Ian McEwan

NUTSHELL

Вот он я, вверх ногами в женщине. Руки терпеливо сложены, жду, жду и думаю, в ком я и что будет. Глаза ностальгически закрываются, когда вспоминаю, как плавал в своей прозрачной сумке, сонно булькая мыслями, плавно кувыркаясь в персональном океане, мягко натыкаясь на прозрачные границы моей темницы — на чуткую мембрану, ловящую приглушенные голоса заговорщиков в их гнусной затее. Это было в моей беспечной молодости. Теперь я прочно перевернут, ни одного свободного сантиметра вокруг, колени прижаты к животу, мысли полностью включены, и голова помещена в отведенное ей пространство. У меня нет выбора, день и ночь мое ухо прижато к кровавой стенке. Я слушаю, мысленно делаю заметки, и я обеспокоен. Слушаю постельный разговор о планах умерщвления, и в ужасе от того, что ждет меня, во что меня могут впутать.

Я погружен в абстракции, и только умножение связей между ними создает иллюзию известного мира. Когда я слышу «синее», которого никогда не видел, воображаю некое психическое событие, довольно близкое к «зеленому» — которого тоже никогда не видел. Себя считаю невинным, не обремененным обязанностями и обязательствами, духом вольным, несмотря на ограниченность жилья. Никто не может мне перечить и выговаривать, нет ни имени, ни прошлого адреса, ни религии, ни долгов, ни врагов. В моем списке дел, если бы он существовал, — только предстоящий день рождения. Вопреки тому, что говорят генетики, я остаюсь — или был — tabula rasa, чистой доской. Но скользкой пористой доске не найдется применения ни в классе, ни на крыше — доска сама на себе пишет и растет день ото дня, становясь все менее чистой. Я считаю себя невинным, но, кажется, участвую в заговоре. Моя мать, дай бог здоровья ее неутомимо хлюпающему сердцу, кажется, к нему причастна.

Кажется, мама? Нет, не кажется. Так оно и есть. Причастна. Я с самого моего начала знал. Дай вспомнить его, этот миг творения, с которым родилось мое первое понятие. Давно, много недель назад, нервная бороздка сомкнулась, сделавшись позвоночным столбиком, и миллионы молодых нейронов, трудолюбивых, как шелкопряды, сплели из своих аксонов роскошную золотую ткань моей первой идеи, такой простой, что сейчас она от меня частично ускользает. Идея была «Я»? Слишком себялюбиво. «Сейчас»? Излишне драматично. Тогда что-то, предшествующее им, содержащее их в себе, одно слово, передаваемое мысленным вздохом или обморочным приятием, чистым бытием, что-нибудь вроде… «Это»? Слишком манерно. Но уже ближе: моя идея была — «Быть». Или, если не так — то ее грамматический вариант: «Есть». Это мое исконное понятие, и вот он, коренной вопрос — «Есть». И только. В духе «Es muss sein»[1]. Начало сознательной жизни стало концом иллюзии небытия и вспышкой реальности. Торжеством реализма над магией, «есть» над «кажется». Моя мать «есть» участник заговора, и, следовательно, я тоже участник, если даже мне суждено в итоге его сорвать. Или, если я, нерасторопный дурак, рожусь с опозданием, — отомстить за него.

Но я не ною, не жалуюсь на судьбу. Я с самого начала знал, как только развернул из золотой парчи мой дар сознания, что мог появиться в худшем месте и в гораздо худшее время. Общие условия уже известны, по сравнению с ними мои домашние невзгоды ничтожны, ими надо пренебречь. А радоваться есть чему. Я унаследую современные условия (гигиена, выходные дни, болеутоляющие, настольные лампы для чтения, апельсины зимой) и буду обитать в привилегированном уголке планеты — в сытой, свободной от эпидемий Западной Европе. Древней Эуропе, склеротической, относительно доброй, мучимой призраками, бессильной перед хулиганом, неуверенной в себе, манящем прибежище для миллионов несчастных. Непосредственным моим окружением будет не цветущая Норвегия, первая среди моих предпочтений по причине ее гигантского суверенного резерва и щедрого социального обеспечения; не вторая по желательности Италия, с ее национальной кухней и солнечным упадком; ни даже третья моя фаворитка, Франция, с ее пино-нуар и веселым самоуважением. Нет, я унаследую нечто меньшее, чем Соединенное Королевство, возглавляемое почитаемой старой королевой, где принц-бизнесмен, знаменитый добрыми делами, своими эликсирами (экстрактом цветной капусты для чистки крови) и неконституционными вмешательствами, нетерпеливо ждет короны. Здесь будет мой дом, и он вполне годный. Я мог появиться в Северной Корее, где принцип наследования так же неоспорим, но еды и свободы нехватка.

Как это я, не юный даже, даже не вчера родившийся, могу столько всего знать или знать достаточно, чтобы в столь многом ошибаться? У меня свои источники. Я слушаю. Моя мать Труди, когда с ней нет ее друга Клода, любит радио и предпочитает музыке разговоры. Кто при зарождении Интернета мог предвидеть беспрерывный рост радио или возрождение архаического слова «вещание»? Сквозь прачечные звуки желудка и кишечника я слышу новости, родник всех дурацких снов. Не щадя себя, внимательно слушаю аналитику и споры. Повторение каждый час, сводки раз в полчаса мне не надоедают. Терплю даже «Всемирную службу Би-би-си» с ребяческими вскриками синтетических труб и ксилофона между сообщениями. Посреди долгой тихой ночи могу поддать матери ногой. Она проснется, сон нарушен, включит радио. Жестокий спорт, я знаю, но к утру мы уже лучше информированы.

И она любит интернет-подкасты и развивающие аудиодиски — «Разбираемся в винах» в пятнадцати частях, биографии драматургов семнадцатого века и мировую литературную классику. «Улисс» Джеймса Джойса ее усыпляет, а меня, наоборот, приводит в трепет. В первые недели, когда она вставляла наушники, я слышал ясно: звук отлично проходит по челюстной кости, по ключице, вниз по скелетной конструкции и, мгновенно, через амнион. Даже телевизор передает большую часть своего скудного продукта через звук. И когда мама встречается с Клодом, они порой обсуждают состояние мира, чаще в скорбных тонах, хотя сами замышляют сделать его еще хуже. Помещаясь там, где я есть, и, не имея других занятий, кроме как растить тело и ум, я впитываю все, даже пустяки — а они в изобилии.

Потому что Клод — это человек, который любит повторяться. Человек рефренов. Пожимая руку незнакомому — я слышал это дважды, — он говорит: «Клод, как Дебюсси». Как же он не прав! Этот Клод — как торговец недвижимостью, он ничего не сочиняет и не изобретает. У него появляется мысль, он произносит ее вслух. Потом опять появляется, и — почему бы нет? — опять произносит. Вторично колебля воздух своей мыслью, он получает удовольствие. Он знает, что вы знаете, что он повторяется. А вот чего он не может знать — что вас это не так радует, как его. Это, как я узнал из рейтовской лекции, называется парадоксом самореференции.

Вот пример клодовского дискурса и того, как я набираю информацию. Они с матерью договорились по телефону (я слышу обоих абонентов) встретиться вечером. Не учитывая меня, как у них повелось, — ужин вдвоем при свечах. Откуда я знаю об освещении? Потому что в условленный час, когда их подводят к столу, слышу жалобу матери. У всех на столах горят свечи, а у нас — нет.

Затем слышится раздраженное пыхтение Клода, повелительное щелканье пальцев, подобострастное бормотание, исходящее, догадываюсь, от официанта, щелчок зажигалки. Теперь не хватает только еды. Но у них в руках увесистые меню — нижний край ее экземпляра я чувствую поясницей. Теперь я должен выслушать неизменную реплику Клода по поводу терминов меню — как будто он первым на свете заметил эти мелкие нелепости. Он зачитывает: «Жаренный на сковороде». Что такое «на сковороде», как не лицемерное благословение вульгарному и неполезному жаренью? Где еще можно жарить эскалоп с чили и соком лайма? В яйцеварке с таймером? Прежде чем двинуться дальше, он повторяет свою мысль, меняя акценты. Затем его вторая любимая мишень, американский импорт: «ручной нарезки». Я безмолвно декламирую его речь, пока он сам еще не начал, и тут легкое отклонение моего тела от вертикали говорит мне, что мать подалась вперед, тронула успокоительным пальцем его запястье и, нежно меняя тему, сейчас произнесет: «Выбери вино, дорогой. Что-нибудь волшебное».

Люблю разделить с ней возлияние. Вы, может быть, никогда не пробовали или забыли вкус хорошего бургундского (ее любимого) или хорошего сансера (тоже ее любимого), процеженных через здоровую плаценту. Еще до того, как вино поступит — сегодня это «Жан-Макс Роже Сансер», — еще при хлопке извлеченной пробки я ощущаю его лицом, как ласку летнего ветерка. Я знаю, что алкоголь понизит мои умственные способности. У всех понижает. Но от веселого румяного пино-нуар или пурпурного совиньона ох, как я кручусь и кувыркаюсь в моем тайном море, отскакиваю от стенок моего замка, упругих стенок замка, где я живу. Вернее, так было, когда в нем было просторнее. Теперь я получаю удовольствие в оседлом состоянии, и со вторым бокалом в моих размышлениях расцветает вольность, имя которой — поэзия. Мысли разматываются пружинистыми пентаметрами, рублеными строчками или анжамбеманами в приятной очередности. Но от третьего бокала мать всегда отказывается, и это меня ранит.

«Я должна думать о ребенке», — слышу я, когда она прикрывает бокал добродетельной ладонью. Вот тут мне хочется ухватиться за мой маслянистый шнур, как за бархатную веревку в хорошо укомплектованном доме, и дернуть, вызывая прислугу. Эй, там! Еще по одной для всей компании!

Но нет, из любви ко мне она воздерживается. И я ее люблю — как не любить? Родную мать, с которой еще предстоит познакомиться, которую знаю только изнутри. Недостаточно! Жажду узнать снаружи. Наружность — это все. Я знаю, что волосы у нее «соломенно-золотые» и ниспадают «буйными гинеями» на «плечи яблочной налитой белизны», потому что мой отец читал ей стихи об этом в моем присутствии. Клод тоже отзывался о ее волосах, но менее изобретательно. По настроению она заплетает тугие косы и укладывает бубликом на голове в стиле, как говорит отец, Юлии Тимошенко. Знаю еще, что глаза у матери зеленые, что нос ее — «перламутровая пуговка», что ей хотелось бы более крупного, что оба мужчины по отдельности обожают его такой, как есть, и уверяли ее в этом. Ей много раз говорили, что она красивая, но она относится к подобным уверениям скептически, и это придает ей невинную власть над мужчинами — так ей сказал однажды днем в библиотеке мой отец. Она ответила, что если это и правда, то власти такой она никогда не искала и не желала. Это был необычный для них разговор, и я напряженно слушал. Мой отец, которого зовут Джон, сказал, что, если бы у него была такая власть над ней или над женщинами вообще, он не представляет себе, чтобы смог от нее отказаться. По симпатическому волнообразному движению, на миг оторвавшему мое ухо от стенки, я догадался, что мать выразительно пожала плечами, словно говоря: «Значит, мужчины не такие. Не все ли равно?» Кроме того, сказала она вслух, если и есть у нее какая-то власть, то та только, какую дали ей мужчины в своих фантазиях. Потом зазвонил телефон, отец пошел к нему, и этот редкий интересный разговор о тех, у кого власть, больше не возобновлялся.

Но вернемся к моей матери, к моей неверной Труди, чьи яблочные плечи и груди и зеленый взор я жажду увидеть, чья необъяснимая потребность в Клоде предшествовала моему сознанию, моему изначальному «есть», и которая часто объясняется с ним — как и он с ней — постельным шепотом, ресторанным шепотом, кухонным шепотом, словно оба подозревают, что у матки есть уши.

Раньше я думал, что это — всего лишь интимность любовников. Но теперь я знаю. Они не тревожат воздухом голосовые связки потому, что задумали ужасное. Я слышал: если сорвется, их жизнь погублена. Они считают: если действовать, то быстро и не откладывая. Они убеждают друг друга быть спокойными и терпеливыми, напоминают друг другу, во что им обойдется ошибка, и что план их включает несколько этапов, связанных между собой, и неудача на одном этапе означает полный провал, «как одна перегоревшая лампочка гасит елочную гирлянду», — совершенно загадочное сравнение Клода, не склонного к темным речам. Замышляемое пугает их до тошноты, и они не могут говорить об этом прямо. Шепотом, эллиптически, с эвфемизмами, апориями, бормоча, откашливаясь, то и дело бросая тему.

Жаркой, беспокойной ночью на прошлой неделе, когда я думал, что они давно спят, за два часа до рассвета по отцовским часам внизу, в кабинете, мать вдруг сказала в темноту: «Мы не можем это сделать».

И тут же Клод решительно откликнулся: «Мы можем». И после минутного размышления: «Можем».

Теперь о моем отце, Джоне Кейрнкроссе, крупном мужчине, второй половине моего генома, чьи спиральные повороты судьбы сильно меня затрагивают. Только во мне родители и соединились навсегда, сладко, кисло, двумя сахарофосфатными остовами соединились в состав моей сущности. И я также сливаю Джона и Труди в моих грезах — как всякий ребенок разошедшихся родителей, мечтаю поженить их заново, эту пару оснований, — и соединить мои обстоятельства с моим геномом.

Отец иногда приходит в дом, и я вне себя от радости. Иногда он приносит ей смузи из своего любимого кафе на Джадд-стрит. У него слабость к этим липким сладостям, которые якобы продлевают ему жизнь. Не знаю, зачем он нас навещает, потому что уходит всегда в пасмурной грусти. Все мои домыслы впоследствии оказывались ошибочными, но я слушал внимательно и теперь предполагаю следующее: он ничего не знает о Клоде, по-прежнему вздыхает о моей матери, надеется когда-нибудь — и скоро — снова быть с ней и верит в ее сказку, что они разлучились не насовсем, чтобы получить «время и пространство для роста» и обновить их узы. Что он непризнанный поэт, но поэзию не бросает. Что он владелец нищего издательства и выпустил в свет первые сборники прославившихся затем поэтов и даже одного нобелевского лауреата. Приобретя известность, они переходят в крупные издательства, как взрослые дети в более просторный дом. Что измену он принимает как естественное проявление жизни и, как святой, радуется их лаврам как оправданию деятельности «Кейрнкросс-пресс». Что он опечален, а не отравлен своей несостоятельностью как поэта. Однажды он прочел Труди и мне пренебрежительную рецензию на его стихи. Говорилось, что они старомодные, чинно-правильные, излишне «красивые». Но он живет поэзией, все еще читает стихи матери вслух, преподает, рецензирует, принимает участие в молодых авторах, заседает в комитетах по присуждению премий, продвигает поэзию в школы, пишет статьи о поэзии в маленькие журналы, беседует о ней по радио. Мы с Труди однажды слышали его поздней ночью. Денег у него меньше, чем у Труди, и гораздо меньше, чем у Клода. Он помнит наизусть тысячу стихотворений.

Таково мое собрание фактов и постулатов. Склонившись над ними, как терпеливый филателист, я добавил к этому набору несколько недавних. Он страдает кожным заболеванием, псориазом, отчего руки у него шершавые и красные, шелушатся. Труди не переносит их вида и прикосновений и убеждает отца носить перчатки. Он отказывается. Он снял на полгода три паршивых комнаты в Шордиче, сидит в долгах, толст и должен больше двигаться. Только вчера я обзавелся — опять о марках — историческим экземпляром: дом, в котором живет моя мать, а я в ней, дом, куда каждый вечер приходит Клод, георгианская громадина на заносчивой Гамильтон-Террас — это дом, где вырос мой отец. На третьем десятке, когда он отращивал первую свою бороду и вскоре после женитьбы на моей матери, он получил этот фамильный особняк в наследство. Его дорогая мать давно скончалась. Все источники согласны: дом — трущоба. Все стандартные описания тут уместны: осыпается, лупится, крошится. Зимой от мороза могли залубенеть шторы; в ливень водостоки, как надежный банк, возвращают вклад с процентами; летом, как плохие банки, воняют. Но слушайте, у меня в пинцете — редчайший экземпляр, Британская Гвиана: даже в таком распадном состоянии эти пятьсот пятьдесят квадратных метров хлева принесут вам семь миллионов фунтов.

Большинство мужчин, большинство людей никогда не позволили бы супруге или супругу выгнать себя из-под родного крова. Джон Кейрнкросс не таков. Вот мои обоснованные умозаключения. Рожденный под любезной звездой, всегда готовый сделать приятное, слишком добрый, слишком серьезный, он чужд молчаливой алчности тщеславного поэта. Он в самом деле верит, что если воспоет мать в стихах (ее глаза, ее волосы, ее губы) и придет, чтобы прочесть ей вслух, то смягчит ее и будет желанным гостем в собственном доме. Но она знает, что глаза у нее совсем не «как мурава Голуэя» (он имел в виду «очень зеленые»), и, поскольку ирландской крови в ней нет, стих анемичен. Когда мы с ней слушаем, я чувствую по ее замедлившемуся сердцебиению, что глаза ее заволакивает скука, и она не в силах ощутить всей трогательности этой сцены — большой, великодушный мужчина ходатайствует о любви в немодной форме сонета.

Тысяча — может быть, преувеличение. Но отец знает много длинных стихотворений, таких, как знаменитые творения банковских служащих «Кремация Сэма Макби» и «Бесплодная земля»[2]. Труди все же терпит периодические декламации. По ней, монолог лучше разговора, предпочтительней прогулки по неполотому саду их брака. Может быть, терпит из чувства вины, уж сколько его там осталось. Когда-то, видимо, разговоры отца о поэзии были их любовным ритуалом. Странно, что она не в силах сказать ему то, о чем он, наверное, догадывается и чего она не сможет скрыть. Что она его больше не любит. Что у нее — любовник.

Сегодня женщина рассказывала по радио, как задавила на пустынной дороге собаку, золотистого ретривера. Под фарами своей машины она присела около умиравшего в страшных судорогах животного и держала его за лапу. Большие карие глаза смотрели на нее без укора. Свободной рукой женщина подобрала камень и несколько раз ударила несчастного по голове. Чтобы покончить с Джоном Кейрнкроссом, понадобился бы только один удар, один coup de vérité[3]. Но, вместо этого, когда он начинает декламировать, Труди вежливо делает вид, что слушает. Я же слушаю внимательно.

Обычно мы идем в его поэтическую библиотеку на втором этаже. Пока отец устраивается в своем кресле, слышен только громкий стук часов на каминной полке. Здесь, в присутствии поэта, я даю волю предположениям. Если отец смотрит на потолок, чтобы собраться с мыслями, то видит ветшание палладианского декора. Алебастровая пыль присыпала корешки знаменитых книг, будто сахарной пудрой. Мать, перед тем как сесть, вытирает сиденье кресла ладонью. Без увертюры отец набирает в грудь воздуха и начинает. Он декламирует плавно, с чувством. Большинство современных стихотворений оставляют меня холодным. Слишком много о себе, слишком глянцево-равнодушно о других, слишком много осечек в слишком коротких строках. Но теплые, как объятья братьев — Джон Китс и Уилфред Оуэн. Кто не хотел бы написать: «И яблоко под карамелью, и айва, и сливы, и горлянка»[4] или «Им саван — бледность лиц девичьих»?[5]

Я вижу мать его обожающими глазами с другого конца комнаты. Она погрузилась в большое кожаное кресло времен фрейдовской Вены. Она грациозно подвернула под себя стройные ноги. Локоть оперт на подлокотник, рука подпирает склоненную голову, а пальцы другой руки тихонько барабанят по щиколотке. День жаркий, открыты окна, за ними — приятный гул уличного движения в Сент-Джонс-Вуде. Лицо у нее задумчивое, нижняя губа кажется тяжелой. Она облизывает ее чистым розовым языком. Несколько светлых завитков волос влажно прилипли к шее. Ситцевое платье, скроенное просторно из-за меня — светло-зеленого цвета, светлее ее глаз. Спокойная работа вынашивания идет своим чередом, и она ощущает усталость — приятную. Джон Кейрнкросс видит летний румянец на ее щеках, плавную линию плеча и шеи и набухших грудей, многообещающую выпуклость, под которой — я, незагорелые бледные икры, гладкую подошву высунувшейся ступни, рядок по росту выстроившихся невинных пальчиков, словно детишек на семейном фото. Все в ней, думает он, доведено до совершенства беременностью.

Он не видит, что она ждет не дождется его ухода. Что это безнравственно с ее стороны требовать, чтобы он жил отдельно, — сейчас, когда мы на третьем триместре. Неужели он так смиренен в своем уничижении? Такой большой мужчина — метр девяносто, я слышал, — великан с густыми черными волосами на могучих руках, глупый великан, если думает, что это правильно — освободить жене «пространство», в котором она якобы нуждается. Пространство! Ей бы сюда зайти, где я палец согнуть не могу. В лексиконе моей матери пространство, ее потребность в нем — искривленная метафора, если не синоним. Ее эгоизма, обмана, жестокости. Но погодите — я люблю ее, она мое божество, и я в ней нуждаюсь. Беру свои слова назад! Во мне говорило страдание. Я живу в таком же заблуждении, как мой отец. И это правда. Ее красота, и отстраненность, и готовность — они одно.

Над ней, как мне представляется, истлевший потолок библиотеки вдруг высыпает облако клубящихся частиц, и они проплывают в косом снопе солнечного света. Как же горят они на фоне коричневой потрескавшейся кожи кресла, в котором могли сидеть и Гитлер, и Троцкий, и Сталин в их венские деньки, когда они были еще только зародышами будущих себя! Я уступаю. Я — в ее власти. Прикажет — отправлюсь в Шордич, дозревать в ссылке. Пуповина не нужна. Мы с отцом соединены в безнадежной любви.

Несмотря на все сигналы — ее скупые реплики, зевки, общую невнимательность, — он засиживается до первых сумерек, вероятно, в надежде на ужин. Но мать ждет Клода. Наконец под предлогом усталости она выпроваживает мужа. Она провожает его до двери. Он долго и нерешительно прощается — как можно остаться равнодушным к грусти в его голосе? Мне больно думать, что он согласен на любое унижение, лишь бы провести с ней еще пять минут. Ничто, кроме его характера, не мешает поступить так, как поступил бы другой, — пойти с ней в хозяйскую спальню, туда, где были зачаты и сам он, и я, разлечься на кровати или в ванне, в густом облаке пара, потом созвать друзей, разлить вино — быть хозяином в своем доме. Но нет, он надеется чего-то добиться добротой и рабским потворством ее желаниям. Хотел бы ошибиться, но ждет его двойное поражение: она будет все так же презирать его за слабость, а он — страдать еще больше, чем полагалось бы. Его визиты не заканчиваются, они затухают. После него в библиотеке остается резонирующее поле печали; мнимая форма, разочарованная голограмма медленно гаснет в его кресле.

Она провожает его к выходу, и вот мы подходим к уличной двери. Разруха в доме обсуждается постоянно. Я знаю, что одна петля оторвалась от дверной коробки. Плесневый грибок превратил архитрав в слежавшийся порошок. Некоторых плиток на полу не хватает, иные треснули — некогда красочный ромбовидный узор георгианской эпохи восстановить невозможно. Эти трещины и лакуны прячутся под пластиковыми пакетами с пустыми бутылками и протухшей пищей. Они валяются под ногами — символы мерзости запустения: детриты пепельниц, бумажные тарелки с отвратными ранами кетчупа, скособочившиеся чайные пакетики, словно мешочки с зерном, припасенные мышами или эльфами. Уборщица уволилась в грустях задолго до моего возникновения. Труди знает, что не дело это для беременной — таскать мусор в урны с тяжелой крышкой. Она вполне могла бы попросить отца прибраться в холле, но не просит. Домашние обязанности могут перетечь в домашние права. И она, быть может, разрабатывает складную легенду его дезертирства. В этой версии Клод остается гостем, посторонним, но я слышал, как он объяснял, что уборка в одном углу дома только подчеркнет хаос в других местах. Несмотря на жару, я хорошо защищен от вони. Мама жалуется на нее почти каждый день, но вяло. Это лишь один из аспектов домашнего распада.

Она может подумать, что лепешка творога на его туфле или вид замшелого апельсина у плинтуса ускорит их прощание. Ошибается. Дверь открыта, одной ногой он переступил порог, а мы с ней ждем второго шага. Клод должен прийти через пятнадцать минут. Иногда приходит раньше. Поэтому Труди волнуется, но хочет выглядеть сонной. Она стоит как на иголках. Сальный квадратик бумаги, в которой было завернуто несоленое масло, прилип к подошве ее сандалии и измазал ей пальцы. Скоро она об этом расскажет Клоду в юмористических тонах.

Мой отец говорит:

— Слушай, нам правда надо поговорить.

— Да, но не сейчас.

— Мы все откладываем.

— Не могу передать тебе, как я устала. Ты себе не представляешь, каково это все. Мне надо просто лечь.

— Конечно. Почему я и думаю переехать сюда — чтобы тебе…

— Джон, прошу, не сейчас. Мы уже это обсуждали. Мне нужно еще время. Будь же рассудительным. Я ношу твоего ребенка — ты не забыл? Сейчас не время думать о себе.

— Мне не нравится, что ты тут одна, я ведь мог бы…

— Джон!

Слышу, со вздохом ее обнимает — насколько она подпустила к себе. Потом, чувствую, взяла его повыше запястья, видимо, чтобы не коснуться шелушащейся кисти, разворачивает его и мягко подвигает к улице.

— Милый, иди же…

Потом, когда усталая, рассерженная мать усаживается в кресло, я возвращаюсь к изначальным размышлениям. Что это за существо? Большой Джон Кейрнкросс, кто он — наш посланец в будущее? Образец человека, который покончит с войнами, хищничеством, рабством и будет заботливым и равным с женщинами мира? Или будет изничтожен, затоптан скотами? Посмотрим.

Кто этот Клод, этот крот, тихой сапой протиснувшийся между моей семьей и моими надеждами? Я услышал однажды и взял на заметку: тупой мужлан. Мои виды на будущее неясны. Его существование отнимает у меня законное право на счастливую жизнь с обоими родителями. Если не придумаю план. Он заворожил мою мать и вытеснил отца. Его интересы — не мои интересы. Он меня раздавит. Если только, если, если… — шорох слова, призрачный знак перемены судьбы, блеющий хорей надежды проплывает по моим мыслям, как мушка по стекловидной влаге глаза. Всего лишь надежда.

И Клод, как мушка, почти нереален. Даже не колоритный проходимец, ни грамма от улыбчивого прохвоста. Нет, тупой до гениальности, пошлый до изумления; его банальности отточены, как арабески Голубой мечети. Вот человек, который все время насвистывает — не песни, а джинглы, рингтоны; который приветствует утро сотовой пародией на гитару Тарреги[6]. Его однообразные замечания — нудная капель, скудные фразы дохнут на ходу, как осиротелые цыплята. Он купает причинные места в раковине, где мать моет лицо. Он понимает только в одежде и в машинах. Он ни за что не купит такую-то, или такую-то, или гибридную… и даже за руль в такой не сядет. Он покупает костюмы только на такой-то, нет, на такой-то улице в Мейфэре, рубашки на какой-то другой, носки — у… не может вспомнить… Или у… но. Никто больше не заканчивает фразу на «но».

Его тухлый, мутный голос. Всю жизнь я терплю это двойное мучение: его свист и его речь. Лицезреть его хотя бы не надо, но это скоро изменится. В родильной палате, явившись на тусклый свет из кровавой развилки, чтобы встретиться с ним (Труди решила, что присутствовать будет не отец, а он), какую бы форму он ни принял, я по-прежнему буду задаваться вопросом: что моя мать делает? Что ей понадобилось? Сотворила Клода, чтобы наглядно показать загадку эроса?

Не каждый знает, каково иметь в сантиметре от носа пенис отцовского соперника. На этой поздней стадии им бы воздерживаться ради меня. Если не медицина, то хотя бы вежливость этого требует. Я закрываю глаза, я скрежещу деснами, я упираюсь в стенки матки. От такой турбулентности оторвались бы крылья у «Боинга». Моя мать подстегивает любовника, подхлестывает своими ярмарочными выкриками. Гонка по вертикальной стене! Каждый раз, при каждом ходе поршня я боюсь, что он прорвется, ткнется в мой мягкий череп и обсеменит мои мысли своей эссенцией, сметаной своей банальности. Тогда, с поврежденным мозгом, я буду думать и говорить, как он. Я буду сыном Клода.

Но лучше оставьте меня в бескрылом «Боинге» посреди Атлантики, чем еще одна его прелюдия к половому акту. Вот я в переднем ряду сижу неудобно вниз головой. Постановка минималистская, холодно-современная, на двоих. Освещение включено; является Клод. Раздевать намерен себя, а не ее. Аккуратно складывает одежду на стуле. Нагота его непримечательна, как костюм бухгалтера. Ходит по спальне, то по авансцене, то вдоль задника, безволосый, под моросью своего монолога. Розовое подарочное мыло для тети надо вернуть на Керзон-стрит, видел сон, но мало что запомнилось, цена на дизельное топливо, ощущение такое, что сегодня вторник. А ведь нет. Каждая новая яркая тема, кряхтя, становится на ножки, шатается, падает под следующую. А мама? На кровати, под простыней, частично одетая, вся внимание, отзывчиво мыкает, сочувственно кивает. Знаю только я: под покрывалом указательный палец сгибается над скромным клитором и приятно на сантиметрик уходит внутрь. Этим пальцем она легонько покачивает, со всем соглашаясь открытой душой. Я полагаю, это прелестное ощущение. Да, тихо говорит она, вздыхая, она тоже сомневалась в этом мыле, да и у нее сны быстро забываются, и тоже кажется, что вторник. О дизельном топливе ничего — маленькое послабление.

Его колени вдавливают матрас неверности, недавно еще принимавший моего отца. Большими пальцами она привычно стягивает штанишки. Входит Клод. Иногда он называет ее своей мышкой, и это ей, кажется, приятно. Никаких поцелуев, никаких поглаживаний и ласк, никаких приливов чувства, шаловливых грез. Только ускоряющийся скрип кровати, и, наконец, моя мать въезжает на вертикальную стену и начинает кричать. Вы наверное знаете этот старый аттракцион с мотоциклистом в стакане. Он ускоряется, центробежная сила прижимает его к стене, пол головокружительно уходит вниз. Труди вращается все быстрее, ее лицо слилось в пятно клубники со сливками, там, где были глаза, — зеленый мазок ангелики. Она кричит все громче и, наконец, с последними вверх-вниз криком-содроганием слышится его придушенный хрюк. Короткая пауза. Клод выходит. Матрас снова вдавливается, и слышится — уже из ванной — реприза насчет Керзон-стрит, или дня недели, и веселая проба мобильного мотивчика. Один акт, три минуты максимум, без повторов. Часто она присоединяется к нему в ванной, и, не соприкасаясь, освобождают себя от продуктов партнера теплой водой. Никаких нежностей, сладкой дремоты с переплетенными конечностями. Во время этого короткого омовения, просвежив мозги оргазмом, они часто составляют какой-то план, но из-за кафельного эха и льющейся воды слова до меня не доходят.

Вот почему я так мало знаю об их заговоре. Только то, что он их возбуждает, и они понижают голос, хотя думают, что они одни. Не знаю я и фамилии Клода. По профессии он застройщик, хотя не такой удачливый, как большинство. Недолгое доходное владение многоквартирным домом в Кардиффе было пиком его достижений. Богат? В наследство получил семизначную сумму, теперь она, кажется, съежилась до четверти миллиона. Он уходит от нас около девяти, возвращается в седьмом часу. Вот два взаимно противоположных тезиса. Первый: под бесцветной личиной скрывается жесткий персонаж. Такая серость вряд ли встречается на свете. За ней прячется кто-то умный, недобрый, расчетливый. Как человек он собственное творение, устройство, само себя сконструировавшее, инструмент жестокого обмана — замышляет против Труди, замышляя вместе с ней. Второй: он таков, каким кажется. И сверху негусто, и снизу пусто; такой же очевидный интриган, как она, только поглупее. А ей — зачем сомневаться в мужчине, если за три минуты без малого забрасывает ее через ворота в рай? Я же пока с выводами не тороплюсь.

Надеюсь выяснить больше — не спать всю ночь и послушать их расторможенный утренний щебет. Не характерное для Клода «мы можем» сперва заставило меня усомниться в его тупоумии. С тех пор прошло пять дней — и ничего. Бужу мать пинком, но она не хочет беспокоить любовника. Она загружает в уши лекцию и отдается чудесам Интернета. Слушает, что придется. Я все это слышал. Промышленное разведение опарыша в Юте. Пешеходная прогулка по Баррену. Последнее отчаянное контрнаступление Гитлера в Арденнах. Сексуальный этикет у яномами. Как Поджо Браччолини спас Лукреция от забвения. Физика тенниса.

Я не сплю, я слушаю, я узнаю́. Сегодня рано утром, за час до рассвета, материя была серьезнее обычного. Через материнские кости я соприкоснулся со скверным сном в форме лекции. Ситуация в мире. Специалист по международным отношениям, женщина с густым голосом, сообщила мне, что мир нездоров. Она рассматривала два душевных состояния: жалость к себе и агрессию. Бедный выбор для отдельного человека.

А в сочетании, для группы государств — опасный взвар, опьянивший теперь русских на Украине, как недавно еще — их друзей сербов в другом уголке мира.

С нами не считались — теперь мы себя покажем. Теперь, когда Российское государство превратилось в политическое крыло организованной преступности, новую войну в Европе уже нельзя считать немыслимой. С танковых дивизий у южной границы Литвы и перед северо-германской равниной смахнули пыль. То же зелье воспламеняет исламских маргиналов. Чаша выпита до дна, и повсеместно крик: мы были унижены, мы будем отомщены.

Лектор не ждала от нашего рода ничего хорошего: процент психопатов в нем постоянен — человеческая константа. Вооруженная борьба, справедливая или нет, их привлекает. Их стараниями локальные споры перерастают в крупные конфликты. Европа, на ее взгляд, находится в экзистенциальном кризисе, она раздражительна и слаба, разновидности самолюбивого национализма взрастают на том же горячительном пойле. Неразбериха в ценностях, вызревает бацилла антисемитизма, популяция иммигрантов изнывает от скуки и злобы. Повсюду растет экономическое неравенство, сверхбогатые — отдельная раса господ. Ухищрения государств направлены на создание новых дивных видов оружия, глобальных корпораций — на уход от налогов, самодовольных банков — на миллионные рождественские премии своему начальству. Китай, слишком большой, чтобы нуждаться в друзьях и советах, цинично щупает берега соседей, насыпает острова из тропического песка, готовится к войне, считая ее неизбежной. Мусульманские страны страдают от религиозного пуританства, нездорового отношения к сексу, удушения всяческой новизны. Ближний Восток — это реактор-размножитель, чреватый новой мировой войной. Соединенные Штаты — удобный недруг, едва ли надежда человечества — повинны в пытках, бессильны перед своим священным текстом, созданным в век напудренных париков, неоспоримым, как Коран. Их нервное население, страдающее тучностью, испуганное, одолеваемо безотчетным гневом, презирает власть, с каждым новым пистолетом убивает сон. Африка еще не научилась партийному демократическому трюку — мирной передаче власти. Тысячи ее детей еженедельно умирают от нехватки простых вещей — чистой воды, москитных сеток, дешевых лекарств. Всех жителей Земли уравнивают и объединяют надоевшие печальные факты: изменение климата, исчезновение лесов, животных и полярных льдов. Высокодоходная ядовитая агротехника уничтожает биологическую красоту. Океаны превращаются в слабую кислоту. От горизонта быстро надвигается мочевое цунами — умножение стариков, раковых больных и слабоумных, нуждающихся в уходе. А вскоре — демографический перелом, катастрофическая убыль населения. Свобода слова больше не свобода, либеральная демократия уже не очевидный порт назначения, роботы отнимают рабочие места, свобода — в ближнем бою с безопасностью, социализм дискредитирован, капитализм растлен, разрушителен и дискредитирован, альтернатив не видно.

В заключение, сказала она, эти беды — дело наших рук, нашей двойственной природы. Смышленой и инфантильной. Мы построили слишком сложный и опасный мир, с ним уже не в силах управляться наш драчливый вид. При такой безнадежности большинство уповает на сверхъестественное. Это — сумерки второго Века Разума. Мы были изумительны, но теперь мы обречены. Двадцать минут. Чик.

С тревогой перебираю мою пуповину. Мои успокоительные четки. Подождите, подумал я. Поскольку оно у меня впереди, что не так с моим ранним детством? Я уже наслушался похожих речей и подсобрал контраргументов. Пессимизм легко дается и даже греет — знак отличия интеллектуалов во всем мире. Он освобождает мыслящие классы от необходимости решать. Нас пьянят мрачные мысли в пьесах, стихах, романах, фильмах. С какой стати верить этой картине, если человечество никогда еще не было таким богатым и здоровым и люди доживают до преклонных лет? Меньше, чем когда-либо, умирает в войнах и при родах, и столько знаний, столько истин, подаренных наукой, стало доступно всем нам. Отзывчивость, чуткое отношение к детям, животным, чужим религиям, к неизвестным, далеким иностранцам с каждым днем проявляются все заметнее. Сотни миллионов освобождены от жалкой нищеты. На Западе люди самого скромного достатка могут нежиться в кресле, слушая музыку, и мчаться по ровным шоссе вчетверо быстрее лошади, пущенной вскачь. Оспа, полиомиелит, холера, корь, высокая детская смертность, неграмотность, публичные казни, практика полицейских пыток — во многих странах всему этому не осталось места. А еще недавно эти бедствия были повсеместными. Солнечные панели, ветровые электростанции, атомная энергия и еще не изобретенные устройства освободят мир от вредных выбросов углекислого газа; трансгенные продукты избавят нас от губительного химического земледелия, а самых бедных — от голода. Общемировая миграция в города вернет громадные территории в первозданное состояние, снизит рождаемость, спасет женщин от власти невежественных деревенских патриархов. А что сказать о повседневных чудесах, благодаря которым простому рабочему позавидовал бы Цезарь Август — о безболезненной стоматологии, электрическом освещении, мгновенной связи с любимыми людьми, доступе к лучшей музыке, какая родилась на свет, к кухне разных народов? У нас невпроворот привилегий и удовольствий — и жалоб, а у кого еще нет, скоро будет так же. Что до русских, то же самое говорилось о католической Испании. Мы ожидали испанских полчищ на наших берегах. Но, как чаще всего и бывает, этого не произошло. Вопрос решили брандеры и кстати случившийся шторм, отогнавший их на север Шотландии. Нас всегда будет тревожить нынешнее положение вещей — таково уж нелегкое бремя сознания.

Один только гимн золотому миру, которым я скоро буду обладать. В своем заточении я стал знатоком коллективных снов. Кто знает, в чем истина? Я и для себя-то не очень могу подыскать подтверждения. На каждый тезис найдется в ответ другой, иногда прямо противоположный. Как и прочие люди, я приму тот, какой захочу, какой меня устраивает.

Но размышления меня отвлекли, я пропустил начало разговора, ради которого не спал. Увертюру, утреннюю серенаду. До звонка будильника оставались минуты. Клод что-то тихо произнес, мать ответила, он еще что-то сказал. Я прислушался. Спружинил матрас. Ночь была теплой. Должно быть, это Клод сел и снимает футболку, в которой спал. Он говорит, что днем хочет встретиться с братом. Брата он и раньше упоминал. Надо было слушать внимательнее. Но тема была скучная — деньги. Счета, налоги, долги.

Клод говорит:

— Вся его надежда — на этого поэта, подписал с ним контракт.

Поэта? Очень мало кто подписывает контракт с поэтом. Я только одного знаю. Его брат?

Мать говорит:

— А да, с этой женщиной. Забыла фамилию. Пишет о совах.

— О совах! Зажигательная тема — совы! Но вечером надо с ним встретиться.

Она медленно говорит:

— По-моему, не стоит. Не сейчас.

— Иначе опять придет сюда. Не хочу, чтобы он тебя беспокоил. Но.

Мать отвечает:

— И я не хочу. Но это надо сделать, как я советую. Медленно.

Молчание. Клод берет свой телефон с тумбочки и заранее отключает будильник.

Наконец он говорит:

— Я одолжу брату деньги — это будет хорошее прикрытие.

— Но не очень много. Вряд ли мы получим их назад.

Они смеются. Потом Клод и его посвисты удаляются в ванную, мать поворачивается на бок и засыпает, а я остаюсь в темноте наедине с возмутительным фактом и думаю о своей глупости.

Когда я слышу дружелюбный шум проезжающих машин, и легкий ветерок шуршит, как я догадываюсь, листьями конского каштана, и портативный приемник подо мной скрипуче потрескивает, и тусклое коралловое свечение, затянувшиеся тропические сумерки освещают мое внутреннее море с миллиардами плавающих частичек, — тогда я понимаю, что мать загорает на балконе перед отцовской библиотекой. Знаю еще, что кружевную чугунную ограду балкона с орнаментом из дубовых листьев и желудей скрепляют только исторические слои черной краски и к ней нельзя прислоняться. Эту полку из крошащегося бетона на консолях объявили ненадежной сами строители, не заинтересованные в ремонте. Балкон узкий, шезлонг, на котором сидит мать, может встать на нем только вкось, почти параллельно стене. Труди босая, в лифчике от бикини и в коротких шортах, едва вмещающих меня. Наряд ее венчают солнечные очки в виде сердечек с розовой оправой и соломенная шляпа. Это я знаю потому, что мой дядя — дядя! — спросил ее по телефону, во что она одета. Она игриво описала, во что.

Несколько минут назад радио сказало нам, что сейчас четыре часа. У нас с ней на двоих бокал, а может, и бутылка «Мальборо совиньон блан», не самого моего любимого; той же породы, но менее травянистых тонов я предпочел бы сансер. Желательно «Шавиньоль». Несколько кремнистая, минеральная резкость его букета смягчила бы грубый натиск прямых солнечных лучей и печное дыхание растрескавшегося фасада.

Но мы сейчас в Новой Зеландии[7], и она в нас, и два дня мне так радостно не было, как сейчас. Труди охлаждает вино замороженными пластиковыми кубиками со спиртом. Ничего против этого не имею. Благодаря тому, что живот матери обращен к солнцу, я получаю первое представление о цвете и форме: в красном полумраке, как в фотолаборатории, различаю свои ладони перед лицом и пуповину, намотанную на живот и колени. Вижу, что ногти нуждаются в стрижке, хотя мне до выхода еще две недели. Хочется думать, что она сидит на солнце, чтобы вырабатывать витамин D для роста моих костей, что выключила радио, чтобы лучше обдумать мое существование, что поглаживает место, где, по ее расчетам, находится моя голова, и это — проявление нежности. Но, может быть, просто загорает, а жара мешает слушать радиоспектакль про императора Великих Моголов Аурангзеба, и ладонью поглаживает беспокоящее вздутие. Короче говоря, в ее любви я не уверен.

Три бокала вина не приносят никакого решения, и боль от новости не проходит. А все же какую-то приятную отстраненность я ощущаю: на несколько полезных шагов отошел и вижу себя с высоты метров в пять, как сорвавшегося альпиниста, навзничь, с раскинутыми руками лежащего на скале. Теперь я могу осмыслять свое положение, не только чувствовать, но и думать. Белое вино из южного полушария способствует. Так. Мать предпочла моему отцу его брата, мужа обманула, сына погубила. Мой дядя украл у брата жену, обманул отца своего племянника, грубо обходится с сыном невестки. Отец мой по натуре беззащитен; я беззащитен ввиду моих обстоятельств. Мой дядя — четверть моего генома и половина генома моего отца, но с отцом у него не больше общего, чем у меня с Вергилием или Монтенем. Какая подлая часть меня — этот Клод, и как мне это узнать? Я мог бы быть собственным братом и обманывать себя, как он обманул своего. Когда я рожусь и наконец останусь один, я эту четверть захочу вырезать кухонным ножом. Но тот, у кого нож, тоже будет моим дядей, квартирующим в моем геноме. Тогда увидим, как не шевельнется нож. И представление об этом — тоже отчасти его представление. И об этом тоже.

Мои отношения с Труди складываются не лучшим образом. Я думал, что ее любовь могу принимать как данность. Но на рассвете слышал, как об этом спорили биологи. Беременные матери должны выгонять своих жильцов из чрева. Природа, тоже мать, велит бороться за ресурсы, которые могут понадобиться моим будущим сестричкам или братикам. Источник моего здоровья — Труди; но она должна оберегать и свое от меня. Так зачем ей беспокоиться еще о моих чувствах? Если в ее интересах и того еще не зачатого шибздика, чтобы я был недокормлен, зачем ей нервничать из-за того, что меня расстраивают эти рандеву с дядей? Биологи сказали еще, что самая умная стратегия для моего отца — подсунуть сына на воспитание другому мужчине, а самому — отцу моему! — размножать свои подобия с другими женщинами. Как холодно, как бездушно! Выходит, мы все одиноки, даже я, и каждый топает по пустынному шоссе, нося на палке через плечо узелок тайных умыслов, графиков бессознательно-корыстных предприятий.

Как с этим примириться, как поверить в такой мрак? Почему мир так грубо устроен? Во многих других отношениях люди благоволят друг другу. Готовность это не все. Я ведь у матери не просто квартирант. Отец ведь не размножиться жаждет; он хочет быть с женой и с единственным сыном, конечно. Я не верю этим мудрецам от науки о человеке. Он должен любить меня, хочет вернуться домой, будет заботиться обо мне — если ему позволят. А она ни разу не забыла меня покормить и до нынешнего дня, заботясь обо мне, воздерживалась от третьего бокала. Это не ее любовь угасает. Моя. Это мое негодование встает между нами. Не стану говорить, что ненавижу ее. Но бросить поэта, какого угодно поэта, ради Клода!

Это жестоко, тем более жестоко, что поэт такой кроткий. Джон Кейрнкросс выселен из родового дома, дедом купленного, выселен под философским предлогом «личностного роста» — сочетание слов такое же парадоксальное, как «музыка для всех». Разделиться, чтобы быть вместе, отвернуться, чтобы обняться, отказаться от любви, чтобы полюбить. Он на это клюнул. Какой растяпа! Между его слабостью и ее лживостью была зловонная трещина, самопроизвольно родившая выползка-дядю. А я поселился здесь, закупорен в своей частной жизни, в затянувшихся душных сумерках, и нетерпеливо мечтаю.

О том, что мог бы сделать, достигнув своего апогея. Скажем, через двадцать восемь лет. Потертые тугие джинсы, рельефный брюшной пресс, двигаюсь как пантера, временно бессмертен. Везу моего древнего отца в такси из Шордича и, вопреки протестам почтенной Труди, водворяю в его библиотеку и в спальню. Старого выползка-дядю хватаю за шкирку и выбрасываю в забитую листьями сточную канаву на Гамильтон-Террас. Ворчание матери пресекаю небрежным поцелуем в затылок.

Но вот сама ограничительная истина жизни: у нас всегда сейчас, всегда здесь, а не тогда и не там. А сейчас мы жаримся в лондонском пекле и на непрочном балконе. Слышу, как она наполняет бокал, плюх пластиковых кубиков, ее тихий вздох, скорее тревожный, чем довольный. Четвертый бокал. Наверное, думает, что я выдержу — достаточно подрос. Да, достаточно. Мы пьянеем, потому что сейчас ее любовник совещается с братом в безоконной редакции «Кейрнкросс-пресс».

Чтобы отвлечься, обращаюсь мыслями к ним, подслушиваю их разговор. Чистая работа фантазии. Все — вымышленное.

На заваленный бумагами стол ложатся мягкие пачки денег.

«Джон, она по-настоящему любит тебя, но попросила меня, как надежного члена семьи, просить тебя, чтобы ты еще немного пожил отдельно. Укрепит ваш брак. Кхм. Все будет хорошо, в конце концов. Я так понимаю, ты задолжал за квартиру. Но. Пожалуйста, скажи «да», возьми деньги, пусть побудет одна».

Они лежат между братьями, пять тысяч фунтов грязными полусотенными — пять пахучих стопок красноватого окраса. По сторонам — книги стихов, кое-как сложенные рукописи, наточенные карандаши, две стеклянные пепельницы, почти полные, бутылка виски — мягкого «Томинтаула» почти на донышке, хрустальный стакан с мертвой мухой на внутренней стенке, несколько таблеток аспирина на бумажной салфетке. Неряшливые приметы честного труда. Предполагаю вот что. Мой отец никогда не понимал младшего брата. Считал, что он того не стоит. И Джон не любил конфронтаций. Он избегает смотреть на деньги. У него и в мыслях нет объяснять, что он хочет только вернуться домой к жене и сыну, и больше ничего.

Вместо этого он говорит:

«Они пришли вчера. Хочешь послушать стихи о сове?»

Очередная бессмысленная причуда. Клод их с детства не переносит. Он мотает головой, пожалуйста, избавь меня — но поздно.

У отца в шелушащейся руке машинописный листок.

«Одинокая серая хищница…» — начинает он. Ему нравится трехстопный анапест.

«Значит, не возьмешь, — хмуро перебивает брат. — Вольному — воля».

И червячными банкирскими пальцами складывает стопки и выравнивает, обстукивая об стол, извлекает из ниоткуда резиновое колечко, через две секунды отправляет пачку во внутренний карман блейзера с серебряными пуговицами и встает с таким видом, как будто ему жарко и тошно.

Отец не торопясь читает следующий стих.

«Нас смущает этот гулкий крик из… — Он останавливается и мягко спрашивает: — Тебе, правда, надо идти?»

Даже внимательному наблюдателю не расшифровать этот стенографический разговор братьев, устоявшуюся его грусть. Его нормы, правила сложились давно и не подлежат пересмотру. Относительное богатство Клода не учитывается. Он остается младшим братом, неполноценным, придавленным, возмущенным. У отца его ближайший живой родственник вызывает недоумение, но не сильное. Он со своей позиции не сдвигается, и в ней слышится насмешка. Но нет. Это хуже насмешки: это безразличие, и он даже не сознает его. Ему безразличны и квартплата, и деньги, и предложение Клода. Но он тактичный человек и поэтому вежливо встает, чтобы проводить брата, а проводив, снова садится за стол: деньги, лежавшие там, забыты, и Клод забыт. Снова в руке у отца карандаш, в другой — сигарета. Он вернется к тому, что только и имеет смысл: вычитывать гранки перед сдачей в набор — и не поднимет головы до шести часов, чтобы выпить виски с водой. Сперва вытряхнет муху из стакана.

Как из долгого путешествия, возвращаюсь в лоно. На балконе ничего не изменилось. Только я чуть захмелел. В честь моего возвращения Труди выливает в стакан остатки. Кубики уже не остужают, вино тепловатое, но она права — лучше прикончить его сейчас. Оно не сохранится. Ветерок еще шелестит в каштанах, к вечеру движение на улице становится сильнее. Солнце спускается, становится жарче. Мне жара не мешает. Остатки совиньона доходят до меня, и я решаю переосмыслить ситуацию. Меня не было. Без лестницы и веревки я птицей перемахнул ограду, оставив позади мои сейчас и здесь. Моя ограничительная истина была ошибочной: я могу выйти, когда захочу, вышвырнуть Клода из нашего дома, попасть к отцу в кабинет, быть любящим невидимым соглядатаем. В фильмах так же интересно? Я выясню. Можно зарабатывать придумыванием таких экскурсий. Но реальность, ограниченная действительность тоже увлекательна, и я с нетерпением жду, когда вернется Клод и расскажет нам, что было на самом деле. Моя версия наверняка окажется неправильной.

Матери тоже не терпится узнать. Если бы она не пила за двоих, не делила со мной заправку, лежала бы сейчас на полу. Двадцать минут спустя мы возвращаемся в дом, через библиотеку, и поднимаемся в спальню. Ходить босиком в этом доме надо осторожно. Что-то хрустнуло у нее под ногой, она вскрикнула, кренясь и шатаясь, приваливается к перилам. Тут мы останавливаемся, чтобы осмотреть подошву. Выругалась вполголоса — значит, наверное, кровь, но не очень много. Она ковыляет по спальне, вероятно, оставляя след на светлом, насколько я знаю, ковре, заваленном одеждой, туфлями и чемоданами, так и не разобранными до конца после поездок, происходивших до меня.

Мы заходим в гулкую ванную — большой и грязный сарай, как я слышал. Она выдвигает ящик, нетерпеливо гремит и шуршит его содержимым, пробует другой и в третьем находит пластырь. Садится на бортик ванны и кладет несчастную ступню на колено. Судя по тихому, раздраженному кряхтению, до ранки трудно достать. Если бы я мог встать на колени рядом и помочь! Но я и мешаю ей наклониться — из-за моих размеров. Хотя она молодая и стройная. Лучше, решает она, надежнее, будет расчистить место и сесть на твердый кафельный пол. Но и тут ей неудобно. Это все я виноват.

Там мы и сидим и возимся, когда снизу раздается голос Клода:

— Труди! Ох, боже мой! Труди!

Торопливый топот, и он снова выкрикивает ее имя. Потом его тяжелое дыхание в ванной.

— Порезала ногу каким-то дурацким осколком.

— Кровь по всей спальне. Я думал… — Он не говорит нам, что надеялся на мою кончину. Вместо этого: — Дай, я сделаю. А не надо сперва промыть?

— Заклеивай.

— Сиди спокойно. — Теперь его очередь кряхтеть. Затем: — Ты пила?

— Отстань. Заклеивай.

Наконец дело сделано, и он помогает ей встать. Мы качаемся.

— Черт возьми! Сколько ты выпила?

— Бокал всего.

Она садится отдыхать на бортик ванны.

Он уходит в спальню и через минуту возвращается.

— Эту кровь с ковра нам никогда не убрать.

— Попробуй чем-нибудь потереть.

— Говорю тебе, она не отходит. Смотри — вот пятно. Сама попробуй.

Я редко слышал, чтобы Клод выражался так решительно. Последний раз — когда сказал «Мы можем».

Мать тоже услышала непривычное и говорит:

— Что случилось?

— Он взял деньги, не поблагодарил. И слышишь? Ему прислали уведомление насчет квартиры в Шордиче. Он переезжает сюда. Говорит, что нужен тебе, неважно, что ты отказываешься.

Эхо в ванной замирает. Слышно только их дыхание — обдумывают. Наверное, смотрят друг другу в глаза красноречивым взглядом.

— Так вот вот, — произносит он наконец свою бессодержательную реплику. Подождав, добавляет: — Ну?

Тут сердце матери начинает биться все быстрее. Не только быстрей, но и громче — как звучные толчки в неисправном водопроводе. Что-то происходит и в ее кишечнике. Что-то там расслабляется с попискиванием, а выше, где-то над моими ногами, какие-то соки устремляются по извилистым трубкам к неизвестным пунктам назначения. Ее диафрагма вздымается. Я крепче прижимаю ухо к стенке. Под такое крещендо недолго упустить важный факт.

Тело не может лгать, но в уме другая музыка, потому что когда мать наконец заговорила, голос ее ровен, полностью под контролем.

— Я согласна.

Клод придвигается, говорит тихо, почти шепотом.

— Но. Что ты думаешь?

Они целуются, и она начинает дрожать. Я чувствую его руки у нее на талии. Они снова целуются, с языками, беззвучно.

Она говорит:

— Страшно.

Он отвечает их приватной шуткой:

— Если слышно.

Но они не смеются. Чувствую, что Клод прижимается к ней пахом. Это ж надо — возбудиться в такую минуту! Как же мало я понимаю! Она находит его молнию, дергает вниз и гладит его, а его указательный палец пролезает снизу под ее шорты. Чувствую лбом его повторные нажимы. Не подняться ли нам наверх? Нет, слава богу — он продолжает разговор:

— Решай.

— Я боюсь.

— Но помни. Отсрочка шесть месяцев. У меня дома. Семь миллионов в банке. Ребенка куда-то поместили. Но. То есть что и как. Хм. Быть?

Собственные практические вопросы успокаивают его, позволяют вынуть палец. Не секс, а опасность. Но ее пульс, чуть было утихший, снова разгоняется из-за его вопроса. Ее кровь прошибает меня глухим стуком, словно далекая канонада, и я чувствую, как сама она бьется над выбором. Я орган ее тела, неотделим от ее мыслей. Я участник того, что она собирается сделать. Когда оно приходит, наконец — решение, ее приказ шепотом, единственное предательское слово, оно исходит как будто из моих немых уст. Они опять целуются, и она говорит любовнику в рот:

— Ядом.

Солипсизм подходит неродившемуся. Пока босая Труди на кушетке в гостиной отсыпается после пяти бокалов и наш грязный дом катится на восток к глухой ночи, я размышляю и о дядином «поместили», и о материном «ядом». Как диджей над своей вертушкой, я прокручиваю слова. «Ребенка куда-то поместили». От повторения слова очищаются до истинной сердцевины, и ясно проступает предназначенное мне будущее. «Поместили» — просто лживое иносказание выброшенного. Так же, как «ребенка» — это меня. «Куда-то» — тоже лживое. Безжалостная мать! Это будет моя погибель, мое падение: только в сказках нежеланного младенца усыновляют высшие. Герцогиня Кембриджская не возьмет меня на борт. В жалобном одиночном полете моей фантазии я приземляюсь где-нибудь на тринадцатом этаже бруталистской многоэтажки, которую мать, по ее словам, иногда печально созерцает из окна своей спальни. Она созерцает и думает: так близко, а далекая, как Тимбукту.

Воображаю, каково там.

Вот именно. Вырасти на компьютерных игрушках, на кока-коле, чипсах, на подзатыльниках. Именно что Тимбукту. Никаких сказок на ночь — напитать пластичный ум малыша. Убогий горизонт современного английского крестьянства. Или на этой ферме опарышей в Юте. Бедный я, несчастный, стриженный под бокс, с бочкообразной грудью трехлетки, в камуфляжных брючках, обалделый от телевизорного галдежа и чужого табачного дыма. Рядом нетвердо проходят оплывшие татуированные щиколотки приемной матери, за ней — нервический пахучий пес ее дружка. Папа, родной, спаси меня от этого Тимбукту. Забери меня с собой. Пусть меня с тобой отправят, а не поместят куда-то.

Типичная сентиментальная распущенность на девятом месяце. Все, что я знаю об английской бедноте, знаю от телевизора, из рецензий на насмешки романистов. Ничего не знаю. Но подозреваю, что бедность — это лишения на всех уровнях. Никаких клавесинных уроков на тринадцатом этаже. Если заплатить за нее надо только лицемерием, я буржуазную жизнь куплю и буду считать, что дешево. Больше того — буду удерживать у себя хлеб, богатым буду, герб куплю. NON SANS DROIT[8], и право мое — на любовь матери — абсолютное. На план меня бросить я согласия не даю. Не я буду изгнан — она. Я привяжу ее этим скользким шнуром; в день рождения прикую одним мутным младенческим взглядом; тоскливым криком чайки загарпуню ее сердце. И тогда, привязанная насильно, будет нянчить меня всю жизнь, и свобода ее будет уплывать вдаль, как берег родины. Труди будет моя, а не Клода, и отделаться от меня ей будет не легче, чем оторвать и выбросить за борт собственную грудь. Я тоже могу быть безжалостным.

Этим мыслям я предавался, вероятно, спьяну, несдержанно и бестолково, но, наконец, постонав, она проснулась и стала нашаривать под кушеткой сандалии. Вместе мы спускаемся, хромая, в сырую кухню, и там, в полутьме, наверное, почти скрывающей мерзость, Труди наклоняется, чтобы попить из-под холодного крана. Все еще в пляжном наряде. Включает свет. Никаких признаков Клода, ни записки. Мы подходим к холодильнику, и она с надеждой заглядывает внутрь. Вижу — воображаю, что вижу на незасвеченной сетчатке, — как ее бледная рука нерешительно зависает в холодном свете. Люблю ее красивую руку. На нижней полке что-то, в прошлом живое, а теперь сгнившее, как будто шевелится в бумажном пакете — она, почтительно охнув, захлопывает дверь. Поэтому мы переходим к буфету с бакалеей, и она находит там пакетик с солеными орешками. Вскоре, слышу, набирает номер любовника.

— Ты еще дома?

Ответа не слышу за хрустом орехов.

Выслушав его, она говорит:

— Вези сюда. Нам надо поговорить.

По тому, как плавно она опускает трубку, заключаю, что он уже в пути. Скверно.

А у меня впервые головная боль. Стянула лоб, как пестрая бандана, и беззаботно откаблучивает в такт ее сердцебиению. Раз поделилась ею со мной, так могла бы принять болеутоляющее. По справедливости, боль-то — ее. Но она снова храбро лезет в холодильник и на верхней плексигласовой полке в двери находит двадцатисантиметровый клин исторического пармезана, древнего, как сатана, твердого, как адамант. Если вгрызется в него зубами, пострадаем оба: после орешков вторая загрузка соли растечется по рукавам эстуария, загустит кровь до состояния соленого ила. Воды — ей надо выпить еще воды. Руки мои тянутся к вискам. Чудовищная несправедливость — такая боль, а жизнь еще даже не началась. Я слышал передачу о том, что в давние времена боль дала начало сознанию. Чтобы избежать серьезного вреда, у простого организма в процессе чувственного опыта в нервных контурах должны выработаться некие кнуты и стрекала. Не просто тревожный красный сигнал — кто его там увидит? — а укол, ожог, болезненный толчок. Враждебный фактор вынуждает нас быть чуткими к нему, он действует, жалит, когда мы приближаемся к огню, когда любим слишком сильно. Эти ощущения — начало нашего обособленного «я». И если это действует, почему не возникнуть отвращению к калу, страху на краю скалы и перед чужаками, памяти об оскорблениях и любезностях, удовольствию от секса и еды? Бог сказал: да будет боль. И стала поэзия. В результате.

Так какая польза от головной боли и душевной? От чего меня предостерегают или что велят делать? Не дай твоей матери и кровосмесительному дяде отравить твоего отца. Не трать драгоценные дни, праздно вися вверх ногами. Родись и действуй!

С похмельным стоном, короткой арией хвори она садится в кухне на стул. После выпитого днем вариантов на вечер немного. Фактически два: сожалеть или выпить еще и сожалеть. Она предпочла первый, но время еще раннее. Сыр на столе уже забыт. Клод едет оттуда, где будет жить мать — сбагрившей меня миллионершей. Едет через весь город на такси, потому что водить машину не научился.

Пытаюсь увидеть ее такой, как она сейчас должна выглядеть — с созревшим плодом, двадцативосьмилетнюю, молодо привалившуюся к столу (настаиваю на этом наречии), блондинку с косой, как у саксонского воина, красивую до неописуемости, стройную, если не считать меня, полуголую, с розовыми от загара плечами; ищет, куда поставить локти на кухонном столе среди тарелок, глазурованных желтком месячной давности, сухарных и сахарных крошек, на которые ежедневно срыгивают мухи, вонючих пакетов из-под молока, ложек с налетом, жидкостей, ставших струпьями на рекламных листовках. Я пытаюсь видеть ее и любить, как мне полагается, потом представить себе, какое ей выпало бремя: злодей, которого она взяла в любовники, святой, которого она отставила, дело, которое замышляется, милый ребенок, которого сдаст чужим людям. И все равно люблю ее. Если нет — то вы сами никогда не любили. А я любил, я любил. Люблю.

Она вспомнила о сыре, берет ближайшее орудие и вонзает. Отваливается кусок — и вот он у нее во рту, она сосет его, сухой и каменный, и размышляет о своем состоянии. Идут минуты. Состояние, я думаю, нехорошее, хотя кровь у нас все-таки не загустеет, потому что съеденная соль понадобится ей для глаз и щек. Ребенка пронзает материнский плач. Сейчас она перед лицом мира, созданного ею же самой и не дающего ответа, перед всем, на что согласилась, перед новыми обязанностями — я снова их перечислю: убить Джона Кейрнкросса, продать его родовой дом, поделить деньги, избавиться от ребенка. Это мне бы полагалось плакать. Но неродившиеся — каменноликие стоики, погруженные Будды. Мы признаем, в отличие от молодых сородичей — от плаксивых младенцев, — что слезы в природе вещей. Sunt lacrimae rerum[9]. Младенческий вой — непонимание сути. Ждать — вот что надо. И думать!

Она уже немного оправилась, и мы слышим, как ее любовник вошел в холл и выругался, споткнувшись о мусор своими башмачищами, которые ей так нравятся.

(У него свой ключ. А отцу приходится звонить в дверь.) Клод спускается в полуподвальную кухню. Шуршит пластиковый мешок со снедью или с орудиями смерти — или и с тем, и другим.

Он сразу замечает ее странное состояние и говорит:

— Ты плакала.

Не столько заботливость, сколько констатация факта или непорядка. Она пожимает плечами и смотрит в сторону. Он вынимает из пакета бутылку и громко ставит на стол, так, чтобы она увидела этикетку.

— «Кюве ле Шарне Менету-Салон». «Жан-Макс Роже» две тысячи десятого года. Помнишь? Его отец погиб в авиакатастрофе.

Он говорит о смерти отцов.

— Если холодное и белое, я бы выпила.

Она забыла. Когда в ресторане официант не сразу зажег свечу. Тогда оно ей очень понравилось, а мне еще больше. А сейчас выдернута пробка, звякнули бокалы — надеюсь, чистые, — и Клод наливает. Я не могу отказаться.

— Будем здоровы! — Тон ее быстро смягчился.

До дна; потом он говорит:

— Скажи мне, из-за чего.

Она начинает говорить, но у нее перехватывает горло.

— Я думала о нашем коте. Мне было пятнадцать лет. Его звали Гектор, милый старичок, любимец семьи, на два года старше меня. Черный, с белыми носочками и передничком. Однажды я пришла из школы в мерзком настроении. Он сидел на кухонном столе, где ему не полагалось. Хотел поесть. Я огрела его так, что он слетел. Его старые косточки даже хрустнули. После этого он пропал. Мы наклеили объявления на деревьях и фонарных столбах. Потом кто-то нашел его на куче листьев под стеной — он приполз туда умирать. Бедный, бедный Гектор, окоченел как камень. Я никому не сказала, не осмелилась, но я знаю, что это я его убила.

Значит, не в коварном предприятии причина, не в утраченной невинности, не в том, что избавится от ребенка. Она снова плачет, еще горше.

— Да он свое почти отжил, — говорит Клод. — Ты не можешь знать, что из-за тебя.

Теперь рыдает.

— Знаю, знаю. Из-за меня! Господи!

Знаю, знаю. Где я это слышал? «Он родную мать убьет, но серые брюки ни за что не наденет»[10]. Но будем великодушны. Молодая женщина, живот и груди набухли, того и гляди лопнут; предписанная богом боль грядет, за ней молоко и какашки, и бессонный поход по новооткрытой стране неусладительных обязанностей, где животная любовь будет красть у нее жизнь… и призрак кота тихо крадется к ней в белых носках, требуя отмщения за свою украденную жизнь.

И все же. Женщина, хладнокровно замышляющая… плачет о… Не будем уточнять.

— Кошки бывают чертовски неприятны, — приходит на помощь Клод. — Точат когти о мебель. Но.

После «но» противоположного аргумента не следует. Мы ждем, когда она выплачется. Теперь можно подлить. Почему нет? Пара глотков, нейтрализующая пауза, потом он опять шуршит в пакете, достает напиток другого урожая. Ставит на стол с более мягким звуком. Бутылка пластиковая. На этот раз этикетку читает Труди, но про себя.

— Летом?

— В антифризе содержится этиленгликоль. Довольно хорошая штука. Я однажды попользовал им соседскую овчарку, здоровенная скотина, с ума сводила своим лаем, день и ночь. В общем. Ни цвета, ни запаха, приятная на вкус, сладковатая, как раз для смузи. Хм. Разрушает почки, мучительная боль. Крохотные острые кристаллы рассекают клетки. Будет шататься и лопотать, как пьяный, но без запаха алкоголя. Тошнота, рвота, одышка, конвульсии, сердечный приступ, кома, отказ почек. Финиш. Действует постепенно, если кто-то не влезет с противоядием.

— Следы оставляет?

— Все оставляет следы. Но ты подумай о преимуществах. Легко достать, даже летом. Жидкость для чистки ковров дает тот же результат, но не такая приятная на вкус. А это удобно подмешать. И пить — одно удовольствие. Нам надо только отделить тебя от финала.

— Меня? А ты как же?

— Не беспокойся. Я отделюсь.

Мать не это имела в виду, но продолжать не стала.

Мы с Труди опять пьянеем и чувствуем себя лучше, а Клоду, начавшему позже и более массивному, догонять нас и догонять. Мы с ней выпиваем два бокала сансер, а он — остальное и лезет в пакет за бургундским. Серая пластиковая бутылка гликоля стоит рядом с пустой — стоит, как страж нашей пирушки. Или как memento mori. После пронзительного белого пино нуар — ласковая материнская рука. Ах, быть живым, когда существует такая лоза! Цветок, букет покоя и разума. Никто, похоже, не хочет прочесть этикетку вслух, так что поневоле гадаю и рискну предположить «Эшезо гран крю». Если потребуют под дулом пистолета или, страшнее, под пенисом Клода назвать домен, выпалю: ля Романе-Конти, хотя бы только из-за пряных тонов черной смородины и черемухи. Фиалковые нотки и элегантные танины указывают на ленивое мягкое лето 2005 года, не омраченное периодами жары, хотя дразнящий как бы из соседней комнаты аромат мокко, а также более близкий и внятный — черного банана напоминают о домене Жан Гриво 2009-го. Но с уверенностью установить невозможно. Задумчивый ансамбль ароматов добирается до меня и через меня проходит, а я между тем объят ужасом и предаюсь размышлениям.

Начинаю подозревать, что беспомощность моя не временная. Дайте мне все средства, какие сподручны человеческому существу, верните пластику пантеры, рельефную мускулатуру и пристальный холодный взгляд, нацельте его на самую крайнюю меру — убийство дяди ради спасения отца. Вложите оружие в его руку — монтировку, замороженную баранью ногу, — поставьте позади дядиного стула, чтобы оттуда взглянул на антифриз и распалился гневом. Спросите себя, может он — могу я — это сделать, ударить по волосатой костяной балде и расплескать серую начинку по запакощенному столу? Потом убить мать, единственного свидетеля, спрятать два трупа в полуподвальной кухне — задача, выполнимая только в мечтах? А потом прибраться в этой кухне — еще одна невыполнимая задача? И перспектива тюрьмы, сумасшедшей скуки, где ад — это другие, и не самые лучшие, люди. Твой сокамерник, еще сильнее тебя, хочет смотреть телевизор весь день, все тридцать лет. Попробуешь отказать ему в этом? Тогда смотри, как он набивает камнями пожелтелую наволочку и смотрит в твою сторону, на твою костяную балду.

Или предположим худшее: дело сделано — последние клетки почек отца изрезаны кристаллами яда. Он выблевал сердце и легкие себе на колени. Агония, затем кома, затем смерть. Как насчет мести? Моя аватара пожимает плечами, берет пальто и, уходя, бормочет, что убийство во имя чести в современном полисе не принято. Да. Пусть скажет своими словами.

«Подменять собою закон — это устарело, это для албанских стариков с их наследственными распрями, для племенных исламских сект. Месть умерла. Гоббс был прав, мой юный друг. Монополия на насилие должна принадлежать государству, власть должна нас всех держать в благоговейном страхе».

«Тогда, любезная аватара, немедленно звони Левиафану, вызывай полицию, пусть она расследует».

«Что именно? Черный юмор Клода и Труди?»

Констебль:

«А этот гликоль на столе?»

«Сантехник посоветовал, сэр, чтобы наши древние радиаторы зимой не замерзали».

«Тогда, дорогой будущий я, отправляйся в Шордич, предупреди моего отца, расскажи ему все, что узнал».

«Что женщина, которую он боготворит, задумала его убить? Как я получил эту информацию? Участвовал в интимной беседе, подслушивал под кроватью?»

Это — с идеальной формой сильного, дееспособного существа. А какие у меня шансы — слепого, немого, перевернутого еще-не-ребенка, еще пристегнутого фартучными тесемками — трубками с артериальной и венозной кровью — к будущей убийце?

Но тс-с! Заговорщики разговаривают.

— Это неплохо, — говорит Клод, — что он хочет переехать сюда. Изобрази сопротивление, а потом согласись.

— Ну да, — отвечает она холодно-иронически. — И поднеси смузи по случаю приезда.

— Я этого не сказал. Но.

Но — думаю, почти сказал.

Они умолкают, чтобы подумать. Мать тянется к вину. Ее надгортанник липко поднимается и опускается при каждом глотке, жидкость сливается по естественным каналам, минуя — как многое другое — подошвы моих ног, и заворачивает внутрь, в мою сторону. Как я могу не любить ее?

Она ставит бокал и говорит:

— Нельзя, чтобы он у нас здесь умирал.

Как легко она говорит о смерти.

— Ты права. Лучше — в Шордиче. Ты можешь его там навестить.

— С бутылкой винтажного антифриза — выпить за старые деньки!

— Повези угощение. Копченый лосось, капустный салат, шоколадные пальчики. И… напиток.

— Хррух! — Трудно передать этот взрыв скепсиса. — Бросила его, выставила из дома, завела любовника. И приезжаю с угощением?

Даже я чувствую, как обидно дяде это «завела» — словно кошку или попугая. Безымянного. Бедняга. Он только хотел помочь советом. Он сидит напротив красивой молодой женщины с золотыми косами, в пляжном лифчике и шортах, в душной кухне, и она — роскошный налитой фрукт, приз, которого немыслимо лишиться.

— Нет, — очень осторожно говорит он. От щелчка по его самолюбию голос у него звучит выше. — Это примирение. Ты хочешь загладить. Зовешь его обратно. Воссоединиться. Типа мирного предложения, отпраздновать, раскинуть скатерть. С новым счастьем!

Ему наградой ее молчание. Она думает. И я. Все тот же старый вопрос. Насколько же глуп Клод? Приободрившись, он говорит:

— Фруктовый салат — тоже вариант.

В его банальности есть поэзия, род нигилизма, придающего краски обыденному. Или наоборот: заурядность. Эта заурядность делает прозаичным самый гнусный замысел. Только он может превзойти себя, что он и делает после пятисекундного раздумья:

— Мороженое никак не годится.

Здравая мысль. Заслуживает быть высказанной. Кто захочет или сможет сделать мороженое из антифриза?

Труди вздыхает. И шепотом говорит:

— Знаешь, Клод, я его когда-то любила.

Видит он ее такой, как я ее воображаю? Ее зеленый взор затуманился, и снова ранняя слеза плавно скатывается по скуле. Кожа у нее влажно-розовая, мягкие волосы кое-где выбились из кос и, сзади освещенные потолочной лампой, горят, как золотые волокна.

— Мы были слишком молодыми, когда встретились. То есть встретились слишком рано. На беговой дорожке. Он был копьеметателем в своем клубе и побил какой-то местный рекорд. У меня коленки слабели, когда смотрела на него, как он разбегался с копьем. Как греческий бог. И через неделю он повез меня в Дубровник. У нас даже не было балкона. Говорят, это красивый город.

Слышу смущенный скрип стула. Клоду видится, как растет стопка подносов перед дверью номера, скомканные простыни в безвылазной спальне, девятнадцатилетняя полуголая перед крашеным фанерным туалетом, ее безупречная спина, застиранное гостиничное полотенце на бедрах — прощальный кивок приличиям. Джон Кейрнкросс ревниво отодвинут, благопристойно за кадром, но громадный и тоже голый.

Не обращая внимания на молчание любовника, Труди продолжает говорить, все повышая голос, пока не перехватило горло:

— Все эти годы пыталась забеременеть. И вот, как раз когда… когда…

Как раз когда! Бессмысленная грамматическая побрякушка. Когда устала от Кейрнкросса с его поэзией, я уже поселился прочно, и поздно было выселять. Теперь она плачет о Джоне, как перед тем — о Гекторе-коте. Может быть, ей характера не хватит на второе убийство?

— Кхм, — произносит наконец Клод и утешает: — Плакать о пролитом молоке и так далее.

Молоко. Противно думать о нем тому, кто питался кровью, тем более после вина. Хотя — предстоит.

Он терпеливо ждет, чтобы развернуть идею угощения в Шордиче. Тяжело слушать, как она плачет о сопернике. А может, помогает сосредоточиться. Он тихо барабанит пальцами по столу — есть у него и такая привычка. А когда стоит — бренчит ключами в кармане брюк или непродуктивно откашливается. В этих бесполезных механических действиях есть что-то зловещее. Запашком серы веет от Клода. Но сейчас мы с ним как бы одно, потому что тоже жду с тошнотным любопытством, когда он изложит свой план, как ждешь развязки пьесы. Пока она плачет, излагать ему не с руки.

Через минуту она отсмаркивается и хриплым голосом говорит:

— В общем, теперь я его не выношу.

— Он сделал тебя несчастной.

Она кивает и снова сморкается. Теперь мы слушаем его устную брошюру. Он преподносит ее как бродячий проповедник, склоняющий женщину к более праведной жизни. Важно, говорит он нам, чтобы мать и я посетили Шордич хотя бы раз до финального, фатального визита. Скрыть от следователей, что она там бывала, невозможно. Полезно зафиксировать, что они с Джоном восстановили отношения.

Это, говорит он, должно выглядеть как самоубийство, как будто Кейрнкросс сделал себе коктейль, чтобы улучшить вкус яда. Следовательно, при последнем визите она должна оставить там пустые бутылки от антифриза и покупного смузи. На сосудах не должно остаться отпечатков ее пальцев. Пальцы ей надо навощить. У него есть такой состав. Чертовски полезная штука, между прочим. Перед тем как уйти из квартиры Джона, она уберет недоеденное в холодильник. На всех контейнерах и упаковках отпечатков пальцев быть не должно. Должно выглядеть так, как будто он ел один. Как наследницу по завещанию, ее будут изучать всесторонне, подозревая умысел. Поэтому все следы Клода, особенно в спальне и ванной, должны быть уничтожены, стерты начисто, до последнего волоска и кожной чешуйки. И, чувствую ее мысль: до последнего замершего хвостика и уснувшей головки сперматозоида. На это потребуется кое-какое время.

Клод продолжает. Телефонные звонки ему — не скрывать. У телефонной компании будет распечатка.

— Но помни. Я только друг.

Эти последние слова даются ему нелегко, особенно когда мать повторяет их как катехизис. Начинаю думать, что слова могут претворяться в реальность.

— Ты мне только друг.

— Да. Заходил время от времени. Поболтать. Деверь. Помогал тебе. Ничего больше.

Излагает прозаически, словно каждый день убивает братьев, мужей для прокормления, — честный соседский мясник, чей кровавый фартук идет в семейную стирку вместе с полотенцами и простынями.

Труди начинает было:

— Но послушай…

Клод перебивает, вдруг что-то вспомнив:

— Ты видала? Дом у нас на улице, на нашей стороне, такого же размера, в таком же состоянии? Выставлен на продажу — за восемь миллионов!

Мать вбирает это молча. Переваривает «наш».

Вот как. Не убили моего отца раньше, и за это получили лишний миллион. Воистину, всяк кузнец своего счастья. Но. (Как сказал бы Клод.) Я еще мало что знаю об убийстве. Клод с его планом — пока не мясник, а повар. И план — сырой. Отсутствие отпечатков на бутылке гликоля будет подозрительно. Отцу станет плохо — что ему помешает вызвать «Скорую помощь»? Ему откачают желудок. Он жив. Что тогда?

— Цены на дома меня не интересуют, — говорит Труди. — Это дело второе. Большой вопрос вот в чем. Чем рискуешь ты, себя какому риску подвергаешь, если хочешь доли? Что-то пойдет не так, я попадусь — ты где будешь, раз я отмыла от тебя спальню?

Я удивлен ее прямотой и резкостью. И не то чтобы радуюсь, а жду, и внутри у меня холодно разжимается пружина. Размолвка у злодеев, бесполезный уже план похерен, отец спасен.

— Труди, я буду с тобой неотступно.

— Ты будешь спокойно сидеть дома. Твердое алиби. Ведать не ведал ни о чем.

Она думала над этим. Думала, а я не знал. Она тигрица.

Клод говорит:

— Дело в том…

— А я хочу, — перебивает она с жаром, от которого твердеют стенки вокруг меня, — чтобы ты был повязан. По рукам и ногам. Если у меня провал, то и у тебя провал. Если я…

Звонят в дверь, раз, другой, третий, мы застываем. По моему опыту, так поздно никто не приходил к парадной двери. План Клода настолько безнадежен, что уже провалился — уже полиция. Никто больше не станет звонить в дверь с такой настойчивостью. Кухня давно на прослушке, они все знают. Будет, как хотела Труди: пойдем ко дну вместе. «Малыши за решеткой» — была такая документальная радиопередача, очень длинная: я слышал ее как-то днем. В Штатах осужденным убийцам, кормящим матерям, позволяли растить малюток в камерах. Это преподносилось как достижение просвещенного века. Но, помню, я подумал: младенцы ничего плохого не сделали. Отпустите их на волю! Ну ладно. Это — в Америке.

— Я подойду.

Он встает, идет в другой конец кухни к домофону у двери. Смотрит в монитор.

— Там твой муж, — уныло сообщает он.

— Черт. — И, подумав: — Бесполезно притворяться, что меня нет. А ты спрячься где-нибудь. В прачечной. Он никогда…

— С ним еще кто-то. Женщина. Молодая женщина. Довольно хорошенькая, я бы сказал.

Снова пауза. Опять звонок. Более долгий.

Голос матери ровен, хотя и напряжен:

— В таком случае впусти их. Но, Клод, дорогой. Будь добр, убери бутылку с гликолем.

Некоторые художники, живописцы и графики, процветают на узком пространстве, как дети в утробе. Ограниченность их сюжетов кого-то может озадачить или разочаровать. Сцены ухаживания в мелкопоместном дворянстве восемнадцатого века, жизнь под парусом, говорящие кролики, скульптуры зайцев, толстяки на портретах маслом, портреты собак, портреты лошадей, портреты аристократов, лежащие ню, миллионы Рождеств, Распятий, Успений, вазы с фруктами, цветы в вазах, Голландский хлеб и сыр с ножом в придачу или без него. Иные отдаются прозе о самом себе. И в науке то же: кто-то посвящает свою жизнь албанской улитке. Дарвин отдал восемь лет морскому желудю. А позже, в годы мудрости — дождевым червям. Тысячи всю жизнь гонялись за крохотной вещью, а может, и не вещью даже — бозоном Хиггса. Быть закупоренным в скорлупе, видеть мир в вершке слоновой кости, в песчинке. Почему нет — если вся литература, все искусство, все людские предприятия — только крошка во вселенной возможностей. И даже эта вселенная — может быть, крошка во множестве вселенных, реальных и возможных.

Так почему не быть совиным поэтом?

Я узнаю́ их по шагам. Первым по лестнице в кухню спускается Клод, за ним — мой отец, затем — его новый автор на высоких каблуках, возможно, в сапогах, не идеальной обуви для прогулок по лесным массивам. По ассоциации с ночью одеваю ее в обтягивающую черную кожаную куртку и черные джинсы; пусть будет молодая, бледная, хорошенькая, сама себе хозяйка. Моя плацента, как ветвистая тонко настроенная антенна, ловит сигналы, что мать ее сразу невзлюбила. Необоснованные мысли нарушают ее пульс; новый и зловещий барабанный бой, словно из далекой деревни в джунглях, говорит о ревности, собственничестве, гневе. Могут быть неприятности.

Чувствую себя обязанным ради отца защитить нашу гостью: тема ее не так уж узка — совы крупнее бозонов и морских желудей, у них две сотни пород и широкий фольклорный резонанс. В основном из области дурных предзнаменований. В отличие от Труди с ее нерассуждающей определенностью во мнениях, я вечно сомневаюсь и колеблюсь. Либо мой отец, не будучи ни святым, ни размазней, пришел, чтобы представить нам свою возлюбленную и поставить мать на место (которое в прошлом) и продемонстрировать безразличие к низости брата, либо он совсем размазня и слишком святой и явился целомудренно со своим автором в качестве светской защиты с надеждой побыть с Труди столько, сколько она вытерпит. Или же ни то, ни другое, а что-то совсем непрозрачное. Проще, пока что по крайней мере, предположить вслед за матерью, что эта знакомая отца — его любовница.

Ни один ребенок, а тем более утробный плод, не владел искусством светской болтовни, да и не хотел владеть. Это — изобретение взрослых, их завет со скукой и обманом. В данном случае — больше с последним. Поскребли по полу ножки стульев, предложено вино, выдернута пробка, замечание Клода о жаре, нейтральное «уум» отца. Прерывистый обмен репликами между братьями должен создать ложное впечатление, что наши гости заглянули сюда мимоходом. Труди молчит, даже когда поэтессу представляют как Элоди. Никто не комментирует изящную геометрию супружеской пары и их любовников за одним столом — бокалы подняты, tableau vivant[11] лабильной современной жизни.

Отец как будто не смущен присутствием брата в своей кухне: открывает вино, изображает хозяина. Значит, Джон Кейрнкросс вовсе не простофиля, не наивный рогоносец. Отец мирно отпивает из бокала и осведомляется о самочувствии Труди. Он надеется, что не очень усталой. Это, может быть, легкая шпилька, сексуальный намек. Его всегдашний жалобный тон исчез. Сменился равнодушной иронией. Так освободить его могла только сексуальная удовлетворенность. Труди и Клод, должно быть, недоумевают, почему их убоина здесь, чего ей надо, но спрашивать об этом негоже.

Поэтому Клод спрашивает Элоди, близко ли она живет. Нет, не близко. Она живет в Девоне, в комнатке с кухней на ферме, возле реки — тем самым, возможно, давая понять Труди, что здесь, в Лондоне, заночует между простынь Джона в Шордиче. Столбит участок. Мне нравится ее голос, вокальный аналог, я бы сказал, гобоя — чуть надтреснутый, с легким кряканьем гласных. А конец фразы она произносит с трескучей, скворчащей атакой, которую американские лингвисты назвали «поджаркой голоса». Распространившаяся по обе стороны Атлантики, часто обсуждаемая по радио, особенность эта неизвестной этиологии считается признаком продвинутости и распространена главным образом среди молодых образованных женщин. Занятная задачка. При таком голосе она еще с матерью потягается.

По отцу никак не видно, что еще сегодня днем Клод предлагал ему пять тысяч фунтов наличными. Никакой благодарности, все то же братское презрение. Это должно подогреть в Клоде древнюю ненависть. А во мне — более гипотетическое пока, потенциальное, недовольство. Хоть и считаю отца безнадежно влюбленным дураком, я всегда полагал, что если жизнь с Клодом станет невыносимой, а мне не удастся соединить родителей, то смогу жить с отцом, по крайней мере какое-то время. Пока не встану на ноги. Но эта поэтесса вряд ли меня примет: тугие черные джинсы и кожаная куртка — не материнское одеяние. Это часть ее шарма. На мой корыстный взгляд, отцу лучше жить холостяком. Бледная красотка с уверенным утиным голосом мне не союзница. Но может, между ними ничего нет, а она мне нравится.

Клод только что сказал:

— В комнате с кухней? На ферме? Как чудесно.

Элоди своим модным голосом описывает домик с двускатной крышей на берегу темной быстрой речки, пенящейся на гранитных валунах, шаткий пешеходный мостик, буковую и березовую рощицы, светлую полянку с анемонами и чистотелом, колокольчиками и молочаем.

— Идеально для певца природы, — говорит Клод.

Настолько правильно и тупо, что Элоди немеет. А он продолжает наседать:

— И как далеко это все от Лондона?

Под «всем этим» он подразумевает никчемную речку и валуны, цветы, деревья. Приуныв, она едва скрипит:

— Километров триста с лишним.

Она догадывается, что сейчас он спросит о ближайшей железнодорожной станции и сколько отнимает дорога, — чтобы сразу это забыть. Но спрашивает, она отвечает, а мы трое слушаем без особого даже уныния и скуки. Каждый из нас со своей точки зрения захвачен тем, что остается несказанным. Любовники (если Элоди любовница), две особы, сторонние брачному союзу, — это двойная мина, которая взорвет наш дом. И выбросит меня вверх, в ад, на тринадцатый этаж.

Джон Кейрнкросс тактично приходит на помощь и говорит, что ему нравится вино, — подсказка Клоду, чтобы снова наполнил бокалы. Тот доливает среди общего молчания. Я воображаю тугую фортепьянную струну, ждущую удара фетрового молоточка. Труди готова заговорить. Чувствую по синкопам в ее пульсе еще до того, как произнесла первое слово.

— Эти совы. Они реальные или как бы что-то символизируют?

— Нет-нет, — живо откликается Элоди. — Они реальные. Я пишу из жизни. Но, понимаете, читатель сам привносит символы, ассоциации. Я не могу им запретить. Так устроена поэзия.

— Совы всегда мне представлялись мудрыми, — говорит Клод.

Поэтесса выдерживает паузу — не было ли в этом иронии. Оценив его, спокойно отвечает:

— Дело ваше. Спорить с этим не могу.

— Совы злые, — говорит Труди.

Элоди: Свиристели — тоже. Как вся природа.

Труди: Несъедобны, вероятно.

Элоди: А когда высиживают — ядовиты.

Труди: Да, когда высиживает, может и убить.

Элоди: Не думаю. Стошнить от них может.

Труди: То есть если вцепится когтями в лицо.

Элоди: Такого не бывает. Слишком робкие.

Труди: Пока не раздразнят.

Диалог непринужденный, тон спокойный. Светская болтовня или обмен угрозами и оскорблениями — не понимаю, не хватает жизненного опыта. Если я пьян, тогда и Труди тоже, но по ее поведению не скажешь. Ненависть к Элоди — теперь, несомненно, сопернице — может быть эликсиром трезвости.

Джон Кейрнкросс, кажется, вполне согласен переуступить жену Клоду Кейрнкроссу. Это ожесточает мою мать, она считает, что отвергать и переуступать — исключительно ее решение. Она может отказать отцу в Элоди. Может вообще отказать ему в жизни. Но я могу ошибаться. Отец читает ей стихи в библиотеке, чтобы ухватить, наверное, лишнюю минуту в ее обществе, позволяет ей выгнать себя на улицу. (Иди же, наконец!) Не знаю, что думать. Все не сходится.

Но сейчас некогда думать. Он встал, громоздится над нами, в руке бокал, покачивается совсем чуть-чуть, готовится произнести речь. Тихо, все.

— Труди, Клод, Элоди, я, может быть, буду краток, а может быть, нет. Какая разница? Вот что хочу сказать. Когда любовь умирает и брак в развалинах, первой жертвой становится честная память, беспристрастный взгляд на прошлое. Слишком обременительно, слишком болезненно для настоящего. Это призрак былого счастья на пиру опустошенности и неудачи. И теперь, на встречном ветру забвения, я хочу поставить мою маленькую свечу и посмотреть, далеко ли достигает ее свет. Почти десять лет назад, на далматинском берегу, в дешевой гостинице без вида на Адриатику, в комнатке в восемь раз меньше этой, на кровати шириной едва ли в метр мы с Труди провалились в любовь, и были восторг и доверие, радость и покой без горизонта, без времени, неописуемые словами. Мы повернулись спиной к миру, чтобы придумать и построить наш собственный. Мы возбуждали друг друга притворной яростью, нежили друг друга, давали друг другу прозвища и говорили на своем особом языке. Мы не знали, что такое смущение. Мы жили героически. Мы были убеждены, что стоим на вершине, куда никто еще не поднимался, ни в жизни, ни в поэзии. Наша любовь была такой утонченной и грандиозной, что казалась всечеловеческим законом. Это была этическая система, принцип общения с другими, настолько непреложный, что мир его как-то даже не замечал. Когда мы лежали на узкой кровати лицом друг к другу, и смотрели друг другу в глаза, и разговаривали, мы заново создавали себя. Она брала мои руки и целовала, и я впервые в жизни их не стыдился. Наши семьи мы описывали друг другу в подробностях, и они наконец стали понятны нам. Мы любили их безоглядно, несмотря на все сложности в прошлом. То же самое — с нашими лучшими, самыми важными друзьями. Мы могли искупить грехи каждого, кого знали. Наша любовь была благом для всего мира. Наши занятия в постели были продолжением наших разговоров, разговоры — продолжением постели.

Когда закончилась та неделя, мы вернулись и стали жить здесь, в моем доме, любовь продолжалась — месяцы, потом годы. Казалось, ничто не может ей помешать. Поэтому, прежде чем продолжить, я поднимаю бокал за ту любовь. Пусть мы никогда от нее не отречемся, не забудем ее, не исказим, не назовем иллюзией. За нашу любовь. Она была. И это правда.

Слышу шарканье и неохотную бормотню поддерживающих тост, а ближе — как сглатывает мать перед тем, как сделать вид, будто тоже выпьет. Думаю, ее покоробил «мой дом».

— Теперь, — продолжает отец, понизив голос, как будто входит в похоронный зал, — любовь себя исчерпала. Она не унизилась до рутины, до оплота в старости. Она умерла быстро, трагически, как и должна умереть большая любовь. Опущен занавес. С ней кончено, и я рад. Труди рада. Все, кто знает нас, рады и испытывают облегчение. Мы верили друг другу — теперь не верим. Мы любили друг друга — теперь она мне отвратительна так же, как я ей. Труди, милая моя, мне видеть тебя невыносимо. Бывали моменты, когда я мог задушить тебя. Бывали сны, счастливые сны — я видел, как мои пальцы пережимают твои сонные артерии. Знаю, что у тебя ко мне такое же чувство. Но это не повод для сожалений. Лучше будем радоваться. Это просто черные чувства, надо освободиться от них, возродиться к новой жизни и новой любви. Мы с Элоди обрели эту любовь и связаны ею до конца жизни.

— Подождите, — говорит Элоди.

Думаю, ее пугает папина невежливость.

Но он не дает себя перебить.

— Труди и Клод, я рад за вас. Вы сошлись в самую подходящую минуту. Никто не может отрицать: вы вполне заслужили друг друга.

Это проклятие, но в интонации отца не слышно второго смысла. Связаться с мужчиной, таким пустым, как Клод, но сексуально активным — судьба не простая. Его брат это знает. Но тс-с. Он продолжает говорить.

— Теперь о делах. Будут споры и напряженность. Но общая схема проста, и это — наше благословение. У тебя, Клод, прекрасный большой дом в Примроуз-Хилле; ты, Труди, можешь переехать туда. Завтра утром я перевезу сюда кое-какие вещи. Когда ты выедешь и декораторы закончат работу, Элоди переберется ко мне. Предлагаю первый год или около того не встречаться, а там посмотрим. Развод должен быть простой. Важно все время помнить, что мы должны вести себя разумно и цивилизованно и помнить, какая это удача, что мы снова обрели любовь. О’кей? Хорошо. Нет-нет, не вставайте. Мы сами себя проводим. Труди, если будешь здесь, завтра утром около десяти увидимся. Я ненадолго — мне сразу надо в Сент-Олбанс. Да, кстати, я нашел свой ключ.

Слышно, сдвинулся стул: это встала Элоди.

— Подождите, можно мне теперь что-то сказать?

Отец весело и твердо:

— Категорически — нет.

— Но…

— Все. Пора идти. Спасибо за вино.

Легкое покашливание, затем их удаляющиеся шаги по кухне и на лестнице.

Мы слышим, как они уходят; мать и ее любовник сидят молча. Слышим завершающий звук закрываемой парадной двери наверху. Точка. Труди и Клод ошеломлены. У меня в голове разброд. Чем я был в отцовской декларации? Мертвец. Вниз головой в погребальном холме, в утробе ненавистной бывшей жены. Даже не упомянут, даже между прочим, даже не проигнорирован, как не относящийся к делу. Должен «год или около того» пройти, прежде чем меня увидит мой спаситель. Он воздал должное честной памяти, а обо мне он забыл. В погоне за вторым своим рождением моим пренебрег. Отцы и сыновья. Я однажды слышал и не забуду. «Что их в природе связывает? Течка, приступ слепой похоти»[12].

Допустим, так. Отец переехал в Шордич, чтобы видеться с Элоди. Освободил дом, чтобы туда въехал Клод, и дал ему повод выгнать Труди. Взволнованные визиты, серьезная поэзия, даже потерянный ключ были маневрами, чтобы убаюкать ее, чтобы она увереннее чувствовала себя с Клодом, чтобы их сблизить.

Клод опять наливает вино. В нынешних обстоятельствах это успокаивает — слышать, как он с тупой обстоятельностью ищет пустейшую мысль.

— Надо же как.

Труди полминуты молчит. А потом говорит заплетающимся языком — но содержание понятно:

— Я хочу, чтобы он умер. И чтобы завтра.

За этими теплыми живыми стенками леденящая история катится к отвратительному завершению. Летние облака густы, ни луны, ни ветерка. Но в разговорах матери с дядей — зимняя буря. Выдернута пробка из очередной бутылки, затем, очень скоро, еще одна. Пьяное течение несет меня вниз, слова их туманятся у меня в голове, но угадываю в них очертания своей погибели. Неясные фигуры на кровавом экране спорят в безнадежной борьбе со своей судьбой. Голоса то громче, то тише. Когда они не обвиняют и не ссорятся, они составляют заговор. Сказанное висит в воздухе, как смог в Пекине.

Кончится плохо, и дом тоже чует свою кончину. В разгар лета февральский шторм ломает сосульки на желобах, шабрит кирпичную кладку фронтонов, срывает шифер с наклонной кровли. Холод просовывает пальцы в истлевшую замазку немытых окон, лезет в дом из кухонных сливов. Я дрожу от холода. Но это не кончится, плохому не видно конца, и плохой конец покажется благословением. Ничто не забудется, ничто не смоется в канализацию. Мерзкое вещество засело в изгибах стоков, недоступное сантехнику, висит в гардеробах с зимней одеждой Труди. Вонь его питает застенчивых мышей под плинтусом, выкармливает из них крыс. Мы слышим там грызню, возмущенные ругательства, но никто не удивляется. Время от времени мы с матерью уединяемся, чтобы она могла присесть и с кряхтением обильно пописать. Чувствую, как мочевой пузырь перестает жать на голову, и мне становится легче. За столом — снова подлые планы и рассуждения. Ругались не крысы, а мой дядя. Грызня — это мать грызет соленые орешки. Ест для меня безостановочно.

Здесь я сонно думаю о своих льготах — безопасности, невесомом покое; ни задач, ни преступлений, ни вины. Думаю о том, что должно было бы дать это заточение. Меня преследуют две противоположные идеи. Я слышал о них в подкасте, не поставленном на паузу, пока она говорила по телефону. Мы на кушетке в отцовской библиотеке, окна распахнуты очередному знойному полудню. Скука, сказал мсье Барт, не так уж далека от блаженства; скука — это наслаждение, увиденное с другого берега, с берега удовольствия. Совершенно точно. Ситуация современного зародыша. Подумайте: ничего не делать, только быть и расти, причем рост не назовешь сознательным актом. Радость чистого существования, монотонность неразличимых дней. Затянувшееся блаженство — это скука экзистенциального порядка. Мое заключение не должно быть тюрьмой. Здесь мне положена привилегия и роскошь одиночества. Я говорю как невинный, но воображаю оргазм, длящийся вечность, — вот вам скука в царстве возвышенного.

Таково было мое наследство по отцовской линии, пока моя мать не захотела его смерти. Теперь я живу внутри истории и весь в тревоге за ее исход. Какая уж тут скука или блаженство?

Мой дядя встает из-за кухонного стола и валит к стене, чтобы выключить свет и впустить в окна зарю. Если бы он был моим отцом, он мог бы прочесть стихи про утро. Но сейчас у них только практическое соображение — пора спать. Спасен: пьяные, совокупления не будет. Труди встает, мы с ней качаемся. Если бы мне хоть минуту побыть вверх головой, не так бы тошнило. Как я скучаю по прежнему простору, кувырканию в океане!

Поставив ногу на первую ступеньку, она останавливается, чтобы оценить предстоящее восхождение. Лестница поднимается круто и сходится в перспективе где-то уже у луны. Чувствую, как она взялась за перила в моих интересах. Все-таки люблю ее, хочу, чтоб она это знала, но если опрокинется на спину, я погиб. Теперь идем по большей части наверх. По большей части. Клод впереди нас. Надо было бы идти в связке. Держись за перила крепче, мама! Усилия такие, что никто не разговаривает. Через много минут, после многих вздохов и стонов, мы поднимаемся на площадку второго этажа, и оставшиеся шесть шагов по горизонтали тоже даются трудно.

Она садится на свой край кровати, чтобы снять сандалию, валится набок с сандалией в руке и засыпает. Клод трясет ее за плечо, будит. Вместе они бредут в ванную, роются в переполненных ящиках, ищут парацетамол, по два грамма на брата, против будущего похмелья.

— Завтра много дел, — замечает Клод.

Это уже сегодня. В десять придет отец; сейчас почти шесть. Мать жалуется, что весь мир, ее мир, кружится, когда она закрывает глаза. Я думал, что Клод больший стоик, сделан, как говорится, из более стойкого материала. Но нет. Через пять минут он устремляется в соседнее помещение, чтобы упасть на колени и обнять унитаз.

— Подними сиденье! — кричит Труди.

Тишина. Потом начинается, малыми порциями, но с большим старанием. И громко. И вскрик, внезапно оборвавшийся, как будто болельщику на стадионе всадили в спину нож.

В семь они засыпают. Я — нет. Мысли у меня кружатся вместе с ее миром. Отец отказался от меня, возможная его судьба, моя ответственность за нее, затем судьба моя собственная, моя неспособность предупредить его или что-то сделать. Мои сопостельники. Обессилены и откажутся от попытки? Или хуже — сделают неумело, попадутся, и их посадят. Отсюда — призрак тюрьмы, преследующий меня последнее время. Начать жизнь в камере, где блаженства не бывает, а за привилегию скуки еще надо побороться. А если у них получится — тогда Тимбукту. Я не вижу плана, не вижу пути к сколько-нибудь мыслимому счастью. Я хочу никогда не родиться…

Слишком долго спал. Меня будит крик и сильные неритмичные толчки. Опять гонки по вертикальной стене. Нет. Не то. Это она спускается по лестнице, слишком быстро, и небрежной рукой едва держится за перила. Вот чем это кончится: отскочивший прижимной прут вытертой ковровой дорожки или загнувшийся ее край — и вниз головой, и вечная тьма на смену моим частным сумеркам. Держаться мне не за что, только за надежду.

А крик был дядин. Он опять кричит:

— Я выходил за напитком. У нас двадцать минут. Свари кофе. Остальное я сделаю.

Его смутные планы насчет визита в Шордич похерены матерью — ей невтерпеж. В конце концов, Джон Кейрнкросс не такой дурак. Он ее выставит, и быстро. Ей надо действовать сегодня же. Некогда заниматься косами. Она оказала гостеприимство любовнице отца — брошена раньше, чем сама бросит, как говорят в этих передачах с ответами на личные вопросы. (Подростки звонят с такими проблемами, что поставили бы в тупик Платона и Канта.) Гнев Труди — океанический, глубок и обширен; это ее стихия, ее самосознание. Я понимаю это по ее изменившейся крови, которая протекает через меня, по зернистой ее консистенции, потому что тельца ее стеснены и раздражены, тромбоциты треснуты и обколоты по краям. Мое сердце борется с рассерженной материнской кровью.

Мы благополучно достигли первого этажа, где над мусором в прихожей с деловитым утренним жужжанием барражируют мухи. К ним тянутся, как жилые многоэтажки с садами на крышах, незавязанные пластиковые мешки. Там мухам можно всласть покопаться и погадить. Их ленивая тучность навевает мысли о мирно развлекающейся компании, объединенной общими интересами и взаимной терпимостью. Это сонное беспозвоночное общество в ладу с миром, оно любит богатую жизнь во всех ее гниениях. Мы же — низшая форма существ, испуганная и вечно в разладе. В дерготне, в беспрерывной спешке.

Рука Труди хватается за стойку перил, и мы делаем быстрый разворот на сто восемьдесят градусов. Десять шагов — и мы у лестницы в кухню. Тут нас не направят перила. Я слышал, они отвалились от стены в облаке пыли и конского волоса — это было до моего времени (если сейчас оно мое). Остались только неровные дырки. Ступени сосновые, со скользкими жирными шишками — палимпсестами когда-то пролитого, притоптанным мясом и жиром, сливочным маслом, стекшим с тостов, которые отец носил без тарелки к себе в библиотеку. Опять она набрала скорость, и это не к добру, может случиться нырок рыбкой. Едва мелькнула у меня эта мысль, как чувствую, нога ее оскользнулась назад, потеряна опора, нырок пресечен паническим напряжением поясничных мышц, и слышу за плечом мучительный хруст сухожилий, прикрепленных к костям.

— Спина! — рычит она. — Проклятая спина!

Но боль окупается: она удержалась на ногах и оставшиеся ступеньки преодолевает осторожно. Клод, занятый чем-то у раковины, делает паузу, чтобы издать сочувственный звук, и возвращается к своему занятию. Как он сказал бы, время — деньги.

Она рядом с ним.

— Голова, — шепчет она.

— И у меня. — Потом показывает ей: — Думаю, это его любимое. Бананы, ананас, яблоки, мята, пшеничные ростки.

— «Тропическая заря»?

— Ага. А вот эта штука. Бычиная доза.

— Бычья.

Он сливает две жидкости в блендер и нажимает кнопку.

Когда шум затих, он говорит:

— Поставь в холодильник. Я сделаю кофе. Спрячь эти бумажные стаканы. Не трогай их без перчаток.

Мы у кофемашины. Она нашла фильтры, засыпает ложкой зерна, наливает воду. Все идет хорошо.

— Вымой кружки, — говорит она. — И ставь на стол. Приготовь все для машины. Перчатки Джона — в чулане. Надо смахнуть с них пыль. И где-то там пластиковый пакет.

— Ладно, ладно. — Клод вылез из постели задолго до нее и раздражен указаниями.

Я стараюсь следить за их разговором.

— Банковские выписки и эта штука — на столе.

— Знаю.

— Не забудь чек.

— Не забуду.

— Помни́ его немного.

— Уже.

— В своих перчатках. Не в его.

— Да!

— На Джадд-стрит ты был в шляпе?

— Конечно.

— Положи туда, где он ее увидит.

— Положил уже.

Он у раковины, моет заскорузлые чашки, как велено. Она не реагирует на его раздраженность, добавляет:

— Надо здесь прибраться.

Он хрюкает в ответ. Безнадежная идея. Хорошая жена Труди хочет приветствовать мужа в чистенькой кухне.

Но ничего из этого не выйдет. Элоди знает, что отец должен сюда заехать. И, может быть, еще полдюжины друзей знают. Весь Лондон с востока до севера укажет пальцем над трупом. Вот вам премиленькое folie à deux[13]. Может ли моя мать, ни часу в жизни не работавшая, справиться с ролью убийцы? Тяжелая профессия — не только в смысле планирования и исполнения, но и в смысле последствий, дальнейшей карьеры. Задумайся, хочу я ей сказать, — ладно не об этике — о неудобствах тюремного заключения, или чувстве вины, или и того и другого… о бесконечных часах, и в выходные дни тоже, и каждую ночь, пожизненно. Ни прибыли, ни пенсии, ни льгот, а только сожаления. Она совершает ошибку.

Но любовники повязаны, как могут быть повязаны только любовники. Сейчас возня на кухне их успокаивает. Они убирают со стола вчерашний мусор, сметают в сторону объедки на полу, потом — опять болеутоляющее с глотком кофе. Вот и весь мой завтрак. Они соглашаются, что в окрестностях раковины ничего уже сделать нельзя. Мать невнятно дает указания и инструкции. Клод по-прежнему немногословен. Каждый раз обрывает ее. Возможно, у него закрадываются сомнения.

— И весело, хорошо? Как будто мы обдумали, что он сказал вчера вечером, и решили…

— Ладно.

После короткого молчания:

— И угощай не сразу. Нам надо…

— Ладно.

И опять:

— Два пустых бокала — показать, что мы уже сами приложились. И чашку для смузи…

— Готовы. Они у тебя за спиной.

При этих последних словах — внезапно отцовский голос сверху лестницы. Ну, конечно, у него свой ключ. Он в доме. Он громко говорит сверху:

— Только разгружу машину. И тогда — к вам.

Тон грубоватый, решительный. Неземная любовь сделала его деловитым.

Клод шепчет:

— Что, если он ее запрет?

Сердце матери ко мне близко, я слышу его ритмы, внезапные перемены. А сейчас! Оно ускоряется от мужнина голоса, и есть еще призвук в сердечных камерах, будто далекий треск маракаса или гравия, трясомого в жестянке. Отсюда, снизу, предположил бы, что это створки полулунного клапана слишком жестко сходятся и залипают. А может, это ее зубы.

Но миру мать являет себя безмятежной. Она по-прежнему хозяйка и владычица своего голоса — он ровен и не снисходит до шепота.

— Он поэт. Никогда не запирает машину. Когда подам тебе знак, иди туда с напитком.

Дорогой отец, прежде чем ты умрешь, хочу сказать тебе несколько слов. У нас мало времени. Гораздо меньше, чем ты думаешь. Поэтому извини, сразу перейду к делу. Хочу обратиться к твоей памяти. Это было воскресным утром в твоей библиотеке, необыкновенный летний дождь, когда воздух раз в кои веки освободился от пыли. Окна были открыты, мы слышали, как стучат по листьям капли. Ты и моя мать были почти похожи на счастливую чету. Ты читал стихотворение, оно было лучше твоих — думаю, ты первым это признаешь. Короткое, насыщенное, горькое до отчаяния, трудное для понимания. Из тех, что пронимают тебя, ушибают раньше, чем до конца уяснишь сказанное. Оно было обращено к беззаботному, равнодушному читателю, потерянному возлюбленному или возлюбленной, думаю, реальному человеку. В четырнадцати строках оно рассказало о безнадежной привязанности, несчастной поглощенности чувством, о томлении безответном и незамеченном. И в самоуничижении поэт склонялся перед соперником, высшим по положению, или таланту, или и тому и другому. В конце концов время отомстит за него, но никого это не тронет, и никто не вспомнит даже — разве что прочтет случайно эти строки. О том, к кому обращены эти стихи, я думаю как о мире, с которым скоро встречусь. Я уже люблю его слишком сильно. Не знаю, что он из меня сделает, пригреет ли меня или даже не заметит. Отсюда он кажется недобрым, безразличным к жизни, к жизням. Новости жестоки, нереальны — кошмар, от которого мы не можем проснуться. Мы с матерью слушаем завороженно, хмуро. Над девочками-невольницами молятся, а потом их насилуют. На города сбрасывают кустарные бомбы-бочки, детей используют как бомбы на базарных площадях. Мы слышим о брошенном в Австрии запертом фургоне, где задохнулись в ужасе и уже разлагались больше семидесяти беженцев. Только храбрый пустит внутрь свое воображение в последние минуты. Это — новый мир. Может быть, он древний. Но еще это стихотворение навело меня на мысли о тебе, о твоей вчерашней речи, о том, что ты не хочешь или не можешь ответить мне любовью на любовь. Оттуда, где я нахожусь, ты, и мать, и мир кажутся единым целым. Гипербола, я понимаю. Мир тоже полон удивительного, из-за этого я так дурацки в него и влюблен. И вас обоих я люблю и любуюсь вами. Я к тому говорю, что боюсь быть отвергнутым.

Так что прочти мне еще раз это стихотворение, а я прочту его тебе. Пусть оно будет последним, что ты услышишь. Тогда ты поймешь меня. Или поступи добрее, живи, а не умирай, прими твоего сына, возьми его на руки, объяви своим собственным. В обмен я дам тебе совет. Не спускайся в кухню. Беззаботно попрощайся сверху, садись в машину и уезжай. Или, если уж должен спуститься, откажись от фруктового напитка, не задерживайся, откланяйся и уйди. Я потом объясню. А пока остаюсь твоим послушным сыном…

Мы сидим за кухонным столом и молча прислушиваемся к отцовскому топанью наверху: он вносит коробки с книгами и ставит их в гостиной. Для убийц пустая болтовня перед делом — в тягость. Во рту сухо, нитевидный пульс, мысли кружатся. Даже Клоду не по себе. Они с Труди продолжают пить черный кофе. После каждого глотка бесшумно ставят чашку на стол. Блюдцами не воспользовались. Часы, на которые раньше не обращал внимания, тикают задумчивыми ямбами. На улице магазинный фургон с поп-музыкой приближается и удаляется со слабым доплеровским эффектом — унылый оркестрик повышается на микротон и понижается, но свой строй сохраняет. В этом предупреждение для меня, но не уловить, какое. Болеутоляющее поступает ко мне, но только прибавляет ясности, хотя одеревенение меня бы больше устроило. Они обговорили все дважды, все просчитано. Чашки, напиток, «штука», что-то из банка, шляпа и перчатки, чек, пластиковый пакет. Я недопонимаю. Надо было лучше слушать ночью. Теперь не пойму, по плану все идет или срывается.

— Помочь, что ли, пойти, — говорит наконец Клод. — Знаешь: взяться дружно…

— Ладно, ладно. Подожди. — Мать не в силах дослушать окончание. У нас с ней много общего.

Мы слышим, как закрылась входная дверь, и спустя пять секунд те же туфли — старомодные, на кожаной подошве — спускаются по лестнице с тем же звуком, что и вчера, когда он спустился сюда с любовницей и предрешил свою судьбу. Спускаясь, фальшиво насвистывает — это скорее Шенберг, чем Шуберт, — он занят не столько исполнением, сколько демонстрацией своего спокойствия. То есть нервничает, несмотря на барственную речь. Не так это легко — выгнать брата из любимого дома вместе с ненавистной женщиной, которая носит твоего ребенка. Он приближается. Мое ухо приникло к липкой стенке. Ни одной интонации, паузы, невнятного слова не хочу упустить.

Мои родители по-простецки обходятся без приветствий.

— Надеялся увидеть твой чемодан у двери. — Он произносит это шутливо, по обыкновению игнорируя брата.

— И не мечтай, — безмятежно отвечает мать. — Садись, выпей кофе.

Садится. Звук льющейся жидкости, звякнула ложечка.

Отец:

— Придут из фирмы разгребать чудовищный бардак в холле.

— Это не бардак. Это декларация.

— Чего?

— Протеста.

— Вот как?

— Против твоей невнимательности.

— Ха!

— Ко мне. И к нашему ребенку.

Возможно, все это — в благородных целях реализма, правдоподобия. Любезный прием мог бы вызвать у него подозрения. И напомнила ему о родительском долге — браво!

— Они будут здесь в двенадцать. И дезинсекция приедет. Будут опрыскивать дом.

— Нет, при нас не будут.

— Дело твое. Начнут в двенадцать.

— Им придется подождать месяц или два.

— Я заплатил им вдвое, чтобы не обращали на тебя внимания. И у них есть ключ.

— Ах, — тоном искреннего сожаления говорит Труди. — Жаль, что ты потратил зря столько денег. Денег поэта притом.

К неудовольствию Труди, встревает Клод.

— Я приготовил вкусный…

— Дорогой, все хотят еще кофе.

Мужчина, который сокрушает мою мать под одеялом, здесь послушен, как собака. Секс, начинаю я понимать, — это отдельное горное царство, тайное и неприступное. До нас внизу, в долине, доходят только слухи.

Клод идет к кофейной машине в другом конце кухни, а мать любезно говорит мужу:

— Раз уж мы об этом, я слышала, твой брат был очень щедр с тобой. Пять тысяч фунтов! Куртизан! Поблагодарил его хотя бы?

— Я все ему верну — если ты об этом.

— Как в прошлый раз.

— И те верну.

— Страшно подумать, что ты истратил все на опрыскивателей.

Отец смеется с искренним удовольствием.

— Труди! Почти не могу вспомнить, за что я тебя любил. Кстати, выглядишь изумительно.

— Немножко неприбранная, — отвечает она. — Но спасибо. — Она театрально понижает голос, как бы по секрету от Клода: — Когда ты ушел, мы устроили вечеринку. До утра. Отмечали твое выселение.

— Можно и так сказать.

Мы наклоняемся вперед, она и я; я — вперед ногами, и у меня такое впечатление, что она накрыла его руку ладонью. Теперь он ближе к ней, к наскоро заплетенным косам, большим зеленым глазам, розово-чистой коже с ароматом духов, когда-то купленных им в аэропорту Дубровника. Как она заранее все продумала.

— Мы выпили бокальчик-другой и обсудили. Решили. Ты прав. Каждому пора идти своей дорогой. У Клода чудный дом, и по сравнению с Сент-Джонс-Вудом наш Примроуз-Хилл — трущоба. И я рада, что у тебя новая подруга Тренодия.

— Элоди. Она милая. Вчера мы страшно поругались, когда приехали домой.

— Но выглядели вчера абсолютно счастливой парой.

В ее тоне я слышу глиссандо вверх.

— Она решила, что я тебя до сих пор люблю.

Это тоже производит на нее впечатление.

— Но ты же сам сказал. Мы не переносим друг друга.

— Правильно. Ей кажется, что я на это слишком напираю.

— Джон! Может, мне ей позвонить? Сказать, как ты мне противен?

Смех его звучит неуверенно.

— Вот где дорожка в Аид.

Мне напомнили о моей миссии: воображаемый священный долг ребенка соединить расставшихся родителей. Аид. Поэтический образ. Заблудших и обреченных. Я дурак, если позволю своим надеждам подняться на пункт или два, как на рынке фьючерсов после падения и перед следующим. Мои родители просто забавляются, щекоча друг другу разные места. Элоди ошибается. Если что и есть между супругами, то лишь защитная ирония.

Вот Клод подходит с подносом и угрюмо угощает:

— Еще кофе?

— Да хватит, — отвечает ему отец по обыкновению кратко и пренебрежительно.

— У нас еще есть отличный…

— Дорогой, мне еще чашку. Большую. Твой братан, — сообщает она дяде, — в немилости у Тренодии.

— Тренодия, — педантически объясняет ей отец, — это погребальная песнь.

— Как «Свеча на ветру»[14], — оживает Клод.

— Боже упаси!

— В общем, — говорит Труди, возвращая беседу на несколько шагов назад, — это супружеский дом. Я выеду, когда сочту возможным, и будет это не на нынешней неделе.

— Перестань. Ты же понимаешь: я просто дразнил тебя опрыскивателями. Но ты не можешь отрицать: в доме срач.

— Будешь подгонять, Джон, — я могу решить остаться. Встретимся в суде.

— Намек понял. Но не будешь возражать, если уберем бардак в холле?

— Немного буду. — Но, подумав, кивает в знак согласия.

Слышу, что Клод взял пластиковый пакет. Его веселость не обманет самого тупого ребенка.

— Я извиняюсь. Дела. Нет покоя нечестивым!

Было время, когда дядина реплика на уход вызвала бы у меня улыбку. Но с недавних пор, не спрашивайте почему, я утратил всю свою веселость и желание упражняться, если бы было место — где, утратил радость от огня и земли, от слов, прежде раскрывавших золотой мир великолепных звезд, от красоты поэтических прозрений, от наслаждений разума. Эти превосходные радиобеседы и сводки, чудесные подкасты, трогавшие меня, ныне представляются в лучшем случае сотрясанием воздуха, а в худшем — зловонными пара́ми. Славный мир, куда я вскоре вступлю, благородное общество людей, их обычаи, боги и ангелы, его пламенные идеи и брожение умов не вызывают во мне счастливого трепета. Тяжкий груз лег на полог, одевший мое мизерное тельце. Меня не хватит, чтобы вылепить даже маленькое животное, тем более выразить в образе человека. Для себя я вижу впереди мертворожденную бесплодность и за нею — прах.

Эти мрачные выспренние мысли я хотел бы излить где-нибудь в одиночестве. Сейчас, когда Клод скрылся на лестнице и родители сидят молча, мысли вернулись и угнетают меня. Мы слышим, как открылась и закрылась входная дверь. Я безуспешно стараюсь расслышать, как Клод открывает дверь машины брата. Труди опять наклоняется к столу, и Джон берет ее за руку. Небольшой скачок кровяного давления сообщает о пожатии его псориазных пальцев. Она произносит его имя протяжно, тоном ласковой укоризны. Он не отвечает, но могу предположить, качает головой и складывает губы в скупую улыбку, словно говоря: ну и ну, подумать, что с нами стало.

Она мягко говорит:

— Ты был прав, это конец. Но мы можем сделать это мирно.

— Да, лучше так, — отвечает отец приятным рокочущим голосом. — Только… Труди, в память о былом. Можно прочесть тебе стихотворение?

Она по-детски энергично мотает головой, встряхивая меня в моем помещении, но я не хуже ее знаю, что если дело дошло до стихов, для Кейрнкросса «нет» означает «да».

— Джон, ради всего святого, избавь…

Но он уже набрал в грудь воздуха. Эти стихи я уже слышал, но тогда они значили меньше.

— «Надежды больше нет, пусть поцелуй прощальный…»[15]

Не вижу необходимости декламировать некоторые строчки с таким смаком.

— «…меня освободит, и я уже не твой… ведь от Любви ни крохи не осталось».

В конце, когда Страсть на смертном одре, но Труди, вопреки всему, могла бы любовь вернуть, если бы захотела, — эти строки отец отрицает самим своим саркастическим тоном.

Но и это ей ни к чему. Она говорит, не дав ему закончить:

— До конца жизни не хочу слышать ни одного стиха.

— И не услышишь, — дружелюбно откликается он. — От Клода.

В этом осмысленном диалоге сторон обо мне нет упоминаний. У другого мужчины возникли бы подозрения, почему бывшая жена не говорит об алиментах, причитающихся матери его ребенка. Другая женщина, если бы не лелеяла некоего плана, наверняка завела бы о них речь. Но я достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе и попробовать быть хозяином своей судьбы. Как кот скупца, я кое-что припрятал для пропитания, имею одно средство воздействия. Я использовал его в предрассветные часы, чтобы причинить бессонницу и послушать радио. Два резких, раздельных удара в стенку — пяткой, а не почти бескостными пальцами ноги. Одно упоминание обо мне наполняет меня медленным томлением.

— Ох, — мать вздыхает. — Он лягается.

— Тогда я, пожалуй, пойду, — тихо говорит отец. — Скажем, двух недель тебе хватит, чтобы выехать?

Я машу ему, так сказать, рукой, а что я получаю? Тогда — в таком случае — раз так — он уходит.

— Два месяца. Но подожди минуту, пока Клод придет.

— Только если он недолго.

Самолет в сотнях метров над нами с нисходящим глиссандо направляется к Хитроу; в этом звуке мне всегда чудилась угроза. Джон Кейрнкросс, возможно, обдумывал стихотворение напоследок. Он мог накатить, как бывало перед поездками, «Прощание, запрещающее грусть»[16]. Эти спокойные тетраметры, их степенный, утешительный тон вызвали бы у меня ностальгию по прошлым грустным дням его посещений. Но он только постукивает пальцами по столу, покашливает и ждет.

Труди говорит:

— Утром у нас были смузи с Джадд-стрит. Но тебе, кажется, не осталось.

На этих словах действие наконец начинается.

Деревянный голос, доносящийся, словно из-за кулис в провальной постановке жуткой пьесы, говорит с лестницы:

— Нет, я придержал для него стаканчик. Помнишь, ведь это он нам сказал про то кафе.

Это говорит Клод, спускаясь к нам. Трудно поверить, что это чересчур точно рассчитанное появление, эта корявая, неправдоподобная реплика отрепетированы глухой ночью, двумя пьяными.

Полистироловый стакан с прозрачной крышкой и соломинкой стоит в холодильнике — сейчас его дверь открыли и закрыли. С материнским придыханием «Пей» Клод ставит стакан перед отцом.

— Спасибо. Но вряд ли в меня полезет.

Уже вначале ошибка. Зачем подает питье презираемый брат, а не чувственная жена? Или надо, чтобы он продолжал говорить, и тогда, будем надеяться, он передумает? Надеяться? Вот как оно обстоит — как строится история, когда мы знаем об убийстве с самого зарождения плана. Мы невольно принимаем сторону преступников с их нечистым замыслом, машем с набережной, когда отчаливает их суденышко злых намерений. Счастливого плавания! Это нелегко, это достижение: убить кого-то и остаться на свободе. «Идеальное убийство» — успеха. А идеал едва ли достижим для человека. На борту что-то может пойти не так, кто-то споткнется о размотавшийся канат, судно отнесет слишком далеко на юг или на запад. Тяжелый труд, и во власти непостижимых стихий.

Клод садится за стол, деловито вздыхает и разыгрывает свою лучшую карту. Легкая светская беседа. Или то, что ему представляется светской.

— Эти мигранты, а? Ну и дела. Как они завидуют нам, там в Кале! Джунгли! Слава богу, что есть Ла-Манш.

Отец не может удержаться.

— «Земля людей, счастливый бриллиант, оправленный в серебряное море, служащее оплотом для него противу всех завистливых попыток»[17].

Эти слова поднимают ему настроение. Кажется, слышу, как он пододвигает к себе стакан. Он говорит:

— А я скажу: приглашайте их всех. К нам! Афганский ресторан в Сент-Джонс-Вуде.

— И мечеть, — говорит Клод. — Или три мечети. И тысячи зверей, которые бьют жен и измываются над девочками.

— Я тебе рассказывал про мечеть Гохаршад в Иране? Я видел ее однажды на рассвете. Стоял в изумлении. В слезах. Ты не можешь вообразить эти краски, Клод. Кобальт, бирюза, лиловая, шафран, бледно-зеленая, снежно-белая и все, что между ними.

Я ни разу не слышал, чтобы он назвал брата по имени. Отец воодушевлен. Он распускает перья перед матерью, показывает ей по контрасту, кого она теряет.

Или хочет уйти от липких размышлений брата, который говорит сейчас осторожным примирительным тоном:

— Иран не знаю. Но в Шарм-эль-Шейхе отель «Плаза» — прелесть. Такая отделка. И жара, на пляж даже не тянет.

— Я понимаю Джона, — говорит мать. — Сирийцы, эритрейцы, иракцы. Даже македонцы. Нам нужна их молодежь. Дорогой, не нальешь мне стакан воды?

Клод мгновенно у раковины. И говорит оттуда:

— Нужна? Мне не нужно, чтобы меня раскромсали ножами на улице. Как в Вуличе[18]. — С двумя стаканами он возвращается к столу. Один — для себя.

Кажется, я понимаю, к чему все идет.

— Не спускался в метро с семьдесят седьмого года.

Специальным голосом, как бы мимо Клода, отец говорит:

— Я видел, где-то подсчитали. Если межрасовый секс будет продолжаться сегодняшними темпами, через пять тысяч лет мы все на Земле станем одного и того же светло-кофейного цвета.

— Я за это выпью, — говорит мать.

— Я тоже не против, — говорит Клод. — Так что — будем здоровы.

— Чтобы исчезли расы, — подхватывает отец. Но не думаю, что он поднял свой стакан. Он возвращается к делам. — Если не возражаете, я в пятницу загляну с Элоди. Она хочет снять мерки для занавесок.

Воображаю чердак в амбаре, откуда скидывают на пол стокилограммовый мешок с зерном. Потом другой, третий. Таким буханьем отзывается сердце матери.

— Заходи, конечно, — рассудительно говорит она. — Сможете у нас пообедать.

— Спасибо, но у нас загруженный день. А сейчас мне пора. На улицах пробки.

Ножки стула скребанули по полу, громко, притом что плитки засаленные, — здесь это прозвучало так, как будто гавкнула собака. Джон Кейрнкросс встал. И заканчивает дружелюбным тоном:

— Труди, мне было очень…

Но она тоже встала и быстро соображает. Я чувствую это по напрягшимся мускулам, по затвердевшему фартуку жира. Сейчас у нее последняя попытка, и все зависит от естественного тона. В приливе искренности она перебивает его:

— Джон, прежде чем ты уйдешь, я вот что хотела сказать. Я знаю, что со мной бывало трудно, иногда я вела себя как стерва. Вины за все это — больше половины на мне. Я отдаю себе отчет. Я виновата, что дом наш — свалка. Но то, что ты сказал вчера вечером. Про Дубровник.

— А, Дубровник, — подтверждает отец. Но он уже в нескольких шагах от нее.

— Ты хорошо все сказал. Ты заставил меня вспомнить и пронзил мне сердце. Мы с тобой, Джон, создали шедевр. То, что произошло с тех пор, его не омрачает. Как умно ты все сказал. Это было прекрасно. Что бы ни случилось в будущем, эти воспоминания не изгладятся. Хоть в бокале у меня вода, я поднимаю его за тебя, за нас, и спасибо, что ты мне это напомнил. Неважно, сохранится ли любовь. Важно, что она существует. Поэтому. За любовь. За нашу любовь. Ту, что была. И за Элоди.

Труди подносит бокал ко рту. Движение ее надгортанника вверх и вниз и змеистая перистальтика на миг забивают мне слух. За все время, что я знаю мать, ни разу не слышал, чтобы она произнесла речь. Это не в ее духе. Но кого-то она странно напоминала. Кого? Взволнованную школьницу, новую старосту, с дерзкой дрожью в голосе, пылкими дежурными фразами стремящуюся произвести впечатление на директора, учителей и всю школу.

Тост за любовь и, следовательно, за смерть, за Эрос и Танатос. Кажется, это постулат интеллектуальной жизни — что, если два понятия далеки одно от другого или противоположны, принято говорить, что между ними глубокая связь? Смерть противоположна всему в жизни, поэтому для нее предлагаются разные сочетания. Искусство и смерть. Природа и смерть. И пугающее: рождение и смерть. И радостно склоняемое: любовь и смерть. Отсюда, где я нахожусь, невозможно вообразить более неуместной пары. Мертвые не любят никого и ничего. Как только выйду на волю, попробую взяться за монографию. Мир истосковался по румяному эмпирику.

Отец заговорил где-то ближе. Он возвращается к столу.

— Ну, — добродушно говорит он, — так держать.

Могу поклясться, смертельная брачная чаша сейчас у него в руке.

Обеими пятками я опять лягаю и лягаю его судьбу.

— Ах, маленький кротик! — нежным материнским голосом говорит мать. — Он просыпается.

— Ты забыла упомянуть моего брата, — говорит Джон Кейрнкросс. Мужественной природе поэта свойственно расширять чужой тост. — За нашу будущую любовь: за Клода и Элоди.

— Значит, за всех нас, — говорит Клод.

Молчание. Бокал матери уже опорожнен.

Затем слышится довольный вздох отца. Немного преувеличенный — чисто из вежливости.

— Слаще обычного. Но довольно вкусно.

Полистироловый стакан поставлен на стол с полым звуком.

И вспыхивает, ярко, как лампочка в мультипликации. В программе об уходе за домашними животными — пока Труди чистила зубы после завтрака дождливым утром — рассказывали: несчастная собака вылизала сладкую зеленую лужицу на полу гаража. Издохла через несколько часов. Точно, как говорил Клод. Химия без жалости, без цели и сожалений. Электрическая зубная щетка матери заглушила остальное. Мы связаны теми же правилами, что наши питомцы собаки. Длинная цепь небытия так же пристегнута к нашим шеям.

— Ну все, я ухожу, — говорит отец.

И значит это больше, чем знает он сам.

Клод и Труди встают. Таков азарт искусства отравителей. Вещество проглочено, но процесс еще не закончен. В радиусе трех километров много больниц, много желудочных зондов. Но граница криминала перейдена. Сделанного не вернуть. Они могут только наблюдать со стороны и ждать антитезы — ждать, когда остудит тело антифриз.

Клод спрашивает:

— Это твоя шляпа?

— Ах да. Я ее заберу.

В последний раз я слышу отцовский голос?

Мы двигаемся к лестнице, начинаем подниматься — отец первым. У меня есть легкие, но нет воздуха, чтобы выкрикнуть предупреждение или заплакать от стыда за свое бессилие. Я все еще морское создание, не человек, как они. Сейчас мы проходим через хаос холла. Входная дверь открывается. Отец повернулся, чтобы чмокнуть мать в щеку и дружески стукнуть брата в плечо. Может быть, первый раз в жизни.

И уходя, бросает через плечо:

— Будем надеяться, что чертова машина заведется.

Бледное тощее растение, посеянное пьяными в предрассветный муторный час, тянется к далекому солнечному свету — успешному завершению. План такой. Находят безжизненного человека за рулем. На полу машины, перед задним сиденьем — пенопластовый стакан с логотипом кафе на Джадд-стрит, поблизости от Камден-Таун-Холла. В стакане — остатки фруктового пюре с приправой этиленгликоля. Рядом со стаканом пустая бутылка из-под того же смертоносного химиката. Рядом с бутылкой брошенный чек от напитка с сегодняшней датой. Под сиденьем водителя выписки с банковских счетов — маленького издательства и частного лица. И на той и на другой — превышение кредита в двадцать-тридцать тысяч фунтов. На одной из этих бумажек рукой покойного написано: «Довольно!» («придумка» Труди). Около банковских выписок перчатки покойного: он надевал их иногда, чтобы не показывать псориаз. Под ними чуть видна скомканная газетная страница с ругательной рецензией на новую книгу стихов. На переднем пассажирском сиденье черная шляпа.

В столичной полиции нехватка людей. Все перегружены. Детективы постарше жалуются, что молодые норовят расследовать за компьютерами, не хотят снашивать туфли. Когда дела серьезные, кровавые, решение — вот оно, под рукой. Средство необычное, но не редкое, добыть его легко, на вкус приятное, в больших дозах смертельное, хорошо известно авторам криминальных романов. Расследование показало, что, помимо долгов, брак покойного был в расстройстве, жена живет с его братом, и он месяцами пребывал в подавленном состоянии. Псориаз подрывал его уверенность в себе. Отсутствие отпечатков пальцев на стакане и бутылке антифриза объясняется тем, что он носил перчатки, скрывая кожную болезнь. Камеры видеонаблюдения в «Сто смузи» показали, что он был там в шляпе. В то утро он ехал к себе домой, в Сент-Джонс-Вуд. По-видимому, он был угнетен перспективой отцовства, или неудачами своего издательства, или своей несостоятельностью как поэта, или своим одиночеством в Шордиче, где снимал квартиру. После ссоры с женой он ушел в расстройстве. Жена винит себя. Допрос ее пришлось несколько раз прерывать. Брат покойного при этом присутствовал и всячески стремился помочь.

Неужели реальность так легко и детально организуется заранее? Мать, Клод и я напряженно ждем, стоя перед открытой входной дверью. Между замыслом и осуществлением лежит целая чаща непредвиденностей. При первой попытке мотор проворачивается, но не схватывает. Неудивительно. Это машина мечтателя, сочинителя сонетов. Вторая попытка — тот же кряхтящий отказ, и третья — то же самое. У стартера голос, как у дряхлого старика, которому даже не хватает сил отхаркаться. Если Джон Кейрнкросс умрет тут у нас, мы пропали. Если выживет — тоже. Он берет паузу, еще раз попытать счастья. Четвертый раз слабее третьего. Я мысленно вижу его за ветровым стеклом: глядя на нас, вопросительно пожимает плечами; самого его почти не видно за отражениями облаков в стекле.

— Ух ты, — говорит Клод, человек, умудренный опытом. — Он зальет свечи.

Мамины внутренности оркеструют ее отчаянную надежду. Пятая попытка — преображение. С натужным вздохом и комичным пуканьем мотор оживает. Худосочный росток Клода и Труди выбрасывает бутончик надежды. Когда машина задним ходом выезжает на дорогу, мать разражается кашлем — вероятно, от окутавшего нас сизого выхлопа. Мы уходим в дом, дверь закрывается.

На кухню не идем, а поднимаемся по лестнице. Ничего не говорится, но характер молчания, сливочно-густого, позволяет думать, что к спальне нас движут не только усталость и хмель. Напасть за напастью. Зверская несправедливость.

Пять минут спустя. Это спальня, и это началось. Клод присел около матери, может быть, уже голый. Я слышу его дыхание у нее на затылке. Он ее раздевает — вершина сексуальной щедрости, на которую он прежде не взлезал.

— Осторожно, — говорит Труди. — Эти пуговки перламутровые.

Он буркает в ответ. Пальцы у него неумелые, обслуживали только его самого. Что-то из его или ее вещей падает на пол. Туфля или брюки с тяжелым ремнем. Она странно извивается. Нетерпение. Он отдает приказ, тоже хрюком. Я съеживаюсь. Это безобразие добром не кончится — так нельзя, когда я на подходе. Сколько недель уже говорю. Я пострадаю.

Труди послушно становится на четвереньки. Это a posteriori, по-собачьи, но не ради меня. Как спаривающаяся жаба, он прилип к ее спине. На ней… теперь в ней — и глубоко. Совсем маленькая часть материнского тела отделяет меня от будущего убийцы моего отца. Все по-новому этим субботним днем в Сент-Джонс-Вуде. Сегодня не обычная скоротечная смычка, угрожающая целости моего новенького черепа, но вязкое погружение, как будто педантичное существо ползет по трясине. Слизистые оболочки трутся друг об дружку с легким скрипом. Долгие часы планирования неожиданно расположили заговорщиков к искусству неторопкого секса. Но общения между ними никакого. Они шуруют механически, в замедленном темпе — промышленный процесс на половинной мощности. Им просто надо облегчиться, отбить табель, передохнуть от себя минуту. Когда заканчивают — почти одновременно, — мать вздыхает в ужасе. От того, к чему должна вернуться и что еще может увидеть. Ее любовник издает третий хрюк за смену. Они отваливаются друг от друга и ложатся навзничь. Затем все трое засыпаем.

Остаток дня, без перебивок, на протяженной, однообразной полосе времени я смотрю мой первый сон с интенсивными красками и пространственной глубиной. Граница раздела между сном и бодрствованием зыбка. Ни ограды, ни просеки между деревьями. Рубеж намечен только пустыми будками часовых. Смутно, как новичок, вступаю на неведомую землю с нечеткой массой или месивом колышущихся сумрачных форм, расплывчатых людей и мест, невнятных голосов, поющих или говорящих в сводчатых пространствах. Проходя, я чувствую боль безымянных, необъяснимых угрызений, ощущение, что оставил позади кого-то или что-то, изменив долгу или любви. Потом чудесно проясняется. Холодный туман в день моего дезертирства, три дня езды верхом, длинные ряды угрюмой английской бедноты вдоль дорог, изрезанных колеями, гигантские вязы маячат над заливными лугами вдоль Темзы, и, наконец, знакомое бурление и гомон города. На улицах вонь человеческих выделений, сплошная, как стены домов, в узкой улочке за углом сменилась запахом жареного мяса и розмарина, и через тусклую прихожую вхожу, вижу в сумраке под темными балками молодого человека моих лет, он за столом наливает из глиняного кувшина вино, он наклонился ко мне над запачканным дубовым столом и рассказывает, что он придумал, что он написал, или я написал, и хочет узнать мое мнение или высказать свое, что-то поправить, какой-то факт. Или хочет, чтобы я сказал ему, как продолжать. Это слияние его и меня — одна из причин, почему я испытываю к нему любовь, почти заглушившую чувство вины, от которого хочу освободиться. На улице звонит колокол. Мы вываливаемся туда, ждать похоронную процессию. Знаем, что умер кто-то важный. Процессии все нет, а колокол продолжает звонить.

Это мать услышала дверной звонок. Пока выпутываюсь из новой логики сна, она уже в халате, и мы спускаемся по лестнице. На последних ступеньках она изумленно вскрикивает. Могу предположить, что убрана помойка, пока мы спали. Звонок звонит снова, громко, резко, сердито. Труди открывает дверь с криком:

— Черт возьми! Ты пьян? И так тороплюсь со всех…

Осеклась. Если бы верила в себя, не изумилась бы при виде того, что позволил мне увидеть страх: полицейского, нет, двоих, снимающих фуражки.

Добрый отеческий голос говорит:

— Вы миссис Кейрнкросс, жена Джона?

Она кивает.

— Сержант Краули. Боюсь, мы с очень неприятным известием. Можно нам войти?

Она вспоминает нужную реплику.

— О господи!

Они входят за нами в гостиную, редко используемую и почти чистую. Если бы холл не разгребли, думаю, мать сразу стала бы подозреваемой. Полиция работает интуитивно. Там остался, вероятно, стойкий запах, но его легко перепутать с экзотической кухней.

Другой голос, более молодой, по-братски заботливый, говорит:

— Может быть, вам лучше сесть?

Сержант сообщает новости. Автомобиль мистера Кейрнкросса был обнаружен на твердой обочине магистрали М1 в двадцати милях к северу от Лондона. Дверь была открыта, а на травяной насыпи неподалеку лежал водитель, лицом вниз. Приехала «Скорая помощь», были проведены реанимационные мероприятия, но по дороге в больницу мистер Кейрнкросс скончался.

Всхлип, как воздушный пузырь в омуте, поднимается из тела матери, мимо меня, и лопается в лицо внимающим полицейским.

— Боже мой! — кричит она. — Мы ужасно поссорились утром!

Она сгибается пополам. Чувствую, что закрыла лицо руками и начинает дрожать.

— Должен сказать вам… — продолжает тот же полицейский. Он тактично выдерживает паузу: потеря мужа и поздняя стадия беременности требуют уважения вдвойне. — Мы пытались днем связаться с вами. Друг погибшего опознал тело. Боюсь, по первому впечатлению, это самоубийство.

Когда мать выпрямляется с криком, на меня накатывает волна любви к ней и ко всему утраченному — Дубровнику, поэзии, будничной жизни. Когда-то она любила его, как он — ее. Вызвав из памяти этот факт, стерев другие, она повышает качество исполнения:

— Я должна была… Я не должна была его отпускать. Боже, это я во всем виновата!

Ловко — спрятаться у всех на виду за правдой.

Сержант отвечает:

— Люди часто так говорят. Но вы не должны, не надо. Винить себя — неправильно.

Глубокий вздох. Она как будто хочет заговорить, не может, снова вздох, берет себя в руки.

— Я должна объяснить. У нас расстроились отношения. Он встречался с другой, ушел из дома. А у меня… ко мне переехал его брат. Джон тяжело это воспринял. Вот почему я говорю…

Она сама заговорила о Клоде — это все равно бы выяснилось. Выпали она сейчас: «Это я его убила», — ей бы ничего не угрожало.

Слышу треск липучки, перелистнута страница в блокноте, зашуршал карандаш. Приглушенным голосом она пересказывает им все отрепетированное и заканчивает опять своей виновностью. Нельзя ей было его отпускать, чтобы уезжал в таком состоянии.

Младший почтительно вставляет:

— Миссис Кейрнкросс. Как вы могли знать?

Здесь она круто меняет галс, говорит почти неприязненно:

— По-моему, я чего-то не понимаю. Не уверена даже, что верю вам.

— Вас можно понять, — отечески говорит сержант. С вежливым покашливанием они встают и готовятся уйти. — Вы не можете кого-нибудь позвать? Чтобы побыл с вами?

Мать обдумывает ответ. Она опять согнулась, закрыла ладонями лицо.

— Здесь его брат. Он спит наверху.

Тут стражи закона могли бы обменяться сальным взглядом. Любой знак сомнения был бы мне на руку.

— В удобное время мы бы и с ним хотели побеседовать, — говорит молодой.

— Это известие его убьет.

— Думаю, вам сейчас хочется побыть вдвоем.

Вот он опять, тоненький спасательный трос инсинуации — поддержать мою трусливую надежду, что бремя мщения возьмет на себя власть. Левиафан, а не я.

Мне надо минутку побыть одному, не слышать голосов. Я был под таким впечатлением от искусства Труди, так им захвачен, что даже не заглянул в бездну своего горя. А вдобавок к этому загадка: почему любовь к матери разрастается одновременно с ненавистью? Она сделала себя единственным моим родителем. Я не выживу без нее, без окутывающего взгляда зеленых глаз, чтобы в ответ ему улыбнуться, без ее растроганного голоса, льющего нежности мне в ухо, без прохладных рук, заботливо трогающих мое причинное место.

Полиция уходит. Мать поднимается по лестнице тяжелым шагом. Рукой крепко держится за перила. Раз, два — пауза, раз, два — пауза. То и дело она издает тихое гудение на падающей ноте — жалостливый или грустный стон выходит через ноздри. Нннг… нннг. Я ее знаю. Что-то назревает — прелюдия к расчету. Она придумала каверзу, сочинила план, злую сказку. Теперь эта фантазия отделяется от нее, уходит за границу, мимо пустых караульных будок, как я сегодня днем, только в обратном направлении, — чтобы восстать перед ней в реальности общества, неотвратимой прозе рабочих будней, человеческих контактов, назначенных встреч, обязанностей, видеокамер наблюдения, компьютеров с нечеловеческой памятью. Короче говоря — в виде последствий. Задумка показала ей зад.

Разбитая выпитым и недосыпом, несет меня наверх и к спальне. Никто же не думал, что так получится, говорит она себе. Это я просто со зла, по глупости. Я повинна только в ошибке.

До следующего шага недалеко, но для него она еще не созрела.

Мы приближаемся к спящему Клоду — бугру, колоколообразной кривой звука, приглушенного покрывалом. На выдохе — долгий запорный стон, под конец — с завитушками электрических шипящих. Затем длительная пауза, которая могла бы тебя встревожить, если бы ты его любил. Это последний его вздох? Если не любишь — есть надежда, что последний. Но, наконец, короткий жадный вдох с присвистом подсохшей от вентиляции мокроты, и в продувной кульминации — ликующий мурлык мягкого неба. Повышение громкости сообщает, что мы уже близко. Труди произносит его имя. Чувствую, что ее рука тянется к нему, когда он скатывается вниз на шипящих. Ей не терпится, ей надо разделить с ним успех, и она касается его плеча без нежности. Он полуоживает с кашлем, как машина его брата, и несколько секунд ищет слова, чтобы задать вопрос.

— Какого…

— Он умер.

— Кто?

— Черт! Проснись!

Выдернутый из самой глубокой фазы сна, он вынужден сесть на край кровати — о чем жалобно сообщает матрас, — и подождать, когда нервные контуры возвратят его к истории его жизни. Я еще слишком молод и должен принимать это устройство на веру. Итак, на чем он остановился? Ах да, пытались убить брата. Наконец он снова Клод.

— Вот тебе раз!

Теперь он, пожалуй, встанет. Шесть часов вечера, замечает он. Освеженный сном, он встает, атлетически сгибает и разгибает руки с треском сухожилий, затем перемещается между спальней и туалетом, насвистывая весело, с богатым вибрато. Я слышал много легкой музыки — это тема из «Исхода». В ложно-романтическом духе, помпезная, на мой свежий слух, а для Клода — искупительная оркестровая поэзия. Он счастлив. Тем временем Труди молча сидит на кровати. У нее накипает. Наконец она унылым голосом рассказывает ему о посетителях, любезных полицейских, о найденном теле, о предварительной версии — самоубийстве. На каждое сообщение, преподносимое как дурная весть, Клод откликается бодрым «Прекрасно». Нагибается со стоном, чтобы завязать шнурки.

Она спрашивает:

— Что ты сделал со шляпой?

Речь об отцовской широкополой шляпе.

— Ты не видела? Отдал ему.

— Что он с ней сделал?

— Держал в руке, когда уходил. Не беспокойся. Ты беспокоишься.

Она вздохнула, задумалась.

— Полицейские вежливо себя вели.

— Утрата и прочее.

— Я им не верю.

— Не дергайся.

— Они еще придут.

— Не. Дергайся.

Эти два слова он произносит с нажимом, со зловещей цезурой. Зловещей или раздраженной.

Сейчас он опять в ванной, причесывается, уже не свистит. Атмосфера меняется.

Труди предупреждает:

— Они хотят с тобой поговорить.

— Конечно. Брат.

— Я сказала им о нас.

Он отзывается не сразу.

— Глуповато.

Она откашливается, пересохло во рту.

— Ничего подобного.

— Пусть бы сами выяснили. А то подумают, ты что-то скрываешь, нарочно забегаешь вперед.

— Я им сказала, что Джон переживал из-за этого. Еще одна причина, чтобы…

— Ну-ну. Неплохо. Может, даже правда. Но. — Он замолкает, не решив еще, что ей следует знать.

Что Джон Кейрнкросс мог бы убить себя из-за любви к ней, если бы она его раньше не убила, — в этой мысли задним числом есть вина и трогательность. Думаю, ей не понравился небрежный и даже пренебрежительный тон Клода. Но это только догадка моя. Как ни близок ты к другому человеку, внутрь к нему не влезешь, даже если ты у него внутри. Думаю, она обижена. Но ничего еще не говорит. Мы оба знаем, что скоро до этого дойдет.

Возникает старый вопрос. Насколько глуп Клод в самом деле? В зеркале ванной он наблюдает за ее размышлениями. Он знает, как прекратить сантименты по поводу Джона Кейрнкросса. Он говорит оттуда:

— Они захотят побеседовать с поэтессой.

Напоминание о ней — бальзам. Каждая клетка в теле Труди соглашается, что смерть мужу — поделом. Она ненавидит Элоди сильнее, чем любит Джона. Элоди будет страдать. С кровотоком ощущение физического довольства охватывает меня, несет, как серфера, на волне прощения и любви. Высокая, крутая, заворачивающаяся волна может донести меня до того, что начну тепло думать о Клоде. Но я сопротивляюсь. Как это унизительно: вторить материнским приливам чувств и все туже быть привязанным к ее преступлению. Но трудно обособиться от нее, когда я в ней нуждаюсь. А при таком взбивании эмоций нужда превращается в любовь, как молоко — в масло.

Нежным задумчивым голосом она говорит:

— Ах да, им надо будет побеседовать с Элоди. — И добавляет: — Клод, знаешь, я люблю тебя.

Но он не воспринимает. Слишком часто это слышал. Говорит:

— Хотел бы подглядеть за ними незаметно, как таракан из-за печки.

Таракан запечный, когда же ты научишься не мучить меня своими речами? Речь — это форма мышления, и он, наверное, так же глуп, как кажется.

Выходя из гулкой ванной с новой темой, он весело бросает:

— Кажется, нашел нам покупателя. Шансов немного. Потом тебе расскажу. Полицейские оставили свои карточки? Хотелось бы знать их фамилии.

Она не помнит, я тоже. Настроение у нее опять меняется. Думаю, она остановила на нем взгляд и произносит только:

— Он умер.

Это, конечно, поразительный факт, почти невероятный, монументальный, как внезапное объявление мировой войны, — премьер обращается к нации, семьи сбились в кучку перед репродукторами, и свет вполнакала по причине, которую власти не хотят раскрыть.

Клод стоит близко к ней, его рука у нее на бедре, притягивает ее к себе. Долгий поцелуй, глубокий, с языками, дышат друг в друга.

— С концами, — шепчет он ей в рот. Его эрекция давит мне на спину. И снова шепотом: — Мы сделали это. Вместе. Мы блестяще все сделали.

— Да, — говорит она между поцелуями. В шорохе одежды мне трудно расслышать. Энтузиазма у нее меньше, чем у Клода.

— Я люблю тебя, Труди.

— И я тебя.

Что-то незаинтересованное в этом «и я». Когда она напирала, он отступал; сейчас — наоборот. Такой у них танец.

— Поцелуй меня.

Это не совсем приказ — голос просящий, тихий. Она расстегивает на нем молнию. Преступление и секс; секс и вина. Новые парности. Гибкие движения ее пальцев доставляют удовольствие. Но недостаточно. Он нажимает ей на плечи, она опускается на колени и берет «его», как эта вещь у них называется, в рот. Не представляю, чтобы мне самому такое захотелось. Но это облегчение — что Клод приятно удовлетворится во многих сантиметрах от меня. Беспокоит то, что проглоченное дойдет до меня как питательное вещество и сделает меня немного похожим на него. Иначе почему каннибалы избегали есть идиотов?

Кончено быстро, одним духом. Он отступает на шаг и застегивает молнию. Мать два раза сглатывает. Он ничего не предлагает в обмен; думаю, она и не хочет. Она проходит мимо него к окну и стоит там, спиной к кровати. Думаю, что смотрит на жилые высотки. Видение моего несчастного будущего приблизилось. Она тихо повторяет — скорее себе, потому что он опять плещется в ванной — «Он умер… умер». Кажется, она еще не уверилась в этом. И через несколько секунд шепотом: «О боже». Ноги у нее дрожат. Вот-вот заплачет, но нет, слезами тут не обойтись. Ей еще надо усвоить новость. Двоякий факт огромен и еще слишком близок, чтобы обозреть целиком двойной кошмар: его смерть и ее в ней участие.

Ненавижу ее и ее угрызения. Как она могла променять Джона на Клода, поэзию на скудоумную пошлость, опуститься до свинарника и купаться в грязи со своим идиотом-любовником, лежать в поганом болоте похоти, замышляя кражу дома, и причинить чудовищную боль и унизительную смерть доброму человеку? А теперь дрожать и охать, глядя на содеянное, как будто убийцей был кто-то другой — какая-то скорбная умом сестра, сбежавшая из запертой палаты с ядом в мозгу, себя не помнящая, прикуривающая от сигареты сигарету, сестра с черными порывами, вечный позор семьи, и можно только вздыхать по ее поводу «О боже» да с благоговением шептать имя моего отца. Каков переход: глазом не моргнув, не запнувшись, в тот же день — от убийства до жалости к себе.

Сзади возникает Клод, руки положил ей на плечи — облегчившись оргазмом, обсудим практические вопросы, поразмыслим о земном, чему мешала туманящая мозги эрекция.

— Знаешь что? Я читал на днях. А сейчас сообразил. Вот что мы должны были использовать. Дифенгидрамин. Типа антигистаминное. Говорят, русские использовали его на шпионе, который был найден в застегнутой сумке. Влили ему в ухо. Перед уходом включили отопление, чтобы вещество бесследно растворилось в его тканях. Поставили сумку в ванну, чтобы не капало потом на нижних соседей…

— Хватит. — Она произносит это без резкости. Скорее вяло.

— Правильно. Хорошего понемножку.

Он напевает: «Удары судьбы терпели… И делали все по-своему».

Под тяжестью матери скрипнули половицы. А он пританцовывает.

Она не повернулась, стоит к нему спиной. Ненавидит его так, как только что я ее ненавидел. Сейчас он рядом с ней, смотрит туда же, куда и она, ищет ее руку.

— Дело такое, — внушительно говорит он. — Нас будут допрашивать порознь. Нам надо выстроить показания. Значит. Он пришел сегодня утром. Выпить кофе. Очень расстроенный.

— Я сказала, что мы поругались.

— Так. Когда?

— Перед его уходом.

— Из-за чего?

— Он хотел, чтоб я выехала.

— Хорошо. Так. Приехал сегодня утром. Пил кофе. Очень расстроенный и…

Она вздыхает, как я бы вздохнул на ее месте.

— Слушай. Рассказывай все, как было. Минус смузи, плюс ссора. Репетиции не требуется.

— Ладно. Значит, теперь, вечером. Теперь, вечером. Я вымою чашки, все, что следует. В трех местах. Теперь: он все время был в перчатках.

— Я знаю.

— Когда будешь убирать в кухне — чтобы ни атома от смузи не…

— Знаю!

Он отходит от нее, шаркает по комнате. Он чует успех, он беспокоен, возбужден, не может стоять на месте. Она не разделяет его настроения, и это еще больше его заводит. Надо дело делать, надо планировать. Он хочет быть где-то там. Но где? То ли мурлычет, то ли напевает уже что-то другое. «Мой голубой рай», «…и с маленьким нас трое». Меня это не успокаивает. Он опять рядом с нами; она окаменела перед окном, но он не чувствует опасности.

— На продажу, — говорит он, прервав пение. — В глубине души я всегда считал, что мы должны назначить цену ниже рыночной, на случай, если нам придется спешно…

— Клод.

Она растягивает имя на две ноты, вторая ниже первой. Предостережение.

Но он гонит свое. Никогда не слышал его таким радостным и таким несимпатичным.

— Он строитель, девелопер. Даже смотреть не хочет. Общая площадь, остальное его не интересует. Разобьет на квартиры, ясно? И наличными…

Она повернулась.

— Ты даже не понимаешь?

— Что?

— Ты в самом деле настолько туп?

Вот он, вопрос. Но Клод тоже переключил тональность. Может говорить угрожающе.

— Послушаем.

— Ты как-то упустил из виду.

— Очевидно.

— Сегодня, всего несколько часов назад.

— Да?

— Я потеряла мужа.

— Неужели!

— Человека, которого я любила когда-то, и он меня любил, который сформировал мою жизнь, придал ей смысл… — У нее сжалось горло, не дает ей продолжать.

Но Клод уже завелся.

— Моя милая маленькая мышка, это ужасно. Потеряла, говоришь. Куда же ты могла его засунуть? Когда он у тебя был последний раз? Ты куда-нибудь, наверно, его положила.

— Прекрати!

— Потеряла! Дай сообразить. Знаю, куда. Сейчас вспомнил. Ты забыла его на шоссе, на обочине, в траве с полным брюхом яда. Как же это мы забыли?

Он мог бы продолжать, но Труди с размаху бьет его по лицу. Это не дамская пощечина, а полновесный удар кулаком, чуть не сорвавший меня со швартовых.

— Ты отравлен злобой, — произносит она с неожиданным спокойствием. — Потому что всегда ревновал.

— Так, так, — говорит Клод чуть более хрипло, чем обычно. — Вот она, голая истина.

— Ты ненавидел брата, потому что не мог быть таким человеком, как он.

— А ты любила его до конца. — Клод изображает изумление. — И кто это сказал мне такую умную вещь нынче ночью или прошлой? «Я хочу, чтобы он умер. И чтобы завтра». Не любящая ли жена, которой он подарил смысл жизни?

— Ты меня напоил. Этим только и занимаешься.

— А кто это утром предложил тост за любовь и человеку, подарившему смысл жизни, подсунул чашу с ядом? Конечно, не обожающая жена. Нет, нет, только не моя дорогая мышка.

Я понимаю мать, я знаю ее чувства. Она обращается с фактами так, как их видит. Преступление — прежде последовательность планов и их исполнений — теперь, задним числом, напоминает объект, неперемещаемый, обвиняющий — холодную каменную статую на прогалине в лесу. Морозная зимняя полночь, луна на ущербе, и Труди убегает по заледенелой лесной тропинке. Она оборачивается, чтобы взглянуть на далекую фигуру, частично заслоненную голыми ветвями и космами тумана, и видит, что преступление, этот ее мысленный объект, — вовсе не преступление. Это ошибка. И всегда было ошибкой.

Она поступила плохо, просто ошиблась, и она не преступница. Преступление, должно быть, где-то там, в лесу, и оно чье-то, кого-то другого. Нельзя оспорить факты, говорящие, что вина полностью на Клоде. И глумлением своим ему не защититься. Оно само его выдает.

И все же. И все же. И все же она неудержно хочет его. Когда он называет ее своей мышкой, трепетная завитушка поселяется в ее промежности, стягивающий холодок, ледяной крюк тащит ее на узкую полку напоминанием о хлябях, куда она проваливалась обморочно, о гонках по вертикальной стене. Его мышка! Как унизительно. У него в кулаке. Домашнее животное. Беспомощное. Испуганное. Презираемое. Одноразового пользования. Ох, быть его мышкой! Когда она сознает, что это — безумие. Как трудно противиться. Может она устоять?

Женщина она или мышь?

После насмешек Клода — молчание; истолковать его не могу. Может быть, он сожалеет о своем сарказме, или возмущен, что ему испортили веселье, сдернули с небес на землю. И она, может быть, возмущена — или же хочет опять быть его мышкой. Пока он отходит от нее, я взвешиваю эти варианты. Он садится на край разворошенной постели и что-то набирает на мобильнике. Она осталась у окна, спиной к комнате, лицом к своей части Лондона, к затихающему уличному движению, чириканью птиц, лепешкам летних облаков, хаосу крыш.

Наконец заговорила, голос монотонный и недовольный:

— Я не продам дом только для того, чтобы ты разбогател.

Он отвечает мгновенно, опять язвительным тоном:

— Нет, нет. Мы оба станем богатыми. Или, если пожелаешь, бедными в отдельных камерах.

Угроза высказана складно. Может ли она поверить, что он их обоих угробит? Негативный альтруизм. Отрезать себе нос назло лицу другого? Как она должна отреагировать? У меня есть время подумать, потому что она еще не нашлась с ответом. Я бы сказал, слегка ошарашена завуалированным шантажом. Логически рассуждая, она должна бы пригрозить тем же самым. В теории, у них одинаковая власть друг над другом. Уйди из этого дома. И не появляйся больше. Или напущу полицию на нас обоих. Но даже я знаю, что логика не рулит любовью и власть не делится поровну. Любовники приходят к первому поцелую не только с вожделением, но и со шрамами. Они не всегда ищут преимущества. Некоторым нужен приют, другим требуется гиперреальность экстаза, ради чего они готовы сказать самую дикую ложь или принести глупую жертву. Но они редко задаются вопросом, в чем их нужда или чего они хотят. Память плохо сохраняет былые неудачи. Детство просвечивает сквозь взрослую кожу, к добру или к худу. Так же и законы наследственности, которыми окован человек. Любовники не знают, что свободы воли нет. Я не так много слышал радиоспектаклей, чтобы во всем разобраться, но эстрадные песни научили меня, что чувства в декабре не такие, как были в мае, и что те, у кого есть матка, непостижимы для тех, у кого ее нет. И наоборот.

Труди повернулась к комнате. Ее слабый, отсутствующий голос обдает меня холодом.

— Мне страшно.

Она уже понимает, где их план дал трещину, хотя поначалу все вроде бы идет как надо. Она дрожит. В конце концов, настаивать на своей невиновности бесполезно. Перспектива ссоры с Клодом показала ей, каким одиночеством может обернуться ее независимость. Его сарказм для нее в новинку, пугает ее, сбивает с толку. И она хочет Клода, хотя его прикосновения и его поцелуи отравлены тем, что они вдвоем учинили. Смерть моего отца не упрятать под могильную плиту или в ящик из нержавеющей стали, она вырвется и поплывет в вечернем воздухе за Северную окружную дорогу, над этими же самыми крышами Северного Лондона. Сейчас она в комнате, в волосах у Труди, на ее руках и на лице Клода — освещенной маске, уставившейся на телефон в его ладони.

— Вот послушай, — говорит он таким голосом, как в воскресенье за утренним кофе. — Из местной газеты. Завтрашней. На обочине магистрали М1, между перекрестками и так далее, и так далее, обнаружено тело мужчины. Тысяча двести звонков в «Скорую помощь» от проезжающих водителей. Представительница полиции сообщила, что по прибытии в больницу констатирована смерть пострадавшего. Имя не сообщается. И вот главное. «На этом этапе полиция не предполагает уголовного преступления».

— На этом этапе, — тихо повторяет она. И окрепшим голосом: — Но ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе…

— А именно?

— Он умер. Умер! Это так… И… — Она плачет. — Это так больно.

Клод отвечает рассудительно:

— Как я понимаю, ты хотела, чтобы он умер. И сейчас…

— Ах, Джон! — вскрикивает она.

— Так натяни свою решимость, как что-то там на что-то. И у нас получится.

— Мы… сделали… ужасную вещь, — говорит она, не замечая, что забыла о своей непричастности.

— У обыкновенных людей не хватило бы смелости сделать то, что мы сделали. И вот еще одна. «Лутон геральд энд пост». «Вчера утром…»

— Не надо! Прошу тебя.

— Ладно, ладно. Да то же самое.

Теперь она негодует.

— Пишут: «мертвого мужчину», для них он ничто. Просто слова. Отстукали на компьютере. Не представляют себе, что это значит.

— Но они правы. Я как раз знаю. Каждую минуту в мире умирают сто пять человек. Почти два в секунду. Это, чтобы ты себе представляла.

Две секунды пауза, пока она осмысляет сказанное. Потом начинает смеяться — против воли, невесело, смех переходит в рыдания, — и она наконец выдавливает:

— Я тебя ненавижу.

Он подошел к ней, взял за плечо и шепчет в ухо:

— Ненавидишь? Не возбуждай меня опять.

Но уже возбудила. Сквозь слезы, под его поцелуями просит:

— Нет. Клод. Пожалуйста.

Не отворачивается и не отталкивает его. А его пальцы у меня под головой шевелятся.

— Нет… нет, — шепчет она, придвигаясь к нему. — Не надо.

Горе и секс? Могу только теоретизировать.

Оборона слаба, мягкие ткани становятся мягче, эмоциональная упругость сменяется детской доверчивостью, солоновато капитулирует. Надеюсь никогда такого не испытать.

Он подтянул ее к кровати, снял с нее сандалии, легкое летнее платье и опять назвал мышкой, но только раз. Укладывает ее на спину. У согласия свои шероховатости. Дает ли его скорбящая женщина, когда приподнимает ягодицы, чтобы с нее стянули трусики? Я бы сказал — нет. Она повернулась на бок — единственная ее инициатива. Я тем временем обдумываю план, мое последнее отчаянное средство. Последний шанс.

Он на коленях около нее, вероятно, голый. Самое время — что может быть хуже? Он не задерживается с ответом: миссионерская позиция, на этой стадии беременности — серьезный медицинский риск. Тихо скомандовав — как он околдовывает! — он поворачивает ее на спину, тыльными сторонами рук деловито раздвигает ей ноги и приготовляется — так сообщает мне матрас — навалить себя на меня.

Мой план? Клод буровится ко мне, и мне нельзя мешкать. Мы качаемся, поскрипываем под тяжелым грузом. У меня в ушах пронзительный электронный вой, глаза выкатываются с резью. Мне надо пустить в ход руки, ладони, но нет свободного места. Быстро скажу: я намерен убить себя. Смерть младенца, фактическое убийство в результате безответственного овладения женщиной на третьем триместре беременности. Его арест, суд, тюремное заключение. Смерть моего отца наполовину отомщена. Наполовину, потому что в гуманной Британии убийц не вешают. Я дам Клоду предметный урок по искусству негативного альтруизма. Чтоб жизнь свою отнять — смертельная петля из пуповины, три раза вокруг шеи моей бренной оболочки. Слышу издали вздохи матери. Миф о самоубийстве отца вдохновит меня на попытку собственного. Жизнь подражает искусству. Быть мертворожденным — идиллический термин, очищенный от трагического — есть в этом какой-то простой соблазн. Вот глухой стук мне в череп. Клод набирает скорость, уже галопом, хрипло дышит. Мой мир сотрясается, но петля на месте, держу обеими руками. Сильно тяну вниз, выгнув спину, с усердием звонаря. Как просто. Коварным пережатием сонной артерии, канала жизни, любимой мишени головорезов. Могу это сделать. Туже! Головокружительно валюсь куда-то, звук становится вкусом, осязаемое — звуком. Наползает чернота, чернее всего, что я видел, мать прощается со мной шепотом.

Но, конечно, убить мозг — это убить волю. Как только начинаю угасать, слабеют, разжимаются руки, и жизнь возвращается. И сразу слышны звуки активной жизни, словно за стенкой дешевой гостиницы. Потом громче, громче. Это мать. И понеслась по спирали к очередной опасной кульминации.

А для меня стена слишком высока, и я валюсь на свой тюремный прогулочный двор немого существования.

Наконец Клод убирает свою отвратную тушу — приветствую его грубую краткость, — мое пространство восстановлено, хотя в ногах еще покалывает. Прихожу в себя, а Труди лежит, вялая от изнеможения и обычных сожалений.

Не парков с аттракционами Paradiso и Inferno страшусь я больше всего — не райских полетов и не адских толп, — и обиду вечного забвения мог бы пережить. И пусть не знаю даже, что из этого мне выпадет. Страшно же вообще все упустить. Здоровое это желание или просто жадность — я хочу сперва пожить, получить мне положенное, мой бесконечно малый ломтик бесконечного времени, свой надежный шанс на сознательную жизнь. Мне положена горстка десятилетий, чтобы попытать счастья на привольно летящей планете. Прокачусь по-человечески, не по вертикальной стене. Хочу туда. Хочу стать. Другими словами, есть книга, которую хочу прочесть, она еще не выпущена, еще не написана; но начало ей положено. Я хочу дочитать до конца «Мою историю двадцать первого века». Хочу быть там, на последней странице, восьмидесяти лет с небольшим, стареньким, но бодрым, и сплясать джигу вечером 31 декабря 2099 года.

Кончиться может и раньше, так что это триллер своего рода, бурный, сенсационный, коммерчески успешный. Сборник мечтаний с элементами жути. Но это должно быть и историей любви, и героической повестью о блестящей изобретательности. Чтобы почувствовать вкус его, обратитесь к прологу, к предыдущей сотне лет. Мрачное чтение, по крайней мере, до середины, но захватывающее. Несколько искупающих глав, скажем, об Эйнштейне и Стравинском. В этой новой книге одна из многих незавершенных линий сюжета вот какая: дотянут ли до конца века девять миллиардов ее героев без ядерной войны? Рассматривайте это как контактный спорт. Выстройте команды. Индия против Пакистана, Иран против Саудовской Аравии, Израиль против Ирана, США против Китая, Россия против США и НАТО, Северная Корея против остальных. Чтобы повысить результативность, добавьте другие команды: подтянутся негосударственные игроки.

Насколько готовы наши герои перегреть свое жилище? Уютные 1,6 градуса, надежда немногих скептиков, дадут горы пшеницы в тундре, прибрежные таверны на Балтике, кислотной раскраски бабочек на Северо-Западных территориях. На темном конце пессимистического спектра штормовые 4 градуса приведут к катастрофическим наводнениям и засухам и всяким мрачным потрясениям политического климата. И напряженные побочные сюжеты локального характера: продолжится ли остервенение на Ближнем Востоке, хлынет ли он в Европу и бесповоротно ее изменит? Окунет ли ислам свой воспаленный экстремизм в охлаждающий бассейн реформации? Уступит ли Израиль два-три вершка пустыни тем, кого он вытеснил? Вековые мечты Европы о союзе развеются ли из-за мелкого национализма, застарелых ненавистей, финансовой катастрофы, раздоров? Или же Европа не свернет с пути? Я хочу узнать. США не придут потихоньку в упадок? Вряд ли. У Китая не разовьется совесть? А у России? У мировых финансов и корпораций? Прибавьте к этому соблазнительные человеческие константы: секс и искусство, вино и науку, соборы, пейзажи, поиски высшего смысла. И, наконец, частное море желаний. Мои: босым у костра на берегу, жареная рыба, лимонный сок, музыка, дружеская компания, и чтобы кто-нибудь, не Труди, меня любил. Мое по праву рождения в книге.

Так что мне стыдно за мою попытку, и я доволен, что она не удалась. Клода (сейчас он громко напевает в гулкой ванной) надо достать каким-то другим способом.

С тех пор как он раздел мою мать, прошло не больше пятнадцати минут. Чувствую, что входим в новую фазу вечера. После скоромного эпизода пульс у матери выравнивается, и, надо думать, она вернется к теме своей невиновности. Разговор Клода об ужине покажется ей неуместным. Бездушным даже. Она садится, надевает платье, находит в постели трусы, вставляет ноги в сандалии и идет к зеркалу туалетного столика. Распущенные волосы свисают светлыми локонами, их некогда воспел в стихотворении муж. Она заплетает косу; тем временем можно опомниться и подумать. В ванную она пойдет, когда выйдет Клод. Оказаться рядом с ним ей сейчас противно.

Отвращение возвращает ее к мыслям о собственной незапятнанности и задачах. Несколько часов назад главной была она. И может стать снова, если удержится, не разомлеет опять, не размылится послушно. Сейчас ей хорошо, она освежилась, сыта, удоволена, зверушка внутри затаилась, но может опять стать зверем — и Клод над ней возобладает. Но взять на себя руководство… Я думаю: о чем она размышляет, наклонив милое лицо перед зеркалом, чтобы вплести еще одну прядь? Отдавать приказания, как утром на кухне, обдумывать следующий шаг — значит признать преступление. Как бы ей ограничиться горем безутешной вдовы?

А сейчас дела практические. Всю запачканную утварь, пластиковые стаканы, блендер выбросить подальше от дома. Уничтожить все следы в кухне. На столе оставить только немытые кофейные чашки. Эта скучная работа заслонит ужасное на час. Может быть, поэтому она ободряюще прикладывает ладонь к холмику, под которым я — где-то около моего крестца. Ласковый жест надежды на наше будущее. Как ей пришло в голову меня отдать? Я буду ей нужен. Я озарю полумрак невинности и трогательного тепла, которым она захочет себя окружить. Мать и дитя — вокруг этого мощного символа сложила лучшие свои истории великая религия. Сидя на ее колене, пальчиком указывая на небо, я огражу ее от преследования. С другой стороны — как же я ненавижу этот оборот, — никаких приготовлений к моему появлению на свет: ни одежды, ни мебели, где лихорадочное витье гнездышка? Ни разу на моей памяти я не был с матерью в магазине. Будущее в любви — фантазия.

Клод выходит из ванной и направляется к телефону. Мысли его о еде: — «Из индийского на дом», — бормочет он себе под нос. Она обходит его и сама приступает к омовению. Когда мы выходим, он все еще на телефоне. Отказался от индийского в пользу датского — бутерброды, маринованная сельдь, запеченное мясо. Заказывает с лихвой — естественный позыв после убийства. Когда он заканчивает, мать уже в полной готовности: помылась, коса заплетена, чистое белье, новое платье, вместо сандалий туфли, слегка надушена. Берет на себя управление.

— В буфете под лестницей — старый брезентовый мешок.

— Сперва поем. Умираю с голоду.

— Сначала вынеси. Могут прийти с минуты на минуту.

— Сделаю так, как считаю нужным.

— Сделаешь так, как тебе…

В самом деле, хотела сказать «велено»? Какая метаморфоза: командует им, как ребенком, а только что была его мышкой. Могла начаться ссора. Но сейчас он снимает трубку телефона. Это не из датского ресторана подтверждают заказ, и трубка даже не та. Мать подошла к нему и смотрит из-за его плеча. Это не городской телефон, а видеодомофон. Они с удивлением смотрят на экран. Слышен искаженный голос, без нижних частот, с пронзительной мольбой:

— Прошу вас. Мне надо срочно вас увидеть!

— О господи, — с омерзением произносит мать. — Только не сейчас.

Но Клод, все еще раздраженный ее приказным тоном, пользуется случаем утвердить свою независимость. Он нажимает кнопку, кладет трубку — и наступает молчание. Им нечего сказать друг другу. Или слишком много хочется сказать.

Потом мы все вместе спускаемся по лестнице встречать совиную поэтессу.

Пока мы спускаемся, у меня есть время опять подумать о том, что у меня, к счастью, не хватило решимости удавить себя своей же пуповиной. Некоторые предприятия обречены в зародыше — не из-за трусости, а по самой своей природе. Франц Райхельт, «Летучий портной», в 1912 году прыгнул в плаще-парашюте с Эйфелевой башни и разбился. Он считал, что его изобретение будет спасать жизнь авиаторам. Перед прыжком он замер на сорок секунд. Когда наклонился вперед и шагнул в пустоту, встречный поток облепил тканью его тело, и он упал камнем. Против него были факты, математика. У подножия башни он выбил в мерзлой парижской земле могилу глубиной в пятнадцать сантиметров.

В связи с этим, когда Труди на первой лестничной площадке делает поворот на сто восемьдесят градусов, я перехожу от мыслей о смерти к вопросу мести. Все становится яснее к моему облегчению. Месть: побуждение инстинктивное и мощное… и простительное. Оскорбленный, обманутый, покалеченный не может устоять перед соблазном помечтать о мести. А здесь, когда такая крайность, убит любимый человек, фантазии доходят до белого каления. Мы, общественные животные, прежде отгоняли сородичей силой или угрозой силы, как собаки в стае. Мы рождаемся с предвкушением этого. Для чего фантазия, как не для того, чтобы давать выход чувствам, рисовать и проигрывать в уме кровавые варианты. За одну бессонную ночь можно прибегнуть к мести сотню раз. Само побуждение, воображаемое намерение — это нормально, вполне по-человечески, и надо себе прощать.

Но поднять руку, осуществить насилие — это проклятье. Так говорит математика. Возврата к прежнему порядку вещей не будет, не будет бальзама на душу, сладостного облегчения, во всяком случае надолго. Только второе преступление. Прежде чем встать на путь мести, вырой две могилы, сказал Конфуций. Месть распарывает цивилизацию. Это дорога к постоянному нутряному страху. Посмотрите на несчастных албанцев, живущих в вечном страхе из-за Кануна, их идиотского культа родовой кровной мести.

Так что когда мы доходим до площадки перед драгоценной отцовской библиотекой, я уже освободил себя — не от мыслей, а от самого мщения за его смерть — и в этой жизни, и в послеродовой следующей. Устранив Клода, я не верну отца. Сорокасекундные сомнения Райхельта я растяну на всю жизнь. Импульсивному действию — нет. Если бы мне удалось с пуповиной, то именно это, а не Клод, было бы отмечено патологом. Несчастный случай, записал бы он, такое случается. Для моей матери и дяди — незаслуженное облегчение.

А почему лестница предоставляет такой простор мыслям — потому что Труди движется по ней в темпе самого ленивого лемура. Вопреки обыкновению она крепче держится за перила. На каждую ступеньку становится двумя ногами. Иногда делает паузу, думает, вздыхает. Я понимаю, в чем дело. Из-за гостьи задержатся важные хозяйственные работы. Могут вернуться полицейские. Труди не в настроении сражаться за приоритет. Есть понятие старшинства. Ее лишили права опознать тело — это ранит. Элоди — всего лишь недавняя любовница. Или не такая уж недавняя. Может, еще до его отъезда в Шордич. Еще одну свежую рану бинтовать. Но зачем явилась сюда? Не для того же, чтобы утешать или чтобы ее утешили. Она может знать какую-нибудь убийственную детальку. Может утопить Труди и Клода. Или это шантаж. Или обсудить похороны. Нет, не то. Нет, нет! Сколько раздражающих вариантов. Как утомительно, вдобавок ко всему прочему (похмелью, расслабляющему совокуплению, глубокой беременности), еще напрягать волю и подогревать в себе ненависть к гостье.

Но она полна решимости. Свернутая на макушке коса скрывает ее мысли от всех, кроме меня; белье на ней — хлопок, не шелк, по моему ощущению — и короткое ситцевое летнее платье, в меру свободное, но не пышное — все свежее. Голые розовые руки и икры, малиновый педикюр, вся ее грузная красота грозно открыты взгляду. Она — как линейный корабль, неохотно, но полностью оснащенный. Орудия глядят из портов, и я — гордой фигурой на форштевне. Она спускается скользящим, но прерывистым шагом. Она примет любой вызов.

Наконец мы в холле, а там уже началось. И нехорошо. Открылась и закрылась уличная дверь. Элоди внутри и в объятиях Клода.

— Да, да. Ну, ну, — шепотом приговаривает он между ее слезными оборванными фразами.

— Я не должна была. Это неправильно. Но я. Простите. Представляю, как это. Для вас. Не могу. Ваш брат. Я не могла не.

Мать стоит у нижней ступеньки, каменея от недоверия — и не только к гостье. А, так. Поэтическая скорбь.

Нас Элоди еще не заметила. Наверное, стоит лицом к двери. Ее сообщение прерывается стаккатными всхлипами.

— Завтра вечером. Пятьдесят поэтов. Отовсюду. Как мы его любили! Чтение в библиотеке Бетнал-Грина. Или на воздухе. Свечи. По одному стихотворению каждый. Мы так хотим, чтобы вы пришли.

Она умолкает, чтобы высморкаться. Для этого освобождается от Клода — и видит Труди.

— Пятьдесят поэтов, — беспомощно повторяет он. (Можно ли вообразить что-нибудь противнее?) — Это много.

Со слезами она почти справилась, но собственные трогательные слова снова их вызвали.

— Ах. Здравствуйте, Труди. Какое несчастье. Какое несчастье. Если бы вы или. Могли сказать несколько. Но мы бы поняли. Если вы. Если не. Как это тяжело.

Элоди погружается в свое горе, достигающее такой глубины, что она начинает гулить. Она хочет извиниться, и, наконец, мы слышим:

— По сравнению с вашей… Простите. Мне здесь не место.

Верно, с точки зрения Труди. Опять узурпировали ее роль. Перескорбели ее, перерыдали. Она холодна и продолжает стоять перед лестницей. Здесь, в холле, где, наверное, еще не выветрилась вонь, мы пребываем в подвешенном состоянии. Мы слушаем Элоди, а секунды бегут. Что теперь? У Клода есть ответ.

— Давайте спустимся. В холодильнике — бутылка пуйи-фюме.

— Я нет. Пришла только.

— Прошу.

Когда Клод ведет ее мимо матери, они наверняка обменялись взглядом — то есть в ответ на укоризненную стрелу — мирное пожатие плеч. Женщины не обнялись, не притронулись друг к дружке, даже словом не обменялись, хотя их разделяли сантиметры. Труди пропускает их и следом спускается в кухню, где прячутся среди хаоса два обвинителя: этиленгликоль и смузи с Джадд-стрит — пятна для судмедэксперта.

— Если хотите, — говорит мать, ступив на липкие половицы, — Клод сейчас сделает вам сэндвич.

В этом невинном предложении сразу несколько заусениц: гостя так не угощают; Клод в жизни не сделал сэндвича; хлеба в доме нет; а был бы — между двумя ломтями нечего положить, кроме пыли от соленых орешков. И кто вообще рискнет съесть сэндвич на такой кухне? Она подчеркнуто не предложила сделать его лично; подчеркнуто соединила Элоди с Клодом, демонстративно устранившись. Это — обвинение, холодное отторжение, заявление о непричастности, упакованное в гостеприимный жест. Не одобряю, но отдаю должное. Таким тонкостям не научишься у подкастов.

Враждебность Труди благоприятно сказалась на синтаксисе Элоди.

— Спасибо, но крошки не смогу проглотить.

— Но выпить сможете? — спрашивает Клод.

— Могу.

Затем известная последовательность звуков: дверь холодильника, звякнул штопор о бутылку, звучно выдернута пробка, ополоснуты под краном вчерашние бокалы. Пуайи. Прямо через реку от Сансера. Почему бы и нет? Почти половина восьмого. Виноградинки с серой изморозью будут очень кстати в жаркий и душный лондонский вечер. Но я хочу больше. У меня такое ощущение, что мы с Труди неделю не ели. Телефонный заказ Клода меня раззадорил, и очень захотелось дополнения в виде старинного, полузабытого harenges à pommes l’huile. Копченая селедка, восковой молодой картофель, оливковое масло первого отжима, лучок, нарезанная петрушка — млею при мысли о такой entrée[19]. И как тонко оттенило бы его пуайи-фюме! Но как мне убедить мать? Не легче, чем перерезать горло дяде. Эта изящная страна, третья по предпочтительности, никогда еще не казалась мне такой далекой.

Сейчас мы все за столом. Клод наливает, мрачно подняты бокалы в память о покойном.

Среди тишины — благоговейный шепот Элоди:

— Но самоубийство. Это так… так на него не похоже.

— Ну, что, — говорит Труди и не заканчивает. Решила воспользоваться случаем: — Вы давно с ним знакомы?

— Два года. Когда он преподавал…

— Тогда вы не знаете о его депрессиях.

Спокойный голос матери отдается в моем сердце. Какое утешение для нее — поверить в связную историю о душевной болезни и самоубийстве.

— Да, не сказать, что брат мой шел увитой розами тропой утех.

Начинаю понимать, что Клод не самый находчивый лжец.

— Я не знала, — отвечает Элоди слабым голосом. — Он всегда был так щедр. Особенно с нами, знаете, с молодым поколением, которое…

— Совсем другая его сторона, — твердо заявляет Труди. — Я рада, что студенты ее не видели.

— Еще в детстве, — говорит Клод. — Однажды взял и молотком нашу…

— Сейчас не время для этого рассказа. — Оборвав его, Труди еще больше заинтриговала гостью.

— Ты права, — говорит он. — Мы все равно его любили.

Чувствую, как мать подносит ладонь к лицу — то ли закрыть его, то ли стереть слезу.

— Но он никогда не лечился. Не желал признать, что болен.

В голосе Элоди жалоба или протест — и матери, и дяде это не понравится.

— Но это невозможно объяснить. Он ехал в Лутон, чтобы оплатить тираж. Наличными. Радовался, что покроет долг. А вечером должен был выступать со стихами. В Поэтическом обществе Кингс-Колледжа. А мы трое — ну, как бы группа поддержки.

— Он любил свои стихи, — говорит Клод.

В голосе Элоди прорывается страдание.

— Зачем он съехал с шоссе и…? Вдруг. Когда только что закончил книгу. И попал в короткий список на Оденовскую премию.

— Депрессия — это зверь. — Клод удивил меня своей интуицией. — Все хорошее в жизни исчезает с твоего…

Его перебивает мать. Голос ее резок. С нее хватит.

— Я понимаю, вы меня моложе. Но надо ли все вам разжевывать? Компания в долгах. Сам в долгах. Работой недоволен. Вот-вот родится ребенок, а он его не хотел. Жена спит с его братом. Хроническая кожная болезнь. И депрессия. Это понятно? Думаете, без вашей театральщины, ваших поэтических вечеров и премий этого мало, и говорите мне: невозможно объяснить? Вы забрались к нему в постель. Считайте, что вам повезло.

Труди тоже прерывают. Крик и грохот опрокинувшегося назад стула.

Тут я замечаю, что отец как-то за всем этим потерялся. Как частица в физике, расплывается в своем полете прочь от нас: уверенный, состоявшийся поэт-учитель-издатель, твердо решивший восстановить свое право на отчий дом — или незадачливый, бесхарактерный рогоносец, простофиля не от мира сего, бесталанный, кругом в долгах и несчастьях. Чем больше мы слышим об одном, тем меньше верится в другого.

Первый звук, вырвавшийся из Элоди — одновременно и слово, и всхлип.

— Никогда!

Чувствую в тишине, что Труди и Клод тянутся к бокалам.

— Не знаю, что он хотел показать вчера вечером. Все неправда! Он вас хотел вернуть. Хотел вызвать в вас ревность. Он и не думал вас выгонять.

Голос ее доносится снизу — она нагнулась, чтобы поднять стул.

— За этим я и пришла. Чтобы вам объяснить, и уж постарайтесь понять. Ничего! Ничего между нами не было. Джон Кейрнкросс был моим редактором, другом и учителем. Он помог мне стать поэтом. Это вам понятно?

Я бездушно сомневаюсь, но они ей верят. То, что она не была любовницей моего отца, должно снять с них какой-то груз, но возникают, наверное, другие вопросы. Неудобная свидетельница того, что у отца были все основания жить дальше. Как некстати.

— Сядьте, — спокойно говорит Труди. — Я вам верю. Пожалуйста, без криков.

Клод снова наполняет бокалы. Пуайи-фюме кажется мне слегка водянистым и резковатым. Может, слишком молодое, не соответствует обстоятельствам. Если забыть о вечерней жаре, мускулистый помероль подошел бы лучше, когда за столом царят сильные эмоции. Если бы был погреб, я спустился бы туда, в пыльный сумрак, и снял бутылку с полки. Тихо постоял бы, вглядываясь в этикетку, и рассудительно кивнув себе, вынес наверх. Взрослая жизнь, далекий оазис. И даже не мираж.

Представляю себе, как ее голые руки сложены на столе, взгляд ясный и спокойный. Никому не догадаться, что она страдает. Джон только ее любил. Его гимн Дубровнику был искренним; декларация ненависти, сны с ее удушением, любовь к Элоди — ложью, порожденной надеждой. Но ей нельзя слабеть, она должна держаться. Она выбрала манеру поведения, тон серьезной заинтересованности без недружелюбия.

— Вы опознали тело.

Элоди тоже успокоилась.

— Они пытались до вас дозвониться. Не смогли. У них был его телефон, увидели, что он мне звонил. Насчет вечернего выступления — только об этом. Я попросила моего жениха пойти со мной — мне было страшно.

— Как он выглядел?

— В смысле, Джон, — поясняет Клод.

— Удивительно. Таким умиротворенным. Только… — С резким вздохом: — Кроме рта. Такой длинный, так растянут, как в безумной улыбке, прямо от уха до уха. Но рот закрыт. От этого было как-то легче.

Вокруг меня, в стенках и алых полостях за ними, чувствую материнскую дрожь. Еще одна физическая деталь вроде этой — и мать распадется.

На заре моей сознательной жизни один из моих пальцев, еще не послушных моей воле, случайно задел креветкообразную выпуклость между ног. И хотя креветка и кончик пальца располагались на разных расстояниях от мозга, они почувствовали друг друга одновременно — занимательное явление, известное в неврологической науке как проблема связывания. Через несколько дней это случилось снова, с другим пальцем. Между тем происходило какое-то развитие, и я понял, что́ отсюда следует. Биология — это судьба, судьба дискретна, а в данном случае двоична. Суровая простота. Принципиальный вопрос в связи с каждым рождением решается так: или — или. Третьего не дано. В момент ослепительного появления на свет никто не восклицает: «Это человек!» Нет: «Девочка!», «Мальчик!». Розовое или голубое — минимальное расширение фордовской формулы: «Можете получить машину любого цвета при условии, что он будет черным». Пола только два. Я был разочарован. Если человеческие тела, умы, судьбы так сложны, если мы свободны как ни одно другое млекопитающее, почему так ограничен выбор? Я внутренне кипел, а потом, как все прочие, остыл и примирился со своим наследством. Сложность со временем неизбежно придет. А покуда мой план — явиться свободнорожденным англичанином, продуктом постанглийского, а также шотландского и французского Просвещения. Моя личность будет сформирована удовольствием, конфликтом, опытом, идеями и собственными соображениями, как скалы и деревья формируются дождем, ветром и временем. Кроме того, в нынешнем заточении у меня были другие заботы: проблемы с алкоголем, семейные неприятности и неопределенность будущего, где я могу угодить в тюрьму или жить «на попечении» равнодушного Левиафана, приемышем на тринадцатом этаже.

Но в последнее время, отслеживая переменчивый взгляд матери на свое участие в убийстве, я вспомнил слухи о новом устроении касательно голубого и розового. Подумай, чего ты желаешь. Вот новая политика в университетской жизни. Это отступление может показаться несущественным, но я намерен подать заявление, как только смогу. На физику, гэльский язык, на что угодно. Чем-то должен заинтересоваться. Странное настроение овладело почти образованной молодежью. Они в движении, иногда сердиты, но большей частью жаждут благословения, подтверждения авторитетными инстанциями избранной ими идентичности. Возможно, Закат Европы в новом обличье. Или торжество и освобождение «я». Одна социальная сеть предлагает семьдесят один вариант гендерного самоопределения — интерсексуализм, нуль-гендерность, андрогинность… любой цвет, какой вам по вкусу, мистер Форд. Биология все-таки не судьба — есть причина отпраздновать. Креветка — фактор не стабильный и не ограничивающий. Я заявляю о своем неоспоримом праве чувствовать себя тем, чем хочу. Если окажусь белым, могу определить себя черным. И наоборот. Могу объявить себя инвалидом или ограниченно дееспособным. Если определю себя как верующего, мои чувства легко оскорбить, мое тело исцарапать в кровь скептическими вопросами о моей вере. Оскорбленный в чувствах, я преисполняюсь благодати. Если неудобные мнения замаячат где-то в окрестности, как падшие ангелы или злые джинны (в километре от меня — уже слишком близко), мне понадобится специальная безопасная комната в студгородке, с пластилином и кукольными мультиками… Ах, эта интеллектуальная жизнь! Я потребую заблаговременного оповещения, если огорчительные книги или идеи станут угрожать самому моему бытию, присунувшись слишком близко, и задышат мне в лицо и в мозг затхлым собачьим дыхом.

Я буду чувствовать и, следовательно, существовать. Пусть нищета клянчит милостыню, и потепление климата тушится в аду. Пусть утонет в чернилах социальная справедливость. Я буду поборником эмоций, громогласным агитатором, со слезами и вздохами сражающимся за создание институций вокруг моей ранимой личности. Моя идентичность будет моей драгоценной, моей единственной подлинной собственностью, моим доступом к единственной истине. Мир должен любить, лелеять и охранять мою идентичность так же, как я сам. Если мой колледж не благословит меня, не подтвердит мою ценность, не даст того, в чем явно нуждаюсь, я прижмусь лицом к лацкану ректора и заплачу. Потом потребую его отставки.

Чрево, точнее, это чрево — не такое уж плохое место, чем-то схожее с могилой, место «злачное, покойное», по выражению любимого поэта моего отца. В студенческие дни я организую себе подобие чрева, а Просвещение джонов буллей, скоттов и лягушатников — побоку. Долой реальное со скучными фактами и противными претензиями на объективность. Чувство — царь всего. Если не определит себя как царицу.

Знаю. Сарказм не к лицу неродившемуся. А к чему вообще это отступление? К тому, что мать идет в ногу с современностью. Она, может, этого не понимает, но шагает в стройных рядах. Ее статус убийцы — факт, деталь мира, внешнего по отношению к ней. Но это устарелый взгляд. Она утверждает себя, идентифицирует как невиновную. Даже сейчас, прилежно убирая следы отравления на кухне, она ощущает себя непричастной и, следовательно, является таковой — почти что. Ее горе, ее слезы — доказательство чистоты. Она уже убеждает себя в том, что там была депрессия и самоубийство. И почти верит в подложные доказательства, оставленные в машине. Только убедив себя, она сможет обманывать других без затруднений и связно. Ложь станет ее правдой. Но конструкция пока еще неустоявшаяся и хлипкая. Жуткая улыбка моего отца, понимающая ухмылка, растянувшая рот на холодном лице трупа, может все здание опрокинуть. Вот почему от Элоди требуется подтверждение ее непричастности. Вот почему она сейчас наклонилась вперед вместе со мной и ласково слушает сбивчивую речь поэтессы. Потому что Элоди вскоре предстоит беседа с полицией. Ее представления, которые упорядочат ее память и отчет о событиях, надо правильно сформировать.

Клод, в отличие от Труди, признает свое преступление. Вот человек Возрождения, Макиавелли, старой закалки злодей, который верит, что убийство сойдет ему с рук. Мир является ему не сквозь дымку субъективности; он является в преломлении его глупости и алчности, искривленным, как в стакане с водой, но отпечатанным на экране его мысленного взора — ложью, четкой и ясной, как правда. Клод не знает, что он глуп. Если ты глуп, как ты это поймешь? Он может плутать в зарослях банальностей, но он понимает, что́ им сделано и зачем. Он будет процветать, на прошлое не оглянувшись, если его не поймают и не накажут, — но и тогда винить будет не себя, а невезение в мире случайностей. Он может настаивать на своем наследстве, на принадлежности к рационализму. Враги Просвещения скажут, что Клод — воплощение его духа. Чушь!

Но я понимаю, что они имеют в виду.

Элоди ускользает от меня, как полузабытая песня, как незаконченная мелодия. Когда она проходила мимо нас в холле, когда у нас в мыслях она была еще возлюбленной моего отца, я ожидал услышать соблазнительное поскрипывание кожи. Но нет, сегодня она оделась женственнее и, думаю, ярче. Она эффектно выглядела бы сегодня на поэтическом вечере. Пока она горестно причитала, голос ее был чист. Но в рассказе о том, как она стояла в морге, вцепившись в руку жениха, снова слышалась в конце каждой затихающей фразы модная гортанная скрипучесть. Сейчас, когда мать протягивает руку через кухонный стол к ее руке, я слышу, как возвращаются в голос гостьи квакающие гласные. Успокоенная доверием хозяйки, поэтесса хвалит поэзию моего отца. Больше всего она любит его сонеты.

— Он писал их в разговорном стиле, но они насыщены смыслом и очень музыкальны.

Прошедшее время здесь уместно, но режет слух. Она говорит так, как будто смерть Джона Кейрнкросса окончательно подтверждена, общепризнана, стала не поводом для горя, а достоянием истории, как разграбление Рима. Матери это неприятнее, чем мне. Я был приучен к мысли, что его поэзия — бирюльки. Сегодня все подлежит переоценке.

Тоном, веским от неискренности, Труди произносит:

— Мы еще не скоро осознаем весь его масштаб как поэта.

— О да! О да! Но что-то мы уже понимаем. Выше Хьюза. Там, где Фентон, Хини и Плат.

— Яркие имена, — говорит Клод.

Вот в чем моя сложность с Элоди. Она пляшет в моих глазах, как неистовый корибант, то расплываясь, то фокусируясь. Восхвалениями отца — хочет утешить мать? Если так, идея неудачная. Или горе исказило ее оценки. Это простительно. Или ее самооценка привязана к значительности ее патрона. Это — нет. Или пришла, чтобы выяснить, кто убил ее возлюбленного. Это интересно.

Должна она мне нравиться, или ей не надо верить?

Мать ее обожает и не выпускает ее руку из своей.

— Вы это знаете лучше меня. Талант такой величины обходится дорого. Не только ему. Добр ко всем, кроме близких. Даже к незнакомым. И люди говорят: «Добрый, почти как Хини». Правда, не скажу, что знала его или читала. Но в глубине души Джон мучился…

— Нет!

— Сомнениями в себе. Постоянная душевная боль. Вымещал на всех, кого любил. Безжалостнее всего — на себе. И вот стихотворение наконец написано и…

— И тогда восходит солнце, — Клод уловил, куда клонит невестка.

Она, перекрывая его голос:

— Его разговорный стиль? Какой кровавой борьбой, каким напряжением души он его добивался…

— Ах!

— Личная жизнь в развалинах. И вот…

От крохотного слова, в котором уместилось роковое настоящее, у нее перехватывает горло. Это день переоценок, и я, возможно, ошибался. Я всегда думал, что отец сочиняет быстро, с предосудительной легкостью. За это его упрекали в одной рецензии, которую он зачитал нам вслух, чтобы показать свое безразличие. Я слышал, как он объяснял матери в один из своих грустных визитов: если не родилось сразу, то и не родится. В легкости есть особое изящество. Всякое искусство стремится к моцартовскому идеалу. И засмеялся над своей самонадеянностью. Труди, конечно, не помнит. И даже не почувствует, что, когда она врала про душевное нездоровье отца, лексикон ее стал возвышеннее, заразившись его поэзией. Душевная боль? Безжалостен к себе? Напряжением души? Одежка с чужого плеча!

Но на Элоди произвело впечатление. Холодная мать, знает, чего добивается.

Элоди шепотом:

— Я даже не подозревала.

Снова пауза. Труди напряженно ждет, как рыболов, следящий за поплавком. Клод начинает слово невнятной гласной, осекается — вероятно, под ее взглядом.

Наша гостья — драматическим голосом:

— Все заповеди Джона высечены на моем сердце. Когда оборвать строку. «Случайности не должно быть места. Не отпускайте штурвал. И смысл. Помните о смысле. Решайте, решайте, решайте». Слушайте метр, «чтобы нарушать ритм сознательно». Затем: «Форма это не клетка. Это старая подруга, с которой расстаетесь лишь притворно». И чувство. Он говорил: «Не распахивайте душу. Правду скажет одна деталь». И еще: «Пишите для голоса, не для бумаги, пишите для сумбурного поэтического вечера». Он велел нам читать Джеймса Фентона о волшебстве хорея. После этого дал задание на неделю — стихотворение в четыре строфы четырехстопным хореем с усеченной стопой. Нас рассмешила эта затейливость. Он заставил нас спеть, например, детский стишок. «Полли, ставь скорее чай». Потом он прочел по памяти «Осеннюю песню» Одена: «Листья с веток опадут! Няньки вечным сном уснут». Почему так действенен недостающий слог в конце стиха? Мы не могли ответить. Тогда что вы скажете о стихотворении с неусеченным слабым слогом. «Венди мне раздеться помогала / И меня простынкой укрывала». Он знал все «Домашние игры близ Ньюбери» Бетжемена наизусть и опять нас рассмешил. А я по его заданию написала мои первые совиные стихи в размере «Осенней песни». Он заставил нас выучить наши лучшие стихи наизусть. Чтобы не смущались на нашем первом выступлении и вышли на сцену без бумажек. Я со страху прямо умирала. Смотрите, сама заговорила хореем.

Разговор о метре занимает только меня. Чувствую нетерпение матери. Все это чересчур затянулось. Я бы затаил дыхание, если б мог.

— Он угощал нас вином, одалживал деньги без возврата, выслушивал наши жалобы — о сердечных неприятностях, о ссорах с родителями, о так называемых творческих кризисах. Внес залог за одного пьяного поэта, начинающего, из наших. Писал письма, чтобы добыть нам гранты или скромную литературную работу. Мы любили его любимых поэтов, его мнения стали нашими мнениями. Мы слушали его беседы по радио, ходили на поэтические вечера, которые он нам советовал. И на его вечера. Мы помнили его стихи, его забавные рассказы, его афоризмы. Мы думали, что знаем его. Нам в голову не приходило, что у Джона, взрослого мужчины, корифея, могут быть свои проблемы. Что он сомневался в своем творчестве так же, как мы. Нас больше заботили любовные дела и деньги. А у него такие мучения. Если бы мы знали.

Наживка заглочена, леска натянулась — и вот добыча уже в подсаке. Чувствую, что мать успокоилась.

Эта таинственная частица, мой отец, набирает массу, обретает важность и цельность. Во мне борются гордость и чувство вины.

Добрым, мужественным голосом Труди говорит:

— Это ничего бы не изменило. Не корите себя. Мы-то знали, Клод и я. Все испробовали.

Клод встрепенулся при звуках своего имени и, кашлянув, говорит:

— Бесполезно. Сам себе злейший враг.

— Прежде чем уйдете, — говорит Труди, — хочу сделать вам маленький подарок.

Мы поднимаемся в холл, оттуда на второй этаж, мать — с печальным видом, Элоди в шаге от нее. Цель понятна: чтобы Клод успел собрать все, от чего надо избавиться. Мы вошли в библиотеку. Молодая поэтесса чуть слышно охает при виде трех стен поэзии.

— Извините, пахнет затхлостью.

Уже. Книги, сам воздух библиотеки в трауре.

— Хочу, чтобы вы какую-нибудь взяли себе.

— Нет, я не могу. Разве не надо сохранить ее в целости?

— Хочу, чтобы вы взяли. И он хотел бы.

Мы ждем, пока она выбирает.

Элоди смущена и поэтому решает быстро. Возвращается к нам и показывает книгу.

— Джон написал в ней свое имя. Питер Портер. «Цена серьезности». Там есть «Похороны». Тоже тетраметры. Замечательные стихи.

— А, да. Он был у нас на ужине. Кажется.

На этом последнем слове — звонок в дверь. Громче, дольше обычного. Мать напряглась, ее сердце застучало. Чего она испугалась?

— Я понимаю, у вас много посетителей. Большое вам спа…

— Тсс!

Мы тихо выходим на площадку. Труди осторожно нагибается над перилами. Тихо. Слышим, как Клод переговаривается по видеофону, потом его шаги, он поднимается из кухни.

— А, черт, — шепчет мать.

— Вам нехорошо? Хотите сесть?

— Кажется, да.

Мы отходим, чтобы нас не видно было снизу. Элоди усаживает мать в потрескавшееся кожаное кресло, в котором она дремала, когда муж читал ей свои стихи.

Слышим, как открылась дверь, невнятные голоса, дверь закрывается. Потом шаги в холле. Ну, конечно, еда из датского ресторана: бутерброды, моя мечта о сельди сейчас исполнится — частично.

Труди тоже понимает, кто приходил.

— Я вас провожу.

Внизу, в дверях Элоди поворачивается к ней и говорит:

— Завтра утром в девять мне в полицию.

— Сочувствую. Вам будет тяжело. Просто расскажите им все, что знаете.

— Расскажу. Спасибо вам. Спасибо за эту книгу.

Они обнимаются, целуются, и Элоди уходит. Думаю, она получила то, для чего пришла.

Мы возвращаемся на кухню. У меня странное ощущение. Умираю от голода. Измучен. В отчаянии. Боюсь, Труди скажет Клоду, что не может смотреть на еду. После этого звонка в дверь. Страх — рвотное. Умру жалкой смертью, не родившись. Но она, я и голод — одна система, и в самом деле — слышу, как с коробок сдирают фольгу. Труди и Клод едят наспех, стоя у стола, где еще могли остаться кофейные чашки.

Он говорит с набитым ртом:

— Все собрано навынос?

Маринованная селедочка, корнишон и ломтик лимона на ржаном хлебе. Они быстро ко мне приходят. И бодрит пикантный сок солонее моей крови, в нем свежесть морских брызг с широких океанских просторов, где одинокие косяки сельди плывут на север в чистой черной ледяной воде. Приходят ко мне, веют в лицо морозным арктическим ветерком, словно стою на носу отважного корабля, идущего курсом к ледяной свободе. Это Труди съедает бутерброд за бутербродом и, наконец, откусив от последнего, бросает его. Отяжелела, ей нужен стул.

Со стоном:

— Это было хорошо. Смотри, слезы. Плачу от наслаждения.

— Я пошел, — говорит Клод. — Можешь поплакать одна.

Долгое время я едва вмещался в свою квартиру. А сейчас совсем не вмещаюсь. Конечности крепко прижаты к груди, голова уткнулась в единственный выход. Я одет в мать, как в тугую шапку. Спине больно. Я искривлен, ногти пора подстричь, я устал, засиделся в сумерках, и оцепенение не гасит мысль, а освобождает. Голод, потом сон. Одна потребность удовлетворена, ее сменяет другая. Ad infinum[20], покуда потребности не становятся всего лишь прихотями, капризами. В чем-то это близко к сути нашей ситуации в целом. Но это для других. Я весь в маринаде, сельдь увлекает меня с собой. Я на краю гигантского косяка, плыву на север и, когда приплыву туда, услышу не музыку тюленей и скрежета льдин, но исчезающих улик, журчания кранов, лопающихся пузырьков посудомойной жидкости. Я услышу полуночный звон кастрюль и стук перевернутых стульев, водружаемых на стол, чтобы очистить пол от наносов крошек, человеческих волос и мышиного говна. Да, я был там, когда он снова заманил ее в постель, назвал своей мышкой, сильно ущипнул за соски и наполнил ей рот своим лживым дыханием и распухшим от пошлостей языком.

И я ничего не сделал.

Просыпаюсь почти в полной тишине и в горизонтальном положении. Как всегда, внимательно прислушиваюсь. Сквозь терпеливый ритм дыхания Труди, за вдохами и выдохами и легкими скрипами грудной клетки слышатся шепотки и журчания в теле, которое содержится в исправности скрытыми системами ухода и регулировки, как хорошо налаженный город глухой ночью. За стенками — размеренное похрапывание дяди, тише обычного. За окном не слышно уличного движения. В другое время я повернулся бы насколько возможно и снова погрузился в дрему. Но сейчас заноза, одна стрекучая правда вчерашнего дня прокалывает нежную ткань сна. И тогда все, вся наша маленькая труппа охотно просачивается в дыру. Кто первым? С улыбкой мой отец, новые ошеломляющие слухи о его порядочности и таланте. Мать, к которой я прикреплен телесно и привязан любовью и отвращением. Фаллический, сатанинский Клод. Элоди, пристальный гость, ненадежный дактиль. И трусливый я, освободивший себя от долга мести, от всего, кроме мыслей. Эти пять фигур вращаются передо мной, играют свои роли в событиях точно так, как это было, а потом — как могло бы быть и как, возможно, еще будет. Я бессилен управлять происходящим. Я могу только наблюдать. Проходят часы.

Позже меня будят голоса. Я на склоне — это значит, моя мать сидит в постели, откинувшись на подушки. На улице движение еще не такое большое. Предполагаю, шесть утра. Первое мое опасение — возможен утренний визит на вертикальную стену. Но нет, они даже не прикасаются друг к другу. Только разговаривают. Прошлого удовольствия хватит, по крайней мере, до полудня, так что есть время поцапаться, порассуждать и даже посожалеть. Выбрали первое. Мать говорит скучным тоном, каким обычно выражает недовольство. Первая фраза, которую ухватываю целиком, такая:

— Если бы тебя не было в моей жизни, Джон был бы сейчас жив.

Клод, подумав:

— Аналогично, если бы не было тебя в моей.

После этого ответного хода — молчание. Труди пробует снова.

— Ты превратил глупые игры во что-то другое, когда принес эту гадость.

— Гадость, которой ты его напоила.

— Если бы ты не…

— Слушай. Дорогая моя. — В этом ласковом обращении большей частью угроза. Он вздыхает и опять задумывается. Он понимает, что должен быть добрым. Но доброта без похоти, без перспективы эротического вознаграждения дается ему трудно. Слышно по напряжению в гортани. — Все отлично. Не уголовное дело. Все путем. Барышня расскажет все, как надо.

— Благодаря мне.

— Благодаря тебе, правильно. Свидетельство о смерти, отлично. Завещание, отлично. Кремация и причиндалы, отлично. Ребенок и дом на продажу, отлично.

— Но четыре с половиной миллиона…

— Это отлично. В случае худшего случая — план Б, отлично.

Только синтаксис позволяет думать, что и меня продают. Но с момента родов я свободен. Или ничего не стою.

Труди презрительно повторяет:

— Четыре с половиной миллиона.

— Сразу. И без вопросов.

Катехизис любовников — возможно, они твердили его и раньше. Я не всегда прислушивался. Она говорит:

— Зачем спешить?

Он говорит:

— На случай, если не заладится.

Она:

— Почему я должна тебе доверять?

Он:

— У тебя нет выбора.

Документы на продажу уже оформлены? Она подписала? Не знаю. Иногда я задремываю и не все слышу. Мне все равно. Я неимущий, недвижимостью не интересуюсь. Небоскребы, лачуги, мосты и храмы и все, что между ними. Возьмите себе. Мой интерес — чисто post partum[21], отпечаток копыта на камне, окровавленный агнец, воспаряющий к небу. Только вверх. Водородом без оболочки. Возьми меня с собой, сбрось балласт. Предоставь мне попытку, будущую жизнь, рай на земле, пусть даже ад, тринадцатый этаж. Все приму. Я верю в жизнь после рождения, хотя знаю, что отделить надежду от факта трудно. Что-нибудь, пусть и короче вечности, — годится. Семь десятков лет? Заверните. Беру. Насчет надежды — я слышал о последних бойнях; убийцы движимы мечтой о жизни на том свете. Здесь резня — там блаженство. Молодые люди с юными бородками, красивой кожей и автоматами на бульваре Вольтер смотрели в красивые ошеломленные глаза своих сверстников. Убивала невинных не ненависть, а вера, оголодавший призрак, все еще чтимый даже в самых мирных жилищах. Давным-давно некто объявил беспочвенную веру добродетелью. Сегодня вежливейшие люди говорят, что это так. Я слышал их воскресные утренние передачи с церковных дворов. Самые благовидные фантомы Европы — религия, а когда она дрогнула, безбожные утопии, ощетинившиеся научными доказательствами, — совместно выжигали землю с десятого по двадцатый век. И вот они явились снова, выросшие на Востоке, в поисках своего рая и учат малышей резать глотку своим мишкам. И я тут же, с моей доморощенной верой в жизнь потом. Голоса, которые мне слышатся, они у меня не в голове — или не только в голове. Я верю, что мое время придет. Я тоже добродетелен.

Утро без событий. Приглушенный обмен колкостями между Труди и Клодом постепенно затих, и на несколько часов они уснули. Потом она вылезает из кровати и принимает душ. Теплое треньканье струек и мелодичное мурлыканье матери вызывают у меня необъяснимую радость и волнение. Ничего не могу с собой поделать, не могу прогнать ощущение счастья. Действуют заемные гормоны? Не имеет значения. Я вижу мир золотым, хотя цвет для меня — всего лишь слово. Я знаю, что в спектре он где-то рядом с желтым — это тоже только слово. Но «золотой» звучит хорошо, я его ощущаю, чувствую его вкус там, где горячая вода плещется у моего затылка. Не помню, когда еще испытывал такое беззаботное наслаждение. Я готов. Я иду, мир подхватит меня, расположится ко мне, потому что не может передо мной устоять. Вино бокалами, а не через плаценту, книги прямо под лампочкой, музыка Баха, прогулки по берегу, поцелуи при луне. Все, что я узнал до сих пор, говорит, что эти удовольствия, недорогие, достижимые, ждут меня. Даже когда шум водопада кончается, и мы выходим на прохладный воздух, и полотенце Труди вытряхивает из меня душу, в голове у меня пение. Ангельские хоры!

Снова жаркий день, снова воздушное белье — мне чудится набивной батист, — вчерашние сандалии, никаких духов, потому что мыло — если это тот кусок, что подарил ей Клод, — само с отдушкой гардении и пачули. Сегодня она не заплетет косы. Два пластиковых приспособления, не сомневаюсь, схватывают и забирают назад волосы над ушами. Пока мы привычно спускаемся по лестнице, настроение у меня падает. Надо же, на столько минут забыть об отце! Входим в чистую кухню. Неестественный порядок здесь — вчерашняя дань матери его памяти. Погребальный обряд. Акустика изменилась, пол больше не липнет к ее сандалиям. Мухи отлетели в другие края. Подходя к кофемашине, она, наверное, думает, как и я, что у Элоди сейчас закончится разговор в полиции. Служители закона утвердятся в своем первом впечатлении либо признают его ошибочным. В сущности, для нас пока что и то и другое верно. Впереди дорожка, кажется, разветвляется. То есть разветвилась уже. В любом случае нам предстоит визит.

Она берет из буфета банку молотого кофе и бумажные фильтры, заливает холодную воду, приносит ложку. Большинство чашек чистые. Она ставит две. Есть что-то трогательное в этой рутинной процедуре, в звуках обиходных предметов при соприкосновении с поверхностями. И в тихом вздохе, который она издает, поворачиваясь или слегка наклоняя наш громоздкий корпус. Мне уже ясно, как много забывается в жизни по ее ходу. Бо́льшая часть. Незамечаемое настоящее сматывается от нас на катушку — тихая чехарда непримечательных мыслей, привычное и незаметное чудо существования. Когда ей будет уже не двадцать восемь лет, когда не будет беременной и красивой или даже лишится свободы, она не вспомнит, как положила ложку, как ложка стукнула по столешнице, какое на ней было платье, ощущение от перепонки сандалий между пальцами, летнее тепло, уличный шум, обрывок птичьей песни за окном. Все уже сейчас исчезло.

Но сегодня день особенный. Если она забыла настоящее, то потому, что душой уже в будущем, в том, что надвигается. Думает о том, как ей придется лгать и чтобы ее ложь согласовывалась с ложью Клода. Это давит — чувство такое, какое бывало перед экзаменами. Холодок в животе, слабость под коленками, зевота. Надо помнить свои показания. Цена ошибки будет выше и интереснее, чем на рядовой контрольной в школе. Можно успокоить себя, как в детстве: никто от этого не умирал. Но не получится. Я ей сочувствую. Я ее люблю.

Сейчас хочется ее защитить. Не могу отделаться от бесполезной мысли, что самые красивые имеют право жить по другим моральным законам. При таком лице, как у нее, в моем представлении, ей должно оказывать особый почет. Тюрьма для нее была бы чем-то противоестественным. Вопиющим. В этой уютной минуте уже есть ностальгия. Она — драгоценность, жемчужина для хранения в памяти. Труди сейчас моя, здесь, в чистой кухне, под мирным солнцем — пока Клод досыпает утро. Мы должны быть близки, она и я, более близки, чем любовники. Мы должны были бы что-то шептать друг другу.

Может быть, «прощай».

Во второй половине дня звонит телефон, и будущее представляется: «Главный инспектор Клэр Аллисон». Ведет наше дело. Голос дружелюбный, без обвинительных ноток. Это может быть плохим знаком.

Мы опять на кухне, у телефона Клод. В другой руке у него первый утренний кофе. Труди стоит рядом, и мы слышим обоих. Дело? В этом слове — угроза. Главный инспектор? Тоже не радует.

Тревогу дяди оцениваю по его усердной приветливости.

— О, конечно. Конечно. Пожалуйста. Просим.

Главный инспектор Аллисон намерена нас посетить. В обычных обстоятельствах обоих пригласили бы для беседы в полицию. Или для дачи показаний, если найдут нужным. Но ввиду поздней стадии беременности у Труди, семейного горя главный инспектор с сержантом прибудут сами в течение часа. Инспектор хочет взглянуть на место последних контактов покойного.

Эта последняя фраза, невинная, на мой слух, и разумная вызывает у Клода припадок гостеприимства.

— Милости просим. Чудесно. Приходите. Поможем всем, чем можем. Понимаем срочность. Вы…

Там повесили трубку. Он поворачивается к нам, наверное, бледный, и разочарованно говорит:

— А-а.

Труди не может удержаться — передразнивает:

— Все… отлично, да?

— Что еще за «дело»? Это не уголовный случай. — Он обращается к воображаемой аудитории, к совету старейшин. К присяжным.

— Отвратительно. — Мать полушепотом, скорее себе. Или, хотелось бы думать, мне. — Отвратительно, отвратительно.

— Казалось бы, дело патологоанатома. — Удрученный Клод отходит от нас, совершает круг по кухне и возвращается, уже в негодовании. Жалуется матери: — Это не полицейское дело.

— Думаешь? — отвечает она. — Так позвони инспектору и объясни ей.

— Эта поэтесса. Я знал, что ей нельзя доверять.

Мы понимаем, что за Элоди каким-то образом ответственна мать, что это упрек.

— Она тебе понравилась.

— Ты сказала, что она будет полезна.

— Она тебе понравилась.

Но этот бесстрастный повтор его не задевает.

— А кому бы не понравилась? И кому важно?

— Мне.

Снова спрашиваю себя, что я выгадаю от их ссоры. Она может их утопить. Тогда Труди будет моя. Я слышал, она говорила, что кормящим матерям в тюрьме живется легче. Но я буду лишен моего врожденного права, которым грезит все человечество, — свободы. С другой стороны, в паре они могут выпутаться. А меня сдать. Без матери, но на свободе. Так что из двух? Я уже раздумывал над этим и всякий раз возвращался к одной и той же святой мысли, единственному принципиальному решению. Я рискну материальными удобствами и попытаю счастья в большом мире. Я слишком долго был взаперти. Я выбираю свободу. Убийцы пусть спасутся. Пока спор из-за Элоди не зашел чересчур далеко, самое время дать матери пинка, отвлечь ее от склоки интересным фактом моего существования. Не раз и не два, а магическим числом из всех лучших старинных историй. Три раза, как Петр отрекся от Христа.

— Ой, ой, ой! — почти распевно.

Клод подставляет ей стул и приносит стакан воды.

— Ты вспотела.

— Да, мне жарко.

Он пробует открыть окна. Их заело много лет назад. Он ищет лед в холодильнике. Формочки пусты после трех недавних порций джина с тоником. Тогда он садится напротив нее и выражает освежающее сочувствие.

— Все обойдется.

— Не обойдется.

Его молчание — знак согласия. Думаю, не пнуть ли четвертый раз, но Труди в опасном настроении. Она может продолжить атаку и вызвать угрожающую реакцию.

Помолчав, он говорит примирительно:

— Давай еще пройдемся последний раз.

— А как насчет адвоката?

— Поздновато уже.

— Скажи им, что без адвоката говорить не будем.

— Нехорошо будет выглядеть — ведь приходят просто побеседовать.

— Отвратительно.

— Надо еще раз все повторить.

Но они мешкают. В оцепенении обдумывают визит главного инспектора Аллисон. «В течение часа» может означать с минуты на минуту. Зная все, почти все, я соучастник преступления; допрос мне явно не угрожает, но страшно. И любопытно: хочется скорее услышать, насколько искусна инспектор. Толковая расколет их в два счета. Труди подведут нервы, а Клода — глупость.

Пытаюсь сообразить, где сейчас кофейные кружки после отцовского утреннего визита. Надо думать, отнесены к раковине, невымытые. ДНК на одной чашке подтвердит, что мать и дядя говорят правду. Остаточный материал из датского кафе, должно быть, где-то недалеко.

— Быстро, — говорит наконец Клод. — Еще раз. Где началась ссора?

— На кухне.

— Нет. С порога. Из-за чего?

— Из-за денег.

— Нет. Собрался выселить тебя. Давно у него депрессия?

— Несколько лет.

— Месяцев. Сколько я ему одолжил?

— Тысячу.

— Пять. Черт. Труди.

— Я беременна. Плохо соображаю.

— Вчера ты сама все сказала. Все как было, плюс депрессия, минус смузи, плюс ссора.

— Плюс перчатки. Минус хотел въехать обратно.

— Да, черт. Еще раз. Из-за чего депрессия?

— Из-за нас. Долги. Работа. Ребенок.

— Так.

Пошли по второму кругу. На третий раз получается лучше.

Подлость соучастия: я желаю им успеха.

— Давай еще раз.

— Все, как было. Минус смузи, плюс ссора и перчатки, минус депрессия, плюс собирался въехать обратно.

— Нет. Дьявол! Труди. Все, как было. Плюс депрессия, минус смузи, плюс ссора, плюс перчатки, минус хотел въехать обратно.

Звонят в дверь, и они застывают.

— Скажи им, что мы не готовы.

Это так моя мать пошутила. Или со страху.

Должно быть, бормоча проклятия, Клод направляется к видеофону, передумывает, идет к лестнице, открывает дверь.

Мы с Труди нервно прохаживаемся по кухне. Она тоже бормочет, заучивая свою легенду. Помогает: с каждой попыткой память о действительных событиях отодвигается все дальше. Она запоминает свои воспоминания. Ошибки записи сыграют ей на руку. Сначала они будут полезной подушкой по ходу превращения в правду. И себе она может сказать: она не покупала антифриз, не ходила на Джадд-стрит, не смешивала напитки, не подкидывала доказательства в машину, не избавлялась от блендера. Она прибралась в кухне — это не противозаконно. Убедив себя, она освободится от сознательного лукавства и, может быть, выпутается. Успешная ложь, как мастерский удар в гольфе, свободна от самосознания. Я слушал спортивных комментаторов.

Я внимательно слушаю и сортирую шаги спускающихся по лестнице. Главный инспектор Аллисон, несмотря на ее старшинство, худенькая, почти птичка. Рукопожатия. По деревянному «Здравствуйте» узнаю вчерашнего посетителя, того, что постарше. Что помешало его повышению по службе? Сословное происхождение, недостаток образования, умственного развития, проступок — надеюсь, последнее, то, в чем он сам виноват и потому не нуждается в моей жалости.

Главный инспектор живо занимает место за столом и приглашает нас сделать то же самое, словно она хозяйка дома. Мне кажется, мать думает, что мужчину ей было бы легче обмануть. Аллисон раскрывает папку и начинает говорить, щелкая кнопкой шариковой ручки. Она говорит, что прежде всего должна сказать — тут она делает внушительную паузу, думаю, чтобы глубоким взглядом посмотреть в глаза Клоду и Труди, — как глубоко она огорчена этой утратой любимого мужа, любимого брата, дорогого друга. О дорогом отце не упомянуто. Я стараюсь подавить привычное знобкое чувство отверженности. Но голос душевный, крупнее ее тела, спокойный, с сознанием ответственности. Ее смягченный кокни — знак уверенности горожанки; трудно противопоставить ему что-либо более изысканное. Во всяком случае, не доставшуюся трудом скрипучесть гласных матери. Этот старый номер не пройдет. История движется вперед. Когда-нибудь большинство британских государственных мужей заговорят, как главный инспектор. Интересно, есть ли при ней пистолет. Нет, неуместная пышность. Так же, как королева не ходит с деньгами. Стрелять в людей — это для сержантов и ниже.

Аллисон объясняет, что это неофициальная беседа: она хочет полнее уяснить картину трагических событий. Труди и Клод не обязаны отвечать на вопросы. Но она ошибается. Они считают себя обязанными. Отказаться — вызвать подозрения. Но если главный инспектор видит на ход вперед, то может решить, что их услужливость — еще подозрительнее. Те, кому нечего скрывать, потребуют присутствия адвоката как гарантии от полицейской ошибки или противозаконного вторжения.

Мы рассаживаемся вокруг стола, и я с обидой отмечаю, что мною даже из вежливости не поинтересовались. Когда ожидается? Мальчик или девочка?

Нет, главный инспектор не тратит времени зря.

— Когда мы закончим разговор, вы могли бы ознакомить меня с помещением.

Скорее утверждение, чем просьба. Клод выражает горячую, слишком горячую готовность:

— Ну, конечно. Разумеется!

А мог бы потребовать ордер на обыск. Но наверху ничего интересного для инспектора нет — кроме грязи.

Главный инспектор спрашивает Труди:

— Ваш муж пришел сюда вчера около десяти утра?

— Совершенно верно. — Тон ее безучастен, пример Клоду.

— И была натянутость.

— Конечно.

— Почему «конечно»?

— Я живу с его братом в доме, который Джон считал своим.

— Чей это дом?

— Это супружеский дом.

— Супружеские отношения прекратились?

— Да.

— Разрешите спросить? Он считал, что они прекратились?

Труди в нерешительности. Ответ может быть правильным и неправильным.

— Он хотел меня вернуть, но не хотел терять друзей-женщин.

— Знаете их имена?

— Нет.

— Но он говорил вам о них.

— Нет.

— Но откуда-то вы знали.

— Разумеется, я знала.

Труди позволяет себе слегка презрительный тон. Словно говоря: здесь я настоящая женщина. Но установке Клода не следует. Ей полагалось отвечать правду, прибавляя и вычитая то, о чем было договорено. Слышу, что Клод завозился на стуле.

Без паузы Аллисон меняет тему.

— Вы пили кофе.

— Да.

— Втроем. За этим столом.

— Втроем. — Это Клод: видимо, обеспокоен, что задержка с ответом произведет плохое впечатление.

— Что-нибудь еще?

— Что?

— С кофе? Вы что-нибудь еще ему предлагали?

— Нет. — В голосе матери осторожность.

— А что было в кофе?

— Простите?

— Молоко? Сахар?

— Он всегда пил черный. — Пульс у нее участился.

Но тон главного инспектора непроницаемо нейтрален. Она обращается к Клоду:

— Так вы одолжили ему деньги.

— Да.

— Сколько?

— Пять тысяч. — Клод и Труди отвечают нестройным хором.

— Чек?

— Нет, наличными. Он так хотел.

— Вы бывали во фреш-баре на Джадд-стрит?

Ответ Клода так же быстр, как вопрос:

— Раз или два. Это Джон нам о нем рассказал.

— Вчера вы там не были, надо полагать.

— Нет.

— Вы никогда не одалживали у него шляпу с широкими полями?

— Никогда. Не в моем вкусе.

Этот ответ может оказаться неправильным, но обдумывать его было некогда. Вопросы становятся все тяжелее. Сердце Труди бьется чаще. Боюсь, ей не стоит говорить. Но заговорила — чуть сдавленным голосом:

— Подарила ему на день рождения.

Аллисон собиралась перейти к другой теме, но возвращается к этой.

— Это единственное, что позволила нам увидеть видеозапись. Послали на проверку ДНК.

— Мы не предложили вам ни чая, ни кофе, — говорит Труди этим новым сдавленным голосом.

Главный инспектор, должно быть, покачала головой, отказываясь и за себя, и за безмолвного сержанта.

— К этому теперь почти все и сводится, — говорит она ностальгическим тоном. — К науке и мониторам компьютеров. На чем мы остановились? Да. Была напряженность. Но вижу в отчете — ссора.

Клод, наверное, как и я, сейчас торопливо считает в уме. В шляпе найдут его волос. Правильным ответом было бы — да, он надевал ее недавно.

— Да, — говорит Труди, — очередная.

— Не откажите сказать, из-за…

— Он хотел, чтобы я выехала. Я сказала, что выеду, когда сочту нужным.

— В каком он был состоянии, когда уезжал?

— В плохом. Ужасном. Растерян. На самом деле, он не хотел меня выгонять. Он хотел меня вернуть. Пытался вызвать у меня ревность, изображая Элоди любовницей. Она сама все прояснила. Там романа не было.

Слишком подробно. Пытается справиться с волнением. Но говорит слишком быстро. Ей нужна передышка.

Клэр Аллисон молчит. Мы ждем, какую тему она еще поднимет. Но она задерживается на этой и продолжает с предельной деликатностью:

— У меня другие сведения.

Миг оцепенения, как будто сам звук убит. Пространство вокруг меня сжимается — из Труди как будто выпустили воздух. Спина у нее согнулась, как у старухи. А я немножко горжусь собой. У меня всегда было подозрение. Как охотно они поверили Элоди! Теперь они знают: листья точно с веток опадут. Но и мне надо быть начеку. Может, у главного инспектора есть свои причины лгать. Она щелкает шариковой ручкой, намерена продолжать.

Мать, тихим голосом:

— Ну, видимо, я обманулась.

— Извините, миссис Кейрнкросс. Но у меня надежные источники. Скажем так: это сложная молодая дама.

Могу предположить теоретически, что для Труди сейчас неплохо оказаться потерпевшей стороной: все-таки действительно муж был неверен. Но я ошеломлен: мы оба ошеломлены. Мой отец, этот принцип неопределенности, уносится от меня еще дальше, а между тем главный инспектор наезжает на мать с очередным вопросом. Мать отвечает тем же тихим голосом, но с дрожью, как наказанная девочка:

— Случаи насилия?

— Нет.

— Угрозы?

— Нет.

— И с вашей стороны.

— Нет.

— А его депрессия? Что вы можете мне рассказать?

Интонация мягкая, может скрывать ловушку. Но Труди отвечает без промедления. От растерянности она не в состоянии сочинять новую ложь и вдобавок убеждена в своей правдивости, поэтому повторяет сказанное раньше и в тех же неубедительных выражениях. Постоянная душевная боль… вымещал на тех, кого любил… вырывал из себя стихи с мукой. В голове у меня возникает яркий образ шествия изнуренных солдат с потрепанными плюмажами. Картина сепией из подкаста об эпизодах Наполеоновских войн. Это когда мы с матерью еще жили без треволнений. Помню, я думал: эх, если бы император оставался в своих границах и продолжал писать хорошие законы для Франции.

Вступает Клод:

— Сам себе злейший враг.

Изменившаяся акустика говорит мне, что главный инспектор повернулась и смотрит прямо на него.

— А другие враги, кроме самого себя?

Тон невыразительный. В лучшем случае проходной вопрос, в худшем — чреват зловещим намеком.

— Не могу знать. Мы никогда не были близки.

— Расскажите о вашем детстве, — говорит она потеплевшим голосом. — Если вы не против.

Он не против.

— Я тремя годами младше. Ему все давалось легко. Спорт, учеба, девушки. Меня он считал мелочью, мелюзгой. Когда я вырос, я добился единственного, что ему не далось. Заработал деньги.

— На недвижимости.

— В этом роде.

Главный инспектор снова повернулась к Труди:

— Этот дом продается?

— Ни в коем случае.

— Я слышала, продается.

Труди не отвечает. Это ее первый правильный ход за несколько минут.

Интересно, главный инспектор в форме? Должно быть. Ее фуражка, наверное, у локтя на столе, как громадный клюв. Представляю ее себе узколицей, тонкогубой, сухой — птицей, не испытывающей симпатии к млекопитающим. И во время ходьбы кивает, как голубь. Сержант считает ее занудой. Птицей не его полета. Эта взлетит. Либо решила, что Джон Кейрнкросс покончил с собой, либо имеет основания думать, что поздняя стадия беременности — хорошее прикрытие для криминала. Все, что скажет главный инспектор, любое ее слово подлежит истолкованию. Нам остаются только домыслы. Она, как Клод, может быть и умной, и глупой или и тем и другим вместе. Мы просто не знаем. Наше неведение — ее козырь. Я полагаю, что подозрений у нее мало, она ничего не знает. Что начальники наблюдают за ней. Что она вынуждена вести себя деликатно, потому что эта беседа есть нарушение процедуры и может скомпрометировать следствие. Что она предпочтет истине уместную версию. Что ее карьера — это ее яйцо, и она будет сидеть на нем, греть его и ждать.

Но я уже не раз ошибался.

Что дальше? Клэр Аллисон хочет осмотреть дом. Нехорошо. Но отказать сейчас, когда и так, кажется, дела идут скверно, будет еще хуже. Сержант поднимается по деревянной лестнице первым, за ним — Клод, главный инспектор, потом — мы с матерью. На первом этаже главный инспектор говорит, что, если мы не возражаем, она хочет подняться на верхний этаж и оттуда «двигаться вниз». Труди не хочет карабкаться выше. Остальные продолжают подниматься, а мы уходим в гостиную, чтобы присесть и подумать.

Я отправляю мои легкостопные мысли вперед них, сначала в библиотеку. Алебастровая пыль, запах смерти, но относительный порядок. Этажом выше спальня и ванная, хаос интимных предметов, разворошенная похотью и прерванным сном постель, на полу разбросаны или свалены в кучу вещи Труди, в ванной то же самое, банки без крышек, мази, грязное нижнее белье. Что скажет подозрительному взгляду эта неопрятность? Морально нейтральной она не может быть. Пренебрежение к вещам, к порядку, к чистоте видится в одном ряду с презрением к закону, к ценностям, к самой жизни. Что такое преступник, как не неопрятность духа? Впрочем, чрезмерный порядок в спальне тоже может вызвать подозрения. Главный инспектор, востроглазая, как зарянка, ухватит это одним взглядом и выйдет. Но брезгливость подсознательно искривит ее суждение.

Над вторым этажом есть еще комнаты, но я там никогда не был. Я мысленно спускаюсь на первый этаж и, как чуткое дитя, прислушиваюсь к состоянию матери. Сердцебиение выровнялось. Она кажется почти спокойной. Может быть, смирилась с судьбой. Набухший мочевой пузырь давит мне на голову. Но сейчас ей нельзя отвлекаться на маленькие дела. Она производит расчеты, возможно, оценивает их план. Но должна спросить себя, в чем ее интересы. Дистанцироваться от Клода. Пусть расхлебывает. Никакого смысла сидеть обоим. Тогда мы с ней будем коротать время здесь. Она не захочет отдать меня и остаться одной в большом доме. В таком случае обещаю ее простить. Или разобраться с ней потом.

Но некогда рисовать планы. Слышу, они спускаются. Проходят мимо открытой двери гостиной к выходу. Главный инспектор не уйдет, не попрощавшись с безутешной вдовой — это было бы невежливо. Клод открыл входную дверь и показывает Аллисон, где его брат поставил машину, как она не хотела заводиться, как они, несмотря на ссору, помахали друг другу, когда она завелась и потом задним ходом выехала на дорогу. Урок правдивых показаний.

Затем Клод и полицейские оказываются рядом с нами.

— Труди… можно звать вас Труди? Такое ужасное время, и вы были так любезны. Так гостеприимны. Не могу выразить… — Главный инспектор осеклась — что-то привлекло ее внимание. — Эти коробки — вашего мужа?

Она смотрит на картонные коробки, которые принес отец и поставил в эркере под окном. Мать поднимается на ноги. Если что-то назревает, лучше встать перед Аллисон во весь рост. И во всю ширь.

— Он собирался переехать сюда. Уехать из Шордича.

— Можно заглянуть?

— Там только книги. Пожалуйста.

Сержант, крякнув, опускается на колени перед коробкой. Предположу, что главный инспектор уже сидит на корточках — не зарянка теперь, а гигантская утка. Неправильно, что она мне не нравится. Она представляет власть закона, а я уже числю себя придворным по Гоббсу. Монополия на насилие должна принадлежать государству. Но манеры главного инспектора меня раздражают: она роется в отцовском имуществе, в его любимых книгах, причем разговаривает с собой, зная, что мы вынуждены слушать.

— Ума не приложу. Очень, очень грустно… на обочине…

Конечно, это спектакль, прелюдия. Так и есть. Она встает. Думаю, смотрит на Труди. Может быть, на меня.

— Но настоящая загадка вот в чем. На бутылке этиленгликоля ни одного отпечатка пальцев. Ни одного на стакане. Только что сообщили эксперты. Никаких следов. Странно.

— А! — говорит Клод, но Труди его перебивает.

Я должен был ее предостеречь. Поменьше ретивости. Слишком быстро бросается объяснять.

— Перчатки. Псориаз. Он стыдился своих рук.

— Ах, перчатки! — восклицает главный инспектор. — Вы правы. Начисто забыла. — Она разворачивает лист бумаги. — Эти?

Мать делает шаг к ней и смотрит. Это, наверное, распечатка фотографии.

— Да.

— Другой пары у него не было?

— Таких — нет. Я ему говорила, не надо надевать. Никого это не смущает.

— Он все время их носил?

— Нет. Но часто. Особенно когда бывал подавлен.

— Вот странная вещь. Тоже эксперты. Утром звонили, и вылетело из головы. Надо было вам сказать. Но столько всего. Сокращение штатов в оперативных подразделениях. Волна преступности. Короче говоря. Указательный и большой пальцы правой перчатки. Гнездо крохотных паучков. Десятки. И, Труди, вам будет приятно услышать — малыши в прекрасной форме. Уже ползают!

Входная дверь открылась — вероятно, сержант. Главный инспектор выходит. Голос ее, удаляясь, тонет в звуках проезжающих машин.

— Убейте, не вспомню их латинского названия. Рука давно не бывала в этой перчатке.

Сержант трогает мою мать за руку и, наконец, подает голос — мягко говорит на прощанье:

— Завтра утром заглянем. Проясним последние детали.

Вот и настал критический момент. Надо принимать решения, срочные, необратимые, изобличительные. Но прежде матери нужны две минуты наедине с собой. Мы спешно спускаемся к месту, остроумцами прозванному ретирадным. Там давление на мой череп прекращается, и, пока мать, вздыхая про себя, засиживается на несколько лишних секунд, в мыслях у меня наступает ясность. Или же они принимают другое направление. Ради моей свободы убийцы должны сбежать. Может быть, это слишком узкий взгляд, эгоистический. Есть и другие соображения. Ненависть к дяде может перевесить мою любовь к матери. Может, наказать его — благороднее, чем спасти мать. Но может удаться и то и другое.

Эти мысли не оставляют меня, пока мы возвращаемся в кухню. Кажется, после ухода полиции Клод обнаружил, что нуждается в виски. Услышав соблазнительный звук наливаемого из бутылки в стакан, Труди ощущает такую же потребность. Сильную. С водопроводной водой, половина на половину. Дядя молча исполняет. Молча, они стоят друг против друга у раковины. Им не до тостов. Они обдумывают ошибки друг друга — или даже свои собственные. Или решают, что делать. Это — чрезвычайная ситуация, которой они боялись и в ожидании ее составляли планы. Сейчас они их отбросили и молча обдумывают новые. Наша жизнь теперь изменится. Главный инспектор Аллисон нависает над нами, своенравное, усмехающееся божество. Мы не поймем, пока не будет уже поздно, почему она сразу нас не арестовала, почему пока не тронула. Копит улики, ждет анализа ДНК со шляпы, раскручивает дело? Мать и дядя должны учесть, что любое их решение может быть именно таким, на какое она рассчитывала, и она выжидает. Но так же возможно, что их таинственный план не приходил ей в голову и они получили фору. Вполне причина действовать смело. Вместо этого они предпочитают выпить. Возможно, что бы они ни сделали сейчас, — все на руку главному инспектору, включая интерлюдию с односолодовым виски. Но нет, единственный для них шанс — предпринять что-то радикальное, и немедленно.

Труди поднимает руку, отказываясь от третьей порции. Клод упорнее. Добивается ясности в мыслях. Мы слушаем, как он наливает, аккуратно и долго, потом слушаем, как он громко заглатывает — хорошо знакомый звук. Сейчас они, может быть, думают, как бы им избежать ссоры, ведь им требуется общая цель. Издали доносится звук сирены; это всего лишь «Скорая помощь», но она отзывается на их страх. Город невидимо накрыт решеткой государства. Трудно выбраться из-под нее. Сирена — напоминание, что все-таки существует речь, полезная констатация очевидного.

— Дело плохо. — Голос у матери тихий и хриплый.

— Где паспорта?

— У меня. А деньги?

— У меня в кейсе.

Но они не двигаются с места, и асимметрия ответов — ее уклончивый — дядю не раздражает. Он уже наполовину разделался с третьей порцией, а до меня только что дошла материна первая. Чувственным удовольствием не назовешь, но пронимает и обстоятельствам отвечает, ощущению конца чего-то — а начала не видно. Я воображаю старую военную дорогу в узкой холодной долине, запашок мокрого камня и торфа, лязг стали, и усталый топот ног по каменной осыпи, и горький груз несправедливости. Так далеко от южных склонов, от пыльного выцвета их багровых пухлых покровов, уходящих вдаль синих холмов — чем дальше, тем бледнее. Я предпочел бы оказаться там. Но поддаюсь: шотландское виски, первое в моей жизни, выпускает что-то на волю. Грубое освобождение — открыты ворота, за ними борьба и страх перед тем, что может выдумать ум. Сейчас это со мной и происходит. Спрашивается, сам себя спрашиваю: чего я сейчас больше всего хочу? Любое желание. Реализмом не ограничиваясь. Руби канаты, дай волю мыслям. Могу ответить не раздумывая — иду в открытые ворота.

Шаги на лестнице. Труди и Клод ошарашенно поднимают головы. Инспектор пробралась в дом? Грабитель выбрал самую худшую ночь? Медленно, тяжело спускается. Они видят черные кожаные туфли, брючный ремень, рубашку, испачканную рвотой, затем лицо с ужасным выражением — бессмысленно-целеустремленное. В этой одежде отец умер. Лицо бескровное, зеленовато-черные губы тронуты тлением, маленькие глаза смотрят пронзительно. Он стоит внизу лестницы, ростом выше, чем нам помнится. Он пришел из морга, чтобы найти нас, и точно знает, чего хочет. Я дрожу, потому что дрожит мать. Никакого мерцания в фигуре, ничего призрачного. Это не галлюцинация. Это мой отец во плоти, Джон Кейрнкросс, такой, какой он есть. Испуганный стон матери действует как призыв, потому что он идет к нам.

— Джон, — осторожно произносит Клод с повышающейся интонацией, словно думает пробудить это видение к надлежащему небытию. — Джон, это мы.

Слова его, кажется, поняты. Он стоит перед нами, испуская сладкие миазмы гликоля и созревшей для червей плоти. И смотрит на мать маленькими черными глазами из неразрушимого камня. Его омерзительные губы шевелятся, но не издают ни звука. Не спуская с нее глаз, он протягивает руку. Его костяная кисть стискивает горло Клода. Мать не в силах даже вскрикнуть. Гагатовые глаза не отпускают ее. Безжалостная однорукая хватка сжимается на горле. Это — для нее, ей подарок. Клод падает на колени, глаза выпучены, руки бьют и дергают руку брата. Только жалкий, слабый мышиный писк дает нам знать, что он еще жив. А потом уже — нет. Отец, не взглянув на брата ни разу, роняет его на пол и теперь притягивает к себе жену, обхватив руками, тонкими и сильными, как стальные обручи. Он притягивает ее лицо к своему и крепко, долго целует ледяными гниющими губами. Она раздавлена ужасом и стыдом. Этот миг будет терзать ее до смерти. Он равнодушно отпускает ее и уходит туда, откуда пришел. Уже на лестнице он начинает растворяться в воздухе.

Ну вот, спрашивалось. Я себя спрашивал. И вот чего я хотел. Детской хеллоуинской фантазии. Как еще учинить духовную месть в век неверия? Готика практически изгнана, ведьмы удрали с вересковой пустоши, и остается мне только материализм, сильно стесняющий душу. Голос по радио как-то сказал мне: когда мы вполне поймем, что такое материя, мы почувствуем себя лучше. Сомневаюсь. Мне никогда не достанется то, чего я хочу.

Я очнулся от забытья; оказывается, мы в спальне. Как поднимались туда, не помню. Глухой звук открывшейся двери гардероба, стук вешалок, на кровать поставлен чемодан, потом второй, щелчки открывшихся замочков. Должны были упаковаться заранее. Инспектор может заявиться даже сегодня вечером. И они называют это планом? Слышу ругательства и бурчание.

— Где он? Только что был. У меня в руке!

Ходят туда-сюда по спальне, выдвигают ящики, ходят в ванную и обратно. Труди уронила стакан на пол, он разбился. Она не обращает внимания. Почему-то включено радио. Клод сидит с ноутбуком на коленях и бормочет:

— Поезд в девять. Такси едет.

Я предпочел бы Брюсселю Париж. Туда больше рейсов. Труди все еще в ванной и шепчет себе под нос:

— Доллары… евро.

Во всем, что они говорят, и даже в звуках, которые издают вещи, слышится прощание, как грустное разрешение аккорда, напевное «пока». Это конец; мы не вернемся. Дом, дедовский дом, где я должен был вырасти, сейчас исчезнет. Я его не буду помнить. Хотелось бы припомнить список стран, с которыми нет соглашения о выдаче. В большинстве — неуютные, неспокойные, жаркие. Слышал, что Пекин — приятное место для беглых. Цветущий поселок англоговорящих злодеев, затерянный посреди несметного населения мирового города. Неплохо бы там причалить.

— Снотворное, болеутоляющее! — кричит из спальни Клод.

Его голос, его тон мне подсказывают: пора решать. Он закрывает чемоданы, застегивает ремни. Как быстро. Наверное, наполовину были собраны. Чемоданы старой конструкции, на двух колесиках, не четырех. Клод спускает их на пол. Труди спрашивает:

— Который?

Думаю, она держит в руках два шарфа. Клод буркнул: этот. Единственная попытка изобразить нормальность. Когда они сядут в поезд, когда пересекут границу, их вина о себе заявит. У них только час в распоряжении, и надо спешить. Труди говорит, что хочет взять пальто, но не может найти. Клод настаивает, что оно не понадобится.

— Оно легкое, — говорит Труди. — Белое.

— Ты будешь выделяться в толпе. На видео.

Но она его все-таки находит — как раз когда Биг-Бен бьет восемь и начинаются новости. Они не слушают — некогда. Надо захватить еще какие-то последние вещи. В Нигерии дети сожжены живьем хранителями огня на глазах у родителей. Северная Корея запустила ракету. Уровень воды в Мировом океане растет быстрее прогнозируемого. Но все это — не первой важности. Это отложено для будущей катастрофы. Сочетание бедности, войны и грядущих изменений климата гонит миллионы людей из дома — древняя эпопея в новой форме, переселение народов, как взбухшие реки весной, Дунаи, Рейны и Роны озлобленных, или отчаявшихся, или обнадеженных людей, теснящихся на границах перед воротами из колючей проволоки, тысячами тонущих в стремлении причаститься к богатствам Запада. Если это, согласно новому клише, явление библейского масштаба, то моря перед ними не расступаются — ни Эгейское, ни Ла-Манш. Старая Европа мечется во сне, колеблется между жалостью и страхом, желанием помочь и отгородиться. Сегодня отзывчивая, добрая, через неделю черствая и рассудительная, она хочет помочь, но не хочет делиться и терять, что имеет.

И всегда есть более насущные проблемы. Пока повсюду бубнят приемники и телевизоры, люди занимаются своими делами. Чета закончила сборы перед поездкой. Чемоданы закрыты, но осталась фотография ее матери, и молодая женщина хочет ее увезти с собой. Резная рамка слишком тяжелая и громоздкая. Без нужного инструмента фотографию вынуть нельзя, а инструмент, специальный ключик, — в кухне, спрятан в ящике. Такси уже ждет. Поезд отходит через пятьдесят минут, до вокзала порядочно, может быть очередь перед досмотром и перед паспортным контролем. Шофер выносит чемодан на площадку и возвращается, слегка запыхавшись. Легче было бы выкатить на колесах.

— Мы абсолютно не можем задерживаться.

— Я хочу эту фотографию с собой.

— Неси под мышкой.

Но у нее и так сумочка, белое пальто, и еще ей нужно везти чемодан и меня нести.

Клод со стоном поднимает другой чемодан, чтобы нести в машину. Этим ненужным усилием он показывает, что мешкать нельзя.

— Это отнимет у тебя меньше минуты. Он в переднем углу левого ящика.

Клод возвращается.

— Труди. Уходим. Немедленно.

Разговор из отрывистого превращается в сердитый.

— Ты ее понесешь.

— Исключено.

— Клод. Это моя мать.

— Не имеет значения. Мы уходим.

Но они не уходят. После всех моих сомнений и раздумий, недопонимания, ошибок интуиции, поползновений к самоубийству и огорчительной инертности я пришел к решению. Довольно. Мой плодный пузырь — это прозрачная шелковая сумка, в которой я содержусь, тонкая и крепкая. Еще в ней содержится жидкость, защищающая меня от мира и дурных его снов. Хватит. Пора принять участие. Завершить окончание. Пора начать.

Освободить правую руку, прижатую к груди, и привести в движение кисть нелегко. Но вот сделано. Указательный палец — мой собственный специальный инструмент, чтобы вынуть мою мать из рамки. На две недели раньше, а ногти уже такие длинные. Делаю первую попытку надреза. Ногти мягкие, а ткань, хоть и тонкая, прочна. Эволюция свое дело знает. Нащупываю вмятину, сделанную пальцем. Есть складка, очень четкая, там я пробую снова, и с пятой попытки ткань чуть-чуть поддается, а с шестой — уже крохотный прорывчик. В эту щелку мне удается просунуть конец ногтя, палец, потом два пальца, три, четыре — и, наконец, пробиваю кулаком, а за ним хлынул поток, излияние перед началом жизни. Моя водяная защита исчезла.

Теперь мне уже не узнать, как разрешилось бы дело с фотографией и девятичасовым поездом. Клод вышел из комнаты и стоит перед лестницей. Наверное, в обеих руках у него по чемодану, и он намерен спускаться.

Мать зовет его с разочарованным стоном:

— Ой, Клод!

— Что еще?

— Воды. Отходят.

— Займемся этим потом. В поезде.

Должно быть, он думает, что это уловка, продолжение спора, какая-то противная женская неприятность и сейчас недосуг с этим разбираться.

Я сбрасываю с себя оболочку — впервые в жизни раздеваюсь. Получается неловко. Три измерения: по ощущению, на три больше, чем надо. Предвижу, что с физическим миром будет непросто. Сброшенная оболочка закрутилась вокруг коленей. Ничего. Там, под головой, предстоят новые дела. Не знаю, откуда я знаю, что́ надо делать. Это тайна. Мы просто появляемся на свет с какими-то знаниями. В моем случае — с этим и с приблизительным представлением о стихотворных размерах. Словом, не tabula rasa[22]. Я подношу руку к щеке и скольжу вдоль мускулистой стенки матки вниз, чтобы найти шейку. Что-то туго стягивает мне затылок. Он здесь уже, выход в мир; я легонько ощупываю его пальчиками, и тут же, словно произнесено заклинание, пробуждается чудовищная материнская мощь, стенки вокруг меня идут волнами, потом дрожат и обжимают меня. Это землетрясение, гигантская пертурбация в ее пещере. Как ученик чародея, я в ужасе, я смят вырвавшимися на волю силами. Надо было дождаться своей очереди. Только дурак станет шутить с такими силами. Издалека слышу голос матери. Это может быть крик о помощи, вопль торжества или боли. А потом чувствую, перед моей макушкой… один сантиметр расширился! Пути назад нет.

Труди взобралась на кровать. Клод где-то у двери. Она тяжело дышит, взволнованна и очень испугана.

— Начались. Так быстро. Вызови «Скорую».

Секунду он молчит, потом прозаически спрашивает:

— Где мой паспорт?

Моя вина. Я его недооценил. Я хотел выйти раньше, чтобы погубить Клода. Я знал, что беда — в нем. Но думал, что он любит мою мать и останется при ней. Теперь я оценил ее стойкость. Под бренчание монет и баночки с тушью для ресниц — это Клод роется в ее сумке — Труди говорит:

— Я его спрятала. Внизу. Как раз на такой случай.

Он задумывается. Он занимался недвижимостью, он владел небоскребом в Кардиффе и он знает, что такое сделка.

— Скажи мне, где он, и я вызову тебе «Скорую». И уйду.

Она отвечает обдуманно. Прислушивается к себе в ожидании новых схваток, желая их и страшась.

— Если я иду ко дну, то и ты.

— Прекрасно. Не будет «Скорой».

— Сама вызову. Как только…

Как только закончатся вторые схватки, сильнее первых. Снова непроизвольный крик, боль охватывает поясницу; Клод в это время подходит к шкафчику у кровати, чтобы отсоединить телефон. Меня сжало, подняло, протолкнуло с моего привычного места на два или три сантиметра вниз и назад. На голове моей стягивается железный обруч. Три наши судьбы сокрушаются в одной утробе.

Когда боль отпускает, Клод, как пограничник на контроле, скучно произносит:

— Паспорт?

Она мотает головой, ждет, когда восстановится дыхание. Между ними что-то вроде равновесия.

Отдышавшись, она ровным голосом говорит:

— Тогда тебе придется быть акушеркой.

— Не мой ребенок.

— Он всегда не акушеркин.

Сама испугана, но способна нагнать на него страху своими инструкциями.

— Когда ребенок выйдет, он выйдет ничком. Ты его поднимешь обеими руками, очень бережно, поддерживая головку, и положишь на меня. Так же, лицом вниз, на меня, между грудями. Около сердца. Из-за пуповины не беспокойся. Она сама перестанет пульсировать, и ребенок начнет дышать. Накроешь его двумя полотенцами для тепла. И ждем.

— Ждем? Черт. Чего?

— Чтобы вышла плацента.

Передернулся он или его чуть не вырвало — не знаю. Может быть, еще рассчитывает, что мы как-то с этим разделаемся и успеем к другому поезду.

Я внимательно слушаю, хочу понять, как действовать. Нырнуть под полотенце. Дышать. Не говорить ни слова. Но «ребенок»! Все-таки, розовое или голубое?

— Иди, принеси больше полотенец. Будет грязно. Как следует вымой руки с мылом и щеткой для ногтей.

Голова кругом, кругом обложен, кто он — беглец без документов. Он поворачивается и идет делать, что велено.

Так оно и продолжается, схватки за схватками, крики, стоны, мольбы, чтобы мука прекратилась. Безжалостный процесс, неумолимое вытеснение. Канатик разматывается позади меня по мере моего медленного продвижения. Вперед и наружу. Жестокие силы природы хотят меня расплющить. Двигаюсь в том участке, где, знаю, дядина часть часто ходила в другом направлении. Меня это не волнует. То, что в его времена было влагалищем, стало родовым каналом, моим Панамским, и я больше него тогдашнего, величавый корабль генов, горделиво неспешный в своем продвижении, с моим грузом древней информации. Захожий член мне не ровня. Сколько-то времени я слеп, глух и нем, и везде болит. Но еще больнее моей матери, приносящей жертву, как все матери приносят, за своих головастых, горластых младенцев.

Минуты скользкого, тугого выхода — и вот я высажен нагим в королевстве. Как доблестный Кортес (помню, как отец читал это стихотворение), я изумлен. Смотрю с удивлением — и догадываюсь — на лохматую поверхность синего полотенца. Синее. Я всегда знал, что́ это, по крайней мере, словесно. Я давно пришел к выводу насчет синего — моря, неба, ляпис-лазури, горечавки, — но чисто абстрактному. А теперь вот оно, я его имею, и оно мною обладает. Оно прекраснее, чем я осмеливался вообразить. Оно только начало, кубовый край спектра.

Мой верный канатик, проток жизни, не убивший меня, умирает предуказанной смертью. Я дышу. Восхитительно. Мой совет новорожденным: не кричите, оглядитесь, вкусите воздуха. Я в Лондоне. Воздух хороший. Звуки свежие, блестящие, высокие частоты включены. Полотенце сияет, лучится, цветом напоминая о мечети Гохаршад в Иране, перед которой плакал мой отец на заре. Мать зашевелилась, и от этого повернулась моя голова. Я увидел Клода. Он мельче, чем я воображал, узкоплечий, с хитрым лицом. Выражение лица ни с чем не спутать — гадливость. Вечернее солнце пробилось сквозь листву платана и рисует на потолке зыбкие узоры. Ах, как радостно вытянуть ноги и увидеть по будильнику на ночном столике, что они не успеют на поезд! Но недолго мне этим наслаждаться. Мою податливую грудную клетку сжали брезгливые руки убийцы и кладут меня на снежно-белый, ласковый живот другого убийцы. Ее сердцебиение слышно вдалеке, приглушенное, но знакомое, как хор, слышанный полжизни назад. Темп — andante, спокойные шаги ведут меня к подлинно открытым воротам. Не буду отрицать, что испытываю сильный страх. Но я изнурен, матрос, потерпевший кораблекрушение, и прибился к счастливому берегу. Проваливаюсь, и океан лижет мне лодыжки.

Мы с Труди, наверное, задремали. Не знаю, сколько прошло минут до звонка в дверь. Какой ясный звук. Клод еще здесь, еще надеется найти паспорт. Может быть, успел сходить вниз, там искал. Сейчас идет к видеофону. Взглянул на экран и отвернулся. Сюрпризов не ожидается.

— Их четверо, — говорит он, скорее себе.

Обдумываем эту новость. Кончено. И конец нехороший. Хорошего и не могло быть.

Мать передвигает меня так, что мы можем обменяться долгим взглядом. Я ждал этого момента. Отец был прав, у нее красивое лицо. Волосы темнее, чем думал, зеленые глаза светлее, щеки еще рдеют от недавних потуг, носик в самом деле кнопка. Я думаю, что вижу в этом лице весь мир. Красивое. Любящее. Убийственное. Слышу, как Клод покорной походкой проходит по комнате, чтобы спуститься. Готовой фразы нет. Даже в эту покойную минуту, долго и жадно глядя в материнские глаза, я думаю о том, что на улице ждет такси. Напрасный расход. Пора бы его отослать. И думаю о нашей тюремной камере — надеюсь, не слишком маленькая, — и за ее тяжелой дверью истертые ступени вверх: первая — горе, потом — справедливость, потом — смысл. Дальше — хаос.

«Так должно быть» (нем.). Надпись Бетховена на рукописи последней части квартета № 16.

«Кремация Сэма Макби» — баллада Роберта У. Сервиса. «Бесплодная земля» — поэма Т. С. Элиота.

Букв. — удар истины (фр.).

Джон Китс. «Канун Святой Агнессы».

Уилфред Оуэн. «Гимн обреченной юности».

Франсиско Таррега-и-Эшеа (1852–1909) — испанский классический гитарист и композитор.

Мальборо — винный регион в Новой Зеландии.

«Не без права» (фр.) — девиз на гербе Шекспира.

Слезы сочувствия есть (лат.). Вергилий. «Энеида» (пер. В. Брюсова).

Джеймс Джойс. «Улисс».

Живая картина (фр.).

Джеймс Джойс. «Улисс».

Одно безумие на двоих (фр.).

Песня Элтона Джона, посвященная принцессе Диане.

Майкл Дрейтон. Сонет 61.

Стихотворение Джона Донна.

У. Шекспир. «Ричард II», пер. Д. Михаловского.

В Вуличе, на юго-востоке Лондона, в мае 2013 года два молодых исламиста зверски убили солдата Королевского стрелкового полка Ли Ригби.

Закуска (фр.).

Без конца (лат.).

Послеродовой (лат.).

Чистая доска (лат.).