беленную известью печь и икону вместе с лампадкой в углу. Только телевизор на тумбочке несколько не вписывался, нарушал стиль. Впрочем, и телевизор этот был достаточно старенький.

— Чай пить станем, — войдя следом, сказала бабушка. — А то картошка в чугуне. Теплая еще. Валюшка, картошку будете?

— Будем, бабушка. Кушать хочется. А я колбаски привезла.

— Так у меня с прошлого раза не вся съедена. Валюшка, сходи к колодцу, воды набери.

— Ладно, бабушка.

Кротов вскочил и бросился за ведрами.

Небо сделалось совсем уже темным, высыпали звезды, о существовании которых Кротов, как и почти всякий горожанин, вспоминал лишь во время отпуска, и то, если туч не было. Но электрические лампочки на столбах, как и в городе, светили намного ярче звезд, освещая улицу и колодец с журавлем. Такие колодцы Кротов прежде видел только на картинках и не был уверен, что справится с его устройством. Впрочем, воду очень ловко достала Валя, Кротову оставалось лишь дотащить ведра.

— Ка-а-во я вижу! — раздался рядом пьяноватый, разбитной голос. — Валюха приехала!

Два паренька лет восемнадцати или чуть больше подошли из темноты к колодцу.

— Здравствуй, Валечка, здравствуй, дорогая, — манерно выговаривал один — невысокий и хлипкий с виду, в белой рубахе с закатанными по локоть рукавами.

На Кротова внимания он демонстративно не обращал.

— Здравствуй, здравствуй, — с досадой сказала Валя.

— Дай хоть за руку подержаться, — изображая обиду, воскликнул парень, схватил Валину ладонь и принялся трясти. — Надолго ли к нам?

— Надолго? — Валя сделала попытку вырвать руку, но парень не давал. — Да пусти ты!

— Зачем так неласково? — снова театрально возмутился парень.

Другой — повыше и поплотнее — молча и сумрачно взирал на происходящее.

— Отпусти ее, — с неожиданной злостью рявкнул Кротов и так стремительно шагнул к парню, что тот отшатнулся.

— А эт-то ещ-ще кт-то? — сказал он, по-блатному акцентируя согласные. — Ухажер твой, да? Чего он такой нервный? Может, его полечить?

Парень скучал и явно радовался возможности покуражиться превосходящими силами. Кротов решил, что нужно, не дожидаясь развития событий, врезать ему сейчас же в челюсть, но привести замысел в исполнение не успел. Между ними решительно встала Валя.

— Ты, Мишка, чего к моему мужу вяжешься! Я тебе сейчас ведром по голове! А ну иди, куда шел!

Парень несколько опешил.

— Чего орешь-то? Кто к нему вяжется? А пусть не выступает, если муж.

— Ладно, Мишка, пошли, — баском сказал его приятель.

И Валя сказала Кротову:

— Идем!

Он поднял ведра и понес к дому. Позади недовольно и невнятно бормотал Мишка.

— Сурово ты с ним, — с уважением проговорил Кротов.

— Да ну их… салажата, — махнула рукой Валя, — Мишка каждый день пьяный. Совсем, как его батя, алкоголиком стал. Слава Богу, осенью в армию заберут.

Когда уже входили в калитку, обиженный Мишка выкрикнул что-то явно вызывающее. Кротов хотел поставить ведра, но Валя, угадав его движение, схватила под руку.

— Идем, идем…

Кротова уложили на раскладушке в смежной комнате. Вначале он еще слышал, как Валя с бабушкой негромко переговаривались за тонкой дощатой перегородкой, а потом уснул, будто в один миг.

Назойливая муха нагло звенела над ухом и щекотала лапками лицо. Отгоняя ее, Кротов взмахнул рукой и понял, что проснулся. Солнечные лучи пробивались сквозь тонкую ткань занавесок. От двери на Кротова с улыбкой смотрела Валя.

— Выспался?

Простенькое платье ладно облегало ее фигурку, волосы были перехвачены заколкой. Валя выглядела так уютно, по-домашнему, что Кротову отчего-то сделалось немного грустно.

— Доброе утро, — сказал он. — Который час?

— Уже девять. — Валя ушла за перегородку и оттуда крикнула: — Завтрак готов. Рукомойник на веранде.

Они сели завтракать. Кротов с удовольствием следил за ловкими Валиными движениями. Ему очень нравилось, что она ухаживает за ним — наливает чай и мажет маслом хлеб, он чувствовал себя не без удовольствия чуточку больше, чем просто гостем. Впрочем, так на самом деле и было — вчерашний день сблизил их гораздо скорее, чем иное долгое знакомство.

— А где бабушка? — спросил Кротов.

— На птицефабрике. Она в шесть часов уходит, — ответила Валя. — Хорошая у меня бабушка. Сердится, а виду не показывает.

— На что же сердится?

Валя быстро взглянула на него и улыбнулась.

— Вот, сердится. Я же не буду ей все рассказывать. А она видит и что-то свое думает. И сердится.

— Да… — Кротов машинально потрогал подбородок, обнаружил отросшую за сутки щетину и пожалел, что нечем побриться.

Валя правильно прочитала его мысли.

— Если хочешь побриться, на веранде в столике есть запасной прибор отца. Я сразу-то не догадалась предложить,

— Конечно, — обрадовался Кротов.

Придирчиво оглядев себя через пять минут, он нашел, что выглядит вполне прилично. Кротов спрягал бритвенный прибор и потянулся убрать зеркальце, которое пристроил на оконной раме.

И мгновенно отпрыгнул в глубину комнаты. По середине улицы неторопливо шагали двое, а чуть поодаль — третий с сумкой на ремешке через плечо. Вид у них был явно не местный, да и не в том дело, как они выглядели: по меньшей мере одного из них Кротов уже встречал.

Они шли, внимательно осматривая дома по обеим сторонам улицы, и в какое-то мгновение Кротову показалось, что взгляд одного из них уперся ему прямо в лицо. Но в следующую секунду тот уже смотрел в другом направлении.

— Валя! — позвал Кротов, стараясь говорить спокойно. — Кажется, они нас нашли. Что-то слишком торопятся…

Валя стояла на пороге веранды. Схватившись за руки, они смотрели, как трое пришельцев дошли до трансформаторной будки в конце деревни и остановились в расслабленных позах, опершись о низенький заборчик.

— Что делать-то? — растерянно сказала Валя.

— Прежде всего нужно спрятаться. Пока Каширин чего-нибудь там, в Москве, не добьется, нам бы надо где-то отсидеться. Слушай, а может, здешняя милиция поможет? Где у вас милиция?

— Милиция далеко, на той стороне дороги, — рассеянно проговорила Валя. Она что-то обдумывала.

— Пошли скорее, — Валя потянула Кротова за собой.

Через окно, выходящее во двор, они вылезли из дома и, пригнувшись, побежали к задней калитке. За небольшим участком картофельных грядок метров на пятьдесят тянулся низкий кустарник, а за ним — до лесной опушки — открытое поле, засеянное каким-то низеньким злаком. На краю поля они остановились. Кустарник, заборы и соседние дома укрывали их от тех троих, но на дороге при въезде в деревню стоял знакомый синий «жигуленок», а в нем сидели еще двое. Перейти поле незамеченными было невозможно.

Валя снова потянула Кротова, они нырнули в кустарник и побежали параллельно заборам, и вдруг Валя куда-то исчезла, а потом и Кротов почувствовал, что скатывается в какую-то яму. Этот ров, глубиной более человеческого роста, пересекавший поле от деревни до самой опушки, был вырыт, видимо, для понижения уровня грунтовых вод. На дне его кое-где стояла влага, под ногами чавкала грязь, но это было не важно Через несколько минут они уже добрались до его конца. Теперь от леса их отделяла лишь грунтовая дорога, что шла вдоль опушки.

Они выскочили из рва и в два прыжка пересекли открытый участок. Кротов остановился и поглядел назад, в просвет ветвей и стволов. «Жигуленок» спокойно стоял на своем месте. Их бегство осталось незамеченным.

— Куда теперь? — деловито спросил Кротов. — В милицию?

— Я знаю куда, — сказала Валя. — В сторожку пойдем. Там раньше пасечник жил — мой дядя, — когда пасека была, а теперь никто и не ходит.

— Отчего так?

— Два года назад дядя умер. Он старенький был. А пасеку на центральную усадьбу перевезли.

— Далеко эта сторожка?

— Нет, — Валя помотала головой, — километра три-четыре.

— А дорога вообще туда есть?

— Плохая очень. Все по лесу идет. А как дожди начинаются — вообще не проехать. Разве что на тракторе. День посидим, а вечером я домой схожу, поесть принесу.

— Тут они тебя и поймают, — сказал Кротов.

— Так уж и поймают, — презрительно фыркнула Валя. — Что ж они, до ночи будут сидеть?

— Вот уж не знаю, — с сомнением сказал Кротов. — Что-то слишком серьезно они за нас взялись. Не нравится мне это. Зря я тебя в это дело втянул, Валюшка.

— Да ладно, — легко возразила она и пошла вперед, приминая траву маленькими ступнями.

Вскоре они вышли на лесную дорогу. Тут и в самом деле можно было проехать разве что на грузовике. Хотя погода уже более недели стояла сухая, глубокие рытвины были налиты жидкой грязью. Это подействовало успокаивающе на Кротова — такую грязь на «жигулях» не проехать.

Впереди послышалось ровное тарахтение трактора, а когда дорога сделала поворот, Кротов увидел старенький «беларусь» с откинутым капотом, над которым возился худенький тракторист в синей майке и старой фетровой шляпе с заломленными по-ковбойски полями. Валя шла мимо, как ни в чем не бывало, и Кротов следовал за ней. И лишь спустя некоторое время он понял, почему это тракторист так недружелюбно зыркнул на них из-под шляпы. Это был вчерашний парень — Мишка.

Дорога разделилась на две. Более наезженная как будто описывала широкий полукруг, вероятно, выводя вновь к полю. Другая вела в глубину леса. Валя свернула на лесную дорогу. Кротов оглянулся: Мишка мрачно смотрел им вслед, расставив ноги в сапогах и уперев руки в тощие бока. Эта встреча чем-то смутила Кротова, он и Вале выразил свои неясные опасения, но она лишь махнула рукой.

— Мишка-то? Да ну!..

А Мишка раздраженно захлопнул капот и покатил в деревню. До открытия магазина оставались считанные минуты.

Лесная дорога выглядела совсем заброшенной. Никто по ней давно не ездил, пробитые колесами шрамы затянулись и проросли невысокой мягкой травой. Идти здесь было легко и приятно, и оттого, что бегство их словно бы вдруг превратилось в заурядную прогулку, Кротов и Валя не вспоминали о тех, кто остался позади. Валя принялась рассказывать о том, о чем ей действительно полагалось сейчас рассказывать — о только что сданных экзаменах и зачетах, о преподавателях и подружках по училищу. Кротов же слушал вполуха, не особенно вникая в суть — ему просто было приятно журчание ее речи. Как-то незаметно оказалось, что идут они, взявшись за руки.

— …Я посчитала — одних зачетов сорок штук, — говорила Валя. — И это еще не считая экзаменов. И на каждый столько сил уходит… А ты экзаменов боялся?

— Да, — сказал Кротов, останавливаясь.

И Валя остановилась, сразу замолчав. Они стояли вплотную, не размыкая рук. Внимательно и серьезно смотрела она над его плечом, словно разглядывая вдалеке что-то очень важное.

— Валечка, — шепнул Кротов, осторожно коснувшись ее волос.

Он поцеловал ее и увидел, что она ждала его поцелуя. Замерев, они стояли долгие минуты, а потом снова пошли молча и медленно.

— Саша, — сказала Валя. — Я хотела спросить. Та твоя девушка…

— Это не моя девушка, — отрезал Кротов.

— Почему? — удивилась Валя не смыслу, а категоричности ответа.

— Моя девушка — это ты, — улыбнулся он. — Если ты, конечно, не возражаешь.

Поймав себя на том, что ожидает ее ответа с некоторым напряжением, Кротов удивился. Но Валя не стала отвечать. Только засмеялась и ласково сжала его руку. Кротова это немного все же разочаровало. Ему бы хотелось, чтобы она ответила. Поэтому в качестве компенсации он поцеловал ее еще раз.

Лес впереди поредел, открыв то ли большую поляну, то ли заброшенное поле, на краю которого стоял бревенчатый домик под высокой, чуть не мансардного типа крышей. Домик окружали одичавшие кусты смородины и малины, ростом с которыми соперничала проросшая на бывших грядках лебеда. Окна домика закрывали ставни, забитые еще поверх для надежности досками. На двери висел огромный замок.

Кротов его озадаченно потрогал.

— Как же мы войдем?

— Нормально, — успокоила Валя, нагнулась, пошарила под крыльцом и вытащила ключ.

Замок натужно щелкнул, со ржавым скрипом откинулась дужка. Валя толкнула дверь.

— Гляди-ка, не разорили избушку, — удовлетворенно сказала она.

* * *

Мишка развернул трактор на площадке у магазина и заглушил двигатель. Неподалеку, на травке возле ограждения трансформаторной будки, сидели в кружок три каких-то пижона нерусской национальности. Мишка едва удостоил их взглядом: башка была тяжелая, и горло сушило (видно, от жары). Грохоча сапогами по ступеням крыльца, ввалился в магазин. Тут было прохладно и пусто. Продавщица Галька сидела у зарешеченного окна на мешке с крупой и читала.

«Вот деловая», — злобно подумав Мишка.

— Галочке привет, — сказал он. — Чего у тебя тут есть?

— Я тебе не Галочка, а Галина Ивановна, — поджала губы продавщица. Ей было уже далеко за сорок, и Мишку она терпеть не могла.

— Да ладно тебе, — сказал Мишка. Пререкаться не хотелось, каждое слово отдавалось болезненным толчком в висках. — Дайка красненького.

— Красненького ему, — ворчала продавщица. — Едва утро, а ему уже глаза налить. Пропащий ты, Мишка.

— Ладно тебе, — повторил Мишка, ощущая, как охватывает его тяжелое раздражение. — Разговорилась, корова. Вспомнишь, когда трактор понадобится. То — Мишка, а то — Мишенька! Давай бутылку! И сырок вон тот, плавленый.

С поллитровкой черного цвета вермута и плавленым сырком «Дружба» Мишка забрался на трактор, раздумывая, принять ли прямо здесь или отъехать к пруду, где попрохладнее.

— Эй, парень, — окликнул его один из пижонов натравке.

— Чего? — угрюмо отозвался Мишка.

Он ненавидел и презирал нерусских, особенно с прошлой суббота, поскольку именно тогда был бит в соседней деревне приезжими строителями-армянами за пьяный кураж,

— Эй, слушай, пивка хочешь? Иди, попей с нами, дорогой!

Переместив презрение поглубже в душу, Мишка подошел. Пивка ему искренне хотелось.

— Садись, дорогой, — сказал нерусский, протягивая ему жестяную банку с иностранными надписями.

Мишка догадался, что это специальное заграничное пиво, которого он никогда не пробовал. Что делать с банкой, он не знал, а спрашивать не желал из гордости. Однако догадался, заметив сверху колечко. Дернул за него едва не изо всех сил, отчего пиво с шипением плескануло ему на штанину.

— A-а, е-мое, — сказал Мишка, напряженно ожидая смешка.

Но никто ничего вроде не заметил. Тогда Мишка присосался к банке, опорожнив ее в один миг. Пиво было хоть теплое, но вкусное. А самое главное — пошло в струю.

— Нормально, — похвалил Мишка.

— Еще пей, дорогой, я прошу, — тот же пижон сердечно протянул Мишке другую банку.

Теперь уже Мишка не оплошал, открыл, как надо. Пивко сразу оттянуло дурную хмарь в голове. «Нормальные мужики, — благодарно подумал Мишка, — хоть и не русские».

— Может, красненького? — щедро предложил он.

— Спасибо, дорогой, голова от этого красного болит. Я водку люблю, — сказал пижон, и только тут Мишка понял, что он такой же русский, как и сам Мишка. Даже не брюнет — просто темноволосый. Двое других — точно нерусские, а этот свой.

— Так это… можно и водки, если что. — согласился Мишка. — Сейчас Гальку трясану — все будет.

— Попозже, слушай, — остановил его русский пижон. Все-таки говорил он как-то странно. Может, для того, чтобы дружки его лучше понимали? — Давай познакомимся. Меня Петя зовут. А тебя как?

— Миша, — сказал Мишка.

— Очень хорошо! — Петя пожал Мише руку. — Скажи, Миша, пожалуйста, ты девушку такую знаешь, Валя зовут'?

— Вальку? Ну! Вот ее дом. А что?

Петя вздохнул глубоко и грустно.

— Где ее сейчас можно найти, скажи, а?

— Кто ее знает! — пожал плечами Мишка. — Гуляет где-то со своим мужиком. Мужем то есть.

— Каким мужем! — вмешался второй пижон (точно нерусский). — Это ей не муж! Это плохой, очень мерзкий человек. Мой друг ей жених. Вот он!

Он показал на третьего — мрачного, худощавого и жилистого парня. Этот парень, успевший загореть где-то до черноты, хотя лето только началось, участия в разговоре не принимал. И даже, кажется, не слушал, о чем идет речь. Пил пиво, курил и задумчиво смотрел куда-то в сторону.

«Переживает», — догадался Мишка.

— Он ее любит, она его любит, а тот человек все испортил — подлый такой! — продолжал объяснять второй нерусский. — Где они могут быть, скажи, пожалуйста? Надо поговорить, пока не поздно, объяснить все.

— Во стерва! — посочувствовал Мишка. — Она такая, сколько я помню, это точно!..

И тут же прикусил язык, сообразив, что понес лишнее. Но жених, к счастью, не отреагировал. Занятый своими грустными думами, он просто не расслышал.

— Очень надо другу помочь, понимаешь, Миша, да? — уговаривал нерусский.

— Да откуда ж я… — начал Мишка и вдруг злобно ухмыльнулся. — Так они ж на пасеку пошли. Точно! Больше некуда. Это вот сейчас по дороге, вдоль леса, потом налево и так все время по левой руке…

* * *

Грубый стол, сколоченный из досок, маленький шкафчик, пара табуреток, лавка да еще нечто вроде топчана в углу, укрытого каким-то ветхим тряпьем, — вот и вся обстановка избушки пасечника. Валя сразу же принялась наводить порядок. Наломав веник из березовых веток, мела пол, а Кротов, оказавшись не у дел и прикидывая, чем бы заняться, обнаружил в потолке лаз.

Тогда он решил, что необходимо исследовать подробнее их временное пристанище. Он подвинул стол, поставил на него табуретку и полез наверх. Крышка люка приподнялась довольно легко, и на Кротова тут же обрушился водопад пыли и всяческого сора. Чихая и отфыркиваясь, Кротов вынужден был на время отступить.

— Ну вот, — укорила его Валя, — я только вымела…

Кротов почесал в затылке, но решил на полдороге не останавливаться. Он снова забрался на табуретку и протиснулся на чердак. Тусклого света из маленького запыленного окошка под крышей хватало, чтобы оглядеться. Во всех углах тут валялась какая-то совсем уже немыслимая рухлядь, копившаяся, вероятно, еще с начала века. К тому же ясно было, что последние двадцать или тридцать лет сюда вообще никто не лазал.

Не столько любопытство, сколько желание извлечь из своего исследования хоть какой-то практический смысл побудило Кротова начать перебирать наваленный в кучи хлам из старых послевоенных газет, каких-то жестянок, деревянных и металлических обломков бывших вещей. Он постепенно увлекся, втягиваясь в это, в сущности, совершенно бесполезное занятие.

Он вытащил облупившуюся, осыпавшуюся икону, восстановить которую не взялся бы ни один реставратор. Он достал черный от окиси медный самовар с пробитым боком, ржавый и тупой топор-колун на обломанном топорище — и это было лучшее из найденного, не считая пачки неплохо сохранившихся газет времен освоения целинных земель.

В конце концов все это Кротову надоело. Он не глядя отшвырнул в сторону очередную находку — ржавый железнодорожный костыль — и шагнул к люку. Однако остановился. Костыль упал с каким-то странным приглушенным звуком — совсем не так, как положено падать ржавому костылю на шлаковую засыпку или деревянный настил чердака.

С ленивым полуинтересом Кротов вернулся и пошарил в темноте рукой. А потом вытащил ближе к свету продолговатый увесистый сверток плотной и, видимо, когда-то промасленной, а теперь покрытой засохшей коркой пыли ткани. В трех местах сверток был перетянут толстым медным проводом, и Кротову довольно долго пришлось повозиться, расковыривая проволочные скрутки тем же костылем.

— Саша, ты куда пропал? — услышал он Валин голос.

— Я сейчас, Валюша.

Скрутки, наконец, поддались. Кротов осторожно развернул ткань и не сумел сдержать изумленного возгласа.

— Ты что, Саша?

Кротов спустился с чердака и прикрыл за собой люк.

— Посмотри-ка, что я там нашел!

Он выложил на стол разобранную и густо промасленную двустволку. Отдельно — перевязанную суровой ниткой дюжину патронов, снаряженных в тускло-желтые латунные гильзы.

— Я и не знала, что у дяди Лени ружье есть, — удивилась Валя.

— Может, твой дядя Леня тоже не знал, — предположил Кротов. — Может, оно там лежит невесть сколько. Гляди, какие гильзы. Сейчас таких не увидишь.

Теперь и ему было чем заняться. Оружие требовало аккуратного мужского отношения. Кротов отчистил ружье от масла и собрал двустволку. Темный полированный приклад удобно упирался в плечо. Кротов щелкнул несколько раз курками.

— Как новая!

Потом вложил патроны в казенник и осторожно поставил ружье в угол.

* * *

Бешир не взялся бы за это дело совсем не потому, что чего-то опасался. Он знал, что не боится ничего. Нет, Беширу в принципе не нравилась эта суматоха с погоней, этот спектакль, в котором он вынужден был участвовать. В делах, подобных этому, Бешир не любил ни суеты, ни многолюдия, предпочитая действовать быстро и надежно, и по возможности в одиночку. В этом году Беширу исполнилось двадцать восемь лет, он ни разу не сидел в тюрьме и не собирался сидеть никогда.

Убивать он научился, когда ему не было еще и семнадцати. Именно тогда это случилось впервые — в пьяной драке, исполненной слепой и разрушительной злобы. На всю жизнь отпечаталась в памяти та легкость, с которой отточенный нож вошел в тело, услышанный лишь им одним слабый хруст разрываемых острием тканей, пронзительный, звериный вскрик. Все это вспоминалось и сейчас, ярко, но без волнения. Помнил Бешир и тот страх — ужасный темный страх, что за ним придут, что его сейчас схватят…

Тогда его спас Брат — он так и сказал: зови меня Братом, и с тех пор Бешир никогда не называл его иначе. Брат первым оказался около мертвого тела, подобрал оброненный Беширом нож и уничтожил следы, а потом отправил Бешира на побережье. Милиция ничего не смогла отыскать.

Тогда, в первый раз, Беширу стало ясно, как легко отнять у человека жизнь, и больше он над этим не задумывался.

Через полтора года он отдал долг Брату. Бешир убил его врага. Для этого пришлось ехать в приморский город и целую неделю ждать, когда настанет удобный момент. Враг Брата пал жертвой своего пристрастия к ночным купаниям с девками. Он лишь немного замешкался на пляже. Подружка его уже плескалась в невысокой волне, а враг все прыгал на песке, освобождаясь от подштанников, когда к нему бесшумно метнулся Бешир и воткнул нож под лопатку.

Он не собирался тогда немедленно бежать из города и еще целую неделю спокойно отдыхал, наблюдая суету милиции, беспомощную и непонятную толпу курортников, лишь раздражавшую ее.

Брат всегда был очень щедр с Беширом. Бешир это ценил и никогда не задавал лишних вопросов. Но сейчас он впервые не мог понять Брата. Что за интерес мог быть у того к толстому столичному торгашу? Беширу не нравилось, что ради какого-то торгаша он вынужден был светиться, изображая ревнивого брошенного мужа. Это было противно Беширу само по себе, но для чего-то необходимо торгашу, пожелавшему изобразить убийство обязательно из ревности. Хотя торгаш намекал Беширу, что такая комбинация нужна исключительно для его, Бешира, безопасности, если вдруг что-то случится не так…

Но Бешир не собирался попадаться. Он просто не любил засвечиваться и ни за что бы не взялся за подобное дело, несмотря на астрономическую сумму, обещанную и частично уже уплаченную торгашом. Если бы не попросил Брат.

Впрочем, сейчас Бешир постепенно склонялся к иному мнению. Он увидел, что дело у торгаша поставлено неплохо, что четверо его парней кое-чего стоят и что в крайнем случае они и сами вполне способны убрать и девку, и парня, а Бешир необходим как козырная карта в комбинации. И толстый столичный торгаш начинал вызывать у Бешира если не уважение, то некоторую снисходительность.

Ухмыляясь в душе, Бешир слушал, как напарники расписывали деревенскому алкашу страдания Бешира, которого бросила любимая женщина. Алкаш поверил и запомнил накрепко, хотя, как все русские алкаши, нажрался мерзко и безудержно. Но на следующий день, когда проспится, он все вспомнит. А Бешир исполнит то, что должен, и уедет домой, где его уважают и где его никто не станет искать…

Они поехали сразу, как вырубился наконец, налакавшись своей отравы, русский алкаш. И почти сразу же застряли на отвратительной дороге. Вытащили машину, и через несколько минут застряли снова. Хорошо, что их было пятеро — иначе протащить «жигули» через грязь и ухабы не удалось бы. Когда они добрались до лесной развилки, начало темнеть. Теперь дорога пошла немного лучше, но машина двигалась так же медленно, не включая фар. Один из спутников Бешира ушел вперед. Они ждали его возвращения, заперевшись в кабине от полчищ свирепых и голодных комаров, налетевших тучей, едва спустились сумерки.

Спутник вернулся минут через двадцать, сообщив, что до сторожки осталось метров восемьсот. Не более…

* * *

Завечерело как-то незаметно. Будто плавно убавили свет в огромной дневной лампе. Валя вытащила откуда-то вполне приличный огарок свечи, зажгла и поставила на стол. И лишь тогда Кротов понял, что ветер утих, что вокруг наступила вечерняя летняя тишина, которую давно уже забыл город.

Они сидели рядышком и смотрели на ровное пламя.

— Надо же, сказала Валя, — три дня назад и не знала, что ты есть.

— Это-было гораздо раньше, — прошептал Кротов. — Очень давно. Не важно, три или триста.

— Слишком быстро, — возразила Валя, и Кротов почувствовал, как напряглось плечо под его рукой. — Нельзя так, наверное.

— Все хорошо, — сказал Кротов. — Даже слишком хорошо.

Неясный чужой звук заставил его вздрогнуть. Валя тоже услышала и насторожилась. Звук не был иллюзией, через секунду он стал яснее, и они его узнали: тихий, крадущийся рокот двигателя легковой машины.

— Уходим, Валя! — скомандовал Кротов и первым выскочил на крыльцо.

Выскочил — и отпрянул. Прямо в глаза ударил ослепляющий свет фар. Кротов захлопнул дверь, отступив в секундном безмыслии. Валя оттолкнула его и задвинула тяжелый засов, которого Кротов и не заметил вовсе.

Там, на улице, щелкнули открываемые дверцы машины, чужие подошвы стукнули по ступенькам крыльца, и дверь дрогнула от тяжелого толчка.

— Эй, зачем прячешься? — спросил негромкий и спокойный, гортанный голос. — Слушай, выходи. Поговорим.

— О чем говорить? — немедленно ответил Кротов.

Слишком быстро ответил, не успев справиться с собой, и там, за дверью, услышали его волнение и удовлетворенно рассмеялись.

— Не бойся! Не надо бояться. Выходи, ничего не будет. Ты не мужчина, что ли?

— Не ходи! — отчаянно прошептала Валя, стискивая руку Кротова.

А Кротов внезапно успокоился. И тоже рассмеялся. Он вошел в комнату, взял ружье и взвел курки. Сунул оставшиеся патроны в карман куртки.

— Не пущу! — сказала Валя.

Она подошла к двери и прижалась к ней спиной. Лишь неясные очертания ее фигурки мог разглядеть Кротов в мерцании свечного фитилька.

— Давай так говорить, — предложил Кротов ожидавшим за дверью. — Если тебе есть что сказать.

Ему показалось, что вместе со звуком его голоса исчез какой-то иной звук. Но какой — Кротов не понял.

— Нехорошо поступаешь, неправильно, — укорили с крыльца. — Одного человека обидел, другого обидел. Девушку увел.

— Какую девушку? Что ты мелешь? Уходите отсюда, мужики, по-хорошему прошу!

Теперь Кротов ясно услышал скрип. Не из-за двери. Он не сумел определить источника.

— Выходи, мы поговорим и уедем. Так мужчины не поступают. Все равно никуда не денешься, ты меня понял? — уговаривал голос за дверью с теми же ровными интонациями.

— Говори, кто тебе мешает! — бессмысленность этих препирательств одновременно раздражала Кротова и успокаивала.

— Нельзя при девушке, — с укоризной сказал голос.

И вновь раздался скрип — длинный, протяжный, а вслед за ним грохот. Рухнули ставни, разлетелось вдребезги оконное стекло, черная фигура тяжело ввалилась в дом через оконный проем. И одновременно на крыльце гулко хлопнул выстрел. Вскрикнула, видно, от неожиданности, Валя.

Тот, кто ворвался в дом, внезапно сделал короткое, очень опасное движение, но Кротов, торопясь, вскинул ружье и нажат курок. Выстрел разорвал воздух, вспышка высветила моментальным кадром оскаленную харю, зажатый в кулаке пистолет. Бандита швырнуло к стене, он завалился боком и больше не шевелился.

А возле двери почти в той же позе лежала Валя. Мозг Кротова зафиксировал это коротким страшным толчком.

«Убили!»

Кротов прыгнул к окну. В отраженном свете фар четко обозначился мужской силуэт. За протекшие мгновения никто из бандитов снаружи ничего не сумел понять, не догадался, чей выстрел прозвучал в доме.

Кротов выстрелил почти в упор и вновь увидел, как его жертву силой заряда швырнуло наземь. Он переломил ружье, выдернул гильзы и вставил новые патроны. Кто-то бежал от крыльца к машине, опять сверкнуло и грохнуло, и тяжелый тупой гвоздь вонзился в стену рядом с окном, а Кротов выпалил в ответ из двух стволов. Потом он вывалился в окно и, не поднимаясь с травы, вновь перезарядил двустволку.

Еще дважды ударили выстрелы, бешено взвыл мотор «жигулей». Автомобиль рванул к лесу, на какое-то мгновение пошел юзом по мокрой траве, подставив синий бок, и снова Кротов, бешено оскалясь, надавил на оба крючка. Он увидел, как исчезло, сметенное картечью, боковое стекло у водительского места, как, не сбавляя скорости и не меняя направления, машина врезалась в толстый ствол дуба, как вначале что-то коротко полыхнуло ослепительной синевой, а потом жаркое багровое пламя объяло «жигули». Кто-то выл и визжал в машине, продираясь сквозь смятый, раскаленный металл…

Всего несколько секунд Кротов равнодушно смотрел на пожар, а потом повернулся и полез в окошко.

Странно, но свеча не погасла. Горела так же ровно и спокойно, будто ничего не произошло. Кротов схватил ее со стола и бросился к Вале.

Яркое красное пятно все шире расплывалось на ее светлом платьице чуть пониже правого плеча. Валя растянула губы в слабой улыбке.

— Живой! — скорее угадал, чем услышал Кротов.

— Валечка, родная, сейчас! — лихорадочно бормотал он, торопливо и неловко раздергивая на лоскуты свою рубаху.

И на спине у Вали тоже была кровь. Выпущенная сквозь дверь пуля прошла навылет.

Он бинтовал, перетягивал своими лоскутами худенькое тело, отгоняя страшные мысли.

— Все будет хорошо, — твердил он не переставая. — Все будет хорошо!

— Все хорошо, милый, — тоже шепнула Валя. — Ты не беспокойся. Помоги-ка мне.

Осторожно и бережно он помог ей подняться на ноги.

— Я тебя понесу, Валюша, — сказал он.

— Я сама, Сашенька, — ответила она, прислушиваясь к своей боли. — Я — потихонечку. Ты только мне помогай.

Она обхватила Кротова за шею, и он с отчаянием почувствовал, насколько слаба ее рука.

Медленно-медленно, ступенька за ступенькой спустились они с крыльца. Медленно-медленно, шаг за шагом пошли по дороге.

— Вот видишь, — сказала Валя. — Все будет хорошо, Сашенька.

Она легонько простонала, и Кротов почувствовал, что ноги ее ослабли. Он подхватил Валю на руки и понес, ступая тяжело, но уверенно. Громадная круглая луна выкатилась точно над прогалиной, освещая дорогу и бледное Валино лицо.

Глаза Вали открылись, она успокаивающе улыбнулась Кротову.

— Все будет хорошо, милый… Все будет…