В мире не найдется, наверное, мальчишек и девчонок, которые не мечтали бы о путешествиях. Ведь для них это лучшая школа, дающая право на самоутверждение.

Путешествие, экспедиция, поход — эти понятия обычно связаны с дальними краями, где человек попадает в непривычную обстановку, где все для него ново, неведомо и оттого таинственно.

А так ли уж обязательно отправляться за «тайнами» в дальние края? Может быть, неведомое, неоткрытое и попросту забытое рядом, в окрестностях родного города, села или даже на соседней улице.

В последние годы огромная армия школьников в летние каникулы уходит в краеведческие, исторические и геологические походы. Маршруты экспедиций чаще всего пролегают вблизи от тех мест, где ребята родились и живут. Походные дневники и отчеты школьников бесценный материал для ученых, специалистов, для нашей истории.

Сибирь, где живут герои повести «Белая таежка», таит огромные богатства, которые так необходимы нашему народному хозяйству. Может, поэтому так популярен у сибирских школьников поиск полезных ископаемых. Сибирскими школьниками найдены уголь, нефть, газ, железо, золото, строительные материалы, поделочные камни.

Один из авторов повести «Белая таежка», Н. С. Горбунов, много лет проработавший корреспондентом в Сибири, в небольшой таежной деревне под Киренском познакомился со школьниками, которые открыли залежи медной руды. А помог им в этом старинный церковный колокол. Было в нем двести пудов весу. Мальчишек озадачило: как же его привезли в деревню, если люди в нее попадали только пешком или водили лошадей в поводу?

«Колокол отлит у нас в деревне, — решили ребята. — Из местной руды». И начался поиск. Вскоре под развалинами рухнувшего от старости сарая следопыты наткнулись на остатки бороны с медными зубьями. Это укрепило догадку ребят. У них появилось много помощников и среди взрослых. И вот один из рыбаков принес однажды им кусок медной руды, найденный им на дне речки у порогов.

«Руду возили в лодках!» — был сделан вывод.

Речушка и вывела ребят к старинному рудничку в горах.

Н. С. Горбунов сфотографировал ребят и опубликовал очерк об этой истории под названием «Колокола в тайге» в журнале «Уральский следопыт».

Прошло с той поры десять лет. Будучи в командировке в Иркутске, Г. И. Головина готовила материал для радиостанции «Юность» о молодых иркутских геологах. Давая интервью, начальник геологической партии Леонид Востряков стал рассказывать о том, что определило выбор профессии геолога, и повторил чуть ли не слово в слово историю, описанную в очерке «Колокола в тайге». Оказалось, он был одним из героев очерка.

«А как сложилась жизнь ваших друзей по школьным походам?»

На этот вопрос корреспондента Леонид Востряков ответил, что лишь двое выбрали другую профессию, все остальные стали геологами. И еще он рассказал, как помогают в поисковой работе юные геологи-школьники.

«Вот это месторождение слюды — мусковита, которое мы сейчас исследуем, открыли наши добровольные помощники, школьники Мамско-Чуйского района, — сказал Л. Востряков. — А их соседи из Витима мечтают найти золотую жилу. Съездите к ним, познакомьтесь. Увлеченные ребята!»

Знакомство с этими ребятами, их рассказы, дневники и отчеты о геологических походах и легли в основу повести «Белая таежка».

Шел по тайге охотник, согнувшись под тяжестью поняги-заплечницы[1]. Впереди бежала его собака, весело помахивая хвостом.

Иногда она присаживалась на задние лапы и начинала тихонько скулить, умоляя хозяина поторапливаться. Долгое зимнее одиночество наскучило и ей.

Шел охотник и радовался. Весне радовался, молодости своей, удаче. Никогда он еще не возвращался домой с такой богатой добычей. В поняге соболь, лиса-чернобурка, лиса-огневка, горностай, куница. Белку он даже не бил. К чему она, когда натакался на соболиные да лисьи места. Теперь и про него в деревне скажут: «Эвон как пофартило парню! Видать, в рубашке родился».

Только бы не продешевить, сбыть пушнину купцам по своей цене — и куча денег! Поедет он на ярмарку в город Иркутск, обновок брательникам наберет, справит себе хромовые сапоги со скрипом, матери привезет полусак бархатный, отцу подарит берданку-централку… Всех в деревне одарит конфетами, ребятишкам отвалит по пригоршне лампасеек… И погулеванит славно. Пасха скоро.

Стало смеркаться. Синеватые тени легли на снег. Потянуло холодом, и кедровник опять пробила седина. Тайга весной как капризная франтиха то и дело меняет свой наряд. Утром она стоит вся бело-белая. В жесткую щетину на боках крутолобых гольцов, как зовут таежники горы за их лысые макушки, густо набивается туман. А днем проглянет подобревшее солнце, сметет с хвои пушистую стынь ночную, и все вокруг зальет густой темно-зеленый цвет. Тайга покрасуется, пофарсит в этом наряде часок-другой и сызнова начнет во все белое обряжаться…

Поднялся охотник на изгорь по редкому ельнику и стал спускаться к согре[2], залитой уже потемками.

— Пробежим этот ложок и на взлобке в пихтарнике заночуем, — сказал он собаке. — Там сушняка много.

Вдруг под лыжами зачамкал мокрый снег. Шумно рухнул наст. Образовалась широкая промоина. Одна лыжа у охотника слетела и закружилась в воде.

— Как бы под снег не задернуло! — испугался охотник, торопливо сбросил понягу. — Пропадем, Черня…

Собака тревожно взвизгнула, приплясывая у его ног. Нагнувшись, он изловчился и поймал лыжу. Перед глазами тускло блеснули камушки на дне ручья, отдавая желтизной.

— Уж не золото ли?! — жарко вырвалось у охотника.

Золото в этих местах никому еще не попадалось, но разговоров о нем было много: прииски не так уж и далеко — на Лене и на Витиме. Старатели и сюда забредали, везде шарили. «Что ни лывка[3], то промывка». Трясли в лотках песок на берегах речушек и озерков, били дудки на склонах гольцов, булькались в таежных болотах-калтусах… Но уходили ни с чем.

Охотник сдернул с рук мохнашки[4], засунул их за опояску и достал со дна вымоины камушек с фасольку величиной. Повертел его в пальцах, покачал на ладони. Тяжелый! На зуб попробовал. Поддается, как свинец…

— Золото, Черня! — задохнулся он от счастья.

Осеневал и зимовал охотник один в тайге и, чтобы не разучиться говорить, привык думать вслух, советоваться с собакой.

— Золото!

Он спрятал самородочек в кисет и решительно шагнул в воду, не думая о том, что промочит ичиги, а впереди ночь. Забрел подальше и начал судорожно шарить руками по дну ручья. Ворошил галечник, ломая ногти, выковыривал камни, вмерзшие в песок, метался по широкому ручью, почти не чувствуя холода.

— Золото! Зо-ло-то! — повторял он на все лады, охмелев от счастья.

Набитый самородками кожаный кисет все больше оттягивал карман шубенки с изодранными полами, а тяжесть эта еще сильнее будоражила его. Собака, не выдержав, жалобно и надсадно завыла, чувствуя неладное. Но охотник ничего не слышал и не видел, кроме сверкающих у него в глазах золотых червонцев, в которые превращался каждый самородочек, ложившийся в кисет. А когда уж совсем стемнело и силы оставили его, он вылез из воды и в изнеможении рухнул на снег, застонал от боли.

— Черня, заколею тут! — натужно выдавил из себя.

Он весь промок, одежда залубенела, схваченная вечерним заморозком, тело бил озноб.

«Пропаду», — устало и безразлично подумал о себе как о ком-то постороннем.

Но не было сил подняться. Ни рукой, ни ногой не мог пошевелить. Собака вцепилась зубами в его обледеневшие ичиги и стала остервенело рвать и грызть их, пытаясь поднять хозяина.

— Золото… — прохрипел он.

Это, должно быть, окончательно взбесило собаку. Она впилась зубами ему в ладонь.

— Черня!..

Глухо вскрикнув от боли, охотник перевернулся на бок, потом опять лег на живот и тяжело поднялся на четвереньки. Собака поторапливала сердитым лаем.

Встав на ноги, он опять чуть не свалился, потянувшись за понягой. Долго не мог забросить за плечо ружье.

— Черня, мы с тобой миллионщики! — объявил охотник собаке, но уже без особой радости. — Золота тут — прорва…

И замер, недоговорив, сорвал с плеча ружье. Перед ним маячила фигура человека у сугроба.

— Ты кто?

Видение тотчас исчезло, стертое темнотой.

— Кому тут быть об эту пору, — виновато пробормотал он, поворачивая к изгори, с которой спустился к ручью.

Согру в потемках не перейдешь — водой вся взялась.

— Тут заночуем, Черня.

Сбитая с толку собака покорно ковыляла следом. На взгорке охотник выбрал место поудобнее, снял понягу и ружье, наломал сухих сучьев, надрал ножом коры с сухой березы, разжег костер. А когда огонь окреп и весело захрустел смольем, занялись толстые полешки, обдавая живительным теплом, охотника опять горячей волной захлестнула шальная радость.

— Такой фарт привалил, Черня! — возбужденно заговорил он. — Ну и тряхнем же мы теперь с тобой мошной! Знай наших!..

Напился охотник духовитого чаю, заварив в жестяном котелке пучок зверобоя, согрелся, обсушился, и вместе с теплом пришло решение: не уходить завтра от этого ручья, набрать побольше самородочков. Кто знает, сумеет ли он попасть сюда летом? Может, хляби, зыбуны да калтусы[5] кругом? Как бы не пришлось зимы дожидаться. Фарт — шальной жеребчик. Хватай скорей за гриву…

Однако к утру охотник все же сумел побороть себя: надо идти домой. Ни на один день нельзя ему здесь задерживаться. Это погибель. Он и так припоздал, исхарчился вконец, а весна напористая, дружная. Того и гляди зашевелятся бесчисленные речушки и ручьи, вспучатся озера и калтусы, все захлестнет шальное половодье таежное.

— Приметим, Черня, этот ручей — и айда в деревню, — сказал охотник утром собаке. — Золото от нас никуда не уйдет, брат. Ты теперь как сыр в масле будешь кататься. Стосковался небось по дому-то, Черня?..

И словно в ответ на его вопрос собака весело залаяла, бросившись вперед. Повел охотник плечами, стряхивая вчерашний озноб, споро заскользил на лыжах по твердому насту.

— Сколько тут золота…

О чем бы он ни думал, снова и снова мысли его возвращались к самородочкам. Пройдет чистинку, продерется ли сквозь чащу-чапуру и шлеп себя ладошкой по карману. На месте тугой, тяжелый кисет?

— Возьмем кого в пай или нет, Черня? Сами прииск откроем, а то еще объегорят, на кого ведь нарвешься. Урядника перво-наперво подмаслить придется, не без этого. Золото, золото!..

И всякий раз, когда с его губ слетало слово «золото», охотник понижал голос и начинал тревожно озираться по сторонам. Шастает весной по тайге варначье всякое, поджидая охотников, возвращающихся с богатого зимнего промысла. Спать ложился, не разводя костра. Даже нодью[6] зажечь боялся. Мал от нее огонь, но можно выдать себя дымом. Нюх у мазуриков отменный…

Но как ни остерегался охотник, а уберечься не смог. Смерть поджидала его в глухом урмане в каких-нибудь десяти верстах от деревни. Остатки шубенки и обглоданные росомахами кости нашли в густом пихтарнике у калтуса Лихоманка. Указала собака, прибежавшая домой с окровавленным боком. Ей достался заряд картечи. А на долю хозяина варнаки оставили жакан медвежью пулю.

Понягу с пушниной грабители унесли, а вот пошарить в карманах своей жертвы им и в голову не пришло: что там может быть, кроме табачных крошек?

Самородки лежали в кожаном кисете, и вместе с ними была какая-то странная картинка, нарисованная на бересте. Не то зашифрованный план местности, где охотник наткнулся на золото, не то просто забава, скуки ради в долгие зимние вечера. Две девушки, взявшись за руки идут по широкой елани-луговине. На головах у них венки из таежных жарков-веснянок и под ногами тоже цветы… Засунула старуха мать картинку за божницу да и забыла про нее…

Кольча-баламут разбудил меня ни свет ни заря.

— Я золото нашел!

— Какое золото? — ничего не мог я понять спросонок.

— «Какое-какое»! — передразнил он меня. — Немазаное-сухое!

Лицо у него сделалось напряженным, как на рыбалке, когда долго не клюет, и вдруг рыба нежно пошевелила поплавок. Дергать или подождать? Сказать или не сказать?

— Ну чего ты тужишься? — сердито поторопил его я.

— Продирай скорей глаза, засоня!

Съехавшая на лоб барсучья шапка делала Кольчу до ужаса большеголовым, а пристегнутые к рукавам медвежьей дошки пушистые рукавицы-шубенки болтались как перебитые лапы.

У нас все его зовут не Колей или Колькой, а по-сибирски ласково Кольчей. А за общительный характер, за то, что он шебутной такой, непоседа, второе прозвище у Кольчи — Колокольчик. Слова у него сыплются с языка, как желтая хвоя с сухой сосны.

— Вот так, Мишаня! На всю страну можем прогреметь, представляешь? важно объявил он мне. — Бьюсь об заклад!

Тут как раз Ванюшка в дверях появился. Самый длинный парень во всей школе. Дядя, достань воробышка. Сапоги носит уже сорок последнего размера, и то, говорит, жать начинают в подъеме.

— Ванек, я золото нашел! — подлетел к нему Кольча.

По выражению Кольчиного лица Ванюшка понял, что он не шутит.

— Ништяк! — изумленно вырвалось у него.

Я к этому времени уже успел одеться. Кольча оттолкнул меня от стола и вытащил из кармана дошки баночку из-под диафильмов. Потом жестом фокусника открыл ее и так осторожно поставил на стол, словно она до краев была наполнена водой.

На ватке в баночке матово поблескивала лепешка с рваными краями. По размеру она была чуть побольше двухкопеечной монеты. В комнате полутьма, обледенели окна. Ванюшка повернул выключатель. Засветилась настольная лампа, и вдруг лепешка засверкала у меня перед глазами, заискрилась и стала похожей на каплю раскаленного металла, сорвавшуюся с электродов сварщика.

— Золото! — торжествующе повторил Кольча. — Я, братцы, не буду выдавать рыбий глаз за жемчужину.

Не дав мне даже позавтракать, он потащил нас с Ванюшкой к себе домой.

Кольчина комната похожа на краеведческий музей. Над его кроватью раскинул широкие крылья беркут, а у окошка сидит на рогульке рыжая белочка, зажав в передних лапах кедровую шишку. На этажерке уютно расположился красавец глухарь, со стеллажей на него поглядывает белобрысая куница, поблескивая шелковистой шерсткой. Зайчишка-белячок облюбовал себе верхний этаж вешалки, примостился там на куске ваты, изображающем снег, и пугливо косит глазами на входящих.

Чего только нет в Кольчиной комнате! Тут и минералы всякие, и цветные слайды с видами тайги, и причудливо изогнутые корни деревьев, похожие на диковинных зверей и птиц, и старинный стул какого-то богатого охотника на ножках кабарожки с крохотными копытцами…

В простенке висит большая картина, нарисованная масляными красками. На ней изображен Кольча. Это он сам себя нарисовал. Но не такой, каков он есть, а каким, по его представлению, будет лет в сорок или в сорок пять. Кольча-мужчина сидит у окна самолета. Под крылом — Ледовитый океан. Облака похожи на льдины, присыпанные рыхлым снегом. Редкие синие просветы между ними напоминают полыньи. На горизонте облака скучились и высятся как огромные белые горы. Кольчино лицо испещрено шрамами, черную бородку и усы пробила ранняя седина, глаза в густой сетке морщин. И любой, кто посмотрит на этого сурового мужчину, скажет или подумает: «Прошел через огонь и воду, медные трубы и чертовы зубы…»

Главное Кольчино богатство, конечно, книги. В нашей школьной библиотеке и то, пожалуй, книг поменьше.

— Кучеряво живешь! — невольно вырвалось у Ванюшки, когда мы первый раз попали в эту комнату нынешней осенью. (У нас леспромхоз организовали новую стройку обеспечивать, а Кольчиного отца направили к нам главным инженером.)

— Все это, парни, теперь настолько же мое, насколько и ваше! серьезно проговорил Кольча и широким жестом обвел все свои сокровища. — Я такой человек: кому что надо, приходите и берите. Для друзей мне ничего не жаль.

В самом деле рубаха парень. Мы с Ванюшкой в этом сразу убедились. Не прошло и месяца со дня Кольчиного приезда к нам в деревню, а мы у него дома так освоились, что даже без хозяина можем делать все, что нам захочется. А главное тут даже и не Кольча — родители его хорошо нас приняли. Особенно Ванюшка им понравился, я это в первые же дни почувствовал. «С таким парнем хоть в ночь-полночь можешь куда захочешь отправляться!» — сказала однажды Кольче мать. Это я сам слышал. И мне, конечно, было очень приятно за моего друга.

В то утро, когда Кольча нашел самородочек, мы летели к нему как на крыльях, хотя ни я, ни тем более Ванюшка старались не выказывать свою радость.

— Запомните этот день, парни! — ткнул Кольча пальцем на висевший в простенке календарь, едва сбросив свою мохнатую дошку. — Он будет первым днем нашего выхода на тропу исканий. А то ведь что получается? Живем в диком таежном краю, вековечные тайны природы кругом, а мы приключения видим по «Орбите», в книжках про них читаем да еще разве что во сне когда приснятся…

— Пошло-поехало! — досадливо поморщился Ванюшка. — Динь-звень.

— Может, еще золото твое — самоварное? — в тон ему буркнул я.

Не люблю, когда Кольча начинает вот так тянуть резину.

— Самоварное?! — расхохотался он торжествующе в ответ и сунул мне лупу, а Ванюшке какой-то пузырек с прозрачной жидкостью.

— Что в нем? — спросил Ванюшка.

— Кислота!

— Какая?

— Серная, разумеется!

— Серная кислота, Мишаня.

Я открыл резиновую пробку, поискал глазами, оглядываясь по сторонам, от чего бы оторвать лоскуток тряпки. Кольча будто знал, что я не поверю ему на слово, усмехнулся и бросил мне старую рукавичку, которая у него была приготовлена загодя. Тоненькая палочка явно для этой же цели лежала на краешке стола. Я сунул ее в горлышко пузырька, осторожно капнул на большой палец рукавички. Он разлезся во все стороны прямо на наших глазах.

— Кислота! — признал Ванюшка.

А я уже снова сунул палочку в пузырек и капнул кислотой теперь на Кольчину находку. Потемнеет — значит, не золото. Мы с Ванюшкой так быстро нагнулись над столом, что чуть не стукнулись лбами. Молча пыхтим рядом. У меня даже слезы на глазах выступили от напряжения. Проходит минут пять, не меньше. Пятнышко под капелькой кислоты не появляется.

— Золото! — выдыхает Ванюшка.

— Золото! — признаю я.

Но тут меня встревожило другое.

— А может, золотинка твоя совсем не самородочек? — сказал я Кольче. Может, она культурная?

— Какая? — шагнул он ко мне с таким видом, будто хотел по шее залепить.

— Ну сами люди ее отлили! — сказал я.

— На бляшку с уздечки смахивает, — пригляделся к золотинке еще раз Ванюшка.

— Ничего себе заявочки! — обиженно хмыкнул Кольча. — Да вы только поглядите, какие у нее края! Видно же, что необработанная…

— А где ты ее нашел? — спросил Ванюшка.

— Ни за что не поверите! — ликовал Кольча.

— Ладно, не тяни резину! — нетерпеливо поморщился Ванюшка.

— В сарае!

— Да? Брось темнить!

— Разрази меня гром! — клятвенно прислонил ладонь к груди Кольча. Мне гаечки, болтики, шайбочки понадобились. Ну я и полез в сарай, где у геологов-нефтяников всякое барахло хранилось. Попался мне сломанный трак от гусеницы вездехода. Годится, думаю. Стал дома намерзшую грязь с него отковыривать и чирк ножом по самородочку… Вот, думаю, ге — олухи! Нефть искали, а по золоту топтались!..

— Дело не шутейное, ребята, — раздумчиво пробасил Ванюшка и, как всегда в таких случаях, поворошил свои густые белесые волосы.

В такие минуты он мне кажется похожим на седовласого мудрого старца. Конечно, если посмотришь на него со спины.

Вы спелый осот видели? Вот такого же цвета и волосы у нашего Ванюшки. Пушистые-пушистые! Кажется, дунь как следует ему на голову, и они разлетятся во все стороны. Мягкие-мягкие! Есть такая народная теория: если волосы у тебя жесткие, то и характер тоже должен быть жестким, ершистым. По этой теории Ванюшка должен быть просто ангелом. А на самом деле характер у него — будь-будь!

— Я считаю, что нам крупно повезло! — торжествовал Кольча. — Человек не может жить без свежих впечатлений, как без воды или без еды. Да, да, парни! Дефицит впечатлений приводит даже к болезням.

— Что-то я за собой этого не замечал! — притворно зевнул я.

Давно уж я понял, куда он клонит. Он клонит к тому, что между его самородочком и самородками погибшего охотника — прямая связь. Калтус Лихоманка — это же возле нашей деревни. Охотник тот в нашей Басманке жил. И рисунок тот с веселыми девушками видели мы, родственники охотника хранят его до сих пор.

Сказать по правде, я даже как-то не очень и обрадовался, когда Кольча доказал, что штуковинка его золотая. Завидно мне стало. Почему не я, не Ванюшка, а именно он нашел самородок?.. Он же у нас без году неделя, как говорится.

— Дело не шутейное, — еще раз повторил Ванюшка и резко поднялся со стула. — Первым делом надо узнать, в каком месте гусеница у вездехода порвалась. Жалко, что геологи уехали… Помочь нам может в деревне только один человек…

— Дедушка Петрован! — подсказал я.

— Точно, Миша, — мотнул головой Ванюшка. — Айда к нему.

Басманка наша — старая таежная деревня. Раскинулась она по-над речкой Чистюнькой на раздольной елани[7] — луговине. Чистюньке будто не хочется убегать отсюда — на краю елани у кедровника оглянулась и снова к деревне направилась. Сама подковой выгнулась и улицы наши тоже подковой выгнула на счастье.

Как и у многих таежных деревень, в Басманке только две улицы, хотя тайга к речке дома не прижимает, места хватает. Это сами люди к речке придвинулись. Раньше-то как было? Все на лодке. Сено вези на лодке, на охоту или на рыбалку — на лодке, по грибы, по ягоды или шишковать — тоже на лодке. А зимой по льду на санях. Вот и получается, что Чистюнька была для таежных жителей кормилица, и поилица, и дорога… Да и жить у речки всегда приятно. Глаз людской радует.

Красивые у нас места. Куда ни глянь — залюбуешься. По одну сторону деревни кедровый бор шумит, а по другую — тайга белая. Одни березы. Высокие, прямые, толстые. Стоят как мраморные колонны. Сучья высоко, ствол весь голый. Зайдешь летом в нашу белую тайгу, а она вся изнутри светится. Благодать!..

С севера деревню прикрыл своей могучей каменной грудью кряж Гляден, а на востоке поднялась поросшая елями зеленая Зорянка — гора. Взметнулась она в излучине Малинового озера и летом, кокетливо прихорашиваясь, глядится не наглядится в его синие воды.

Зубчатая макушка Глядена похожа на гребень драчливого петуха. Летом это не так бросается в глаза, пихтовый стланик скрадывает. А зимой, словно стыдясь этого сходства, Гляден то и дело натягивает на зубчатую макушку плотную пелену морозного тумана. Сегодня он тоже весь будто задернут белой пеленой. Мороз у нас завсегда туман за собой тащит. И чем крепче мороз, тем сильнее туман. Мы умеем без градусников температуру определять. По тому, как лежит туман, например. Да много есть всяких способов. Дунешь, и если воздух гулко так зашелестит, словно лист фанеры по снегу тянут, значит, за пятьдесят перевалило.

— Шелестит! — дунул я, когда мы вышли на улицу и направились к дедушке Петровану.

— Не замерзнем! — поднял воротник своей медвежьей дошки Кольча.

Маленький, худенький, он в своем меховом одеянии и собачьих унтах похож до смешного на пушистый колобок — не идет, а катится в густом тумане. На улице белым-бело, будто попали мы в облако. Провода над головами у нас, увитые белой куделью куржака, точно толстенные канаты. На воротах, на столбах заплотов[8] пышные белые папахи.

— Белое безмолвие! — крутит головой Кольча. — Последняя тихая зима…

Кто бы мог подумать, что нашей Басманке, в которую летом можно попасть только самолетом, как в песне поется, на роду написано стать городом. Оказывается, наш Гляден битком набит железом. А мы все удивлялись, почему в него каждый раз лупят молнии… Когда к нам подойдет железная дорога, возле Глядена встанет горно-обогатительный комбинат.

— Вот будет дело, если мы на золото выйдем, парни! — разглагольствует по обыкновению Кольча. — Это будет наш вклад в строительство. Верно, парни?

Ванюшка вдруг расхохотался.

— Не поймал еще куренка, а начал уже щипать!

— Значит, уговор: про самородок ни звука! — еще раз напомнил нам Кольча, когда мы подошли к дому дедушки Петрована. — Разговор буду вести я, ваше дело только поддакивать.

Дедушка Петрован на дедушку нисколько даже не похож. Он еще любого молодого за пояс заткнет. Высокий, подтянутый, как суворовский солдат, усатый. А дедушкой мы его зовем потому, что так полагается: Ванюшка-то внуком ему доводится.

Охотовед дедушка Петрован, «таежный патриарх, которому почтительно кланяются все звери и птицы от речки Кутимы до Киренги», — писали про него в прошлом году в «Огоньке» и даже цветной портрет его напечатали. Правда, не на обложке, а внутри.

— Два друга, супонь да подпруга! — весело воскликнул дедушка Петрован, когда мы с Ванюшкой переступили порог.

Я оглянулся, приоткрыл дверь. Кольча в сенях заблудился. Он первый раз здесь.

— Три друга, — поправил дедушку Ванюшка, подталкивая вперед появившегося в комнате Кольчу.

Тот подошел к столу, за которым сидел дедушка Петрован, и представился не без достоинства:

— Николай.

— Садись, Николай, чай пить, — распорядился сразу дедушка и нам с Ванюшкой тоже кивнул на стол. — Медком тебя угощу. Знаешь, какой медок? От диких пчелок… Самый что ни на есть пользительный.

Из горницы вышла бабушка, улыбнулась нам и сама всем чаю налила, а банку с медом поставила так, чтобы всем удобно было брать.

Мы деликатно отхлебнули по глоточку чаю, мед ложечками поддели. Сладкий, душистый мед! В другое время ему было бы отдано должное, как говорится, но сейчас нам не до сладостей. Дедушка Петрован это заметил и сам начал разговор.

— С чем пожаловали? — обвел он нас пытливым взглядом. — Выкладывайте живей. Недосуг мне с вами канителиться, в тайгу побегу, сенца надо сохатым подкинуть.

— Мы хотим летом пойти нефть поискать. В порядке самодеятельности, бойко затараторил Кольча.

— Шустряк! — усмехнувшись, покачал головой дедушка. — У геологов, которые тут два года мытарились, буровые были. А вы чем, пальцем землю ковырять будете?

Ванюшка опустил глаза в блюдечко. Я знаю: всякое вранье для него нож острый. Не любит он кривить душой. Мне тоже неловко.

А Кольча не растерялся. Чешет языком почем зря, стараясь ошеломить дедушку научной терминологией.

— Структура земной коры здешних мест особенная. При воздействии магмы она выгнулась, как крышка у банки с попорченной килькой. Тектонические сдвиги сломали скальные сбросы, сместили их…

— Стоп! — оборвал разошедшегося Кольчу дедушка Петрован. — Ты кому, паря, мозги-то пудришь?

— Я не пудрю! — растерянно заморгал глазами Кольча. — Вы разве не слышали, что нефть просачивается на поверхность? Эвенки еще в начале нынешнего столетия находили в наших краях битум… Это же окаменевшая нефть! Они ее назвали «горючий камень».

— Стоп! — опять остановил Кольчу дедушка Петрован.

Тут Ванюшка уже не выдержал и прямо бухнул:

— Он золото нашел, дедушка. Самородок. В гусенице вездехода.

— Только вы пока никому не говорите, пожалуйста, — залепетал Кольча, сверкнув глазами в сторону Ванюшки. — Мы не хотим раньше времени всем рассказывать.

Он кинулся к своей дошке, висевшей на вешалке, и вернулся с баночкой из-под диафильмов.

— Вот он, мой самородок! Я его суконкой надраил.

Дедушка Петрован положил на широкую ладонь Кольчину золотинку и отнес ее от глаз чуть ли не на вытянутую руку. Бабушка убирала со стола.

— Нацепи очки-то, чего мучаешься? — засмеялась она и подмигнула Ванюшке. — Все молодится!

— Я и так все вижу! — буркнул дедушка Петрован, сосредоточенно разглядывая золотинку. Потом обвел всех нас долгим взглядом и добавил точно так же, как это делает Ванюшка, когда надо над чем-нибудь призадуматься: — Дело-то нешутейное, ребятки…

— Государственное! — поддакнул с готовностью Кольча.

— Вот-вот.

— Может быть, этот самородок из того местечка, откуда нес свое золото в кисете тот охотник. Помните, нам рассказывали про него, — зачастил вдохновенно Кольча. — Где-то в этих краях обязательно есть месторождение золота. Наш долг — разыскать его. Верно, парни?

Мы с Ванюшкой мотнули головами.

— Правильно рассуждаешь, Николай, — проговорил без малейшей улыбки дедушка Петрован. — Есть золото в нашей тайге. Вот вам еще одно подтверждение этого. Рассказывал мой отец, а он от своего отца слышал. Приехал по весне к нам в Басманку купец за пушниной. Товару всякого понавез, ясное дело. Разложил в самом большом доме на лавках, торгует. А дочка хозяина, девчушка лет семи, в галечки играла. Знаете такую игру? Теперь в нее почему-то редко играют. Надо подбросить эти галечки особым фертом и поймать. Ну вот, играла девчушка и один камушек уронила. Он покатился под ноги купцу. Тот поднял его и ахнул: золото! Загорелся весь: «Где нашли? Покажите место. Я вас озолочу!» А что покажешь? «Камушек» этот девчушка в сорочьем гнезде нашла. Жили они летом на заимке где-то в тайге, и рядом с избушкой сорока гнездо свила. Девчушка полезла на дерево, сорочат поглядеть ей захотелось. И увидела в гнезде блестящий камушек…

Мы слушали этот рассказ дедушки Петрована затаив дыхание.

— А где заимка у них была? — спросил, волнуясь, Кольча.

— Кто его знает, — развел руками дедушка Петрован. — Где-нибудь в кедровнике, наверное.

— А что же вы нам про это раньше не рассказывали?

Дедушка засмеялся.

— Чтобы вы все сорочьи гнезда разорили?

Потом прибавил уже другим тоном:

— Разговор об этом не заходил, вот и не рассказывал.

Мы все еще были под впечатлением услышанного. Сороки тащат к себе в гнезда всякие блестящие предметы. Вот таким манером и самородочек вместе с птенцами оказался. Но где заимка стояла, мы же не знаем. Остается одно: искать место аварии вездехода.

— Шарашились геологи все лето вот здесь, — склонился над Кольчиной картой дедушка и обвел тупым концом карандаша большой круг у Северо-Байкальского нагорья. — Тут мое ухожье, я могу даже пометить вам, где вышки у них стояли.

— Очень хорошо! — радостно воскликнул Кольча.

На карте появилось три крестика. Два неподалеку один от другого, а третий в стороне, километрах в пятидесяти или даже и того больше.

И опять собрались мы у Кольчи. Начались каникулы, и Кольчина комната стала нашей штаб-квартирой. На стене появилась большая карта Северо-Байкальского нагорья. Крупномасштабная карта, специальная. Снята она аэрофотосъемкой летом и похожа на громадную фотографию, сделанную на большой высоте.

С особой тщательностью мы нанесли на эту карту буровые нефтяников. Вернее, места, где эти буровые стояли. Дедушка Петрован помог нам даже прочертить несколько дорог, которыми пользовались геологи, места их стоянок.

А рядом с нашей рабочей картой появилась картинка, найденная в кисете убитого охотника. Не подлинник, разумеется. Кольча срисовал ее. Две девушки, веселые и нарядные, бегут по зеленой елани. Взялись за руки и венки на головы нацепили. Должно быть, для смеха Кольча нарисовал их вполне современными, в джинсах. И одна здорово смахивает на Галку Зырянову, самую красивую девчонку в нашем классе. По-моему, он на нее давно уже заглядывается.

— Может, здесь ничего и не загадано, — устало протянул Ванюшка.

— Хорошенькое дело! — возмущенно фыркнул Кольча и даже толкнул его слегка в спину. — Зачем же тогда охотник эту картинку домой нес? Подумаешь, произведение изобразительного искусства!

— Сколько уж людей над ней головы ломали! — вмешался и я.

Это окончательно взбесило Кольчу.

— Миша, оставь, пожалуйста, свои грустные комментарии! У них не было вот этого! — Кольча грохнул на стол трак гусеницы. — Это, по-твоему, значит что-нибудь или нет?

— Ладно, давайте намечать маршрут, — примирительно сказал Ванюшка, но спор наш на этом не утих.

— Золото надо искать вот здесь! — показал Кольча на две вышки у нагорья, стоявшие по соседству.

— А может, здесь? — Я ткнул пальцем на отдаленную вышку. — Где они пошабашили? У этой вышки. Значит, и гусеница тут где-то порвалась.

— Разуй глаза, Миха! — кипятился Кольча. — Там же низина, болота!.. Читай на карте: калтус Шумиха…

— Ну и что из этого?

— Ох и серый же ты! Как штаны у пожарника! — Кольча уже на последнем взводе. — Да ведь золото в горах добывают. Даже в песне поется: «Где золото роют в горах…»

— Бывает, что и в суходолах находят, в ложках, — подал голос невозмутимый Ванюшка.

Я горячо подхватил:

— А разве драги в болотах не булькаются?!

Кольча кинулся к письменному столу, вынул из ящика какую-то коробку и высыпал из нее на газетку землю, перемешанную с песком.

— Это я с трака гусеницы соскреб, — объявил он нам. — Здесь двадцать процентов земли и восемьдесят крупных и мелких речных песчинок!

— На них написано, что они речные?

— Для мыслящих — да!

— Ну и что же прочитал один такой мыслящий?

— Это же окатыши! — Кольча сунул мне в руки лупу. — Гляди! Ни одной острой грани!

Мы с Ванюшкой внимательно разглядываем песок. Кольча, пожалуй, прав: все песчинки круглые, как просяные зернышки.

— У меня есть и другие доказательства. — Кольча выхватил со стеллажа толстенную книгу. — Миха, где чаще всего встречаются самородки?

Я пожал плечами, Ванюшка тоже не нашел что сказать. Кольча развернул книгу на картонной закладке.

— Михайло Ломоносов, парни. «Потаенные в горах сокровища, каковыми многие государства хвалятся, драгоценные камни: алмазы, яхонты, изумруды и другие украшения человеческие, также пески, золотом богатые, вымывают реки из берегов, ими обогащенных, и по ним располаскивают, что все лежит часто многие веки, и нашего искания и рачения дождаться не может».

Кольча не прочитал, а пропел в упоении эти слова, а потом словно выстрелить захотел в меня, шумно захлопнул книгу.

— А когда это было сказано-то? При царе Горохе! — только и нашел я что ответить ему. — Кто тогда бывал тут у нас?..

Кольча опять метнулся к стеллажам.

— У наших современников, Миша, на этот счет точно такое же мнение. В руках у Кольчи появилась другая книга, такая же толстая и солидная. Она была вся в картонных закладках. Когда же Кольча успел их натыкать в нее?

Он сел на стул, положил ногу на ногу и раскрыл на колене эту вторую книгу. Но читать не стал, поглядел на нас с Ванюшкой.

— Я вам, парни, про моего дядю Костю рассказывал что-нибудь?

Ванюшка отрицательно помотал головой. Я тоже ничего не мог припомнить.

— Вроде бы нет.

— Очень колоритная фигура! — с жаром произнес Кольча. — Старый таежный волк. Это его труды.

— Твоего дяди? — усомнился я.

— И Толстой и Тургенев тоже доводились кому-то дядями, — рассудил глубокомысленно Ванюшка.

— Членкор, парни! — Кольча почтительно погладил книгу. — Корифей! Послушайте! «В россыпях встречаются металлы и их соединения, которые обладают большим удельным весом. Они не окисляются, мало разрушаются под воздействием воды, температуры, ветра, перемещения. Золото — металл очень стойкий. Он не ржавеет, кислотоупорный. Поэтому и назвали его благородным металлом еще в глубокой древности. Накапливается золото в россыпях иногда в большом количестве и в так называемом самородковом виде. Самые распространенные — речные россыпи».

Я молчал. Крыть мне было нечем. Положил он меня на обе лопатки.

— Понял, Миша? Эх ты, ге-олух!

— Я тебе дам ге-олух! — рванул я Кольчу за ворот куртки да так, что пуговицы посыпались на пол.

— Охолонись! — грубо отдернул меня Ванюшка. — Нечем крыть, так рукам воли не давай…

— Я же в шутку, Миша! — собрал пуговочки Кольча и положил на подоконник.

— Хорошие шутки!

Открылась дверь, и в комнату вошел Дружок — серый в яблоках вислоухий пес, лоснящийся от сытости. Нет, он не вошел, а пожаловал — торжественно и важно.

— А почему не здороваешься? — укорил его хозяин. — А еще мюнстерлендер! Воспитанные собаки так не поступают.

Пес с достоинством выслушал все это, поглядел на нас с Ванюшкой своими умными коричневыми глазами с желтыми бликами и гавкнул два раза: сначала одному, потом другому.

Неловкость моя от стычки с Кольчей как-то сама собой рассосалась. Мы попили чаю с мятными пряниками, и опять у нас о загадочной картинке разговор зашел.

— Цветы, я считаю, это самородочки, — увлеченно начал развивать свою очередную теорию Кольча. — А вот почему красотки за руки взялись — это выше моего понимания. Но сдается мне, парни, что эта веселая пара, по замыслу художника, должна олицетворять собой беспечную жизнь миллионера…

— Кольча, не говори красиво! — чуть приоткрыв дверь, сделала замечание его мать и снова закрыла.

— Я уж и сам этому не рад, парни! — вздохнул тяжко Кольча. — Люди думают, что задаюсь, выкаблучиваюсь, а я рад бы иначе говорить, да не умею.

До шестого класса он в школу не ходил, сам учился. Как студент-заочник. Мать с отцом, конечно, помогали. Они жили тогда на головном участке молодежного леспромхоза. Школы там не было, да и ребятишек тоже еще не было. Один Кольча. «Захочется мне, говорит, с людьми пообщаться, схожу на эстакаду, где распиливают бревна, или укачу на лесосеку на лесовозе…» Книжек он перечитал — «вагон и маленькую тележку», по его словам. А память у него! И знания к нему льнут, как муравьи на мокрую палочку. Я его без дела никогда не видел. Да еще умудряется не одно, а сразу два дела делать. Колет дрова, транзистор включен, музыку слушает и стихотворение учит, например. А если смотрит футбольный или хоккейный матч по телику, то звук обязательно выключает. Зачем он, так все видно. А вместо звука Кольча включает радиоприемник и слушает какую-нибудь интересную передачу. Говорит он по-книжному да по-взрослому, я думаю, потому, что рос без дружков.

— Парни, я полагаю, золото у двуглавой горы! — вдруг опять осенило Колокольчика. — У них же два венка!

— Чем воду в ступе толочь, давайте-ка лучше прикинем, что нам в походе понадобится, — степенно проговорил Ванюшка своим неустоявшимся баском.

Стали мы смету составлять на покупку снаряжения для экспедиции, и я ужаснулся: «С ума сойти!..»

И то надо купить, и другое надо…

— Давайте в школе откроемся, — предложил Ванюшка.

— Ничего себе заявочки! — Кольча задохнулся от обиды и гнева. — Ты знаешь, сколько народа за нами увяжется? Одних только продуктов надо будет тащить вагон и маленькую тележку! Нет, Ванек, экспедиция должна быть прежде всего мобильной.

Ванюшкина идея мне тоже пришлась не по нутру.

— Да тебя же первого и турнут из школьной экспедиции! — поддержал я Кольчу. — Знаешь, какую дисциплину создадут? Ни вздохнуть, ни охнуть!

— А ты врожденный лидер! — горячо подхватил Кольча. — Командор!

— Нам важно одно — золото открыть, — начал было Ванюшка, но Кольча перебил его.

— А тебе, Ванек, не хочется испытать себя на излом? Проверить чего ты стоишь? Настоящие приключения познать тебе не хочется? Такие, которые характер, волю, мужество закаляют?

Ванюшка досадливо отмахнулся от него, ничего не ответив. Но Кольча расценил его жест как полную капитуляцию.

— То-то и оно, Ванек!

Есть у Кольчи еще одна причина держать подготовку к экспедиции в глубокой тайне, и я с ним вполне солидарен. Если мы отправимся искать золото большой компанией, то еще неизвестно, кто станет первооткрывателем. В геологическом отчете напишут: «Школьники таежной деревни Басманки, проявив любознательность и настойчивость, после длительных и упорных поисков обнаружили богатое месторождение золота…» И все! Ну, может быть, для примера назовут самых прилежных и дисциплинированных. А вот если мы сами, если мы втроем золото откроем, тогда уж никуда не денешься: утверждай нас первооткрывателями без звука, премию выдай, какую полагается, и предоставь нам почетное право прииск назвать, как мы того пожелаем! Вот какие пироги.

Но где нам денежки раздобыть?

— Была бы осень, насобирали бы в калтусах клюквы, — сказал я, когда у нас разговор зашел о средствах для экспедиции. — Клюква вон какая дорогая! Сельпо принимает по рублю кило. Кедровые орехи можно было бы сдать, грибы…

— Деньги не грибы, и зимой растут! — глубокомысленно изрек Ванюшка.

— Где?

— В тайге!

— В леспромхозе после уроков поработать?

— Конечно.

— Не возьмут! — уныло бросил Кольча. — Скажут, мороз…

— А деляны подчищать? — продолжал Ванюшка.

Кольча просиял.

— Вот это идея! «Сжигание порубочных остатков» называется такая операция. Уговорим! Возьмем на обаянии! У костра, мол, будем!

Пошли прямо в контору. Кольчин отец подумал и согласился. Но поставил нам условие: работать только два раза в неделю и если мороз не превышает тридцати градусов. А перед заступлением на смену дневники мастеру показывать. Появится у кого-нибудь двойка, вся бригада до работы не допускается.

Свой трудовой энтузиазм мы объяснили тем, что нам деньги нужны позарез. Хотим, мол, увековечить заброску к нам весной десанта бамовцев, снимем документальный фильм об этом. Надо купить кинокамеру, проектор и всякие причиндалы к ним: фотоувеличитель, химикаты и прочее. Закажем в «Посылторге», и нам пришлют. Были бы денежки.

Дедушка Петрован советует нам на лодках пойти. На берегу Чистюньки уже года два валяется бесхозный шитик — большая, «сшитая» из досок лодка. На ней бульдозер можно увезти, очень устойчивая посудина. Чистюнька откуда-то принесла в половодье. Мы этот шитик просмолим, законопатим, возьмем на буксир, подцепив к Кольчиной дюральке, и поплывем.

Но нам обязательно мотор нужен. На веслах ни за что нам не уплыть. А мотор, на наше счастье, есть в магазине. «Вихрь». Восемнадцать коняг мощность. Пять тысяч оборотов в минуту. Не моторчик — зверь! До весны он пролежит, никто его не купит, потому что у нас в Басманке в каждом доме мотор! А к весне нам надо собрать, поднакопить 452 рублика. Если на троих разделить, то не так уж и дорого. Заработаем. Правда, по мелочам еще много всего надо купить. Но тут мы уже на родителей надеемся.

С дедушкой Петрованом советуемся во всем. Он нас охотно консультирует и никому о нашей затее ни слова.

На вездеходе у геологов работал Антошка Сытый, конопатый такой лобастый парень. У нас в Басманке его все недолюбливали.

— Вот кто знает наверняка, где золото искать, — сказал однажды про Сытого Ванюшка. — Списаться бы с ним, но мы адреса не знаем…

— Адрес узнать недолго, — сказал дедушка Петрован. — Через геологическое управление можно справиться, через министерство… Да вот беда, парень-то он шибко худой. Он и наврет, так недорого возьмет. Потом как вы ему объясните, почему вас вдруг заинтересовало то место, где вездеход сломался?

— Нет, нам он ни за что правду не скажет! — вставил я.

— Ни в жизнь! — подумав, согласился со мной и Ванюшка.

— Почему? — удивился Кольча.

— Все время мы с ним были на ножах, — сожалеюще вздохнул Ванюшка.

— Перед самым отъездом геологов мы его чуть заикой не сделали! засмеялся я.

— Дурное дело не хитрое, — осуждающе заметил дедушка Петрован.

Я рассказал Кольче эту историю. Геологи жили рядом с Ванюшкой в пустовавшем доме. Антошка однажды первым с танцев приперся и задумал печь протопить. А сухих дров нет. Он, недолго думая, нырнул в сарай к Ванюшке. А у нас там сидела дикая коза. В тот вечер мы ее из болота вытащили, все ноги об лед изрезала. Утром хотели юннатам подарить, пусть полечат. Открывает Антошка дверь, а оттуда чертом очумевшая от страха коза. Сбила его с ног, нос копытом расквасила и напугала до потери пульса. Завопил Антошка, как под ножом. Народ сбежался…

— Вся Басманка ухохоталась! — заключил я.

— А не нарочно вы это все ему подстроили? — спросил дедушка Петрован.

— Чего нет, того нет, — проговорил Ванюшка, явно сожалея о случившемся.

— Теперь-то мы бы сознались, — сказал я. — Дело прошлое.

Жлоб этот Антошка. Так и выглядывал все время, где бы урвать. Наш учитель-пенсионер ногу в тайге вывихнул. Подвез его Антошка с корзинкой морошки и говорит: «Гони трешку, старче. Даром и чирей не садится!»

— У него и поговорка-то была несуразная, — вспомнил Ванюшка, сам большой любитель всяких присказок и поговорок. — «Я не такой, как Ванька за рекой».

Кольча засмеялся:

— Верно, что несуразная.

— Вот я чего боюсь, ребятки, — озабоченно проговорил дедушка Петрован. — А не наткнулся ли этот прохиндей на золотишко-то, когда с порванной гусеницей в тайге бедовал?..

— Ну и что? — передернул я плечами. — Все самородки не пособрал!

— Да ты шевели хоть немного бестолковкой-то своей! — фыркнул Ванюшка. — В тайге у золота можем на Антошку напороться.

— Я вот что думаю, парни, — встрял в разговор Кольча. — Если бы он про самородки знал, то с его жадностью…

— Верно! — подхватил Ванюшка. — За уши бы не вытащил никто его из Басманки. Тем более что и зазноба у него тут. Валюха-горюха, продавщица наша.

— Будем надеяться, что так оно все и есть, — подытожил дедушка Петрован.

В деревне все на виду. И сам ты весь на виду. Дня через три после того, как мы оформились в леспромхозе на работу, вся школа уже знала, что мы собираемся купить кинопроектор и камеру.

— Вы правда кинофильм хотите снять? — окружили нас в коридоре мальчишки и девчонки. — А про что?

— Вы что, забыли? — спрашиваю я ребят. — Строители весной к нам десант забрасывают!

— Как интересно, мальчики! — захлопала в ладоши Галка Зырянова.

— Кстати, готовясь к съемкам, я наткнулся на один весьма любопытный документ, — начал разглагольствовать Кольча, открывая свой «дипломат» и извлекая из него потрепанную книгу. — Никто из вас не задумывался над тем, почему деревня ваша называется Басманка?

Мальчишки и девчонки переглянулись.

— Басманка и Басманка…

— Не Березовка, не Кедровка или Сосновка, — продолжает Кольча, перелистывая книгу. — Не Чистюнька, наконец, по имени речки, а Басманка…

Все выжидательно поглядывают на Колокольчика. Он не спешит. Нашел нужную страницу, насладился всеобщим вниманием.

— Это указы Петра Первого. Вот послушайте: «…изловить воров Федьку Редина, Антипку Мызгуна, Микешку Зыряна со товарищи…»

Кольча бросил книгу в «дипломат» и победно усмехнулся, ткнув пальцем в первого попавшегося.

— Как твоя фамилия?

— Мызгунов, — озадаченно пробормотал в ответ опрашиваемый.

— А твоя?

— Зырянова! — бросила Галка. — Будто ты не знаешь?

— Твоя? — продолжал выспрашивать Кольча.

— Редин.

— Вот и получается, что вы потомки стрелецкие! — веско подытожил Кольча. — А жили «утеклецы», как звали тогда беглых, в Москве на Басманной улице. Она сплошняком была стрелецкая, я об этом у Алексея Толстого в «Петре Первом» вычитал. Вот и получается, что деревню свою стрельцы назвали в память по родной Москве Басманкой. Логично?

— Логично! — дружно раздалось в ответ.

А на следующей перемене нас опять окружили в коридоре. Многие стали чуть не со слезами проситься к нам в киногруппу. Смех и грех!

— Можете обижаться, можете не обижаться, — твердо заявил Кольча, — но взять мы никого не можем. Творческий коллектив у нас уже сложился.

— Создавайте свою киногруппу, — сказал я.

— А порубочных остатков на лесосеке на всех хватит! — закруглился Кольча.

Вот эта киношная история и подвела нас.

Все снаряжение для экспедиции, которое нам уже удалось собрать или купить, хранилось у нас в завозне. Это большая такая бесхозная сараюшка за Кольчиным домом. Когда единолично жили, в нее завозили рожь молотить, на зиму сельхозинвентарь складывали. А теперь она без надобности, рожь у нас «Нива» молотит. В общем, мы прибрали эту завозню к рукам и устроили в ней материальный склад нашей экспедиции. Ванюшка стол сколотил, полки сделал, поставил железную печку. Из бочки. Теплынь там у нас. Дров-то сколько хочешь, в тайге живем.

Сидим мы в выходной с Ванюшкой в завозне, размечтались. Кольча на почту побежал за посылкой. Дядя-корифей что-то ему прислал. Думали мы, что он посылку эту домой потащит, а Кольча приволок ее в завозню и бух на стол.

— Спутники золота!

В посылке оказались камни. Одни камни, больше ничего. И к каждому был приклеен ярлык из плотной бумаги, на котором машинкой напечатано, что это за образец. Первым я вынул молочно-белый камень. Искристый, веселый. Прочитал: «Жильный кварц с вкрапленностью пирита. У пологого скола золотая примазка…»

— Где?! — с трудом привстал Кольча и так склонился над камнем, точно понюхать его собрался. От волнения у него тряслись губы, и казалось, что он нашептывает про себя какое-то заклинание.

«Примазка» — малюсенькая, с огуречное семечко. На шкурку перезревшей соломинки похожа. Я на обороте бумажки разглядел еще какие-то слова, когда камушком этим любовался.

Кольча выдернул у меня его и медленно прочитал, точно смакуя каждое слово:

— «Типичная парагенетическая ассоциация для золоторудных проявлений».

Мы с Ванюшкой, конечно, тоже обрадовались этой посылке. В книжках увидишь на цветных даже рисунках — одно дело, а вот когда руками каждый минерал пощупаешь, совсем другое! Разве этот кварц мы теперь спутаем с чем-нибудь?

— Возьмем всю коллекцию с собой, — решил Ванюшка.

— Пирит, арсенопирит, халькопирит, — объявляю я, вынимая из фанерного ящика камень за камнем.

Кольча пришел уже в себя. Написал на картонке крупно «Спутники золота» и гвоздочками приколотил ее над секцией, в которой я на полках раскладываю присланные дядей Костей образцы.

— Я же и письмо еще получил! — вспомнил вдруг Кольча и полез в карман куртки. — Слушайте, парни.

«Здравствуйте, ребята! — писал дядя Костя. — Хочется дать вам несколько советов. Искать можно по-разному. Можно искать и наугад, авось что-нибудь да попадется! Но поиск будет намного плодотворнее, разумеется, если он основан на глубоком понимании закономерностей залегания полезных ископаемых. Не теряйте времени даром, запасайтесь геологическими знаниями. Все книги, которые я вам прислал, прочтите внимательно и сделайте выписки в особую тетрадь, чтобы потом взять ее с собой в поход.

…Нами уже зарегистрированы по стране сотни заявок, сделанных школьниками, — продолжал Кольча. — На многих из них идут эксплуатационные работы. Вы скажете: «Кому-то повезло!» Но одним везением это никак не назовешь. За каждым открытием лежит колоссальный труд многих людей. Поэтому вам необходимо вместе со специальными знаниями прихватить с собой побольше мужества, терпения, стойкости.

Знаете ли вы, ребята, что тайга наша обладает чудодейственным свойством, которое ценнее любых находок, любых сокровищ земных? Слабого она делает сильным, трусливого — смелым, нытика — стойким, слабовольного крепким духом. Но при одном условии: если человек сам того пожелает. Быть может, в вашей экспедиции вы сделаете еще и такое открытие, которое не будет зафиксировано в геологических отчетах, однако нисколько не потеряет от этого своей значимости: хлебнув лиха, вы придете к мысли, что все вы парни не промах, которым сам черт не брат!..»

— Толковый дядька! — вырвалось у Ванюшки.

Кольче это так понравилось, словно Ванюшка не дядю Костю похвалил, а его самого.

— Он на этом золоте собаку съел! Я летом ездил с ним в одну партию. Знаете, что геологи про него говорят? «Под землей на сто метров все видит безо всякой буровой!»

— Давайте ему откровенно все расскажем про самородочки? — предложил Ванюшка.

— Ничего себе заявочки! — возмущенно фыркнул Кольча. — Ты меня поражаешь, Ванек! Он пошлет по нашему маршруту своих парней, они найдут месторождение золота. Им слава и почет. А нам — дуля с маком!

— Кому дуля с маком? — раздалось вдруг сзади.

Мы оглянулись и обалдели: на пороге стояла Галка Зырянова. Дверь в завозню всегда у нас запиралась на крючок, а тут с посылкой этой на радостях мы забыли закрыться.

— Ищу, ищу вас везде! — беспечно тараторила Галка, а сама зырк, зырк глазищами по сторонам. — Тут очень мило, мальчики…

У меня от неожиданности язык отнялся, Ванюшка начал зачем-то крутить катушку спиннинга, внимание Галки хотел отвлечь, что ли? Как на грех, он вчера сколотил лоток для промывки золота, а у окошка на стене Кольча давно уж повесил картину убитого охотника, чтобы она все время была у нас перед глазами. Дурак может догадаться, что тут к чему.

Галка прошлась по завозне. Улыбка до ушей, хоть завязочки пришей! Белая меховая шапочка на Галке, белая заячья шубка и рукавички тоже белые, и на ногах ичиги белые. Снегурочка, да и только! У нас ее Галка-Задавалка зовут. Артистка, между прочим. Прима! Всегда ей в драмкружке главные роли достаются. Играет будь-будь!..

— Ты зачем приперлась? Кто тебя сюда звал? — обрел я наконец дар речи.

Галка скользнула по мне высокомерным взглядом и демонстративно повернулась к Ванюшке, зная, что слово его для нас закон. Кольча был рядом с ним. Они как сидели на лавке, так и остались сидеть, а я вскочил, увидев Галку.

— Ваня, Колян, я к вам по делу. — Она перестала улыбаться, давая понять, что разговор предстоит серьезный. — Вчера на комитете комсомола мы решили устроить воскресник, поработать в выходной вместе с вами на лесосеке и все деньги, которые заработаем, передать в ваш фонд на киношные дела.

— А мы вас просили об этом? — сурово спросил Кольча, уже помаленьку пришедший в себя.

Ванюшка-тугодум, соображал еще, что ответить Галке. Но я его перебил:

— Поможете, а потом каждый начнет нос совать в наши дела!

— Отчитываться заставите за каждую копейку! — подхватил Кольча, и я заметил, как он толкнул украдкой в бок при этом Ванюшку. «Ни в коем случае, мол, не соглашайся!»

— Нет уж, извините-подвиньтесь! — опять ввернул я. — У нас своя компания, у вас своя компания…

— Я не понимаю, мальчики, откуда у вас такой индивидуализм? вздернула плечами Галка. — Вы же комсомольцы! Что это все значит? Почему отрываетесь от всех?

А сама между тем проплыла по завозне так, будто под дружные крики «бис» ее вызвали снова на сцену. Остановилась на миг у таблички «Спутники золота», потрогала искристый белый кварц, затем перевела взгляд на лоток и остановилась перед картиной погибшего охотника.

— Нечего сказать, достойно свой путь в комсомоле начинаете!

— А что мы плохого сделали? — пробубнил Ванюшка.

— Вот именно! — взвился Кольча. — Я сейчас же пойду к секретарю и все ему объясню.

Кольча торопливо начал одеваться, а Галка схватила со стола письмо дяди Кости. Я коршуном бросился на нее и вырвал письмо из рук.

— Миша, перестань хамить! — возмутился Кольча не то взаправду, не то понарошке, для Галки.

— А чего она хапает без спроса!

— Подумаешь, тайна, покрытая мраком! — Галка пнула подвернувшийся под ноги лоток.

— Быт дореволюционных старателей хотим отобразить крупным планом. Кольча уже оделся и ждал Галку у дверей.

— Порожняк гонишь, крупным планом! — Галка преобразилась, решив нам выдать.

Я хотел турнуть ее как следует из завозни, но Галка уже сама кинулась к двери и выпорхнула вслед за Кольчей на улицу.

— Не было печали, так черти накачали! — мрачно пробурчал Ванюшка. А все потому, что тень на плетень наводим. Догадалась ведь она, что тут к чему.

Конечно, догадалась.

— Может, ее припугнуть как следует, чтобы она помалкивала? — сказал я, сам не веря в это.

Ванюшка вяло отмахнулся.

— На чужой роток не накинешь платок!

Вы, наверное, думаете, что сжигание «порубочных остатков» работенка так себе, не бей лежачего? Пали костры, чтобы небу жарко стало, а государство тебе за это дело еще денежки отвалит.

Глубоко заблуждаетесь! Прежде чем костер запалишь, на деляне с тебя семь потов сойдет.

Грохнется вековая лесина. Обкорнают ее лесорубы, очистят, и останется на снегу только туша — «хлыст», как они выражаются. Подползет трелёвщик, зацепит ее тросами-лопарями и утащит на распиловку. Наше дело теперь «порубочные» собрать. Сучья, кору, обломки всякие. Чтобы тайгу не захламлять, не давать пищу для лесных пожаров. Взвалишь на плечо сук или рукой его ухватишь, волочешь к тому месту, где костер будет, а ему, бедняге, будто никак не хочется в огонь, так и норовит за что-нибудь уцепиться…

В общем, пахать надо да пахать, как говорится. Денежки недаром нам достаются…

В хлопотах, волнениях и тревогах мы и не заметили, как грач зиму расклевал. Пришла весна-красна. Едва сошел снег и на крутобокой Зорянке зацвел черемушник, будто инеем-куржаком вдруг гора взялась, смородина буйно выкинула свой духмяный лист, загорелись жгуче-красные огоньки жарков, заиграли глазки медунок… Пахнёт теперь с Зорянки теплый ветерок, и обдаст тебя вдруг таким густым таежным ароматом, что дух захватит.

— Это ветер странствий! — жадно раздувает ноздри Кольча, весь дрожа от возбуждения.

Галка — никому ни звука про нас! Будто воды в рот набрала. Я ничего не могу понять, Ванюшка тоже пожимает недоуменно плечами, а Кольча все принимает как должное. Он считает, что это его заслуга. Драмкружковцам Кольча целый альбом фотографий настряпал. И на репетициях снял чуть не всех поодиночке, и на спектаклях. Но я думаю, что Галка еще себя покажет. Неспроста, ох неспроста она помалкивает! Уж я-то ее знаю.

У меня же с ней любовь была. Ну так, канитель одна! В пятом классе еще, три года тому назад дело было. В школу и из школы вместе, в кино вместе, на лыжах вместе… Девчонка она компанейская, с ней не соскучишься. В порядке девчонка. А вот характер — оторви да брось! Ужасный характер. Любит, чтобы везде ее верх был. Никак не уступит. И я тоже такой. В общем, сошлись — задериха да неспустиха. Подрались из-за какого-то пустяка. Да там и драка-то была — одна видимость. Но Галка сама же всем и раззвонила, что фингал мне поставила. (Я целую неделю на огороде отсиживался, в летние каникулы это случилось.) Фингал, конечно, чепуха, но ведь смотря от кого…

В леспромхозе мы на мотор заработали. Вот получим последнюю зарплату за апрель, и можно будет идти за «Вихорьком». Может, вам не верится, что мы такие большие деньги заработали? Но вы учтите коэффициент, северную надбавку, а потом уж и наше старание приплюсуйте сюда же.

Завтра прямо из школы помчимся в контору, получим денежки, добавим к тем, что уже накопили, и в магазин за мотором.

Наша покупка никаких кривотолков вызвать в деревне не должна. Моторка для съемочной группы просто необходима. Лишь бы Галка помалкивала.

На большой перемене все высыпали на улицу. Теплынь, солнце.

— Вертолеты! — завизжали от радости девчонки.

Вся мелюзга — в диком восторге.

— Ого, сколько их!

— Как стая ворон!

Вертолеты шли над Малиновым озером, направляясь к пустоши Разгуляйке, где еще осенью геодезисты вбили колышки, обозначив ими улицы будущего поселка. Он потом станет железнодорожной станцией. Мне все еще как-то не верится, что к нам в Басманку скоро поезда прибегут.

Задрав головы, смотрели на вертолеты.

— Чего они тащат?

— Какие-то цистерны, — послышались голоса.

— Да это же дома! — раздался рядом со мной Кольчин голос. — Походные!

Этот все знает!

А верно, дома. Я разглядел широкие железные полозья под полом и окна по бокам. Строители десант к нам забрасывают.

Было в этой вертолетной стае что-то такое, от чего у меня сладко затрепетало сердце. Вся наша жизнь теперь перевернется. Мелюзга с ликующими возгласами ринулась к пустоши, на которую опускались вертолеты. Мы тоже не устояли, направились вслед за ними. Мы шагали степенно, как и подобает старшеклассникам, но вскоре перешли на тот потешный шаг, которым ходят люди в старых кинофильмах да легкоатлеты на соревнованиях по марафону.

На вертолетах вместе с походными домами прилетели парни и девушки шумные и смешливые. Все на них было новенькое, все сверкало свежестью красок, как сверкали зеленые домики на железных полозьях. К нам подошел рослый парень, видать, из старожилов. У него русая шиковская борода и пышные усы скобочками по краям губ. На бороды в тайге мода. Чем роскошнее борода, тем больше тебе уважения. Бывалый человек, корифей! Всех таких бородачей у нас корифеями зовут. Уважительно, не в насмешку.

— Здорово, аборигены! — он приподнял над головой кубанку с малиновым верхом.

— Не аборигены, а чалдоны! — по-свойски поправил его Кольча.

— Заметано! — согласился с поправкой бородач. — Здорово, чалдоны.

Мы все по очереди пожали ему руку.

— Как тут у вас дела?

— Как сажа бела! — в тон ему весело бросил Ванюшка.

— Рыбешка в озере не перевелась?

— С чего бы!

— Рыбак? — Бородач взял Ванюшкину руку и задрал ему рубашку выше локтя. — Что-то непохож на рыбака…

Мы протестующе загалдели, потому что рыбака заядлее Ванюшки во всей Басманке не найти.

— У настоящего рыбака никогда не проходит синяк над локтем, — сказал бородач с самым серьезным видом. — Хвастаясь уловом, он обязательно рубанет себя ребром ладони по вытянутой руке. «Вот такую вытащил!»

— А у нас по рукам не колотят! — нашелся вдруг я. — У нас две руки надо выбрасывать. Во какие таймени попадаются!

— Места покажете?

— Об чем разговор!

— Будем друзьями, — сказал бородач и заверил нас: — Я славный парень.

Его, очевидно, так все и звали: Славный парень.

— Эй, Славный парень, иди помогай! — раздалось вдруг где-то за вертолетом. — Развел опять антимонию…

— Чао! — помахал нам рукой на прощанье бородач и побежал к вертолету. — Живите в радости!..

Если бы знать, какую он нам радость принесет!..

После уроков мы сбегали в контору, получили наши трудовые и скорей в магазин. То, что было нами уже накоплено за зиму, Ванюшка с утра носил в кармане.

— Явились не запылились? — сердито встретила нас почему-то Валюха-горюха.

Горюхой ее у нас в Басманке женщины прозвали за то, что она замуж не может выйти никак. Деваха она приглядистая, симпатичная, а вот заневестилась — и все тут. Думали, с Антошкой дело пойдет на лад, но и тот почему-то помахал ручкой.

— Где вы раньше-то были? — раздраженно начала выговаривать нам Валюха.

— Как где? — опешил Ванюшка. — В школе.

— А что? — я почуял недоброе.

Как по команде, мы все оглянулись и застыли, уставившись в задний угол, где у порога рядом с мешками с солью стоял наш «Вихорек» всю зиму. Сейчас его там не было. Пустое место!

— Кто? — спросил я со стоном.

— А как я могла ему отказать?! — взвилась Валюха-горюха. — У меня сельпо, а не частная лавочка! Да он еще к нам дорогу строит…

— Славный парень! — выдохнул Кольча с болью и горечью.

На какое-то время мы онемели. Это было так невероятно и так жестоко, что у меня дух перехватило. Куда мы теперь без мотора?..

«Да ведь это она нам за своего Антошку отомстила!» — обожгла меня вдруг злая догадка, и все поплыло у меня перед глазами, словно я ступил на зыбкий плот, отчаливший от берега.

— Чтоб тебе вековухой до старости! — взревел я и выскочил из магазина, шарахнув изо всей силы дверь о косяк.

Ванюшка с Кольчей чуть ли не силой утащили меня конопатить и просмаливать шитик на берег Чистюньки.

— «Не умирай, пока живешь», говорили галлы, — тараторил Кольча, разводя костерок, над которым висит ведерко с битумом. — Скоро мой родитель полетит в Иркутск…

— Иркутск на воде стоит, — процедил я угрюмо, вталкивая кудель деревянной лопаточкой в щели между досками. — Купить там весной мотор все равно что «Волгу»…

Кольча дул на угли. Дрова сырые, чадят, не загораются. Прокашлявшись, Кольча вытер платком выжатые дымом слезы.

— Миха, а ты форменный песси!

— Кто?! — подскочил я к нему. — А ну повтори!

Ванюшка уже тут как тут. Швырнул охапку плавника, собранного для костра на берегу, рванул меня за плечо.

— Ничего страшного, Ванек, — заступился за меня Кольча. Переутомление! Болезнь века. Миха, чудак ты, право! Люди делятся на две категории — опти и песси…

Я не успеваю ничего ответить: с крутояра из дома Валюхи-горюхи к нам долетает песня:

Мы так и ахнули: Антошка! Песня его и голос его. С хрипотцой, под барда.

— Ништяк! — ошеломленно пробормотал Ванюшка.

— Жениться прилетел! — сделал предположение я. — Как бы к нему подъехать, а?

— А никак! — усмехнулся весело Кольча. — Парни, я все улажу. Дедушка Петрован нам поможет, вот кто!

Вечером мы сидели в комнате Кольчи. Перед нами на столе крутился диск портативного магнитофона.

— Ну ты ловкач! — похвалил Кольчу Ванюшка, когда мы отчетливо услышали голоса Антошки и дедушки Петрована.

— Все о'кэй! — самодовольно приосанился Колокольчик. — Беседовали они у завалинки на лавочке, а микрофон стоял в цветочном горшке. Форточка была полуоткрыта…

«Дедушка: А ты, Антоша, вроде подрос?

Антошка: В собственных глазах в основном!

Дедушка: Возмужал, возмужал, паря. Где обитаешь теперь, в каких краях?

Антошка: Далеко! На Курилах-островах. Слышали про такие? Вот там и дислоцируюсь.

Дедушка: Заработки хорошие?

Антошка: Не жалуюсь. Вот моторизовался!

Дедушка (читает): «Автомобиль марки «Волга»… Ну что ж, теперь и жениться можно.

Антошка: Поэтому я у вас и нарисовался. А вы в тайгу небось собрались?

Дедушка: На той неделе подамся. Да вот еще не знаю, с какого боку ухожье свое начать оглядывать. Осенесь тебе кормушки мои попадались?

Антошка: Не до кормушек мне было. В калтусе чуть не утоп.

Дедушка: Это когда гусеница-то порвалась?

Антошка: Ну да. Я из-за этой заразы целую неделю сидел на подсосе, два сухарика всего и было в кармане. А мешок с едой утопил…

Дедушка (сочувственно): Калтусы у нагорья пропастина…

Антошка (почти испуганно): У какого нагорья? Возле калтуса Шумихи я врюхался!»

Кольча выключил магнитофон.

— Врет Антошка про Шумиху, — сказал я твердо. — По голосу слыхать.

— Я тоже так считаю, — поддакнул мне Ванюшка, как всегда немного пораздумав, прежде чем сказать.

Кольча тут же сделал вывод.

— А если врет, парни: значит, знает про самородки! Это вне всякого сомнения. Он уже осенью их набрал, обзавелся «Волгой», и снова его туда потянуло. Так или нет?

— А если не так? — спросил Ванюшка. — Если Антошка правду сказал?

— Тогда мы тянем пустышку! — ввернул я. — Наша экспедиция и гроша ломаного не будет стоить.

— Давайте, парни, мыслить аналитически, — закипятился Кольча. — Нет ничего практичнее, чем хорошее теоретическое решение. Сколько стоит самолет от Курил до Басманки и обратно?

— Недешево, — отозвался Ванюшка.

— Любовь! — ввернул я.

— Чепуха! — горячился Кольча. — Швырять такие денежки на любовь может кто угодно, но только не Антошка. Так или нет?

— К тому же «Волгу» купил, потратился, — рассудил я.

— А кто его с работы отпустит в такое время? Он же рыбаком, говорит, на сейнер устроился. Сейчас путина! — сыпал Кольча своей буйной тараторкой. — Да хотя бы причина была, за невестой прилетел, а то билет до Киренска только на себя заказал, я проверил. Валюха в деревне остается…

Кольча подскочил к висевшей на стене нашей рабочей карте-зеленке. («Зеленкой» она называется, наверное, потому, что аэрофотосъемка летом проводилась. Все такие карты летом делаются.)

— Вот нагорье, а вот Шумиха. У Шумихи только топи да болота, парни!..

Наш Ванюшка относится к категории «полосатиков». Есть такие люди, у которых уж если удачи начнутся, то идут они широкой полосой. Везет и везет человеку! Или наоборот…

Сегодня в школе по самому трудному для себя предмету алгебре Ванюшка умудрился получить пятерку. Учительница даже в пример его нам поставила. Затем, не успев до дома дойти, повстречал он Валюху-горюху. Летит к нам весь в мыле, запаленный. А это с ним очень редко бывает, не очень прилично такому акселерату носиться по деревне как угорелому.

— Живем, ребята! — выпалил, чуть переведя дух. — Славного парня на другой пикет перевели, а там ни речки, ни озера. Обратно в магазин мотор приволок!

Мы, конечно, рады-радехоньки. Летим в магазин и тащим домой «Вихорек». Но нам даже полюбоваться на него было некогда: у Ванюшки оказалась еще одна радостная новость в запасе. Его сосед десятиклассник-эвенк уезжает учиться в институт и продает своего кобеля Чивчукчака. А этот Чивчукчак (воробей по-эвенкийски) считается у нас в Басманке самой лучшей охотничьей собакой! Кольча, не задумываясь, отвалил за него всю свою коллекцию почтовых марок. Богатейшая у него была коллекция, всю жизнь он ее собирал.

Лучшей собакой у таежников считается зверовая лайка, потому что она хорошо идет на лося и на медведя. Это рослая, сильная, смелая и очень выносливая собака. С белкой или колонком она не станет даже связываться, посчитает ниже своего достоинства обращать внимание на всякую мелочь пузатую. Но бывают иногда счастливые исключения. Некоторые не очень гордые «зверовики», как их зовут наши охотники, любезно соглашаются совмещать профессии. Они не против пособолевать, побелковать, утку убитую принести из камышей или сплавать за ней на озеро… Таким собакам — цены нет. Чивчукчак как раз и принадлежит к когорте бесценных. Да к тому же еще по характеру своему добряк редчайший. Я не могу не рассказать в двух словах об одном случае из его собачьей жизни. Зайцы чувствуют приближение злой вьюги-падеры, загодя торопятся спрятаться куда-нибудь. Но один из них растяпой оказался, прохлопал ушами и, когда его прижало, начал метаться по огородам, а потом ничего лучшего не мог придумать, как забраться в теплую конуру Чивчукчака, который был в это время в отлучке. Прибегает пес домой, а там у него гостенек непрошеный. И что бы вы думали? Чивчукчак поступил в высшей степени благородно. Не тронув зайчишку, он улегся спать возле будки! Шуба-то у него роскошная, можно потерпеть.

Кольча утром идет по улице в школу и слышит хохот. Хозяин Чивчукчака за живот схватился. Зовет Кольчу, сфотографируй скорей! И вот в нашей школьной стенгазете появился уникальный снимок: из собачьей конуры высунулся, поджав уши, обалдевший от страха зайчишка, а из ямки в рыхлом снегу добродушно поглядывает на него огромный, лохматый Чивчукчак. Грудастый такой пес, серый, с черными подпалинами.

Имя Чивчукчак — длинное и для нашего языка непривычное — мы сократили втрое, оставили только одно слово Чак. Пес воспринял это безо всякой обиды, охотно стал откликаться и на Чака. А когда увидел, что мы чистим ружья, и вовсе повеселел.

В экспедицию мы возьмем двух собак — Чака и Дружка.

Вечером пошли к дедушке Петровану. Завтра за ним прилетит вертолет и увезет в Киренск. Там дедушка получит инструктаж от своего начальства, продукты для себя и всякие витамины для зверей и пернатых. А потом уж прямиком доставят его на ухожье — к избушке, которую он по старинке зовет заимкой. На все лето улетает дедушка Петрован.

— Дома-то у вас все утряслось? — спросил он нас.

Мы кивнули, помогая ему укладываться.

— Я ваших матерей обнадежил, сказал, что будете все время под моим доглядом. Так что вы дорогой-то поаккуратнее…

Заверили его, что будет все в порядке. Еще раз уточнили маршрут, места наших ночевок.

— Золотинка-то у тебя где? — спрашивает дедушка у Кольчи.

Тот бьет себя по внутреннему карману куртки.

— Как талисман, всегда со мной.

— Ну-ка, паря, отрежь от нее мне капельку.

— Зачем? — вылетело у меня.

— Чтобы сравнить, из одного гнезда они будут или нет, если я вдруг там раньше вас на самородочки натакаюсь.

Конечно, Кольча отрезал дедушке маленький кусочек. Самородковое золото как свинец режется. Ногтем на нем можно сделать глубокую царапинку.

Вот и настал день нашего отплытия. Все снаряжение мы помаленьку вечерами вынесли к Малиновому озеру и погрузили в спрятанный там в камышах шитик. Возьмем его на буксир, сами сядем в Кольчину дюральку. У него дюралька мировецкая — широкая, на шлюпку смахивает.

Встали очень рано, едва солнце показалось над тайгой. Мама меня отпустила без особого восторга, разумеется. Если бы не дедушка Петрован, мне бы не вырваться. Ванюшку родители считают человеком самостоятельным, а Кольче тоже пришлось уговаривать мать не один день. Отец сразу встал на его сторону и привел матери слова дедушки Петрована: «Тайга их живо научит мышей ловить!»

Встретились мы, как было условлено, у Кольчиных ворот, и, когда тот появился на улице, я закусил губу, чтобы не расхохотаться, а у Ванюшки по привычке вылетел «ништяк».

Вот это принарядился!

— Ты знатный охотник, а мы твои проводники! — сказал я.

Кольча только отмахнулся, озабоченно поглядел на часы, и двинули мы к озеру. С Чистюнькой связывает его узкая протока-курья.

На мне и на Ванюшке одинаковые брезентовые куртки и парусиновые брюки, заправленные в кирзовые сапоги. Что и говорить, бледновато выглядим мы рядом с Кольчей. На носу у Кольчи искрятся очки-консервы, вся грудь ремнями перехлестнута, джинсы с кожаными наколенниками и то место, на котором сидят, у них тоже кожей обшито. Как у кавалеристов времен гражданской войны. Рубашка на Кольче энцефалитка, ботинки горные, кованные железом. На поясе баклажка в чехле, охотничий нож в ножнах, транзистор-малютка, а на груди фотоаппарат и мощный морской бинокль. Да вдобавок ко всему наш Колокольчик цветастый платок на шею повесил, а на голову напялил какую-то модную шляпу со сжатыми по бокам полями, похожую на треуголку суворовских солдат.

Чак даже повизгивает от избытка чувств, он видит, что мы с ружьями и рюкзаками. Чак в диком восторге. А вот Дружок держится с большим достоинством, как и подобает держаться породистой собаке со знатной родословной. Подружились они быстро, легко и просто, но Чак сразу весьма недвусмысленно дал Дружку понять, что отныне старшим во дворе будет он и никому не позволит вмешиваться в его дела. Дружок перечить не стал, хватило благоразумия.

Сели молчком в дюральку, завели мотор и поплыли на озеро за шитиком. Сухой прошлогодний камыш стеной стоит по бокам курьи как спелая кукуруза. Стебли чуть ли не в черень лопаты толщиной. Набежит ветерок, и листья тихонько зазвенькают как стекляшки.

Потом опять тишина. От воды тянет сыростью и прохладой, как в знойный день из колодца.

Миновав кривунок, мы вылетаем на озерную ширь, и я успеваю заметить какую-то темную фигуру, шевельнувшуюся в нашем шитике, который выглядывал из зарослей камыша.

— Там кто-то есть!

Вот оно, начинается! У меня екнуло сердце. Ванюшка схватился за ружье, Кольча заглушил мотор, но лодка мчалась по инерции к шитику. Всполошились сидевшие на носу собаки. Кольча круто развернулся, чтобы в шитик не врезаться, захрустел подмятый камыш, повалившись на нас. Меня больно ударило ветками по щеке как наждачной бумагой. Ванюшка чуть не вылетел за борт.

— Кто в шитике? — привстав, крикнул Ванюшка чужим от волнения голосом.

Лодка сильно качнулась, чуть не зачерпнув бортом. Погасив бег, она ткнулась в камыши метрах в двадцати от шитика.

— Галка! — Я даже икнул от неожиданности.

— Что ты там делаешь? — строго спросил Ванюшка.

Кольча взял весло и начал подгребать к шитику.

— Чего тебе надо? — рявкнул я Галке.

Она перелезла из шитика в свою берестянку, стоявшую у кормы борт о борт. Эту легкую лодчонку эвенки подарили в прошлом году Галкиной матери на День рыбака. Галка укрепила корму толстой фанерой и повесила мотор «Москва».

— Мальчики, я вас дожидаюсь…

Она сказала это таким тоном, словно стояла на улице в деревне, а не сидела в спрятанном нами шитике ранней ранью.

— Нас?! — удивился Ванюшка.

— Нет, папу Карло! — фыркнула Галка.

— Зачем мы тебе понадобились?

— Золото пойду с вами искать!

— Ништяк!

— А кто его потерял?! — Я вырвал у Кольчи весло и хотел трахнуть им по борту берестянки.

— Что я, дурнее паровоза? — Галка успела оттолкнуться руками от шитика, и весло мое булькнуло в воду далеко от ее берестянки. — Никуда вы от меня не денетесь, мальчики! — бросила она нам да еще нагло улыбнулась при этом. — Все равно я от вас не отстану!

У Ванюшки от такого Галкиного нахальства язык отнялся. Я искал глазами, чем бы запустить в нее, но ничего не попадалось мне под руку.

Кольча цеплял на буксир шитик.

— Заводи мотор! — гаркнул на него Ванюшка. — Чего рот разинул?!

— Есть, командор!

Кольча дернул за пусковой шнур. «Вихорек» послушно затарахтел, выплеснув синий дымок на воду. Дюралька наша дернулась и потянула за собой шитик, с хрустом вырвав его из камышей. Галка на своей легкой берестянке, похожей на индейскую пирогу, пролетела на моторе мимо нас как торпеда, обдав брызгами.

— Зануда! — бросил ей зло вслед Ванюшка, вытирая лицо рукой.

Надо же — вместе с нами золото искать наладилась! Вот почему она молчала…

Второй день идем по Чистюньке. Галка не показывается.

Хорошо назвали первые поселенцы речку нашу: Чистюнька. Как девушку ласково. И вообще нам здорово повезло с названиями: Малиновое озеро, гора Зорянка, Румяная падь… Кольча говорит, что стрельцы-утеклецы, обосновавшиеся здесь, были большими романтиками. И, видать, сразу пришлись по сердцу им эти места. В Румяной пади весной красно от жарков. Лезут они прямо из-под снега и точно прожигают, плавят его. Над Зорянкой утренняя зорька загорается, на Малиновом озере малины полно. Чистюнька — речка светлая, опрятная и совсем непохожа на таежную беспризорницу. Будто не по сограм да урманам она пробирается, а по городскому парку — такие чистые, ухоженные берега у нее. Большие деревья не нахальничают, не лезут к воде, давя друг друга, а почтительно остановились в некотором отдалении, широко распахнув небо над Чистюнькой: красуйся, реченька…

Но чем дальше уплывали мы от Басманки, тем больше менялась наша Чистюнька. Она стала сильнее, полноводнее. Сколько уж приняла в себя на наших глазах ручьев и речушек.

Берега тоже менялись. Появились на них высокие каменные завалы, напористее жмется к скалам кустарник.

По Чистюньке вылетели на Киренгу (по-эвенкски Большая Орлиная река). И сразу будто с глухой проселочной дороги попали на шумную автостраду: пароходы плывут, лесовозы, танкеры, лихтеры, мотоботы, буксиры, баржи, катера, плоты… Как экспрессы проносятся «Ракеты» на подводных крыльях. Тут все время надо держать ушки на макушке, а то затопчут эти скороходы-скоробеги или волна захлестнет. Мы прижались поближе к берегу как велосипедисты, вылетевшие на оживленное шоссе.

Я и раньше по Киренге плавал, но тогда она была не такая шумная. Это потому, что строители сюда пришли. Скоро здесь повиснет над рекой большой железнодорожный мост, и, перемахнув по нему Киренгу, поезда помчатся к другой таежной реке — Улькану, а по ее притоку выйдут к Байкальскому хребту. У нас в школьном музее висит огромная, во всю стену, карта, и на ней трасса обозначена красной цепочкой, по сторонам ее условными знаками нанесены полезные ископаемые, открытые геологами. Чего там только нет! Причем некоторые месторождения очень давно открыты, только никак нельзя было к ним подступиться. У северного склона Станового хребта, например, на семьсот километров тянутся мощные пласты каменного угля. Местами он выходит прямо на поверхность: черпай экскаваторами и вези! А возле угля будто на заказ по сторонам и железо, и марганец, и вольфрам, и алюминий, и олово… Природа расположила все это в кучке: стройте, люди, комбинаты, берите мои дары!

— Галка! — прервал мои размышления Ванюшка.

Я вздрогнул, оглянулся. С противоположного берега прямо к нам наперерез мчалась моторка. Сидевший за рулем Кольча свернул по знаку Ванюшки к песчаному плесу, вдоль которого мы шли. Вышли на берег. Моторка летит прямо к нам. Нет, это не Галка. Мужчина сидит в лодке. У меня отлегло от сердца.

— Славный парень! — радостно вскрикнул Ванюшка.

— Салют, чалдоны! — приветливо махнул нам еще издали рукой Славный парень.

— К нашему шалашу, хлебать лапшу! — весело пригласил Ванюшка нечаянного гостя, вытаскивая из дюральки свой рюкзак.

— Обедаем? — Я за своим мешком потянулся.

Кольча расстелил на утоптанном волнами песке байковое одеяло вместо скатерти. Причалил Славный парень. Улыбается, будто лучших друзей повстречал. На деревянном ялике у него висит тоже «Вихрь».

— Опять где-то разжился! — восхищенно заметил Ванюшка.

— Стройка века! — откликнулся Кольча, раскладывая на одеяле подорожники, как зовут у нас пирожки, шанежки и прочую домашнюю снедь, приготовленную путникам в дорогу.

Славный парень с удовольствием подсел к нашему «столу». Чай кипятить мы не стали: был у нас готовый в Кольчином термосе. Хватило по кружечке на всех. Перекусили с большим аппетитом. На вольном воздухе всегда все очень вкусным кажется, только за ушами трещит, как уминаем.

Я первым наелся и пошел к реке помыть руки. На берегу лежал синеватый камень-кругляш, зализанный волнами. Встал я на него, хотел к воде нагнуться да так и застыл, будто на пьедестале. На бензобаке мотора Славного парня в слове «Вихрь» у буквы «и» на самой макушке белела рваная щербинка скобочкой. Эмаль отскочила от удара.

Чудеса! У нас тоже такая же щербинка и тоже на букве «и». Сколько раз я ее пальцами прощупал, когда мы зимой ходили к Валюхе-горюхе в магазин мотором любоваться. Крошечная она, с пуговочку от рубашки. И только один ободок, скобочка.

Я кинулся к нашей дюральке. Никакой щербинки над буквой «и» у нас не было.

А ведь раньше-то она была! Куда могла деваться?..

Никуда! У нас другой мотор! Совсем не тот, который стоял всю зиму в магазине.

Откуда же он мог взяться?

Я отозвал Ванюшку и все ему рассказал. Он тоже запомнил хорошо ту щербинку. На радостях мы не обратили на нее внимания, когда мотор покупали. Не заметили, что ее уже нет.

— Что за ребус? — пожал плечами Ванюшка.

Он не стал гадать, пошел к Славному парню и прямо спросил у него, какой он мотор притащил Валюхе в магазин, когда из Басманки уезжал.

— Никакой, — помотал тот отрицательно головой, удивившись. — Над вами кто-то подшутил, чалдоны. Я какой купил у вас в деревне, на том и гоняю. А что?

— Да так, — уклонился от ответа Ванюшка. — Мы думали, у вас другой мотор.

— Нет. Тот самый.

Посидели еще немного. Славный парень сказал, что у него сегодня выходной, порыбачить он сюда приплыл. Тут щуки в заводи на спиннинг хорошо хватают.

— А вы куда? — поинтересовался он, когда мы стали прощаться.

— К дедушке Петровану, — ответил Ванюшка. — Поможем ему сена накосить для копытных.

С Киренги мы свернули на ее приток речку Кутиму и сразу будто в другую эпоху попали — в глубокую, глубокую древность. Безлюдье, тишина, дикие объяристые берега. Ванюшка выбрал удобное место, где можно спрятать лодки в тальнике, залитом водой. Мы загнали их так, что с речки ни за что не заметишь. Сами разлеглись на крутояре в траве, и Кутима лежит перед нами как на ладони. Далеко все просматривается в ту и в другую сторону.

— Если за нами кто-нибудь тащится, — рассудил Ванюшка, — засечем тут наверняка.

Эта история с мотором взволновала его не на шутку. Да и я тоже встревожился. А Кольча как ни в чем не бывало в книжку уткнулся. Он взял с собой несколько штук в поход. Кольча говорит, что скорее всего один мотор у Валюхи-горюхи был для кого-то припрятан, но потом положение изменилось или надобность в нем пропала, и она продала его нам. А может быть, тот человек от мотора сам отказался, всякое ведь бывает.

Мы с Ванюшкой другого мнения придерживаемся. Кольчина версия самоуспокаивающая. Мы считаем, что у Валюхи-горюхи мог быть вот какой альянс с Антошкой. Тот догадался, что мы пронюхали про самородки, по которым его вездеход топтался, и решил от нас отделаться. Он подсунул нам мотор с большими дефектами. Пускай, мол, заберутся они подальше в тайгу и покукуют там, а я разживусь золотишком и задам лататы. Могло быть так? Могло!

Как Антошка узнал, что мы за самородками отправляемся? Да очень просто. Мог догадаться, когда его дедушка про аварию выспрашивал. Могла и Галка Валюхе-горюхе проболтаться. Они дружат. Галка все время к Валюхе наряды шить да перешивать бегает.

— Отвлекитесь немного, — предлагает Кольча. — И так уж ум за разум… Вот послушайте, как описывают наши края первые русские путешественники. «Дика и неприветлива страна Кедра и Соболя. В ней все сурово, печально и угрюмо, хотя грандиозно и величественно. Суров климат, угрюма и молчалива тайга, неприветны необозримые пространства вод…»

Ждем час, ждем другой, третий. Кутима перед нами пустынна. Кольча уже скоро всю книжку одолеет.

Он читает, а я закрыл глаза, и возникают передо мной вереницей струги на таежной Кутиме-реке. Сидят в стругах крепкие, бородатые мужики в зипунах и кафтанах, подпоясанных кушаками. На чубатых головах у мужиков островерхие бараньи шапки, сбоку у пояса привязаны пороховницы, за кушаком нож. Одни на веслах сидят, другие полулежат, отдыхая, посасывают трубки. По правую руку у каждого длинная пищаль.

В кустах, подступающих к реке, слышатся подозрительные шорохи и всплески, треск сучьев, приглушенные голоса. Вжикнула вдруг острая стрела и расщепила весло, вонзилась в борт «пальма» — тяжелое копье с ножом на конце…

Кольча читает вдохновенно, будто слушаем его не мы вдвоем — я да Ванюшка, — а большая группа людей.

— «Одолень-трава! Одолей горы высокие, долы низкие, озера глубокие, берега крутые, леса темные, реки быстрые, пеньки и колоды. Одолей ты пулю ворога, стрелы каленые, копья острые, мечи булатные…»

Слушал я, слушал Кольчу и задремал. Ванюшка тоже, оказывается, прикорнул.

— Хорошенькое дело! — возмущенно растолкал нас Кольча. — Я стараюсь, читаю им, а они похрапывают.

— Никто на реке не появлялся? — протер кулаками глаза Ванюшка.

— Никого!

— Может, здесь заночуем? — поглядел я на солнце.

— Ни в коем случае! — запротестовал Кольча. — У нас же все размечено. Дедушка Петрован посоветовал для сегодняшней ночевки остров Сосновый. Он совсем рядом.

— А по мне так можно и тут, — лениво потянулся наш командор.

— Ничего себе заявочки! — с горьким изумлением воскликнул Кольча. Зачем нам график ломать, когда на это нет никакой причины?

— Прилип как банный лист! — нехотя поднялся Ванюшка.

К острову мы причалили еще засветло. Дедушка Петрован потому советовал нам на острове таборовать, что здесь во всех отношениях безопаснее: место высокое, гнуса меньше, да и никакой зверь не напугает.

Палатку мы поставили на песчаном бугре метрах в ста пятидесяти от берега. Вечер тихий. Ни малейшего дыхания ветерка. Воздух сделался такой густой, что, кажется, где-то поблизости сухую мякину ветром вздуло. Мошкара и комарье хороводятся. Таежники наши горько шутят в таких случаях: «Брось окурок — на землю не упадет. Завязнет в затирухе из гнуса!»

— Что бы мы без этой мази делали, парни! — подновил защитный слой на лице и на руках Кольча. — Намазался и как в броню залез!

Как-то странно ведет он себя, мне кажется, сегодня. Очень уж возбужденный какой-то. Я от него устал да и Ванюшка тоже. «Только тебя одного и слыхать!» — буркнул на него командор несколько минут тому назад и отправился за дровами для костра, а мне велел поискать зверобоя чай заварить.

— Мишаня, дай прогноз, — остановил меня Кольча.

— Дождя не будет, — сказал я. — Слышишь, чибис кричит?

Дедушка Петрован научил меня по всяким приметам погоду на завтра угадывать. Птицы помогают, травы, пчелы, цветы, деревья, собаки, дым от костра… и даже самолеты. Да, да! Самолеты, я не шучу. Если в небе белый след от самолета (инверсионный он называется) быстро начинает расползаться и рваться, как гнилая веревка, сразу во многих местах — жди ненастья. Сотни раз проверено.

Отошел я от нашего лагеря совсем недалеко и напал на полянку, усыпанную зверобоем. Потом пошагал к берегу смородины поискать. Тоже хорошая заварка получается, душистая. Набил листьями карман и прямиком хотел к палатке пробраться, да угадал в болото. Гляжу и глазам своим не верю: на чахлых кустиках осинника белые цветы. А кругом кочки, увитые поблекшей и спутанной прошлогодней травой, выбеленной дождями и снегом. Торчат из воды, как головы с неопрятной седой шевелюрой. Зеленая трава еще только-только пробиваться стала сквозь эту пышную, растрепанную ветрами шевелюру. В надвигающихся сумерках мне одному жутковато стало на этом чудном болоте с его диковинными цветами на осиннике. Но и любопытство держит, а то ведь скажи Ванюшке — засмеет. Подбираюсь по кочкарнику к кустикам.

Черт возьми, да ведь это не цветы! Это же бабочки-однодневки! Тысячи тысяч бабочек! Они так густо облепили осинки, что, кажется, все тут гроздьями цветов усыпано. Никогда еще я не видел такого жуткого множества этих бабочек.

Короткая у них жизнь. Утром родились они с первыми лучами солнца и вот сейчас последние минуты доживают. На воде уже плавают некоторые. Скоро все попадают в болото…

Ругнул я себя за то, что по зряшному делу канителюсь тут, и стал на сухое место выбираться. И вдруг меня еще одно чудо поразило: в черной смоляной воде была разлита нефть. Тонкой радужной пленкой она покрыла все вокруг кочек. Вот куда надо было заглянуть нашим геологам! Неужели это мне фарт выпал, как говорили у нас в старину про удачу?

Меня даже в жар бросило. Одно открытие уже есть!

Не зря же геологи столько времени у нас по тайге лазили. Какие-то предпосылки у них были. Да я и сам где-то читал, что места у нас на нефть перспективные.

Я сделал ладошки ковшиком, нагнулся и зачерпнул воды. Понюхал. Вроде бы нефтью отдает. Пальцы маслянисто блестят.

Бегу к лагерю и кричу ребятам еще издали:

— Я нефть нашел!

— Ништяк! — повернул ко мне голову Ванюшка, оторвавшись от ложки. Кашу пробовал. — Геологи вон сколько старались, а ты у нас живо все спроворил…

Вылез из палатки Кольча, стеливший постель.

— Где нефть?

— В болоте!

— Удивительно… — Кольча надел свою курточку, висевшую на суку сосны возле палатки. — А впрочем, многие великие открытия делались случайно, Ванек.

— Верно, бывает, что и слепая курочка зернышко находит.

Меня всего передернуло, но я смолчал. Сейчас сами увидят! Нефть, она, может быть, даже подороже золота. Поважнее, я хочу сказать.

Идем к болоту. Я шагаю первым. Залез на кочку, зачерпнул пригоршней воды и сунул Ванюшке под нос.

— Нефть! — изумленно пробормотал он.

— Это мы сейчас проверим! — сказал Кольча не без важности и достал из кармана маленький пузырек, наполненный какой-то черной жидкостью. — Я предусмотрел такой случай.

Мне не понравился его тон.

— Какой?

— Да когда нефть будем брать на пробу.

Он сунул пузырек Ванюшке и попросил открыть его, а сам срезал ветку осинки и ободрал с нее все листья. Получился гибкий длинный хлыстик.

— Прошу внимания! — Кольча нагнулся и жиганул своим хлыстиком по воде. — Глядите.

Лицо у него сделалось вдруг такое, словно он по ошибке вместо малины калину разжевал.

— Это не нефть, Миша, а окислы железа-а…

— Почем ты знаешь? — вспыхнул я, готовый пустить в ход кулаки, будто не кто иной, а именно Кольча во всем виноват. Бывает со мной такое.

— Видишь, пленка на мелкие кусочки раскололась? Будто она стеклянная…

— Ну и что из этого?

— А вот что! — Кольча взял у помалкивающего командора пузырек и плеснул из него черную густую жидкость в болото. — Это настоящая нефть, Миша. Гляди. Она на кусочки не будет колоться, сколько бы ты по ней ни дубасил.

Он еще что-то хотел сказать, но я вырвал у него прут и сам хлестнул им по воде, да так, что брызги полетели во все стороны. Ванюшка усмехнулся, вытираясь, шагнул поближе, и мы нагнулись с ним над болотом. Свежее маслянистое пятно от нефти не разбежалось и не раскололось. Причудливо изгибаясь, сочные фиолетовые полосы с желтой окантовкой тягуче расплылись по мелкой ряби и, как только она улеглась, побежали-побежали навстречу друг другу, слились опять вместе.

— Эх ты, ге-олух! — Кольча дружески шлепнул меня по плечу.

— Сколько нам дядя Костя в письмах твердил: «Прежде чем что-то найти, надо сначала искать научиться!» Это же типичные окислы железа, а ты их за нефть принял. Результат распада гниющих растений.

Ели мы гречневую кашу с топленым маслом и на вечернюю зорьку любовались.

Много уж зорек — вечерних и утренних — довелось мне встретить в тайге: на охоте и на рыбалке, на сенокосе, в кедровниках, когда ходили шишковать далеко от Басманки. Но эта поразила меня необычайной сочностью своих красок. Солнце скрылось за макушки елей, и небо заполыхало. А поближе к нам на высокой гриве за островом тоже елки стояли, и все высоченные, как на подбор. Отпечатались они вдруг так четко и рельефно, точно их вычеканили из металла. Они стояли плотно, плечом к плечу, как солдаты в сомкнутом строю, а за ними словно развернутое гвардейское знамя реяло.

— Вот это видочек! — зачарованно протянул Кольча.

— Давайте-ка спать укладываться, — как-то совсем по-взрослому пробасил вдруг командор и полез в палатку. — А то вас завтра не добудишься.

Ложимся на перину из еловых лап. Пахнет хвоей, смолой, горечью древесной коры, лесными травами и сырым мхом с болота. Вдыхая эти родные ароматы таежные, я люблю засыпать под шум елей и сосен. А вот сегодня мне не спится, мотор все из головы не выходит у меня. Нутром чую: что-то тут нечисто…

Колокольчик меня удивляет. Где так наплетет сто бочек арестантов, а тут придумал, что у Валюхи был еще один мотор в заначке, и на этом успокоился. Никак не допускает мысли, что это Антошкина работа.

Ванюшка уже похрапывает, Кольча тоже сладко начал посвистывать носом, уткнувшись в мое плечо. А я свой сон спугнул мыслями о моторе, опять встревожился.

Лес шумит уныло, монотонно, и вот уж начинается в таежном царстве-государстве ночной разговор. Пронзительно и грозно донеслось откуда-то издалека: «Ух-ух!»

Это филин пугач. Ночным королем тайги зовут его у нас. Горлопанит всегда почем зря.

Выпь на болоте закричала: «Уу-уп! Уу-уп!» Протянула три раза, передохнула и по новой давай упать.

Проскрипело сухое надтреснутое дерево, набежала на берег волна-плескунец, и где-то далеко-далеко петушок пропел звонко. Маленький такой куличок.

— Вау-ау! — отрывисто пролаял вдруг за протокой гуран[9].

Шел по своим делам или захотел напиться, а в ноздри ему с острова человечьим духом шибануло. Далеко теперь удрал с перепугу. Очень чуткий и осторожный зверь.

С гурана мысли мои на Галку перекинулись. У нас в Басманке Галкину мать гуранкой зовут. Она казачка забайкальская, а их гуранами прозвали за характер. Вот и Галка тоже гуранка по характеру. Отчаюга и забияка. После того фингала, который она мне еще в пятом классе поставила, мы с ней на ножах. Но дело не в отношениях. Куда она с озера пропала? Ведь она прямо нам заявила: от меня вам не отделаться. Галка не тот человек, чтобы сдаться без борьбы, это уж точно. А вот отстала, и все, три дня уж как мы из дому.

Какой-то непонятный страх навалился на меня. В незнакомых местах ночами я всегда побаиваюсь, а кого — и сам не знаю. Умом-то понимаю, что глупо бояться неизвестно кого или чего, а вот страшновато делается — и все тут. Кольча однажды мне признался, что и он тоже побаивается. «Это пройдет, Мишаня, — успокоил он меня. — Такое чувство в нас еще от пещерных людей держится. Подарок наших далеких предков. Сколько у них в лесу всяких врагов было? А оружие какое? Каменный топор да копье!»

Но вот мало-помалу усталость придавила меня, и я заснул. Слышу сквозь сон, плачет кто-то рядом. Маленький ребенок плачет. Откуда на этом необитаемом острове в тайге ребенку ночью взяться? Я сжался весь, будто в ожидании удара. А ребенок плакать перестал и давай зубами клацать. У меня отлегло от сердца: сова.

— Миша, Миша! — в ужасе прошипел над ухом моим Кольча, толкая меня под бок.

Я молчу будто сплю, а самого смех разбирает.

— Ребенок плачет! Послушай…

— Сова! — прыснул я.

Кольча не сразу успокоился. Я начал рассказывать ему, как мы однажды эту самую сову за жар-птицу приняли. Маленькие еще были. Вот набрались страху! В дупле она сидела, а там гнилушки. Вывозилась вся, выпорхнула ночью у нас над головами и понеслась над опушкой кометой огненной…

— Когда вы угомонитесь, полуночники? — заворчал на нас Ванюшка, переворачиваясь на другой бок. — Скоро уж развидняться начнет.

Верно, июньские ночи — с воробьиное крылышко. Я повернулся спиной к Кольче и сразу же заснул.

Разбудил меня бешеный вой ветра. Ветер выл и стонал, как в кино. На нашем острове бесновался ураган чудовищной силы. Палатку так трясло, словно по ней палками колотили со всех сторон.

Сквозь завывание ветра послышался злобный, нападистый лай собак. Ванюшка схватил свое ружье и первым выскочил из палатки.

«Вот почему заря-то так полыхала! — запоздало дошло до меня. — К ветру…»

Я тоже вывалился из палатки с ружьем в руках, и ураган тотчас подхватил и завертел меня, как охапку соломы. Беспомощной букашкой почувствовал я себя. Наверное, то же самое испытывает муха, севшая на магнитофонный диск, когда его включат в перемотку. Меня оглушило и ослепило, хлестнув в лицо песком и галечником. Запнувшись о что-то, я шмякнулся так, что искры из глаз посыпались.

Но вот напор ветра стал ослабевать: перекатившись через остров, ураган бушевал уже где-то за протокой, бешено крутил, гнул, ломал и корежил вековые деревья. Мы, наверное, в самом эпицентре этого ветровала побывали.

— Мотор украли! — долетел от берега отчаянный крик Ванюшки.

А ветер уже не ревел, а только сипел немощно сорванной глоткой.

Кольча тупо уставился в песок и тянет жалобно:

Обхватив руками коленки, уныло покачивается в такт своей муторной песне. Сейчас Колокольчик напоминает мне золотистую бабочку, которая побывала в руках у жестокого мальчишки и всю свою яркую пыльцу с красивых крылышек порастеряла. От бравого Кольчиного вида не осталось и следа. Я, конечно, тоже сник, только себя со стороны не вижу.

Ванюшка сидит мрачный, насупленный. Глаза ему песком запорошило, и он все никак не может проморгаться. Хлопает белесыми ресницами, которые кажутся седыми на его багровом, загорелом, исхлестанном песком лице.

А мне уж и свет белый не мил. Глаза бы мои ни на что не глядели. Сколько старались, работали, денежки копили, волновались… И все коту под хвост! Нет у нас больше мотора. Был да сплыл!

канючит Кольча.

— Да заглохни ты! — не выдерживает командор, однако сам же добавляет горечи: — Пошли по шерсть, а вернемся стрижеными…

Страшно даже подумать, какой позор ждет нас в деревне. Ведь мы же наобещали, что фильм про строителей снимать будем. Думали, золото найдем, тогда все и откроем в школе. А вот теперь и не золота, и не фильма…

Чак виновато поглядывает на нас, развалившись чуть поодаль, Дружок беспечно хвостом помахивает, этому все трын-трава. А Чак понимает, чувствует: беда случилась. Большая беда.

Нет, он нисколько не виноват, что у нас мотор украли. Сами мы виноваты, что бросили его в лодке. Ураган налетел внезапно, по-разбойничьи, как из-за угла. Волны бились о камни, лес трещал, несло песок и гальку, сломанные сучья… А ворюга хитер, он подбирался к нашим лодкам с подветренной стороны, мы видели его следы у воды на мокром песке — полусмытые. Чак и не учуял поэтому.

— Никогда себе не прощу, какого лешего я вас на взгорок потащил палатку ставить! — хаманит-виноватит сам себя Ванюшка. Дедушку Петрована вспомнил: «Тумана болотного пуще огня бойтесь, парнишши!»

— Знал бы где упасть, так соломки постелил! — пробурчал я.

Ванюшка поглядел на меня, криво усмехнулся и смахнул набежавшую слезу с воспаленных глаз.

— Прогнозист, горе луково! И у меня, как назло, из головы вылетело: «Солнце в тучу, будет взбуча!»

— Там и не туча была, а всего-то обрывок маленький! — оправдываюсь я хмуро.

Да дело вовсе и не в этом. Закат был багровый, значит, к ветру. Как я мог позабыть? Но что же изменилось бы, если бы даже я и не ошибся, предсказал бурю? Ничего ровным счетом! Потому что у нас такой моды нет, чтобы лодку, как кобеля, на цепь сажать, а моторы прятать подальше. Даже пришлые туристы-дикари, которые все глубже стали летом просачиваться на Север, и те не пакостят в тайге. В тайге люди чище, требовательнее к себе становятся, оставаясь наедине с природой.

надоедливо начинает крутиться у меня в голове.

Кольча уверяет, что это не просто кража, а самая настоящая диверсия. Кому-то очень не хочется, чтобы мы плыли к нагорью. А это значит, что мы на верном пути.

— Брось ты! — брюзгливо начал Ванюшка. — Упер какой-то варнак мотор, а он и рад стараться, развел турусы на колесах.

Летом наш командор месяцами пропадает на лосиной ферме у отца, а там очень много таежных старичков чалдонов этим мудрым делом занимается, одомашнивает животных, вот и понабрался у них всяких присказок да поговорок. Поначалу вроде бы щеголял он такими словечками, а потом вошло у него в привычку.

— Если бы это был обыкновенный вор, то он бы и шитик наш со всем добром угнал, — возражает без особого воодушевления Кольча.

— А ты как отсюда выберешься? — иронически усмехнулся Ванюшка.

— Меня пожалел?

— Себя!

— Не доходит! — обескураженно роняет Кольча.

— Если ты с голоду в тайге загнешься, кто отвечать будет?

— Резонно! — соглашается Кольча.

— А за мотор много ли ему припаяют?

Кольча замолкает, не меняя позы, ворошит песок каблуком кованного железом горного ботинка. Я бездумно смотрю на ворону-растрепу, севшую на ближнюю сосну. Должно быть, и ей крепко перепало, намял ураган бока, сидит измученная.

навязла у меня в зубах нудная Кольчина песня.

— Накаркал! Приключений ему, видите ли, захотелось! — зло уел я Кольчу.

Он мне ничего не ответил и даже головы не поднял.

— А не Галкина ли это работа?! — вдруг кольнуло меня через минуту.

— Мели, Емеля! — устало отмахнулся Ванюшка.

В прибрежном ивняке, загородившем от нас протоку, послышалось вдруг какое-то бульканье, и оттуда вынырнула Галка в своей берестянке. Присев по-индейски на одно колено, она гребла веслом. Протока мелка, мотор был поднят.

— Эй, магелланы!

Мы вскочили все разом. Так бывает только в кино: я едва успел сказать «Галка», и вот она сама, легка на помине! Хохочет во все горло, заливается. Галка! Я, пожалуй, меньше бы удивился, если бы увидел в небе паровоз, про который она нам все уши прожужжала. Паровоз вместо самолета или вертолета!

На этот раз появление Галки даже обрадовало меня.

— Сейчас подойдет к нам и предъявит ультиматум, — сказал я тихонько Ванюшке с Кольчей. — Хотите получить свой мотор? Тогда берите меня с собой!

Берестянка между тем причалила, Галка выскочила на песок, закинула на одно плечо туго набитый рюкзак и к нам направилась.

— Я у мамы на рыбалке была, мальчики, — радостно объявила она нам. Мама не возражает, а папа раньше еще согласился отпустить меня с вами в поход.

— У нас мотор украли! — глухо выдавил Кольча.

Галкино лицо скривилось и стало совсем некрасивым. Она собралась заплакать.

— Попугиваете?

Мы молчали, и она поняла по нашему виду, что мы не врем.

— Попадет мне теперь из-за вас! — Галка бессильно опустила рюкзак и присела рядом с ним на песок.

— А ты-то тут при чем? — жестко бросил Ванюшка.

— Мотор-то наш! — проговорила Галка сквозь плач.

— Ваш?!

— Нет! Папы Карло!

Мы с Ванюшкой переглянулись.

— А как же он тогда в магазине очутился?

— Мы с Кольчей… принесли, — горько всхлипывала Галка. — У папы… чуть не на коленях… выпросили. Он его даже не опробовал! А ему осенью… на охоту…

— Это ты все крутишь-вертишь? — набросился Ванюшка на Кольчу. Хорош! Вашим и нашим в интересе спляшем!

Кольча стоял перед нами пришибленный и нелепо улыбался.

— Мы же за мотор денежки заплатили! — недоумевал я.

— Для отвода глаз! — буркнула Галка. — Они у Валюхи хранятся.

Вот почему Колокольчик вчера был какой-то не такой! Вот почему никакого впечатления не произвел на него Славный парень… прикативший на нашем моторе!

— Я же из добрых побуждений! — глухим надрывным голосом выдавил с трудом Кольча. — Галку бы вы ни за что не согласились взять, а из-за вашей амбиции государственное дело…

— Вот теперь сам и отчитывайся за мотор перед ее отцом! — сурово оборвал его Ванюшка.

— Политика лисьего хвоста! — оценил я действия Колокольчика. — Вот она как теперь боком тебе вышла!

Галка вытерла платочком слезы и как-то вдруг сразу взяла себя в руки. Вот ведь гуранская порода!

— Вы хоть ели сегодня?

К нам подбежал Дружок и принялся обнюхивать Галкин рюкзак, учуяв там еду. Чак стойко держится, верно несет службу, развалившись у палатки.

Галке никто из нас не ответил, но она и так все поняла: нам было не до еды. Уж Кольча бы обязательно покормил своего любимца.

— Пойду хоть чай вскипячу да сухарницу приготовлю.

Она забросила на плечо рюкзак и пошла к палатке. Мы остались на прежнем месте. Командор измученно опустился на песок, я тоже сел. В ногах правды нет. Кольча взволнованно метался перед нами, не находя себе места.

— Презираете меня, да?..

— Чего уж теперь после драки-то кулаками махать, — пробурчал примирительно командор. — Но как я тебе верить после всего этого буду?

— Я уж и сам себе не рад! — покаянно воскликнул Кольча. — Заносит… не в ту степь.

— Ну хватит уж казниться! — пожалел его командор, морщась как от попавшей под ноготь занозы.

Лицо Колокольчика вдруг так просияло, точно он исцелился в один миг от всех своих грехов.

— Парни, парни, идея! — растерянно пробормотал он. — Великолепная идея! Экспедиция не отменяется! Мы поставим Галкин мотор на дюральку и пойдем. Он послабее нашего «Вихорька», но шитик, я думаю, утянет.

— А с Галкой как? — не по-хорошему усмехнулся Ванюшка.

— Возьмем!

— Ты что, лук ел или так поглупел?

— Но это единственный шанс спасти экспедицию, командор! — взмолился Кольча.

До чего додумался — Галку взять! Да это же не поход будет, а одна мука. Сразу раздоры да ссоры начнутся. В деревне с одним не поладил, начинаешь дружить с другим. А в тайге как? Лучше уж плюнуть на все и домой поворачивать.

— Мальчики, идите завтракать! — позвала от палатки Галка.

Мы поднялись и пошли к палатке.

— Единственный шанс! — повторил Кольча.

— С Галкой водиться, что в крапиву садиться! — отрезал Ванюшка.

— Вот-вот! — поддакнул я.

У палатки на зеленой лужайке нас ожидали три миски с сухарницей. Наша таежная еда, сухарница. Приготовить ее можно очень быстро и вкусно, а главное, сытно поесть. Дома ржаной хлеб порежут тоненькими дольками, на противень положат, круто солью посыплют крупной и в печь на вольный жар. Соль к сухарикам прикипит, и станут они румяно-седыми. На охоте или на рыбалке воду вскипяти, брось в котелок эти сухарики, плесни три ложки топленого масла, вот тебе и сухарница готова. Садись скорее, ешь: сухарики должны не совсем размокнуть, аппетитно на зубах похрустывать. От этого у них особый вкус получается.

У Галки сухарница получилась куда с добром, но ели мы ее молчком, а потом поварихе никто даже спасибо не сказал. Чай пить не стали. Ванюшка поднялся и сделал нам с Кольчей знак за ним следовать. У Галки хватило ума не тащиться за нами, принялась посуду мыть.

— Взять ее придется, ребята, — тяжко вздохнул командор, присаживаясь у лодок на песок: там, где мы раньше сидели и Галку увидели.

Я этого никак от него не ожидал, изумленно вылупил глаза.

— Девчонка не мед, с придурью, — голос у Ванюшки зазвучал еще тверже и решительнее, по-командирски. — Меня самого от одного вида ее с души воротит. Но Кольча прав — хочешь не хочешь, а брать придется.

— Я с Галкой не поплыву! — уперся я.

— Вольному воля! — Ванюшка вскочил, резко повернулся и мотнул головой в сторону Галкиной берестянки. — Садись в ее посудину и скатертью дорожка!

Не сказав мне больше ни слова, он направился к палатке.

— Да ты сам себе этого потом не простишь, когда остынешь! миротворно и жалеючи сказал мне Кольча. Душевно так сказал, дружески. Пошли, перестань дурака валять, Миха.

Он подхватил меня под руку и потащил на угор, к палатке. Я не сопротивлялся.

Галка кормила сухарницей Чивчукчака.

— Вторую миску уминает, — сказала она Кольче, когда мы подошли, — а этот осмодей Дружок нос воротит.

— Ты их из одной миски?! — ужаснулся Кольча.

— А что?

— Дружок скорее лапы протянет с голодухи, чем уронит свое собачье достоинство!

— Гляди-ка, куражливый какой!

— Голод не тетка! — изрек командор. — Прижмет, так перестанет модничать.

«Человек практичного ума!» — вспомнились мне слова нашего классного руководителя, сказанные однажды в адрес Ванюшки.

По всему было видно, что он уже объявил о своем решении Галке. После я узнал, что в ответ она лишь бросила коротко:

— Давно бы так!

Не было у меня злости на Ванюшку, он прав: не поворачивать же нам оглобли?.. А вот на душе все равно было муторно. Галке вида не показываю, что мы из-за нее схватились сейчас на берегу, решаю установить с ней мирное сосуществование по принципу: нас не трогай, мы не тронем. Что из этого получится — не знаю. Боюсь, что она мне житья не даст.

Появись Галка-задавалка на этом острове двумя часами позже, и не видать бы ей экспедиции как своих ушей.

Впрочем, интересно, как бы тогда Кольча попытался удержать нас тут, запоздай она приплыть. Вчера-то он из кожи лез, чтобы утащить нас ночевать на этот остров, потому что они здесь договорились встретиться. Галкина мать работает бригадиром в рыбацкой артели на Киренге. Галка к ней сразу и помчалась с Малинового озера.

А получилось у нас вот что. Мы с Ванюшкой снимали палатку, а Кольча пошел Галкин мотор опробовать, проверить, как он потянет груженый шитик на течении. Оттолкнулся веслом от берега, сев в берестянку, и завопил во все горло:

— Ура-а, парни, ура-а! Мотор нашелся!

— Какой мотор? — крикнул ему Ванюшка.

— Да «Вихорек» наш!

— Где?

— На дне! — Кольча ткнул пальцем в воду.

Берестянка его покачивалась в тихой заводи, отгороженной от быстрой протоки каменной грядой. Вода в ней светлая-светлая, «зоркая», как у нас говорят. Мы по камням подобрались с Ванюшкой к Кольче.

— «Вихорек»! — ахнул я.

А глубина порядочная, никак не меньше десяти метров. Может, даже побольше, потому что угадать трудно, вода всегда скрадывает расстояние. Я сажусь на камень и начинаю торопливо раздеваться. А комары будто этого и ждали: яростно набрасываются на меня со всех сторон и жварят вовсю. Спасу от них нет, но я терплю. За такую награду, как «Вихорек», можно и помучиться.

Ванюшка пыхтит рядом, стягивая сапоги.

Я успеваю раздеться первым и, вытянув руки над головой, «рыбкой» лечу в омут. Иду, иду на дно с раскрытыми глазами. Еще, еще маленько. Вот они, камушки на дне, вот мотор… Но едва успеваю коснуться пальцами мотора, как мне делается невтерпеж. Грудь разрывает, в ушах бешеный шум и звон, ломит виски. Кажется, еще миг, и я тут кончусь. Что есть силы отталкиваюсь ногами и взлетаю вверх. Вынырнув, кручу головой, отфыркиваюсь, жадно хватаю воздух широко открытым ртом.

— Достал дна? — лезет с расспросами Кольча.

— Достал!

Хочу еще раз нырнуть, но Ванюшка останавливает меня окриком:

— Погоди! Успеешь еще нахлебаться.

Он уже разделся и сразу стал мохнатым: с ног до головы комары облепили. Выбрал камень потяжелее. Кольча подает ему веревку. На конце петля. С камнем он как колун на дно пойдет, сбережет драгоценные секунды. Хорошо придумал! Корежась под укусами комаров, Ванюшка прижимает петлю с камнем к груди и «солдатиком» летит в воду. Веревка тянется за ним.

Но получилась осечка. Сначала как поплавок веревка выскочила из воды, потом показалась Ванюшкина голова.

— Петля из рук выскользнула!

Я уже наготове. Ныряю, как Ванюшка, с камнем, но иду вниз головой. Это дает мне возможность маневрировать: одна рука у меня свободна, и я подгребаю ею прямо к мотору. Ухватился за скобу для переноски, камень бросаю, а петлю накидываю на винт мотора. Все, порядок! Дело сделано!

Чувствую себя победителем стихии. Воды в данном случае. Замерз, посинел, все тело зудится, искусанное комарами, а я плясать готов от радости.

— Ну что ж, теперь давай трогательно попрощаемся! — говорю Галке, злорадно посмеиваясь.

— Прям уж! — фыркнула она в ответ.

Да я это просто так сказал, чтобы позлить ее. Разве теперь от Галки отвяжешься? Гуранка она и есть гуранка.

— Потерпеть уж придется, Миша, — отвел меня в сторонку командор. Кашеварить зато будет, одежонку продырявим — залатает, постирушки устроит…

— Парни, теперь вы верите, что это диверсия? — опять принялся за свое Кольча. — Вору наш мотор до лампочки! Ему главное — нас домой вернуть.

— Умный ты, Колян, как утка, — засмеялся Ванюшка. — Только отруби не ешь!

— Это ты к чему, командор? — насторожился Колокольчик.

— Да к тому, что Чак помешал вору. Понял? Вот он и фуганул мотор в омут.

— Не вам, не нам?

— Вернуться хотел за ним, когда мы отсюда уберемся!

Тяжелый выдался денек. Кутима злая горная река, это не Чистюнька. Часто сжимают ее с боков гольцы. Внизу они зализаны до синеватого камня, покрыты, как плесенью, зеленым мхом, оплеваны пеной. А вверху лишайниками разрисованы, и уже только потом земляная корка все укрыла, и щетиной кажутся на ней высоко у тебя над головой редкие сосны. Местами идем как по дну глубокого ущелья. Я чуть было не налетел на топляк, когда сидел у руля. Бревно несло водой, поставив на попа. Валялось оно где-то на берегу, один конец сох, а другой мок. Потом дожди прошли, речка поднялась, слизнула его и поперла стоймя. Если бы я оплошал немного, могло бы насквозь борт прошибить у шитика.

Галкину берестянку мы погрузили в шитик. Практицизм хозяйственного командора: зачем зря бензин жечь?

Вечер того и гляди в ночь перейдет, а мы все в пути. Где-то тут поблизости должна быть переночуйка, помеченная для нас дедушкой Петрованом на карте. Он ее назвал хижина Джека Лондона. Оказывается, давно-давно, еще в первые годы Советской власти, геологи наткнулись на нее, голодные и холодные. Сбились с намеченного пути, остались без продуктов, а дело было уже к зиме. И вот заходят они в эту избушку, а там и сухие дрова припасены, и вяленая рыбка, и мешочек крупы, и соль… Да еще лежит на полочке томик рассказов Джека Лондона. Так и стали потом звать эту переночуйку — «хижина Джека Лондона».

— Там огонек! — разглядела во тьме глазастая Галка.

Верно. Костерок горит у хижины.

— Право руля! — скомандовал причалить к берегу командор.

— Охотники, наверное, — сказал Кольча.

— Чего ты буровишь? Какая тебе сейчас охота?

— Может, тот ворюга, который наш мотор утопил? — сделал предположение я.

Мы пристали к берегу, набрали в кустах всякого валежника и на всякий случай замаскировали наши лодки. Для табора командор выбрал дно глубокого оврага. Заметить нас в нем можно разве только с вертолета.

— Командор, давай я в разведку слетаю! — загорелся Кольча, едва мы поставили палатку.

«Перед Галкой хорохорится!» — решил я.

Ванюшка развернул на коленях карту, освещая ее карманным фонариком.

— Да, костер у переночуйки.

Наткнуться в тайге на избушку можно в самых неожиданных местах. Где орех, там и мех. Увидят летом охотники кедровник, обещающий богатый урожай шишек, и рубят себе переночуйку. А на следующий год или через несколько лет шишки облепят другой кедровник. Все звери и птицы, которых кедр кормит, туда подадутся. За ними пойдут и охотники, новые избушки поставят.

— Давай я подкрадусь к костру? — пристал к Ванюшке Кольча.

— А что это нам даст? — спросил командор. — На лбу у человека не написано, кто он такой.

— Во-первых, мы будем знать этого человека в лицо, — зачастил возбужденно Кольча. — А во-вторых, он может быть там не один, и тогда по их разговору можно кое-что понять. Ну а в-третьих, командор, интуиция поможет.

— Ну что ж, валяй, — разрешил вдруг Ванюшка.

Я думал, он шутит. Гляжу на него во все глаза. Нет, не шутит.

— Только пойдешь вместе с Мишаней, — добавляет Ванюшка. — Да только там поаккуратнее, Миша. Попридержи его, если что.

Меня эта разведка не шибко обрадовала, день сегодня был маетный, как я уже сказал. Раза три мы заломы на Кутиме растаскивали. Подмытые на берегах деревья речка прет почем зря и валит в кучи на перекатах да так уминает, что они только хрустят, перегородив Кутиму от берега до берега сучкастой плотиной. Не знаешь, как к ней и подступиться.

— Пошли, что ли? — буркнул я Кольче.

Ночь уже легла. Вызвездило. Луна повисла над речкой. Светлая ночь. Нам, с одной стороны, это на руку, а с другой — не очень. Идти хорошо, все видать, а вот как к избушке будем подкрадываться? Она на взлобке стоит, по костру видать.

Пошли сперва берегом, потом свернули в кусты. Прореди перебегали согнувшись в три погибели, а кое-где и ползком приходилось пробираться. Так и кажется, что вот-вот кинется кто-нибудь на тебя из засады. Каждый шорох вгонял в дрожь. Пискнула какая-то пичуга ночная, а у меня уж и сердце оборвалось, шмякнулся в траву под куст. Кольча делал вид, что ему совсем не страшно, а весь дрожал как в ознобе и, чтобы я не заметил, старался держаться подальше от меня.

Виден уже лабаз для хранения продуктов, поставленный по обыкновению на четыре столба. Эти лабазы мне всегда кажутся похожими на скворечники, если бы скворцы были ростом с теленка.

У костра я различил две человеческие фигуры. Мы с Кольчей уже не шли, а подбирались на четвереньках по высокой траве, стараясь держаться поближе к реденьким кустикам, шапками разбросанным по взгорку. Как бы не нарваться на собак. Но их нет, кажется, у этих людей. Теперь бы собаки нас уже учуяли.

Кто же по тайге без собак ходит?

Прямо у окна переночуйки возвышался одинокий кедр. Ночью он выглядел очень плотным и был похож на гигантский черный гриб подберезовик. Есть такие подберезовики с черной шляпкой. Деревья ночью все, особенно большие, при луне кажутся незнакомыми, будто ты их видишь первый раз в своей жизни.

Махнул Кольче, что дальше ползти опасно: перед нами голая поляна. Затаились в жиденьких кустиках ольшаника. До костра теперь метров шестьдесят-семьдесят. У меня сердце так колотилось, будто я десятикилометровку пробежал без передыху.

Эти двое у костра по виду молодые парни, но лиц их разглядеть нельзя, они под накомарниками. Один дрова в костер подбрасывал, ломая их через колено, другой сидел на обрубке полешка, уткнувшись носом в карту.

Оба одеты одинаково, как одеваются геологи-поисковики или туристы: зеленые штормовки, такие же брюки, кирзовые сапоги.

— Чечако! — шепнул мне Кольча в самое ухо.

— Кто? — не понял я.

— Джек Лондон так новичков называет, которые впервые на Севере…

— Почему ты решил, что они новички?

— А ты погляди, как они костер палят!

Верно, черт побери! Что меня всегда поражает в Кольче, так это его наблюдательность. Я же не обратил на это внимания. Настоящий таежник, бывалый, нарубил бы сухой лиственник или кедрачка смолевого, а эти приперли пихтарника. Пихтарник для костра не годится, искры кидает шибко. Без глаз можно остаться или одежду сжечь.

Только я успел об этом подумать, как в костре будто патроны начали рваться. Даже не искры, а угли горящие полетели в разные стороны. Который дрова подкладывал, едва успел отшатнуться.

— Из какой-то экспедиции! — шепчу я Кольче. — Заблудились, наверное…

Молчат и молчат оба-два. Конечно, заблудились. Мы, когда заблудимся, обязательно перегрыземся. Каждый начинает свою правоту доказывать. Вот и эти, видать, поругались. Может, голодают? Один чайник на тагане. А мы, вместо того чтобы выручить людей, шпионим за ними, подслушиваем. Некрасиво получается.

— Давай подойдем! — шепнул я Коляну.

Тот вместо ответа поднес к моему носу кулак. Жалко, что шуметь нельзя, а то бы я ему показал, как кулаки под нос совать.

Скорей бы уж чай садились пить, что ли. За ужином, глядишь, разговорятся. Меня уж в сон стало клонить. Сколько можно тут валяться? Может, они вот так до самого утра будут в молчанку играть. Я толкнул Кольчу в бок и стал приподниматься.

— Лежи! — Он навалился на меня и прижал к земле.

Спихнуть мне его ничего не стоило, но я не стал сопротивляться. Не хватало еще драку устроить в этой нашей засаде!..

— А ты уверен, что это были те самые? — спросил вдруг тот, что уткнулся в карту.

— А то кто же! — не оборачиваясь к нему, хмуро буркнул ломавший дрова.

Поругались, ясное дело. А про кого же они говорили? Уж не про нас ли?

Опять молчанка. Надо ждать, ничего не поделаешь. Если бы не эти загадочные слова их, то я бы все равно настоял на своем, подошел к костру и все бы у них разузнал, что и как. Но теперь и так и эдак можно подумать, значит, надо ждать, чтобы еще что-нибудь услышать.

Наконец один из них поднялся. Тот, который в карту глядел.

— Сглупил ты, милейший, — начал он опять неожиданно и жестко, прохаживаясь у костра. — Зачем тебя в деревню-то понесло?

— Значит, надо было! — с вызовом бросил его напарник, выбирая палки потолще.

— Тебе что было велено? В городе нас ждать!

В руках у него блеснул пистолет. Я невольно зажмурился, отпрянув назад. Кольча попридержал меня за куртку.

Я открыл глаза, не дождавшись выстрела. Протерев пистолет тряпочкой, тот, что у костра разгуливал, не спеша положил его в карман куртки и опять давай пробирать своего кореша:

— Почему ты не дождался нас в Иркутске?

— Исхарчился вконец!.. — последовал раздраженный ответ.

Голос показался мне знакомым. Жаль, что недоговорил он, глотнув дыму. Набежал ветерок, и весь дым свалил прямо на него. Он закашлялся, начал сквозь сетку тереть кулаками глаза. А напарник не унимался:

— Ты же получил командировочные?

— Много ли на них поешь!

— Шеф за такое не похвалит!

— Я к вам, между прочим, не напрашивался! Когда в кармане есть деньга…

Его опять охватило дымом, и он поперхнулся.

«…Все романтичным кажется!» — мысленно закончил я сам за него, похолодев от страха.

Это же Антошка! Вот это кто!

Кольча тоже его узнал.

Ветер налетел снова да так сильно зашумел листвой, что не дал нам ничего разобрать: далековато все же до костра. И как назло, мирно там пошла беседа, тихо. Этот, с пистолетом, откинул сетку с лица, сел у костра, нагнулся за угольком. В зубах у него появилась сигарета. Я успел разглядеть его лицо. Парень как парень: усики черным жгутиком на самом краешке губы, бакенбарды на щеках пушатся, волосы аккуратно уложены волнистыми прядями. Значит, из города недавно. Симпатичный парень.

Попали мы в передрягу! Если они нас тут засекут, живыми нам от них не уйти. Я выбрал момент и рывком повернул назад, пополз к ближним кустикам в сторону речки. Кольча последовал за мной.

Назад мы улепетывали без оглядки, не чуя под собой ног.

— Антошка! — одним духом выпалил Кольча, повалившись на траву у Ванюшкиных ног.

— Ништяк! — Командор вопросительно поглядел на меня.

— Антошка! — мотнул я головой.

— А вам не поблазнилось?

— Попугивают! — прыснула Галка.

— Лопни мои глаза, если я вру! — клятвенно ударил себя в грудь Кольча.

— Ладно, не тяните! — перестала смеяться над нами Галка. — Говорите толком.

Она решила, что все это представление мы для нее затеяли, хотим ее испугать.

— Тебе все хаханьки! — показал я ей разбитое в кровь колено. Растянулся в темноте со всего маху на берегу.

— У них тут целая шайка! — частил Кольча. — А главарем какой-то тип по кличке Шеф.

Кольча «буратинил» с такой скоростью, будто маг включили не на те обороты.

— Ах, думаю, негодяй, ах, мерзавец, хотел нас перехитрить. Про Шумиху дедушке Петровану наплел, а сам сюда… Теперь, парни, главное — не поддаться панике, сесть к ним на хвост, и они сами притащат нас к золоту. Теперь они у нас под колпаком!

— Герой! — усмехнулся Ванюшка. — Штаны с дырой!

Штаны у Кольчи и на самом деле были порваны по шву чуть ли не до коленки. Зацепился за сук валежины, когда мы задавали лататы.

— Укокошат где-нибудь в глушняке — и концы в воду! — пробурчал я угрюмо. — Закон — тайга, прокурор — медведь!

— Ничего себе заявочки! — вскочил Кольча. — Мы же на подвиг идем, Миша! Вот он, подвиг, достойный мужчины!

— А перед подвигом иди пока выспись хорошенько, — сказал командор самым постным голосом. — Утро вечера мудренее.

Я достал из нашей походной аптечки бинт и флакончик с йодом, промыл у речки рану на коленке и перевязал. Галка вызвалась мне помочь, но я турнул ее подальше.

Ночь прошла спокойно, а утром командор объявил нам, что теперь в разведку он пойдет сам.

Кольча не остыл даже во сне, был такой же взвинченный, как вчера ночью.

— Ванек, учти, они вооружены до зубов. С твоей медлительностью я бы не рискнул… Потом еще габариты твои не для разведки. Скажешь, нет?

— Ладно, помолчи! — отрубил командор. — Миша, за меня остаешься. Следите за переночуйкой. Как только эти хлюсты уберутся, плывите туда и ждите меня там. Только чур не гоношиться, если я припоздаю.

Никто из нас не сомневался теперь, что Антошка со своим дружком направятся вверх по реке, к нагорью. В нашей стороне им делать нечего. Но на всякий случай, конечно, надо будет сперва убедиться, куда их понесет, а потом уж лодки на воду вытаскивать.

Ванюшка проснулся рано, будильник его разбудил, и все уже приготовил для разведки. С собой взял еды в карманы куртки, Кольчин бинокль, ружье, патронташ. Плыть решил на веслах в Галкиной пироге. Ее же легко спрятать везде: взвалил на плечо и унес, куда надо.

— Погоди! — остановила командора Галка, когда он уже садился в лодчонку. — Забыл таежное правило? Пошел на день, еды на три дня бери.

И она засунула ему во внутренний карман куртки кружок колбасы, а в карманах брюк разместила еще штук пять пирожков с осердием[10].

Ванюшка уплыл, а вскоре и мы тронулись в путь: золотничники, как мы стали звать теперь Антошку с его дружком, встали раненько, торопятся на старанку[11], видать, самородочки добывать. Едва они успели переправиться в надувной резиновой лодке на другую сторону Кутимы, как к «хижине Джека Лондона» подъехал на олене старик эвенк. С ним был целый караван оленей с навьюченными мешками. Ясно было, что к золотничникам он не имеет никакого отношения.

Миновали последний поворот Кутимы, и вросшая в землю переночуйка под кедром-великаном приветливо мигнула нам единственным оконцем. Эвенк уже разгрузил своих оленей и пустил их пастись. На вчерашнем месте горел костерок, уставленный закопченными котелками.

Старик встретил нас как дорогих гостей, помог лодки вытянуть на берег.

— Ты зачем скандалишь? — прикрикнул он на свою горластую пестренькую собачонку, разразившуюся для порядка не очень злым, но громогласным лаем. — Молчи давай, хвостом виляй. Гостей встречать-привечать, потчевать-угощать надо. На гостей серчать — борони бог!

— Бараний бог? — тихонько спросила у меня Галка.

Я отошел от нее, сделав вид, что не слышал.

— «Оборони» хочет сказать, а у него «борони» получается, — ответил за меня Кольча.

Галка, конечно, поняла, что я не желаю с нею разговаривать.

— Чаевничать будем, шибко хорошо кушать будем! — потащил нас к избушке добряк эвенк.

Чак и Дружок быстро освоились с Пеструхой его. Дружок по своей натуре пес ласковый, а Чак, я давно уже заметил, относится к собачьим потасовкам с величайшим презрением. В Басманке, бывало, подбежит к драчунам, ощерится и так рявкнет на них, что те сразу же подожмут хвосты.

Мы с интересом разглядывали эвенка. Лицом он очень похож на индейца, такими я привык их видеть в книжках на картинках да в кино: поджарый, бронзовый от солнца, с давно не стриженными длинными, спутавшимися волосами и голым, костистым подбородком. Я бы нисколько не удивился, если бы он назвался, скажем, Орлиным Когтем или Глазом Тайменя. Но старик назвался Иваном Прохоровичем, а выговор у него оказался точно такой же, как у наших деревенских кержачков такого возраста.

— Ты чо, паря, зенки-то пялишь на орончиков?[12] — благодушно засмеялся эвенк над Кольчей. — Побаиваешься, однако? Они смирённые! Бодаться борони бог!

За эту потешную поговорку мы его стали звать промеж себя Борони Богом.

— В переночуйку ходи, — раскрыл он перед нами дверь. — Кушать будем. По тайге с пустым брюхом бегать — борони бог!

Одет эвенк был так, словно собирался ночью по тревоге и впопыхах да спросонок перепутал свою и чужую одежду. С головы до пояса на нем все казалось чужое. Голубой пиджак в крупную клетку почти новый, ярко-желтая майка, на груди которой крупно по-английски выведено: «Президент», чуть поношенная шляпа-тиролька. (Правда, без пера.) А ниже пояса на старике все сидит так, как надо, все свое. Добротные кожаные штаны и мягкие олочи, подвязанные под коленками шнурками, чтобы не опадали голенища.

Мы, конечно, делаем вид, что нас нисколько не удивляет этот яркий контраст в его одежде.

— Как в плашку[13] попал! — с отвращением сдернул старик свой модный пиджак и швырнул бы под порог, если бы его не подхватил с налету Кольча. Руки не мои…

Борони Бог оказался человеком гостеприимным, общительным, компанейским. Вскоре мы уже многое о нем знали, не задав ему ни одного вопроса. Гостевал он в стойбище у своего сына, киномеханика и завклубом, справлявшего двадцатипятилетний юбилей. А сын, видать, большой пижон. И все, что из моды выходит, немедленно сплавляет отцу. А тот, как старый таежник, с ребячьего возраста приучен каждую тряпку беречь. Вот и приходится бедняге обряжаться во все, что скатывается с «гребня моды».

— Молодые поглядят на старого Ивана — маленько смеются, — жаловался он нам без особой обиды. — «Пыжон поневоле»! А какой я пыжон? Борони бог!

Здесь он остановился переждать, пока спадет жара, олешек покормить и напоить. Кто мы, куда и зачем плывем, даже не поинтересовался. В тайге обычай такой: встретил человека — накорми, обогрей, чаем напои, дай ему отдохнуть с дороги, а потом уж и разговоры разговаривай, если есть охота.

Еды на столе много, и все вкусная еда. У меня сразу слюнки потекли, надоели уже, приелись наши консервные блюда.

— Кого кушать будем? — посерьезнел вдруг эвенк, собрав верхнюю морщинистую губу гармошкой.

Выбирай, мол, кому что поглянется.

— Кольчу! — схохмил я.

— Борони бог! — эвенк замахал обеими руками. — Одни мослы!

И засмеялся, расправив гармошку на губе.

— Это у меня от чрезмерной подвижности! — пояснил Кольча.

Галка деликатно стала отказываться, дескать, мы недавно завтракали. И не сказала «дедушка», а дядя. Дядя Иван! Артисточка, одним словом. Но старику плевать на ее комплименты. Он даже обиделся, застрожился, насупив реденькие седые брови:

— Обижать старого Ивана — борони бог!

И не очень учтиво запихнул ее за стол, на широкую лавку.

В нос вкусно ударил мясной и рыбный дух, смешавшись с черемшой таежным полулуком-получесноком. К черемше прибавились какие-то еще запашистые травы. Эвенки на приправы эти мастера.

— Кого кушать будем? — опять повторил Борони Бог. (Пожилые эвенки почему-то говорят «кого» вместо «что». Потешно получается: «Ты кого делал?»)

Мы потянулись к еде. Кто к мясу, кто к рыбе. Все кушанья были разложены в плетенках из ивовых прутьев.

— Кушай, кушай! — сердечно приговаривал добрый старик. — Кого мешкать? Мясо кушать не будешь, расти не будешь. Где руки-ноги силы возьми?..

И сам тоже принялся за мясо, вооружившись ножом. Я и раньше видел, как эвенки мясо едят. Нам так никому не суметь. Поднесут ко рту, кусочек зубами прихватят, а другой рукой с ножичком в это время чирк снизу вверх. У самого носа ножичек промелькнет. Так и кажется, что вот сейчас оплошает чуть-чуть и отхватит себе полноса. Но, конечно, такого не бывает. Привычка с детских лет, тренировка. Кольча тоже наладился было так действовать, но я остановил его.

— Ты пошто такой тощавый? — заботливо ухаживал за ним старик.

— Мясо не успевает на костях нарастать. Много калорий расходую. Я, дядя Иван, живу взахлеб, на бегу.

— Амикашку жуй!

— Медвежатина, — перевел я.

Кольча потянул из плетенки самый большой кусман.

— Амикан важенку[14] задрал, лихоманка его возьми, — сердясь, начал рассказывать эвенк. — Совсем дурной амикашка, повадился к стойбищу бегать. Орочоны[15] говорят: «Помогай, Иван, борони бог, до стада доберется, начнет шерстить…»

Будь эта медвежатина сухая и горькая, как кора осины, Кольча все равно бы ее жевал и нахваливал. Любимый Кольчин герой из произведений Джека Лондона — Смок Белью. А тот в слова «поесть медвежатины» вкладывал еще и особый смысл: узнать, почем фунт лиха.

В плетушке из бересты лежал сырой рябчик. (Из зимних запасов, конечно.) Рядом — туесок с брусникой. Ягоды все крупные, сочные, будто только что с лесной полянки. Эвенки умеют сохранять бруснику до новых ягод.

— Сырой? — нерешительно потянулся Кольча к рябчику.

— Шибко хорошо! — по-мальчишески прищелкнул языком Борони Бог. Витамин живой остался. Ешь, ешь, вкусно! Только брусникой посыпь.

Он показал, как это делается, отхватив ножом кусочек рябчика. Кольча храбро взял лапку, насыпал себе полный рот брусники, потом стал мясо мусолить. Морщился, кривился, страдал и мучился, но — ел!

— Экзотика, братцы…

Я губы кусал, чтобы не расхохотаться над ним. Смеяться нельзя — можно обидеть добряка эвенка.

Напились мы чаю вдоволь и вышли на волю, под кедром на траве развалились, неподалеку от переночуйки.

— Теперь можно и говорку держать, — принялся набивать свою коротенькую трубочку Борони Бог.

— Только вот кровопийцы истязают зверски! — звонко шлепнул себя по шее Кольча и полез за тюбиком с мазью. — Вот бы житуха была, если бы они все передохли!

Эвенк сердито запыхтел трубкой, замахал на Кольчу головешкой, от которой только что разжег ее.

— Без комариков как можно, ты думай! Тайга без комариков нету!

— Куда же она денется? — оторопел от яростного натиска Колокольчик.

— Помирай!

— Почему?!

— Дурной ты, Кольча! Комарика нету — чем птичка пообедает? Что рыбка кушать будет? Рыбка пропади, птичка пропади, — худой гусеница живи. Кедр, сосна, береза, елка — все пропади!..

— Верно, парни! — изумленно и даже испуганно воскликнул Кольча. — Я как-то не подумал об этом. Нарушится равновесие в природе! Дядя Иван, вы настоящий эколог. Ученый!

Борони Бог не стал этого отрицать или не понял, может быть, Кольчу. Получилось так, что он вроде бы согласился с ним.

— Голова есть — думай надо. Хорошо думай!

Нас просто тянет всех к нему. Много ли мы с ним знакомы? А для всех нас он уже стал как родной. Кольча рассказал, что плывем мы к дедушке Петровану.

— Шибко далеко Петрован! — покачал головой, осуждающе старик.

— Чепуха! — залихватски воскликнул Кольча. — Доберемся! — Он развернул на траве карту.

— Совсем дурной! — сильно огорчило и обидело эвенка Кольчино бахвальство. — По бумаге шибко легко, шибко близко, по небу шибко легко, шибко близко, по тайге — борони бог!

Я нисколько не удивился, что эвенк знает дедушку Петрована. Чуть позже выяснилось еще, что они к тому же большие друзья. В тайге люди живут за сотни километров друг от друга, видятся очень редко, а дружбу умеют хранить многие десятки лет. Это, наверное, потому, что без настоящей, крепкой дружбы просто невозможно решиться охотнику на зимовку одному в далекой переночуйке.

Мы стали расспрашивать Борони Бога о здешних местах, называли калтусы, озерки, ключи и речушки, обозначенные на крупномасштабной карте. Дошла очередь до Гнилого нюрута[16], про который среди наших охотников ходит дурная слава.

— Шибко худой нюрут! — в сердцах засвистел погасшей трубкой старик.

Слушал я, слушал Борони Бога и заснул, сам не заметив как. Ночь-то вон какая была тревожная. А Кольча не терял время даром, все расспрашивал и расспрашивал словоохотливого старика о здешних местах, о нагорье. Галка успела в переночуйке подмести, посуду всю перемыть и тоже подсела к нам. Я проснулся на минуту и снова начал дремать.

— Какая Безымянка? Ошибку твоя карта давал! — рассердился Борони Бог теперь уже не на Кольчу, а на карту-врушу, которую он читал не хуже Колокольчика. — Эту речку звать — Веселая Вода!

Тут уж я окончательно проснулся.

— Ве-се-лая Во-да-а? — радостно протянул Кольча, словно это уточненное название речушки имело для него первостепенное значение. — А вы там бывали, дядя Иван?

— У стада оленей меньше троп позади, чем у старого Ивана! — горделиво произнес старик и вдруг пригорюнился, сник, стал поспешно развязывать кисет, стянутый сыромятным шнурочком. — Однако скоро последнюю тропку топтать начну, паря…

— Борони бог! — жарко вырвалось у Галки, да так душевно и искренне, что растроганный старик засмеялся.

— Борони бог! — в один голос сказали и мы с Коляном.

Я гляжу на руки его и думаю: нелегкая жизнь была у этого славного человека. Все лицо в застарелых шрамах, на правой руке выше пальцев с застуженными припухшими суставами — глубокие борозды. С медведем или с рысью поздоровался, а может, и росомаха покорябала, когтищи у нее тоже будь-будь! Ступня-то шириной в ладонь. Две росомахи сохатого валят запросто.

Поговорили мы, дядя Иван прилег отдохнуть в переночуйке, Кольча сел писать свой путевой дневник. Галка пошла собак кормить, а я спустился к речке. Кстати, о собаках наших. Чак гордо себя ведет, с достоинством, никогда не унизится попрошайничеством. Нужен я вам? Так будьте добры кормите, не забывайте! А я на доброту вашу верной службой отвечу. Дружок полная противоположность. Вот сейчас мы заговорились, забыли еды им дать после нашего обеда, уже прибежал подлизываться к Галке.

Долго я просидел на берегу с удочкой возле наших лодок. Клева не было. Думал о Ванюшке. Где он сейчас? Как ведут себя золотничники?..

Боязно, как бы на глаза им не попался Ванюшка.

— Эй ты, лодырь! — окликнула меня Галка. — Иди пособи!

Я стараюсь не замечать ее, а она, наоборот, лезет ко мне по всяким пустякам. Зачем я ей понадобился?

Поглядел я на нее и отвернулся. Она там, на взгорке, у ведра.

— Ну чего ты? Имей совесть, дяде Ивану надо помочь.

Я поднялся к избушке. Борони Бог в дорогу собирается. На лесном прогале за переночуйкой среди пронизанных солнцем елей, сосен и пихт он показался мне еще больше похожим на индейца.

— Где же ты прохлаждаешься, бледнолицый брат мой? — весело затараторил Колян, увидев меня. Очевидно, тоже думал о том же, что и я. Помогай. Будем орончиков седлать и навьючивать.

Старик вез товары для своего сельпо из райцентра, в караване у него было два быка и восемь оленух. Мы каждого оленя по очереди привязывали к дереву, клали ему на спину козью шкурку, закрывали ее лоскутом брезента, а уж потом Борони Бог сам начинал крепить вьючные сумы-потакуи на маленьком седелке, сделанном из двух дощечек. Кольча быстро освоился с этим не столь уж хитрым делом, осмелел и вьюном вертелся между оленей, убедившись, что это совершенно безобидные животные.

— Модэ-модэ! — то и дело покрикивал он на них, как заправский орочон. — Тхой, тхой!

Караван готов в путь. Старик подошел к Кольче и еще, очевидно, раз предостерег его:

— Шибко худой нюрут. Хуже самого поганого калтуса! Бегать туда борони бог!

Эвенк вытащил свою коротенькую трубочку из-за голенища олоча, закурил на дорожку. Пришла пора нам расставаться, и у меня тоскливо стало на душе. Мировецкий старикан этот Борони Бог!

— Кэ, кутучит! По-нашему, «счастливо оставаться»! — пожал он всем нам руки на прощанье.

Пожелав старику счастливой тропы, мы крикнули хором, когда он сел на ездового оленя и аргиш[17] его тронулся:

— Кэ, кутучит!

Он оглянулся, помахал рукой.

— Гора к горе — ходи нету, человек к человеку — всегда ходи!

— Сдается мне, парни, что мы напали на след убитого охотника! торжественно и важно объявил нам Колокольчик, как только аргиш Борони Бога скрылся в тайге.

Я грустно усмехнулся: по уверениям его, делали мы это уже сто раз!

Он расстелил карту на вымытом Галкой столе, когда мы вошли в переночуйку, и ткнул пальцем в коротенькую жилку речушки, впадающей в Гнилой нюрут.

— Как она называется? — вкрадчиво спросил Кольча у меня, а ответа не ждал, сам же и ответил: — Не Безымянка! Она — Веселая Вода!

— Ну и что?

— Ох и примитив же ты, Миха!

— Попридержи язык! — цыкнул я на него, сжимая кулаки, но Кольча так был увлечен своим открытием, что не заметил даже этого.

— Ве-се-лая Во-да! — раскинув руки в стороны, закружился будто в танце Колокольчик. — Ве-се-лая! Понимаете? А девушки-красавицы на загадочной картинке какие?

— Нарядные! — сказала Галка.

— Ве-се-лые, Галя! — пропел Кольча. — За руки взялись. А на карту взгляните. Что мы видим на карте? Два ручья слились, и образовалась речушка Веселая Вода. У нас есть все основания считать…

Не дослушав его, я демонстративно вышел из переночуйки. Пока не легли потемки, надо наковырять со ствола кедра смолки-живицы и приложить к ране на коленке. Милое дело! Через день-два от твоей болячки следа не останется. Сколько я себя помню, мы всегда в кедровник лечиться бегали. Ногу натер, ушибся, порезался, нарыв у тебя какой-нибудь образовался, «цыпушками» обзавелся — у рыбаков это профессиональная болезнь — живица первое и самое лучшее лекарство.

Да разве только одна живица — все лечит у этого замечательного дерева. Еще в незапамятные времена таежники заметили, что кедровое молоко — настой из орехов — чахотку выгоняет, а распаренная хвоя снимает ломоту в застуженных суставах. Ореховым отваром у нас издавна останавливают кровь, поранившись на охоте.

Доброе дерево! Дождь тебя в тайге застал — к кедру беги. Своей пышной кроной он укроет не хуже палатки. Заночевать в тайге надумал, увлекшись рыбалкой, ложись у ствола кедра. Ни один клещ к тебе не подберется, да и комарики не так будут донимать. Они, оказывается, боятся эфирных ароматов, которые идут от кедра.

Я развалился на траве под кедром, усыпанной мягкой желтой хвоей. Надоел уж Колокольчик со своим трепом.

Перед глазами у меня болтаются большие ромашки с желтыми пуговками посередке, я гляжу на них снизу вверх, и они кажутся мне громадными подсолнухами с необычными белыми лепестками, растущими где-то на другой планете или в неведомых странах. Под ними разгуливает голенастый паук, отливающий сталью, как бронированное чудовище… Чего только не придет в голову, когда вот так лежишь в траве и смотришь снизу вверх на нее.

Возле меня на взгорке этом солнце еще, а в глубокий распадок на той стороне Кутимы словно комок черной краски скатился с гольцов, и она, растворяясь в мутной вечерней синеве, поползла во все стороны густой сутеменью. Скоро ночь ляжет, а Ванюшки все нет и нет.

Неужели заночевать в тайге надумал наш командор? (Это Колокольчик его так назвал, когда мы решили плыть к нагорью на лодках.)

Я вот что думаю: за день Ванюшке не удалось все выяснить, и он перенес доразведку на завтра.

А если Антошка со своим корешем опять сюда ночевать припрутся? Может, старанка у них где-то рядышком.

Нет, ерунда. Зачем им зря ноги бить. Палатка у них наверняка имеется. К тому же и командор налегке всегда сумеет обогнать их и предупредить нас об опасности.

Но эта переночуйка, может быть, служит перевалочной базой всей шатии-братии, которая за самородочками ринулась. Шефу и прочим деятелям-ловкачам. А Антошка с дружком первыми идут, как разведчики. Значит, в любой момент жди гостей.

Я пошел в избушку и высказал свои опасения Кольче.

— Давайте костер разведем, парни, — явно рисуясь перед Галкой своим бесстрашием, воскликнул Колокольчик. — Пусть все видят — «хижина Джека Лондона» обитаема. А командору наш костер маяком будет.

Мы так и сделали. Спать, несмотря на страшную усталость, мне уже не хотелось. Казалось, вот-вот появится из темноты Ванюшка. Я сел у костра, а рядом со мной и Кольча примостился, потом Галка. Перед нами возвышался могучий кедр. Он-то и вдохновил Колокольчика на большой разговор.

— Чудо природы, парни!

И пошло-поехало, как обычно. Нет, красочнее все получалось у Коляна, потому что рядом с ним сидела Галка.

— Есть кедр ливанский, есть кедр кипрейский, есть кедр атласский и есть кедр гималайский, — разошелся он, войдя во вкус. — Но куда им до нашего сибирского! Мало каши ели… Орехи-то на них не растут? А это получается все равно как яблоня без яблок, как пельмень без мяса… Самая главная ценность кедра — в орехе!

Нет никакого другого ореха, который был бы вкуснее и питательнее кедрового. Жирность — все восемьдесят процентов. Белка в четыре раза больше, чем даже в пшенице! А сливки из кедрового ореха в три раза питательнее молочных! Да что там сливки — кедровый орех даже питательнее самого калорийного мяса! Да еще не надо забывать, что наша таежная «коровушка» доится ни много ни мало, а до пятисот лет и даже больше.

Возле нашей деревни есть кедры, которым сейчас по восемьсот лет.

Откуда только у Кольчи что берется? Иной раз нет никакого желания его слушать, а все равно заслушаешься. Про кедр он, конечно, от отца нахватался всего, отец его лесной институт закончил, а многое Кольча из книжек черпает, радио- и телепередач. Он даже засыпает, не выключая транзистора.

Кольча долго говорил, но я уже не выдержал, сказал, что пойду спать.

Ванюшка не вернулся. Была уже ночь, когда мы уснули. В тайге Ванюшка как дома, не впервой ему одному ночь коротать. Лишь бы не засекли золотничники. А летом каждый кустик ночевать пустит.

Ночь прошла спокойно, но командор наш не вернулся и к утру. Мы позавтракали, послонялись вокруг переночуйки, поудили хариусов от нечего делать… Я подошел к Кольче. Тот с остервенением скреб шею, искусанную ночью комарами.

— Все жданки съели! — говорю ему.

Кольча страдальчески скривился, поводя плечами. Мазь два-три часа спасает от гнуса, потом сила ее пропадает. А мы, намучившись за день, как убитые спим. Ну и жварят нас комары, ест сколько захочет мошкара. От мошкары больше терпеть приходится. В каждую щелочку в одежде просачивается, как сыпучий песок, и не кусает, а жжет как крапива. Стал я разуваться вчера, думал, сор под портянки набился, а там мошка наслоилась пластами. Ноги невыносимо зудят, но я терплю. Начнешь чесаться — не остановишься.

— Пойдем искать! — заявил я Кольче.

— Он же приказал не гоношиться!

— А вдруг с ним что-нибудь случилось? Ногу вывихнул или еще что… Айда, Колян!

Галке мы сказали, что попробуем тайменя поискать в заводях на том берегу. Она осталась с собаками. Чак никого к переночуйке не подпустит.

За Кутимой начиналась широкая лощина, заросшая лесом. С двух сторон она была стиснута гольцами. Мы пошли по лощине вверх вдоль шумного ключа, бьющего где-то из гор, и вскоре в мочажине, покрытой мокрой густой травой, увидели следы сапог. Я остановился в нерешительности.

— А вдруг у них где-нибудь тут рядом дайка?[18] — сказал Кольче шепотом. — Старанка…

— Ничего себе заявочки! — усмехнулся Кольча. — Они золото моют, а командор что делает? Им помогает?..

Верно, если бы золотничники были тут поблизости, то Ванюшка давно бы уж вернулся.

В небе послышался басовитый и мощный рев. Мы остановились, задрав головы. Небесная синь как ледок на нашем Малиновом озере, когда оно замерзает в бесснежную и тихую ночь: ни единого облачка. А по этому чистому звонкому ледку словно санки кованые пронеслись. Это прошли в большой вышине самолеты. Такие маленькие! Будто белые искорки. Далеко куда-то к горизонту загнули вниз две белые ленты.

— Красиво! — залюбовался Кольча.

— Дождь будет, — сказал я. — Рвутся ленточки, разбухают и рвутся.

Занятый самолетами, Кольча пропустил мои слова мимо ушей.

Не знаю, о чем он думал в эту минуту, а я словно глазами летчиков взглянул с неба на край таежный. Киренгу увидел, нашу Чистюньку, Басманку… И как-то сразу легко и весело на душе у меня сделалось. «Пускай эти ловкачи нас побаиваются, а не мы их. Они же хотят государство обокрасть! — подумал я. — А нам бояться нечего, мы не для себя стараемся. У первого же, кто нам встретится из честных людей, мы подмогу найдем!»

Поднялись на крутой песчаный угор и остановились как вкопанные: перед нами был мертвый лес. Стояли сухие скелеты кедров, лиственниц и сосен. Нигде ни одной зеленой хвоинки! Будто кипятком ошпарили тайгу. Впечатлительный Кольча даже побледнел от волнения и боли, сгреб меня за руку и потащил к огромному кедру. Мы хотели обхватить его ствол и не могли — наших рук не хватило…

— Какого великана сожрали! — поглядел Кольча вверх.

— Сибирский шелкопряд наварначил, — сказал я.

— Вижу!

Ветерок шевелил чуть-чуть на мертвых лапах кедра голые сухие сучья, и они тихонько тренькали, пощелкивали. Звук был такой, словно огромное множество этих подлых гусениц-многоножек старалось убраться подальше от загубленных ими кедров…

Я поглядел на Кольчу. У него был такой разнесчастный вид, точно он пришел домой, открыл ворота, а вместо его дома — жалкие развалины, тлен… Шаром по подворью покати!

— Какой великан, а ведь совершенно беззащитен! — простонал горько Кольча, не в силах оторвать глаза от засохшего кедра. — В самом расцвете лет… Любую птичку взять, зверюшку, насекомое… Ведь они могут убежать, улететь, ускакать, уползти… Могут кусаться, клеваться, жалить, царапаться… А бедняга кедр стои-ит покорно! Ешь меня кому не лень!..

Горько нам было глядеть на погибших великанов. Мне невольно вспомнился вчерашний Кольчин рассказ про «таежную коровушку», которая доится до тысячи лет почти. Сколько бы еще кормили вот эти деревья и зверей, и птиц, и людей…

Казалось, что мы попали на необитаемую планету, которую постигла жуткая катастрофа, уничтожившая все живое. Тихо и печально было в мертвом лесу: замолкли птичьи голоса, не просвистит юркий шалун бурундучок, не прыгнет с ветки на ветку шустрая белка, не прошуршит в траве вечная хлопотунья мышка-полевка… Исчезли веселые, нарядные бабочки, повяли и высохли цветы, пожухла трава… Только сухой мох хрустит под ногами да вороха желтой хвои желтеют повсюду, как одонья мякины по весне…

Голый лес далеко просматривался. Я предложил Кольче забраться на голец повыше и оглядеться сверху. Вся лощина будет перед нами как на ладони. Тем более что Кольча у Галки взял ее бинокль.

— Айда! — согласился Кольча.

Жарища! Солнце печет, духота. Тень от мертвых деревьев не гуще, чем от повешенной на просушку рыбацкой сети. Пить хочется — спасу нет. Но в тайге, как в пустыне, от жажды умереть можно, если дурака сваляешь. Мы налили полные баклажки ключевой воды, только ее надо беречь. Впереди гора…

Жутко. Тихо-тихо кругом. Безголосый мертвый лес — и только один запах бьет в нос: запах сухих гнилушек. Даже ветерок стих, перестал сухими ветками пощелкивать и трепать отставшую от стволов кору. Что-то зловещее таится в этой тишине, в безжизненно поникшем сухостое. Кажется, лес замер перед последними судорогами предсмертными, с которыми буря начнет швырять его на землю. Впереди зеленеет живой сосняк, скорей бы уж выбраться к нему.

Вдруг бах-бах! Пальба.

Я не успел уловить, откуда долетели выстрелы. Звук в тайге рассеивается, и, чтобы узнать, откуда он идет, надо выбрать углубление в земле и лечь в него лицом вниз. Я со всех ног бросился под выскорь, но стрельба прекратилась.

— Может, Галка от золотоискателей отбивается? — испугался Кольча.

Я тоже испугался и не скрывал этого.

— А не Ванюшка?..

Я предложил все же забраться на гору. С нее, притаившись, мы сможем увидеть скорее того, кто стрелял. Он где-то близко, в этой лощине. А гора вот она, за живым сосняком. Рукой подать.

Деревья стоят вкривь и вкось, а на земле такие колодины попадаются, что не поймешь — бугор перед тобой или замшелый ствол великана. Кольча провалился в сухую гнилушку и тотчас окутался весь, как после взрыва мины, желтой прелью.

Пошли теперь осторожно, сжимая в руках ружья. В тайге везде тебя подстерегает опасность — за деревьями и на деревьях. Так что гляди в оба, а зри в три! Будешь ворон ловить — росомаха или рысь могут сверху броситься, а внизу под каждой колодиной или выворотнем может оказаться медведь. Летом вроде бы на людей медведи не кидаются, а все же боязно; черт его знает, что у него на уме?..

У меня невольно вырывается вздох облегчения: добрались до живой зелени.

А небо замутилось и солнце потускнело, будто с него слетела вдруг вся позолота. Можно глядеть на него уже не жмурясь.

— Мишаня?! — вскрикнул Кольча.

Из дупла в толстой корявой осине сероглазый зверек выглянул.

— Летяга! — буркнул я.

Зверек не прятался, он перемахнул на сук ближней сосны, а вслед за ним устремилось все его семейство — жена и молодые летяжки.

Совсем рядом с нами на маленьком лесном прогале появился тонконогий марал. Круто остановившись, он вскинул маленькую сивую мордочку и нервно повел длинными чуткими ушами. Мы даже ахнуть не успели — будто растаял вдруг — исчез в прыжке. На том месте, где он стоял, только кустики малины слегка качнулись. Кольча опустил фотоаппарат и выругался с досады.

Он немного повеселел, оживился, а я никак не мог отделаться от тревожных мыслей: кто стрелял?

В траве прошмыгнула белобрысая куница, и так близко от нас, что Кольча невольно попятился и чуть не упал, запнувшись о валежину. Возле сосны шагах в пяти захороводились, затабунились бурундучки полосатые, испуганно попискивая. Над головами у нас сучья затрещали, хвоя посыпалась.

— Белки!

Белок было так много, что у меня в глазах зарябило. Они не прыгали, как обычно, с ветки на ветку, а буквально летели, будто птицы, стаей, вытянув пушистые хвостики.

— Что с ними, что за переполох, Миха? — спросил Кольча.

— Почем я знаю!

— Мы будто в зоопарке или заповеднике! — Кольча отступил немного, давая дорогу какому-то отважному зверьку, ткнувшемуся прямо ему в ноги.

Стало быстро темнеть, будто солнце уже закатилось. Светлый диск его едва угадывался в мутном наволоке. Дождь собирается, самолеты не обманули.

И вдруг запахло гарью, и точно снаряд киношный разорвался вверху, брызнув черными осколками. Это пронеслись с тревожными криками сбившиеся в клубок птицы. Пожар!..

Что есть духу мы кинулись обратно — вниз, к Кутиме. Обогнав Кольчу, лечу как лось, не разбирая, что под ногами.

«Не успеть!» — больно резануло меня по сердцу.

— Сгорим, Кольча! — остановился я. — Давай назад, в скалы…

На гору огню не забраться — есть нечего. А лощина с сухостоем вспыхнет как солома. Мы повернули, и откуда только силы взялись — одним махом перемахнули через кусты, в которых марала видели, и выскочили на кочкастую чистину, за которой уже начинался пихтовый стланик, выше всех забравшийся на гору. По высокому малиннику слева от нас бежал навстречу кто-то большой и тяжелый. Лось! Прямо на нас несется, задрав голову и закинув на спину ветвистые рога. Птицей стелется над кочкарником, всхрапывая, комья земли с травой летят из-под копыт, бородатая горбоносая морда вся в пене. Мы едва успеваем отпрянуть назад и спрятаться за сосну.

За сохатым, приотстав, пробежала лосиха с лосенком, потом еще одна с двумя телятами поменьше ростом, потом засеменила пятнистая кабарожка. У хвоста ее, выбившись из сил, понуро плелись не поспевавшие за ней два пушистых детенышка на тоненьких ножках. Детенышки были чуть побольше кролика, а у матери, бедняжки, был такой замученный и испуганный вид, что даже мой собственный страх отодвинулся.

— Ты вон туда погляди! — крикнул я Кольче, показывая на вал огня, скатывавшийся по сухостою вниз.

Отсюда, сверху, лощина кажется похожей на большущую воронку, разрубленную вдоль. Широкой стороной она к речке спускается, а горлышком уткнулась в глубокий распадок, весь объятый огнем. Одно спасение для нас скорей на скалы!

— Жми, Кольча! — закричал я, не узнавая своего голоса. — Зажаримся тут… заживо!

Сейчас бы самое время встречный пал пустить. Гора огня схлестнется с другой горой, и они подомнут друг друга, задушат. Только нам никак нельзя пойти на это. Ванюшку можем сжечь. Да, пожалуй, и не успеть уж. Это же сухостой, смолье. Порох!

Кто же стрелял? Может, нет уж в живых нашего командора?.. А если живой он, то успел ли укрыться от огня где-нибудь в безопасном месте?..

— Не отставай! — заорал я на Кольчу, срывая на нем зло. — Плетется как корова!..

Пожары в тайге бывают верховые и низовые. Низовики для человека почти не страшны — горит хвойная подстилка, валежник, пни тлеют и огонь лишь слегка опаливает внизу стволы деревьев. Поглядишь в тихую погоду на такой пожар откуда-нибудь с гривы, и кажется, что это огромное множество костров-дымокуров рыбаки или охотники разожгли, встав большим табором. А вот как сейчас верховик начнет пластать, тут уж дай бог ноги. Сгоришь и не охнешь!

Задыхаясь и изнемогая от усталости, мы все выше карабкались по камням. Но если ветер поднимется, нам и на скалах придется лихо, засыплет углями и горячим пеплом. Дернул же меня черт пойти в этот поход. Предлагал Ванюшка плыть с острова на Галкиной берестянке, надо было плыть…

Срывая из-под ног камни, мы лезем по осыпи, спутанной пихтовым стлаником. Он рвет и царапает нас, как колючая проволока. По спине ружье колотит. Руки у меня в крови, но боли я почти не чувствую.

Когда Антон и кореш его шли вдоль ключа, Ванюшке легко было следить за ними, не упуская их из виду. Сухостой тоже хорошо просматривался, и спрятаться в нем легко. Но вот начался живой кедровник — густой и тенистый. А за кедровником раскинулась широкая пустошь, покрытая выгоревшей под солнцем жухлой реденькой травой. Это был обратный склон горы. За пустошью опять стеной поднималось густое чернолесье.

Ванюшка остановился в замешательстве, не зная, на что решиться. По пустоши за золотничниками не побежишь: вдруг оглянется кто-нибудь из них. И ждать тоже нельзя: скроются в осиннике, вывалившем густо на край пустоши.

Взгляд Ванюшки остановился на высоком кедре, неподалеку от которого он стоял. Чем не наблюдательная вышка? Сверху обязательно приметит направление, которое выберет эта парочка. Потом их можно будет догнать. Они же не прячутся. Но как на кедр забраться? Ствол у него чуть ли не в цистерну толщиной и голый весь. Сучья гигантским зеленым зонтом раскинулись высоко.

«А если по пихте попробовать?» — подумал Ванюшка.

Рядом с великаном росла пихта. Она высохла. Ветер с корнем вывернул ее из песка и толкнул в лапы могучего соседа. Вот и стоят они уже который год будто обнявшись, пышущий здоровьем великан и сухая, поджарая пихта, почерневшая под солнцем, дождями и снегом.

Отойдя чуть в сторонку, Ванюшка аккуратно положил ружье на траву под молодыми березками и стал взбираться вверх по пихте, обламывая сухие сучья сапогами. Вот ему удалось дотянуться руками до первой лапы кедра, похожей на мохнатое зеленое крыло сказочной птицы. Здесь его никто не разглядит. А у него какой обзор великолепный! Увидит он отсюда, куда направятся золотоискатели, приметит ориентиры и порожняком скоренько их догонит. Они вон как нагрузились, еле тащатся. А у Ванюшки только ружье. Но только командор устроился поудобнее на лапах кедра, как показалось двое людей. Один был в короткополой шляпе, не боящейся дождя, и кожанке, стянутой патронташем. Другой в замызганном кургузом дождевичке и кепчонке с переломленным козырьком. Оба с ружьями. Тот, что в кожанке, выглядел солидно, держался уверенно, командовать, видать, привык, распоряжаться. А второй похож на портового грузчика из книжек Куприна, амбал форменный. Лицо широкое, губастое, на одутловатых красных щеках и двойном жирном подбородке густая седая щетина.

— Ухайдакался как сивый мерин! — Он как палку швырнул на траву свое ружьишко, сбросил с плеч здоровенный куль на лямках, приспособленный под рюкзак, и, шагнув к ближней лесине, потерся об нее спиной, как это делают лошади, когда им почесаться надо.

— Меньше надо было утром лакать! — сухо мыркнул тот, который в кожанке, обстоятельно располагаясь под кедром, стоявшем метрах в тридцати от Ванюшкиного.

Лицо у него привлекательное, интеллигентное лицо: русая ухоженная бородка с курчавинкой, усы аккуратно подстрижены, нос с горбинкой. Выглядит он свежим и бодрым, полным сил, не в пример своему рассолодевшему партнеру. На глазах солнечные очки в красивой оправе и ружье богатое: три ствола. Два больших рядом вверху и под ним еще тонкий ствол для стрельбы пулями по крупному зверю. Знатное ружье!

Он улегся под кедром в тенечке, закурил не спеша. Амбал тяжело рухнул возле своего мешка метрах в трех от него, развязал тесемки и вытащил полиэтиленовую розовую канистру, емкостью никак не меньше ведра.

— Освежиться не желаете, Профессор?

Ванюшка не уловил тона, каким были сказаны эти слова — не то уважительно, не то чуть-чуть насмешливо.

Профессор отмахнулся молчком. Он с наслаждением покуривал свою сигарету — длинную как карандаш. Лежал на спине и глядел на разброшенные над ним могучие лапы кедра.

— А то хлестнул бы полстакашка с устатку? — продолжал угощать верзила, наливая из канистры в литровую кружку.

Теперь Профессор даже не счел нужным пошевелиться. Краснолицый амбал отвернулся и слегка поболтал канистру, определяя, много ли в ней еще осталось. Затем очистил луковицу с зелеными перьями — большую, с гусиное яйцо. И не выпил, а вылил с маху из кружки все до капли в свой губастый рот, крякнул удовлетворенно и заткнул рот луковицей.

— Хорошо пошла! — похвалился Профессору, когда прожевал. — Напрасно ты нос воротишь. Хлестни, приживется!

Опять не получил ответа. Но это, как видно, не очень его огорчало, он с аппетитом похрустывал луком, отломил от булки большой ломоть хлеба, который, однако, медлил откусывать, раздумчиво поглядывая то на канистру, то на кружку.

Между тем Антошка со своим другом уже достигли середины пустоши, а эта парочка и не собиралась уходить.

«Все у меня через пень колоду!» — горько подосадовал на себя Ванюшка.

Густая крона кедра надежно укрывала его от глаз пришельцев. Здесь не то что человек — медведь мог свободно спрятаться. Лишь бы шумом невзначай себя не выдать. Да еще самое главное: ружье Ванюшка на земле у березок оставил. Не спрятал, просто положил. Вдруг они на него наткнутся? Сообразят, что ружье оставлено тут недавно, начнут, чего доброго, искать хозяина.

Что за люди? Откуда их принесла нелегкая?

Верзила все же до хлеба не дотронулся. «Еще пить будет!» — догадался Ванюшка. А это значит надолго застрянут тут. Будто нарочно их кто подсунул, чтобы Ванюшка на кедре закапканился! Вот она, черная полоска-то начинается, невезуха…

Профессор, все так же лежа на спине, закинул одну ногу на другую. Очки на глазах. Так, очевидно, ему удобнее думать. Обижается на этого алкаша.

Одет уж очень заковыристо: на ногах какие-то высокие красные ботинки, зашнурованные на щиколотках. Кожанка почти новая. Светлая рубашка из-под куртки выглядывает. Легкая курточка, летняя. Он ее не снял, а только расстегнул. Снял патронташ, чтобы не мешался.

Верзила дымил. Но во рту у него была не сигарета и не папироса, а самокрутка толщиной в патрон двадцатого калибра. Не выпуская ее изо рта, он потянулся опять к канистре, решительно вскинул ее рывком. Услышав бульканье жидкости, бородатый опустил ноги и приподнялся слегка, опираясь на локти.

— Последняя, Профессор! — осклабился верзила. — Не повредит. Я свою мерку знаю.

Мы с Кольчей высоко вскарабкались на скалы и лежим на карнизе, который я приметил еще снизу. Карниз этот как бы уползает под козырек: над ним нависла огромная серая глыба, разрисованная ржавыми потеками и лишайником. Когда мы карабкались сюда, у меня все время было такое ощущение, что даже камни и те от пожара уже раскалились, как банная каменка. Плесни водой — зашипят.

Лощина утонула в смрадном горячем дыму.

— Мишаня, а ты — на уровне! — отдышавшись, пробормотал Кольча.

— Брось ты! — небрежно кинул я и подумал: «Будешь на уровне! Если жить охота…»

Все же мне приятно было услышать похвалу от Кольчи. Она как-то поднимала меня в собственном мнении о себе. Уж если честно признаться, то я и сам не ожидал от себя такой быстрой реакции и сообразительности, которая появилась у меня на пожаре. (Хотя и промашку дал — надо было сразу на гору бежать.) Радостно мне было сознавать, что я хотя и перетрусил порядком, но головы все же не потерял. Значит, я не какой-нибудь ахалам-балам, а все же здраво мыслящий человек, не лишенный некоторой храбрости.

Пожар уже подкатился к тому месту, где мы летяжек видели. Красные гривы огня, извиваясь, захлестнули всю лощину от горы до горы. Там, где стоят зеленые кедры, они замедляют свой бег, а по сухостою несутся во всю прыть. Живые деревья, накрытые огненным валом, взрывались гулко и с треском швыряли в небо клубы дыма и смрада. Кедры горят ярче и жарче всех деревьев. Острой болью резануло нас с Кольчей по сердцу, когда умирал раскидистый исполин на опушке, оказавшийся ближе всех к нам. Сучья его огонь слизнул в один миг и фонтаном рванулся высоко вверх.

Трах!

Будто пушечный выстрел прогремел. Толстый ствол кедра раскололся пополам от комля до макушки и грохнулся в разные стороны. Тучи искр взметнулись в небо.

Кольча вскрикнул так, будто на колючку боярки наступил босиком.

— Ох, гадство! Сто лет надо ждать, пока такое дерево поднимется!..

Он уже нисколько не сомневается, что тайгу подожгли Антошка и дружок его. Зачем? Ванюшку заметили ну и решили шугануть, пустили красного петушка.

— Да ты нос не вешай! — утешает меня Кольча. — Командор не пропадет!

Пожар на убыль пошел. Огненный вал изогнулся, сломался весь, подчищая в лощине все живое, что еще не успело убежать, улететь, уползти и ускакать. Звери и птицы скопом кинулись за речку. Общая беда точно сдружила их всех, позабыли про тысячелетнюю вражду. Сверху нам хорошо видно, что делается на берегу. Никому бы я не поверил, если бы собственными глазами не увидел, как бегут рядом бок о бок исконные враги колонок, два соболя и стайка белок. Бегут и ни малейшего внимания друг на дружку не обращают. Будто ни они, ни предки их никогда не пускали кровь друг другу, не закусывали друг другом, не рвали шубки… А волк, прижав уши и вытянув хвост поленом, догнал чуть живого от страха зайчишку с подпалиной на боку и даже головы в его сторону не повернул. Одна обжора росомаха решила половить рыбку в мутной воде, поживиться, пользуясь случаем. Эта вместо того, чтобы за речку плыть, забралась на сучкастую сосну, одиноко стоявшую в молодом ольшанике у берега.

— Хорошенькое дело! — возмутился Кольча, скрипнув зубами от бессильной злости.

На Кутиме шла суматошная переправа.

Вот с высокого берега сиганул в воду сохатый, взбрыкнув сильными длинными ногами в белых чулках, и на широкую спину его тотчас забрался смекалистый колонок и поплыл себе как на моторном плоту, сжавшись в комок. Ну хитряга!

Пестрят в воде верткие белки. Эти плывут большой оравой, подняв повыше, чтобы не замочить, пушистые хвостики, плывут смело, энергично, быстрыми сильными рывками, словно в соревнованиях участвуют на командное первенство. Хвостики покачиваются как паруса.

Один зайчишка затесался к ним в компанию. Нет, не один, их там много! Зайчишки плывут тяжело и неуклюже, их здорово сносит течением.

Долго почему-то не мог насмелиться залезть в воду соболь, заполошно метался взад-вперед по берегу, у самой воды. Потом вдруг решился, прыгнул: была не была! — и подпарился к какой-то мелкоте, я уж не смог разобрать к кому. Кажется, к бурундучкам.

— Амикан! — ахнул Кольча, припав к фотоаппарату. — Далековато! Телевичок бы мне…

Хозяин тайги на бережок пожаловал. А матерый зверь! Передние лапы колесом. Повел мордой в одну сторону, потом в другую. Вроде, мол, порядок на переправе. И бултыхнулся в воду, даже не поглядев, что под ним коряга плывет.

— Телевичок бы-ы! — ноет Кольча. — Потрясающие снимочки можно нащелкать…

Неповоротливый как медведь, говорят. Нет, он очень даже проворный! Вон как лихо поплыл, загородив дорогу маме-утке, переправлявшей большой выводок свой. Утята обычно, когда их шугнешь, не плывут, а бегут по воде, быстро-быстро махая потешными крылышками. Но в такой каше живой они не шустрят, спокойно плывут. Может, из сил выбились, когда пешком с какого-то болота сюда добирались?..

Трава под сосной, на которой сидит росомаха, уже начинает дымиться, но разбойница не выказывает себя. Я на этих росомах вдоволь нагляделся, когда отец приносил их, попавших в плашки. Шерсть на спине у росомахи с бурым таким отливом, на шее обязательно белая лысинка. Когтями зацепит смерть!

— Телевичок бы-ы! — канючит горько Кольча.

— Мне бы твои заботы! Ты лучше про Ванюшку вспомни!

— С Ванюшкой ничего не случится, поверь моей интуиции!

Между тем огненный невод все туже стягивался у речки. На нас горячая сажа посыпалась, пепел; я ойкнул, схватившись за шею, и пополз под нависшую скалу, потянул за куртку Кольчу.

— Погоди, Миха! — отчаянно взмолился он, брыкаясь. — Росомаха!

К речке подбежала лосиха с долговязым лосенком. Ухохочешься над этими лосятами: ноги у них будто чужие, ходули, а не ноги. Длинные уши, как у зайцев, торчком. Взметнув своими непослушными ходулями, лосенок чего-то испугался, что ли, на берегу и кинулся прямо к сосне, на которой затаилась в своей засаде росомаха. Но она и ухом не повела, должно быть, опасаясь копыт его матери. Лосиха в два прыжка настигла свое шаловливое дитя, разыгравшееся не вовремя, и так поддала ему под зад, что лосенок покатился к речке…

Ванюшка из головы не выходит у меня. Он ведь будто чуял свою беду, когда предлагал все рассказать про самородочек в школе и пойти искать золото большой группой с кем-нибудь из учителей. Плевать бы тогда хотели на всяких выжиг вроде Антошки…

— Ох, гадство! — ойкнул Кольча.

Росомаха камнем бросилась вниз с сосны и накрыла бедняжку кабарожку, еле ковылявшую в воде. Ну и хищница!

Нас обдает жаром и смрадом, в воздухе кружатся красные угольки. Кольча сам начал пятиться под укрытие, отмахиваясь от угольков, как от насевших ос. Сейчас огонь дохрумкает все на берегу и, запнувшись о речку, свалится, испустив дух. Ветра нет, угольки или головешки на тот берег не перелетят.

— На медведя командор не мог наскочить? — спрашивает Кольча.

— Медведь не тронет! — бурчу я.

— А кто тронет?

— Антошка! Попробуй отыми кость у цепного кобеля… У них же пистолеты! Не забывай.

Ни медведь, ни рысь, ни росомаха не должны сейчас тронуть человека: сыты по горло. У нас в Басманке один подслеповатый дедок пошел за грибами, прыгнул с колодины в малинник и угодил прямо на спину медведя. Тот взревел под ним и на дыбы. Дедок в одну сторону, медведь в другую. И неизвестно, кто из них больше напугался.

Огонь уже дожирает кусты прибрежные, но сильно еще чадят и тлеют пни и колодины, где прокатился пожар, чад и дым тяжело повисли над всей лощиной. Даже наша гора и та почернела от пепла.

У меня посасывает под ложечкой: пожевать бы что-нибудь. Скоро уж ночь ляжет, наверное, а завтракали мы рано утром.

— На, погрызи сухарик! — Кольча будто в голову мне заглянул. Биотоки, что ли?

— Откуда он у тебя взялся? — обрадовался я.

— Утром прихватил. На всякий пожарный…

Вот уж действительно — пожарный! Разломив пополам большой ржаной сухарь, Кольча ухмыльнулся:

— Тебе половина и мне половина!

Большая грязно-синяя туча сползла по распадку в лощину. Мы ее и не заметили. В лицо мне ударили первые крупные капли дождя.

— Самолетики-то не подвели! — вспомнил радостно Кольча.

Дождь сейчас все головешки тут зальет.

Бородатый Профессор и верзила задумали ночевать рядом с Ванюшкиным кедром. «Ночью спущусь тихонько — и ходу!» — решил командор.

Однако этому плану его не суждено было осуществиться…

— Куда потащимся на ночь глядя? — осовело бурчал верзила. — Утром уж пораньше…

Бородатого он нисколько не боялся. Тот в разговоре несколько раз назвал его по имени — Гурьяном. Кто они, куда и зачем идут, Ванюшка не мог понять. Только один раз проскользнуло что-то очень странное.

— Как бы не притащить довесок на хвосте! — брюзгливо промычал верзила, поглядывая в сторону речки.

— Дождутся, я у них живо отобью охотку по тайге блукать! — пригрозил раздражительно Профессор.

— Рога мочить? — усмехнулся Гурьян. — Не советую!

— Молчи уж, фуфло неумытое! — яростно набросился на него Профессор. Не люблю, когда блохи кашляют!

— Закрой форсунку! — огрызнулся Гурьян. И предостерег внушительно, показав здоровенный кулак: — Я бью только два раза: один раз по башке, другой по крышке гроба…

Профессор не полез на рожон, благоразумно умолк.

«Живо отобью охотку по тайге блукать!» Кому это он пообещал? Неужели нам?» — подумал тревожно Ванюшка.

Может, Антошке с его приятелями? Может, Профессор и есть тот самый Шеф, про которого поминал компаньон Антошки?

Вполне может быть. Такой в рядовых ходить не должен.

Антошка с напарником давно уже скрылись из глаз. Последний раз видел их Ванюшка в бинокль далеко внизу, где поблескивало на солнце полукружье Кутимы, огибавшей эту гору. Бородатый Профессор вздремнул маленько, когда спала жара, и пинкарями разбудил Гурьяна.

— Хватит дрыхнуть, чучело! Наготовь дров, я воды принесу.

Он отвязал котелок от рюкзака и направился к ручью. Гурьян матюкнулся пиратским голосом, пропитым и прокуренным, тяжело поднялся и пошагал, шатаясь, к сухой лесине, по которой Ванюшка залез на свой кедр. Затем передумал, поплелся как раз в ту сторону, где лежало ружье командора, но споткнулся о корень и растянулся, щелкнув каблуками сапог. Кряхтя и отдуваясь, поднялся, пнул корень, обругал его и, поколебавшись, повернул обратно, опять к Ванюшкиному кедру. Дотянулся с трудом до толстого сука и согнул его в дугу. Трах!

— У, черт! — взвыл Гурьян, махая рукой.

Сломавшись, сук осушил ему пальцы. Лицо верзилы свело от боли. Он рассвирепел, набычился и всей своей тушей навалился на сушину. Макушка ее треснула, переломилась. Сушина с хрустом шмякнулась на землю.

«Как же я теперь слезу?» — подумал Ванюшка.

Он не испугался. Лишь бы эти убрались, а слезть он как-нибудь слезет. Из двух бед всегда хочется избавиться от главной, вторая беда при этом пока в расчет не берется.

Дождь так припустил, будто озлился на себя за то, что на пожар опоздал.

— Лей, лей, не жалей! — Кольча выскочил из-под нашего укрытия и пустился в пляс.

Я тоже присоединился к нему.

— Дождик, дождик, припусти!..

Густой пар повалил из лощины, обдав нас горячей, удушливой волной. Меня вмиг промочило до рубчика. Но дождь был теплый, почти горячий. Будто мы стояли в леспромхозовокой душевой, открыв кран на всю железку. Нам было приятно и радостно, что перестала тайга полыхать, что пожар через речку не перекинулся, и, если Ванюшка даже где-нибудь под выворотнем прячется, он теперь спасен. После душного жаркого дня, после дыма и смрада, после всей жути и страхов, этот проливной дождь освежил нас, влил нам новые силы.

Загремел гром. Так загрохотало, будто скалы обрушились и покатились вниз, сшибаясь и дробясь. Нас чуть не смыло с нашей крохотной каменной площадки потоками воды. Вот это льет, я понимаю!

Дождь веселый, шаловливый. Мечется вокруг нас, крутится, вертится. То в лицо плеснет с размаху, то норовит забежать сзади и дать подножку, ударить тугими струями под коленки.

А вот и солнце показалось. Все сразу брызнуло искрами, засверкало, заблестело. Тучи поплыли куда-то за речку, посчитав, что здесь уже дело сделано. Мы подождали еще немного, чтобы схлынула вода, и стали спускаться.

…Галка поджидала нас на берегу.

— Мы Ванюшку искали, — виновато зачастил Кольча. — Знала бы ты, что с нами было! Десять смертей на брата…

— Прям уж!

— Едва живыми выбрались. А вот как командор?..

— Он давно в избушке!

…Всю ночь просидел Ванюшка на кедре, а под соседним деревом ночевали Профессор и верзила Гурьян. С верхотуры командору хорошо была видна Кутима и «хижина Джека Лондона». Поволновался командор, когда мы с Коляном направились прямо в лапы этой подозрительной парочке!..

Профессор и Гурьян встали рано, позавтракали. Амбал, конечно, опять к своей канистре приложился. Покурили и молча пошли нам наперерез. Ванюшка, недолго думая, искромсал ножом на ленты свою парусиновую куртку, связал их между собой, и у него получилась прочная веревка. Правда, она оказалась коротковатой. Но Ванюшка и тут нашел выход из положения. Он привязал веревку не у основания сука, а подальше от ствола, где он потоньше. Когда стал спускаться, сук выгнулся дугой, сократив расстояние до земли. Метра три, говорит, все же пришлось пролететь. Но под кедрами всегда бывает толстая мягкая подстилка из опавшей хвои. Приземлился удачно.

Теперь ему надо было прежде всего предупредить нас об опасности, чтобы мы хотя бы насторожились, поглядывали по сторонам. Он схватил свое ружье и выстрелил вверх из обоих стволов раз за разом.

В окошко бьет заходящее солнце, и все теперь в «хижине Джека Лондона» выглядит радостнее, привлекательнее. Это обычное зимовье охотников: избушка просторная и для тепла низкая. Тут и живут, и зверей разделывают, снимая с них шкурки, тут заряжают патроны, ладят снасти для охоты и лова рыбы. Пол потемнел от жира и пятен крови, с зимы не выветрился устоявшийся запах сохших на распялках звериных шкур, вдоль стены у печки тянутся широкие нары, к окошку приткнулся стол из строганных топором жердочек, плотно подогнанных одна к другой, — длинный, как прилавок на базаре, трубу каменной печи заменяют два оцинкованных ведра, поставленные одно на другое. Мы расселись на лавках. Одна из них у нар стоит, две — у стола и возле печки. Первая радость, что все для нас обошлось благополучно, уже схлынула. Обсуждаем наше положение.

— Надеюсь, что ни у кого из нас больше не вызывает сомнения, что золото здесь есть? — важно начал Колокольчик, едва успев опростать миску борща.

— Есть квас, да не про нас! — усмехнулся Ванюшка.

Я понял слова командора как намек на возвращение домой. Это меня вполне устраивало. Зачем искать на свою спину приключений? По всему видать, что эти типы шутки шутить с нами не намерены, если они, не задумываясь, тайгу подожгли. Вон сколько зеленых кедров погубили, мерзавцы!.. А живности всякой сколько пострадало из-за них… Ужас! Мы тоже могли сгореть…

Кольча понял состояние командора. Да и я молчаливо поддерживал Ванюшку.

— Пасуете, да? По дому соскучились, да?..

— Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет! — как всегда со значением изрек Ванюшка. — Ты же сам говорил, что они теперь у нас под колпаком? Доложим милиции, она этих субчиков живо разыщет, и они укажут, где золото.

Я поспешил поддакнуть командору.

Кольча задохнулся от обиды и злости, у него даже слезы на глаза навернулись. Он тужился что-то сказать и не мог.

— Ничего себе заявочки! — наконец выдавил из себя с великой натугой. — «Милиции доложим»! А что мы от этого будем иметь, позвольте вас спросить?

— Благодарность от начальника милиции! — желчно вставила Галка.

— Командор, я максималист: все или ничего, вот мое кредо! воскликнул Колокольчик в благородном негодовании, но прозвучало это у него нисколько не напыщенно, потому что шло из глубины души.

Как обычно в таких случаях, Ванюшка выжидательно помалкивал, давая нам выговориться, но мы все понимали, что только от его решения будет зависеть теперь все.

Галка презрительно поглядела на меня, потом перевела взгляд на Ванюшку.

— Эх вы, рыцари! Мужчины!.. — Она зло фыркнула и еще раз повела взглядом от одного из нас к другому. — То, что Миша слаб в коленках, я давно знала. А вот от тебя я этого никак не ожидала, ко-ман-дор!..

Ванюшку взбесили ее слова, но у него хватило выдержки не взорваться. Он только привстал с лавки и скрипнул зубами от злости.

— А если с тобой что-нибудь случится, что твоей матери с отцом скажу? С кого в Басманке спросят?!

— С папы Карло! — Галка закусила губу и вылетела из переночуйки. — У меня своя голова на плечах! — послышалось из-за двери.

Ванюшка буркнул что-то себе под нос и полез на нары, давая понять, что разговор окончен. Кольча вышел вслед за Галкой. Я тоже полез на нары. Через несколько минут в окно донеслось:

— Если они откажутся, ты пойдешь со мной? — спросила Галка. — Не струсишь? Только честно, Кольча?

— Спрашиваешь! — обиженно фыркнул Кольча. — За кого ты меня принимаешь?

Парочка! Один другого стоит.

— Надо быть круглым идиотом, чтобы пасовать сейчас! — негодовала Галка.

Голоса их удалялись. Они спускались к речке. Кольча принялся что-то пылко доказывать Галке, но слов разобрать уже было невозможно. Да я и не очень старался прислушиваться: так намучился за день, что тотчас и заснул до самого утра, даже не натянув на себя одеяло.

Проснулся я поздно. Солнце было уже высоко. Утро выдалось тихое и радостное. Тайга, умытая вчерашним ливнем, нежилась под жарким солнцем. На все голоса птицы гомонили. На плесе у наших лодок их было столько, что казалось, и они тоже встали тут лагерем.

Я понял сразу: Галка, Ванюшка и Кольча уже на ногах. Каждый из них мирно занимался своим делом. Галка хлопотала у костра, завтрак готовила, командор шил из байкового одеялка себе куртку, Колокольчик чистил рыбу на пеньке. У ног его стояло ведерко, в котором плескались окунишки и хариусы. Кто-то встал на зорьке и успел уже поудить. Мне даже обидно сделалось: не могли разбудить!

Рыбы было много, я хотел сказать, что тут хватит не только на уху, но и на жареху еще останется, да промолчал, не стал соваться не в свое дело. Галка живо обрежет. Скажет: налови сперва, потом распоряжайся. С нее станется!

— В духе времени, Ванек! Сейчас самая мода куртки из одеял шить, тараторил Колокольчик. — Клетка шиковская, что еще надо? Я больше чем уверен, что «пыжон» дяди Ивана щеголяет в такой вот курточке…

— Да помолчи ты, ботало! — не выдержал, досадливо морщась, Ванюшка. Только тебя одного и слыхать.

Я понял, что конфликт сам собой, очевидно, разрешился, утром всегда вечерние страхи и сомнения отступают, и пошел умываться. Вспомнились слова Колокольчика, сказанные однажды в подобной затруднительной ситуации: «Время самый мощный и самый надежный холодильник: все страсти остудит».

На носу дюральки лежали две Кольчины тетради. Он, видать, и дневник свой успел уже пописать.

Заглянуть, что ли? Интересно все же, что он там накатал.

Настроение у меня было тоже неплохое, и решение командора продолжать экспедицию нисколько меня не огорчило. Вот что значит отдохнуть как следует. Правильно говорится: утро вечера мудренее.

«…Жизнью своей Миша целиком и полностью мне обязан. Не люблю хвалиться, но если бы не я, то теперь наши красивые молодые трупы росомахи уже глодали…» — прочел я в Кольчином путевом дневнике и чуть не расхохотался во все горло. Вот дает, Колокольчик!

«На нем лица не было, когда удирали мы от «хижины Джека Лондона», вероятно, самые ужасные мысли теснились в его голове. Я тоже сильно испугался, когда понял, что перед нами не лучшие люди современности, но ни один мускул не дрогнул на моем лице, только волосы встали дыбом, я почувствовал, как поднимается козырек моей туристской кепки…»

Ну не трепач ли? А про пожар он написал что-нибудь или еще не успел? Я перелистываю несколько страничек.«…С веселым сердцем иду навстречу тяжелым испытаниям…» Дает, Колокольчик! Зачем же врать самому себе? Это ведь дневник! А еще говорит: все равно изживу свой порок, перестану привирать. «С веселым сердцем»! Когда запылал сухостой в лощине, твое веселое сердце в пятки ускакало! А вот тут про меня что-то.«…Я все больше и больше убеждаюсь, к великому своему огорчению, что Миша наш ярко выраженный меланхолик, слабовольный человек. Это недостаток воспитания. Мужчину должен воспитывать только мужчина, а у него отец все время по командировкам мотается, он таксатор, запасы леса в тайге учитывает и намечает деляны для вырубки…» Совсем уж охамел. Ладно, я тебе это припомню!.. «Для Гали очень важна эта экспедиция. Тут не только законное желание удовлетворить свое право на мужество, тут значительно большее, быть может, решение своей судьбы. На областном смотре школьной художественной самодеятельности в Иркутске Галей заинтересовался московский кинорежиссер, который собирается нынешней зимой начать у нас съемки художественного фильма о приключениях старшеклассников одной из таежных школ в геологическом походе. Галя приглашена на пробы. Ее хотят взять на роль героини фильма, очень храброй девчонки, которая одна плавает на плотике по бурной порожистой реке, спускается в глубокий шурф по канату и совершает еще какие-то отчаянные поступки, даже спасает ребят от верной гибели. Для этого исполнительнице главной роли надо самой суметь не испугаться. В общем, нужна большая физическая и моральная тренировка, и не взять Галю в нашу экспедицию было бы просто бесчеловечно…»

Вот оно что! У них еще до того, как наш мотор Славному парню достался, было уже все решено…

Я не удержался и заглянул во вторую тетрадь. На первой странице буквами величиной с половинку карандаша четко выведено: «Д Е Л О», а ниже помельче «на расхитителей государственного золота».

Когда он все успевает? Как настоящий следователь расписался.«…Путем повседневных тщательных и систематических наблюдений, раздумий и умозаключений, сопоставления фактов и на основе некоторого опыта, полученного при чтении специальной литературы, мне удалось установить следующее: подозреваемых выявлено четверо, но у первой пары есть сообщники и главарь, которого в порядке конспирации в шайке зовут Шефом. (Идет подробное описание, кто из четырех подозреваемых как выглядит. Мне особенно понравилась характеристика Гурьяна: «мордастый, толстогубый, подвержен алкоголю, а выражение лица у него всегда такое, будто кость в горле застряла».) «…Словесные портреты составлены мною с помощью Ивана и Михаила. Ни тот, ни другой из них пока не верят в причастность бородатого и Гурьяна к поискам золота, это, дескать, необходимо еще доказать, но я считаю, что подозреваемые сами себя выдали с головой. «Как бы не притащить довесок на хвосте», «Я у них живо отобью охотку по тайге блукать» — эти слова могут относиться только к нам и ни к кому больше. Оснований у нас подозревать бородатого и Гурьяна больше чем достаточно. Я абсолютно убежден, что «Профессор» не что иное, как кличка. Настоящий профессор разве скажет так: «Фуфло неумытое», «Козел вонючий», «Чего ты косоротишься, чучело», и т. д. и т. п.».

Меня позвали завтракать, и я бросил «Дело» на прежнее место в нос лодки.

Когда я подошел к переночуйке, Ванюшка с Кольчей закапывали под кедром консервы нам на обратную дорогу. Это для того, чтобы поменьше у нас было всякого «багажа» — на своих двоих скоро потопаем, а на горбу много ли утащишь? Командор две банки со свиной тушенкой положил в шкаф в переночуйке, добавив к тому, что оставил для таежников «на черный день» Борони Бог. Я его часто вспоминаю.

Не знали мы тогда, что на наших золотничников уже заведено настоящее уголовное дело, да не где-нибудь, а в самом МУРе — Московском уголовном розыске.

Было так. По шоссе Москва — Ленинград осенью на большой скорости мчалась ночью «Волга» и где-то под Валдаем врезалась в лося, перебегавшего дорогу. На место происшествия сотрудники ГАИ вызвали «Скорую помощь», однако спасти водителя не удалось. Ехал он один. Стали составлять опись находящегося в машине имущества, открыли чемодан и ахнули: самородки золота! Чуть не полный чемодан самородков! Да еще немного россыпью в кульке.

Водитель оказался жителем одного из подмосковных городов, но где он взял золото, кому и куда вез, этого выяснить не удалось. А вы наверняка знаете, что золото, добытое на разных месторождениях, спутать никак нельзя. По своему составу оно не однородное, содержит в себе примеси, причем в строго определенных пропорциях. Это медь, серебро, платина, железо, пирит, осьмий и другие более редкие элементы. Все в мизерных долях, понятное дело.

Таким образом, самородочки, которые родились в одном месте и в совершенно одинаковых условиях, похожи друг на друга как братья-близнецы. Вот МУР и начал искать месторождение, на котором добыто золото, найденное в разбитой «Волге». Пересмотрели специалисты в научно-техническом отделе все образцы. Нет такого месторождения у нас в стране! Это еще больше усилило поиски. Значит, самородочки-то с тайной старанки, и уплывают они наверняка за границу!..

И вот тут, можно сказать, муровцам здорово повезло. Кто знает, сколько бы еще и по каким путям шел поиск, если бы не вмешался в это дело дедушка Петрован.

Помните, он попросил Кольчу отрезать ему маленький кусочек от самородочка, когда улетал на свое ухожье? Ну так вот, с этого кусочка все и началось. В Киренске дедушка встретил знакомых геологов и попросил их передать в Иркутске в свое управление, что на будущий год надо планировать еще одну геологическую экспедицию — к нагорью, на поиски золота. И в доказательство, что оно там имеется, выложил свою золотинку, а потом разрезал ее на две части. Одну себе оставил, чтобы сравнить с ней, если самородочек попадется, а другую попросил знакомых геологов в управление передать.

— У меня скоро к нагорью отправится своя экспедиция, — сказал он. — А вот пофартит ли ей, это еще на воде вилами писано. Надо, чтобы загодя в смету внесли настоящую экспедицию, людей подобрали для нее и все прочее.

Золотинка через несколько дней оказалась в областном геологическом управлении, а там в это время как раз находился дядя Костя. Он работает в Сибирском отделении Академии наук СССР. Дядя Костя уже знал, что МУР ищет не известное никому месторождение, и сообщил в Москву про поступившую в Иркутск золотинку. Там сравнили ее с теми, что в чемодане взяты, и обрадовались: они как огурчики с одной грядки!

Раньше про нас с Ванюшкой учителя говорили: «Вы удачно дополняете друг друга». Наверное, на этом и основана наша дружба: чего нет у одного, есть у другого, заложено природой на двоих.

Но вот появился в Басманке Колян и прикипел к нам намертво. Очевидно, нашлось в нем как раз то, в чем мы с Ванюшкой стали испытывать острый недостаток с годами.

Что же отличает каждого из нас, кто чем богат? Ванюшка — сила, воля, рассудительность. Не зря же его все в Басманке солидным зовут. Не только за габариты…

Кольча — мозговой центр. Кольча — знания, фантазия, выдумка.

А что представляю из себя я в нашем триумвирате? Если говорить честно, то… Да нечем мне похвалиться, вот и все. «Я полный комплекс человеческих недостатков и слабостей», — написал я в минуты откровения про себя в сочинении по литературе. Однако Ванюшка не может без меня и часа прожить. Кольчу тоже всегда ко мне тянет. Значит, есть что-то такое и во мне, чего им недостает. А вот конкретно не могу назвать, честное слово! Может, со стороны виднее?..

Я об этом почему вспомнил: Колокольчик после завтрака трындит одно и то же, напевая себе под нос:

Собираемся в путь-дорожку. Командор пойдет с собаками прямиком через тайгу и гольцы, чтобы узнать, куда подались Антошка с дружком. Он приметил то место, где потерял их из виду, когда сидел на кедре. А встретимся мы у озерка, которое вплотную примыкает к Кутиме и на карте выглядит круглым как пятак. Оно и называется так — Кругляш. Кутима делает здесь большую загогулину, прямиком Ванюшка раз в десять сократит расстояние.

— Адью! — помахал беспечно командору Кольча.

Идем теперь на двух моторах. Кольча с Галкой сели в шитик, а я выбрал дюральку. «Вихрь» мы поставили на шитик, дюральку вполне утащит и Галкин мотор.

Напор воды после вчерашнего ливня увеличился, Кутима разбрюхатилась, вышла из берегов, прет на горбу всякий лесной хлам, пособрав на отмелях, слизнув с берегов. Попадаются и зеленые деревья, которые еще вчера красовались где-то возле реки. Надо глядеть в оба, чтобы успеть увернуться от них.

Выходим на луку[19]. Лука — по-таежному муча. Если взять по прямой, то от переночуйки до озера Кругляша от силы километров пятнадцать наберется, а по муче помучиться придется, пожалуй, до самого вечера. К тому же еще и плыть небезопасно: то и дело речку преграждают шивера, острые подводные камни, вросшие в дно. Почерневшие от векового купания и выкрошившиеся, они кажутся мне похожими на гнилые зубы каких-то чудовищ морских.

Но вот гольцы посторонились, берега из каменных стали песчаными. Кутима за многие десятилетия пропорола себе ложе на большую глубину. На высоких отвесных берегах стоят с обреченным видом сосны, пихты и ели, как пленники, выведенные на казнь. Вода под ними бурлит, крутится винтом, всасывает податливый песок и уносит невесть куда. Обнаженные корни деревьев повисают как спутанные веревки. Сосны, пихты и ели падают в речку и захлебываются в муках. Корни их высоко взметнулись вверх, а макушки полощутся в воде. У берегов образовались длинные колючие норы.

У одной из таких нор с нами случилась беда. Я далеко обогнал шитик. Дай, думаю, к берегу пристану, надо подождать Колокольчика с Галкой.

Минут через пятнадцать шитик показался. Я лежу на траве, забрался на высокий берег. Вдруг на шитике захлебнулся мотор. Лодку тотчас развернуло течением и поперло к норе. Я обомлел: это же погибель! Кольча с Галкой как к черту в зубы залетят.

— Спасайтесь! — закричал я.

Кольча перевалился через борт и булькнулся в воду. Галка метнулась было за ним, но тут же передумала и резко повернулась к мотору. Лихорадочно рванула за шнур привода. Раз, другой, третий. Мотор не заводится.

— Тебе что, жить надоело? — носился я по берегу.

Галка склонилась над мотором и точно не слышит меня. Кольча уже выбрался на песок, увидел, что шитик к норе тянет, и затянул жалобно:

— Галя, прыгай! Утонешь…

Ноги у него подкосились, и он мешком плюхнулся на камни — мокрый, жалкий и беспомощный, дрожащий от холода. Вода здесь, в Кутиме, — лед. Горы рядом, тают снега на вершинах.

Я сгреб камень и швырнул его в шитик.

— Спасайся!

Галку окатило брызгами, но она даже головы не подняла. А нора уже рядом. Многие деревья полощутся здесь еще с весны, голые сучья их торчат во все стороны, как иглы дикобраза. Огромный рогатый выворотень хищно выставил жесткие смолевые корни-рога, будто поджидая жертву…

На глаза мне попала голая длинная жердь, отполированная ветром и дождями. Я схватил ее, попробовал на излом. Вроде крепкая. До воды метра четыре. И не сразу она начинается — топляки прибило к берегу тут. Но раздумывать и выбирать другое место мне некогда. Я взял жердь в одну руку, разбежался и, что есть силы оттолкнувшись ногами, полетел в речку.

Успел на лету увидеть Галку в шитике. Она все так же возится с мотором, не обращая ни на что внимания.

Попал, к моему счастью, на глубину и даже дна не достал. Одним махом Кутима швырнула меня к берегу вместе с моей жердью. Вылез на топляки, быстро нашел опору для жердины и загородил нору. А через какие-то секунды корма шитика уже наткнулась на нее. Затрещали сучья, не выдерживая напора кормы. Моя жердина тоже выгнулась. Как бы она не треснула, если подгнила внутри. Я напрягся из последних сил. Галка в двух шагах от меня. Я вижу ее побледневшее от страха лицо и скорее догадываюсь, чем слышу, что она кричит мне.

— Терпи, терпи, Миша-а!

А у меня уже мочи нет. Руки одеревенели, разжимаются пальцы.

— Терпи, милый!.. — умоляет Галка.

Я ничего уже не вижу: перед глазами поплыли какие-то желтые круги. Я даже дохнуть не мог, жердь сдавила мне грудь.

И вдруг — та-та-та… Торжествующе затарахтел мотор, и шитик бешено рванулся вперед, обдав меня брызгами. Потеряв опору, я булькнулся в воду и чуть сам не попал в «нору» вместо спасенной Галкой лодки. Но даже испугаться не успел: под руки мне подвернулся затопленный куст черемухи, и я выбрался по нему на берег.

Меня всего обметало желтой пеной и всяким мусором древесным и травяным, который крутился возле норы в водовороте. Я выбрал место поудобнее — вдоль обрыва тянулась узенькая терраса — и стал приводить себя в порядок. Это был предлог маленько успокоиться и прийти в себя. Я уж говорил, что, несмотря ни на что, Галка мне все же нравится, хотя умом своим я и понимаю: вместе нам никогда не быть. Биологическая несовместимость характеров.

Она причалила шитик рядом с дюралькой. Кольча помог ей сойти на берег. Когда я подошел к ним, сполоснув и выжав одежду, он крутился возле нее как побитая собачонка, шельмуя себя самыми распоследними словами.

— Я жалкий, презренный трус. Я подлый…

— Но тебя же воспитывает мужчина! — не удержался я, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Однако не понял Кольча, что я его дневничок цитирую. Вот как его чебурахнуло!

— Плохо, значит, воспитывает, Миха! — Он вдруг скривил губы и… заплакал. Со стыда, с отчаяния, от бессильной злости на себя.

А Галка, безучастная ко всему, устало поникнув, сидела на галечнике. Мне кажется, только сейчас до нее дошло, какой опасности они подвергались. По щекам у Галки покатились слезы. Они текли сами собой, она не всхлипывала и даже не шевелилась. Она не замечала их.

Мне стало не по себе.

Вот бы золотничники увидели нас в эту минуту!..

Командор поднялся вверх по ручью до пустоши, которая позавчера помешала ему выслеживать Антошку с его напарником, оглянулся и еще раз посмотрел на свежий горельник. Картина была удручающая: вся покать лощины, спускающейся к речке, точно соляркой облита. Ни одной живой былинки…

Прошел Ванюшка чистину, придерживаясь ориентиров, намеченных им с кедра, и попал на старую гарь. Она уже покрылась подростом сосняка, березками, и всю ее заполонил густо разросшийся малинник. Среди пышной зелени вздымались еще кое-где костлявые скелеты мертвых деревьев, точно стадо оленей тут бродило, выставив свои ветвистые рога. В одном месте Ванюшка так засмотрелся на них, что не заметил подвернувшуюся под ноги стеклянную фляжку — бутылку из-под коньяка, он прошел бы мимо, если бы она не отскочила от его сапога, со звоном ударившись о камень.

— Ништяк!

Бутылка не разбилась. Ванюшка нагнулся и поднял ее, понюхал горлышко. Запах коньяка еще не выветрился, этикетка не поблекла, только мураши успели понабиться и задохнулись на донышке пьяные.

«Вчера брошена», — отметил про себя Ванюшка.

Находка обрадовала его. Он стал крутиться на том месте и увидел следы на влажном песке, намытом ручьем, бежавшим здесь после дождя. «Амбал!»

Ванюшка поставил свой сапог рядом с отпечатком подошвы. Она оказалась на целый палец больше. А он носит сорок шесть с половиной…

«Конечно, Гурьян», — разочарованно подумал Ванюшка.

Сколько ни лазил он по старой гари, следов Антошки и его дружка так и не смог отыскать.

«Пойду погляжу, куда этих понесло», — решил Ванюшка.

Странно вели себя тут Профессор с Гурьяном: спускаясь с гольца, они будто задались целью оба оставить после себя как можно больше следов.

«Дорожку кому-то метят», — догадался Ванюшка.

На зеленой лужайке у подножия горы они долго отдыхали. Окурков набросали, вытоптали все вокруг. А потом прошли еще с километр или чуть побольше и сели обедать. Ванюшка увидел в траве две консервные банки. На крышке одной из них была ярко нарисована красная икра.

«Не бедствуют!» — хмыкнул Ванюшка.

Профессор с Гурьяном к речке не пошли, свернув в противоположную сторону — в хвойное густолесье. Ванюшка, поколебавшись с минуту, направился по их следам.

Глухо и молчаливо было в темном сыром бору. Кроны деревьев так плотно сплелись, что лишь изредка мелькал над головой маленький лоскуток голубого чистого неба или бил как луч прожектора под ноги солнечный зайчик. Пахло тленом, мохом, плесенью, грибным духом и распаренной хвоей. Воздух стал таким густым и тяжелым, каким он бывает в прокаленном солнцем балагане из еловых лап в знойные дни.

Деревья стоят вкривь и вкось. Как спутанный ветром и сломанный снегом сухой камыш по весне. А на земле навалены вперехлест. Умрет лесина, а ей, бедняге, и упасть некуда — виснет на плечах соседей. Встречаются такие огромные колодины, что трудно понять — бугор это или замшелое мертвое дерево.

«Куда же их несет? — забеспокоился Ванюшка, но тут же и ободрил себя: — Дайка, может быть, где-то тут у них. Золотоносный ручей нашли или ключ».

Он пошел тише, осторожнее. «Наше от нас не уйдет!» — вспомнились вдруг слова Гурьяна. О чем же это сказано? Можно подумать, что и о самородочках.

Чем глубже забирался Ванюшка в таежные трущобы, тем глуше они делались и непролазнее. Уж сколько раз ему приходилось опускаться на колени и пробираться на четвереньках под повисшими на своих собратьях толстенными соснами, чтобы сократить путь, не обходить эти завалы. След Профессора и Гурьяна был хорошо виден в помятом папоротнике.

Вот над отжившими свое великанами две живые сосны, словно в смертельной схватке, вцепились друг дружке в горло: ветер или старческая немощь столкнули их лбами. А береза тянулась, тянулась к солнцу, да так и не смогла дотянуться — изросла вся. Ствол ее не выдержал тяжести макушки и согнулся в дугу, будто в поклоне…

«Рыси любят такие глушняки», — опасливо оглянулся по сторонам Ванюшка.

Чак с Дружком тоже присмирели. Забежав немного вперед, принюхиваются, крутят головами, навострив уши.

Тихо в бору. Птицы и те не лезут в эти безрадостные дебри. Один трудяга дятел точно пешней лед долбит, глухо и монотонно колотит носом по сырой лесине.

След в папоротнике привел Ванюшку к двум соснам, вставшим на краю прогала. Нижние мертвые сучья их скрестились на высоте груди. Ванюшка нагнулся, чтобы нырнуть под них, но его опередил Чак. Пропуская собаку, командор посторонился, и в этот момент что-то большое я тяжелое просвистело со страшной силой у него над ухом. Оглянувшись, он так и обмер, сев в папоротник: меж темных корней выворотня покачивалась эвенкийская пальма — длинное копье с ножом на конце.

— Ништяк! — прошептал в ужасе Ванюшка. — К самострелу[20] меня вели…

У озера Кругляша, где мы условились встретиться с нашим командором, его не оказалось, хотя прибыли мы туда уже под вечер и были уверены, что он нас ждет.

— Ничего страшного, Миша, — сказал Кольча. — Очевидно, напал на след золотничников.

Он все еще не отошел от пережитого потрясения. Горько, обидно и очень стыдно ему сознавать, что не сумел воспользоваться «правом на мужество». (Его выражение, если не забыли.) Девчонка не растерялась, а он растерялся. Правда, не без моей помощи. Я же им закричал: спасайтесь!

Недалеко от озера в березняке мы выбрали крохотную полянку и поставили так палатку, чтобы ее никто, кроме птиц, не смог увидеть, если только не наткнется на нее. Вечер уже надвигался. Галка ужином занялась, повесив котелки на сделанный мною таган, Кольча принес охапку смолья.

— Миша, только честно, ты меня презираешь? — начал он угрюмо, когда Галка ушла за водой. — Стыд и позор — бросил в беде товарища!

— А если бы мотор не завелся? — спросил я.

— Ты же бревном загородил дорогу!

— А вдруг бы оно сломалось?

Кольча ничего мне не ответил. Я чувствовал себя тоже скверно: уж если кто и виноват в том, что Кольча бросил шитик, так это прежде всего я сам. Так и сказал ему, но Кольче от этого не стало легче.

— Пошли, оглядимся тут, может, командора встретим, — предложил ему я, чтобы отвлечь его от тягостных дум.

— Только вы недолго, мальчики, — попросила Галка, вернувшаяся как раз с речки. — Мне одной страшно.

«А кто тебя тянул сюда?» — вертелось у меня на языке, но злости на нее не было, поэтому я промолчал.

Спустившись к берегу, мы пошли вдоль речки на угор по луговине. Ветерок трепал буйное таежное высокотравье. У нас его дурниной зовут. Такая травища выдуривает, что заезжай в нее верхом на лошади — головы будет не видать. Заблудиться дважда два. Собаки и те робеют, стараясь держаться поближе к хозяину. Выше всех вымахивают всегда дудники, медвежьи пучки. С вихрастыми такими зонтиками на макушках. Суставчатый стебель их бывает толщиной с добрый стяжок, а в высоту поднимается до трех с половиной метров. Мы мерили сколько раз. Выше, правда, не находили, но наверняка есть и выше, тайга большая. Запах у медвежьих пучек терпкий и очень-очень стойкий. Вот бы научиться из них одеколон делать! Приятный запах, нам он нравится. У меня с этими пучками связаны хорошие и не совсем хорошие воспоминания, но все равно это запах моего детства.

«А ну-ка, неслух, дай я твои лапки понюхаю! — скажет, бывало, мама, встретив меня вечером у ворот. — Я так и знала, опять по тайге шалыганили! — и подзатыльничек для порядка. — Рано тебе еще в тайгу шастать».

Чем мы только не мыли руки перед возвращением домой — ничего не помогало. Даже няша болотная, остатки сгнившей травы, не могла перешибить запах медвежьих пучек…

— Мишаня, чем не тайничок? — оправдывался Колян, когда мы подошли к длинному узкому островку, расколовшему Кутиму пополам.

Островные березы протянули руки нашим береговым, сомкнули пальцы и образовали темную узкую пещеру над протокой. Загоняй лодки — и никто их тут не увидит. Дальше плыть нам уже нельзя — обмелела Кутима.

Я заглянул в «пещеру». Вода на дне ее сочилась по камням и казалась зеленой от нависшей листвы, как бутылочное стекло. Основное русло на той стороне острова.

Вдруг за спиной у нас в траве раздался резкий свист, мы с Кольчей разом оглянулись, сорвали с плеч ружья. Послышался где-то очень близко шорох, зашевелились сочные листья бадана, и я услышал чье-то запаленное дыхание. К нам кто-то подбирался не таясь. Зверь или человек?

— Падай! — шепнул я Кольче.

Мы повалились под березы. Шорох все ближе. Мушка пляшет на конце моего ствола.

Бах! Опередив меня, Кольча первым спустил курок.

Из травы со злым лаем выскочил Чак. «В кого, мол, палите вы, обормоты?!»

Таких каверзных случаев в жизни таежного охотника Чака наверняка еще не бывало.

— Чакушка! — простонал Кольча в ужасе и, бросив ружье, схватил в объятия пса, начал лихорадочно его ощупывать и оглядывать. Потом объявил мне радостно: — Миха, я промазал!

Из дурнины вышел Ванюшка.

— Чего это вы тут взбулгачились?

— Свистел кто-то, — сказал я в оправдание.

— Крысы!

— Пищухи, Колян! — запоздало дошло до меня.

— Тоже мне таежник, — недовольно пробурчал командор. — Вы так и меня могли бы на тот свет спровадить. Как это можно палить неизвестно в кого?

Мы пошли к нашему табору, и дорогу нам несколько раз перебегали толстые рыжие зверьки. В зубах у них были пучки сухой травы. На зиму себе корм заготовляют. Мне было неловко перед Ванюшкой, и я молчал. Кольча первым делом покаялся, рассказал, как он выпрыгнул в воду из шитика, когда я закричал «Спасайтесь!» и как отважно поступила Галка. Меня тоже не забыл отметить. Мол, был на высоте.

— А тебе что удалось узнать? — спросил я у Ванюшки. — Нашел их следы?

Командор отрицательно помотал головой.

— Дождь все затоптал.

А про то, что его Профессор с Гурьяном чуть не уложили пальбой из самострела, — ни слова. Нас не хотел пугать. И сослужил нам этим плохую службу.

Большущая птица показалась над речкой и стала парить, распластав широкие длинные крылья, очевидно, добычу высматривала. Первое, что бросилось мне в глаза, это белые полосы на ее мощном хвосте.

— Скопа! — ахнул изумленно Ванюшка.

Про скопу я слышал не раз от дедушки Петрована, а вот видеть ее мне еще не доводилось, потому что гнездится она в самых глухих, необжитых местах, и только там, где много крупной рыбы. Птенцы у нее крупные, за один присест наверняка не меньше ведерка рыбы съедают. Поди-ка, налови столько!

— Гляди, гляди! — толкнул я локтем Кольчу, вставлявшего в фотоаппарат новую кассету.

Скопа, как жаворонок, затрепетала на одном месте, вытянув вперед длинные когтистые лапы. Кольча щелкнул крышкой фотоаппарата, но было уже поздно: скопа камнем упала в воду. А через секунду мы опять увидели ее, в клюве она держала огромную рыбину.

— Солнце село ниже ели, спать пора, а мы не ели, — сказал Ванюшка, когда мы подошли к лагерю.

Увидев нас, Галка принялась кашу раскладывать по мискам. Сегодня она приготовила нам гречневой каши со свиной тушенкой. Та героиня в кинофильме, роль которой ей хочется заполучить, на наше счастье, была к тому же поварихой. Вот Галка и стажируется с великим усердием. А нам это только на руку. Здорово она нам облегчила походную жизнь.

Поели мы, как всегда, с большим аппетитом, накормили собак.

— Завтра будет у нас день отдыха, — объявил командор. — Я хочу еще тут полазить, может, все же нападу на следы Антошки и дружка его.

— Порыбачим! — обрадовался я.

— Я вам полотенца постираю, — сказала Галка, — починю одежонку.

И Кольча тоже был не против отдохнуть.

— Я тут пофотографирую, парни. Места удивительные!..

После ужина командор сел дошивать свою куртку у костра, я стал ладить рыболовную снасть, а Кольча склонился над своим путевым дневником. Сегодня у него есть что описывать.

— Надо закидушки на ночь поставить! — решил я.

Ванюшка тоже засобирался было пойти со мной порыбачить, но тут же передумал. Надо, говорит, куртку дошить, вдруг дождь или похолодает.

— Идите с Кольчей.

Это было совсем непохоже на Ванюшку. Я уж говорил, что заядлее рыбака, чем он, во всей Басманке не найти. И вдруг отказывается в такой момент от рыбалки! А ведь где скопа, там крупная рыба. Увидеть скопу для рыбака всегда радость.

«Вот что это командорство с человеком делает!» — усмехнулся я про себя.

И только потом, неделю спустя, узнал, что Ванюшка просто боялся покидать лагерь на вечер глядя.

Пошли мы с Кольчей на озеро. Я уже упоминал, что оно примыкало вплотную к Кутиме, и лодки свои мы загнали в него, соблазнившись пологим травянистым берегом, заросшим немного у воды осокой, в которой можно легко их спрятать.

— Поплывем в шитике, — сказал я, когда мы подошли к лодкам, — он устойчивее дюральки.

Кольча уселся на носу, а я взял весло и оттолкнулся от берега. Мотор заводить не торопился. Легкий ветерок понес нас помаленьку на глубину.

— Край непуганых рыб! — залюбовался диким озером Кольча. — Помнишь, Миша, я вам читал? «Здесь все сурово, печально и угрюмо…» А я этого не нахожу. Скорее наоборот: очень броская, яркая красота. — Он нагнулся над бортом. — А глубина-а!..

Я повернулся к корме, взялся за шнур привода и дернул его. Мотор взревел на высоких нотах, и лодка рванулась с места как застоявшийся жеребец. От толчка я перелетел через мотор и булькнулся в воду. Кольча вывалился через борт. А шитик, набрав бешеную скорость, несся по озеру. Руль водой откинуло и положило в одну сторону. Лодка легла в вираж и, описав круг, помчалась прямо на нас.

— Ныряй! — закричал я в ужасе.

И скорей сам камнем вниз. Рубанет винтом — и крышка. Тут тебе и славу споют…

Подождав несколько секунд под водой, вынырнул, поискал глазами Кольчу. Одежда намокла, сапоги на ногах как гири. Но я еще подержусь, а вот Колокольчик…

С пригорка, на котором разбит наш лагерь, уже бежали к озеру что есть духу командор с Галкой. А шитик, описав круг, опять летел прямо на нас, как торпеда.

— Ныряй! — закричал я Кольче и скрылся под водой.

Я не за себя испугался, я больше за Кольчу испугался. Он плохо плавает. Да еще в одежде, да еще страх сколько сил теперь у него отнял. Вынырнет раньше времени, и винтом так долбанет, что не очухаешься. Погибель!

У меня еще был запас воздуха в легких. Я мог еще терпеть под водой. Но что с Кольчей? Лезу на поверхность. Кольча булькается недалеко от меня, выбившись из сил.

— Держись, Кольча!

Кручу головой, ищу шитик. Глаза заливает водой, стекающей с волос. Хорошо хоть не длинные они у меня, на лоб не свешиваются.

С жуткой силой нарастает гул мотора. Шитик опять летит на нас. Кольча уже не сможет нырнуть. А если нырнет, то уже не вынырнет. Но, на наше счастье, шитик сошел с орбиты, теперь он пролетит чуть в стороне от нас.

А с берега мчится к нам дюралька, в которой сидят Ванюшка с Галкой. Догнав взбесившийся шитик, Ванюшка прыгнул в него, а Галка в лодке осталась и повернула ее к нам.

— Спасены… Кольча!

Ни я, ни Кольча даже мысли такой не могли допустить, что все это подстроено теми, кому никак не хочется, чтобы мы шли к нагорью. Я считал, что во всем виноват Колокольчик, хотя он клялся и божился, что нет у него такой привычки — оставлять мотор на скорости.

Но кто же тогда виноват, если не он? Я отлично помню: сев в шитик, до мотора я не дотрагивался, пока нас не отнесло ветерком подальше от берега, и только потом дернул за шнур привода. Не дотрагивался я до мотора!

А кто же поставил его на скорость? Папа Карло, как Галка говорит?..

В общем, я не верил Кольче, Кольча не верил мне.

А Ванюшка поверил нам обоим. Вернее, допустил мысль, что мы в самом деле отлично помним все, что утверждаем. Рано утром, когда мы еще спали, он подошел к озеру и в кустарнике, подступавшем к осоке, увидел затоптанную траву. Это была не звериная тропка — у воды отчетливо отпечатался сапог. Но грязь оплыла, и установить размер сапога было уже невозможно. А лезть в дурнину Ванюшка не решился. Следов она не хранит, уйти придется далеко, а в таборе сонное царство.

Но никому не сказал командор о своем открытии. Тут целиком моя вина. Знал он, что я потяну всех домой, начнутся опять дебаты у нас в экспедиции, Кольча с Галкой ни за что не отступятся…

Ночью над нашей палаткой стоял такой комариный гул, словно рядом где-то закипал большущий чайник. Это буянили мошкара и звонцы. Звонцами мы зовем комаров, которые не кусаются. Им нечем кусаться, рот у них «беззубый». Рыбаки знают, что из личинок этих комаров рождается малиновый мотыль. Самая прекрасная для зимы наживка.

Приснился мне громадный звонец. Пошевелил он своими усищами у меня над головой и спрашивает Кольчиным голосом тревожно:

— Мишаня, ты живой?

— Живой, — отвечаю я и просыпаюсь.

Надо мной в самом деле склонился Кольча.

— Мне приснилось, что ты на дно пошел по моей вине.

— Совсем уж того! — повертел я пальцем у виска. — Шарики за ролики.

Кольча широко улыбнулся, довольный, что беда на этот раз оказалась ненастоящей, и вылез из палатки. Я поглядел на потолок стараясь определить, высоко ли поднялось солнце, но там так густо сидели звонцы вперемешку с кусачими комарами, что ничего нельзя было разглядеть. Кровопийцы рдели спелыми брусничинками, налившись нашей кровью. Как ни прячемся мы от них, застегивая дверь на «молнию», все равно ухитряются набиться в палатку.

— Вылезай завтракать! — позвала меня Галка.

Утро было хмарное, унылое. Солнце закуталось в тучи, намотав их на себя клубком. Кольча зябко поеживался, подсаживаясь к костру поближе.

— Миша, дай прогноз.

— Дождя не будет, — сказал я.

— Превосходно! А как ты узнал?

— Пчелы и ворона подсказали.

— Каким образом?

Я показал на крохотную лужайку у палатки.

— Видишь, пчелы над цветами вьются? А перед дождем они за медом не полетят.

— А ворона?

— Перед дождем вороны будто простужаются. Каркают все подряд гнусаво, с хрипом.

За завтраком Ванюшка объявил, что надо все же попытать счастья, порыбачить в этом озере.

— Я утром ходил к нему, — сказал он. — С одного краю прямо у берега омут. Давайте попробуем на удочки…

Кольча уже попил чаю и возился с фотоаппаратом, вставляя новую кассету.

— Ты с нами пойдешь или тут останешься? — спросил у него командор.

— С вами, командор.

— Тогда тебе придется одной подомовничать, — повернулся Ванюшка к Галке.

— Ну что ж, — отозвалась Галка покорно. — Надо дак надо.

Какой паинькой стала! Не прочитай я в Кольчином дневнике, что толкнуло ее к нам в экспедицию, теперь бы только диву давался, не узнавая Галку. А ведь в этом тоже сказывается ее характер: попробуй так себя вдруг переломить. Гуранка есть гуранка!

Я все-таки не могу удержаться: нет-нет да и остановлю на ней взгляд. Что там ни говори, а девчонка в порядке! Села себе у костерка и тихонько что-то напевает, чистя картошку. Это у нас последние будут щи со свежими овощами, все излишки продуктов оставим здесь. Возьмем только мясные консервы. Кончалась наша водная дорожка…

Выбрали мы себе место каждый по вкусу на берегу озера и насадили на крючки «мышек» из медвежьей шерсти. Теперь самый ответственный момент начинается: надо подальше забросить крючок с поплавком. Удочка на тайменя у нас делается особая: поплавок цепляем мы большой, грузик берем соответственно ему потяжелее, чтобы легче было подальше забрасывать, и леска отмеряется раза в три длиннее удилища. Ее складываем колечками, как аркан.

Я воткнул в песок удилище и метнул свой «аркан». Отлично! Поплавок упал далеко, а «мышка» на крючке еще дальше улетела. Теперь можно присесть. Берег тут что надо: песочек крупный и белый, как рисовые зерна. Я устраиваюсь поудобнее и забываю обо всем на свете, уставившись на поплавок. Невольно вспоминаются слова Славного парня: «Время, проведенное на рыбалке, в срок жизни не засчитывается. Человек отдыхает один на один с природой».

Сколько я вот так бездумно просидел — не знаю. На мой поплавок уселась голубенькая стрекозка и вылупила на меня свои стеклянные глазища-полушарии. День разгулялся, солнышко пригрело, тишина. Не может того быть, чтобы здесь тайменей не было, раз скопа гнездится поблизости. Лишь бы не прозевать, подсечь вовремя. Я весь в напряжении.

Стрекозка на моем поплавке усаживается поудобнее, помахав слюдяными крылышками. Шевельнула свой зыбкий плотик. Нет, он сам шевельнулся! Еще и еще раз. Сначала в одну сторону накренился, потом в другую. Да это же поклевка! Я вскочил и ухватился за удилище, напрягся, готовый в любую секунду подсечь.

Поплавок тихонько поплыл на ту сторону озера. Стрекоза малость прокатилась на нем и улетела. Течение подводное мою «мышку» подхватило или рыбина с ней играет?

Резко дернувшись, поплавок стал тонуть. Меня колотит всего подсекать или помедлить еще чуток?

Нырнул поплавок рывком. И я в тот же миг рванул за удилище. Есть кто-то на крючке! Попался! Большой попался! У меня перехватило дух.

— Ребята, тяну! — закричал я таким тоном, будто меня самого кто-то потянул на крючке.

Кольча рыбачил от меня по правую руку, Ванюшка по левую. Оба бросили свои удочки и кинулись ко мне. А я уже ухватился за леску и веду рыбину, веду как бычка на веревочке. Под ноги мне подвернулся камень, и я чуть не упал, дернувшись всем телом, вскинул голову. А напротив меня за озером идут по грудастому гольцу Профессор с Гурьяном. Я их сразу узнал по описанию командора. Было до них не меньше километра, если брать по прямой, но на фоне серой каменной осыпи фигуры их вырисовывались очень четко.

«Ну и черт с вами!» — выругался я про себя. Нам сейчас не до вас! Как бы тайменя не упустить. Я почему-то сразу решил, что это таймень.

Ой, какой шалый! Мечется, бесится. То в одну сторону кинется, то в другую. Из воды вымахнул, дугой выгнув хребет, ударил по волнам красным хвостом, кувыркнулся и попер на дно.

— Воздуху дай… глотнуть! — подскочил ко мне Ванюшка.

Дай! Попробуй, дай, когда это чудо-юдо на дне сидит!

Ну и боров! Леска так врезалась мне в руку, что того и гляди кровь брызнет. Но я молчу, я терплю. Если бы сейчас этот таймень поволок меня в озеро, я бы все равно его не выпустил. Я бы еще в воде с ним поборолся. Такой я человек на рыбалке.

Ванюшка нагнулся, приготовился и ждет добычу у воды. Руки вперед выставил, пальцы растопырил. Кольча тоже подоспел на подмогу. Этот возле меня топчется, не помогает, а только мешается. Сейчас главное — не дать тайменю леску ослабить. Порвать ее он не порвет лески теперь делают шиковские. На такой леске крокодила можно из воды вытащить. А вот если чуть оплошаешь и позволишь тайменю извернуться к тебе хвостом, он ее перерубит запросто. Только тринькнет на струне.

Вода у берега забурлила, запенилась. Рыбья голова показалась. Ох какой он мордастый, этот таймень! В разинутую пасть носок Ванюшкиного сапога засунуть можно. Двигает челюстями, «мышку» вытолкнуть хочет.

Не выплюнешь! Там крючок-якорек!

— С ума сойти! — ахнул Кольча.

Ванюшка плюхнулся в воду и ухватил тайменя за жабры.

— Помогай ему! — закричал я на Кольчу, пытаясь ухватить командора за руку.

Втроем мы еле-еле вытянули рыбину на берег. Таймень вдруг как мотанет хвостом и прямо Кольче по лбу. Смачно так получилось, звонко. Кольча метра на три отлетел и шмякнулся в песок.

— Ништяк! — крякнул командор.

— Аж в голове зазвенело! — ошеломленно пробормотал Кольча, поднимаясь.

Меня от хохота и шальной радости уже ноги не держат. Повалился рядом с тайменем. Командор запаленно пыхтит возле меня. Кольча тоже к нам присоединился, и с минуту или две никто из нас не произносит ни слова. Мы залюбовались нашим рыбацким трофеем. Вот это таймень так таймень! Таких нам еще не доводилось даже видывать. Если Ванюшка — «дядя, достань воробышка», — завалит его на плечо, хвост будет телепаться по земле. Честное слово!

Ошарашенный всем случившимся, лежал сердяга-таймень, неподвижно и удивленно смотрел на нас своими маленькими острыми глазками. Красавец! По всему телу дымчатые пятна, а плавники огнем горят, как гребни у петухов.

Вот по спине дрожь пробежала, шевельнулся тупой, приплюснутый нос. А губы таймень вдруг сложил колечком, будто заплакать собрался.

— Парни, парни, — начал Кольча, умоляюще поглядывая то на меня, то на Ванюшку, — давайте его отпустим, а? Давайте отпустим, парни!..

— А сами зубы на полку? — сурово насупился командор. — Мало ли что с нами в тайге может случиться, а мы уж и так выбились из графика.

Я толкнул Кольчу в спину, вспомнив про золотничников.

— Ты вон туда погляди!

Обернувшись, я показал на голец. Профессор и Гурьян стояли у макушки горы на камнях и посматривали в нашу сторону.

— Ты думаешь, они с тобой шутки шутить будут? — хмуро сказал Кольче командор и на меня повел глазами. — Затылком ты их увидел, что ли?

Мы же сидели к гольцу спиной, когда я предложил Кольче обернуться.

— Тайменя тащили, когда они вон из тех камней вылезли, — сказал я.

— Хорошенькое дело! — фыркнул Кольча. — И молчал?

— Не до них было!

— Ну ты даешь, Миха!

— Выдержка, Колян! — усмехнулся я самодовольно и не утерпел, поддел его не без ехидства: — Иногда и женское воспитание чего-то стоит!

Кольча немного смешался, но тут же и уел меня:

— А вот ты уже и продемонстрировал один пробел. Чужие дневники без разрешения читать в высшей степени неэтично!

Нас прервал командор, внимательно наблюдавший все это время за странной парой.

— Внимание! Видите, за голец вроде пошли. Но они могут наблюдать за нами вон из-за тех камней, незаметно. Делаем вид, что мы рыбачим и нам на них наплевать.

— Усекли, Ванек! — с готовностью ответил Кольча.

Повернувшись спиной к гольцу, мы неторопко занялись своими делами. Командор ремешок из штанов выдернул и стал приспосабливать его под кукан, а мы с Кольчей принялись удочки сматывать. С таким уловом не грех и в табор отправляться. Пускай поглядят на нас, позавидуют!

Чтобы продемонстрировать золотничникам, как нам вольготно и весело живется, Кольча кувыркнулся несколько раз на сухом песке, поплясал, размахивая руками.

— Перебор! — недовольно поморщился командор.

— Отнюдь нет, Ванек! — беспечно воскликнул Кольча, войдя в роль. Только так и радуются настоящей удаче!

Он вдруг вспомнил про свой фотоаппарат и давай щелкать нас, забегая то с одной, то с другой стороны.

Я поежился как в ознобе, представив себе, что Профессор сейчас, может быть, ловит на мушку кого-нибудь из нас. Пуля из нарезного ствола тут вполне достанет. Если уж они пошли на такое дело, как поджог тайги, то от них всего можно ожидать. Правда, точно-то мы не знаем, они или не они, но похоже, что загорелась она не без злого умысла.

— Мой внутренний голос мне подсказывает, что мы имеем дело с очень опытными рецидивистами в их лице, — начал Кольча, когда мы с Ванюшкой привязали тайменя на палку, закинули ее на плечи и пошли к табору.

— Да, такого фраера, как этот Профессор, на мякинке не проведешь! согласился с Кольчей Ванюшка.

Этот разговор продолжался и в таборе, когда радость Галкина улеглась и таймень был разделан.

— Да они сами нас боятся, мальчики! — пылко проговорила Галка. Потому и крутятся возле нас.

— «Бойся того, кто тебя боится»! — назидательно произнес Колокольчик. — Персидская древняя мудрость.

— Вот я и думаю, — веско начал командор, — не день, а побольше тут простоять. Скажем, дня три-четыре…

— Рыбалка понравилась? — уела его Галка.

— Понравилась, — согласился командор. — Она нас поддержит, покормит тут. Однако главное не в рыбалке: мы этих хлюстов с панталыку собьем. Пускай думают, что мы сюда не за самородками, а рыбачить приплыли. Дошло до вас?

— Разумно, — признал с тяжким вздохом Кольча. — Только время терять даром не хочется.

— А, им и подавно не захочется возле нас отираться, когда старанка рядом! — рассудил Ванюшка.

Я согласился с удовольствием.

Три дня мы валяли дурака, изображая туристов, приплывших сюда за экзотикой. Рыбачили больше для виду: едва тайменя осилили за это время. Профессор и Гурьян больше не показывались нам на глаза. А ходить по их следам командор наш больше не решался, хотя Кольча несколько раз предлагал свои услуги, вызываясь в разведку.

— Ну пороскошничали, поели рыбки и довольно, — объявил о своем решении на четвертый день Ванюшка. — В путь-дорожку пора.

Оставили в тайнике картошку, суточный запас продуктов консервированных и все лишнее. Пойдем теперь пешком. Я уж говорил, что Кутима тут вся камнями завалена и мелководна.

Курс будем держать прямо к Веселой Воде. Кольчина догадка на этот раз очень заинтересовала нашего командора. Помните: девушки на загадочной картинке убитого охотника радостные и речушка называется Веселая Вода. Девушки за руки взялись, а два ручья слились, образовав речушку, Веселую Воду…

Лодки мы спрятали в одном месте, моторы в другом. «Держи яйца в двух корзинах!» — сказал по этому случаю командор. Пойдем теперь по тайге прямиком. Такой путь у нас зовется чудницей. Почему? А кто его знает! Может быть, и потому, что каких только чудес не наглядишься, продираясь сквозь таежные дебри.

На завтрак нам Галка подала студень из головы тайменя. Мировецкий студень получился, приправленный черемшой — таежным получесноком, полулуком. Пальчики оближешь. Да в походе нам все кажется очень вкусным. Так уминаем, что за ушами трещит.

Стали укладываться, и командор хотел облегчить Галкин рюкзак, кое-что взять у нее себе. Она решительно запротестовала, заупрямилась.

— Я же тебе добра хотел!

— А потом будете говорить, что я вам обузой была? — взвилась Галка.

Ванюшка махнул на нее рукой.

— Небо сметанится, — сказал я тревожно. — К дождю.

— У природы нет плохой погоды! — отчеканил Колокольчик.

Галка хитро повела глазами в его сторону, «Поглядим, мол, что ты к вечеру запоешь!» Мне кажется, что она его не воспринимает всерьез. По ее характеру, Галке должен больше нравиться командор. А впрочем, любовь зла, говорят, полюбишь и козла.

— Двинули! — скомандовал Ванюшка и первым направился к Кутиме.

Несколько километров пойдем вдоль нее.

Я согнулся под тяжестью своего рюкзака и думаю: намнет нам холку эта чудница!..

Когда-то мне казалось, что тайга — это густой лес сплошняком. Чем дальше в нее заберешься, тем она будет непролазнее и глуше. Но это совсем не так. Тайга, она очень разная. Мне, например, она никогда не надоедает, сколько бы я по ней ни шел. Это только в песне поется: «зеленое море тайги». А идешь по ней, и встают перед тобой гольцы, зияют глубокие распадки, расстилаются пустоши и широкие зеленые елани, залазишь в согры и урманы, пробираешься по зыбунам болотным — калтусам, попадаешь в суходолы и жиденькое редколесье, похожее издали на полынок… Даже на песчаные барханы можно в тайге выйти, или вдруг раскинется перед тобой настоящая степь раздольная, дикая… Вот она какая, тайга-матушка.

Распрощавшись с Кутимой, мы забрались в такой глушняк, что меня жуть взяла. Под ногами ни мха, ни травы — лепешки палого листа да желтая хвоя.

— Парни, гляньте: сосна на курьей ноге! — поразился Кольча.

Верно! Только нога эта — исполин. Желтые корни выбились из земли у ствола и лежат, как когти птицы.

— А вон — три богатыря! — показала Галка.

Встали рядом могучие сосны, как братья-близнецы. Двое по краям потоньше, а в центре — самый представительный. Он выбросил лапы-руки в стороны и положил их на плечи своих соседей.

— Парни, а вы знаете, что лес на нашей планете появился 300 — 400 миллионов лет тому назад? — неумолчно тараторит Кольча. — Раньше, чем трава.

А я молчу, тихонько посмеиваясь. Сначала разговоры, шутки, анекдоты, а потом каждый поникнет под тяжестью своей ноши и будет молчком кряхтеть, умываясь потом. Так у нас бывает всегда. Надо сразу настраивать себя на тяжелую дорогу.

Долго и муторно брели мы этим урманом. Часто путь нам преграждала куча мала, устроенная ветровалом. Перелезть через беспорядочно нагроможденные деревья невозможно: во все стороны острыми пиками нацелены обломанные сучья-поторчины. Упадешь на такую пику — пропорет насквозь. Надо обходить завалы. А тянутся они иногда далеко…

— Привал! — скомандовал Ванюшка.

Пятьдесят минут марша, десять минут отдыха.

Рассупонились, свалили все с себя и упали под сосны.

— Ноженьки-то как не мои! — по-старушечьи напевно протянула Галка. Ох, тошнехонько… Совсем уж я обезножела.

Она и тут, в походе, то изображает кого-нибудь, то дикцию отрабатывает, чеканя в разговоре каждую буковку. Меня это раньше бесило, а теперь я стараюсь просто ничего не замечать или держаться от Галки подальше, хотя и тянет к ней, честно говоря.

На душистой хвое, прогретой солнцем, все суставчики, все жилки мои млели в сладкой истоме, выгоняли помаленьку усталость. До чего же приятно вот так полежать после тяжелого перехода!..

Даже Кольча молчал, умаявшись.

Молодые деревья поют звонко, весело, а старые тянут басовито, и часто хрипота в их хоре прослушивается, поскрипывание. Колокольчик мне как-то сказал, что под этот лесной шум ему часто вспоминается картина литовского художника Чюрлениса, поразившая его еще в детстве: огромная ручища играет на стволах сосен, как на струнах…

Задремал я малость и вдруг стукоток слышу бойкий. Как автоматная очередь. Это набежавший ветерок качнул сухое надтреснутое дерево.

— Подъем! — встал командор.

Чак подошел к нему и совсем как человек толкнул в бедро, а потом указал мордой на взгорок, по которому спокойно разгуливала лосиха с лосенком шагах в двухстах от нас. Безбоязненно поглядев на Ванюшку, она вздохнула по-коровьи тяжко и шумно, постояла еще маленько и потрусила в молодой сосняк.

До чего же умен этот Чак. Мне иногда начинает даже казаться, что он понимает наш язык, только ответить не может. А сколько раз ловил я его насмешливый взгляд, брошенный на Дружка. Очень уж они разные по характеру. Ванюшка вот сейчас бросил Чаку кусок жареного тайменя. Пес поймал его на лету, ам и нету. А Дружок со своей долей деликатно отошел в сторону, пожевал там не спеша и проглотил. Мне кажется, что Чак все время его чему-то учит, таская за собой по тайге.

Вы когда-нибудь в зыбуны забирались? Ну и не советую. В такие минуты мне все время думается, что жизнь моя висит на волоске. Сосновый бор сменился тощим кустарничком, а потом мы оказались в топком калтусе-кочкарнике. Идешь по нему, как по натянутой тонкой резине, и всем своим нутром чувствуешь, что вот-вот она поползет у тебя под ногами и ты по уши залетишь в вязкую и вонючую болотную жижу. Ружья у нас за плечами, а в руках у каждого длинная палка-шест. С зыбунами шутки плохи. «Вот где нас легко можно перестрелять из засады, — подумал я. — Пикнуть не успеешь».

— Вон впереди ельник виднеется, — разглядела глазастая Галка. — Там должно быть сухо…

Мне этот ельник показался оранжевым. Круги цветные плывут перед глазами от усталости.

Кое-как доплелись мы до безрадостной пустоши, за которой стоял ельник, и, едва почувствовали твердую почву под ногами, как все будто подкошенные повалились на траву. Я помог Ванюшке снять с уже лежащего Колокольчика рюкзак. Шляпа его утонула в озере, туристская кепочка осталась где-то в чащобе. Сдернуло веткой, он и не заметил как. Мокрые волосы прилипли ко лбу, а на затылке торчит смешной хохолок.

— Тяни, тяни лямку, эстет! — дернула за этот хохолок Галка.

— Вот отдохну и потяну! — серьезно ответил ей Кольча, нисколько не сердясь.

Небо затянули тяжелые серые тучи, подул ветер, и нудная морось накрыла нас. Стало быстро холодать.

— Вот кому житуха! — посадил Кольча на ладошку длинную мохнатую гусеницу.

Она была словно в черной шубе, вывернутой наизнанку.

— Тепло? — спросил я.

— Да нет! Ты погляди, сколько у нее ног.

Почти целую неделю, пять дней, мерили мы вот так тайгу, и на шестой чудница вывела нас на просторный зеленый чаран — лоскут степи таежной. В нос ударили пряные запахи донника, чабреца, шалфея… Ветерок трепал высокий и широкоперый пырей, покачивал помпончики дикого клевера. Голубой острец перевила всюду зеленая кудрявая вязь.

— Вот это травка-а! — очарованно протянул командор, любуясь чараном. — Сколько тут можно стогов наметать!.. Из остреца сено получается витаминистое и зеленое-зеленое. Как лук.

— Ягоды! — взвизгнула от радости Галка и вопросительно поглядела на командора.

— Привал! — разрешил Ванюшка сделать неплановую остановку.

Сняв рюкзаки, мы жадно набросились на землянику. Это любимая наша ягода. Здесь она показалась нам еще слаще, чем дома. Крупная, сочная, привяленная жарким солнцем, таежная земляника так и таяла во рту. Вот бы ее сейчас с холодным молочком! Я горстями заталкивал ягоды в рот, ел, ел и все никак не мог наесться. Командор нас не торопил. Лениво вышагивая по чарану, он, словно стесняясь кого-то, лишь изредка нагибался за самыми крупными ягодами. Галка подпарилась к Кольче, хохочут громко, уписывая за обе щеки землянику.

— Ты бы рассказал нам что-нибудь о питательности земляники, — прошу я Кольчу самым серьезным образом.

Он понял меня, засмеялся.

— Рот занят!

Галка привстала, восхищенно любуется степью, прислонив ладошку козырьком ко лбу.

— Хорошо-то тут как, мальчики!

И я с наслаждением вдыхаю степные запахи. После приевшихся нам густых настоев смолы и хвои, распаренных солнцем, приятно ощущать степной дух, поглядеть на полевые цветы и травы. А над головами у нас широко раскинулось бездонное синее небо, по которому мы уже соскучились в сумеречных таежных дебрях.

Кольча наелся земляники до отвала и давай Дружка ягодами кормить.

— Ест, дьявол! — изумленно воскликнул командор.

— Он даже арбузы лопает! — вспомнил я.

Чак, конечно, от земляники отказался. Мяса, мол, давай, а это не собачья еда.

Пока мы наблюдали за Дружком, который стал сам себе ягоды в траве искать, Чак забрался на увал и призывно залаял.

— Кого он там увидел? — дал нам знак следовать за ним командор и потянулся за своим рюкзаком.

— Бунгало! — взволнованно произнес Кольча, первым поднявшись на увал.

Километрах в двух от нас, в окружении разбежавшихся по полю сосен, стоял большой, почерневший от времени дом. Он был какой-то некультяпистый — будто приплюснутый к земле, с узенькими маленькими окнами, напоминавшими бойницы, с осевшими стропилами, делавшими его еще более приземистым, с жалкими остатками кое-где сохранившегося заплота.

Не сговариваясь, мы повернули к дому, хотя наша чудница проходила в стороне от него.

Идем и глазам своим не верим: степь да степь кругом! Как в песне. Степь раздольная. Кузнечики у нас из-под ног сухими зелеными брызгами. Жаворонки заливаются. Перепелка фуркнула, потревоженная Чаком… И если бы не стена ельника, из которого мы попали сюда, то можно подумать, что занесло нас неведомо как на Алтай или на Украину. Даже сизоватый ковыль белесыми пучками виднеется в траве. Даже шары перекати-поля ждут своего часа вон там, на выгоревшей под солнцем проплешине, чтобы сорваться с прикола и помчаться куда глаза глядят…

— Рожь! — недоуменно вытаращил я глаза.

Несколько колосков покачивалось в пырее. Ванюшка сорвал один. Он уже наливался соком. Зерна обещали стать крупными, увесистыми.

— Пашня была… — озадаченно проговорил командор и вдруг широко улыбнулся. — Да это же Федулова пустынь, ребята!

Ого, как мы опять уклонились от своего маршрута! Про Федулову пустынь все слышали в Басманке не раз, но думали, она в стороне останется.

Подошли к дому. При первом же взгляде ощущаешь пролетевшие над ним столетия. Особенно красноречиво свидетельствует об этом сосна в два обхвата, вымахавшая как раз на месте крыльца и заслонившая толстенными лапами двери. Кольча тотчас отвязал от рюкзака топорик и начал рубить их, чтобы попасть в дом. Мы с командором обошли вокруг усадьбы.

Чаран хранил еще следы пашни, а возле дома угадывался большой огород. Мне вспомнились рассказы дедушки Петрована. Федул выращивал картошку, морковь, лук, редьку, огурцы и даже помидоры, горох, бобы, подсолнухи на масло, рожь, пшеницу. Тайга кормила его орехом, черемухой, брусникой, клюквой, смородиной, черной и красной, черникой, голубикой, грибами… Когда-то на чаране можно было увидеть стога сена, суслоны снопов. Вон там, у обрушившейся повети, стоят конные грабли, проржавевшие насквозь.

Дом был обнесен когда-то крепким заплотом из поставленных впритык толстых бревен, забитых в землю. По старинке у нас зовут такие заплоты «чесноком», потому что бревнышки, как дольки чеснока, плотно подогнаны одно к другому. Такие ограды, словно крепостные стены, окружали и государевы остроги, а кержаки только при Советской власти стали заменять их положенными горизонтально на столбы жердями-пряслами.

Возле дома был пригон для скота, от которого мало что сохранилось, кроме древесной трухи да мощных смолевых столбов. Рухнула поветь, где под одной крышей зимовали коровы, овцы, лошади и куры, а заплот стоит только у стен дома, накренившись к траве, и напоминает перебитые темные крылья.

Сам дом скособочился, поник, стоит раскорякой. Крыша была покрыта каменным плиточником, как черепицей, но стропила осели вместе с дряблыми балками, и он сполз к карнизам. Буря-падера повыхлестала стекла окон. А сруб лежит. И долго еще продюжит. Бревнышки-то все на подбор — с бочку толщиной. Да все листвячок. А он будто из железа отлит. Колокольчик нам говорил, что на Дунае и сейчас стоят быки мостов, сделанные из лиственницы еще рабами Рима…

— Здесь и заночуем, — сказал нам командор, хотя до вечера было еще далеко. — Палатку ставить не надо. Вон литовка на стене висит в прирубе, травы накосим под бока.

Я поглядел на небо, которое со всех сторон стали обкладывать тяжелые серые тучи.

— Кошениной можно будет и окошки заткнуть, если занепогодит, добавил Ванюшка. — Ох, не вовремя дождичек-то… Я хочу оставить вас здесь, а сам налегке слетаю на заимку к дедушке Петровану.

— Ничего себе заявочки! — пробурчал недовольно Кольча.

— Я что сказал? — повысил голос командор.

Меня устраивал этот передых вполне.

— Ты что в деревне говорил? — напомнил я Кольче. — Подчиняться командору, как капитану на корабле!

Кольча прикусил язык, понурившись.

— Дедушка Петрован теперь уж извелся там весь, нас дожидаючись, сказал Ванюшка.

Он не первый уж раз заводит этот разговор. Очень тревожит Ванюшку, что, не дождавшись нас к назначенному времени, дедушка забьет тревогу, сообщит через своих охотоведов в Киренск и оттуда вылетит вертолет на поиски пропавшей экспедиции. Мы здорово опаздываем.

— Тут теперь недалеко, я завтра к вечеру буду на заимке, — рассудил командор. — А если все вместе с нашими манатками потащимся, дня три уйдет, не меньше, на дорогу.

— Когда тебя ждать? — спросил Кольча.

— Послезавтра к вечеру. Вместе с дедушкой придем.

Мы сверились по карте. От Федуловой пустыни до заимки дедушки Петрована самый короткий путь. Значит, эта мысль зрела в Ванюшкиной голове уже не один день. С бухты-барахты он такие решения принимать не станет.

— Одно только плохо, — сказал я. — Идти тебе, Ванек, придется по берегу Гнилого нюрута. Не зря, мне кажется, ходит про него худая слава.

— Миша, оставь, пожалуйста, свои грустные комментарии! — тотчас холодно оборвал меня Колокольчик. — Мы на пороге двадцать первого века!

— Нет дыма без огня!

— «Огонь» может быть только один в данном случае, — отчеканил Кольча. — Кому-то весьма выгодно держать людей подальше от этого озера. Вот и распускаются разные небылицы. Проверим.

— Вернусь — доложу! — засмеялся Ванюшка. — Страшно там или нет. Только глядите, чтобы все у вас было по уму.

— Отдохнем, починяшки устроим, — сказала Галка, которой тоже задумка командора показалась вполне разумной. — А то уж так все оборвались, будто нас росомахи рвали.

Вчера полдня лезли мы через каменные осыпи, заросшие кошкарой. Не зря этот колючий кустарник геологи штанодралом прозвали. Весь он точно рыболовными крючками увешан. Камни под ногами разъедутся, ну и валишься прямо на колючки.

— Галя, ты иди-ка подмети в доме, а я накошу травы, — распорядился командор. — Давайте будем располагаться, да надо уж и об обеде подумать.

Золотничники давно уж нас не тревожили. Мы их не видели с тех пор, как ушли от озера Кругляша. Промышляют где-то на своей старанке.

Ванюшка принес чабреца духовитого. До чего же пахнет он хорошо! У нас его не зря же богородской травой зовут. Спать на такой ароматной перине одно удовольствие. Да еще после столь мучительного похода по таежным дебрям.

В доме у Федула все было точно так же, как и в наших старинных кержацких домах: сени просторные с примыкающими к мим кладовками, черная изба-кухня и горница. В кладовках и комнатах полнейший порядок, словно хозяева только что отлучились ненадолго, если не считать того, что истлело все тряпье. В кути у русской печки, массивной и тяжелой, как танк, аккуратно расставлены чугунки и кастрюли на широких лавках, в запечье сложены ухваты, сковородник и деревянная лопата ставить тесто на под и вынимать испеченный хлеб, над лежанкой-ленивкой вбитый в потолок кованый крюк, на котором качалась зыбка… В горнице большой стол, самодельные деревянные кровати, обшитая железом круглая печка-голландка…

Мы расположились на полу. Тучи только попугали нас: ветер унес их куда-то за горизонт.

Утром Ванюшка встал чуть свет, быстро позавтракал. Рюкзак его был уложен еще с вечера. Взял он с собой еды на три дня, Кольчин морской бинокль, ружье, патронташ и Дружка. Проводив его за порог, мы опять спать завалились. Какая благодать, когда можно поваляться вот так сколько тебе захочется!

Кольча проснулся раньше нас с Галкой. Пристал ко мне: пойдем да пойдем осмотрим окрестности, пробы на гольце возьмем. Я отказался. У меня все тело болело и ныло, особенно руки и спина. На моей спине словно дрова кололи — намаял рюкзаком и ружьем.

— Дай поспать! — взмолился я, отбиваясь от Колокольчика.

А он прилип ко мне как смола. Поставил в пример академика Сеченова, который по 16 часов в сутки якобы вкалывал и дико презирал всех лентяев и лежебок. Потом Кольча вспомнил про жирафа. Оказывается, жирафу вполне достаточно поспать двадцать минут, и он снова бодр и полон сил. А вот змея дрыхнет 22 часа в сутки.

Я разозлился и больно лягнул Кольчу. Тот наконец оставил меня в покое и удалился. Галку тормошить он не посмел. Она и так каждый день недосыпает: раньше всех встает завтрак готовить и спать ложится позже. Надо перемыть посуду. Кольча попробовал было ей помочь однажды, но она не приняла его помощи. Я слышал, как она тихонько бросила ему: «Хочу себя испытать на излом, как ты выражаешься. Понял? Ну и отвали, пожалуйста!»

Полазил Кольча по чарану, еще не успевшему отряхнуть с себя утреннюю росу, оглядел близкий голец, похожий на огромную муравьиную кучу, попил ледяной воды из родничка неподалеку от Федулова дома и сел писать свой путевой дневник. Кстати, на первой странице он еще дома старательно вывел красной тушью высказывание знаменитого русского путешественника Н. М. Пржевальского: «Ценою тяжелых трудов и многоразных испытаний, как физических, так и нравственных, придется заплатить даже за первые крохи открытий». Это у Кольчи как эпиграф.

Что верно, то верно сказано. Ничего мы еще ровным счетом не открыли, а трудов эта затея стоила нам страшенных и мучений «многоразных» тоже приняли под завязку…

В общем, сидит Кольча за своим дневником, описывает Федулову пустынь, вспоминая рассказы дедушки Петрована, и воображение рисует ему картины давно минувшего.

Добрый молодец, похожий на былинного богатыря Микулу Селяниновича, пашет сохой землю. Заколосилась рожь на чаране, никогда не видевшем земледельца. Урожай сказочный.

А у эвенков — беда. Зима выдалась буранная, снегу навалило очень много, и лег он на заледь, сковавшую землю, осенью дожди холодные хлестали. Не могут прокопытить эту толстую корку олени, добраться до ягеля. Дикие стада уходят искать корм в другие места, домашние мрут от голода. На ближнем эвенкийском стойбище люди в отчаянии. Все племя ждет голодная смерть.

Федул мчится на собаках спасать своих соседей. Переднюю упряжку ведет его работник эвенк, которого он больного подобрал в тайге и вылечил, поставив на ноги. На задней упряжке сидит сам хозяин. В караване несколько нарт, и все загружены мешками с мукой.

Федул учит эвенкийских женщин печь лепешки, угощает детей картошкой. Все в восторге от его еды, не знают, как и отблагодарить своего благодетеля. Но ничего не берет у них Федул.

Повеяло весной. В доме Федула свадьба. Шаман выдает за лючи[21] свою единственную дочь. Неслыханное дело!

Дом еще не этот, большой, доживший до наших дней, а поставленная на скорую руку изба. Тесно в ней, гостей много съехалось, гулеванят на вольном воздухе.

Лето. С помощью своих друзей эвенков Федул засеял большую пашню. Урожай обещает быть не хуже прошлогоднего. А к началу уборки надо успеть дом поставить. Настоящий дом. И эвенки охотно помогают Федулу — только знай руководи, показывай.

Шаман заговаривает ошкуренные бревна, потрясая над ними бубном, посыпает их каким-то пеплом, чтобы века они не знали, чтобы их ни жук-короед не точил, ни сырость-гниль не брала, не расшатывал таежный бродяга буян-ветер…

Пишет Кольча и не замечает, что перед самым носом у него зашевелился высокий густой пырей. Мелькнул в траве бурый живой комочек.

Поднял Кольча голову, хотел посмотреть на дом Федула, описывая его, и увидел медвежонка в нескольких шагах от себя.

— Принц таежный! — вскочил Кольча.

Зыркнул глазами по сторонам: нет медведицы. Он заблудился!

— Сфотографируемся и отпустим! — сказал себе Кольча и кинулся за медвежонком.

Тот изо всех сил задавал лататы, смешно подбрасывая жирный зад. Но Кольча бежал резвее, расстояние между ними стало быстро сокращаться. Звереныш кинулся к толстой сучкастой сосне, одиноко стоявшей на чаране. Кольча и глазом не успел моргнуть, как он по-кошачьи проворно вскарабкался на дерево.

— Теперь ты от меня никуда не уйдешь! — Кольча подпрыгнул с разбегу, ухватился за толстый сук и полез на сосну.

А в это время поднялась дремавшая в траве мамаша и поковыляла разыскивать свое дитя. Запах повел ее к сосне.

Кольча успел уже поймать медвежонка и сел с ним в обнимку на сук, свесив ноги. Всхрапывая, медвежонок кусал его беззубым ртом, яростно отбивался передними лапами.

— Я же тебя не в лапшу! — смеясь, уговаривал Кольча.

А мать уже подбегала к сосне.

Мы с Галкой в это время еще безмятежно спали. Разбудил нас бешеным лаем Чак, бросившийся на кого-то.

— Тревога! — Галка схватила ружье, висевшее на стене.

Я тоже кинулся к своему ружью, взвел курки, и мы выскочили из дома.

Чак захлебывался от ярости. Я еще никогда не слышал от него такого нападистого лая.

Меня больно хлестнула по глазам ветка сосны, когда я прыгнул с высокого порога.

Бах! Бах! Прогремели два выстрела дуплетом. Я так и присел от страха.

— Чего ты копаешься?! — гневно оглянулась Галка. — Скорей!

«Золотничники!» — ударило как обухом по голове.

…Туго пришлось бы Кольче, не подоспей Чак к нему на выручку. Медведица была уже под сосной, когда он примчался. Увидев разъяренную собаку, она на дерево не полезла, встала на задние лапы, подперла спиной ствол и приготовилась к нападению. Чак летел прямо на нее. Злобно заревев, медведица чуть пошевеливала тяжелыми когтистыми лапами, выбирая момент, чтобы одним ударом перешибить Чаку хребет.

Но Чак был не дурак. Подлетев к сосне, он закрутился вокруг нее, норовя ухватить медведицу за мохнатые гачи. Кольча сидел на суку ни жив ни мертв. С перепугу он даже не догадался медвежонка выпустить из рук. Звереныш все яростнее рвался и бурчал, распаляя мать.

В этот момент на помощь к Кольче подоспел еще один спаситель.

— Бросай медвежонка! — повелительно крикнул он, взяв на прицел медведицу.

За мохнатыми лапами сосны Кольча не мог разглядеть этого человека. Да сейчас ему было и не до того. Он так испугался, что даже нисколько не удивился появлению какого-то человека.

— Ушибется! — жалобно заверещал Кольча, не решаясь выпустить медвежонка.

— По коре на лапах съедет!

Но Кольча все же спустился пониже. Медведица, не обращая внимания на мечущегося вокруг нее Чака, настороженно следила за человеком. Все так же на задних лапах она топталась вокруг сосны и злобно рычала, брызгаясь слюной и желтой пеной.

— Ну чего ты копаешься? — нетерпеливо повторил спаситель, державшийся метрах в тридцати от дерева. — Бросай, тебе говорят!

Кольча опустил медвежонка головой вниз и разжал пальцы. Обдирая когтями кору, звереныш немного прополз по стволу и шмякнулся на лобастую голову матери. Та присела на задние лапы и совсем по-людски отпустила ему в сердцах увесистую затрещину. Плаксиво пискнув, медвежонок полетел вверх тормашками. Мать гневно рыкнула на него и бросилась наутек. Медвежонок проворно кинулся за ней.

— Достанется теперь ему на орехи! — засмеялся Кольчин спаситель и выпалил для острастки в воздух два раза.

Кольча, еле-еле душа в теле, спустился с сосны, хотел поблагодарить своего спасителя и поперхнулся, будто подавившись. Перед ним стоял Профессор.

— Ничего себе заявочки! — брякнул Кольча.

Ноги его подкосились, и он ухватился за ствол сосны, чтобы не упасть.

Выскочив за угол дома, мыс Галкой, как по команде, отпрянули назад: у сосны стоял Профессор с ружьем, перед ним трясся Кольча, а медведица с медвежонком была уже далеко, улепетывая во все лопатки по чарану к гольцу. За ними с лаем гнался Чак.

— Не трусь, Мишаня! — сказала мне Галка, смахнув со лба выступившую испарину. — Главное — спокойствие. Неси скорее бинокль.

«А что это она мной распоряжается?» — пронеслось у меня в голове.

Но ослушаться ее я не посмел. Надо Кольчу скорей спасать, а не ругаться.

Поставив у стены ружье, я сбегал в дом и тотчас вернулся с биноклем. Галка взяла его у меня и осторожно выглянула из-за угла.

От гольца, проводив медведицу, Чак примчался. Запаленно дыша, он поглядел на стоящее у стены мое ружье, потом сердито взглянул на меня и, заворчав, растянулся на траве. Ну, мол, и хозяина же бог послал!

— На! — протянула мне бинокль Галка, уступая место.

Бородатый и Кольча сидели на некотором расстоянии друг от друга. Золотничник о чем-то расспрашивал его, Колокольчик отвечал. Видочек у бедняги тот еще! Здорово натерпелся страху. До любого доведись…

— Надо выручать его, Миша, — встревоженно сказала Галка. — Я боюсь, что этот бандит уведет его, а потом предъявит нам ультиматум…

— Какой?

— Хотите получить вашего друга? Тогда уматывайте домой подобру-поздорову!

— Верно!

Галка замолчала, что-то напряженно обдумывая. Я тоже молчал, не зная, что предложить ей, на что решиться. А надо было действовать, брать инициативу на себя. Но, как назло, никаких мыслей не рождалось в моей голове. Я почувствовал себя совершенно беспомощным. Стою перед Галкой как пень и только глазами хлопаю.

— Давай, Миша, обогнем по чарану полукруг и зайдем к ним сзади, нашла решение Галка. — Незаметно подкрадемся…

— Давай! — согласился я.

— А Чака привяжи. За нами увяжется.

Увидев поводок у меня в руках, Чак обиженно фыркнул. Лучшего, мол, вы ничего придумать не могли? Я же охотник, а не какая-нибудь дворняга! Я вам завсегда могу помочь…

Но делать было нечего, пришлось его привязать у крыльца.

— Ружье этот тип к сосне прислонил, — шепотом сказала мне Галка, когда я вернулся к ней, и повесила бинокль себе на шею. — Самое главное нам его обезоружить.

«Обезоружить»! Легко сказать.

— Видишь, как ветерок разгулялся? — кивком показала Галка на чаран. Трава шелестит. Они о чем-то разговаривают там. Не услышат.

Этими словами она хотела успокоить, видимо, не только меня, но и себя.

— Конечно, не услышат, — пробормотал я не очень уверенно.

Мы полезли в траву. Лебеда на подворье у Федула вымахала выше человеческого роста. Даже и нагибаться не надо. По лебеде мы подобрались к луговине — чарану. Я где-то в крапиву попал, руки она мне обожгла, но это же пустяки по сравнению с теми муками, которые нам предстоит пережить.

На луговине пышное разнотравье, но теперь уж надо только ползком продвигаться, на четвереньках. Внизу-то хорошо прятаться, а вверху метелки у пырея реденькие, и ветерок все время валит их, гнет к земле.

— Дай сюда! — взял я у Галки бинокль.

Мы остановились и стали оглядываться по сторонам. Не наблюдает ли за нами откуда-нибудь Гурьян? Ведь бородатый все время ходил с ним в паре. Где он своего амбала оставил?

А у сосны картина не меняется: Кольча по-прежнему сидит в некотором отдалении от Профессора, и они вроде бы мирно беседуют. Надо же!

— О чем можно с ним разговаривать? — передернула плечами Галка.

Для меня это тоже было загадкой тягостной.

Я немного осмелел. Чем же я хуже Галки, если уж на то пошло? Неужели я ей должен уступать? Я поэтому и бинокль у нее взял, чтобы дать понять: руководство всей операцией на себя беру. И демонстративно ползу теперь первым. А она перечить не стала, ползет за мной.

Время от времени я делаю передышку и осторожно выглядываю из травы. Это мне нужно для того, чтобы не потерять направление и поглядеть на бородатого. Тот принялся что-то оживленно втолковывать Кольче. Мы сейчас видим их сбоку.

У Ванюшки нашего в это время своих страхов некуда было девать. Поглядев на карту и компас, он понял, что подходит к Гнилому нюруту. Началась цепочка маленьких узких озерков, которая примыкает к нему почти вплотную.

«Миновать бы его поскорей», — думал Ванюшка. Что-то уж больно хаманят, ругательски ругают это озеро эвенки. Много слышал Ванюшка о нем страшных историй, и трудно понять, где небылицы в быль переходят.

Говорят, что злой дух созывает сюда гостей со всех волостей и эта нечисть устраивает в вонючем мочалище свои гульбища. Кто сейчас этому поверит? Да никто. Но почему-то даже птицы и те стараются облетать поганое озеро стороной, не подходят к нему звери и не то, чтобы рыбешку какую ни на есть, — букашку в черной воде не увидишь, личинку, головастика…

Зимой Гнилой нюрут не замерзает даже в самые лютые морозы, смердя удушливым паром. Капелька этой испарины попадет на одежду и разъедает ее насквозь, как серная кислота. На кожу зверя или человека попадет, образуются долго не заживающие язвы.

Гнус и тот мрет у этого страшного озера. Ни мошкары, ни комаров, ни паутов-оводов не видать.

Справа от Ванюшки был лесистый бок крутой горы, а слева тянулся камыш, за которым из подернутой желтым «лягушечьим одеялом» воды торчала осока. Таинственный и молчаливый пихтарник на горе сомкнулся стеной, и казалось, что это не гора, а осклизлый зеленый камень высится. К тому же и дождик начал накрапывать.

Бежавший чуть впереди Дружок замер вдруг, повел ушами, повернулся назад. Оттуда донеслись до Ванюшки чьи-то голоса. Какие-то люди шли вслед за Ванюшкой. И были они совсем близко…

Бежать вперед? А если и там кто-то есть?

Ванюшка подхватил Дружка на руки.

— Нишкни! — шепотом попросил не лаять и, прижимая к себе, полез на гору в пихтарник, продираясь с трудом сквозь переплетенные лапы деревьев.

Я полз затаив дыхание. И скорее даже не слышал, а чувствовал, что Галка не отстает от меня. Шум ветра, шелестящего травой, скрадывал все звуки.

Все ближе мы подползаем к сосне, под которой сидят бородатый и Кольча. Перед нами маячат теперь их спины. Ничего не могу понять: Профессор вроде бы и не думает уводить куда-то Кольчу. Он будто даже рад не рад, что встретился с ним: так увлеченно что-то рассказывает ему, и до нас иногда долетает его веселый голос. А вот слов разобрать никак нельзя пока. Ветер!

Решимость моя тает с каждым метром, на который мы продвигаемся вперед. А Галке хоть бы хны, ползет следом за мной и даже поторапливает меня, подталкивая стволом ружья. Неужели ей нисколько не страшно? Отчаюга, знаю это давно. Но никогда не думал, чтобы вот так можно переть на рожон. У меня даже злость на нее закипает, будто она в чем-то виновата.

До сосны остается всего ничего — метров шестьдесят, пожалуй. Ружье бородатого все там же стоит, у ствола сосны. Кольча, видать, ожил, начал уж что-то доказывать Профессору, размахивая руками. Однако сидят они не рядом, а также, как и сидели, — шагах в трех-четырех друг от друга.

— Давай! — слегка дернула меня за голенище сапога Галка.

Не сбавляй, дескать, ходу! Не робей, Мишаня.

Я не спускаю глаз со шляпы Профессора. Сколько уж мы к нему подбираемся, и он ни разу даже не оглянулся. Что за беспечность такая? Разве он не знает, что Кольча тут не один? Или ни во что уж нас не ставит?

Теперь наше продвижение вперед сильно замедлилось, и Галка уже не подталкивает меня. Ползти надо очень осторожно, чтобы не обнаружить себя. Вдруг этот бородатый услышит шорох или просто так возьмет да и оглянется?..

Я ползу по-пластунски, как нас в школе военрук учил. Весь с землей слился и то одной, то другой щекой к земле припадаю. Ружье в правой руке. Я тихонько выбрасываю его вперед, опираясь на локоть, подтягиваю левое колено и снова продвигаю ружье. Галка тоже хорошо ползет, из травы не высовывается. Нам повезло с травой, она выше коленей тут поднялась. А ползти надо так, чтобы ты весь распластался по земле, не коробился, горб и заднее место не выставлял. Ведь, когда ползешь, тебя так и подмывает приподняться на коленки, чтобы быстрее продвинуться. Но ты пластом лежи. В этом вся суть умения. Потому военные и назвали такой способ передвижения «ползти по-пластунски».

Кажется, подобрались. От сосны мы уже на расстоянии ружейного выстрела. Минуты полторы восстанавливаем дыхание. Потом Галка берет у меня из рук ружье. Теперь руки мои должны быть свободны. Я должен подобраться к сосне и утащить ружье Профессора. Тогда он будет в наших руках.

— Не струсишь? — чуть слышно шепчет Галка.

— Я?

— Нет, папа Карло!

— А ты?

— Я — нет!

— Ну и я — нет.

Но храбрость моя помаленьку растаяла, выветрилась, пока мы сюда добирались. Галка это почувствовала, испытующе глядит на меня.

— Ну чего ты?

Это не приказ. Галка просит меня, а не приказывает. Понимает, на что я иду.

— А если он услышит и оглянется?

— Я прикрою тебя! Буду держать его все время на мушке.

— Ползи ты, а я прикрою! — усмехнулся я.

— Понятно! — протянула она с ехидством и презрением.

Мне сразу стало не по себе.

— Он же меня укокошит!

— Да я ему шагу сделать не дам!

— Боюсь! — честно признался я.

«Ты на роль в кино стажируешься, ну и старайся!» — подвернулось мне вдруг зло на язык, но я ничего не сказал, хватило ума.

— А я, думаешь, не боюсь! — Галка протянула мне свое ружье. — На, держи. Оно картечью заряжено. Да не рассолодей тут!

Я медлил протянуть руку за ее ружьем. «Бери себя в руки, Миша!» пронеслось у меня молнией в мозгу.

— Гайдар в наши годы эскадрон в атаку водил! — тихонько, но с жаром проговорила Галка, и я понял, что не для меня, а для самой себя она это сказала, потому что стала расшнуровывать ботинки, чтобы легче было босиком подкрасться к ружью Профессора.

Мы прятались за пышно разросшимися кустами кипрея, и тут можно было даже сесть, если немного наклонить голову. Я так и сделал и лихорадочно начал сбрасывать сапоги.

— Смотри не проворонь! — бросил шепотом Галке.

На смерть, мол, иду и на тебя вся надежда, если что там случится, у сосны…

В ответ Галка так улыбнулась мне, как еще никогда и, наверное, никому не улыбалась и погладила меня по голове. Стыдно мне вдруг стало, ужасно стыдно: ведь могло случиться непоправимое. Да я бы себя всю жизнь презирал, если бы Галка поползла за ружьем к сосне, а я тут остался…

— Хватай ружье и скорей вправо отскакивай, — прошептала мне Галка, радостно улыбаясь. — Не загороди его…

Думаете, она обрадовалась тому, что не ей, а мне придется сейчас ползти? Плохо вы ее еще знаете! Гуранка есть гуранка. Галке приятно было сознавать, что я все же чего-то стою. Девчонки ведь очень здорово чувствуют, кому они нравятся, а кому нет. Мало радости, когда тебе симпатизирует какой-нибудь хлюпик.

Я набрался решимости, снял с груди бинокль и пополз к сосне.

Выбрав место, с которого хорошо просматривался голый берег Гнилого нюрута, Ванюшка затаился и стал ждать. Дружка он по-прежнему обнимал, прижимая к себе.

— Нишкни! — повторил несколько раз.

Кольча каким-то другим словом приказывал Дружку не лаять, но Ванюшка надеялся, что умный пес и так поймет его.

Берег был недалеко, однако на всякий случай командор приготовил и бинокль.

Ждать пришлось недолго, голоса стали быстро приближаться.

Вот и люди показались. Их было пятеро. Шли они гуськом, один за другим, прижатые к озеру лесистой горой.

«Ништяк!» — обронил про себя привычно Ванюшка.

Первым тяжело шагал мордатый верзила Гурьян, и руки его были связаны за спиной.

«Золотишко не поделили!» — подумал Ванюшка.

За Гурьяном бодро следовал Антошка. Под глазом у него назревал сочный синяк. Мощная оптика Кольчиного бинокля так приблизила лицо Антошки, что, казалось, до него можно было дотянуться рукой.

«Ну правильно, подрались!» — отметил про себя Ванюшка не без злой радости.

У Антошкиного напарника, которого командор узнал по черному жгутику усиков и пышным бакенбардам, лицо тоже было побито.

— Я бью только два раза, — разглагольствовал Антошка, обращаясь не то к Гурьяну, не то к человеку, идущему за ним. — Один раз по голове, другой — по крышке гроба!..

Чего это он хорохорится? Вид у него цветущий, улыбается, оглядываясь к тому, кто за ним шагает. Такой же молодой парень.

А вот Гурьян явно не в настроении. Плетется, уныло понурившись, шарит глазами у себя под ногами.

Уж не топить ли они его ведут? А что? С них сбудется. Закон — тайга, прокурор — медведь!..

Ванюшку так поразило все увиденное, что он забыл и про Дружка. Но тот вел себя молодцом. Дружок охотник, хотя и порядком избалованный. Он часами сиживал с Кольчиным отцом в скрадках у солонцов, поджидая лосей, которые приходят туда по ночам «подсолониться», полизать выступившую из земли белую пудру.

«Подрались по пьяному делу», — решает Ванюшка, проводив взглядом последнего из этой пятерки.

Дав золотничникам отойти подальше, он осторожно выбрался из леса и, крадучись, пошел за ними, стараясь держаться на таком расстоянии, чтобы они не могли услышать, если под ним вдруг хрустнет валежина или хлюпнет вода под сапогом. Дружку велел идти сзади.

«А может, Колокольчик и прав, — подумал Ванюшка. — Потому и наплели про это озеро столько всего, что тут золото где-нибудь рядышком. Не каждый, мол сунется, побоятся…»

То, чего не удалось сделать ему у переночуйки на берегу Кутимы, Ванюшка решил попробовать здесь. Проследить, куда эта шатия-братия направилась. А вдруг она к старанке его приведет? Разве можно упускать такой случай?

Миновав Гнилой нюрут, золотоискатели остановились посовещаться. Гурьян устало присел на камень в стороне от всех. Сжалившись над ним, Антошка подошел с горящей сигаретой и сунул ее в губастый рот верзилы.

Ванюшка прилег за кустиками на почтительном расстоянии. Золотоискатели устроили перекур, посовещавшись, сели отдохнуть. Ванюшка развернул перед собой карту. Странное дело, но эта пятерка вышла на тропку, которая по карте ведет к зимовью дедушки Петрована. Этого еще не хватало!

Отдыхали золотоискатели недолго. Покурили и подниматься стали. Все, кроме связанного по рукам Гурьяна, полезли в бьющий из камней ключ, который образовал здесь довольно большой водоем. Каждый вынул из воды какой-то тюк и взвалил его себе на плечи, как рюкзак, просунул руки в лямки.

«Что это у них тут за склад был? — подумал Ванюшка. — Золота столько намыть не могли…»

Вся компания в таком же порядке, как и раньше, отправилась дальше. Дождавшись, пока последний из них скроется в зарослях ольховника, Ванюшка пошагал за ними и остановился у ключа.

«Да тут у них холодильник!» — понял он.

В ледяной воде хранилось мясо. На траве валялись облепленные мухами кишки, ноги и голова сохатого.

«Что хотят, то и делают!» — У Ванюшки сами собой сжались кулаки.

И словно только для того, чтобы поиздеваться над ним, потешиться, из ольшаника долетела песня. Горланил Антошка:

От бессильной ярости Ванюшка только сплюнул себе под ноги.

Сказать, что эти сорок или сорок пять метров до сосны показались мне километрами, значит ничего не сказать. Я теперь хоть по себе чуточку знаю, каково было нашим разведчикам в войну и партизанам подбираться к вражеским позициям, когда в любую секунду тебя могут обнаружить и открыть смертельный огонь.

Но мне еще мины не угрожали, не свистели надо мной шальные пули, и враг мой был всего лишь навсего в единственном числе. Да к тому же я столь неосмотрительно поступил со своим ружьем — оставил его шагах в пяти.

Я полз и старался, чтобы не заглушил у меня страх то большое и непонятное еще, но очень светлое и радостное чувство, о котором до сих пор приходилось читать только в книгах. Раза два оглянулся. Лица Галкиного я не видел. Я видел только стволы ее ружья, наведенные в затылок Профессора. И я твердо верил, что она будет все время начеку. «На такую девчонку смело можно положиться, эта не растеряется и не струсит», — думал я. Только ты сам не подведи ее. Если Профессор успеет схватить ружье и заляжет с ним за стволом сосны, ни тебе, ни Галке несдобровать…

Кольча о чем-то разговаривал с Профессором, и довольно мирно, судя по тону. А вот о чем там у них идет речь, я не мог уловить, потому что до меня долетали только отдельные слова. Ветер шумел в траве, яростно трепал сосну, да и мне было не до подслушивания.

До Профессора всего ничего — метров десять, а до ружья и того ближе. Я уже начал было подбираться, весь напружился, готовый к последнему броску, но в этот момент в аккурат тому бандюге захотелось покурить. Он достал сигареты и начал шарить по карманам в поисках спичек. Может оглянуться. Я припал к земле. Но надо же было так случиться, что угадал я тут прямо на муравьиную кучу. И ни вправо, ни влево нельзя отодвинуться даже на сантиметр: Чак всю траву повытоптал, когда на медведицу кидался. А муравьи жрут меня зверски, жрут беспощадно. Они набились под рубашку, облепили голые ноги, ползут под штаны, жварят руки и уже по щекам полезли… Я кусаю губы, чтобы вытерпеть. Кажется, еще секунда, и кончусь тут или с дикими воплями начну кататься по траве, отбиваясь от своих истязателей.

Вот Профессор наконец нашел зажигалку. Я думал, что он ко мне повернется прикуривать, спасаясь от ветра. Нет, опытный куряка, видать. Нагнулся как сидел.

И в этот миг меня будто катапульта кинула вперед. Не помню, как я и вскочил, как одолел расстояние до сосны. Я помню только, как сграбастал ружье и кинулся вправо, чтобы не загораживать собой Профессора.

Услышав топот моих ног, Профессор оглянулся, и по лицу его расплылась широкая улыбка. Я в это время был от него уже далеко.

— Руки вверх! — Галка вскочила и наставила свою двустволку на Профессора. — Колян, ты свободен.

Я переломил трофейное ружье. Заряжено. Щелкнул замками, ставя стволы в прежнее положение. И тоже приготовился открыть огонь, если Профессор кинется на кого-нибудь из нас.

Нет, поздно сопротивляться. Он это понял. Медленно начал поднимать руки. Я на всякий случай настороженно озираюсь по сторонам: вдруг кинется откуда-нибудь на помощь своему дружку Гурьян. Но того не видно нигде.

Потом опять я к Профессору повернулся и стал его с интересом изучать. Видели мы этого прохиндея, как Ванюшка выражается, только издали, давно привыкли к мысли, что он преступник, бандит, рецидивист, а тут стоит перед нами видный, фасонистый мужчина, интеллектуал без сомнения, привыкший содержать себя в чистоте и большой опрятности. Смотрит на нас открыто, дружески и беспечно улыбается. Вот он я, весь перед вами!

— И это в благодарность за его спасение? — Профессор кивнул на Кольчу, не переставая улыбаться.

А тот ни бе ни ме. Все еще под медвежьим чебурахом, что ли? По-моему, напугали мы его больше, чем Профессора. Тому-то хоть бы хны. Смотрит на нас так, как смотрят взрослые на расшалившихся детей, когда шалости их переходят все границы.

Вид Профессора и эта его невинная улыбочка так меня ошарашили, что я на какое-то время даже укусы муравьев перестал чувствовать. А тут еще Кольча зудит:

— Галя, Миша, давайте разберемся. Олег Аркадьевич профессор, историк. Он ищет Золотую Бабу…

Что это еще за баба появилась? Золотая!..

Умаслить успел, тварюга, Колокольчика. А мы-то старались скорей спасти его, на смертельный риск пошли!.. Думали, он тут от страха загибается…

— А ты помалкивай! — обрезала Галка Кольчу. Да еще так на него зыркнула, будто хотела добавить: «Без сопливых обойдемся!»

Мне кажется, что она тоже опешила, когда увидела повернувшегося к нам Профессора. Но по тону ее я сразу понял, что она не отступит.

— Миша, обыщи его! Ну чего ты топчешься?..

Я стал остывать от того накала, в котором пребывал с момента броска к ружью, кожа моя обрела чувствительность. Муравьи, набившиеся под одежду, грызли меня, наверное, с еще большим ожесточением, видя, что я никак на их укусы не реагирую. Корчась и извиваясь всем телом, я бросил «профессорское» ружье на траву и стал раздеваться.

— Муравьи сожрали! — сдернул я с себя куртку, рубашку, потом штаны.

— Все не слава богу! — пробурчала недовольно Галка.

А я, приплясывая, сметал с себя беспощадных мучителей. Трясти одежду нет времени. Пошел к Профессору в одних плавках.

Холеная бородка с курчавинкой, усы — волосок к волоску: русые, красивые. Следит за собой Профессор даже в тайге. Поглядывает на меня так, будто я у него собираюсь под мышками почесать: вот-вот прыснет со смеха. Поднятые вверх руки от усталости уже шевелиться начинают, дрожать. Ладошки белые, пухлые длинные пальцы, тонкие запястья… Никогда бы и не подумал, что такие бандиты бывают.

«Да он же как сыр в масле катается, если уже не первый год золотишко промышляет!» — думал я, не без робости ощупывая его карманы.

Сопротивляться или возмущаться Профессор и не думает. Наоборот, он даже поворачивается ко мне так, чтобы я скорее заканчивал эту процедуру. Он со мной как с ребенком забавляется. Кольча видя, что мне некуда положить изъятые у Профессора вещи, оказывает услугу: приносит мою кепку. Свою он потерял, как я уже говорил. Я первым делом вытащил у Профессора из ножен охотничий нож. Дорогой, с белой костяной рукояткой.

— Вот тут еще один, — забывшись, Профессор опустил одну руку и коснулся пальцами узенького набедренного кармашка.

— Руки! — рявкнула жестко Галка.

Палец ее лежал на спусковом крючке. Ружье было наставлено прямо в грудь Профессору. Я старался держаться немного в стороне.

— Осторожнее, девочка, — попросил Профессор, подняв руку. — Ружье раз в год само стреляет.

А в голосе его ни страха, ни малейшей тревоги или волнения.

Когда я закончил обыск, Галка позволила Профессору опустить руки и сесть, а мы расположились напротив шагах в двадцати. Я оделся, положил рядом с собой трофейное ружье, Галка мое принесла. Села она так, чтобы Профессор все время был у нее перед глазами, и на колени положила двустволку.

Из карманов его я выгреб американские сигареты «Кент», газовую зажигалку, изящную записную книжку-алфавит в кожаном переплете, авторучку фирмы «Паркер» с золотым пером, красивый шариковый карандаш пузатенький, видать, с толстым стержнем, долгопишущий, плоскую бутылку-фляжку коньяку и стопку визитных карточек. На карточках в типографии красивыми письменными буквами было напечатано: «Профессор Залесский Олег Аркадьевич», и шли рядком номера телефонов: служебный и домашний. Домашних оказалось даже два — второй загородный. Дачный. А в документах значилось, что кандидат исторических наук профессор Залесский Олег Аркадьевич командируется в северные районы Иркутской области для завершения работы над докторской диссертацией. 10 июня в Киренске отмечено командировочное удостоверение. Скрепкой к нему билеты прижаты — от Москвы до Иркутска и от Иркутска до Киренска, квитанции из гостиницы, счета на телефонные переговоры… Все чин-чинарем!

— Вот так штука! — тихонько шепнул я Галке и показал глазами на профессорское ружье, на ложе которого была привинчена серебряная пластинка: «Дорогому коллеге профессору Залесскому О. А. в день его сорокалетия от преподавательского состава НИИ».

— Туфта! — досадливо бросила Галка шепотком. — Липа!..

Я такого поворота дела никак не ожидал. У меня даже сердце екнуло, как это бывает, когда ступишь на твердое место, а нога неожиданно для тебя не находит опоры.

Кольча посапывает в две дырочки с оскорбленным видом. Дескать, моя хата с краю, я ничего не знаю. Как хотите, так и расхлебывайте эту кашу, вы сами ее заварили.

Он и сел-то не рядом с нами, а чуть поодаль.

Галка нисколько не смутилась, просмотрев документы бородатого, даже бровью не повела.

— Золотишком интересуетесь, товарищ профессор? — желчно спросила она, налегая на последнее слово.

Кольча хотел что-то сказать ей, поднял на нее глаза.

— А ты сиди и не вякай! — сурово отбрила она его. — Горе луково!

Он буркнул что-то себе под нос и сконфуженно умолк.

Галка выжидательно посмотрела на бородатого. «А ну-ка попробуйте выкрутиться! — было написано на ее лице. — Заранее предупреждаю, со мной этот номер не пройдет!»

— Да, вы угадали, девочка, — благодушно улыбнулся бородатый. — Но лишь отчасти. Я ищу золото, так сказать, в отлитом виде. Ваш коллега уже об этом упоминал.

— Хватит темнить! — оборвала его Галка.

— Я вполне серьезно, без шуток, ребята, — невозмутимо продолжал бородач. — Ищу изваяние, Золотую Бабу. Это величайшая историческая ценность, ребята.

— Вы читали про нее что-нибудь? — ввернул Кольча.

— Помалкивай! — отмахнулась Галка, даже не поглядев в его сторону.

Она тоже разозлилась на Колокольчика. Сами посудите: мы переживаем, мучаемся, на животе столько проползли, чтобы спасти его, страхов набрались по горло, а он тут вась-вась с этим типом. Нашел кого слушать! Да все его бумажки, может статься, для того и собраны, чтобы пыль в глаза пускать таким простачкам, как мы. Все, баста! Мое колебание кончилось, я на стороне Галки.

— А где ваш Гурьян? — едко ввернул я.

— Гурьяна я отправил в эвенкийское стойбище. — Профессор не выказал ни малейшего смущения или удивления.

— Зачем? — подхватила Галка.

— Там живет древний шаман, у которого можно кое-что выпытать о Золотой Бабе. С годами он стал забываться, не очень строго контролирует себя.

Опять он про эту Золотую Бабу. Я не удержался и нагнулся к Колокольчику:

— Что за бабу он тут приплел?

— Древний идол, — обиженно бросил Кольча.

— Когда вернется Гурьян? — продолжала допрос Галка.

— Думаю, что дня через четыре.

— Он ваш ассистент? — вставил я шпильку Профессору.

— Нет. Проводник.

— Где вы с ним должны встретиться? — опять повела Галка.

— У Священного кедра.

— А где этот кедр?

— Здесь, недалеко. Вы его уже прошли.

— Давайте сходим, поглядим, — подал голос Кольча. — Там же пожертвования всякие. Что-нибудь возьмем для школьного музея.

— Нет, ребята, брать я вам ничего не позволю, — решительно произнес Профессор.

Галка даже фыркнула.

— Прям уж!

Весь в наших руках, он, обезоруженный, и еще распоряжается!

— Скоро шаманы должны привезти сюда на большое мольбище Золотую Бабу, — сказал бородатый. — Если они заметят, что кто-то побывал у их святыни, торжество будет перенесено куда-нибудь в другое место. А это значит, что Золотая Баба опять ускользнет от нас. И кто знает, быть может, навсегда, если не на столетия. О том, где она хранится, знает, один-единственный человек, который перед своей смертью передает ее назначенному старейшинами новому хранителю. Но ведь смерти бывают и внезапные…

— Хватит уж тень на плетень наводить! — оборвала Профессора Галка, и в голосе ее явно прозвучали Ванюшкины нотки. — Скажите-ка лучше, зачем вы тайгу подожгли?

— И почему нас боитесь? — вставил я. — Шпионите за нами?

Я думал, что наш перекрестный допрос застанет его врасплох, но этого не случилось. Начал он совершенно спокойно, словно собирался прочесть нам лекцию о явлениях природы. Голос у него хорошо поставленный, обкатанный. Чувствуется, что человек этот давно привык выступать перед многочисленными слушателями.

— Тайга, ребята, загорелась сама. Надеюсь, вы не забыли, какой тогда был знойный день?

— На грозу хотите свалить? — враждебно заметила Галка.

— Гроза началась уже после пожара! — ввернул я.

— Лес загорается не только от грозы, — все так же спокойно и просто сказал бородатый. — Если вы таежники, то должны знать, что огонь, к примеру, может годами в торфяниках таиться и, дождавшись своего часа, коварно выползти наружу в самый благоприятный для него момент. А вот вам еще одна наиболее вероятная причина пожара. Осколки от обыкновенной бутылки. Туристы и участники многочисленных экспедиций тащат их в тайгу во всевозрастающем количестве. А бьет эти бутылки сама природа. Деревья на них падают, копытные животные давят. Осенью нальется вода, зимой ударит мороз, и вот вам бутылка взорвалась. На открытых полянах, а люди именно такие поляны и выбирают для отдыха, осколки стекла фокусируют солнечные лучи, срабатывая как увеличительное стекло. В мои детские годы ребятишки так и звали его — «зажигательным»…

— Помнишь, у нас возле Басманки был случай? — напомнил я шепотом Галке.

Она мотнула головой.

— А что касается вашего вопроса, молодой человек, — поглядел в мою сторону бородатый, — то я могу признать: да, мы вас боялись.

Галка недоверчиво усмехнулась: «Ври, ври, может, и правда будет!»

— Нет-нет, я не иронизирую! — поспешно бросил ей Профессор. — Отнюдь! Заставили вы нас понервничать и поволноваться, ребята. — Он добродушно засмеялся. — Потому мы и наблюдали за вами. Боялись, как я уже говорил, что спугнете шаманов.

— А почему возле озера Кругляша от нас отстали? — спросил я.

— Мне стало известно, что языческий праздник в этом году выпадает на более позднее время.

— Шаманы проболтались? — снова взяла допрос в свои руки Галка.

— Нет.

— Сорока на хвосте принесла?

— Тоже нет, — засмеялся бородатый. — Я узнал об этом из статьи историка Борина, напечатанной в местной газете. Газету принес мне Гурьян, ходивший в стойбище пополнять свою канистру.

— Вы ее, конечно, бросили?

— Нет. Она мне еще будет нужна.

— А где она?

— Вон там, за тем розоватым островком кипрея, я бросил свой рюкзак, показал Профессор на цветы, за которыми мы с Галкой прятались. — Когда увидел медведицу… и этого молодого человека, — улыбнулся он Кольче, — на сосне с медвежонком.

— Принести? — услужливо бросил Колокольчик, вскочив.

— Сиди! — Галка пригвоздила его взглядом к земле. — Миша, сбегай.

Я, конечно, не стал отказываться, поднялся и принес рюкзак. Галка тотчас развязала его и принялась бесцеремонно в нем хозяйничать, вытаскивая все, что попадалось ей под руку.

Ничего особенного не было в этом рюкзаке, обычные дорожные вещи: две рубашки, сигареты, несколько книг, консервы и толстая папка с какими-то бумагами.

— Это моя диссертация, — сказал Профессор. — Она так и называется «Золотая Баба». Там же и газета со статьей.

— Диссертации пишете, а Гурьяна своего самыми последними словами! подкузьмила Профессора Галка.

Вот на этот раз бородатому стало неловко, и он не пытался даже скрыть свое смущение.

— Конечно, это не делает мне чести, — вздохнул Профессор. — Но это собственный язык Гурьяна, и он скорее доходит до него. С подобными личностями я проработал несколько лет на археологических раскопках древнего сибирского торгового города Мангазеи. Пока на них не рявкнешь как следует, да еще с жаргонными словечками, дела не будет.

— А почем вы знали, что мы идем к Священному кедру? — насела на бородатого Галка.

— Мы даже сами этого не знали! — встрял я.

— Вы шли вверх по Кутиме на лодках, — не задумываясь, сказал Профессор, отвечая на Галкин каверзный вопрос. — Этого для нас было вполне достаточно. По правому берегу — калтусы да мари. Значит, вы пойдете только по левому. А там — Священный кедр. Вряд ли вы на него наткнетесь, он запрятан самой природой надежно, а вот шаманы вас обязательно увидят, потому что путь ваш пройдет рядом с их святыней. Увидят и могут встревожиться.

— Но ведь мы могли и никуда не пойти от Кутимы? — взяла Профессора в оборот Галка.

— Ребята, в свое время я тоже и в сыщиков-разбойников играл и приключениями упивался в книжках, — улыбнулся бородатый. — Так что опыт кое-какой и у меня тоже имеется. На речке здесь и выше — одни камни. А у вас в лодке лоток для промывки песка… Значит, вы намерены пробраться к нагорью. Не так ли?

Мы с Галкой невольно переглянулись. Вот это лажа так лажа! Сами каждого встречного и поперечного оповестили, куда и зачем мы идем. Надо же!

— Логично? — тихонько бросил мне Кольча.

Я ничего ему не ответил. Сомнения начали грызть меня. Вроде бы получается так, что бородатый и на самом деле профессор. Если бы он был золотничником, то на кой леший Кольча ему сдался? Зачем его спасать? Пускай рвет медведица. Это даже на руку. Тогда оставшимся в живых членам экспедиции будет уж не до самородочков…

Кольча, очевидно, пораскинул уже своим «аналитическим» умом и пришел к мысли, что бояться нам бородатого нечего. Антошке он не товарищ. Я даже несколько раз заметил, как он дружески поглядывал на своего спасителя. Стыдно ему за наше поведение. Бородатый это не мог не почувствовать и открыто подмигнул ему. Не падай, дескать, духом, все будет в порядке!

Галка, наверное, тоже заколебалась маленько, потому что призадумалась и в допросе получилась пауза.

— Может, вы мне закурить позволите, девочка? — прервал наше молчание бородач.

Он отлично понял, что командует здесь Галка.

— Миша, отдай ему сигареты и зажигалку, — сказала она.

Я выполнил ее приказание.

— Благодарю покорно, — качнул бородой наш пленник.

— Не за что, — вылетело у меня.

— Что верно, то верно, — засмеялся он. — Они меня подвергают насилию, и я же им спасибо еще говорю.

— А вас никто не просит! — буркнула хмуро Галка.

Как жалко, что нет с нами Ванюшки. Наломаем тут опять дров.

Мне начинает казаться, что бородач потешается над нами, посмеивается одними глазами. Примечательные у него глаза — большие, карие и навыкате. У нас таких пучеглазыми дразнят. Я вроде бы уже где-то видел их. Вот видел и все! Но где? Когда?..

— Наплел сто верст до небес и все лесом! — фыркнула насмешливо Галка, склонившись ко мне. — Да сейчас и шамана-то путевого днем с огнем не сыщешь! — Это уже громко, бородатому.

Профессор затушил сигарету о подошву своего высокого ботинка, какие я видел в кино на английских колонизаторах времен расцвета Британской империи, и повернулся к нам.

— Шаманы бубнами да плясками у ночных костров хвори редко теперь выгоняют, — начал он веско и внушительно. — Это верно. Но как наши православные христиане поклоняются иконам Иисуса Христа, так многие пожилые эвенки еще чтут своих идолов. А шаманы очень тщательно где-то прячут Золотую Бабу — главного идола. Я повторяю: величайшую историческую ценность, ребята…

— Сколько уж веков ее ищут! — загорелся и Колокольчик.

— Совершенно верно! — подхватил бородатый. — И вы можете понять мое состояние, ребята: я уж едва ли не держу ее в руках. Если мне ничто не помешает, то через неделю или две о ней заговорит весь мир. Она будет демонстрироваться в Москве, Париже, на своей родине в Риме… Ею будут восторгаться люди в лучших музеях изобразительных искусств мира!..

Он говорил увлеченно и с таким пылом и страстью, что буквально заворожил нас. Не поверить ему было просто невозможно. Но когда он замолчал, Галка все же сумела вновь овладеть собой.

— А почему вы здесь оказались? Опять возле нас?

— Да очень просто! — засмеялся бородатый. — Когда вы прошли стороной Священный кедр, я, естественно, вздохнул свободнее: беда миновала. Но на другой день совершенно неожиданно для меня вы остановились в хоромах Федула. У самого Священного кедра! Я стал опять следить за вами…

— Парни, это же в корне меняет дело! — расцвел Кольча.

Галка покосилась на него, но на этот раз ничего не сказала. Мы опять замолчали. Есть хочется — спасу нет. А конца этой канители не видать. Профессор отвернулся и стал переобуваться — в ботинок ему что-то попало. А может, дает нам возможность посовещаться, обсудить наше глупейшее положение.

— Связать его и в подвал! — предложила тихонько Галка.

— А если он в самом деле профессор? — спросил я.

— Они еще сомневаются! — фыркнул Кольча. — Да если бы он за золотом шел, какой бы ему был резон спасать меня? — сыпал он горячим шепотом. Окочурюсь я в лапах у медведицы? Великолепно! После такой трагедии мой прах вы же домой повезете! Немедленно!.. Так или нет?.

Он чуть ли не слово в слово повторил все то, что пронеслось в моих мыслях несколько минут назад.

— Давайте, парни, кончать эту политику выкручивания рук, — не дождавшись от нас ни слова, предложил Кольча.

— Отпустим, да? — желчно спросила Галка.

— У меня есть альтернатива.

— Какая?

— Содержать Олега Аркадьевича под домашним арестом до прихода командора.

Галка вопросительно поглядела на меня.

— Вообще-то можно, — согласился я.

— Объявим Олегу Аркадьевичу вежливо: так, мол, и так, мы вынуждены в силу сложившихся обстоятельств…

— Вот ступай сам и объявляй! — оборвала его Галка. Весь этот разговор велся, разумеется, тихонько, шепотом. — Рюкзак можешь ему вернуть, а документы и оружие будут при нас.

Кольча был доволен таким решением дела.

— Годится! — Он встал, взял рюкзак и направился к бородатому, который все это время занимался своими ботинками.

Мы с Галкой тоже поднялись. Я закинул на плечо свое ружье и трофейное.

— «Зауэр» три кольца, — сказала Галка. — К папе, погостить приезжал один друг с таким ружьем из Иркутска. Знаменитый зверолов…

Мы пошли к дому.

— Давай глаз с него не спускать, Мишаня. — Галка поглядела на меня и улыбнулась опять той самой особой улыбкой, которую я увидел на ее лице сегодня у куста кипрея.

А у меня, как и тогда, сладко замлело сердце. Надо было что-то сказать ей или сделать что-то, но как и что, я не знал и плелся рядом с ней дурак дураком, не разжимая губ.

Чак засиделся на привязи и был несказанно рад, когда его отвязала Галка. Я первым делом спрятал в кладовке ружье бородатого, охотничий нож и документы. У стены стоял большой ларь из толстых плах. Федул, наверное, хранил в нем отходы зерна для скота. Вот в него я и положил ружье, а документы подсунул под глиняный горшок, перевернутый кверху дном на полке.

— Мишаня, спрячь-ка ты Кольчину двустволку от греха, — сказала Галка, услышав долетевшие с чарана голоса.

— Верно, надо спрятать. — Я побежал в дом, взял ружье Колокольчика и положил вместе с «профессорским».

Придется без кавычек теперь звать бородатого профессором. Я все больше и больше склоняюсь к мысли, что он в самом деле историк.

— Галя, ты про эту Золотую Бабу что-нибудь слышала? — закончив свои дела, подошел я к костерку, возле которого она чистила черемшу.

Это был первый вопрос, с которым я обратился к ней без особой на то нужды и первый раз за все три года с момента нашей ссоры назвал ее не Галкой, а Галей. Конечно, она это заметила, но виду не подала, приняла как должное.

— Слышала, — подняла она голову. — Вернее, читала. В журнале «Костер»… Там писали, что это очень ценная статуя, очень древняя и охотятся за ней ученые уже давно, только никому не удается найти ее. Божество язычников…

Она еще что-то хотела сказать, но к нам приближались Кольча с бородатым. Оба они уже вели себя так, словно давным-давно знакомы и вот только что встретились нечаянно, к величайшему удовольствию того и другого.

— А как она выглядит, эта Золотая Баба? Ее видел кто-нибудь? Где? Когда? — засыпал вопросами Олега Аркадьевича Колокольчик.

— Дай человеку сначала позавтракать, — сказал я.

— Да, это будет не худо, — с готовностью отозвался профессор. — Я, признаться, проголодался.

Со вчерашнего вечера у нас осталась гречневая каша с тушенкой, наше дежурное блюдо. Разогреть ее и чай вскипятить было делом нескольких минут. Когда подошли бородатый с Кольчей, у Галки все уже было готово, и даже миски расставлены. Мы сели здесь же, у костра, на подворье, завтракать. Разговор все время вертелся вокруг Золотой Бабы. Впрочем, разговаривали только Колокольчик с профессором, мы с Галкой молчали.

Рассказывал этот Олег Аркадьевич с большой охотой, увлеченно и, я бы сказал, даже с наслаждением. О том, что мы его заставили стоять с поднятыми руками и подвергли унизительному допросу-обыску, ни слова, ни полслова. Забыто! Обращался только больше к Колокольчику, потому что мы с Галкой вопросов не задавали, хотя и слушали с интересом.

После завтрака Олег Аркадьевич достал из рюкзака свою диссертацию, папку положил на колени, но раскрывать ее не спешил, сыпал по памяти.

— Легенды о Золотой Бабе уходят в глубь веков. Я уже говорил вам, ребята, что это очень древний идол. Некоторые историки считают, и не без основания, что статуя вывезена из Рима в 410 году…

— Ого! — вырвалось у Кольчи.

— Тогда с племенами готов Римскую империю громили варвары, продолжал профессор. — А среди варваров были угры, предки современных народностей нашего Севера. А вот как выглядит Золотая Баба, нет единого мнения у историков, Коля, — повернулся к Колокольчику Олег Аркадьевич. Европейцы стали писать о ней в шестнадцатом веке. Матвей Меховский, преподаватель Краковского университета, услышал о Золотой Бабе от пленных московитян. Позвольте мне обратиться к своей диссертации…

Профессор раскрыл папку и начал перелистывать отпечатанные на машинке страницы, отыскивая нужную ему.

— «…За землею, называемой Вяткой, при проникновении в Скифию находится большой идол Золотая Баба, — писал Меховский. — Окрестные народы чтут ее и поклоняются ей; никто, проходящий поблизости, чтобы гонять зверей или преследовать их на охоте, не минует ее с пустыми руками и без жертвоприношений; даже если у него нет ценного дара, то он бросает в жертву идолу хотя бы шкурку или вырванную из одежды шерстинку, и, благоговейно склонившись, проходит мимо…»

А я слушаю и пытаюсь поставить мысленно себя на место Олега Аркадьевича. Как бы повел я себя, оказавшись в таких обстоятельствах? Я бы обиделся и ни за что не стал бы просвещать вот так вот троих олухов царя небесного, которые оскорбили меня, унизили своей подозрительностью. И главное, за что? За то, что спас одного из них от когтей медведицы!..

Какой же он профессор, если у него нет ни капли гордости!

А зачем ты ставишь его на одну ступень с собой? Зачем на свой аршин меряешь? Сам болван, так сиди и помалкивай, других не оболванивай.

Но ведь это может быть всего-навсего политика лисьего хвоста с его стороны, как говорит в таких случаях Колокольчик…

Вот о чем я думал, слушая профессора. Галка тоже вроде бы не очень клюнула на его Золотую Бабу. Глядит куда-то в сторону и задумчиво грызет травинку.

Интересно, как отнесется ко всей этой истории наш командор? По-моему, он одобрит Кольчину «альтернативу». Но что нам делать с профессором вечером? Может, все-таки связать? Береженого бог бережет. Я посоветуюсь с Галей.

Вот уже и мысленно начинаю ее Галей называть. А она, может быть, просто играет, забавляется…

А Кольча так и впился глазами в профессора. Полуоткрытые губы его тихонько шевелятся от напряжения, и кажется, что каждое услышанное слово он повторяет про себя, чтобы лучше запомнить.

— Вторым европейцем, описавшим Золотую Бабу, был Зигмунд Гербертштейн, посол императора Священной Римской империи Максимилиана Первого, — продолжает все так же увлеченно Олег Аркадьевич, будто перед ним не трое его мучителей, а большая благодарная аудитория, и берет из папки следующую страницу. — «…Золотая Баба, то есть золотая старуха, есть идол у устья Оби, в области в Обдоре: она стоит на правом берегу…»

Опять лицо его знакомым мне показалось. Глаза особенно. И голос тоже. Но где я его мог видеть? Может, по телевизору? Некоторые актеры по телику мне так примелькались, что начинает уже иногда казаться, что я в жизни очень близко знаю их и чуть ли не друзьями-приятелями они мне доводятся.

— На карте литовца Вида Золотая Баба — статуя женщины, которая держит рог изобилия, — долетает до меня словно откуда-то издалека голос профессора. — Историк Дженкинсон изобразил ее мадонной с двумя детьми. И чем позже встречаются в летописях упоминания о Золотой Бабе, тем дальше на восток отодвигается ее местонахождение.

— Почему? — вылетает у Кольчи.

— Терпение, молодой человек, терпение. Всему свое время. Прежде я должен ответить на первый ваш вопрос: как выглядит Золотая Баба. Думаю, что и друзьям вашим это небезынтересно.

Кольчу профессор почему-то называет на «вы». Да и Галку тоже. Вероятно, по привычке, выработанной на лекциях. К студентам преподаватели только на «вы» обращаются.

— Как видите, у древних историков нет общего мнения относительно внешнего вида Золотой Бабы, — окидывает нас взглядом Олег Аркадьевич. Каждый рисует ее по-своему. Вывод напрашивается сам: никто из них толком не видел ее, пользуется слухами. Хотя можно и допустить, что кому-то все же посчастливилось лицезреть идола. А вот кому именно, попробуй угадай!

Он опять начинает шелестеть листами диссертации.

— Упоминается о Золотой Бабе и в знаменитой Новгородской летописи четырнадцатого века. Но о том, как выглядит она, умалчивает почему-то монах…

Завелся профессор, как Кольча, не остановишь. Недаром, наверное, Колокольчика к нему потянуло: рыбак рыбака видит издалека! Цитатами сыплет, чуть не полностью всю летопись помнит наизусть, называет имена, даты, очень красочно рисует обстановку минувших эпох.

Интересно, что он думает про нас? «Банда четырех»? О том, что Ванюшка ушел к дедушке Петровану и скоро вернется, мы сами ему рассказали. Вернется вместе с дедушкой Петрованом! Вот тогда, мол, все вместе мы и решим, как быть дальше, сдавать ли вас в милицию или отпустить на все четыре стороны.

Выбрав момент, я наклонился к самому уху Галки и шепнул: «Я его где-то видел!»

Она отмахнулась.

— Не выдумывай!

Видел! Буду теперь до тех пор мучиться, пока не вспомню, где видел и когда. У меня зрительная память толковая.

— Праздничный колокольный звон плыл над весенней Москвой, рассказывает Олег Аркадьевич неутомимо. — 1500-й год. Возвращается из похода рать, воевавшая Югру. Дружина Семена Курбского дошла до Печоры. Здесь, на Севере, был основан один из оплотов русского владычества Пустозерский острог. Затем дружина двинулась на восток, к Полярному Уралу. Воины видели Золотую Бабу — великолепную богиню Югры, но захватить ее не смогли. Шаманы впрягли самых сильных и быстроногих оленей, завернули статую в шкуры, положили на нарты и ударились в отчаянное бегство…

Кольча блаженствует, Кольча упивается рассказами профессора. Теперь ему будет что описывать в своем путевом дневнике. Галка уже меньше крутит головой по сторонам, тоже увлеклась, да и я начинаю слушать с возрастающим интересом. Тут еще вот что играет немаловажную роль: как рассказывать. Профессор на это, можно сказать, большой мастак.

— Русские летописи упоминают о неистовом Стефане Пермском. Стефан яростно продвигал христианскую веру за Урал. Он «живяще посреди неверных человек», — как об этом свидетельствуют летописи. — Олег Аркадьевич находит нужную страницу в папке. — «Ни бога знающих, ни закона ведящих, молящихся идолам, огню и воде и камню и З о л о т о й Б а б е и волхвам и древью…» Много идолов изрубил топором, искрошил и предал огню неистовый Стефан, а вот до Золотой Бабы, как ни порывался, добраться не сумел. Все дальше увозили от него статую шаманы в таежную глушь…

«Он на этой Золотой Бабе чокнулся, — думаю я об Олеге Аркадьевиче. Собаку на ней съел! Какие ему самородочки на ум пойдут! Нет, конечно, он ученый, историк, тут и говорить нечего».

Пообедали мы сытно: профессор пожертвовал в общий котел мясные консервы, а к чаю вытащил из рюкзака коробку дорогих конфет московской фабрики, шоколадных. Кольча начал нас умолять сходить к Священному кедру. «Я, — говорит, — его сфотографирую для школьного музея».

— Все бросим тут на произвол судьбы? — сухо спросила Галка. — Совсем уж того…

— Давайте спрячем! — не унимался Колокольчик. — Вон какая травища. Да тут не то что рюкзаки, самолет спрятать можно!

— Если бы он был, — засмеялся Олег Аркадьевич.

Он не настаивал и не просил. Решайте сами, как хотите.

— Сходим, Миша? — поглядела на солнце Галка. — До вечера еще далеко, дня много.

Спрятали мы наше снаряжение в бурьяне у дома, взяли на всякий случай ружья. Кольче Галка сказала, что ружье тебе ни к чему, придерживать Чака будешь, чтобы он там не наследил, а то начнет метаться, всю траву кругом потопчет.

Конечно, до Колокольчика и не дошло, что мы его обезоружили заодно с профессором. И не потому, что не доверяли ему, а просто для страховки. Ведь задумай вырвать у него ружье этот Олег Аркадьевич, разве он окажет сопротивление?

Наше отношение к себе профессор чувствует и добродушно посмеивается надо мной и Галкой.

— Ну пошли, — сказала Галка.

— Пошли так пошли, сказал воробей, когда кошка его потащила, засмеялся Олег Аркадьевич и положил руку на плечо Кольчи.

— Мы же вас подобру, — виновато отозвался тот.

— Да, некоторая разница есть.

Дремотная тайга утонула в сизой парной дымке. Миновав Федулов чаран, мы вошли в нее и сосняком спустились в глубокую впадину, оказавшуюся топкой марью. Профессор вел нас уверенно, чувствовалось, что бывал он здесь уже не однажды. Какими-то острыми зигзагами, которые он различал по одним ему известным признакам, мы перебрались с островка на островок, заросший камышом, потом попали в осинничек и за ним увидели небольшой прогал, облепленный брусничником, в центре которого возвышался полновластным хозяином старый, но еще полный могучих сил кедр-великан, похожий издали на здоровенный зарод только что скошенной темно-зеленой травы. Мощные лапы кедра свисали до самой земли, а крона была такая густая, что, казалось, упади на нее откуда-нибудь сверху, и не провалишься, будешь покачиваться, как на пружинном диване.

— Царь-дерево! — восхищенно вскрикнул Кольча, снимая крышку с объектива фотоаппарата.

— Будь настороже! — шепнула мне Галка.

Откровенно говоря, мы с ней оба порядком струхнули, когда пробирались сюда по топким хлябям, думали, не завел бы нас куда-нибудь к своему амбалу профессор. Но отступать было уже поздно. Очень уж наглядно мы тогда бы трусость свою продемонстрировали.

Минуты три мы молча любовались красавцем Священным кедром. Сколько уж я за свою жизнь по тайге полазил, всего насмотрелся, но таких красивых великанов я не видел. Он был как нарисованный, до того все симметрично и пропорционально природа сотворила. Сучья словно до микрометра выверены, одна лапа, как перья у птицы, наползает на другую… Сказали бы мне: придумай кедр покрасивее, вот тебе любые краски, я бы не взялся, честное слово!

— «Какое величество в осанке сего дерева, какая священная тень в густоте лесов его!» — напыщенно произнес профессор, приняв театральную позу.

Он обвел нас серьезным взглядом и широко улыбнулся.

— Это не мои слова, ребята. Публицист Дмитриев, современник Пушкина.

Кедр был метров на сорок высотой и чуть не до самой макушки увешан всякой всячиной, как новогодняя елка. Но все эти украшения нисколько не личили кедру. В этих украшениях он выглядел как бравый, великолепно сложенный генерал, на парадный мундир которого по злому умыслу кто-то навешал всякое рванье.

Чего только не понатащили сюда язычники! Чего только не понавесили на кедр! Ленты, лоскуты материи, о первоначальном цвете которых можно было только догадываться, кожа, шкуры зверей и клювы да когти птиц, черепа, кости, рога, бусы из чьих-то зубов, навешанные на оленью жилу, позеленевший медный таз, колчан со стрелами, деревянное блюдо… Да разве все перечислишь!

Но это я назвал, что на кедре увидел. А что было в куче навалено еще под кедром! Черт ногу сломит, как говорится.

— Ребята, ничего не трогать! — строго сказал профессор, когда мы подошли к дереву.

Вот бы покопаться в этой куче! Теперь все, что тут ржавеет и гниет, можно увидеть разве только в музее. Олег Аркадьевич показал на топор старинной конфигурации.

— Знаете, сколько за него купцы звериных шкурок брали? Сложат их одну на другую и сколько за раз протянут в отверстие для топорища, столько и выложи.

— Хорошенькое дело! — вылетело у ошеломленного всем увиденным Кольчи.

— Пищаль! — вскрикнул он через несколько секунд так, будто голой пяткой на колючку боярки наступил. — А вон судовой колокол. На нем что-то написано. Славянские буквы… Может, название погибшего корабля?!

— Нельзя! — жестко повторил профессор. — Вот найдем Золотую Бабу…

Кольча так расстроился, что на него жалко было смотреть.

— Я понимаю, Олег Аркадьевич… Но хоть что-нибудь сверху можно взять? Для нашего школьного музея…

— Ну чего ты пристал? — цыкнула на него Галка.

— Идол! — увидел я на куче голову деревянного божка.

— Кумалан, — пояснил профессор.

Чак присел в отдалении на траву и принялся выискивать у себя блох. Одному Чаку было неинтересно топтаться вокруг всякого хлама. Наверное, думает: «Ну, попал я в вагон для некурящих! Столько всякой дичи кругом, а они чем занимаются? Для чего же тогда ружья с собой таскать?..»

Я обошел вокруг кучи пожертвований. Черт побери, да здесь коллекцию старинного оружия можно собрать! Фузея, берданка с затвором как у винтовки, шомполка с граненым стволом, пулелейка… Это только сверху. А если покопаться?..

Кольча тяжело вздохнул и отбежал в сторону, чтобы сфотографировать нас под Священным кедром. Я украдкой поглядываю испытующе на профессора. Сколько я в книжках читал: все преступники боятся объектива как черт ладана. И когда Кольча щелкнул затвором фотоаппарата, мне показалось, что Олег Аркадьевич вздрогнул, дернулся. Нервы не выдержали, наверно. Это меня встревожило, но он тут же рассеял мои подозрения.

— А теперь сними-ка меня с Чаком, — попросил профессор и сел на траву рядом с собакой, начал ее ласкать.

Чак уже к нему привык, он целую банку тушенки ему скормил, когда мы обедали. Говорит, мне подбросят на вертолете. Охотничьи собаки скоро привыкают к новому человеку, если хозяева приняли его как полагается.

Сфотографировав профессора с Чаком, Кольча забежал со стороны солнца и затоптался, выискивая точку, навел объектив на нас с Галкой и вдруг рухнул со всего маху на колени, словно ему дали сзади тумака, провалился в какую-то яму. Олег Аркадьевич не успел и слова сказать, как Кольча запустил в яму руки и вытащил несколько монет.

— Клад!

Мы кинулись к нему. В брусничнике стоял вросший в землю котел, припорошенный желтой хвоей. Профессор осторожно разгреб хвою.

— Не топчитесь, не топчитесь тут, ребята! — взмолился он так, словно у него занозу из-под ногтя вытаскивали.

А чего бояться, когда брусничник кругом. Листья у него толстые и такие плотные, будто из резины. Наступил на него, и он тут же поднялся как ни в чем не бывало.

Профессор достал из котла полную пригоршню монет и высыпал их в кепку, подставленную Галкой. Мы начали их рассматривать. Многие монеты были необычной овальной формы и все точно корочкой черной грязи покрылись. Профессор сам взял несколько штук, положил на ладонь и нам тоже разрешил взять. Я ухватил три монетки. Все они были медные и здорово пострадали от сырости. Только на одной я с трудом различил всадника с копьем, показал Кольче.

— Георгий Победоносец! — изумленно воскликнул тот.

По краям монеты угадывалась какая-то надпись, однако разобрать ее было совершенно невозможно.

— 1746-й год! — разглядела на своей Галка.

— Полушка! — определил по каким-то признакам всезнайка наш.

— Совершенно верно, — кивнул профессор. — А вот это деньга.

— Дайте нам их! — взмолился Кольча. — Ну, пожалуйста! Для школьного музея…

— Что ж, будем надеяться, что они тут не считаны, — сказал, подумав, Олег Аркадьевич, — берите.

Мы спрятали наши монеты в карманы. Профессор не удержался сам, снова полез в чугун, нагреб там полную пригоршню и высыпал опять в Галкину кепку — поверх тех, которые там оставались.

На этот раз монеты попались крупнее. Многие были с пятак и даже побольше. А среди них тускло поблескивала одна совсем чистая монета, и на ней хорошо был виден выпуклый царь в мундире с эполетами. Я по бороде его узнал.

— Золотая! — ахнул Кольча.

Олег Аркадьевич взял эту монету в руки и стал ее внимательно разглядывать.

— Александр Первый, — сказал он. — Золотой червонец.

И совершенно спокойно, словно это была какая-нибудь никчемная шайба, швырнул золотой обратно в чугун.

— Может, их там навалом! — загорелся Кольча.

— Посчитаем, когда Золотая Баба будет у нас, акт составим и передадим в госбанк, — сказал профессор. — По сравнению со статуей это ничего не стоит, ребята.

Но все-таки он подобрел, мне кажется, когда золотой червонец попался, и разрешил нам взять из кепки еще по три монеты — на выбор. Я ухватил самый круглый кругляш. Он оказался пятаком. Наших пятаков из него можно штуки три отлить, никак не меньше. Но по годам еще совсем молодой — 1801 года выпуска. Зато две другие монеты мои отчеканены во времена Ивана Грозного и Петра Первого. А Галке досталась серебрушка китайская. Кольча тоже не в накладе: у него одна польская монета и две шведские.

Мы еще раз сфотографировались и пошли к дому Федула.

— Траву ест! — удивился Кольча, показывая на Чака.

Тот забежал вперед и лег, забравшись в курослеп, выискивая там что-то съедобное.

— Пить хочет, — решил профессор.

— Дождь скоро будет! — сказал я.

— Народная мудрость?

Я кивнул.

— Он у нас первоклассный синоптик! — похвалился Кольча. — Никогда почти не ошибается.

— Обозревающий все сам, — проговорил значительно профессор.

Мы вопросительно поглядели на него.

— Синоптик в дословном переводе — «обозревающий все сам», — повторил Олег Аркадьевич и поинтересовался: — Как же вы угадываете?

— Да очень просто, — сказал я, польщенный его вниманием. — Вон листья на березах изнанку показывают. Это к дождю. Хохлатая кедровка понизу пролетела. Дождь холодный будет, с ветром.

— Проверим! — Олег Аркадьевич поглядел на небо, по которому лишь кое-где плыли безобидные облака. — Это любопытно.

Разговор перешел к кедровке. Я сказал словами дедушки Петрована, что этой птице надо золотой памятник поставить из уважения к ней и признания ее трудов. Хотелось малость нос утереть Кольче, а то получается, что только он у нас такой шибко знающий и всесторонне подкованный. Я стал рассказывать про кедровку все, что знал. Профессор слушал меня с большим вниманием.

Вот вы, сказал я, много по тайге, как видно, хаживали. Значит, обязательно натыкались на молодой кедрачок, собравшийся в кучки где-нибудь на старых гарях, вырубках, пустошах или на еланках. Это все кедровкина работа, она постаралась. Круглый год эта птица орехами питается и даже птенцов ими выкармливает. На ее складах всегда орешки есть. Наберет их и летит тяжело, но много сил у нее, долго может курсировать туда-сюда. А потом голова у нее закружится, и потеряет она некоторые свои тайники. Забываха. Вот и вырастают там кедровые деревья. Получается, что вольно или невольно заботится эта птица о своих потомках.

Кольча все же и здесь нашел, что добавить к моему рассказу:

— Вот что удивительно, Олег Аркадьевич: орешки, которые в «вещевом мешке» у кедровки побывали, ничем не болеют! И ни одной пустышки среди них не найдешь. А главное — мыши их уже не съедят. В железах у этой птицы есть что-то такое…

— Антисептик, что ли? — подсказал не очень уверенно профессор.

— Ну да!

Олег Аркадьевич очень заинтересовался народными приметами, стал меня о них расспрашивать, и я проникся еще большим уважением к нему. За разговорами мы незаметно и к дому Федула подошли. Я не ошибся в своих прогнозах: погода начала портиться на глазах. Поднялся ветер, небо затянули тучи, резко похолодало.

— Придется засучить рукава, — сказал профессор, скидывая кожанку. Продавать дрожжи нет никакого смысла.

Он надумал отремонтировать полуразвалившуюся печь в горнице Федула.

— Беги скорей за глиной, — велел мне.

— А где ее взять? — спрашиваю я.

— Погляди на свои сапоги!

Это мы по мочажине хлюпали, подходя к гольцу. Тут недалеко от дома. Взял я ржавое ведерко в кладовке и пошел за глиной. А Кольча натаскал сухих дров, разобрав полусгнивший заплот.

— Лесной человек должен все уметь! — поучал нас профессор, показывая, как надо укладывать камни. — За долговечность моего творения не ручаюсь, а эту ночь будем спать как в раю!..

Поначалу печка обдала нас паром и дымом. Но глина быстро подсохла, образовалась тяга, и сухой смолистый листвяг запластал куда с добром. В Федуловой горнице стало тепло и уютно. Окна мы задраили травой. Я уже упоминал, что они узкие, как бойницы, и небольшие. Тепло в тайге берегут, хотя дров не занимать. Кольча устроил освещение, привязав под потолком карманный фонарик. Батарейки новые подарил ему профессор.

Поужинали мы, напились чаю. Олег Аркадьевич пожертвовал на круг вторую коробку конфет.

— Московские, ребята. Фабрика имени Бабаева.

Ополовинили мы и эту коробку. Потом разлеглись с удовольствием на мягкой траве. Разговор снова стал вертеться вокруг Золотой Бабы, касаясь, конечно, и освоения Сибири, потому что эти две темы разделить нельзя.

— Начало семнадцатого века. Царская казна пуста, — рассказывает завлекательно Олег Аркадьевич. — Русь борется с поляками и шведами. Царю нужны деньги. Много денег. Нужны позарез!.. А сибирская пушнина котируется очень высоко на мировом рынке. Купцы вслед за отрядами служилых людей отправляются в неведомые дикие края за «мягкой рухлядью» — шкурками соболей, темно-бурых лисиц, голубых песцов… Златокипящая государева вотчина Мангазея переносится с берегов реки Таз к Енисею. Задорно и весело стучат топоры «гулкой ранью» в дремучей тайге…

У меня уже глаза начинают слипаться, здорово я переволновался сегодня, но отгоняю сон и слушаю профессора. Галка тоже не спит, а про Колокольчика и говорить нечего. Этот даже пытается делать какие-то пометки в своем дневнике по ходу рассказа.

— Отряды под началом Перфильева, Пенды, Бугра проникают по правым притокам Енисея в бассейн Лены, — будто сказку сказывает нам на сон грядущий профессор. — Атаман Иван Галка ставит первые ясачные зимовья. Заложены Усть-Кутский и Верхоленский остроги. В царскую казну текут дорогие сибирские меха, чтобы зазвенеть золотом.

Яков Похабов поставил на острове Дьячем в устье реки Иркут, на Ангаре, ясачное зимовье, положившее начало вашему областному городу Иркутску. В Илимском крае поселилось на жительство сто двадцать русских крестьян. Дьячий остров затопило половодье, и на правом берегу Ангары поставили Иркутский острог.

Профессор умолк на минуту, закурил и спрашивает у нас:

— А вы знаете, какой герб был у Иркутска?

— Нет! — живо отозвался Кольча.

— Вокруг острога стояли дремучие кедровые леса, водились соболи и медведи во множестве. Но гербом почему-то стал диковинный зверь бабр. Тигр, значит. Изображали его на серебряном щите несущим в зубах белого соболя.

— Федул, хозяин этого дома, тоже, наверное, в те годы поселился тут? — спросил Кольча.

— Точных сведений ни о нем, ни о других землепашцах-пионерах я не нашел, — сказал профессор. — Основателем русского пашенного хозяйства на Лене и на Илиме называют оборотистого мужика. По одним источникам, он Егор, по другим — Микешка. Фамилия не названа. Федул именуется Зацепой, но это скорее всего прозвище, а не фамилия. Занимался хлебопашеством и Ерофей Хабаров. Сохранились документы, в которых перечисляется, сколько он продал мер ржи. Надо думать, урожай собрал отменный. Здесь, в ваших краях.

Меняется облик здешних мест. Стали появляться кузницы, ветряки и водяные мельницы. Поселенцы рубят себе крепкие дома, ставят амбары, сараи для скота. На заимках у многих пасеки. Диких пчел приручили.

Однако многим мужикам никак не сидится на одном месте. Тянет их поглядеть на таежный простор. «А что там, на краю земли?» И бредут русские люди «встреч солнца». Гнус их ест нещадно, мрут от цинги, холода и голода, рвет хищный зверь. Но они идут и идут, не требуя от царя-батюшки ни злата, ни серебра за все невзгоды и тяготы походные. Движет этими отважными людьми неодолимая страсть познания, первооткрывательства…

Ну как тут уснешь! Олег Аркадьевич настолько красочно все рисует, будто сам мерил шагами тайгу с первыми русскими поселенцами, плыл по своенравным сибирским рекам, штурмовал неприступные горные хребты…

— Олег Аркадьевич, в седьмом классе мы на эту тему сочинение писали, — встрял Кольча. — Один наш мальчишка стихотворение сочинил. Послушайте.

А дальше я позабыл.

Я ничего не сказал, но, по-моему, это Кольчины собственные стихи. Уж больно восторженно он их продекламировал.

— Хорошо! — с чувством произнес профессор. — От души.

Галка тоже не спала еще, хотя и помалкивала. Когда Кольча громко, с пафосом, читал свои стихи, она подползла ко мне и шепнула в самое ухо:

— Надо посоветоваться, Миша.

— А как же мы выйдем вместе? — спросил я. — Они заподозрят неладное.

— Не они, а он. Придумай что-нибудь.

Сон мой как метлой отмело. Решение пришло мгновенно.

— Галка, рюкзак с сухарями ты где оставила?

— А что? — спрашивает она.

— Повесила или на полу бросила?

— А что?

— «Что-что»! — изобразил я крайнюю досаду. — Без сухарей можем остаться, вот что! Зря, думаешь, таежники лабазы для хранения продуктов на столбы поднимают?

Профессор поддержал меня.

— Много зверьков и зверюшек рыскает вокруг дома. Подальше положишь, поближе возьмешь.

Мы вышли через черную избу в просторные сени, где были сложены наши рюкзаки. В двери яростно барабанил дождь. В открытые, оставшиеся без стекол окошки врывался холодный ветер. Я поежился, помянув добрым словом профессора за печку.

— Мишаня, на душе у меня что-то очень тягостно, — шепотком сказала Галка.

Она стояла так близко от меня, что я чувствовал ее дыхание, и щеки моей касались иногда волосы Галкины, раздуваемые ветром. Мне очень хотелось погладить ее плечо и сказать, что все это ерунда, ночные страхи, только и всего. У меня у самого часто так бывает. Но на руках моих будто пудовые гири висели. Я не в силах был даже пошевелить ими. Стоял как истукан.

Почему-то со мной иной раз так случается, что говорю и делаю я как раз все наоборот: не то, что мне хочется, а будто назло сам себе.

— Глупости! — буркнул я. — Самовнушение, вот и все.

— По-моему, он рецидивист, Миша! — проговорила Галка тревожно.

— Да брось ты! — хохотнул я и попытался сострить: — Если бы рецидивисты были такие образованные, то у нас не тюрьма бы была, а самая настоящая академия!

— Дурак! — залепила она мне как оплеуху. — Спрячь его рюкзак на всякий случай.

Галка обиделась, пошла в дом.

— Погоди! — остановил я ее. — Дверь в горницу закрой и задержись у порога. Понятно?

Я схватил рюкзак профессора в темноте. Знал, где он стоял. И следом за Галкой вошел в черную избу. Свет от карманного фонарика, висевшего под потолком, не доставал до порога. К тому же и Галка выполнила мою просьбу, закрыла сразу же за собой дверь. Я юркнул в куть. У русской печи зев такой, что в нее на санках можно въехать не сгибаясь. Я засунул в него порядком отощавший за день рюкзак профессора и нащупал у загнетки заслонку. Но побоялся шевелить ее, в темноте можно задеть что-нибудь. Едва ли профессору придет на ум искать свой рюкзак в печке, если он задумает удрать от нас ночью. Нет, без диссертации не побежит!..

На цыпочках тихонько прокрался я к двери, ведущей в горницу, и уже от порога услышал голос Олега Аркадьевича. Он снова да ладом принялся за свою Золотую Бабу.

— В известной «Сибирской летописи», как ее именуют историки, говорится об одном удивительном случае. Казаки Богдана Брязги, пятидесятника, служившего под началом Ермака Тимофеевича, захватили в бою у язычников их идола. Но, к сожалению, это была не Золотая Баба, а Рача. Пониже рангом. Да и Рачу того не сумели казаки довезти до своего лагеря…

Я прошел на свое место и лег, но заснуть долго еще не мог, злясь на себя за то, что не сумел поговорить по-человечески с Галкой. Что за характер у меня дурной? Мама и то говорит, не знаю, в кого только ты такой уродился…

«А еще хочешь, чтобы тебя любили! — врезал я мысленно себе. — За что любить-то?!»

— По дороге на казаков напали язычники, — ровным, убаюкивающим голосом рассказывает профессор, — и отбили идола. Брязга обложил городище князя Нимьяна. К осажденным он послал своего лазутчика, чуваша по национальности, хорошо говорившего на языках многих северных народностей. Тот попал на большое мольбище и видел Золотую Бабу…

— А дальше что? — поторопил Кольча замолчавшего почему-то профессора.

— Об этом немедленно было доложено Брязге. Начался штурм городища. Нимьянск взяли казаки, но Золотой Бабы там уже не было. Язычники переправили ее к кондинскому князю Агаю…

На Агае я заснул окончательно. И Галка уже спала.

Утром я первым проснулся и, не открывая еще глаза, почувствовал неладное. Наверное, это было следствием ночного разговора в сенях с Галкой.

Взгляд мой упал на стену, где висели наши ружья. Она была пуста. Профессора на его месте тоже не было. Не было и наших рюкзаков.

— Галка! Кольча! — закричал я дурниной. — Нас ограбили!

Я кинулся в черную избу, не дожидаясь, пока встанут Галка с Кольчей, заглянул в печь. Профессорский рюкзак был на месте.

Бегу в кладовку, открываю ларь. Нет ружья!

Горшок на полке лежит на боку. Забрал и документы…

— Ах он, лиходей! Ах он, нечистая сила! — отчаянно запричитала в сенях Галка. — Змея подколодная!..

Она выскочила за дверь, под дождь, который, кажется, еще яростнее хлестал в стены дома. Я за ней.

— Рюкзак на месте! С диссертацией!

— Ну и жуй ее теперь! — кричала Галка. — Она же липовая! Понял теперь ты или нет?! Все припасы наши унес…

К нам присоединился Кольча, и мы обежали вокруг дома, сами не зная зачем. Чак тоже с нами побежал, поглядывая на нас как на полоумных. Промокли под дождем, замерзли и вернулись в дом. Даже следов никаких теперь не найдешь — все смыл дождь.

— Заговорил нам зубы и был таков! — убито пролепетал Кольча, пряча глаза.

У него был такой вид, будто он на качелях закачался до чертиков.

— А все из-за тебя! Из-за тебя! — в исступлении набросилась на него Галка. — «Ученый с мировым именем»! «Визитная карточка академика»! — Она схватила рюкзак бородатого и швырнула в Кольчу. Тот едва успел отскочить.

В рюкзаке были только книги, рубашки, полотенце, сигареты да еще диссертация. Я вытряхнул все это на пол, сам не зная зачем.

— Я же не Штирлиц! — покаянно начал Кольча, собирая с пола книги. — А тут еще эта ваша акция: «Руки вверх!» А он же мне жизнь спас, как я мог иначе? Такой вальяжный, респектабельный… И все по логике вещей…

— Прикуси язык! — зыкнула на него Галка. — Залез в дерьмо, так хоть не чирикай!

Она в ярости носилась по горнице, а я виновато помалкивал и отводил глаза, боясь встретиться с ней взглядом. Предупреждала ведь она меня, нутром чуяла, что этот мазурик замышляет что-то против нас, а я вместо того, чтобы принять меры предосторожности, такого дурака свалял…

— Какая же я тундрия! — в унисон мне пролепетал убито Колокольчик.

— Наконец-то до тебя дошло! — мстительно фыркнула Галка. — А то корчит из себя черт знает кого. «Мой внутренний голос»! «Надо мыслить аналитически»!..

Все это Галка не проговорила, а проиграла, изображая Колокольчика. Тот взмолился:

— Оставь, пожалуйста, свои грустные комментарии! Я и так наказан немилосердно…

— Тюльпан!

Галка повалилась на свое место на траве, легла вниз лицом и закрыла голову руками. Я сел на лавку.

— Мерзкий, гнусный тип, гангстер, а я его — «Олег Аркадьевич, Олег Аркадьевич»!.. — канючил Кольча, машинально перелистывая книги Профессора.

— Ловко он объегорил нас! — сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

— В этот горький час… — начал было Кольча философски, но тут же осекся и вскрикнул, будто ожегся: — Плагиат! Плагиат чистейшей воды! — Он схватил папку с «диссертацией», начал лихорадочно ее перелистывать. Нашел, что искал, и жадно пробежал глазами: — Слово в слово сдул полторы страницы у писателя Ювана Шесталова.

Кольча впился в другую книгу, оказавшуюся в рюкзаке бородатого. Полистал, заглянул опять в «диссертацию».

— Точно! Дальше все слизал у историка М. П. Алексеева…

— Скрутить бы надо было его сразу по рукам и ногам, — горько пробубнил я. — Спать по очереди…

Это было Галке адресовано: я признавал свою вину перед ней и перед самим собой.

Она повернулась к нам с Кольчей, легла на бок.

— Хорошая мысля приходит опосля!

— Меня здорово серебряная пластинка на ложе «Зауэра» чебурахнула, начал оправдываться. — «Профессору Залесскому…» Документы, диссертация…

— Золотая Баба, — саркастически улыбнулась Галка.

— Золотая Баба, — признал я горько.

— Такой эрудит! — вставил Кольча.

— Бандит-разбандит! — резко бросила Галка.

У меня было такое тягостное чувство, будто во всем случившемся виноват только я один и никто больше.

А ведь, по сути дела, так оно и есть. Поддержи я вчера вечером Галку, когда мы с ней в сени выходили, и могло бы ничего не случиться. Надо было встряхнуть себя, выбежать под дождь, и смыть сон, и не спать. А Галка бы пускай спала. Перед самым утром бы меня подменила.

Верно Ванюшка говорил: этого стервеца на мякинке не проведешь! Меня за глиной послал, Кольчу за дровами, Галку за водой на ключ, а сам тут по дому давай шариться. Увидел, где документы его спрятаны, где ружье… Ну и давай стараться, умасливать нас да усахаривать. Конфеты опять выложил, красной икрой угостил, Чака подкормил-уласкал, чтобы он не заворчал на него ночью. И нарочно спать не давал своими рассказами, чтобы мы потом, под утро, заснули как убитые…

— А ты уж не мог ружье его засунуть куда-нибудь подальше! — упрекнула меня вяло и как-то замученно Галка.

— А куда?! В траве нельзя было прятать, этот гад как раз перся с Кольчей со стороны подворья…

— Залез бы в голбец.

— Там же вода! Дыра в крыше прямо над полатями. А с вечера дождь собирался…

Начисто обобрал нас этот изверг. Уцелели одеяла, мы ими были укрыты, он боялся нас разбудить; палатка уцелела, она под нами была расстелена, да еще осталась нам коллекция спутников золота по счастливой случайности. Кольча брал мешочек с минералами с собой, когда за пробами на голец лазил, и позабыл его на том месте, где увидел злополучного медвежонка.

Какими глазами теперь на Ванюшку глядеть будем? Со стыда сгоришь.

А Галка-то поумней нас с Кольчей оказалась…

Сидим мы и молчим пригорюнившись. И сколько так просидели — не знаю, затрудняюсь сказать. Время будто остановилось. Одно окошко с подветренной стороны мы открыли, выбросив траву. Дождь не перестает. Тяжелые жирные тучи ползут над чараном. Ни одна пичужка не пискнет, все живое будто попряталось. По моим приметам, занепогодило надолго. За окном не то вечер, не то день еще тянется — не понять.

Есть нам нечего. Маковой росинки с утра во рту не было. Все подчистую упер бандюга. Теперь-то, конечно, яснее ясного, что он к золоту нас не хочет подпустить ни за что.

Ванюшка, бедолага, где-то мерзнет сейчас в тайге под дождем. Теперь уж он обратно топает. Дедушка Петрован, конечно, послал нам какие-нибудь гостинцы. Рыбки сушеной, жареной или вяленой принесет командор обязательно да еще что-нибудь.

— Парни, можно все потерять, но только не хладнокровие, — начинает оживать Колокольчик. — Давайте поразмышляем вместе.

— Сиди! — пренебрежительно отмахнулась Галка.

Но молчать Кольча уже не в силах.

— Мишаня, ты дорогу к Священному кедру найдешь? — спрашивает он у меня через несколько минут. — Приметил, как мы шли?

— Приметил.

— Там же в котле золотые червонцы!

— Так он тебе их и оставил! — фыркнула насмешливо Галка. — Держи карман шире!

— Он уж там наверняка побывал, — сказал я. — Да еще дождь льет, холодно.

— Все мои снимочки пропали! — тягостно вздыхает Кольча. — Какая жалость…

— Скажи спасибо, что хоть сам живой остался! — процедила Галка с холодной иронией и укрылась с головой одеялом.

Весь день просидели мы голодные. Недалеко были ягоды — земляника. Но никто из нас не отважился идти за ними в такой ветер и дождь.

Ванюшка в назначенное время не вернулся.

К утру дождь выдохся, начал сеять, как из пульверизатора и рывками. Передохнет, обдаст мелкой тугой моросью, придавит траву к самой земле волной, и опять передышка, жди новой волны.

— Не пойдет он в такую непогодь, — говорит Галка.

— Пойдет! — нисколько не сомневаюсь я. — Нас тут не бросит.

— Откуда ему знать, что нас ограбили?

— Мало ли что с нами может случиться. Он же сам говорил тебе: «Я в ответе, с меня спросят, если что…»

— Командор — человек слова, — поддерживает меня Колян.

Он уже оклемался и снова стал самим собой. Говорят, что нормальный человек, общаясь с себе подобными, произносит в сутки в среднем пятнадцать тысяч слов. Я глубоко убежден, что эту норму Колокольчик наш систематически перевыполняет, и никак не меньше, чем раза в три. «Слов неприкрытый кран!» — сказала однажды про него мать.

— Помнишь, Миха, как он в пургу зимой, на соревнованиях?..

Баскетбольная команда нашего класса — самая сильная в школе. Она даже девятиклассников и десятиклассников бьет. Решался вопрос: кто полетит в Киренск на встречу с нашими соседями, спортсменами Киренской средней школы. В общем, для нас этот матч был принципиальный, как говорится. Ванюшка — «дядя, достань воробышка». Самый длинный и к тому же самый результативный игрок в нашей команде. Капитан. Завтра — встреча. А сегодня он ушел на лыжах к отцу на лосиную ферму, белье понес, еду и еще что-то. К вечеру хотел вернуться, а тут вдруг такая пурга поднялась, что света белого не видать. У нас говорят — «падера». Ветер не только перенову всю крутить-вертеть начинает, но и со старых сугробов-надымов будто скребком сдирает снег.

В общем, пурга жутчайшая. Нет нашего капитана, и нет у нас никакой надежды дождаться его. Падера, может, и стихнет к утру, но до фермы неблизко, восемнадцать километров. А игра назначена на десять часов. Выходной был как раз.

Пришли мы чуть не всей командой к Ванюшкиной матери, сидим горюем.

— Едет! — вскрикнул вдруг Кольча, припав к окну.

Ванюшка вынырнул из снежной круговерти верхом на сохатом. Мы выскочили на улицу.

— А если бы заблудился?! — ужаснулась мать.

— Твой Васька дорогу домой всегда найдет! — похохатывает Ванюшка, сбивая сосульки с бровей.

Лось Васька в Басманке вырос. Росомахи сильно изувечили его мать, и она не выжила. Ванюшка проверял поставленные на горностаев плашки и наткнулся на теленка. Выходила его Ванюшкина мать, а когда он подрос, отвела на лосиную ферму. Но Васька так к матери привязался, что чуть ли не каждую неделю первое время прибегал погостить. Вот и положился смело на него Ванюшка, рассудив, что сохатый в тайге никак не может заблудиться. При любой погоде!

— А вообще-то ты этим никого не удивишь, Ванек, — помню, сказал тогда ему Кольча. — Неоригинально! Еще в петровские времена в Прибалтике на лосях гарцевали. Даже указ царем был издан, который запрещал таким всадникам появляться в городах. Лошади сильно пугались, давили народ…

Командор пришел к полудню, мокрый до нитки, продрогший, голодный, измученный. У нас горе, и он горькие вести принес: дедушка Петрован неизвестно где, а в зимовье его обосновались золотничники…

Ванюшка, увидев, что они направляются к зимовью, опередил их налегке-то, обогнал по чащобе и опять на тропку. Хотел дедушку Петрована предупредить об опасности. Но того в избушке не было, и, как видно, давно уж он там не живет. На столе слой пыли чуть ли не с палец толщиной, в окно надуло, в лабазе — шаром покати, лодка на берегу кверху дном…

— Нашли «профессора»! — мрачно пробасил командор, выслушав наш сумбурный рассказ. — Он со своим Гурьяном меня из самострела чуть не уложил. Кто-то из них вас в озере Кругляше чуть не утопил…

И он рассказал нам обо всем этом. И про то, что видел у Гнилого нюрута, тоже рассказал. Кольча на этот раз воздержался от каких-либо догадок и предположений. Теперь все прояснилось: Антошка со своим дружком и Профессор с Гурьяном — одна шайка-лейка. А бородатый, очевидно, и есть тот самый Шеф, о котором говорил Антошкин напарник.

— Эх вы, дурачье-дурачье! — ругнул нас Ванюшка, греясь у печки. Приходи кума, приноси ума… Ни на минуту нельзя оставить одних, что-нибудь да накуролесят!

Но ругал он нас как-то вяло, тусклым голосом, с перекипевшей злостью. Кольче перепало больше всех.

— Тебе, тюльпан заполошный, башку оторвать мало!

У командора уцелели два больших сухаря, предусмотрительно завернутые Галкой в полиэтиленовый мешочек. Мы их разделили и съели.

Галка ни слова не сказала в свое оправдание. А ведь могла бы всю вину запросто на нас с Колокольчиком свалить. Вот тебе и Галка-Интригалка, как ты ее обзывал в деревне… Урок тебе наглядный преподала, как надо вести себя с друзьями. Правильно Кольчин дядя Костя писал нам: «Тайга — это полигон для выявления и испытания человеческих достоинств…»

— Ну что, домой воротимся? — спросил командор, когда мы легли уже спать. — На обратную дорогу еда у нас есть в тайниках…

— Тайга прокормит! — твердо сказала Галка.

— Читали книгу, как один француз по доброй воле океан в лодке пересек? — тотчас присоединился к ней Кольча. — Чтобы доказать морякам: ни от голода, ни от жажды потерпевший кораблекрушение не умрет, если не растеряется и не будет лодыря гонять. Это в океане! А мы в таком благодатном краю…

— Завтра что ты есть будешь? Ягодки? От них мы уйдем.

— Кузнечиков нажарить можно, ящериц!

Мы с Ванюшкой переглянулись. «Уж не тронулся ли он?» — промелькнуло у меня в голове.

— Кузнечиков? — изумленно протянул командор.

— Ну да! — И Кольча зачастил с жаром: — Один видный американский биолог не так давно писал в журнале «Вокруг света», что кузнечики даже питательнее говядины. А ящерицы вкусней курятины, парни! Он говорит: «Я так к ним привык, что ни один праздник у меня без этого деликатеса теперь не обходится!»

— Ну ты и лопай! — сказал я со смешком.

— А что, думаешь, не буду лопать? Буду! — запальчиво бросил Кольча. Но это же ради идеи, парни! Домой мы все равно не вернемся, пока не побываем у нагорья. Это же не прихоть наша, вы поймите, не для себя мы стараемся. Наш долг, в конце концов, оторвать этих пиявок, присосавшихся к государственному золоту! Кто «Хмурый Вангур» читал писателя Олега Корякова? Там люди вон как голодали, а нюни не распускали!

— Ладно, вот трава подсохнет, пойду тебе ловить кузнечиков, — ехидно пообещал я.

— А я за ящерицами на голец сбегаю! — подхватила Галка. — Поглядим, как ты их будешь уминать.

Будет! Из принципа. Ел же он сырого рябчика.

— Ягоды есть будем, — сказала Галка. — Костяники сейчас везде много. Скоро красная смородина поспеет. Осолотку будем копать, саранки. Грибов наварим и нажарим…

Куда мог деваться дедушка Петрован? Почему у него такое запустение в зимовье? Уже не порешили ли дедушку золотничники? А что? С них сбудется. Он мог невзначай на их старанку набрести. Домой, домой надо нам, пока не поздно поворачивать, пока далеко от своих продскладов не ушли. Спохватимся потом, да поздно будет. Но как я скажу об этом? Галку обижу. Стыдно мне перед ней трусость свою выказывать. Раньше бы сказал безо всякого Якова, а теперь не скажу. Вот если Ванюшка сам начнет опять, я его поддержу.

Интересно, Профессор расстроился хотя бы чуть-чуть из-за своей «диссертации», которую я у него спрятал? Конечно, жалеет. Ведь не только нам, может быть, придется еще кому-нибудь пыль в глаза пускать.

Ванюшка сказал, что надо будет сходить к Священному кедру, когда распогодится, но бородатый наверняка уже там побывал, если золотой оставил.

Рюкзаки наши Профессор утащить один не мог. Или у него были сообщники, которые дожидались где-то рядом, или он сразу же и уничтожил все наше добро. Сжег или утопил в болоте.

— Да разбросал все по чащобе, и дело с концом, — сказал Ванюшка.

Я помаленьку отключился, ушел в свои думы. Не слушаю, о чем Кольча тараторит.

«А ведь где-то же видел я этого бородатого?» — мучает все время меня.

Никак не могу ошибиться, у меня еще такого не бывало. Начну припоминать, и хоть не скоро, а все равно придет на ум все по порядку.

Вдруг до моего сознания долетел Кольчин голос. «Противная сторона», сказал о чем-то Колокольчик, заканчивая фразу. Я даже подскочил на лавке, словно меня шилом кольнули. Сразу же вспомнилось, где и когда видел я этого лупоглазого.

Бороды у него тогда не было. Ни усов, ни бороды. И одет он был совсем просто: в белой рубашке с короткими рукавами и белых брюках.

Мы с мамой плыли в Киренск на туристическом пароходе. Давно это было, я в ту весну третий класс закончил. Все для меня внове — первый раз на пароходе я, первый раз город увижу. Стоим мы на палубе, а рядом туристы сгрудились вокруг лупоглазого. Он им про Сибирь что-то рассказывал. До нас долетели слова: «Противная сторона». Меня это даже рассмешило: почему же сторона может быть противной?

«Что это он все время говорит и говорит?» — спросил я у мамы.

«Должность у него такая, — сказала она. — Культурник называется».

Он это, он! Я еще тогда, помню, позавидовал ему: «Работенка — не бей лежачего! Катайся на пароходе все лето…»

«Сказать ребятам или уж промолчать? Опять Галка начнет шпильки вставлять: «Хорошая мысля приходит опосля!»

Я все же рассказал.

— Это же прекрасно, Миха! — обрадовался Кольча. — Таким образом мы устанавливаем личность еще одного золотничника. Я думаю, через пароходство не составит особого труда выяснить настоящую фамилию этого проходимца.

— Миша, Миша, как же ты раньше-то не мог вспомнить? — досадливо проговорила Галка.

— Все время об этом думал! — виновато развел я руками. Мол, что поделаешь…

Ванюшка поглядел сначала на меня, потом на Галку и чуть заметно усмехнулся. Мы же разговаривать стали!

Спать ложимся голодные как волки. Вторые сутки уже бедствуем. Дружок скулит, трется у ног Кольчи, выпрашивая поесть, а вот Чак стойко переносит голодуху. Умный пес. В такие передряги попадал, конечно, не раз, всякое бывало в его тяжелой жизни таежного охотника — где густо, а где и пусто. Свернулся калачиком у порога и дремлет.

Во сне я всю ночь видел одну еду. Сижу за столом, а он от еды ломится. Ем, ем, а все, что ни поднесу ко рту, в опилки вдруг превращается. Я выплевываю, хватаю куски мяса, жареную рыбу, блины… И опять у меня одни опилки во рту.

Утро пришло хмарное. Сеет и сеет водяная пыль. Кольча поймал на подоконнике божью коровку, посадил ее на ладонь и пропел тоскливо:

— Лети на небо, принеси мне хлеба!..

— А кузнечиков не хочешь? — спросил я.

— Да не откажусь я, давай неси!

— Дождь…

Лужа под окном пузырится. Не собирается пока погода налаживаться. Одно к одному!..

Люблю я тайгу во всех нарядах: в зимних, осенних, летних, весенних. Всегда она хороша. Всегда нарядная и приглядистая. Всегда разная.

А вот такую промозглую, хмурую, неприветливую — терпеть не могу. Глаза бы ни на что не смотрели.

Хорошо еще, что мы под крышей, у печки, а не в палатке…

Само собой не пропали бы мы и у костра, но мучений «многоразных», как Пржевальский выразился, хлебнуть довелось бы побольше… Я сегодня вышел на чаран оглядеться, хотел определить по всяким признакам, когда дождь кончится, а сосенка одна вдруг отряхнулась под ветром, как собака, вылезшая из воды, и окатила меня брызгами с головы до ног.

— У природы нет плохой погоды! — горько вылетела у меня Кольчина присказка.

Вернулся я в дом продрогший, зуб на зуб не попадает. А Ванюшка на охоту собирается. Ружье у него уцелело, он брал его с собой, и патроны тоже все целые. Охота сейчас запрещена, но когда экспедиции в тайге попадают в бедственное положение, им разрешается кого-нибудь подстрелить на еду. Конечно, по совести. Не умирать же людям с голоду. Мы подумали и решили, что для нас тоже можно сделать такое исключение: не ради собственного удовольствия мытаримся мы тут, а по делу государственному.

— Завалить бы медведя! — мечтательно протянул Кольча, когда Ванюшка ушел.

— Губа не дура! — хмыкнула невесело Галка. — Но ты же говорил, что ящерицы как курятина?

— Да лучше все же амикана пожевать…

Мне кажется, что командор уже принял решение домой поворачивать. Все прояснится, когда погоды дождемся. По моим приметам, завтра будет вёдро.

Нет, не рискнет Ванюшка тащить нас дальше без продуктов. Я так думаю. С этим не шутят. Мы же теперь безоружные, можно сказать, даже отпор дать не сможем, если бандиты нападут на нас.

Ванюшка вернулся к вечеру и вместо медведя принес нам мокрую и потому еще более маленькую и жалкую каргу. Пичуга такая в тайге водится, с голубя.

— Получайте, не скучайте! — бросил он ее в руки Галке.

— А ее едят? — обрадовалась Галка.

— В нашем положении все едят, что летает без мотора! — сострил Кольча.

В ожидании Ванюшки мы ели щавель, нарвав его за бывшим огородом Федула. Моросить уже перестало, но небо все в тучах и ветер не стихает.

— Похлебку со щавелем сварим, — повеселела Галка.

Ванюшка принес нам не только пичугу. Рюкзак его был набит прозрачными сосульками — затвердевшим березовым соком. А еще набрал он нам кислики недозревшей красной смородины, камыша надергал. Белые стебли его, что в воде находятся, мы едим, сняв с них верхние листочки. С детства к такой растительной пище мы приучены. Носим из тайги медунки, кандык, саранки, широкоперый, как осока, лук-слизун, черемшу, осолотку… Но все это хорошо на сверхосытку, когда ты хлеба наешься. Смородина-кислика только связывала у меня сейчас во рту, и после нее еще сильней есть хотелось, а припахивающий тиной камыш вызывал тошноту.

— Перестанет дождь, пойдем к нагорью берегом Гнилого нюрута, объявил о своем решении командор. — Если эти варнаки убрались из зимовья дедушки Петрована, наловим там рыбы его мордушками. Вентеря можно забросить на ночь.

— Да у него и закидушки наверняка есть, — сказал я. — Если только бородатый не утащил.

Я нарочно ввернул про бородатого, думал, он вызовет тревогу у командора, но тот пропустил мои слова мимо ушей.

— Дедушка Петрован ушел, мне кажется, ухожье свое оглядывать, сказал командор. — А если встретим золотничников, попытаемся посидеть у них на пятках. Не зря же они тут толкутся. Но надо так, чтобы все было по уму. Двое следить пойдут, а двое в зимовье останутся рыбачить. Опять же если они оттуда убрались…

— Мудрое решение, командор! — воскликнул довольный Кольча.

Галка тоже радехонька. Я виду не показываю, но не нравится мне вся эта самодеятельность. Смысла не вижу! Зачем нам мучиться зря, голодать, рисковать, когда мы уже знаем точно, кто такие двое из шести золотничников. Покажут они милиции старанку, никуда не денутся.

У Галки без соли не похлебка получилась, а какая-то бурда, но мы всю ее съели до капли, по-братски поделив с собаками. Заморили червячка. Ванюшка сел у печки и стал чистить ружье. Не было бы рядом Галки, я бы поговорил с ним все же, стоит ли нам тащиться сейчас к зимовью? Дедушка может задержаться по неотложным делам в своих владениях, а нам придется лапу сосать, если вдруг и снастей у него в зимовье не окажется. Бородатый об этом позаботится!..

Вдруг у крыльца яростно залаяли собаки. Ванюшка лихорадочно начал собирать ружье, сунул патроны в патронник, пришлепнул затыльник уже на бегу и выскочил из дома. Мы бросились за ним. Без ружья я чувствовал себя будто нагишом. В пору ухват или кочергу хватать!

Чак заливался уже далеко от дома и вдруг оборвал лай на самой высокой ноте. Дружок весело взвизгнул, как он это делает, встречая знакомых. Из-за гольца показался всадник верхом на олене, в котором мы сразу узнали Борони Бога, потому что до нас долетела его песня:

Кольча радостно сгреб меня в объятия.

— Живем, Миха!

За учагом — ездовым оленем — тянулся небольшой аргиш: семь оленух, привязанных поводками к седелкам впереди идущих. Оленята гурьбой семенили сзади каравана. И едва старик успел спрыгнуть с оленя, как они кинулись под брюхо к своим матерям и дружным хором зачмокали вкусно губами.

Мы стоим, поразинув рты, от привалившего нам счастья.

— Вы пошто язык кушал? — эвенк сделал сердитое лицо. — Старый Иван с неба падал? Так ли, что ли?..

И давай хохотать. Ему было очень приятно видеть, что все мы рады-радешеньки. Я давно уж приметил: хорошие люди, сделав доброе дело для других, всегда сами радуются не меньше тех, кому надо радоваться.

Собаки наши тоже в диком восторге: понимают, что поедят теперь наверняка. Чак присел на задние лапы, высунул язык и провел хвостом по траве в знак приветствия. К нему подбежала Пеструха Борони Бога, радостно повизгивая, положила передние лапы ему на плечи. Он ткнулся носом ей под подбородок.

— Гостей встречать-привечать, потчевать-угощать надо! — начал выговаривать нам старик с притворной суровостью и обидой. — Умаялся старый Иван — борони бог!..

— Нечем угощать, дядя Иван! — кинулась со слезами радости к старику Галка, обняла его и поцеловала в щеку.

— Нас обокрали, — сказал я.

Старик встревожился, за ружье схватился.

— Кто воровал? Когда воровал?

— Профессор!

— Профессор воровать нету! — решительно не поверил эвенк. — Профессор орончиков обихаживает, рыбкам икру таскать дорогу ищет.

— А этот Золотую Бабу ищет, — сказал я.

— Да врет он все! Он… — Галка вгорячах чуть про золото не ляпнула. — Он бандит!

Ванюшке не надо было объяснять, кого мы встретили. По нашим рассказам он отлично знал добряка Борони Бога. Но все же командор выразительно поглядел на каждого из нас, предостерегая от лишней болтовни. Галка моргнула ему в ответ одним глазом, больше, мол, такое не повторится, буду настороже.

Перебивая друг друга и дополняя, мы рассказали старику про медведицу и медвежонка, про Золотую Бабу и Священный кедр, про липовую диссертацию Профессора, списанную у историка М. П. Алексеева…

— Куда борода ходи? — насупился Борони Бог.

— Кто его знает, — развела руками Галка. — Ночью ушел…

— Под утро!

— Дождь лил…

— Никаких следов, — дополнили мы с Колокольчиком.

— Ванюшка к Священному кедру ходил. Он уж и там успел побывать!

— Все монеты выгреб!

На радостях мы и не заметили, что небо стало проясняться, посветлело и вот вдруг солнце выглянуло. Кедровка, таежная сплетница, уже тут как тут. Села на дряблые стропила и скрипит, из кожи лезет вон, надрывается. Торопится оповестить всех обитателей тайги, что у нас гость. Неприглядная такая пичуга, бусенькая, как старушечья кофтенка, а голос до чего у нее резкий! Будто к точилу, которое электромотор вертит, лезвие топора поднесли. Ну точь-в-точь! Даже таежник коренной Борони Бог не вынес ее крика. Набрав в себя побольше воздуха, он закричал соколом-тетеревятником. Кедровку с крыши как ветром сдуло! Мы засмеялись, счастливые и беззаботные: все наши житейские тяготы и волнения добрый старикан тоже как будто вот этим самым криком соколиным отпугнул далеко.

— Снимай патакуи! — заворчал на нас старик, кивнув на вьючные сумы, висевшие на двух оленухах. — Умаялся Иван — борони бог! Ноги боли, руки боли…

Мы со всех ног кинулись выполнять его приказ. А он строжился понарошке, покрикивал на нас:

— Моя тоже кушать шибко-шибко скоро надо. Пустое брюхо гудит, как бубен у шамана!

Для наглядности дядя Иван выпятил живот и стукнул по нему кулаком.

Мы носились как угорелые. За какие-нибудь три-четыре минуты сумы были сняты и перенесены в дом. А тем временем Борони Бог успел нам рассказать про дедушку Петрована. Все у него в порядке, он ушел на дальние покосы. Надо скорее травы там выкосить, не дать им состариться, и высушить сено. А эвенка он попросил встретить нас и рассказал, по какому маршруту мы идем.

— Хурда-бурда! — тихонько бросила командору Галка. — А почему тогда в лабазе у дедушки Петрована пусто?

— Да эти хлюсты все разворовали! — сделал вывод Ванюшка.

Нет, все «по логике вещей», как Кольча говорит. Самое лучшее сено то, которое в июне уложено в стога. А мы припоздали. Не будет же дедушка Петрован сиднем сидеть, нас дожидаясь? Что касается его продовольственных запасов, то тут и думать нечего: золотничники все растащили, если они там пасутся.

— У вас брюхо два дня лодыря гонял? — спросил многозначительно эвенк, когда мы приготовились уже сесть за стол.

— Гонял, — поспешно признался Кольча.

— Шибко большую работу брюху давать — борони бог! — рассудил дядя Иван. — Сперва молочко пить надо.

Он повел всех нас оленух доить. Молока после кормежки телят у них много еще осталось.

Галка доила, и сам старик тоже доил, а мы оленух держали, не давали им брыкаться. Прямо тут же эвенк заставил нас выпить по кружке парного молока. Какое оно вкусное, оленье молоко! Густое-густое, как сливки.

— А теперь маленько отдыхай и мясо кушать садись! — махнул рукой старик и повел нас в дом. — Кольча шибко худой, совсем худой, совсем черный стал. Обуглился, как головешка! В ваши годы пустое брюхо таскать борони бог!

К вечеру опять ветер вернулся и всю ночь буйствовал, валял и мял траву на чаране, а под утро выдохся и стих. Я проснулся поздно, никто меня не разбудил, вот я и придавил как полагается.

Говорят, если хорошо, плотненько поужинаешь, всю ночь кошмары будут сниться. Ерунда! Мы вчера три раза ужинали, а спал я как убитый.

Утро было тихое, парное, радостное. Реденькие сосенки, разбросанные по чарану возле дома Федула, выглядели как девушки после баньки. Галка с Ванюшкой у костра сидели, на котором завтрак варился в трех котелках, не считая чайника, а Кольча вертелся возле эвенка, обихаживая олешек. Я сбегал к ключу, умылся, и, когда подошел к костру, Колокольчик уже торопливо выкладывал командору все, что ему удалось разузнать от Борони Бога про обитателей этого дома.

У Федула Зацепы от дочки шамана родился сын, и назвали его Петрикеем. Но эвенкам было трудно выговорить это имя, да к тому же они привыкли к Федулу и стали звать сына его молодой Федул. А Петрикей своего первенца окрестил в честь отца уже Федулом. Так и пошло с тех пор — через одно или два поколения обязательно Федул появлялся. А у него — молодой Федул.

От своего родоначальника унаследовали все Федулы, молодые и старые, любовь к хлебопашеству и большую доброту к людям. Дочерей выдавали замуж за русских, деревеньки которых росли на берегах Киренги и Лены, сами женились тоже там или привозили девушек из эвенкийских стойбищ.

Были Федулы люди самостоятельные, степенные, справедливые. Эвенки часто приезжали к ним разрешать свои тяжбы и споры, обходя даже шаманов. А вот последний Федул почему-то здорово подкачал и загубил свой род. Хозяйство запустил, лодырничал, гулеванил. Жена от него убежала к эвенкам.

— Тут все покрыто таинственной мглой, парни! — умиленно, с придыханием воскликнул Кольча, понизив голос. — Непутевый Федул жил в большом довольстве и роскошничал напропалую. Каждую осень выезжал в Иркутск, кутил там по месяцу, а то и больше. А на какие шиши, спрашивается?

— Соцнакопления! — оказал я.

— Думал и я так, Миха, поначалу, — продолжал Кольча. — В наследство от своих предков получил куш порядочный этот непутевый Федул. Так? Но каких же крестьянских накоплений хватит, если он на целую неделю откупал ресторан и поил-кормил там всякого встречного и поперечного? Потом переезжал со всей своей оравой в другой ресторан и там начинал снова да ладом… Надо быть круглым идиотом, если не сделать из этой истории соответствующие выводы!..

— Не кутить с купеческим размахом? — засмеялась Галка.

— Перестань! — страдальчески скривился Кольча.

— Федул шиковал на самородочки! — подсказал я.

— Вот именно, парни!

— А если допустить такую мысль, — встряла опять Галка. — Прапрадед Федул был разбойником? Забубенные головушки первыми шли за Урал-камень…

— Но если бы тот Федул с денежками или драгоценностями в Сибирь забрался, то поселился бы он где-нибудь недалеко от людей, чтобы в дело свой капитал пустить. А он куда забился? И жил здесь безвыездно!

— Его же сцапать могли, вот и отсиживался в глушняке, — сказал я.

Только Галкина догадка меня не задела. Я все же больше Кольче верил.

— Часто Федул наезжал в Иркутск? — спросил наконец Ванюшка, дав нам выговориться всем.

— Каждую осень! Спускал все до гроша и чуть ли не в одних портках уходил в тайгу. Замерзнуть и умереть от голода не давали ему эвенки, помнившие доброту его предков…

— А кончил он как?

— Плачевно, командор. Утонул в Ангаре по пьяной лавочке.

— Когда?

— Перед самой революцией.

Показался дядя Иван, ходивший за голец искать оленуху-гулену. На шее у нее болтался самодельный колокольчик из ружейной гильзы.

— Чай пить пора! — поглядел он на солнце.

Мы стали усаживаться завтракать.

От Галки пахло свежим хлебом. Я сперва думал, что мне так кажется, но вот она подняла полотенце, под которым возвышалась горка лепешек. Оказывается, дядя Иван научил ее печь лепешки по-эвенкийски, на прутьях. Немножко, правда, одна сыроватая мне попалась, но с голодухи да в охотку умял я и ее скоренько.

Ели мы долго, старательно, не торопясь. Все Галкины лепешки прикончили. Последняя пошла уже с чаем. Галка разделила ее так, что Кольче досталась половинка побольше. Тот застеснялся.

— Ешь, ешь, Колян, — плутовато повела глазами Галка. — Ты больше горя видел.

Все это было сказано таким уморительным тоном, что я захлебнулся чаем. Все покатились со смеху. Дядя Иван тоже чуть живот не надорвал.

— С амикашкой шутить — борони бог!

После обстоятельного чаепития стали собираться в путь. Кольча развернул карту. Дядя Иван показал, где косит сено для своего дикого стада дедушка Петрован. Получалось так, что мы намного бы сократили нашу дорогу, если бы пошли берегом Гнилого нюрута. Кольча не утерпел, сказал старику об этом.

— Туда ходи нету! — отрубил эвенк.

— Дядя Иван, какой же смысл кругаля давать? — мягко попытался возразить ему Кольча.

— Ты совсем дурной? — рассердился дядя Иван. — Сколько я тебя учить буду? Гнилой нюрут тропу таскать — борони бог!

Я дернул Кольчу за полу куртки, чтобы он прекратил этот разговор. Раз нельзя, значит, нельзя. Скажи спасибо, что тебя встретили, накормили да еще и к дедушке Петровану на сенокос приведут. Нам это по пути — туда же, к нагорью, подадимся, к золоту. Правда, Веселая Вода немного в сторонке остается. Да не беда, потом можно будет и к ней сходить, взять там пробы.

Дядя Иван сказал, что «побежит» впереди, дорогу в чаще-чепуре будет выбирать, показывать, а наше дело попеременно вести головного оленя.

— Чур, я первый! — ухватился за уздечку Кольча.

Эвенк сощурил и без того узкие глаза.

— Мешкать — борони бог! Орончики пятки оттопчут.

— Ничего! Я проворный.

— Тогда ладно.

Вести оленей не такое уж простое дело, как может показаться. Лошадей с вьюками я водил, а вот оленей не доводилось. Даже привычная таежница так тебя измотает за день, что вечером рад месту. Ты не идешь, а пляшешь все время возле своей лошади. Она поминутно дергается у тебя, шарашится, вскинув голову, пятится или норовит в сторону рвануть, пугливо прядая ушами. Буреломина попадется — жди, когда она насмелится ее перешагнуть. На мочажине начнет проваливаться, вязнуть по колено… В общем, маета одна. Я думал, что дядя Иван пошутил над Кольчей, когда сказал про пятки.

Прошли мы чаран-луговину, однако олешки нисколько не сбавили ходу. Прут и прут в том же темпе, точно животом видят, куда поставить свои маленькие раздвоенные копытца. На что уж Кольча у нас верткий, живчик да и только, но уберечься он не смог, и через полчасика бык разул его в малиннике, сдернул ботинок с ноги. Ойкая и морщась от боли, Кольча остановил караван.

— Я говорил тебе: шибко ходи! — увидев его прыгающим на одной ноге, испугался дядя Иван.

— Летят как на пожар! — конфузливо пробормотал Кольча.

— Вот и хорошо, вот и ладно, паря, — хлопотал возле него расстроенный старик, ощупывая ногу. — Ты тоже лети, ты молодой, Кольча. У орончиков нога легкий. За это хвалить надо, Кольча. Ругать орончиков — борони бог!

— Вы не волнуйтесь, дядя Иван! — Галка замотала Кольче ногу своей косынкой. — До свадьбы заживет!

Походную аптечку нашу унес бородатый.

Взяв пострадавшего под руку, эвенк увел его в хвост каравана.

— Учаг, седловой орончик, будет тебя таскать.

— Что вы, дядя Иван! — взмолился, брыкаясь, Кольча. — Я сам. Подумаешь — кожу содрал…

— Я тебе что толмачу? — начал обижаться старик. — Дурной ты, что ли? Маленько заживет нога, тогда ходи…

Караван повел Ванюшка. Мы с Галкой замыкаем шествие, Кольча покачивается на спине предпоследнего оленя. Видно по всему, что такой способ передвижения не доставляет ему никакого удовольствия, он все время ерзает с непривычки, съезжает на шею своему носителю…

Я стараюсь сохранить для видимости прежние отношения с Галкой, но у меня ничего не получается, ноги сами тащат к ней. Разве что-нибудь утаишь от ребят? Ванюшка уже почувствовал перемену в наших отношениях.

А Галка все принимает как должное. Но меня вот что тревожит: не забавляется ли она? Ведь с моей стороны вся вражда к ней на чем держалась? На том, что Галка мне все больше и больше нравилась… Парадокс, но это так. А вдруг она теперь решила отомстить мне за все?..

Поднимаемся на пологий угор. Тайга здесь сильно забита колодником. Огромные колодины, поросшие рыжим мхом, лежат, как коровы у озера в знойный день. Олени ловко перебираются через них, а нам это дается нелегко, и мы едва поспеваем за караваном. В низинах стоит вода после затяжного ненастья, валежины скользкие, словно намыленные. Я уж два раз шмякнулся со всего маху, чуть лоб не раскровенил. Начинает казаться, что ни один человек еще не залазил в эти дебри. Если бы мы плохо знали Борони Бога, то можно было бы испугаться. Куда он нас тащит? К черту на рога…

— Гляди, Миша! — вскинула руку Галка.

Перед нами будто чум стоит, построенный когда-то великаном. Сосны разом упали, скрестив вверху макушки, а потом на них насыпалась всякая мелкота. Чудница, одним словом. Чего только не насмотришься.

— Миша, ты только не смейся, ладно? — доверительно начала Галка. Каждое дерево мне кажется на кого-нибудь из людей похожим. У каждой сосенки или осинки, березки, кедра — свое лицо…

Галка не успела договорить. Над нашими головами под самыми макушками высоченных сосен что-то затрещало, захлопало, как белье на веревке в сильный ветер. Мы замерли, вскинув вверх подбородки. Мне показалось на миг, что в просвете между кронами сосен чей-то черный пиджак полами машет. Галка вскрикнула. Большой клубок шмякнулся чуть не на нас.

Черт возьми, да ведь это же глухарь и куница! Белобрысая, ростом с кошку. На глухаре прокатилась, разбойница. И ей хоть бы хны, юркнула тотчас в папоротник, и мы ее только и видели. А глухарь трепыхнулся разок и затих. Я подбежал к нему, взял на руки.

— Здоровяк! Полпуда, никак не меньше!

— Красивый какой! — прихромал, услышав Галкин крик, Колокольчик.

Караван остановился: Ванюшка с Борони Богом тоже к нам подошли.

Мы разглядываем глухаря. Массивный, изогнутый, как у орла, перламутровый клюв. Под ним мохнатая элегантная бородка. Над глазами скобочки красных бровей, пышный хвост веером…

— Древняя птица, — сказал Кольча. — Она еще ящеров, пожалуй, видела…

— Но это нисколько не помешало ей быть вкусной! — сказал я радостно. — Думаю, повкуснее даже ящерицы…

— Уха из петуха! — взял у меня глухаря Ванюшка.

Старик устало присел на толстую лесину. Он без наших рассказов понял, что тут произошло, как только мы упомянули про куницу. Достал трубочку из-за голенища, набил не спеша табаком.

— Мы мясо кушать будем, а куница порожнее брюхо таскай, — пожалел он почему-то не красавца глухаря, а белобрысую разбойницу.

— Перетопчется! — брякнул я, желая показаться остроумным.

Старик кольнул меня осуждающим взглядом и, выпустив дым изо рта, осудителыно покачал головой.

— Не можно так, худо, паря. Шибко жалко куницу. Совсем старуха стала: зубки притупились, коготки повыкрошились…

Понятно теперь, почему она с глухарем справиться не смогла! Силенок не хватило на земле его прикончить, вот и взвилась на нем в небо. Пускай спасибо скажет, что счастливо отделалась.

Говорил дядя Иван задумчиво о кунице, а сам, наверное, думал о своей надвигающейся старости. Он опустил, сникнув, плечи, пригорюнился. Мы это все поняли, и никто больше не сморозил никакой глупости. Разве он усидит дома на пенсии? Тайга для него вся жизнь. Он себя без нее, конечно, и не мыслит…

Выкурив трубочку, эвенк заметно оживился, поколотил по валежине, выбивая пепел. Затем приподнял пальцем голову глухаря, который лежал перед нами на траве.

— Скажи, зачем он красные брови надел?

Вопрос был обращен ко всем, но никто не смог на него ответить. Даже всезнайка Кольча демонстративно почесал затылок.

— Для красы! — сказала Галка, разводя руками.

— Природа наградила! — только и нашел что добавить Кольча.

— Зачем природа? Бог Хэвэки! — благодушно поправил старик. — Всех птиц Хэвэки делай, всем вели осенью в теплые края кочевать, а глухарю и тетереву — не вели. Шибко они горевал, когда все друзья уходи, ой как горько плакал! — Эвенк прищелкнул языком и покачал головой. — Борони бог!

Он поднялся. Мы тоже все разом поднялись, пошли рядом с ним по прогалу к каравану. Казалось мне, что старик чего-то недоговорил и обдумывает, как лучше сказать. Наверное, все так подумали, потому что выжидательно молчали, поглядывая на него.

— Одни люди много-много гляди, все замечай. Другой ходи как в потемках. Зачем живи — не знаю…

— Черт побери, да он же настоящий философ! — шепнул нам Кольча, когда эвенк побежал к запутавшемуся в поводу уздечки оленю.

Первую походную ночь с Борони Богом мы скоротали спокойно, а вторая принесла нам много волнений.

Еще с вечера облаяли кого-то собаки в лесистом распадке, всосавшем в себя звериную тропку, по которой мы добрались до этого табора. Палатку с Ванюшкой мы ставили, когда послышался лай.

— Барсук в кустах шарится, — равнодушно проговорил командор, вколачивая колышки. — Тут их хватает.

Под вечер на марше Кольча видел барсука. Корешки у травы тот выкапывал прямо на тропке. Кольча шагал впереди, вел головного оленя. Нога его в норме, ранка подсохла. Подумаешь, беда, кожу содрал.

— А не Профессор? — спросил я, прислушиваясь к нападистому лаю собак.

— Не гоношись! — Ванюшка взглядом указал мне на эвенка.

Старик спокойно сидел у костра и «держал говорку» с Кольчей, который от него ни на шаг не отходит на привалах. Оставшись без путевого дневника и «Дела», заведенного на золотничников, Колокольчик все свое время старался использовать на разговоры с эвенком. Фотоаппарат Кольчин тоже украл бородатый, так что заняться ему больше нечем.

И Галка была там, помогая Борони Богу ужин готовить. Мы все стараемся хоть чем-нибудь отблагодарить старика за то добро, которое он нам сделал, но у Галки получается это мягче, душевнее. Я замечаю, что старик больше всех из нас Кольчу полюбил и ее.

Стали располагаться на ночлег. Борони Бог, как и вчера, настелил себе елового лапника у костра. Дровец мы наготовили, но они ему не понравились, он пошел сам и принес кедрачок-выворотень, подрубив корни.

— Гляди, какой жирный! Шибко много дыма пускай. Кольча, а ты гнилушек таскай.

Гнилье кладут таежники в костер, устраивая дымокур от комаров. Мазь старик не признает. Галка его силком мажет. Запах он не любит. Потом еще глаза щиплет, если с потом попадет. А попробуй уберечься, когда с тебя льет в три ручья на марше.

Палатка у Борони Бога есть, добрая, брезентовая. Но сколько мы ни уговаривали его поставить ее, он никак не соглашался. Душно, говорит, спать, дышать нечем.

— Снимай пробу! — нетерпеливо постучал ложкой по миске Кольча. — Тебя не дождешься.

— Кольча, сперва чай пьем. — Дядя Иван поджал под себя ноги по-турецки и крошит на чурбачке березовый гриб-нарост. Твердый, как резина на каблуке сапога. Зачем он ему понадобился?

— Чай после ужина пьют, — бурчит Кольча, капризно надув губы.

— Лекарство, — посмеивается старик. — Шибко хорошо! — Он растягивает во всю ширь в улыбке «гармошку» на верхней губе.

Представляю, что за взвар получится из этой бородавки!

Дав сначала настояться чаю на малом жару, Борони Бог наливает себе в кружку темно-бурой жидкости, которая одним своим видом заставляет меня содрогнуться: густая и тягучая, как деготь. Я сижу по правую руку от старика. Отхлебнув шумно два глотка, он протягивает кружку мне.

— Тащи, паря!

Надо пить, не обижать же старика. Он убежден: доброе дело делает.

— Силы дает! — поясняет эвенк, очевидно, заметив мою нерешительность.

Мне свои девать некуда, лишь бы жратва была! Это когда мы с рюкзаками на горбу топали — уставали, а теперь будто на прогулке…

— Давай не задерживай! — торопит Кольча. — Есть хочется.

Зажмурился я и потянул в себя крутой взвар, отдающий сырой березой. Горечь голимая! Насилу удержался, чтобы не выплюнуть. Но гримасу отвращения не удалось мне скрыть. Дядя Иван глядел на меня с укором.

— Эх ты! — Кольча с отчаянной решимостью выдернул у меня кружку, подул на нее, откинул голову и выпил не два, как эвенк, а целых три глотка. — Вот! Учись… пока я… жив!

Кольчу всего перекосило, на глазах заблестели слезы, но он нашел в себе силы улыбнуться. Галка кусала губы, чтобы не расхохотаться, Ванюшка отвернулся, сделав вид, что поправляет пенек, на котором сидит. А я все же не удержался и прыснул в кулак.

— Ну как?

Кольча не счел нужным удостоить меня ответом, повернулся к Ванюшке и Галке.

— Рыбий жир пили в счастливом детстве? Этот бальзам нисколько не хуже, уверяю вас.

Много времени спустя я узнал, что взвар березового гриба обладает сильным тонизирующим свойством и помогает быстро восстанавливать утраченные силы. Однако в этот вечер я ничего за собой не заметил. Во рту у меня было так противно, точно меня заставили грызть березовое полено часа два без передыху. Даже вся еда потом отдавала древесиной.

После ужина мы пили уже настоящий чай. Борони Бог, как все эвенки, без чая никак не может.

Посидели мы еще немного, потрепались и, пожелав дяде Ивану доброй ночи, полезли в палатку. Но никому не хотелось спать, во-первых — не устали, а во-вторых — вздремнули часа полтора, когда олешек в обед кормили да поили. К тому же и дорожка сегодня была нетяжелая — большую часть пути суходолом топали.

— Давайте, парни, веселые истории рассказывать, — предложил Кольча.

На рыбалке или на сенокосе всегда у нас так: не уснем, пока до отвала не наговоримся и не нахохочемся. В таких случаях даже несмешное почему-то уморительным кажется. Необычная обстановка, что ли, располагает к веселью? Шальные делаемся.

Мы на минуту замолчали, припоминая, что бы рассказать. И тут донесся из распадка отдаленный трубный звук — протяжный и хриплый. Все вскочили, сбросив одеяла.

— Сохатый, чего вы? — успокоил нас Ванюшка.

Собаки с бешеным лаем кинулись на угор.

«Какой тебе сохатый? — подумал я. — Они же только осенью трубят, когда у них гон бывает».

Ванюшка нащупал в темноте мое плечо и сдавил его пальцами: «Молчи!»

За стеной палатки заворочался на своей еловой постели Борони Бог. Ночной ли крик разбудил его, наша ли возня — не знаю. Может, ни то и ни другое, гнилушек в костерок подкинуть надумал, чтобы дым заматерел. Комары стали донимать. Слышим, закряхтел старик, и что-то там у него щелкнуло.

Опять заревел «сохатый». (Я беру это слово в кавычки, потому что точно знаю: летом лоси не кричат.) Кольча, ничего не сказав, шмыгнул из палатки, дернув рывком «молнию» на дверях. Мы тоже полезли за ним.

— Чего это он раскричался? — совсем некстати хохотнул Кольча, подойдя к эвенку. — На ночь глядя.

— Своих потерял! — бросил я, стараясь держаться как можно спокойнее.

Пучеглазый тут крутится опять возле нас. Или кто-нибудь из той пятерки, что у Гнилого нюрута лазила. Мне страшно было, но не так уж очень, потому что с нами Борони Бог теперь и Ванюшка. Да и сам я, кажется, поумнее стал.

Эвенк сидел на своем зеленом ложе. На коленях у него лежала переломленная двустволка. Он вынул патрон из патронника, перевернул ружье другим концом к себе и поднес дуло ко рту. Потом набрал побольше воздуха и затрубил, как трубят горнисты. Получился точь-в-точь голос сохатого.

— Зверя подманивает! — шепнул мне возбужденно Кольча.

Зачем? Поиграть? Молчал бы уж, если ничего в этом не смыслит.

Кольче я ничего не ответил, выжидательно поглядываю на старика. Уж кому-кому, а ему-то отлично известно, что ни лоси, ни изюбры летом не трубят. Но почему-то он ответил на трубный клич? Не из озорства же?..

Ванюшка еще раз незаметно пихнул меня пальцем в бок. Не возникай!

А лай наших собак уже был едва слышен: высоко взбежали они по крутому распадку, и теперь во тьме ночи казалось, что носятся где-то в облаках, закрывших луну и звезды.

«Трубач кому-то условный сигнал подавал или скликал своих, — думал я. — А не дозорный ли это золотничников? Увидел нас и подает условный сигнал своим, предупреждает их об опасности».

Почему ночью? Да потому, что тишина сейчас в тайге, слыхать далеко. А днем такой ералаш птицы поднимут, что перекричать их не так-то просто. Или ветерок подует, зашумит, запоет тайга на все голоса.

Собаки не возвращаются, и лая совсем не слышно. Заманят подальше, перестреляют, а потом к нам незаметно подкрадутся…

От этой мысли мне стало не по себе, по телу пробежала дрожь, и я невольно поежился, словно от ночной прохлады. Застегнул ворот энцефалитки.

— Ванек, давай расскажем дяде Ивану все про золотничников, — отвел я командора в сторонку.

— Тогда и про самородок надо рассказать, — заколебался он.

— Надо!

Подумав, Ванюшка все же не согласился:

— Подождем!

Эвенк еще раз протрубил в дуло ружья и жестом велел нам притихнуть. Ответа опять не последовало. Тогда он неторопко стал заряжать ружье, и я заметил, что вытащил из патронташа другие патроны, а те, которые раньше были в стволах, сунул в патронташ. «Жаканы!» — догадался я.

Вдруг долетел до нас запоздало ответный зов «сохатого». Но был он какой-то робкий, неуверенный и короткий. Трубач удалялся. Мы до рези в глазах всматриваемся в мохнатую черноту лесистого распадка. «Не мелькнет ли огонек?» — думаю я. Для страховки у них наверняка и световые сигналы предусмотрены. Но ничего не примечаю в черноте ночи.

Кольча ответный рык трубача истолковал по-своему:

— Хитрый, чертяка, почувствовал, что не лосиха отвечает!

Борони Бог, конечно, ничего ему не сказал. Развязал свой кожаный кисет и принялся набивать трубочку. Она коротенькая у него, носогрейка, как зовут у нас. А вот у эвенкийских женщин я видел трубки — чуть ли не полметра чубуки.

Галка взяла меня под локоть и отвела к палатке.

— Миша, как ты думаешь, кто трубил?

Она интуитивно, что ли, почувствовала тревогу.

— Умеешь держать язык за зубами?

— Спрашиваешь!

— Золотничники, вот кто. Ни сохатые, ни изюбры летом никогда не трубят.

— Я так и знала…

Вернулись мокрые от росы собаки и с виноватым видом разлеглись подсушиться в некотором отдалении от костра. «Какой же я дурачина! Человека за лося принял!» — прочел я в умных глазах Чака. Ему даже глядеть на нас было совестно, положил морду на вытянутые лапы и уставился на огонь.

Зычный протяжный вопль раздался вдруг над нашими головами. Я вздрогнул, хотя сразу узнал по голосу филина-пугача. Галка испуганно взвизгнула и прижалась ко мне.

— Филин разоряется!

Я набрался храбрости и провел ладонью по ее плечу, почти не касаясь куртки. Она не отстранилась, и все внутри у меня сладко замерло.

— Тайга худой люди ходи нету! — послышалось от костра. Дядя Иван успокаивал Колокольчика. Оказывается, он тоже вскрикнул вместе с Галкой.

Мы подошли к ним. Ванюшка ворошил палкой костер, чтобы лучше разгоралось смолье, придавленное гнилушками, Кольча сидел рядом с эвенком.

— Тайга сама худой люди гоняй!

— Вон он! — разглядела филина Галка.

До чего любопытный! Бесшумно подлетел к самому табору и уселся на сук ближней сосны у самой макушки. Одни глазищи сверкают, а самого и не видно. Он же словно в маскхалате — одет под цвет сосновой коры: желтый, рыжий и весь в темных пятнах. Мы только потому его увидели, что костер как раз хорошо разгорелся после Ванюшкиного шурования, а то ведь этого филина и днем не увидишь. Особенно когда он у сосны сидит и солнечные блики на него падают.

Я все больше верю в то, что лазил тут в распадке только бородатый. Обворовав нас, он затаился где-то возле Федуловой пустыни и выжидал, потому что ему надо было убедиться: домой мы подадимся или все же наперекор всему будем продолжать свой поход к нагорью? Конечно, он верил в первое: для этого и обчистил нас. Тем более знал, что дедушки Петрована в зимовье нет, там обитают Гурьян, Антошка и товарищи их. Но к дому Федула вдруг подъехал Борони Бог и спутал все карты бородатому.

Мне показалось, что эвенк не меньше меня обеспокоен ночным концертом, только старается виду не подавать. Молчал я, молчал, и вдруг вылетело у меня как-то совсем нечаянно:

— Дядя Иван, а кто это кричал?

Ванюшка пихнул меня в спину, но было уже поздно, слово не воробей. Борони Бог поглядел на меня, широко зевнул и стал укладываться.

— Ложись спать, паря. Поздно говорку держать.

— Я же тебе говорил: сохатый! — недовольно пробурчал Ванюшка.

«Попробуй, мол, еще пикнуть об этом!»

А добряк эвенк, наверное, подумал: скажи им всю правду, до утра будут гоношиться. Сами не уснут, и мне поспать не дадут.

— Кто шибко худой зверь в тайге? — спросил неожиданно старик, конкретно ни к кому не обращаясь.

Ванюшка, Кольча и Галка отозвались, как солдаты на перекличке:

— Тигр!

— Медведь!

— Рысь!

Эвенк ко мне повернулся. «Росомаха», — хотел сказать я, но у меня вылетело помимо моей воли:

— Пучеглазый Профессор!

Галка прыснула, Ванюшка с Кольчей тоже засмеялись. Старик вроде бы даже нахмурился, ему явно не понравилась моя шутка. Он отрицательно замотал головой.

— Шибко худой зверь в тайге — страх! — отчеканил он веско. Пужливому в тайгу бегать — борони бог!

Никто нас больше не беспокоил в эту ночь. Галка слово свое сдержала: о том, что я сказал ей про лосей и изюбров, трубящих только осенью, она помалкивала. За свою выдержку Галка была вознаграждена уже утром. Непоседа Колокольчик вскочил спозаранку и, пока дядя Иван собирал и поил оленей, набрал брезентовое ведерко боровиков. Грибочки все — один к одному молоденькие, ядреные, а шляпки у них подрумяненные слегка, как сдобные булочки в печи.

— Вот это дело! — радостно всплеснула руками Галка. — Это получше кузнечиков да ящериц! Мальчики, я вам сегодня королевский завтрак сварганю!

И выдала что-то соответствующее случаю из когда-то сыгранного спектакля. Мне некогда было смотреть, дров ни полена у костра не оказалось, а я заступал на дежурство по кухне. По очереди мы несем эти обязанности.

Когда я возвращался к табору, обхватив руками вязанку смолья, то еще издали услышал дружный хохот. Закатывались Ванюшка с Кольчей, и Борони Бог тоже смеялся от души. Галка их чем-то позабавила.

В общем, настроение у всех поутрянке было самое распрекрасное.

— Мишаня, ко двору пришлась девчонка! — шепнул мне Ванюшка, лукаво подмигнув Галке: «Вижу, вижу, мол, ваши шашни!»

Я даже покраснел. Чувствую, как щеки вспыхнули огнем. А Галке хоть бы хны. Я нисколько не удивлюсь, если она сама объявит всем о наших изменившихся отношениях.

— Я от нее сам добра не ждал! — сказал мне потихоньку Ванюшка. — Как мы про нее в школе говорили? «С Галкой водиться что в крапиву садиться!» Это же еще с первого класса пошло.

Завтрак у Галки получился и в самом деле королевский. Галка нарезала грибы пластинками, дала им прокипеть в котле, бросила черемши побольше и вывалила в это варево литровую банку говяжьей тушенки, оказавшуюся у запасливого эвенка. Из котла повалил такой густой грибной и мясной дух, что у меня слюнки потекли. Сварите так когда-нибудь обед в лесу. Заверяю вас: ничего подобного вы не едали. От чашки за уши никого не оттащишь.

Но на этом наш завтрак еще не кончился.

— Амикан! — развязал дядя Иван мешочек и лукаво поглядел на Кольчу.

Я думал, что он разыгрывает Колокольчика, но в мешочке и в самом деле была жареная медвежатина. Я тоже ее попробовал и понял, что приготовлена она человеком, знающим толк в этом деле. Сколько раз дедушка Петрован при мне варил медвежатину, научившись обрабатывать ее у эвенков. Отварят сперва мясо, на солнышке повялят, а потом уже начинают на сковородке жарить и обязательно со свиным салом. Весь дурной запах от медвежатины постепенно отходит — от одной операции к другой. Жареное мясо должно часа четыре в травке и в черемше еще потомиться. Травка берется, разумеется, особая: тысячелистник, пижма, различные сорта полынка. Все вместе они придают медвежатине свою неповторимую «горчинку» — букет.

Кольча с величайшим удовольствием взялся за амикана. Я тоже, хотя и наелся уже плотненько.

Но, какая бы вкусная еда ни была, Колокольчик молчком никогда не поест. Давай вспоминать, что ели цари и короли в прочитанных им книгах. Петр Первый, говорит, угощал свою невесту огурцами, варенными в меду, а польский король Август, у которого, по общему признанию, был утонченный вкус, обожал жареные пиявки с гусиной кровью. Для того чтобы они напились этой крови, связывали гусей, выдергивали у них перья на животе и лепили на кожу пиявок.

— Пиявки-то противнее кузнечиков! — закончил победно Колокольчик. Те же черви…

Он вдруг дернулся и прихлопнул у себя на руке зеленого жучка-летуна, отливающего сталью. Эвенку это не поглянулось, набутусился:

— Дурной ли, что ли? — начал строго выговаривать Кольче. — Он тебя в свой дом звал? Ты сам к нему ходи! Сел, гостем будь, не озоруй. Ишь ты какой, паря!..

— Царь природы! — ввернул я.

Старик прекрасно меня понял.

— Умным царем надо быть, добрым и честным. Ты же не хунта, Кольча?

Мы засмеялись, а Кольче стало совестно, смутился.

Чем дальше уходим мы от дома, тем ближе делаются мне Ванюшка, Кольча и Галка. (Наверное, и я им тоже.) Иногда мне уже начинает казаться, что путешествуем мы вот так целую вечность. Во всяком случае, не первый год.

Поднимаемся по распадку на гряду гольцов. Ночной гость нет-нет да и вспомнится мне, но сегодня все такие веселые и день тоже отменно хорош, я молчу, ни с кем не завожу об этом разговор.

— Мальчики, никаких смешных историй! — объявила строго нам Галка перед выходом. — Мне нельзя смеяться.

И дотронулась осторожно мизинцем до верхней губы, разрезанной посередке трещинкой. Обветрела. Всю косметику утащил бородатый.

— Меньше целоваться надо на солнце! — хрюкнул Кольча.

С Галки как с гуся вода:

— А вечером мне некогда! Тебя же, дурака, кормить надо.

Не знаю, кому как, а мне такие девчонки нравятся. Пойдем на рыбалку с ночевьем? Пойдем! Махнем на моторке в дальний кедровник за шишками? Махнем!.. И попробуй ее только тронь. Никому спуску не даст.

— Что по карте за этими гольцами? — спрашивает у меня Галка.

— Лощина и на дне ее озеро.

Мы едва успеваем за караваном. До чего же они проворные, эти орончики. И телята рады стараться, не отстают, резвятся возле каравана.

Кольча шагает впереди, рядом с эвенком. Ванюшка тоже там.

— Если бы мне сказали, что ты хочешь взять у Кольчи? — начинает очень серьезно Галка. — Я бы взяла… Отгадай, Мишаня, что бы я взяла?

— Память, — подсказываю я не раздумывая.

— У меня и своя не хуже!

— Романтичность характера. — Я хочу блеснуть своим пониманием Галкиной души.

— В наш век это не модно!

Я задумываюсь, не зная, что еще можно найти в Кольче такого, чего бы недоставало Галке.

— Любознательность!

— В точку, Миша! — кивнула Галка. — В одной пьесе я говорила: «Жить значит беспрестанно учиться у жизни в любых ее проявлениях!» Кольча так и делает везде и всегда.

Я давно уже собираюсь поговорить с Галкой серьезно, но у меня не хватает смелости. А что, если этим моментом попробовать воспользоваться? Рискни, Мишаня! Пан или пропал!

— А что бы ты у меня взяла? — спросил я вдруг полушутя, полусерьезно.

А понимать мой вопрос надо было только так: нравлюсь я тебе хоть немного?

В общем, завуалированное объяснение в любви.

Но Галка сразу меня раскусила. Засмеялась и погрозила пальцем:

— Много будешь знать, скоро состаришься!

В общем, ушла от разговора.

Смеется она теперь очень потешно: чтобы не бередить потрескавшиеся губы, складывает их колечком, как тот таймень, которого мы поймали на озере Кругляш.

Однако серьезный разговор у нас в этот день все же один состоялся. Сама дорога благоприятствовала нам: подъем пологий и тропка вполне приличная вьется между низкорослым кустарничком, встречающимся лишь кое-где. И чем выше забираемся мы, тем он становится реже.

— Я о себе только и слышу: «Талант, талант!» — начала Галка не без горечи. — А ты знаешь, что я чуть не над каждой ролью дома реву, потому что она у меня не выходит? Какой же это талант, когда мне даже самые простые сценки очень тяжело даются?..

— Талант — это труд, — начал было я с чужих слов, но она в сердцах обрезала меня.

— И ты как попугай! Настоящий талант должен как фонтан бить, понимаешь? А я вымучиваю из себя каждый жест…

— Первое место на областном смотре! — перебил я ее. — Это что-нибудь да значит.

— Мне просто повезло! — вздохнула Галка. — Роль выигрышная попалась. Партнер очень способный…

— Тебя же хотят в фильме снять?

— Пока только попробовать на роль.

— Старайся!

— Спасибо за совет. — Она расхохоталась.

— Ну чего ты бесишься?

— Знаешь, что одна неудачница моей маме сказала? «Всю жизнь чувствую себя безбилетным пассажиром, и нет сил выйти из вагона!»

Я знаю давно, что Галкина мать без особого восторга относится к увлечению дочери театром. Она говорит, что это блажь, которая пройдет с годами. Что касается отца, то тот предоставил Галке свободу действий: решай сама. Но главная-то в доме мать, гуранка!

В прошлом году наш руководитель художественной самодеятельности, гордый успехом своих подопечных, встретил ее у магазина и хотел порадовать, давай рассказывать, какой шумный успех выпал на Галкину долю в Иркутске. Обступившие их женщины восторженно ахают.

— Кроме таланта драматической актрисы, у нее еще и вокал! Редкое и весьма завидное сочетание, я бы сказал! — наслаждается произведенным эффектом учитель. — Вам надо купить ей инструмент. В доме у вас достаток…

— Вон какой инструмент я ей купила! — обрезала учителя Галкина мать, показывая рукой на Чистюньку.

По речке в это время в аккурат как глиссер понеслась легкая стремительная берестянка, в которой у ревущего мотора сидела Галка.

— Поносится по речке, может, вся блажь-то ее и повыветрится! закруглилась ошеломившая учителя Галкина мать.

Вот какая заварушка у Галки. А для нас с Ванюшкой все ясно и просто: он рыбу разводить, я наш Гляден ковырять, в горный институт пойду. Мать с отцом это приветствуют. «Только ты зловредный у нас, — скажет иной раз мама. — Первым делом должен научиться с людьми ладить, а потом уж инженерить учиться будешь». Кольча спит и во сне видит себя знатным геологом.

— Такая моя планида, Миша! — изобразила мне убитую горем горьким страдалицу Галка. — Сама еще не знаю, на что я гожусь, а мне еще надо перво-наперво мамашу заставить поверить в меня…

Может быть, я первый, кому открылась Галка. В школе я ни от кого не слышал о ее мытарствах. Мать не одобряет ее выбор? Эка беда! Два года еще до института, все перемелется… Но, оказывается, сама Галка не очень верит в свои способности и от этого бесится.

— Жалеешь? — стрельнула она в меня глазами. — Кладбищенское чувство!..

За грядой гольцов выступают сквозь синюю дымку настоящие горы. А под ними пролегла длинная и прямая долина, на дне которой вытянулось узкое озерцо, похожее на стальной меч, упавший со скал. Сверкающее солнце на тихой глади его еще больше усиливало это сходство.

Огромная рукоятка «меча» была обвита камышом, а кончик воткнулся в белую таежку — широкий зеленый лоскут рослых берез. Таежками сибиряки зовут часть леса, отгороженного от общей массы рекой, озерами или горами.

— Ербогачон! — объявил веселый Борони Бог.

— А как по-русски? — спросил Кольча.

— Гора под сосновым лесом.

В долину спускаемся по каменной осыпи — курумнику. Маета, скажу я вам! Того и гляди плюхнешься на брюхо и поедешь вниз, увлекая за собой десятки тонн намолотой водой, солнцем и ветром щебенки.

Олешки проголодались, хватают на ходу листья с кустиков, изредка попадающихся на камнях. Как они тут растут, чем питаются? Загадка.

Дело к вечеру, Борони Бог решает заночевать у озера. Мы спускаемся как раз к тому месту, где находится кончик «меча». Место дивное: шальное буйство таежного высокотравья, а по нему кое-где черемуха и боярка зелеными помпончиками.

— Ребята, гагары! — обрадовался Ванюшка, показывая на озеро.

— Ну и что? — озадаченно спрашивает Кольча.

— Рыба есть, вот что!

— Ничего себе заявочки! Надо пробы брать, а он о чем думает. Ге-олух!

Быстро ставим палатку. Дядя Иван погнал пастись орончиков. Галка пошла за водой к озеру. Там стоит такой птичий гвалт, будто все пернатые поссорились между собой. Уток — тьма-тьмущая. Словно по осени ветер палый лист швырнул на воду, не скупясь. В густой разноголосице я различаю басовитые нотки крякв, сварливые, пронзительные крики шилохвости, самодовольные, чванливые голоса гагар.

— Есть рыба, это уж как закон! — вздыхает Ванюшка, сколачивая разборный лоток для промывки золота.

— Что-то случилось, командор! — подбежал к нему Кольча и взмахом руки указал на озеро.

К лагерю бежала Галка с ведерком воды, тяжело перебрасывая его время от времени из одной руки в другую.

— Там какая-то халупа! — увидел я развалюху на противоположной стороне озера.

Кольча вооружился уцелевшим у Ванюшки биноклем.

— Рыбаки или охотники жили…

Ванюшка взял у него бинокль, приставил окуляры к глазам.

— Не у места…

— Что?

— Домишко этот поставлен был не у места. Дрова далеко! По всем статьям на этой стороне надо было его ставить.

Я взял у командора бинокль.

— Да и на домишко непохоже… Какая-то сараюшка. Ни одного окошка!

— Может, на той стороне? — высказал осторожно предположение Кольча.

— Чтобы не на озеро, а на горы смотреть?!

Где так шибко умен, а где такое брякнет, что хоть стой, хоть падай.

Мы поджидаем встревоженно Галку. Ничто ей не угрожает, а она несется так, точно за ней по пятам собаки гонятся.

— Что с тобой? — крикнул я, когда она приблизилась немного к нам.

— Кварц! Галенит…

Подбежав к нам, Галка вывалила из ведра камни на утоптанную возле палатки траву. Мы как подкошенные повалились перед ними на колени.

— Жильный кварц! — перехватило дыхание у Кольчи.

— Пирит вкраплен! — разглядел я.

— Точно! — взлетел в шальной радости Кольча и схватил лежащий у палатки, единственный теперь у нас Ванюшкин рюкзак. — Все познается в сравнении, парни…

Развязав трясущимися руками стягивающую бечевку, Колокольчик вытряхнул из рюкзака коллекцию спутников золота. Они легли кучкой в двух шагах от Галкиных находок.

— Беру два минерала! — Кольча взял один камушек из своей кучки, другой — из Галкиной. Они были совершенно одинаковы. — Мишаня, что у меня в руках?

— Кварц.

— С вкрапленностью пирита! — уточнил Кольча.

— Верно, — согласился Ванюшка.

— «При разрушении кварца происходит выделение содержащихся в нем зерен и самородков золота», — прошпарил Кольча по памяти из книжки дяди Кости. — Правда, не во всяком кварце оно встречается.

— А это что? — теперь Галка взяла из кучек два одинаковых минерала. Га-ле-нит!

— Самый настоящий, Галочка! — умилился Кольча. — Ты молоток. Типичная парагенетическая ассоциация для золоторудных проявлений!

Чак и Дружок изумленно уставились на нас, не понимая, почему мы так всполошились. Мы заметались у палатки, собираясь лететь к озеру.

— А ты бы осталась в таборе, — мягко сказал Галке Ванюшка, взваливая на загорбок лоток. — Займись-ка ужином.

— Прям уж! — На глазах у Галки заблестели слезы.

— Придет дедушка Иван, а у нас и поесть нечего…

— Да он вечерами только чаевничает! — заступился я за Галку. «Ужин, говорит, не нужен, обед шибко дорогой!»

Галка сглотнула слюну, перевела дух и немного ссутулилась, прищурила глаза.

— Спать на тугое брюхо — борони бог! — сказала вдруг голосом эвенка, да так похоже, что Ванюшка невольно оглянулся, ища глазами старика.

Мы засмеялись. Здорово это у нее получается. И вообще, мне кажется, у нее бесспорно талант.

— Ну, айда уж все! — сдался командор. — С вами разве сговоришься…

— Лагерь Чак постережет! — обрадовалась Галка, направившись с нами к озеру. — Палатка у нас на виду…

Мы торопливо шагали по примятой Галкой траве.

— Да тут озолотиться можно! — восторженно проговорил Ванюшка.

— Все за то, что в озере есть золото! — подхватил с жаром Кольча.

— Я ему про Фому, а он мне про Ерему! — буркнул командор. — Луговина больно хороша! Сколько скотины тут можно прокормить…

— Пустовать не будет, — отозвался Кольча. — Скоро БАМ подойдет.

— У одной Федуловой пустыни два совхоза разместить можно.

А солнце уже скрылось за горами, и сразу все в нашей долине потускнело и поблекло, как блекнет передержанная в проявителе фотография. Спускались сумерки.

— Шевелись! — покрикивал на нас командор, войдя в азарт.

Кольча с Галкой насыпали песок мисками в лоток, а я носил воду. Потом мы все вместе начинали трясти наше корыто, не столько помогая, сколько мешая друг дружке. Песок вода уносит, а на дне лотка остается шлих крупные камушки и песчинки. Хватаем его пригоршнями, подносим к самому носу. Ни одна золотинка не блеснет! Даже пирит не попадается, а он тоже блескучий.

Лихорадочно метались по берегу озера с одного места на другое. Одна проба, другая, третья… Ноль золота! Ни крупиночки. Пирит, правда, стал попадаться.

Кольча задумал набрать песку не с берега, а со дна озера. Не раздеваясь, забрался по грудь в воду. Но и эта проба ничего нам не дала.

— Нет золота! — вытер пот со лба Ванюшка.

Опять перешли на новое место. Результат тот же.

— Пустышку тянем! — разочарованно вылетело у меня.

— А ты хотел сразу, Миха? — недовольно проворчал Кольча.

— Но ведь спутники-то есть!

— Значит, будет и золото! Я верю в нашу звезду, парни!

— Будет! Когда рак вон на той горе свистнет.

— Ничего себе заявочки! — возмутился Колокольчик. — Ну, знаешь… с таким настроением ты будешь только нервы всем портить. Командор, Миха у нас принадлежит к категории людей, которые утром посадят дерево, а к вечеру уже собираются пилить его на доски. Так я говорю?

— Так не так, перетакивать не будем! — взвалил Ванюшка лоток на загорбок. — Если бы золото всем в руки само шло, то оно бы и не ценилось.

— Глубочайшая мысль, командор! — язвительно бросил я.

— Не наглей, Мишаня! — осуждающе шепнула Галка. — Чего ты злишься?

Я, конечно, умолк. Мы опять начинаем трясти песок.

— Гоп-ля! — Галка подпрыгнула, шлепнув в ладоши.

На ладошке у Кольчи блеснули звездочками золотинки. Он схватил одну из них, побольше которая. Чиркнул по ней лезвием ножичка.

— Пирит! Видите, какое твердое. А на самородке золотом даже ногтем можно след оставить…

Ванюшка вывалил шлих из лотка.

— Давайте-ка шабашить!

— Еще разок, командор! — взмолился Кольча. — Глядите, сколько тут кварца. А дядя Костя пишет: «С усилением кварцевой минерализации повышается вероятность золотого оруденения».

— Завтра день будет.

Кольча понимает, что спорить с командором бесполезно, и прекращает разговор.

Все как будто свидетельствует о том, что мы у золота. Вот оно нагорье: за озером. И Веселая Вода тоже тут неподалеку. Но к табору мы плетемся не в лучшем настроении. Сумерки уже сгустились, вызвездило. С озера тянет ночной прохладой. На той стороне его ложится туман, выползая на воду из камышей. Эта сторона песчаная.

Дядя Иван уже вернулся в лагерь, сидит у палатки и посасывает свою трубочку. Мы издали увидели ее огонек.

— А что мы ему скажем? Где были? — спрашиваю я.

— Озеро ходили смотреть, — откликается командор.

Лоток наш мы оставили на берегу.

И вдруг на горе, с которой мы спустились в эту долину, затрубил лось. А когда он умолк, с дальнего конца вытянувшегося в долине озера донесся ответный зов. Мы оцепенели, застыв на месте. Этот отзыв был совсем не такой, каким отвечал вчера ночью трубачу Борони Бог: два раза коротко гукнули на озере, затем небольшая пауза и длинный рык, переливчатый.

— Ложись! — Ванюшка рухнул под черемуховый куст, росший шагах в пяти от нас.

— Золотничники! — сообразил наконец Кольча. — Мы у золота…

Эти сигналы золотничников, по-моему, не испугали его, а, наоборот, окрылили. Он поглядел на меня весьма выразительно, словно хотел сказать: «Ну что, пустышку тянем? Эх ты, ге-олух!»

— Палатку нашу как бы с горы не увидели! — шепнул я Ванюшке.

— Не должны. Она далеко, а уже стемнело.

— Трава высокая, — добавила Галка. — Кусты разбросаны по луговине…

— Пойдет этот трубач на сигнал по склону, — сказал тихонько Ванюшка. — Там, где курумник начинается. Мы у него справа останемся.

— Маяк! — дернулась лежащая рядом со мной Галка и, привстав, показала в ту сторону, откуда прилетел ответный сигнал трубачу.

Там разгорался костер.

По другую руку от меня был Кольча. Я почувствовал, как он дрожит, будто в ознобе. Но говорил Колокольчик вполне нормально, без трясучки, и я понял, что это не страх: с нами Борони Бог и Ванюшка. Это азарт. Дразнящий аромат приключений. Близость открытия золота!

— Колян, — начал командор тоном приказа, — и ты, Галка, пойдете сейчас, пригнувшись, к палатке…

— А вы? — вылетело у Кольчи.

— Слушай, что тебе говорят! — повысил голос Ванюшка. — Пойдете к палатке и скажете дедушке Ивану, что мы с Мишаней попробуем узнать, кто будет по горе спускаться. Да привяжите собак. Как бы они не кинулись на этого горниста…

Кольча еще хотел что-то возразить, но Галка дернула его за рукав и властно потянула за собой.

— Пошли.

Пригнувшись, мы с Ванюшкой стали перебегать от куста к кусту, продвигаясь к горе, и скоро оказались у ее подножия. Широкой серой заплатой перед нами раскинулся курумник. Ночь была не очень светлая, над озером висела половинка луны, однако последние метры нам все же пришлось проползти по окрапленной росой траве. Кустики кончились.

— Вот здесь притаимся, — облюбовал бугорок командор.

Едва я успел унять дыхание, как на горе опять затрубили и снова гукнули в ответ пароль по той же системе, что и первый раз. Я оглянулся. Костер на дальнем краю озера полыхал вовсю. Искры высоко взметнулись. Там, должно быть, сухую хвою в огонь бросили, приготовленную для такого случая заранее.

«Сохатый» приближался к нам. Но костра он, пожалуй, еще не видел: заслоняли кусты. Вот когда вылезет на камни, вся долина перед ним откроется. И мы его тут сразу заметим.

— Вот бы поглядеть, где у них тут дайка! — шепнул я на ухо Ванюшке. Здесь стараются…

Ванюшка знаком велел мне помолчать.

Подглядеть, говорю. А как подглядишь? Завтра утром Борони Бог потащит нас к дедушке Петровану на сенокос. Надо будет ему все выкладывать…

А что, если они нас утром увидят и нападут?

Интересно, те же самые тут таборуют, которых Ванюшка у Гнилого нюрута видел, или другие? Поганое озеро недалеко отсюда, если по прямой…

Скорее всего туда они ходили на охоту, мяском поживиться.

— Идет! — шепнул мне Ванюшка.

Возле сосен, черные силуэты которых смутно угадывались в загустевшей темноте ночи, что-то шевельнулось, и на край курумника вышел человек. На камнях он остановился и стал всматриваться в котловину. Костер полыхал вовсю.

«Порядок!» — наверное, сказал себе этот человек и сел покурить. Мы увидели, как мигнул и сразу же погас огонек.

Отдохнув, пришелец направился в сторону маяка, но не по прямой, а как и предсказал Ванюшка, по краю каменной осыпи. Там рос реденький кустарничек гнездами. Было так тихо, что до нас даже долетел стук камня, сорвавшегося из-под его ног и покатившегося по курумнику.

— Ему не рубаху носи, а шкуру росомахи! — посуровел Борони Бог, выслушав нас с Ванюшкой.

— Какое примем решение, дядя Иван? — взволнованно спросил Кольча.

— Утром хорошо погляди, потом думай. — Эвенк спокойно растянулся на своем зеленом ложе. Костер в этот вечер у нас не горел. — Шибко хорошо думай. Торопиться в таком деле, паря, борони бог!

Что верно, то верно: с бухты-барахты тут можно таких дров наломать!..

Однако уснуть старику без чаепития не удалось.

— У чангитов[22] глаз совы нету! — сердито пробурчал он и, поднявшись, взял котелок.

— Куда вы, дядя Иван? — закрутился возле него Кольча.

— Чаевничать надо маленько.

— Как бы он нас не выдал костерком-то! — шепнул я Ванюшке.

Он пожал плечами.

Не посмели мы отговаривать доброго старика. Он велел Кольче взять немного дров из припасенной нами кучи и следовать за ним. Огонек они развели за кустами черемухи, не очень далеко от палатки. Даже нам его не было видно. Так, чуть-чуть разве угадывался.

Перед ужином снова нам пришлось отведать горечи: взвара из березового нароста-бородавки.

— Чтобы не спали! — высказал свою догадку Кольча.

Я предложил караул выставить на ночь, охранять лагерь по очереди, но Ванюшка поглядел на спокойно попивающего чай эвенка и не согласился.

— Опять спросит: «Какой самый худой зверь в тайге?..»

Кольча не преминул напомнить про галлов, которые говорили в таких случаях: «Не умирай, пока живешь!»

Он, я чувствую, живет в ожидании реванша с бородатым.

Легли спать, и в палатке началась обычная его тарабарщина.

— Наш добрый гений Борони Бог, сам того не ведая, оказал нам еще одну чрезвычайной важности услугу.

— Какую? — спросил я.

— Вывел нас прямо на старанку этих гангстеров!

Я чувствую, что все так и поет в его груди. Колокольчик наш соловьем заливается:

— Не ограбь нас Профессор, и могло бы случиться так, что мы не скоро еще попали в эту золотоносную котловину.

Ванюшка усмехнулся.

— А ведь верно: не было бы счастья, да несчастье помогло! Недаром тут трубачи табунятся…

— Утаить месторождение самородочков для них теперь так же невозможно, как украсть Эйфелеву башню.

Кольча умолк вдруг на самой патетической ноте и пулей выскочил из палатки. Опять какая-то идея в голову стукнула. Побоялся, что дядя Иван заснет и тогда придется ждать утра.

Ну конечно. Мы услышали их голоса. Но слов нельзя было разобрать, да мы и не старались: Кольча сам все немедленно выложит, когда вернется.

— Вы даже представить себе не можете, что я узнал, парни! — начал Кольча, едва засунув голову в двери палатки. — Но не буду отрицать, натолкнули меня на эту мысль ты, Мишаня, и ты, командор…

— Да не тяни кота за хвост! — не выдержал Ванюшка.

— Оказывается, все элементарно просто, парни, — продолжал так же напыщенно Колокольчик, сам еще не успевший переварить добытую новость. Знаете, что было в той развалюхе за озером?

— Он меня без ножа зарежет сегодня! — взвыл командор.

— Там бы-ла пти-це-фер-ма!

— Чья?! — опешил я от такой новости.

— Не-пу-те-во-го Фе-ду-ла!

— Чего ты буровишь? — рассердился Ванюшка.

— Клянусь мамой! На Кавказе это самая страшная клятва, парни.

— Ну и что за птицу разводил здесь непутевый Федул?

— Уток, командор!

— Уток?!

— Да, да!

Мы в хохот. Надо же такое брякнуть. Совсем уж ум за разум.

— А ты видел, сколько дичи в камышах на той стороне? — спросил, смеясь, Ванюшка. — Во времена Федула, надо думать, было еще побольше.

— Не то чтобы из ружья стрелять, припасы жечь, палкой можно было набить, сколько захочешь! — вставил я.

— Но тем не менее Федул разводил здесь уток! — словно издевался над нами Кольча. — Это вам может подтвердить дядя Иван. Он сам их видел, когда «говорку держал» с Федулом, заезжал к нему «табачком разжиться».

— Чушь какая-то получается! — никак не может в это поверить Ванюшка. — Вон какие травы что на чаране у Федуловой пустыни, что здесь. Выгоднее всего было бы разводить овец.

— А где еще их продашь? — подала голос Галка.

— Верно, — согласился командор. — В Иркутск отсюда не повезешь…

— Немыслимое дело! — признал это и Кольча. — Значит, что-то архиважное кроется за всей этой авантюрой Федула. Думать надо!..

— А ведь на утках он много бы не разгулялся! — заметил в заключение Ванюшка.

Загадка! Ставить утиную ферму на берегу глухого таежного озера, кишащего дичью, в высшей степени глупо. Это же равносильно тому, что копать колодец рядом с незамерзающим ключом!

Я вспоминаю все, что слышал про непутевого Федула. Хотя и был он мот, бражник, но все говорили, что себе на уме. Денежки через него прошли немалые…

— Знаешь, что про последнего Федула у нас в Басманке говорили? начал командор после большой паузы. — «В дождь бороной укроется, с алтыном к рублю подъедет!» Значит, башковитый был мужик?

— Еще бы! — воскликнул Кольча. — Если червонцы сыпал в ресторанах направо и налево.

Я чувствую, что он уже надумал что-то, но не решается нам выложить: слишком уж невероятное. Ждет, когда мы сами подойдем к чему-нибудь.

— Можно начинать высказываться? — спросил Ванюшка.

— Давай, командор! — насторожился Кольча.

— Мой внутренний голос мне подсказывает, — начал Ванюшка, копируя его, — мы на пороге грандиозного открытия. Даже не открытия, если быть точным, а подтверждения открытого нами ранее.

— Ну, ну! — заерзал на своей постели Колокольчик.

— Утки собирали для Федула зернышки, — Ванюшка сделал паузу и прищелкнул языком, как эвенк, — да не простые — золотые!

— Правильно, командор! — радостно вскрикнул Кольча. — Я точно такого же мнения.

— А как? — с придыханием спросила Галка. — Мальчики?..

— Утки вытаскивали Федулу самородочки со дна озера! — ликовал Кольча. — Стрелял он, конечно, и диких. Но у домашних можно было рукой зоб прощупать, заставить их нырять на нужном тебе месте и так далее, и тому подобное.

— Но это пока только наши домыслы, — сказал Ванюшка самым постным голосом и зевнул. — Давайте спать, ребята. Завтра денек может быть горячим для нас.

Дядя Иван разбудил нас еще до восхода солнца.

— Кто рано встает, тому бог дает! — сказал он вполне серьезно. Летом долго на боку валяться — борони бог!

Галка спала крепко, не слышала, а старик пожалел ее и не велел будить. Он сказал: глядеть будем, кто вчера костер на той стороне озера палил, кто в ружье трубил, разыскивал своих.

— С тобой побежим, — кивнул старик Ванюшке. — А вы тут тихо сиди, собачкам ругаться не вели. Толмачить шибко — борони бог!

Они ушли, а мы с Кольчей остались. Ружье нам свое дал Ванюшка. Так велел дядя Иван.

На всякий случай собак мы посадили на поводки, а свой наблюдательный пункт устроили на груде камней метрах в семидесяти от лагеря. Обзор хороший, только лежать на таком жестком ложе мало радости, а сидеть нельзя: можно себя обнаружить.

Ванюшка с Борони Богом пошли к горе и тут же скрылись из глаз в густом тумане, широко расплеснувшемся по всей долине. По кустам у курумника задумал старик подобраться к золотничникам. Мы нисколько не сомневались, что это они. Я вчера не стал говорить, но мне показалось, что блеснула кожа куртки, когда вспыхнула зажигалка. Бородатый! Почему именно зажигалка, а не спичка? Вот почему. Два раза огонек вспыхнул через очень короткий промежуток времени. Первый раз ветер погасил пламя. А если бы этот человек спички чиркал, то ему надо было снова открыть коробок, вынуть спичку и снова чиркнуть. Больше времени потребовалось бы на это.

Меня опять стали донимать тяжелые думы. С огнем играем! Отнять старанку у этих акул — все равно что вырвать аппетитную кость из пасти цепного кобеля-волкодава.

Солнце еще не показалось, еще видна бледная, как снятое молоко, половинка луны, а ранние пташки уже распелись. На горе хрипло кукушка закуковала спросонок, а где-то на кусте черемухи синица звонко просит: «Пи-ить! Пи-ить!» Деловито снуют над нами белопоясные стрижи, красноголовый дятел выдирает жучков-короедов из кривобокой сосенки на курумнике, на озере вдруг оповестил всех о своем добром здравии чирок-свистунок, кряквы хором закрякали, будто заругались все враз, дрозд заскрипел, и тотчас откликнулась ему зарничка — музыкальная птичка. Мелодичный голосок у нее, нежный. Да и сама она хоть куда, красавица. Грудка — под цвет зари. Поглядишь на нее при восходе солнца, и вся она малиновой тебе покажется.

До чего же хорошо в тайге «ранней ранью»! Но сегодня нам не до красот природы. Лежим мы с Кольчей и глаз не сводим с того места, где вчера горел костер на дальнем конце озера.

А вдруг там расположилась какая-нибудь экспедиция? Вот будет потеха!

Но ведь сигнал?

А почему бы им не договориться об условных сигналах, когда надо выйти на своих?..

Все по уму!

Я даже повеселел от таких мыслей, представив себе разочарованное лицо Колокольчика. Да его кондрашка хватит тогда от огорчения!..

На том месте, где вчера горел костер, все под туманом белым. Наши разведчики смогут на несколько метров к лагерю этих людей подобраться.

А солнце все выше поднимается, птичий гвалт на озере загустел, все голоса слились, и теперь уже не различишь, кто громче всех кричит и дружней в веселом утреннем ералаше.

Но вот налетел довольно свежий ветерок и как бульдозер начал сгребать туман к озеру.

— Слушай! — дернул я Колокольчика за рукав. — Как будто бородатый что-то долдонит.

У Кольчи даже морщинки на лбу от напряжения.

— Показалось…

И вдруг песня до нас долетела, вывалившись из птичьего гомона.

— Антошка! — Мы с Кольчей поглядели друг на друга.

Через несколько минут туман еще больше размело ветром, оголился берег озера и полоса воды шириной с шоссейку. На чистоплеске мы увидели резиновую надувную лодку. В ней сидел человек и проверял какие-то снасти. Вот он радостно вскрикнул, склонившись над водой, должно быть, попалась хорошая рыбина. К нам опять долетела песня:

Антошка горлопанит это.

— Не тужат! — вздохнул я.

— Скоро по-другому запоют! — мстительно сказал Кольча. — Отошли крыловские времена…

Бурундучок прямо под ухо посвистывает. Ни один зверек так не мозолит человеку глаза в тайге, как этот шустрый озорник. Подкрадется к тебе и как свистнет! Даже вскочишь иной раз от неожиданности. А будешь есть, он у тебя обязательно что-нибудь стащит, если хоть чуть-чуть зазеваешься. Особенно колбасу любит, чертенок. Пока ему кусочек не кинешь — не отвяжется. Пойдешь осенью за кедровыми шишками — эти полосатенькие зверушки уже стайками собрались и тебя дожидаются. Собьешь шишки с дерева — рот не разевай, мигом все растащат, и тебе не достанется. Ох и нахалюги! Прямо из рук норовят утянуть шишку. Да еще отбежит какой-нибудь из них, присядет над твоей шишкой и рожицу тебе скорчит. Вот честное слово!

Но у нас зла на них нету! Больно уж они потешные.

Антошка причалил к берегу, разделся и стал купаться. К лодке подошел кто-то из его компании, взял рыбу и понес ее варить. На таборе зажгли костер. Жаль, что у нас нет бинокля. Один бородатый украл, а второй у разведчиков.

— Поймать бы Профессора! — сжал кулаки Кольча.

— Соскучился? — съехидничал я.

Кольча не успел ответить. Ширясь и приближаясь, на нас катился густой рокот. Мы свалились с камней и увидели вертолет.

— Продукты гангстерам везет! — крикнул Кольча.

Нанять в тайге вертолет все равно что автомашину. Такие, как Антошка, и среди вертолетчиков попадаются. Позолоти ручку — и хоть на Северный полюс. Как они там за горючку перед своим начальством выкручиваются, черт их знает. Да эти хлюсты золотничники могли и по своим липовым документам официально вертолет заказать.

Мы упали в траву. «Палатку увидят!» — обожгла меня тревожная мысль. Чак заплясал на своем поводке, задрав морду вверх… А вертолет шел прямо на нас и так низко, что до него камнем можно было добросить.

Галка выскочила из палатки. Этого еще не хватало! Теперь мы пропали, нас заметят наверняка…

— Горим, Кольча! — заорал я в отчаянии.

Тот издал какой-то душераздирающий вопль, вскочил, схватил Ванюшкино ружье и выпалил в вертолет. У меня сердце оборвалось. Бросившись на Кольчу, я сшиб его с ног и подмял под себя.

— Спятил, да?!

— Дядя Костя! — орал он подо мной во все горло, норовя вывернуться. Дядя Костя, Миха!

«Галлюцинации на нервной почве», — решаю я. «Переутомление — болезнь века», — приходят на ум его слова, сказанные в деревне по моему адресу.

Вертолет между тем проскочил нас, развернулся и, снижаясь, направился опять к нам.

— Что ты делаешь? — подбежала Галка.

— Буйное помешательство!

— Сам он свихнулся, Галя! — орет, вырываясь, Кольча.

— Отпусти его! — приказывает Галка.

Я повинуюсь. Кольча вскакивает, будто взрывом подкинутый, и хватает в объятия Галку.

— Дядя Костя прилетел! Ура-а! — пританцовывает он вокруг нее.

Вертолет по-птичьи мягко опускается за нашей палаткой, растрепав траву и взъерошив черемуховый куст. Винты перестают вращаться, наступает тишина. Радостно улыбаясь и приплясывая, Кольча тащит нас к вертолету. Я наконец соображаю, что в кабине он увидел дядю Костю, но иду туда не без опаски.

Открылась зеленая дверца кабины, показался плотный лобастый человек с большими залысинами и выставленной вперед лопаточкой черной бородкой. Я его узнал по фотографии в книге про золото и приободрился, повеселел. Но как он очутился над нашей палаткой?

— Салют, геологи! — помахал нам рукой дядя Костя.

— Здравствуйте! — крикнули мы с Галкой в один голос. (Были еще метрах в шестидесяти от вертолета.)

Кольча подбежал и повис у дяди Кости на шее, едва тот вышел из кабины.

— Да полно тебе! Мужчины так не целуются!

— Я не только тебя целую. Я в твоем лице приветствую от имени экспедиции всех наших спасителей!

Кольча произнес это высокопарно и громко, чтобы слышали вертолетчики, выходившие из кабины.

— Спасители ваши не мы! — сказал дядя Костя и посмотрел на край озера, где таборовали золотничники.

Все враз, перебивая и дополняя друг друга, мы торопливо начали рассказывать о наших мытарствах. Как у нас мотор утопили, как чуть заживо не сожгли в тайге, как Ванюшку к самострелу подманили и как меня и Кольчу чуть на дно щук кормить не спровадили…

— Старанка у них тут! — вылетело невзначай у Колокольчика, и он испуганно оглянулся на нас.

— Теперь уж зачем скрывать? — сказал я, покосившись на всякий случай в сторону вертолетчиков.

Двое из них были в летной форме, а третий в милицейской рубашке и в брюках с кантом. На поясе у него висел пистолет в кобуре. Он глядел на нас и посмеивался, а выражение лица у него было точно такое же, какое бывает у Галки, когда она говорит: «Ври, ври, может, правда будет!»

— У них тут целая шайка! — сказал я с обидой в голосе.

Как раз Ванюшка с эвенком вернулись из разведки.

— Сколько их? — спросил Кольча.

— Шестеро. Профессор тоже там, — сказал Ванюшка.

С Борони Богом вертолетчики, парень в милицейской форме и дядя Костя почтительно за руку поздоровались, должно быть, все его уже знали. Старик сел на траву и стал закуривать, вынув кисет.

— Обмани нету, — сказал он в подтверждение Ванюшкиных слов, но тут же растянул во всю ширь в улыбке «гармошку» на верхней губе, и я понял, что и он, и те, кто прилетел на вертолете, знают обо всем намного больше нашего.

— Ребята, преступников здесь только двое, — начал парень в милицейской форме. — Оба они уже обезврежены. Нам сообщили об этом по рации наши товарищи…

— Откуда? — вылупил глаза Кольча.

— А вот оттуда! — показал на край озера милиционер.

Обидно немного нам стало, когда мы все узнали: первой, оказывается, опергруппа, а не мы вышли к месторождению золота.

Но если хорошо разобраться, то получается, что первооткрыватели все же мы.

Кто самородочек нашел? Мы нашли. Кольча. А ведь с этого самородочка и загорелся весь сыр-бор.

Самым неожиданным для нас оказалось то, что Антошка ничего решительно не знал про золото. Мы одни только знали. Антошка узнал, что по самородочкам топтался, только от работников уголовного розыска. Они и вызвали его с Курил, взяв в проводники.

Конечно, Антошка жмот, что уж тут говорить. Жмот и шабашник. Может, теперь по-другому жить станет, когда машиной обзавелся. Да и Валюха-горюха его подправит, она деваха с характером. Простая, бескорыстная, не в пример жениху.

Но, когда Антошка узнал, что надо помочь задержать преступников, то согласился на это не задумываясь, хотя ему и объяснили: дело очень опасное. Заметая следы, верзила Гурьян побежал к Гнилому нюруту, думая, что соваться туда за ним преследователи побоятся. Первым заметил амбала Антошка, никого рядом с ним, как назло, не было. Но он не струсил, бросился один на преступника…

Как попал на этот вертолет, прилетевший за оперативниками и задержанными золотничниками, дядя Костя?

Да очень просто. Месторождение золота должны принять геологи. Завтра сюда прибудет геологическая партия, а сегодня в срочном порядке направили только дядю Костю. Он большой специалист по золоту. Должен во всем сам разобраться, классифицировать это месторождение, определить его мощность, наметить, как вести разработки, выбрать наиболее экономичный способ добычи и т. д.

Дедушка Петрован не сено косил, а оперативникам помогал задерживать золотничников. Ведь никто не знал, сколько их тут промышляет, пока не изловили Гурьяна. Это он сохатого убил.

Гурьян рассказал, где старанка, на которой они уговорились встретиться с Профессором. А тот, ограбив нас, подался первым делом золотые червонцы вытаскивать из найденного Кольчей котла.

Когда дедушке Петровану стало известно, что Профессор старается любыми путями повернуть нас домой, он немедленно принял меры: попросил дядю Ивана отправиться на оленях к нам на помощь. Ну а все остальное вы уже знаете.

— Пришлось вам помучиться, Иван Прохорович? — спросил дядя Костя, знавший эвенка уже не первый год.

— Борони бог! — замахал тот горящей трубкой, ласково поглядел на нас и расправил «гармошку» на губе, широко нам улыбнулся.

— Ведут! — жарким полушепотом сказала мне Галка, показав взглядом на край озера.

Кольча выпросил у дяди тетрадь и торопливо что-то записывал в нее, уединившись от нас. Путевой дневник, наверно, начал новый. Теперь только пиши да пиши, столько всего случилось. Ванюшка уже разглядывал шедших к вертолету людей в бинокль. Мы с Галкой подбежали к нему.

Первыми шагали эти прохвосты — Гурьян с Профессором. По траве густой и высокой идти тяжело, они плелись друг за другом. Ванюшка отдал бинокль Галке, потом его взял я. Навел на Профессора и чертыхнулся со злости. С него как с гуся вода! Идет себе вразвалочку и беззаботно поглядывает по сторонам. А Гурьян угрюмо насупился, повесив голову.

— «Вальяжного» мужчину ведут! — едко позвал я Кольчу, предлагая ему бинокль.

Он досадливо поморщился. «Не мешай! Видишь, мол, я делом занят». Он даже не понял, что я подковырнул его.

— Вот мы и у экватора нашей экспедиции, — сказал я Галке, когда мы с ней стали прохаживаться у палатки в ожидании оперативников, которые увезут сейчас Профессора с Гурьяном в Иркутск.

Эти слова были сказаны мной немного с грустинкой и со значением: в деревне ты будешь, наверное, уже не такая… Но Галка была занята другими мыслями и никаких нюансов не уловила.

На нас никто не обращал внимания. Дядя Костя с вертолетчиками разгружали вертолет, вынося из него снаряжение геологов, которые должны прибыть завтра, Ванюшка тоже помогал им, принимая и укладывая штабелем тяжелые ящики из многослойной фанеры. Мы не лезли помогать, потому что стали бы только мешать. Там и так народу хватает без нас.

— Мама была рада-радешенька, что я с вами в тайгу иду, — начала задумчиво Галка. — Знала бы она, что для меня это просто репетиция!..

Между тем оперативники и задержанные подошли к нашему лагерю. Дедушка Петрован тоже был с ними. Мы кинулись к нему. Галка, конечно, на радостях чмокнула его в щеку.

— Добрались, парнишши? — обнял нас дедушка. — А у меня тут о вас все сердце изболелось. Спасибо Ивану Прохоровичу, выручил. А где же он, не видать?..

— Орончиков пошел собирать, — сказала Галка.

Кольча все так же торопливо что-то строчил, не обращая ни на что внимания.

— Иди хоть с дедушкой Петрованом поздоровайся! — сказал я с укором.

— Сейчас, сейчас, парни! — бросил он, не отрываясь от тетради.

Что за срочность такая?

— Кольча, не наглей! — предупредила Галка, теряя терпение.

В самом деле — некрасиво получается. Дедушка Петрован столько для нас старался, а этот деятель спасибо сказать ему даже не может!

— Привет землякам! — подошел к нам веселый, улыбчивый Антошка.

Он нисколько не удивился, увидев нас здесь, потому что все уже знал от дедушки Петрована.

— А где твоя блямбочка? — стала внимательно изучать его личность Галка. — Зажило все! А я думала тебя так разукрасили, что и Валюха не узнает.

— Откуда вы про это знаете? — поразился Антошка.

— Да мы тебя еще в «хижине Джека Лондона» видели! — сказал я.

— «Я к вам, между прочим, не напрашивался! — изобразила его Галка. Когда в кармане есть деньга, все романтичным кажется!»

— Ну дают! — хлопнул себя руками по бедрам Антошка.

— А про кого спрашивал у тебя оперативник: «Ты уверен, что это были они?»

— Да вот про этих субчиков!

— Мы же вас за золотничников приняли!

— А кто наш мотор утопил? — спросила Галка.

— Вон тот дубина! — показал глазами на Гурьяна Антошка. — Но мы про вас только здесь узнали, от дедушки Петрована. Он тоже меня сперва принял за золотопромышленника.

— Где ты гусеницу порвал? — спросил я. — Здесь?

— Вон там, — показал Антошка за озеро. — Место высокое, а хляби хуже не придумаешь. Мы на карте геологам все расписали. Здесь остаетесь?

— Академику будем помогать, — сказал я не без важности и показал кивком на дядю Костю. — Корифей! Старый таежный волк!

— Слышал я про него от милиции. По кусочку самородочка предсказал район, где может быть такое золото. В общем, не зря хлеб жует дядька.

«На три километра в глубь земли видит без всякой буровой!» — хотел добавить я, но подумал, что это будет уже перебор.

— А вы случайно не знаете, откуда у бородача золотые монеты взялись? Где он мог их нахапать?

— Знаем, — сказала Галка.

— Он говорит, нашел у молитвенного кедра.

— Правильно, — мотнул головой я.

— Надо рассказать об этом милиции. — Антошка потащил нас к вертолету.

Оперативники выслушали нас с интересом. Один даже записал все себе в блокнот.

Бородатый с Гурьяном сидели немного в стороне и все слышали, но даже не поглядели на нас. Оба курила молчком.

Подбежал Кольча.

— Прошу приобщить к делу!

Он вывалил перед оперативниками книги бородатого, «диссертацию», документы. (А мы про это и забыли на радостях.)

— Обратите внимание, — с деловым видом начал Колокольчик, «диссертация» слово в слово списана у историка М. П. Алексеева. Вот она. «Сибирь в известиях иностранных путешественников». Документы, конечно, тоже липовые…

Я повел глазами в сторону Профессора. Думал, он смутится, будет сидеть как оплеванный. Ничего подобного! Как с гуся вода. С беспечной ухмылочкой такой дымок пускает.

Кольча развернул свою тетрадь.

— Вот наши свидетельские показания. Здесь все описано: как эти рецидивисты тайгу подожгли…

— Чуть нас не спалили! — вставил я.

— Как у нас мотор потопили, — продолжал Кольча, — как мы на удочку Профессору попались и он нас ограбил…

— Зря старался! — желчно бросил Кольче Гурьян своим пиратским голосом.

— Почему? — повернулся к нему Колокольчик.

— Потому что еще молокосос! Несовершеннолетний. Показания твои недействительны, — процедил он сквозь гнилые зубы.

— Но во внимание судом и следствием они берутся, — сказал тот, которого мы с Кольчей видели у «хижины Джека Лондона».

— Спасибо вам, ребята. — К нам подошел самый старший по годам из оперативников, «шеф», наверное. — Вы нам здорово помогли своим самородочком.

— Это не столько нам, сколько дедушке Петровану надо спасибо говорить, — засмеялся Кольча. — Он по своей инициативе тайком провернул всю эту операцию.

— А где же он есть? — закрутил я головой.

— И командора нашего не видать, — сказала Галка.

Ванюшка помогал дяде Ивану навьючивать оленей. Дедушка Петрован тоже был там с ними — у палатки.

— Хорошо, хоть один догадался! — Галка укоризненно поглядела на нас и помчалась к палатке.

Надо же попрощаться со славным стариком по-человечески. А то получается, когда он нам нужен был, так мы «Дядя Иван! Дядя Иван!», а тут один Ванюшка возле него остался.

Старший из оперативников и дядя Костя подошли проводить эвенка.

— Счастливой тропы! — закричали мы, когда он сел верхом на учага ездового оленя.

— Кэ, кутучит! — Старик сунул за голенище давно погасшую трубочку, широко улыбнулся нам. — Гора к горе ходить нету. Человек к человеку всегда ходи. Друзей забывать — борони бог!

— Борони бог! — повторили мы как клятву.

Потом стали собираться в путь оперативники.

— Ты в Басманке-то у нас будешь? — спросил у Антошки дедушка Петрован.

— А как же! — сказал тот. — Нарисуюсь обязательно. У меня же свадьба…

— Поздравляю, — пожал Антошке руку дедушка. — Мира и согласия вам!

— Спасибо.

— Я тебя вот о чем попрошу, Антон. Ты мамашам вот этих исследователей передай, что все они живы-здоровы, под моим доглядом.

— Обязательно передам!

Профессору и Гурьяну предложили садиться в вертолет.

— А кто нам вернет наше добро? — подошла к старшему оперативнику Галка. — Ружья, рюкзаки, бинокль, фотоаппарат и все остальное?..

— Папа Карло! — нагло осклабился Профессор, употребив нарочно тут Галкину поговорку.

— Вот нахал! — От такой наглости даже Галка на минуту опешила.

— Проходите! — прикрикнул на Профессора оперативник.

Он нам сказал, что все наши вещи этот изверг утопил в калтусе. В общем, подними руку и резко опусти. Но стоимость наших вещей он заплатит нам как миленький. Оперативники сказали, что в исправительно-трудовом лагере этого прощелыгу заставят работать и вычтут с него все до копеечки.

— Как же вы опростоволосились-то, ребята? — спросил у нас дядя Костя, когда улетел вертолет и мы проводили в его зимовье дедушку Петрована.

— Да все из-за Золотой Бабы! — бросила с досадой Галка, лукаво поглядев на Колокольчика.

— Моя вина, — признал тот.

— В общем, умаслил, усахарил, — сказал я. — Теперь уж что об этом вспоминать?

— Дядя Костя, а вы про Золотую Бабу что-нибудь знаете? — спросил Кольча.

— В пределах общих, разве что, — отозвался он.

Мы перебазировались к тому месту, где таборовали золотничники, и, поставив палатку, собирались пойти осмотреть старанку.

— Расскажите, пожалуйста, — попросил дядю Кольча.

— Только по пути к золоту, — сказал ученый, осматривая берег озера.

Отправляемся «на работу», как выразился деловой человек Кольча. Что же это я, совсем упустил из виду один примечательный разговор, который состоялся у него с дядей по поводу нашего первооткрывательства.

— Товарищ членкор, а кто нас оформит по всем правилам? — начал Колокольчик официальным тоном. — Нам нужен документ и все прочее.

— Что вы подразумеваете под прочим? — принял предложенный Кольчей деловой тон дядя.

— Премия, пресса…

Нам даже неудобно стало, а Кольча гнет свое.

— Но, прежде чем выдать вам премию, надо знать за что.

— За золото!

— А сколько его тут?

— Это что же получается: ждать, пока все золото здесь добудут? Долгая песня!

— У нас есть такие приборы, что мигом управятся.

— Ну тогда еще куда ни шло…

Ванюшка приотстал и дернул Кольчу за полу куртки. Я тоже остановился. Дядя Костя с Галкой, ничего не заметив, продолжали идти.

— Ты вот что, деляга, — свистящим шепотом начал командор. — Что не варится — не суй в кастрюлю!

— Ты про что это, Ванек? — недоуменно заморгал глазами Кольча.

— Подождать не можешь?

— Дядя Костя свой человек! — понял наконец Кольча.

— Для тебя свой, а для нас? В какое ты нас положение ставишь, Тюльпан?

— Ладно, командор, не злись! Все будет о'кэй!

Тут как раз и дядя Костя оглянулся, потеряв Кольчу.

— Сколько тут золота и как его надо брать, мы начнем определять уже сегодня, ребята, — сказал он. — Так что уж потерпите немного.

— Мы-то потерпим, да вот племяннику вашему невтерпеж, — сказала Галка и что-то еще такое шепнула дяде про Кольчу, что тот так и покатился со смеху.

Неловкость сгладилась. Да тут еще сам Кольча сразу завел разговор опять о Золотой Бабе, выспрашивая про нее дядю Костю.

— Шесть веков щекочет нервы многих людей дразнящий аромат этой тайны, — охотно стал рассказывать он. — И давно уж ученые обратили внимание на разнородность сведений об этой статуе, вернее будет сказать, божестве язычников. Значит, вывод может напрашиваться только один: люди черпали сведения о Золотой Бабе из совершенно разных источников. Самым достоверным из них или одним из достоверных историки считают Сибирскую летопись, в которой говорится о покорении русскими живших за Уралом народов. В летописи даже упоминается, что в 1584 году в жертву Золотой Бабе был принесен панцирь, снятый с убитого Ермака Тимофеевича.

— Ну хоть кто-нибудь да видел ее? — перебил Кольча.

— Ближе всех, говорят, был к Золотой Бабе Григорий Новицкий. Но его убили язычники…

— А кто он такой? Откуда?

— Полковник. Из Киева. Петр Первый сослал его в Тобольск за измену. Примкнул к гетману Мазепе. По своей натуре Новицкий был человеком деятельным, непоседливым и даже в ссылке все время искал себе какое-нибудь занятие. Местные власти поручили ему следить за тем, чтобы манси, жители Севера, принявшие христианскую веру, больше не поклонялись языческим божествам. Новицкий доносил, что на реке Конде они прячут свое главное божество — Золотую Бабу, которая «кричит как дитя».

— Говорить уж скоро начнет! — фыркнул насмешливо Кольча, но по горящим глазам его можно было понять, что все это его интересует бесконечно, никак не меньше золота.

— Говорить она не говорила, а вот, как утверждают историки, исцеляла многих, поклоняющихся ей, от хворей, — сказал дядя Костя. — Потому-то ее так и берегли, тщательно стерегли и надежно прятали. Наши историки, кстати сказать, нашли объяснение чудодейственного свойства Золотой Бабы. В летописи XVI века говорится: «…Бог литой, золотой в чаше сидит, и в ту чашу, наливши воды, пьют…» Это дарует мужество и силу. В древних сагах норвежца Снорри читаем, что Золотую Бабу видели викинги в устье Северной Двины. В чаше, которую держала в руках богиня, были серебряные монеты, смешанные с землей. Очевидно, и сама чаша тоже была серебряная. Вот и выходит, что чудодейственная сила этого идола вполне объяснима: серебряная вода. В чаше образовались соли и окислы серебра, которые вызывали антибактериальный эффект.

— Верно! — воскликнул взволнованно Кольча. — Царь Кир возил воду в походах только в серебряных сосудах, и солдаты его не болели, а раны их быстро заживали.

Заговорившись о Золотой Бабе, мы поднялись на покрытую выгоревшей травой гору. Теперь мы уже были на той стороне озера, за полуразвалившейся птицефермой Федула Непутевого.

Шли мы шли, и перед нами встали две старые березы толщиной в два обхвата. Они росли метрах в шести одна от другой, а кроны их тесно сомкнулись, переплелись. Шедший впереди Кольча вдруг так дернулся, будто лбом ударился о что-то твердое. Повернувшись к нам, он широко взмахнул рукой и указал на засохшие деревья, доживавшие последние дни.

— Сдается мне, парни, что это девушки-красавицы! Идут по луговине, за руки взялись. А вокруг них и под ними должны быть «цветы» — самородки золота!..

— Да вон где эти хлюсты старались! — показал правее и выше Ванюшка. Видишь, какие нарои? Будто стадо кабанов паслось…

— Профессор с Гурьяном там ковырялись, а погибший охотник мог здесь на самородки наткнуться. Зашифровал же он что-то на своей загадочной картинке.

Мы с Галкой переглянулись, пряча улыбки. Какое теперь это имеет значение, раз старанка уже известна?!

Но дядя Костя совершенно неожиданно для нас взял сторону Колокольчика.

— Заманчивая идея! — воскликнул он, щелкнув пальцами, как это делают цыганки в кино, выходя плясать. — Мой родственник может оказаться правым, ребята. Я вижу след давнего ручья…

И мы его тут же увидели: в пожухлой траве угадывалась едва различимая извилистая канава с пологими краями. Кольча первым бросился к ней и начал ковырять руками землю.

— Внизу песок!

— Где-то в горах, я думаю, произошел обвал, — сказал дядя Костя, — и повернул ручей в другое место. Нам предстоит это проверить, ребята, ибо золото может оказаться и там. Если мы его здесь найдем, разумеется.

Присев у одной из берез, дядя Костя стал что-то записывать в свой большой блокнот, а мы рассыпались по руслу заглохшего ручья и занялись поисками. Ближе всех ко мне был Ванюшка. Он сосредоточенно корчевал конский щавель, добираясь до песка. Баклажка отстегнулась у него от ремня и завалилась в траву. А там как крот греб обеими руками Кольча, выбрасывая землю меж ног. Она летела прямо на баклажку. Присыплет чуть-чуть — и пропала посудинка. Я подполз к Ванюшке, протянул руку за баклажкой и увидел темно-коричневый камушек, выброшенный Кольчей вместе с землей.

— Покажи-ка его, Миша, — послышалось сзади.

К нам подошел дядя Костя. Я взял камушек и подал ему.

— Кто его бросил? — спросил он.

— Кольча. А что?

— Негоже золотом разбрасываться!

— Золотом?! — изумленно вскрикнул я.

Мы окружили дядю Костю. Он подбрасывал на ладони этот круглый, как грецкий орех, камушек и улыбался.

— Самородок? — охрип от волнения Кольча.

— Вот именно!

— А почему он такой… несимпатичный? — растерянно спросила Галка. Вот уж никогда бы не подумала!

Самородок был очень похож на грецкий орех, с которого снята одна половинка скорлупы, и на том боку у него пролегли бугорки и канавочки, напоминающие мозговые извилины, какими их рисуют на картинках.

— Что-то даже не верится, что это золото, — пробасил командор.

— Сейчас мы его разденем, и он сразу станет у нас красавцем. — Дядя Костя начал энергично тереть мою находку полой рубашки. — Этот самородочек, ребята, вроде бы замаскировался. Он натянул на себя грубую и очень невзрачную рубашку из железа и марганца. Авось не заметят!

— Парни, да ведь мы так могли от золота уйти! — ужаснулся Кольча. Ге-олухи!

— Даже опытные промывальщики на приисках часто допускают такие промашки.

Дядя Костя положил на ладонь «раздетый» самородочек. Я не верил своим глазам: его будто подменили. Так весь и сиял на солнце.

— Оп-ля! — восторженно взвизгнула Галка, подпрыгнув от радости.

— Давайте еще поищем! — метнулся к руслу ручья Колокольчик.

Мы, конечно, все за ним. «Хоть и под занавес, а ведь он все же разгадал картинку охотника!» — отметил я про себя.

Сразу же повезло теперь командору. Каблуком сапога он выбил из ямки что-то наподобие биты, которыми мы в малолетстве играли в «чику».

— Полей-ка! — попросил меня.

Я отстегнул баклажку, и Ванюшка промыл свою находку. Она была на вид посветлее того самородочка, который только что «раздел» нам дядя Костя, но тоже ничего примечательного не представляла собой. Вытерев рукавом, командор сунул ее в рот и скривился, сжав изо всей силы зубы.

— Мягкая! — Он понес находку дяде Косте.

— Золото! — сказал тот.

— Да его тут вагон и маленькая тележка! — возликовал Кольча, бросившись опять на поиски.

— Погоди! — остановил его дядя Костя. — Присаживайтесь, ребята. У нас сегодня другая задача.

— Какая? — спросил Кольча с кисловатым видом. Он разохотился искать самородочки.

— Осмотреть месторождение и нанести его на карту. Но прежде, чем приступим к делу, немного теории…

И он рассказал нам, что при разрушении жильной породы — кварца, например, выделяется золото. В самородках и в зернах. Поверхностные воды переносят зерно по склонам гор или возвышенностей в озерные или речные отложения. Золото не поддается химическому разложению — очень стойкий металл. Поэтому люди и назвали его благородным еще в древности. А так как оно тяжелое, то вода далеко его не уносит. Значит, богатую залежь надо нам искать где-то на берегу озера. А потом по россыпи, по степени окатанности зерен мы найдем их «корень» — источник золота. Место его рождения. Слышали, очевидно, такое выражение: коренное месторождение золота?

— Конечно, слышали, — за всех отозвался Колокольчик.

И тут же взахлеб выложил дяде Косте про птицеферму Федула Непутевого и его лихие кутежи в Иркутске. Я думал, что дядя Костя только посмеется над нами, а он заинтересовался, внимательно выслушал Кольчу и взволнованно потер руки, как это делает наш Колокольчик, собираясь приняться за приятное дело.

— Любопытно! Очень любопытно! Тут что-то кроется…

— Золото он возил в Иркутск, больше нечего! — с пылом воскликнул Кольча. — Ни на что другое так не разгуляешься!

— Разгуляться-то можно, только вот много ли увезешь отсюда в такую даль? — сказал дядя Костя.

— Все с себя спускал Федул напоследок, — продолжал, горячась, Кольча, словно ему не верили и он пытался доказать свою правоту.

— Бывало, что и в одних подштанниках в тайгу уходил. Эвенки спасали. Помнили доброту его родичей. Одевали его, кормили и, как эстафету, передавали из стойбища в стойбище, пока он не добирался до своей «пустыни».

— Очень любопытно! — повторил дядя Костя, оглядывая озеро. — Дно его мы обязательно приборами исследуем, все тут прощупаем. Молодцы, ребята, что умеете анализировать факты, размышлять…

Кольча взглядом показал дяде на командора. Дескать, его заслуга! Он первым пришел к такому решению с этой птицефермой.

Ванюшка смутился. А дядя Костя не заметил этого и подбавил жару:

— Иван Прохорович с удовольствием отмечал твою самостоятельность, командир.

— Не командир, а командор! — поправил Кольча. — Большую часть пути мы на лодках плыли, и на берегу тоже у нас морские порядки оставались. Слово командора — закон!

Галка вспомнила о нашем почетном праве дать название прииску или руднику, который здесь будет.

— Думайте! — сказал дядя Костя. — Дело не терпит отлагательства. Вот оконтурим мы с вами месторождение, определим его границы, узнаем, куда «шлейф» тянется — наиболее мелкие крупинки золота, — и начнем составлять отчет о мощности прииска. А названия у него и нет!..

Мы начали прикидывать каждый про себя, оглядываясь по сторонам. Надо же от местности идти прежде всего, тогда название в точку ляжет. А то этими «счастливыми», «отрадными», «довольными» и подобными им хоть пруд пруди.

Внизу, на косогоре у озера, зеленела кучерявая таежка. Одни березы как на подбор. Да все рослые, осанистые, величавые.

Сучьев внизу совсем нет. Стволы стоят словно мраморные античные колонны. (Черные пятнышки — следы пролетевших веков.)

И кажется, что эти стройные березы все светятся изнутри, как лампы дневного света. Прямо глаз от такой красоты не оторвешь.

— Белая таежка! — робко и вроде бы даже вкрадчиво проговорила Галка, нисколько не рассчитывая на успех.

— Бе-е-лая та-а-еж-ка-а! — пропел Кольча без особого подъема, пробуя на слух. — Вроде бы звучит, парни?

— Звучит! — мотнули мы с Ванюшкой головами, произнося это слово уже с радостной окраской.

— Белая таежка! — трубил Кольча энергично и весело. — Годится?

Краем глаза он поглядел на дядю Костю, но тот жестом дал ему понять, что не намерен вмешиваться, это дело самих первооткрывателей. Их почетное право.

— Годится! — согласились мы хором.

Дяде Косте тоже понравилось название.

— А вы знаете, ребята, что вашей Белой таежке скоро предстоит стать городом? — сказал он. — Неподалеку отсюда лежит еще одно великое богатство: Гнилой нюрут.

Мы недоуменно поглядели друг на друга.

— Шибко худой нюрут! — вскрикнула испуганно Галка голосом эвенка. Хуже самого поганого калтуса! Бегать туда — борони бог!

— Давно бы мы развеяли эту старую эвенкийскую легенду, — улыбнулся дядя Костя, — да вот именно что «бегать» туда очень уж тяжко. А в озере ртуть и еще кое-что подороже. Дойдут руки и до Гнилого нюрута…

— От БАМа, как от мощного ствола дерева, потянутся «ветки» в разные стороны, — тут как тут Колокольчик. — И по одной из них прикатят в Белую таежку в один прекрасный день первооткрыватели.

— А у Дворца культуры — огромная афиша: новый художественный фильм, подхватил я. — И на этой афише вот такими буквами, — раскинул я руки в стороны: — «В главной роли — Галя Зырянова…»

Что тут произошло, мне даже рассказывать неловко. Галка такой фортелек выкинула, что я сгорел со стыда. Ну гуранка! Нет, с такой не соскучишься. Когда я сказал: «В главной роли — Галя Зырянова», она вдруг одним махом обняла меня и поцеловала. Правда, в щеку. Но ребята-то не дураки, поняли что к чему. И дядя Костя тоже обо всем догадался. Я обомлел. Я почувствовал себя вдруг так, как чувствует, наверное, автомобильная камера, когда из нее на ходу начинает выходить воздух. Ноги в коленках у меня подогнулись, и чуть не сел я на траву. Спасибо командору — понял, что со мной происходит, и обнял меня, скорей перевел разговор на другое.

— Нашли все-таки золото! — изумленно проговорил он, словно только в эту минуту окончательно поверил в нашу удачу.

— Вот так мы, спасибо нам! — радостно и звонко вскрикнул Колокольчик.

Галка глядела на озеро и улыбалась. Никогда еще не казалась она мне такой красивой, как сейчас. Выгоревшая на солнце клетчатая кепчонка заломлена на затылок, глаза радостно сверкают и лучатся, волосы озорно растрепались.

— Белая таежка! — слетело с ее губ.

— Белая таежка! — повторил за ней дядя Костя. — Какие вы счастливые, ребята. Скоро будет у вас свой город…

Поняга — дощечка на лямках с приделанными к ней ремнями, охотничье приспособление для переноски груза за спиной.

Согра — болотистая низина, поросшая кустарником. Чаще всего тальником.

Лыва, или лывка, — лужа.

Мохнашки — от слова «мохнатые». Рукавицы из собачьей шкуры шерстью наружу.

Калтус — топкое таежное болото.

Нодья — костер из двух стволов сухих деревьев, горит медленно, долго.

Елань — ровное, открытое, поросшее травами место в тайге.

Заплот — плотный забор, изгородь.

Гуран — горный козел.

Осердием сибиряки зовут внутренние органы зверя и птицы, все, что «у сердца» съедобное.

Старанка — место добычи золота.

Орончики — олени.

Плашка — силок для лова горностая, соболя и других зверей.

Важенка — оленуха.

Орочоны — оленеводы.

Нюрут — болото по-эвенкийски.

Аргиш — караван оленей.

Дайка — старанка. Место, где старатели добывают золото.

Лука — излучина реки.

Самострелом теперь пользуются только злостные браконьеры. Сгибается толстая береза на корню и делается из нее лук. Вместо стрелы — копье. Валят медведя, лося.

Лючи — русский (эвенк.).

Чангит — недобрый человек, вор.