Книга Виктора Поротникова рассказывает о восшествии на престол Дария I (неизв. — 486 до н. э.), царя династии Ахеменидов, основанной Киром Великим. При Дарии Персидская империя достигла наивысшего могущества. С помощью своей личной гвардии — «десяти тысяч бессмертных» — ему удалось подавить волнения скифских племен Средней Азии, а также восстания в Вавилонии, Мидии, Эламе, Египте, Парфии и завоевать часть Индии.
— Я живу на белом свете семьдесят лет, сын мой, но не знаю случая, чтобы царя персов погребали столь недостойным образом: в спешке и в недостроенной гробнице, — недовольно промолвил Арсам, хмуря седые брови. Видно, наша знать забыла, что царь не просто человек, а избранник богов. Почему ты стерпел все это, Гистасп?
— Этот «избранник богов» погубил в Египте и Ливии больше половины войска, — раздраженно ответил Гистасп. — Тебя возмущает, отец, что вожди родов попрали древний обычай, не отдав последних почестей Камбизу. А кто виновен в том, что кости наших воинов так и остались лежать непогребенными в Ливийской пустыне и за нильскими порогами? По чьей вине души погибших персов и мидян обречены на неприкаянное скитание среди живых? Персы рождены воинами, отец. Однако не от стрел и копий умирали мои люди в земле кушитов, но от голода. И это тоже по вине Камбиза[1]!
Несмотря на все это, душа Камбиза поднялась-таки на небеса, чтобы предстать перед Митрой[2] у моста Чинват[3]. К чему винить родоначальников и предводителей войска за скромный погребальный обряд, если главное было сделано ими — душа Камбиза все же увидит весы правосудия[4]?
— Кто бы мог подумать, что сына великого Кира[5] будет так ненавидеть своя же знать? — печально промолвил Арсам. — И внешностью и стремлением к славе Камбиз был похож на своего отца. Он в полной мере был продолжателем его замыслов. Еще Кир мечтал завоевать Египет, однако осуществил это Камбиз.
— Но какой ценой, отец! — воскликнул Гистасп. — В отличие от Камбиза, Кир берег свое войско, не унижал и не казнил своих приближенных беспричинно и в гневе. Камбиз же в своей слепой жестокости перешел все допустимые пределы. По моему разумению, Камбиз вполне заслужил и такую смерть, и такое погребение, — добавил Гистасп неприязненно.
Арсам бросил на сына подозрительный взгляд.
— Мне кажется, Гистасп, ты чего-то не договариваешь, — заметил он. — Что-то ты утаил от меня, рассказывая о смерти Камбиза.
— Отец, я рассказал тебе то, что известно всем. Камбиз упал с лошади и сильно расшибся, от этих ушибов он и скончался, — Гистасп пожал плечами. — Могу лишь добавить, что в день, когда случилось это несчастье, Камбиз был сильно пьян. Он даже не успел толком протрезветь, когда его настигла смерть. Более мне ничего не известно, ведь я не был вхож в круг близких друзей Камбиза. И вообще, я находился в Дамаске, когда все это случилось. Камбиз же умер в Хамате[6]…
— Все это странно и непонятно, — проворчал Арсам, всегда отличавшийся подозрительностью. — Сначала из Египта прискакал Бардия, младший брат Камбиза, и переполошил народ известием о гибели того в Куше[7]. Жрецы и старейшины совершили над Бардией обряд посвящения на царство, увенчав его прямой тиарой[8].
Едва Бардия взошел на трон, как в Пасаргады примчался гонец из Египта и сообщил, будто бы Камбиз жив и возвращается обратно в Персиду. Старейшины пребывали в замешательстве. Тем временем Бардия со своими приближенными, вскочив на коней, умчались в Сузы. Вскоре оттуда пришло известие, что Бардия по приказу Камбиза убит. Проходит еще немного времени — и распространяется слух что Бардия жив и пребывает в Экбатанах. Мидийцы, приезжавшие в Пасаргады из Экбатан, подтверждают это.
В довершение всего снова приходит весть, что Камбиза нет в живых. Народ и старейшины боятся верить этому, но войско, вернувшееся из Египта, доставляет в обозе тело царя, уже готовое к погребению. Тело Камбиза поспешно замуровывают в недостроенной гробнице, а знать торопится присягнуть на верность Бардии. Но если Бардию по приказу Камбиза казнили три месяца назад, то кто же тогда восседает ныне на персидском троне?
Гистасп выслушал всю эту тираду отца и возразил:
— Отец, если тебя одолевают сомнения, то поедем завтра со мной в Экбатаны и ты своими глазами сможешь увидеть Бардию и убедиться в своей ошибке.
По древнему обычаю, новый царь собирал в Экбатанах всю персидскую и мидийскую знать, чтобы заново распределить государственные должности, выбрать себе телохранителей, назначить царских судей для разбора многочисленных тяжб и жалоб, поступающих со всех концов обширной державы.
— Ты сам-то видел Бардию с тех пор, как вернулся из Египта? — поинтересовался у сына Арсам.
— Я не видел, поскольку Бардия никуда не выезжает из Экбатан, — ответил Гистасп. — Зато Бардию видели другие, те, кто побывал в Экбатанах.
— Кто это «другие»? — подозрительно спросил Арсам.
— Отана, например. Полагаю, Отане можно верить?
— Отане можно, — помедлив, Арсам кивнул. — И все же я поеду с тобой в Экбатаны, сын мой. Погляжу, идет ли Бардии царская тиара.
После разговора с отцом Гистасп отправился к своим сыновьям — их у него было трое от разных жен. Любимцем Гистаспа был самый старший, Дарий. К нему-то он и заглянул первым делом.
Дарий точил лезвие акинака[9] бруском из черного камня. Увидев отца, он прервал свое занятие и поднялся с низкой скамьи, почтительно наклонив голову.
Гистасп взял акинак из рук сына и попробовал большим пальцем, так ли хорошо наточен кинжал.
— Ого! — восхитился он. — Столь острым клинком можно одним махом снести голову! Похвально, сын мой, что ты сам ухаживаешь за своим оружием, не доверяя это дело слугам. Лучший друг — верный, лучший кинжал — острый.
Гистасп присел на скамью и жестом пригласил сына сесть рядом с ним.
Перед всяким важным разговором Гистасп непременно выдерживал долгую паузу, словно приводя в порядок свои мысли. Наконец он заговорил:
— Завтра я отправляюсь в Экбатаны, чтобы услышать повеления из царственных уст Бардии. Ты поедешь со мной, Дарий. Я хочу представить тебя царю в надежде, что Бардия пожелает назначить тебя своим телохранителем. Будь готов, мы выедем очень рано.
— А дед поедет с нами? — спросил Дарий.
— Конечно. Твой дед — Ахеменид[10], он просто обязан находиться близ царского трона в столь важный день. Бардия не должен обойти милостями никого из Ахеменидов.
— Я слышал из уст деда нелицеприятные отзывы о Бардии, — смущенно пробормотал Дарий. — Он называет Бардию самозванцем и виновником смерти Камбиза.
— Я только что беседовал с отцом по этому поводу и сумел убедить его, что Бардия не запятнал себя кровью брата, — сказал Гистасп, уверенным движением вгоняя сыновний акинак в позолоченные ножны. — Камбиз сам виновен в своей смерти, упав спьяну с лошади и свернув себе шею. Что ты глядишь на меня такими изумленными глазами, Дарий? Ты же был телохранителем Камбиза и знаешь все это не хуже моего.
Дарий опустил глаза, помолчал, затем негромко промолвил:
— Это неправда, отец. Камбиз не падал с лошади. Его убили.
— Что?! — воскликнул Гистасп, переменившись в лице. — Откуда тебе это известно?
— Я заходил к бальзамировщикам-египтянам в тот момент, когда они сняли с мертвого Камбиза одежды, собираясь извлечь из тела внутренности перед погружением его в щелочной раствор, — так же тихо вымолвил Дарий. — Так вот, на теле Камбиза были видны раны от копья и кинжала. Копьем его ударили сзади, а на спине рана была глубокая, но не смертельная. Добивали же царя кинжалом, ударив в живот и сердце. Каждый из этих ударов был смертельным. Поэтому непонятно, зачем Камбиза еще и душили, ибо он и без того был уже трижды мертв.
— А что, были и следы удушения? — ахнул Гистасп.
— Да, — кивнул Дарий, — и очень заметные. Бальзамировщики сказали мне, что, скорее всего, петлю на шею царю набросили, дабы он не смог позвать на помощь. Ведь убийство было совершено под носом у царской стражи.
— Значит, сын мой, Камбиза убили его приближенные? Так?
— Да, отец. Я уверен в этом.
— Кто же именно, по-твоему, мог отважиться на такое?
— Не могу сказать точно, отец. Однако убежден, что тут не обошлось без Прексаспа. Лишь Прексасп имел доступ к царю в любое время дня и ночи.
— Так-так, — прошептал Гистасп, нахмурившись.
— Ныне Прексасп у Бардии самый доверенный человек, — продолжил Дарий. — И это наводит на размышления, отец.
— Вот что, сын мой! — Гистасп решительно взял Дария за руку. — Поклянись мне, что ты не станешь делиться сказанным мне ни с одним человеком, даже со Статирой. И уж тем более с дедом.
Статира была женой Дария.
Дарий поклялся Митрой и всеми богами-язата[11] хранить молчание. Он понимал, что знает опасную тайну. Тех египтян-бальзамировщиков, едва они управились с телом Камбиза и уложили мумию царя в тяжелый саркофаг, тотчас же убили. Были убиты и несколько царских евнухов, которые либо что-то видели, либо о чем-то догадывались. Кто стоял за всеми этими смертями? То была другая тайна, не менее опасная.
— В Экбатаны ты, пожалуй, не поедешь, сын мой, — решил Гистасп со вздохом сожаления. — До поры до времени тебе лучше оставаться подальше от царского трона. Почему ты раньше не рассказал мне обо всем?
— В Сирии мы же не виделись с тобой, ведь ты двигался с головным отрядом войска, — пояснил Дарий. — А в Вавилоне наша встреча была слишком краткой, в Сузах при тебе постоянно находились посторонние люди, я же не мог откровенничать при них.
Гистасп понимающе кивнул и глубоко задумался.
Статира с нетерпением ожидала Дария на женской половине большого дома. Три года не виделась она с любимым мужем из-за затянувшегося египетского похода, который в конце концов закончился смертью царя Камбиза и гибелью большей части персидского войска. Среди женщин прочно укоренилась ненависть к Камбизу, погубившему так много персов в угоду своему честолюбию. Были и другие причины. Поход надолго оторвал мужей от жен, многие из персов обзавелись в Египте молодыми наложницами, к которым привязались настолько, что, вернувшись домой, взяли с собой и египтянок. Дети, рожденные этими женщинами, зачастую вовсе не говорившими по-персидски, были причислены к законорожденным детям и дожидались своих отцов в Персиде и Мидии. Соседство с ливиянками и египтянками было вовсе не в радость женам персидских и индийских воинов: ведь женщины с берегов Нила не уступали им в красоте, а ростом и статью даже превосходили персиянок.
Жены Гистаспа, и без того жившие не очень дружно меж собою, при виде стройной египтянки, потеснившей их в эндеруне[12], совсем потеряли покой. Но что им было делать, коли Гистасп явно благоволил к своей наложнице с глазами пантеры?
Привез наложницу-египтянку и Дарий.
Статира редко видела ее, поскольку муж делал все, чтобы женщины не сумели завязать близкого знакомства. Дарий и не скрывал, что Статира является главной женой, к тому же родившей ему двух сыновей. Однако не забывал он и про египтянку. По мнению ревнивой Статиры, ее супруг что-то уж слишком часто задерживается по вечерам у своей наложницы.
Вот и нынче Статира не находила себе места, мучаясь от ревности. Украсив цветами и драпировкой просторную опочивальню, она застелала ложе свежими простынями, набросала в курильницу благовонных зерен ладана, чтобы мягкий полумрак спальни пропитался ароматным дымком. А Дария меж тем все не было.
«Наверно, опять пошел к своей египтянке!» — думала Статира, нервно ломая пальцы.
Измучившись долгим ожиданием, она наконец вызвала к себе служанку и повелела ей разыскать Дария.
— Если ты застанешь моего супруга у этой египетской потаскухи, то напомни ему, что его жена — из славного рода Патейхореев, который в свое время породил не меньше царей, чем Ахемениды, — молвила Статира тоном жестким и непреклонным. — И еще скажи, что твоя госпожа не намерена довольствоваться объедками ни за столом, ни на супружеском ложе. Если Дарию нравится раздвигать ноги у какой-то египтянки, пусть он занимается этим перед рассветом, а не на закате дня, забывая про свои обязанности супруга. Так и скажи, Варина.
Рабыня, которая была чуть старше двадцатилетней Статиры, попробовала было возражать, опасаясь гнева Дария после столь резких слов.
— Твой супруг, милая госпожа, может рассердиться на тебя и не пожаловать к тебе вовсе, — пробормотала она. — Ведь мужчинам больше по сердцу превосходство над женами, а не равенство с ними. Я осмелюсь дать тебе совет, госпожа. Завлекая супруга лаской и угодливостью, его легче привязать к себе, нежели попреками.
— Оставь свои советы при себе, ничтожная, — надменно промолвила Статира. — Я никогда не опущусь до унижений перед мужем, с которым я равна знатностью. Делай, что тебе велено!
Рабыня низко поклонилась и выскользнула из опочивальни.
Воспитанная с ранних лет в духе превосходства над окружающими ее людьми, не только над рабами и низкорожденными, но и теми, кто носит тиары, Статира была убеждена, что достойна самой высокой доли. Это ей внушали мать, отец и прочие родственники, поскольку род Патейхореев хоть и утратил царскую власть после возвышения династии Ахеменидов, зато выторговал себе право поставлять невест либо царям-ахеменидам, либо царским родственникам, могущество которых подкреплялось их постоянной близостью к царствующей особе.
Так Статира стала женой Дария, сына Гистаспа, едва ей исполнилось двенадцать лет.
Гобрий, отец Статиры, был в тесной дружбе с Гистаспом. Эта дружба со временем переросла в родство, когда Гистасп выдал замуж за Гобрия свою старшую дочь. Случилось это еще в царствование великого царя Кира, покорившего всю Азию от Срединного[13] до Гирканского[14] моря.
Статира страстно любила Дария, благодаря ему и его любви она стала матерью и познала наслаждение на супружеском ложе. Она всегда была уверена, что у нее имеется неоспоримое преимущество перед любой женщиной, поскольку Дарий и она в каком-то смысле составляют одно целое. Пока не появилась эта египтянка!..
«Вполне возможно, что Дарий старается подражать отцу, ведь он так его уважает, почти боготворит, — размышляла Статира, оставшись одна. — Видя, что отец выбрал себе наложницу из царственных египтянок, Дарий не захотел отставать от него. Тем более что тогда других женщин, кроме египтянок, попросту не было рядом. Мой похотливый свекор, покидая Египет, потащил свою наложницу за собой. И сын его сделал то же самое, ведь Дарий во всем подражает своему отцу».
По мнению Статиры, слабоволие и желание подражать другим были основными недостатками Дариева характера.
Она мысленно перебирала всевозможные способы, как бы избавиться от ненавистной египтянки, но тут пред нею предстала служанка.
— Что-то ты слишком быстро вернулась, Варина, — промолвила Статира, очнувшись от раздумий. — Где мой супруг? Ты разыскала его?
— Разыскала, госпожа, — ответила служанка, лицо ее светилось от радости. — Ну и где же он? — холодно спросила Статира.
— Твой супруг, милая госпожа, пребывает на верхушке угловой башни.
— Вот как? — Статира была удивлена и слегка обескуражена. — Что он там делает?
— Любуется звездами, — прозвучал ответ.
— Я иду к нему, — решительно произнесла Статира. — Дай мне покрывало.
— Сопровождать ли мне тебя, госпожа? — робко спросила Варина.
— Не надо!
Торопливо набросив на голову тонкое белое покрывало, Статира отогнула циновку, закрывавшую дверной проем, и покинула опочивальню. Она не взяла светильник, хотя в переходах огромного дома было уже довольно темно. В отличие от многих женщин, Статира не боялась темноты.
Усадьба Арсама круглыми пузатыми башнями и толстой глинобитной стеной, замыкающей жилые постройки в неправильный пятиугольник, больше напоминала крепость. Все здесь носило следы древности: и фундамент, осевший глубоко в землю, и потрескавшиеся от былых землетрясений стены, и даже развесистый корявый карагач, росший во дворе, словно безмолвный свидетель ушедших времен. Говорили, будто его посадили еще при прадеде Гистаспа.
Одна из башен непосредственно примыкала к мужской половине дома. Внутри башни находилась темница для провинившихся слуг.
Статира и сама порою любила с высоты башни полюбоваться протекающей под холмом рекой и тополиной рощей в низине. По вечерам за рекой в селении маспиев[15] можно было видеть отсветы кузнечных горнов, расположенных под открытым небом. Однако стука молотов по наковальням слышно не было, слишком велико было расстояние.
По витым каменным ступеням Статира уверенно поднялась наверх.
Дарий стоял у бойниц спиной к ней, но мигом обернулся, заслышав ее торопливые шаги.
Верхняя площадка башни была невелика, здесь могло поместиться не более шести человек. Зато высота башни равнялась семи человеческим ростам. Вознесенная на гребень холма, она считалась самой высокой точкой во всей округе.
— Я не помешала тебе? — спросила Статира, подходя к мужу и сбрасывая с головы покрывало.
Она с наслаждением подставила разгоряченное лицо прохладному дыханию еле заметного ветерка.
— Ничуть, — промолвил Дарий. И в подтверждение слов поцеловал жену в разрумянившуюся щеку.
Вершины гор, замыкавшие кромку горизонта на западе были окрашены желто-оранжевыми отблесками заката. В небе цвета ирисов уже показалась полная луна.
Статира, точно околдованная, не могла отвести глаз от погасшего светила, прячущегося за горизонт.
Дарий был не меньше восхищен красками затухающего дня и наступающей ночи, а также красноватым ликом выплывшей луны. Он обнял Статиру сзади, прижавшись щекой к ее распущенным по плечам мягким волосам. Молчание не тяготило их, напротив, лишь способствовало нежному единению и пониманию супругов.
Вскоре последний солнечный луч погас за горными хребтами — и сразу же на окрестности упала ночь.
Красный круг луны укрылся за бледными облаками. В мире воцарилась чудная успокаивающая тишина.
Дарий взглянул на лицо жены, стоявшей рядом. Яркие белки глаз Статиры маняще поблескивали в темноте, ее ласковые руки обвили шею Дарию. Тень от распущенных волос придавала чертам любимой женщины какую-то особенную обворожительность. Переполненный сладостною негою и волнением, Дарий наклонился, чтобы поцеловать Статиру.
Она с готовностью подставила ему свои уста.
В незапамятные времена, еще задолго до господства мидян, персидские племена, жившие в предгорьях Загроса[16], стали объединяться вокруг племени аншан, чтобы противостоять набегам ассирийцев. На горном плато был построен город Аншан, ставший столицей нового царства. Спустя какое-то время племена персов-кочевников, обитавшие на равнинах между горами и морем, тоже объединились в союз, во главе которого стояли цари из племени парсуаш. Так образовалось другое царство — Парсуа.
Вольнолюбивые персы сумели отстоять свою независимость от ассирийцев. Не подчинились они и эламским царям.
Дикие полчища скифов, ворвавшиеся в загросские долины с Великих восточных равнин, разрушили город Аншан. Династия царей Аншана прервалась, но название горной страны Аншан осталось. После нашествия скифов там наступил хаос, больше десятка местных князей непрерывно грызлись между собой, деля горные пастбища и стада скота.
Этим воспользовались правители соседнего царства Парсуа, после нескольких успешных походов подчинившие Аншан себе.
Первым царем объединенного царства стал Ахемен. По имени этого царя все его потомки стали именоваться Ахеменидами.
При внуках Ахемена вновь возрожденный Аншан отделился от царства Парсуа, и там воцарилась династия Патейхореев. Тогда же из союза персидских племен выделилось сильное племя карманиев, образовав собственное царство со столицей в городе Кармана. Вслед за карманиями возникли небольшие царства марафиев и панфиалеев.
Когда Мидия возвысилась при царе Киаксаре[17], разбившем скифов и сокрушившем могучую Ассирию, раздробленные персидские племена стали данниками мидян. Город Аншан, сопротивлявшийся особенно упорно, был вновь до основания разрушен — теперь уже мидянами.
Первый раз персы попытались сбросить владычество мидян при царе Ариарамне[18], сыне Камбиза и праправнуке Ахемена. Мидянам удалось подавить это восстание. Ариарамна был казнен. Царем над персами стал сын Ариарамны, Арсам, отец Гистаспа. Однако мидянам пришелся более по сердцу дядя Арсама, Кир, рожденный от мидянки. Поэтому Арсам был низложен, а трон Ахеменидов занял Кир, сын Камбиза.
Мидяне и представить не могли, что именно Кир сокрушит их господство в Азии и создаст державу еще более обширную, нежели мидийская.
Лишившись царской власти, Арсам никогда не держал зла на Кира. Во-первых, он понимал, что Кир стал царем персов волею мидян. Во-вторых, Кир показал себя мудрым правителем и талантливым полководцем. Арсам сознавал, что ему при всем желании было не под силу тягаться с Киром. И в-третьих, Кир не обделил почестями ни Арсама, ни его сына Гистаспа.
Вот почему, когда Кир пал в битве с массагетами[19] и кое у кого из персидской знати возникло желание вручить царскую тиару Арсаму в обход сыновей Кира, Арсам первый воспротивился этому. По его мнению, старший из сыновей Кира обладал всеми задатками великого правителя. И если Кир назначил Камбиза своим преемником, значит так и должно быть. Арсам оправдывал любые жестокости Камбиза по отношению к персидской знати, ибо понимал, что только страхом Камбиз мог удержать в повиновении родовитых князей, которые не могли забыть, что их деды когда-то были независимыми царями.
Но, очевидно, родовая знать не простила Камбизу его жестокости. Царские приближенные и предводители войска, по-видимому, избавились от Камбиза, чтобы возвести на трон его брата Бардию, отличавшегося более мягким нравом. А может, Бардия сам подстроил убийство Камбиза?
Такими мыслями терзался старый Арсам, перед тем как лечь спать.
Наконец, он вызвал к себе своего верного человека по имени Каргуш.
Каргуш был для Арсама и телохранителем, и лекарем, и предсказателем, и личным секретарем. В своей жизни (а Каргушу было без малого пятьдесят лет) он побывал и воином, и учеником жреца, и писцом в царской канцелярии, и сборщиком налогов. Причем собирал Каргуш и особую дань за лекарственные травы, впервые введенную Киром. Тогда-то Каргуш и поднаторел в искусстве врачевания, по долгу службы общаясь с врачами, коих было немало при царском дворе.
После смерти Кира Каргуш попал в немилость к Камбизу, и лишь заступничество Арсама спасло ему жизнь. С той поры Каргуш был неразлучен со своим спасителем. Он сам и его семья жили в доме Арсама.
Каргуш, полагая, что Арсам вызвал его, мучаясь очередным приступом болей в пояснице, пришел в опочивальню с целебными мазями. К удивлению Каргуша, Арсам заговорил с ним совсем о другом:
— Завтра поутру я отправляюсь в Экбатаны. Бардия, согласно обычаю, желает произнести перед знатью свою тронную речь. Ты поедешь со мной, мой верный Каргуш. Тебе хочу я поручить дело трудное и опасное. Нужно втихомолку, без обиняков, вызнать у людей, тех, что находились с царским войском в Египте, истинную причину смерти Камбиза. В слухи о том, будто Камбиз упал с лошади и сломал себе позвоночник, я не верю.
Каргуш стоял перед Арсамом, сложив руки на груди, в позе подобострастного внимания. Выражение его бородатого лица с прямым точеным носом было невозмутимо.
— Действуй, как подскажет тебе разум, — продолжил Арсам, — но будь очень осторожен. Открывай лицо истине, когда она будет спать, и делай это чужими руками. Если вдруг почувствуешь опасность, сразу дай мне знать, ибо в таком деле прав тот, кто первым нанесет удар.
Каргуш склонил голову в знак того, что он все понял и готов выполнить поручение своего хозяина.
— И еще, — добавил Арсам, перед тем как отпустить Каргуша, — не доверяй Гистаспу. Последнее время сын говорит со мной на чужом языке.
Младшие сыновья Гистаспа, Ариасп и Артафрен, были огорчены тем, что отец не взял их с собой в Экбатаны. Особенно негодовал Ариасп, которому недавно исполнилось восемнадцать лет, и он мечтал начать свою военную службу в числе царских телохранителей. Однако Гистасп полагал, что для царского телохранителя Ариасп недостаточно ловко владеет копьем и не столь метко стреляет из лука.
— Ты не пройдешь испытание и тем опозоришь меня, — заявил Гистасп сыну. — Сиди уж дома!
Пятнадцатилетний Артафрен пришел в покои к Дарию и напрямик спросил брата:
— А ты почему остался?
— Так пожелал отец, — ответил Дарий.
— Странно, — пробормотал Артафрен. — Отец сам не раз говорил, что хотел бы сделать тебя телохранителем Бардии, и вдруг столь внезапно меняет свое намерение. С чем это связано?
— Не знаю, — Дарий пожал плечами. — Признаться, я рад этому. Быть царским телохранителем — не такая уж легкая доля. Эти бессонные ночи в караулах, строгие начальники, постоянные упражнения с оружием — все это выматывает и надоедает. А знаешь, какое мучение сопровождать царя во время его выездов! Солнце печет нещадно, а ты в двойном льняном панцире, в войлочном кидарисе[20] и штанах, весь обвешанный оружием, истекая потом, должен сдерживать толпу. В Египте мы все просто сходили с ума от тамошней жары!
— Почему ты ничего не рассказываешь про египетский поход? — обиженно спросил Артафрен, присаживаясь рядом с братом. — Разве там не было ничего интересного?
— Я же рассказывал тебе и Ариаспу про битву с египтянами в Синайской пустыне, про взятие Мемфиса.
— То было начало войны, но ты умолчал о том, что было дальше. От отца я узнал, что, захватив Египет, царь Камбиз двинул часть войска в Ливию, а сам с другой частью пошел в страну Куш, цари которой, по слухам, отличаются, поразительным долголетием.
— Да, так и было, — Дарий кивнул, — только эти походы для персидского войска были неудачны. Отряд, ушедший в Ливийскую пустыню к оазису Сива, угодил в песчаную бурю и весь целиком погиб. Ни один человек не спасся. А было в том отряде тридцать тысяч воинов.
Артафрен изумленно присвистнул.
— В стране кушитов царь Камбиз не взял ни одной крепости и не выиграл ни одного сражения, но потерял от голода треть войска, — продолжил Дарий жестким и неумолимым тоном. — У нас кончилось продовольствие, и воины были вынуждены убивать лошадей и верблюдов, есть мясо и змей, и ящериц. Воды вообще не было, а пить хотелось нещадно. Особенно трудно пришлось на обратном пути, когда мы возвращались из Кушанского царства. Были съедены все животные, кроме лошадей царских телохранителей, а вокруг — пустыня. Представь: ни травинки, ни дерева, чтоб укрыться от зноя… Воинам приходилось по жребию убивать друг друга и есть даже человеческое мясо. В свите царя по ночам убивали евнухов и рабынь, потом поедали их мясо, но так, чтоб никто не видел.
— Что ты такое говоришь, брат? — с нескрываемым отвращением воскликнул впечатлительный Артафрен. — И ты тоже ел человечину?!
— А что мне оставалось делать? — пожал плечами Дарий.
— И отец ел?
— Да.
— Какой ужас! За такое кощунство боги могут покарать вас.
— Могут, — согласился Дарий. — Поэтому по возвращении в Египет жрецы устроили очистительную церемонию для всего войска. Видимо, Ахурамазда[21] смилостивился над нами, если отец и я до сих пор не ослепли, не оглохли и ничем не заболели.
— Ахурамазда, по всей видимости, решил наказать за все случившееся главного виновника — царя Камбиза, — мрачно проговорил Артафрен, который смелостью речей пошел в деда.
Дарий непроизвольным жестом слегка ударил кончиками пальцев брата по губам.
— Тсс! — тихо произнес он. — Не говори этого вслух. Нигде и никогда!
Артафрен непонимающе хлопал глазами.
В этот момент в комнату вошла Статира в длинном сиреневом платье, облегающем ее фигуру, и в белой накидке, бахрома котррой ниспадала ей на грудь. Пышные светлые волосы молодой женщины были уложены в замысловатую прическу, украшенную диадемой, на лоб и виски свешивались золотые подвески. Большие продолговатые глаза Статиры, подведенные сурьмой, были необычайно красивы и выразительны.
— Вот ты где! А я ищу тебя по всему дому, — с улыбкой сказала она и, бросив лукавый взгляд на Артафрена, попросила: — Дружок, ты не мог бы оставить нас наедине ненадолго? Дарий нужен мне по важному делу.
— Знаю, чем вы станете заниматься, — с ехидцей промолвил Артафрен, по лицу которого было видно, что ему давно известна интимная сторона взаимоотношений мужчины и женщины. — Для этих «важных дел» существует ночь. Или вам ночи мало?
— Проваливай! — с беззлобной бесцеремонностью отрезала Статира, подталкивая Артафрена к выходу. — И не вздумай подглядывать, иначе богиня Вод[22] нашлет на тебя глазную болезнь.
— Очень надо! — небрежно обронил Артафрен и скрылся за циновкой.
Дарий взирал на все это с добродушной улыбкой.
— Разве я виновата в том, что мне действительно мало ночи? — прошептала Статира, положив руки Дарию на плечи и призывно глядя ему в глаза.
Имя Бардия на древнеперсидском означает «сильный, могучий». Это имя как нельзя лучше подходило к младшему сыну царя Кира.
Достаточно было одного взгляда на этого высокорослого, с широкими плечами и могучей статью, юношу, чтобы понять, сколько силы таится в этом отпрыске великого царя. Именно за это Камбиз недолюбливал своего младшего брата, который был не только выше его на целую голову, но и мог дальше всех пустить стрелу из лука, сделанного из рогов горного козла. Бардия был правителем Бактрии еще при жизни Кира, и бактрийцы боготворили его. Женатый на женщине из самого знатного рода этой страны, Бардия при желании мог бы стать и полновластным царем Бактрии. По одному его слову бактрийцы встали бы за него все как один.
Потому-то Камбиз после смерти Кира, по совету Арсама, отослал Бардию в Мидию наместником, приказав ему покорить соседнее с Мидией сильное и вольнолюбивое племя кадусиев. Втайне Камбиз надеялся, что мидяне без особого рвения последуют за Бардией на эту войну, и в результате поход в страну кадусиев может завершиться не только разгромом войска Бардии, но и смертью его самого.
Однако Бардия обладал удивительной способностью располагать к себе сердца своих подданных. В скором времени мидяне служили ему столь же ревностно, как некогда и бактрийцы. А битву с кадусиями Бардия, можно сказать, выиграл в одиночку, вызвав на поединок царя кадусиев. В конной схватке, на виду у двух войск, Бардия уверенно одержал верх, поразив своего соперника копьем. После этого кадусии покорились Бардии добровольно. Они прозвали его Таниоксарком, что на языке кадусиев означает «обладающий могучей силой».
Камбиз был чрезвычайно обеспокоен таким возвышением Бардии, которому кадусии и мидяне оказывали поистине царские почести. Ему было также известно, будто персидские вельможи втихомолку сожалели, что царский трон Ахеменидов не достался Бардии. Во время похода в Египет Бардия командовал мидийской и бактрийской конницей. Все успехи персидского войска неизменно были связаны с именем Бардии, который отличался и на полях сражений, и при штурме крепостных стен. Камбиз, уходя с войском в Куш, оставил Бардию в Нижнем Египте — якобы для надзора за завоеванной страной, на самом же деле, чтобы брат его не прославился еще больше, побеждая кушитов.
Неудача, постигшая Камбиза в Куше, роковым образом сказалась и на его судьбе. Слух о смерти царя подтолкнул Бардию к действию. Он покинул Египет, чтобы по обычаю персов занять царский трон. Известие о том, что Камбиз не погиб, не вызвало у Бардии сожалений в той поспешности, с какой он водрузил на свою голову царскую тиару. В окружении Бардии были люди, которые давно внушали ему мысль захватить власть, ибо неприкрытая ненависть Камбиза к брату грозила тому смертью.
«Покуда царствует Камбиз, ты будешь ходить по лезвию меча, — твердил Бардии его лучший друг, мидиец Гаумата. — Избавиться от Камбиза — для тебя единственный способ сохранить жизнь».
И Бардия решил сражаться с Камбизом за трон и за жизнь, благо у него было небольшое, но преданное войско.
Внезапная смерть, постигшая Камбиза на пути из Египта в Перейду, избавила державу Ахеменидов от братоубийственной войны. Бардия сделался общепризнанным царем.
Новый царь по обычаю взял себе гарем своего предшественника, принял присягу войска, объявил место и день сбора знатных вельмож, чтобы в своей тронной речи объявить о принципах своего правления.
Своего любимца Гаумату Бардия почтил особой честью, вознамерившись выдать за него замуж свою сестру Атоссу.
Евнухи, приставленные к гарему, известили Атоссу, прибывшую в Экбатаны из Пасаргад, о намерении ее брата. Случилось это накануне приема в царском дворце родовой знати персидских и индийских племен.
В тот вечер Бардия допоздна засиделся со своими ближайшими советниками, обсуждая, кого из бывшего окружения Камбиза приблизить к себе, а с кем лучше держаться настороже. Решали также насущные проблемы огромного царства, коих оказалось такое множество, что у Бардии поначалу голова пошла кругом. Доставшаяся ему канцелярия Камбиза была полна письменных жалоб на несправедливые притеснения сатрапов[23] и местных чиновников, доносов соглядатаев на отдельных людей и на целые города, где якобы зреет недовольство властью Ахеменидов. Жаловались царю и сатрапы, и сборщики налогов, предупреждая о враждебности к ним населения в Арахосии, Гедросии, Маргиане, Вавилонии и Дрангиане. Царские писцы показывали Бардии длинные списки неоплатных должников со всех частей царства. Налоги в царскую казну давно не выплачивались в полном объеме, ибо свободные земледельцы и ремесленники были фактически нищими. Но была и другая причина: сатрапы часто занимались поборами для личного обогащения, заявляя, что действуют от имени царя. Об этом как раз и свидетельствовали доносы на них.
Было уже далеко за полночь, когда Бардия наконец остался один. Он собирался помолиться Великому Творцу[24] перед тем, как лечь спать. Завтра у него будет трудный день. И Бардия хотел попросить Ахурамазду поддержать его в том начинании, какое — Бардия был уверен в этом — придется не по душе многим сатрапам и родовым князьям.
Внезапно стража сообщила о евнухе, который пришел с женской половины дворца и настаивает, чтобы царь его выслушал.
Решив, что это посланец от жены или от дочери, Бардия велел пропустить евнуха.
Эти женоподобные существа с безбородыми лицами и тонкими голосами вызывали у Бардии чувство некоего отвращения, смешанного с жалостью, выросший среди воинов и гордившийся своей мужской силой, в душе он считал оскорблением для всей мужской породы существование этих бесполых существ.
— Твоя сестра, о царь, желает видеть тебя, — низко поклонившись произнес евнух.
— По какому делу? — спросил Бардия, слегка раздосадованный столь поздним визитом.
Слуга не успел ответить. Атосса уже входила в дверь и, небрежно отодвинув евнуха, ответила вместо него:
— По важному, мой повелитель.
Повинуясь властному жесту Атоссы, евнух покорно удалился, притворив за собой высокие створчатые двери, закругленные вверху.
Бардия с любопытством взирал на сестру, которая приблизилась к нему с решительным видом, словно собиралась поведать ужасную тайну. Он придвинул Атоссе стул, тем самым выражая готовность внимательно выслушать ее.
Однако Атосса предпочла разговаривать с братом стоя.
— Что я узнаю, брат мой! — раздраженно начала она. — Старший евнух поведал мне, что ты пожелал уступить меня какому-то мидийцу!
— Не «какому-то мидийцу», сестра, а моему лучшему другу Гаумате, — поправил Бардия. — Гаумата знатен и предан мне, так что…
— Для меня это не имеет значения, — перебила Атосса. — Я — царица! И мое место рядом с тобой.
— Ты была женой Камбиза вопреки обычаям и по его прихоти, — молвил Бардия. — А я не намерен нарушать обычаи наших предков. К тому же я женат и люблю свою жену.
— Почему ты брезгуешь мною, брат? Разве я нехороша собою?
— Дело не в брезгливости, Атосса. Я не могу делить ложе с родной сестрой, пойми же это!
— Пойми и ты меня, брат. Я — дочь Кира! И предпочитаю царское ложе любому другому.
Бардия окинул Атоссу внимательным взглядом и заметил:
— Ты же сама негодовала, когда Камбиз еще только добивался твоего тела. Ты ненавидела Камбиза, даже став царицей. Помнится, ты говорила мне, что готова своею рукою убить его.
— Камбиз не просто спал со мной, он постоянно унижал меня, даже в присутствии евнухов и рабынь, — призналась Атосса, опустив очи. — Горькую цену платила я за свое право называться царицей. Но ведь ты совсем другой. — Атосса с нежностью взглянула на Бардию. — В тебе нет жестокости Камбиза, хоть вы и родные братья. Именно за это тебя любят твои подданные. И я любила бы тебя не как брата, а как супруга, — негромко добавила Атосса, слегка смутившись под взглядом Бардии, — если бы ты, о царь, смог перебороть в себе глупую неприязнь к кровосмешению. Ведь мое тело способно подарить тебе такое же наслаждение, как тело любой другой женщины моих лет, родство здесь не помеха.
— Если я сделаю тебя своей женой, Атосса, тем самым уподоблюсь Камбизу, — возразил Бардия. — А я не хочу этого.
— Но я не желаю делить ложе с мидийцем! — брезгливо бросила Атосса. — Наш отец сокрушил величие Мидии и лишил мидян права иметь своих царей. Ему бы совсем не понравилось твое намерение, брат мой, сделать меня женой мидийца, пусть даже и самого знатного.
— Не забывай, сестра, наш отец сам был наполовину мидийцем, — напомнил Бардия. — И в его царствование мидяне наравне с персами пользовались всеми привилегиями.
— Очевидно, предоставляя мидянам такие привилегии, ты решил превзойти нашего отца, — сказала Атосса с недоброй усмешкой. — А не боишься ли ты, брат, что Гаумата, получив в супруги дочь великого Кира, возгордится настолько, что возжелает большего.
— Чего же именно? — поинтересовался Бардия.
— Например, возродить царскую династию в Мидии.
— Нет, Атосса. Этого я не боюсь. Я знаю Гаумату и вполне доверяю ему.
— Доверять — не значит знать человека до конца, — предостерегла Атосса.
— Вот ты и узнаешь Гаумату до конца, став его супругой, — улыбнулся Бардия. — Поверь, Атосса, он очень хороший человек.
— Это твое окончательное решение, царь?
— Да.
— Позволь мне хотя бы остаться во дворце.
— Конечно, Атосса. Ты и Гаумата всегда будете рядом со мной. А теперь прости, я очень устал и хочу спать.
Бардия хотел было запечатлеть на щеке сестры прощальный поцелуй, но Атосса уклонилась от лобзания брата и удалилась с гордо поднятой головой.
Глядя на прямой стан удаляющейся Атоссы, на ее гибкую талию и широкие покачивающиеся бедра, Бардия невольно подумал: «Не будь ты моей сестрой, Атосса, я с удовольствием бы вкусил твоих прелестей на ложе любви!»
В тронном зале древнего дворца мидийских царей сегодня было многолюдно.
Из узких окон под самым потолком меж массивными каменными колоннами лились яркие потоки солнечных лучей. Под этим ослепительным дождем полуденного света вспыхивали и переливались россыпи драгоценных камней на богатых одеждах множества знатных гостей, толпившихся в ожидании выхода царя. Здесь были представители родовой знати из всех двенадцати персидских племен и из шести племен мидийского народа.
Персы были немного смущены тем, что дворцовая стража сплошь состоит из мидян и кадусиев, а конные телохранители Бардии, встречавшие всех приглашенных на широкой дворцовой площади, были в основном бактрийцами. Жрецы, освящавшие молитвами и жертвоприношениями столь торжественное собрание, опять-таки были из аддийского племени магов.
— Одно лишь утешает, что хотя бы часть евнухов в этом дворце — персы, — усмехнулся Гистасп, переглянувшись со своим другом Интаферном.
— Слишком слабое утешение, — негромко обронил Интаферн.
Наконец глашатай возвестил о выходе царя. По огромному заду будто прокатилась волна, это многие сотни вельмож все как один опустились на колени, коснувшись лбом гладких мраморных плит, которыми был вымощен пол.
Бардия вступил в тронный зал, облаченный в длинный царский кандий[25] пурпурного цвета с вышитым на груди золотыми нитками изображением солнца. Высокий стоячий воротник кандия и широкие рукава были обшиты жемчугом. На ногах царя были сафьяновые башмаки красного цвета, на голове — высокая тиара из белого мягкого войлока. Тиара была повязана фиолетовой лентой, длинные концы которой свешивались на спину.
Царя сопровождала свита из гладколицых евнухов, дворцовых служителей и мальчиков-слуг. Все это шествие замыкали плечистые телохранители с короткими копьями в руках. Только в этот миг, глядя на раболепное приветствие первых людей Персидского царства, Бардия до конца уверовал в то, что стал повелителем гигантского наследия, созданного его воинственным отцом и жестоким братом.
Когда царь уселся на трон, к которому вели устланные коврами ступени, огромная толпа, блистающая золотом украшений, поднялась с колен. Наступила самая торжественная минута.
Сейчас Бардия должен объявить о новом распределении государственных должностей и о составе своей ближайшей свиты.
Глашатай зычным голосом повторял сказанное царем, выкликая имена персидских и индийских вельмож. Кто-то назначался сатрапом, кто-то — царским судьей, кто-то — хранителем царских сокровищ… Рядом с царским троном стоял писец с папирусным свитком в руках, на котором был составленный вчера вечером список людей, облеченных царским доверием. Поскольку Бардия читать не умел, писец тихо, но внятно говорил царю имена и должности по списку, Бардия же повторял за ним — уже специально для глашатая, который стоял у подножия трона.
Услышав произнесенное глашатаем имя, всякий удостоившийся назначения либо оставленный царем в прежней должности приближался к трону, отвешивал почтительный поклон, получал царский поцелуй и возвращался в зал на свое место. Процедура длилась более двух часов, покуда глашатай не закончил выкрикивать все имена и назначения.
Затем царь, опять-таки устами глашатая, объявил, как он намерен управлять царством — чем несказанно изумил большинство людей, собравшихся в зале. Столь необычное царское обращение к своим подданным в этих стенах еще не звучало.
Бардия заявил, что намерен распустить половину войска, поскольку в ближайшие три года не собирается ни с кем воевать. Царь прощает недоимки за все прошлые годы, а все угодившие в долговое рабство вновь обретают свободу. Произвольные поборы сатрапов и царских сборщиков налогов отныне заменялись упорядоченной системой выплат дани в царскую казну каждым городом и селением. Были перечислены льготы тем, кто получил телесное увечье на войне или на общественных работах, женщинам, потерявшим мужей либо всех сыновей, работникам царских усадеб и земледельцам, проживающим на священных участках. Сатрапы и чиновники, обвиненные в вымогательствах, подлежали царскому суду в присутствии обвинителей. И в довершение всего было объявлено, что все население Персидского царства освобождается от податей на три года.
На этом торжественный церемониал был закончен.
Царь поднялся с трона и удалился вместе со свитой, которая заметно увеличилась за счет тех вельмож, что получили придворные должности.
Остальные подавленно молчали.
Вечером того же дня был устроен пир, приглашено было более трехсот гостей. Однако особого веселья не получилось, несмотря на все старания музыкантов, танцовщиц и акробатов. Вино пьянило, но не радовало душу многих пирующих, пребывавших в удрученном состоянии духа после тронной речи царя. Одни осушали заздравные чаши лишь из вежливости, другие и вовсе не притрагивались к вину.
Гости недовольно перешептывались:
— Ты слышал, Отана, в ближайшие три года не будет ни войн, ни походов. Так что можешь колоть дрова своей боевой секирой…
— С таким «добреньким» царем персы вообще разучатся владеть оружием!
— Клянусь Митрой, не ожидал я услышать такое из уст Бардии.
— О, если бы Кир услышал речь своего сына!..
— Вот и подумаешь теперь, стоило ли убивать Камбиза…
— Тише, Интаферн. Попридержи-ка язык!
Находившийся неподалеку Каргуш расслышал реплику подвыпившего Интаферна и сразу узнал того, кто старался заткнуть тому рот. Это был знатный перс Мегабиз. До самого конца шумного застолья внимание Каргуша было приковано к этим двоим.
Арсам, хоть и был в числе приглашенных, но, возмущенный тронной речью Бардии, предпочел дворцовому пиршеству скромный ужин в доме своего друга, у которого он остановился, приехав в Экбатаны. Гистасп же счел неблагоразумным пренебрегать царским приглашением, тем более что милостью Бардии он был назначен сатрапом Парфии и Гиркании. Значит, Бардия доверяет ему. Парфия и Гиркания как раз граничат с Мидией и землями кадусиев.
На пиру Гистасп сидел за одним столом с Отаной и Гобрием.
Гобрия оставили наместником Вавилонии. Отана из начальника конницы возвысился до сатрапа, ему Бардия доверил богатую провинцию — Сузиану.
Гистасп даже пошутил по этому поводу:
— Полагаю, друг Отана, своим назначением ты обязан красивым очам Фейдимы, которая досталась Бардии вместе с гаремом Камбиза. Ни для кого не секрет, что твоя дочь — самый прекрасный цветок в царском гареме.
— Я не видел бактрианку, жену Бардии, но, говорят, ее красота не идет ни в какое сравнение с красотою Фейдимы, — серьезно ответил Гобрий. — Кто знает, может, ты и прав, Гистасп.
— Я буду только рад, если моей дочери удастся завладеть сердцем Бардии, — говоря это, Отана печально вздохнул. Надеюсь, через нее мы сможем как-то воздействовать на Бардию. После сегодняшней тронной речи мне кажется, что царь немного повредился в рассудке, или же находится под чьим-то очень сильным влиянием.
— Молчи, Отана! — тихо предостерег Гобрий. — Рядом могут быть «уши» царя.
За столами и впрямь сидело немало мидян, кадусиев и бактрийцев.
Все это были сторонники Бардии, с восторгом принявшие щедрые посулы царя. Бактрийцам и их соседям маргианцам, на чьи цветущие земли из года в год, подобно саранче, слетались сотни сборщиков налогов, царские указы сулили трехлетнюю передышку от налогового гнета. И это не могло не радовать их. Мидяне, жившие в плодородных долинах, тоже задыхались от налогового бремени. Вдобавок они были обязаны наравне с персами участвовать во всех военных походах, выставляя пехоту и конницу. Их потери на войне были гораздо более ощутимы, нежели у тех же бактрийцев, которые выставляли только конницу, да и то не во всех случаях. Трехлетний мир, обещанный Бардией, был для мидян подобен дару богов!
Радовались обещанной мирной передышке и кадусии, еще не оправившиеся от огромных потерь в Египте и Куше. Никогда еще воины этого горного племени не уходили так далеко от своей страны. Вождям кадусиев казалось бессмысленным завоевывать столь неплодородные земли — сплошь пески и камни. Еще более бессмысленным занятием считали они приказы удерживать в повиновении многочисленных вольнолюбивых египтян, сражавшихся под покровительством своих страшных богов с птичьими и звериными головами, но с фигурами людей.
— Будет лучше, если Бардия выведет гарнизоны из Египта, покуда египтяне не истребили все персидские гарнизоны, — разглагольствовал знатный кадусий, весь увешанный золотыми амулетами. — Держава Ахеменидов достаточно велика и без Египта. Не лучше ли отправиться на завоевание Индии? Там живут племена, родственные нам, и нет такой жары, как в Египте.
— Ты ничего не знаешь?! За рекой Инд тоже простирается большая пустыня, и жара там отнюдь не слабее, чем в Египте, — возразил кадусию не менее знатный перс.
— Зато в Инде наверняка не водятся те зубастые твари, которых так много в Ниле, — сказал кадусий. — Одному из моих воинов это чудовище откусило ногу, когда он забрел на мелководье.
— Ты имеешь в виду крокодилов, друг мой? — усмехнулся Гистасп, услышав их спор. — Уверяю тебя, крокодилы водятся и в Инде. Тамошние племена делают панцири из крокодиловой кожи.
— Если инды убивают крокодилов, стало быть они не поклоняются им, как это делают египтяне, — проворчал кадусий. — И то хорошо. Зато Индия ближе к нам, нежели этот проклятый Египет.
— Оставьте эти разговоры, друзья, — громко обратился к гостям Прексасп, назначенный «оком царя»[26] и восседающий за одним столом с царем. — В ближайшие три года все народы Персидской державы будут наслаждаться миром и покоем по воле мудрого Бардии. Мечи и копья будут спать. У всех нас появится больше времени для охоты, воспитания молодежи и приятного досуга с любимыми женщинами. Давайте лучше поговорим о женской красоте. Право, это более интересная тема, чем дальние страны с их непонятными обычаями и вонючими крокодилами…
Вокруг засмеялись.
— Отлично сказано, Прексасп! — воскликнул Гаумата, сидевший по правую руку царя, как и полагалось сидеть на пирах хазарапату[27].
Он находился в приподнятом настроении, зная, что в отведенных для него покоях дворца его дожидалась Атосса. Она сама пожелала еще до свадьбы разделить с ним ложе. Этому не стал противиться и Бардия, переселив сестру из гарема в покои друга. Гаумата был благодарен Бардии не столько за самую высокую должность в государстве, сколько за желание царя породниться с ним.
Тем самым Бардия хотел показать, что Гаумата и его брат Смердис происходят из древнего рода мидийских царей, хотя на самом деле это было не так. Предки Гауматы находились в свите последнего мидийского царя Астиага[28], который в знак особого расположения подарил одному из них красавицу из своего гарема. Впоследствии распространился слух, будто эта красивая наложница являлась внебрачной дочерью Астиага.
Гаумата не верил в эту легенду, однако и не опровергал ее на людях, ибо она возвышала их с братом над всей мидийской знатью, давно утратившей свои царственные корни.
Гаумата брел глухими коридорами дворца, следуя за рабом, который нес в руке масляный светильник. Черный мрак, наползая из всех углов, заполнял огромные помещения, робкий огонек светильника под мрачными сводами казался мотыльком, затерявшимся в темной зловещей безбрежности. Если на пути встречался очередной поворот либо попадались ступени, раб замедлял шаг, дабы захмелевший Гаумата мог опереться на его плечо.
Пир между тем все еще продолжался. Просто Бардия отпустил Гаумату, понимая, что тому не терпится уединиться с Атоссой.
Впрочем, пустота и мрак царских чертогов были обманчивы. Вот впереди замелькал желтый свет, высветив часть глухой стены. Еще один поворот — и взору Гауматы предстал широкий проем высоких резных дверей, массивные створки которых были гостеприимно распахнуты. У дверей на страже стояли два евнуха. Завидев Гаумату, они низко поклонились.
Гаумата жестом позволил рабу удалиться: дальше он доберется сам.
Флюоритовые кадильницы на высоких изящных подставках озаряли спальный покой неверным подрагивающим сиянием, в воздухе расползалась тончайшая благовонная дымка, рождавшаяся в небольшой бронзовой курильнице. Посредине комнаты стоял низкий овальный стол, уставленный яствами. В глубине за кисейными занавесками виднелось широкое ложе, ножки которого в виде львиных лап утопали в густом ворсе пушистого ковра с желто-красными узорами. Стены тоже были увешаны коврами малиново-красных оттенков.
Из-за ширмы, украшенной гирляндами из цветов, вышла молодая женщина, легкая, как видение. Это была Атосса.
Гаумата при виде нее слегка поклонился.
Он впервые видел Атоссу так близко, да еще с распущенными волосами и в прозрачном одеянии, сквозь которое просвечивало прекрасное обнаженное тело. То, что дочь великого Кира отныне будет принадлежать ему, вдруг наполнило Гаумату непонятной робостью, словно дух грозного царя витал в ароматном полумраке, пристально наблюдая за ним.
От волнения Гаумата даже не расслышал, что сказала ему Атосса. Лишь по жесту ее обнаженной руки догадался, что она приглашает его к столу.
Гаумата опустился на мягкие подушки, поджав под себя ноги.
Атосса устроилась напротив на низкой скамеечке.
Стоявший сбоку светильник освещал дивное лицо, полное созерцательной задумчивости.
Гаумата исподтишка разглядывал властную дочь Кира II Великого.
Взгляд ее серо-зеленых глаз продолговатой формы таил в себе скрытую надменность. Светлые, дугою изогнутые брови, золото пышных волос, ниспадающих на грудь и плечи, тонкий прямой нос с чувственными ноздрями, красиво очерченный рот — все свидетельствовало о царственной породе. Светильник придавал теплый матовый блеск ее коже, просвечивающей сквозь тонкую ткань, виднелась высокая грудь с напряженными коричневыми сосками, и Гаумата не мог оторвать глаз от этой очаровательной картины. Страсть овладела всем его существом, в ушах звенело от нахлынувшей к голове крови, он плохо слышал, о чем его спрашивала Атосса. Она, возможно, как и любая красивая женщина, догадывалась, сколь возбуждающе действуют на мидийца ее ленивые движения. Царская дочь, жена Камбиза, сестра нынешнего царя Атосса, вовсе не собиралась, как наложница, сразу же утолять похотливые желания Гауматы.
Она тем временем принялась расспрашивать мидийца о том, кому из известных ей вельмож повезло больше на милости нового царя, кому — меньше, а кого вовсе никуда не назначили. Гаумата рассеянно отвечал на вопросы, поскольку мысли его мешались, он едва сдерживал возбуждение. Атоссе же приходилось проявлять настойчивость, чтобы добиться нужного ей ответа, поскольку женщинам на церемониалы и оглашения царских указов доступ был закрыт. Атосса была умна, ее интересовало все, что связано с политикой и с ее братом…
— Так, ты говоришь, что Арсам, отец Гистаспа, не получил сатрапию. Почему? Ведь он такой же Ахеменид, как и Бардия. Ты слышишь меня, Гаумата? — Атосса отщипнула от грозди винограда крупную ягоду и бросила ее в лицо мидийца. — Ответь же мне! Или ты уже засыпаешь?
— Как я могу заснуть, коли предо мною сидит такая красавица! — Гаумата похотливо улыбнулся, не отрывая взгляд от груди и бедер Атоссы. — Я немало наслышан о твоей красоте, но увидев тебя воочию…
— Мы говорим об Арсаме! — резко оборвала его Атосса. — Почему мой брат не доверил ему провинцию?
— Арсам слишком стар, чтобы управлять сатрапией, — проворчал недовольно Гаумата. — Вдобавок он недолюбливает Бардию. Арсам пользуется уважением в народе, поэтому судейское кресло подходит ему больше, чем жезл сатрапа. По-моему, это справедливо.
— А почему Бардия отдал Карманию в управление Интаферну? — вновь спросила Атосса, поглаживая бархатистую кожицу персика.
— Интаферн сам захотел этого, — промолвил Гаумата, — ведь он из рода Артахеев, который когда-то царствовал над племенем карманиев.
— Вот и я о том же, — заметила Атосса, впившись ослепительно белыми зубами в сочную мякоть. — Боюсь, что Интаферну захочется возродить величие своего рода. Мне ведомо будто бы он обладает редкостным честолюбием.
— Бардия ценит честолюбивых мужей, — сказал Гаумата и многозначительно добавил: — У него есть все основания доверять Интаферну.
Атосса посмотрела на Гаумату так, словно хотела прочесть его потаенные мысли, как ни в чем не бывало продолжая лакомиться фруктами.
— Еще будут вопросы, о божественная? — поинтересовался Гаумата, которому уже изрядно надоел этот диалог.
— Будут, — она усмехнулась и надменно сощурила свои миндалевидные глаза. — Это правда, что ты из рода мидийских царей?
Гаумата позволил себе небрежно хмыкнуть: ну да, как же, гордая дочь Кира желает дарить свои ласки лишь человеку царской крови!
Однако презрительная усмешка мигом слетела с уст Гауматы, едва Атосса вновь пронзила его своим проницательным взглядом.
— Да или нет? — она повысила голос.
— Да, — Гаумата кивнул. Атосса поощрительно улыбнулась.
Гаумате показалось, что надменный взгляд ее как будто потеплел. Он торопливо вскочил с подушек, увидев, что она встала из-за стола.
— Уже поздно, пора спать, — как бы извиняясь, проговорила Атосса. — Продолжим нашу беседу завтра.
Она направилась к ложу, покачивая бедрами.
Гаумата догнал ее, довольно грубо и бесцеремонно схватил за руку, унизанную звенящими браслетами.
Атосса обернулась, брезгливо поморщилась. С ловким проворством высвободив руку из цепких пальцев Гауматы, она надменным тоном произнесла:
— Поначалу протрезвей после пира, а там посмотрим, захочу ли я тебя как мужчину. Покойной ночи! — Затем насмешливо добавила, чтоб уж окончательно унизить его:
— Можешь воспользоваться одной из моих рабынь, коли тебе невтерпеж. Любая из них будет рада провести ночь с пьяным потомком мидийских царей.
И Атосса небрежным жестом указала рукой на двери, ведущие в комнаты служанок.
Оскорбленный до глубины души, Гаумата вскинул голову и, резко повернувшись, вышел.
Последующие несколько дней Гаумата приглядывался к Атоссе, приноравливаясь к ее манере поведения, заметив, что и она занята тем же самым. Их покои разделяла трапезная, где они неизменно встречались каждое утро за завтраком и каждый вечер за ужином. Обедал же Гаумата чаще всего вместе с Бардией в царских покоях.
Кушанья готовили служанки Атоссы, они же прислуживали за столом.
Гаумата обратил внимание, что Атосса милостива ко всем своим рабыням, но полностью доверяет лишь одной — по имени Атута.
Атута была родом из племени коссеев, которое обитало в гористой части Элама и с которым безуспешно воевал Камбиз. Коссеи отличались необыкновенной воинственностью, в их роду молодые девушки, перед тем как выйти замуж, обучались владеть оружием наравне с юношами. Атута была не просто служанкой, но прежде всего телохранительницей Атоссы, ибо ей, единственной из всех рабынь дозволялось носить на поясе небольшой кинжал с костяной рукояткой в виде змеи, свившейся в кольца.
В беседах с Гауматой Атосса любила задавать ему каверзные вопросы. Ну, к примеру такой: что бы он сделал, если бы мидяне предложили ему стать их царем?
Гаумата отвечал на это, что его воцарение в Мидии невозможно, ибо он не может предать Бардию.
— Ну, а если Бардию постигнет внезапная смерть, смог бы ты возглавить Персидское царство? — допытывалась Атосса.
Причем по ее взгляду невозможно было понять, говорит она серьезно или шутит.
Гаумата пытался увильнуть от прямого ответа: мол, при столь отменном здоровье Бардии внезапная смерть не грозит.
— Но и Камбиз обладал завидной крепостью тела, а где он теперь? — насмешливо возражала Атосса.
Подобные беседы, более похожие на допросы, весьма смущали Гаумату. Впервые встретилась ему женщина с мужским складом ума и интересом к политике. Атосса даже не пыталась ни кокетничать с ним, ни завлекать нарядами. Природную женственность и сексапильность она неизменно подавляла строгостью нрава и рассуждениями о том, как измельчали персидские цари. Дескать, ее отец — Кир Великий — сумел завоевать полмира, ее брат Камбиз с трудом захватил Египет, а другой брат нынче и вовсе отказывается от всяких войн.
Все попытки Гауматы оправдать действия Бардии наталкивались на неизменную язвительность Атоссы.
— Ты говоришь так, ибо и сам такой же нерешительный, как и мой брат, — молвила Атосса с презрительной усмешкой. — Ты возвысился благодаря Бардии, а случись ему умереть, тебя тут же оттеснят в сторону такие, как Интаферн и Гистасп. Поэтому ты тоже против всяческих войн, боишься, что Бардия погибнет в бою, и что будет тогда с тобою? — Звеня браслетами, бросая негодующие взгляды на мидийца, Атосса продолжала: — Бардия нынче упивается царским величием после долгих лет неопределенности и страха впасть в немилость Камбиза. А боязнь потерять жизнь в одном из походов, а вместе с нею — и трон, заслонила перед ним все. Персы прозвали Камбиза деспотом за его жестокость. А для Бардии, по-моему, подойдет прозвище Счетовод, ведь он проводит больше времени с писцами в канцелярии, нежели верхом на коне и в конском стане.
Как-то раз Бардия поинтересовался у Гауматы: сладилось ли у того дело с Атоссой, дошло ли до постельных утех? И мидийцу пришлось признаться, что на все его попытки сблизиться Атосса отвечает издевательскими намеками: мол, после близости с нею его самооценка неизменно возрастет, а вот ее собственный престиж, скорее всего, упадет.
— Поэтому Атосса постоянно предлагает мне своих рабынь вместо себя, — печально заключил Гаумата свой рассказ.
— Этому издевательству нужно положить конец, — заявил Бардия. — Действуй решительно и бесцеремонно, друг мой. Хватай Атоссу за волосы и тащи в постель! Можешь даже связать ее, чтобы она не сопротивлялась. Дай ей почувствовать свою силу. Именно так действовал Камбиз, когда испытывал влечение к Атоссе.
— Но это же прямое насилие, государь, — неуверенно промолвил Гаумата. — Атосса возненавидит меня.
— Что тебе ее ненависть? — сердито спросил Бардия. — По-твоему, лучше терпеть издевки? Женщины уважают силу. Атосса позабыла, что она такая же женщина, как и ее рабыни.
— У одной из ее рабынь есть острый кинжал, — опасливо заметил Гаумата. — Она может запросто вогнать мне его в спину, когда я попытаюсь силой овладеть Атоссой.
— Не беспокойся, — заверил друга Бардия. — На эту ночь я распоряжусь убрать всех рабынь из покоев сестрицы. Увидишь, этой ночью Атосса станет твоею. Делай с ней все, что только может сделать мужчина с женщиной. Но будь осторожен, как бы Атосса не откусила тебе кое-что, зубы у нее острые… — И Бардия рассмеялся собственной шутке.
— О царь! Как ты великодушен! — растроганно произнес Гаумата.
И мстительная душа его наполнилась жестокой радостью. Уж он-то постарается отплатить неприступной дочери Кира сторицей в ее опочивальне!
Гонцы, разосланные во все концы Персидского царства, возвращались в Экбатаны, неся одновременно радостные и тревожные вести. Народ в городах и селениях повсеместно с бурным восторгом воспринял царские указы. Особенно их порадовало прощение недоимок и полная отмена налоговых платежей на трехлетний срок. Однако родоплеменная знать, купечество и ростовщики в крупных городах Сирии и Месопотамии ужасно недовольны таким положением дел. Судебные процессы над проворовавшимися чиновниками и наместниками провинций также вызывали озлобление знати.
В царском окружении царила тревога. Царское войско невелико, ведь Бардия отпустил по домам большинство воинов. И если хотя бы некоторые из влиятельных персидских племенных князей поднимут восстание, одолеть их будет непросто. Многие царские приближенные полагали, что самое лучшее — это не дразнить сатрапов, закрыть глаза на их вымогательства и остановить судилища: мол, придут другие — и тоже будут воровать, такова круговая порука…
Этому решительно воспротивился Прексасп — как главный надзиратель за соблюдением справедливости и законности в державе Ахеменидов.
— Даже если вся персидская знать поднимется против Бардии, отступать от начатых реформ он не должен, — заявил Прексасп. — Разве постыдно быть справедливым царем? Кир был справедлив не только к персам, но и к любым завоеванным им народам. За это Великого по сию пору поминают добрым словом в Иудее, Мидии, Ионии и в других землях.
Те же, кто был не согласен ни с реформами Бардии, ни с мнением Прексаспа, возражали:
— Прежде чем стать справедливым царем, Кир с беспощадной жестокостью истребил тех племенных вождей, которые так же стремились к царской власти. При Кире персы все время воевали и обогащались на войне. Бардия воевать не собирается, запрещает взимать долги и собирать дань. У племенной знати не остается никаких средств для обогащения. И это чревато заговорами и восстаниями.
— Народ целиком и полностью на стороне Бардии, — стоял на своем Прексасп. — Племенные князья не смогут заставить простых общинников подняться против справедливого царя. Подняться против любимого сына Кира!
— Даже в самой благополучной стране, всегда можно найти недовольных, Прексасп, — вторили несогласным осторожные и трусливые. — Вельможи, недовольные указами Бардии, могут опереться не на своих соплеменников, а, скажем, на уксиев[29] или саков[30], с которыми когда-то воевал Бардия. Могут подбить на восстание тех же египтян, которым персидское господство явно не в радость.
— Вы забываете, что и у Бардии немало сторонников, — не сдавался Прексасп, — причем не только среди персидских племен. В случае восстания за Бардию горой встанут бактрийцы, мидяне, кадусии…
Зная об этих спорах среди знати, Бардия хранил невозмутимое спокойствие. Казалось, он только и ждал, чтоб возник заговор либо вооруженное выступление знатных князей в одном из персидских племен.
Гаумата, как и Прексасп, твердил, что царю ни в коем случае не следует идти на поводу у знатных вельмож — ни у тех, кто против царских указов, ни у тех, кто боится: как бы чего не вышло…
На другой день после того, как Бардия дал другу совет взять Атоссу силой, Гаумата долго не появлялся в царских покоях. Явился он туда, лишь когда Бардия послал за ним слугу.
— Что случилось, друг мой? — воскликнул царь, едва взглянув на исцарапанное лицо друга. — Рассказывай все без утайки!
— Государь, я пришел не с жалобами, а как обычно выслушать твои распоряжения, — Гаумата почтительно склонил голову.
— О чем ты говоришь?! Какие распоряжения?! — Бардия вплотную приблизился к Гаумате, чтобы рассмотреть царапины, смазанные йодом. — Это что, Атосса сделала?
Гаумата молча кивнул.
— У меня не сестра, а дикая кошка! — Бардия рассердился. — Она же тебя чуть без глаз не оставила! Вот злодейка! Ну, я ей покажу!
— Государь, не нужно наказывать Атоссу, — сказал Гаумата. — В случившемся больше моей вины. Женщины ведь тоже бывают не в духе.
— И ты еще ее защищаешь?! — возмущению Бардии не было предела. — Молчи, Гаумата! Молчи! О, я знаю, как надлежит проучить Атоссу. Клянусь всеми творениями Ахурамазды, она получит то, чего так страстно желает!
В тот же день евнухи известили Атоссу, что, по воле царя, она опять будет жить в гареме. Ей вернули всех ее рабынь. Еще Атоссе было позволено обедать и ужинать вместе со своей младшей сестрой Артистоной.
Артистона не могла усидеть на месте и тотчас примчалась к Атоссе, едва узнала, что та снова поселилась в гареме.
Разница в возрасте сестер составляла семь лет. Артистоне недавно исполнилось семнадцать. Рядом с двадцатичетырехлетней Атоссой она выглядела сущим ребенком. Артистона была добра и наивна, в ней не было проницательности, надменности и твердости характера старшей сестры. Привыкшая к опеке и наставлениям Атоссы, Артистона тяжело переживала даже краткую разлуку с ней.
В гареме Артистона оказалась по прихоти Камбиза, который лишил ее девственности, едва ей исполнилось тринадцать лет. Взяв в жены обеих старших сестер, Роксану и Атоссу, Камбиз собирался сделать законной супругой и Артистону, очарованный ее юной красотой, но ушел в поход на Египет, из которого не вернулся. В Египте же погибла и Роксана.
Артистона обладала покорным нравом, воспринимала как должное желание Камбиза совокупляться с нею и была готова в будущем стать его женой. Воля царя, которому было позволено все, была для Артистоны законом. О кровосмесительной сущности такого брака она и не задумывалась, поскольку у нее перед глазами был пример ее старших сестер, деливших ложе со своим родным братом.
Оказавшись в гареме Бардии, Артистона ожидала, что она как царская наложница вскоре станет и одной из его жен. Она была очень удивлена, когда этого не случилось. Сначала Артистона решила, что Бардия положил глаз на Атоссу. Но когда было объявлено, что ее сестра должна стать женой Гауматы, приближенного Бардии, это повергло Артистону в растерянность. До нее дошел слух, что брат и ее собирается выдать замуж за кого-то из мидийских вельмож. Девушка не раз слышала из уст Атоссы, что им, дочерям Кира Великого, более пристало делить ложе с царем, нежели с человеком знатным, но не царского рода, поэтому в душе она противилась такому замужеству. Артистона сочувствовала сестре, когда ту поселили поблизости от покоев Гауматы, дабы она привыкала к своему будущему супругу.
И вдруг Атосса неожиданно возвращается в гарем, да еще с таким победным видом!
Любопытная Артистона забросала сестру вопросами, желая выяснить, как же той удалось переломить волю Бардии и почему, собственно, она отвергла Гаумату, который, по слухам, происходит из рода мидийских царей.
— Тебе Бардия подыскал в супруги хоть и мидийца, зато царского рода, — сетовала Артистона, — а каков окажется по знатности мой жених — еще неизвестно. Я хочу знать, как мне нужно действовать, если жених мне совсем не понравится и я захочу его отвергнуть, так же как и ты.
— О, малышка! — задумчивость на лице Атоссы сменилась гримасой отвращения, которую тут же сменила некая потаенная грусть. — Лучше тебе не знать об этом. Боюсь, моя милая, ты еще не готова к такой форме защиты. Да и мужское скотство в своем неприкрытом виде, скорее всего, лишит тебя способности сопротивляться. Пока я жива, я сама постараюсь оградить тебя от этой мерзости, сестричка.
Беседа двух сестер происходила в небольшой комнате с бассейном.
Видя, что Атосса снимает с себя одежды, собираясь погрузиться в теплую воду бассейна, Артистона стала помогать ей, как она привыкла это делать, часто живя с сестрою под одной крышей.
Когда Атосса полностью разделась, Артистона ахнула, издав возглас изумления и сострадания. На плечах и бедрах старшей сестры темнели синяки, явно оставленные железной хваткой сильных мужских рук. Особенно явственно мужские пальцы отпечатались на нежной белой шее Атоссы.
— Милая Атосса, что это такое?! — пораженная Артистона осторожно дотронулась до сине-багровых пятен на теле сестры.
— Это поцелуи Гауматы, — криво усмехнулась Атосса. — Видишь, малышка, как сильно он меня любит! Жаль, что у меня не нашлось взаимного чувства к нему. Пришлось отвергнуть его домогательства, хотя, признаюсь, это было весьма непросто. Но поверь мне, Гаумата пострадал не меньше моего.
Артистона взирала на сестру широко раскрытыми изумленными глазами.
— Так ты… ты дралась с ним?
Атосса кивнула, тряхнув гривой распущенных золотистых волос.
— Пришлось, сестренка.
— И тебе никто не помог?
— Как назло рядом не оказалось ни рабынь, ни евнухов. Я подозреваю в этом происки Бардии, ведь это он толкает меня в объятия Гауматы.
— Что же теперь будет, Атосса? — прошептала младшая.
— Не знаю.
— Ты виделась с Бардией после… этого?
— Нет.
— Но ведь в гарем тебя вернули по распоряжению Бардии. Так мне сказали евнухи.
— Видимо, у Бардии состоялся разговор с Гауматой, — промолвила Атосса, подымая волосы и закалывая их гребнем, чтобы не замочить в воде. — Полагаю, Гаумата, здраво рассудив, наотрез отказался взять меня в жены. Вот Бардия и спровадил меня сюда.
— Как это ужасно! — простонала Артистона, у нее на глазах появились слезы. — Милая Атосса, как же несправедлив и безжалостен к тебе царь!
Однако Атосса была иного мнения.
— Все не так ужасно, малышка, — бодро сказала она, устроившись в неглубоком овальном бассейне, так что из воды торчали ее округлые колени, плечи и голова в ореоле небрежно заколотых волос. —
Артистона присела на низенькую скамеечку рядом с кромкой бассейна. В ее больших синих глазах светилось неподдельное восхищение смелостью Атоссы. Все-таки у нее необыкновенная сестра!
Прошло совсем немного времени, и однажды вечером, когда Атосса пребывала в состоянии грустной меланхолии, слушая тягучую песню рабыни-дрангианки под мелодичный рокот струн, перед ней вдруг предстал евнух, пришедший с мужской половины дворца.
Рабыня оборвала песню на полуслове, дутар[31] у нее в руках умолк.
Евнух склонился в низком поклоне, его лысина заблестела в свете масляных светильников.
—
— Мне велено передать тебе, о госпожа, что сегодняшнюю ночь ты проведешь в царской опочивальне, — сказал медленно распрямившийся евнух. — Твой брат желает сделать тебя своей супругой.
Атосса слегка приподнялась на локтях, глаза ее так и впились в невозмутимое бритое лицо евнуха.
— Царь сам сказал тебе об этом? — переспросила удивленно Атосса.
— Нет, об этом мне сказал царский постельничий, — был ответ.
— Хорошо, ступай, — Атосса сделала повелительный жест.
Евнух попятился к двери.
— Нет, постой! — Атосса вскочила с подушек, полы ее халата распахнулись, открыв взору евнуха обнаженные ноги. — Передай от меня царю, что я… — Атосса закусила губу, размышляя; грудь колыхалась от волнения. — Передай царю, что он мудр и великодушен, что он никогда не раскается в этом своем поступке. А теперь иди!
Почтительно поклонившись, евнух удалился. Атосса созвала рабынь, потребовала зеркало, повелела принести свои самые лучшие наряды. Затем отправилась к бассейну, где рабыни мыли и умащивали ее тело разными благовониями, наносили на ее лицо маску из смеси меда и кунжутного масла, наряжали ее, укладывали волосы в замысловатую прическу. Атосса нервничала, швыряла украшения, била нерасторопных рабынь по щекам: такого с нею прежде не бывало.
Когда спустя три часа тот же самый евнух вновь появился в покоях Атоссы, чтобы проводить ее в царскую опочивальню, он даже поначалу и не узнал Атоссу в возникшей перед ним красавице с удивительной прической в виде множества завитых локонов, обрамлявших лицо с насурьмленными бровями и с ярко-красными губами. Длинное сиреневое платье из тонкого виссона плотно облегало ее стан, белый газовый шарф дополнял ее наряд, ниспадая с головы на плечи и грудь.
— Идем. Я готова, — сказала она.
Шагая длинными гулкими переходами, где лишь светильники, стоявшие на подставках возле высоких дверных проемов, указывали путь в запутанном лабиринте дворца, Атосса размышляла, какими же словами ей обратиться к брату-царю. Как повести себя, если Бардия будет с нею вызывающе надменен или оскорбительно язвителен? От этой встречи зависит многое в судьбе Атоссы, если не все. Атосса знала, что бактрианка, жена Бардии, родила ему дочь, а все рожденные ею сыновья умерли во младенчестве. Распространился слух, что у этой женщины больше не может быть детей. И как бы сильно ни был привязан к ней Бардия, ему все равно придется взять другую жену, которая должна родить наследника престола.
«Только терпением и лаской я смогу привязать к себе Бардию, — думала Атосса, — только потакая его слабостям, сумею расположить его доверие. И конечно же, нужно быть непревзойденной на ложе любви!..»
Настроенная на беседу с Бардией, хоть на какую-то прелюдию перед тем неизбежным, ради чего женщина вступает в спальню мужчины, Атосса была в высшей степени раздосадована открывшимся ей зрелищем. В полумраке спальни на широком ложе Атосса увидела своего обнаженного брата и двух голых рабынь рядом с ним, которые были заняты тем, что старательно облизывали огромный прямоторчащий мужской детородный орган. Тонкие пальцы девушек скользили по этому толстому стержню вверх-вниз, их изогнутые гибкие спины и распущенные темные волосы свидетельствовали о том, как сильно они увлечены этим занятием. Рабыни даже не заметили появления Атоссы.
Она приблизилась к ложу и громким, властным голосом произнесла:
— Ступайте прочь! Вы не нужны здесь больше!
Рабыни вскинули на Атоссу удивленные глаза, им явно не хотелось уходить.
Разозлившись не на шутку, Атосса схватила одну из девушек за волосы и больно дернула.
Царь, распростертый на ложе, приподняв голову, с улыбкой наблюдал за тем, как Атосса выпроваживает из спальни рабынь, награждая их шлепками пониже спины. Торопливо схватив со скамьи свою одежду, девушки выбежали из царской опочивальни. Одна из них случайно опрокинула алебастровый светильник, и тот погас. В спальне стало еще темнее.
Атосса с гулким стуком закрыла двери и заперла их на медный засов. Торопливо разделась, горя от нетерпения и желания и позабыв все приготовленные по пути сюда слова. Бардия лежал в той же позе, чуть раскинув ноги и опершись головой на подушку. Он смотрел на Атоссу, на то, как она обнажается перед ним. Тень от закинутой за голову руки падала ему на лицо, поэтому Атоссе было не видно выражение лица брата. Она отчетливо могла видеть лишь завитую мелкими колечками бороду, красиво очерченные губы под усами, кончики которых были закручены маленькими спиральками, и раздувающиеся ноздри.
Атосса, опасаясь, как бы Бардия в последний момент не передумал и не отказался от соития с нею, проворно забралась на ложе и обхватила пальцами мужской фаллос, который сразу стал наливаться твердостью и увеличиваться в размерах, словно радуясь этому прикосновению.
— Какой красавец! — восхищенно прошептала Атосса, поглаживая и разглядывая вблизи этот вздыбленный орган, олицетворение мужской силы.
Толщина фаллоса была такова, что Атосса не могла обхватить его пальцами одной руки. Все виденное ею прежде у мужчин, с коими ей когда-либо приходилось делить ложе, меркло в сравнении с этим гигантом.
Атосса впервые видела Бардию во всей наготе и не скрывала своего восхищения его мускулистыми бедрами, покрытыми темными волосами, его крепким гладким животом, над которым вздымались широкие дуги ребер, переходящие в широченную, как плита, грудь. Крутые мускулы перекатывались на плечах и руках Бардии, голова крепко сидела на мощной шее. Завитые рыжеватые волосы, ниспадавшие длинными прядями, придавали ему облик молодого вечно юного бога.
«Как он силен и прекрасен! Как он божественно прекрасен! — думала Атосса, находясь во власти восхищенного упоения. — Только Бардия достоин быть царем персов! И царем всех сопредельных стран!»
Атосса произнесла эти слова вслух, ожидая, что скажет ей на это Бардия.
Но Бардия продолжал хранить молчание.
Не желая более затягивать его ожидание, Атосса склонилась и стала покрывать поцелуями теплую мужскую плоть, которая чуть подрагивала у нее в руках. Сама того не ожидая, Атосса так возбудилась от прикосновений к пунцово — красной верхушке этого жезла, что ей непременно захотелось ощутить ее у себя во рту. Она видела, как это только что проделывали две юные рабыни, и принялась воспроизводить их движения ртом и языком. Атосса вошла в такой экстаз, что скоро пунцовая головка заблестела от ее слюны, в слюне были и пальцы Атоссы, не прекращавшие скользить вверх-вниз по толстому стволу фаллоса. Атосса только-только приноровилась к определенному ритму движений, как вдруг в полумраке спальни раздался блаженный мужской вздох, затем другой, переходящий в тихий стон, свидетельствующий о вершине наслаждения. В тот же миг Атосса почувствовала, как сильная струя мужского семени ударила ей в нёбо. Она поперхнулась, чувствуя, что вязкая солоноватая жидкость стремительно заполняет ей рот, фонтанируя из глубины возбужденного мужского естества.
Ощущение волнующего возбуждения вдруг сменилось растерянностью, близкой к отвращению, поскольку проглоченная Атоссой мужская сперма показалась ей отвратительной на вкус. Она отпрянула от вздыбленного члена, вытирая губы тыльной стороной ладони, не зная, что сказать и как скрыть свое отвращение.
Стоны Бардии смолкли. Он лежал с закрытыми глазами, расслабленный и умиротворенный.
Атосса, полагая, что ей тоже нужно немного передохнуть, легла рядом с братом, положив руку ему на грудь. И не заметила, как сама задремала под воздействием его глубокого ровного дыхания.
Неожиданно сильные руки Бардии резко перевернули Атоссу на спину, и он взгромоздился на ее тело, сжимая ее груди в руках.
Атосса, сбрасывая с себя дрему, постаралась улыбнуться, не открывая глаз. Чувствуя, что фаллос брата вошел в нее она едва не вскрикнула от боли и открыла глаза. Увидев перед собой лицо незнакомого мужчины, очень похожего на ее брата, она испугалась и стала вырываться. Но острейшая боль, пронзившая ее тело, лишила Атоссу сил.
Незнакомец, навалившись на нее сверху, шумно дышал, с каждым телодвижением все глубже вгоняя свой страшный жезл, превратившийся в орудие пытки. У Атоссы брызнули слезы из глаз, она невольно вскрикнула, вцепилась ногтями в мускулистые плечи чужака, желая вырваться во что бы то ни стало. Но тот только захохотал, словно не чувствовал боли и явно наслаждаясь бессилием женщины перед его звериной мощью и неуемной похотью самца.
Атосса хотела расцарапать своему насильнику лицо, но тот успел перехватить ее руки и крепко держал их, вдавив своими ладонями в мягкую постель. От боли у женщины потемнело в глазах, и она потеряла сознание.
Очнулась Атосса от того, что кто-то брызгал водой ей в лицо.
Она приподняла голову и увидела сидевшего рядом на постели незнакомца с тазом для омовений в руках.
— Жива? Хвала Митре! — воскликнул он, поставив таз с водой на пол.
Его сходство с Бардией было поразительно!
— Кто ты? — слабым голосом спросила Атосса.
— Твой брат, — с усмешкой ответил незнакомец. — Разве не видишь?
— Вижу, — промолвила Атосса и села на ложе. — Ты не Бардия, хоть и очень похож на него.
— Вглядись внимательнее, сестра. Я твой брат. Просто ты не видела меня без одежд, поэтому…
— Не морочь мне голову! — перебила Атосса. — У Бардии совсем другой голос и волосы у него светлее. И шрама на шее у него нет.
— Волосы можно покрасить, голос изменить, а этот шрам — память об египетском походе. — Чужак придвинулся к Атоссе. — Ты запомнила меня таким, сестра, каким я был до похода в Египет. И не желаешь воспринимать меня как своего брата сейчас, хотя еще недавно ты сама просилась ко мне на ложе. Что случилось? Я не узнаю тебя, Атосса!
Глаза Атоссы внимательно изучали это близкое и такое родное лицо, которое могло принадлежать только Бардии. И все же это был не он! Атосса чувствовала это, хотя не знала, как доказать обратное даже себе самой.
Незнакомец, с небрежной улыбкой взирая на Атоссу, наблюдал за ее лицом и той внутренней борьбой, которая происходила в ее душе.
Дабы развеять сомнения, Атосса провела кончиками пальцев по лицу сидящего рядом мужчины, откинула волосы с его лба. В самом деле, волосы можно подкрасить хной. А шрама у Бардии до похода в Египет не было, после возвращения брата из Египта Атосса редко виделась с ним, поэтому могла и не заметить этот шрам. Но у Бардии имелась еще одна отметина — родимое пятно на мочке левого уха. Атосса захотела взглянуть на него и оторопела, увидев, что уха под волосами вовсе не оказалось.
— Где твое ухо, брат? — спросила Атосса, окончательно убедившись, что перед ней не Бардия.
— Оставил в Египте, — прозвучал ответ. — В сражении под Мемфисом какой-то египтянин оказался ловчее меня и отсек мне ухо мечом, видимо, хотел раскроить мне голову.
Атосса кивнула, сузив глаза, словно предвкушая свое торжество.
— Может быть, я и не углядела бы шрам на шее брата, — сказала она, — но то, что Бардия не терял в сражении ухо, я знаю точно. Кто ты? Отвечай! — и опасливо отодвинулась к краю ложа.
Незнакомец тряхнул рыжими волосами и засмеялся:
— Задумка твоего брата не удалась. Придется мне, как видно, сознаваться, дабы ты, прелестное создание, не натравила на меня в своих молитвах Ангро-Манью[32]. Меня зовут Смердис. Я брат Гауматы.
— Родной брат? — осведомилась Атосса.
— Нет, сводный. Мы ведь с ним непохожи друг на друга.
— Я бы не сказала, — заметила Атосса, — брови у тебя точь-в-точь как у Гауматы.
— Ну разве что только бровями мы и схожи, — усмехнулся Смердис.
— Это Бардия повелел тебе встретить меня в царской опочивальне? — Атосса в упор взглянула на Смердиса.
Тот виновато кивнул.
— Мой брат рассчитывал ввести меня в заблуждение твоим сходством с ним?
Смердис опять кивнул.
Атосса уронила голову на согнутую руку.
— Как это низко и жестоко! Как это по-мужски! — вырвалось у нее.
— Прости, что я причинил тебе боль, — пробормотал Смердис, думая, что Атосса плачет.
Но Атосса вовсе не собиралась плакать. Она подняла голову, ее большие глаза гневно блестели.
— Положим, я попалась бы на обман, что было бы дальше?
— Ты принародно стала бы моей женой, — ответил Смердис, — а спустя какое-то время твой брат открыл бы тебе свой обман. Вот и всё.
— Значит, до открытия обмана, по замыслу Бардии, ты должен был замещать его на царском троне, так? — жесткий тон и пронзительный взгляд Атоссы говорили о том, что она мысленно что-то взвешивает.
Смердис был немногословен и вновь лишь кивнул.
Теперь Атоссе стал ясен коварный замысел Бардии. Она слышала, что у Гауматы есть брат, но ни разу до этой ночи не видела его. Вероятно, Бардия, убедившись, что силой принудить Атоссу к браку с неугодным ей человеком не удастся, а угоден ей в мужья лишь он сам, вознамерился перехитрить сестру при помощи своего двойника.
«Ну что ж, брат, я воспользуюсь твоим коварством, но для своей цели, — мстительно подумала Атосса. — Ты сам выбрал свою судьбу, отвергнув меня!»
Размышления Атоссы прервал Смердис.
— Давай ляжем спать, — предложил он. — Обещаю, что больше не притронусь к тебе. Утром я сам скажу твоему брату, что хитрость его не удалась.
— Не нужно этого делать, — возразила Атосса, вновь придвинувшись к Смердису и положив руки ему на плечи. — Ты силен и красив. К тому же знатен и очень похож на моего брата. Не стану скрывать, я хотела стать женой Бардии. Но поскольку это невозможно, я предпочитаю иметь своим мужем тебя, Смердис. Обещаю, что буду тебе хорошей женой. Пусть Бардия думает, будто я ничего не заподозрила и приняла тебя за него. В конце концов, чего не сделаешь для любимого брата!.. Если, конечно, ты согласен видеть меня своей женой, — добавила Атосса с обворожительной улыбкой.
— Я согласен, — не раздумывая сказал Смердис.
— В таком случае, мой дорогой, отныне ты не Смердис, а Бардия, не забывай об этом, — продолжила Атосса. — И поправляй меня, если вдруг я нечаянно назову тебя Смердисом. Это так забавно, так интригующе! Чем-то напоминает игру «угадай близнеца», ты не находишь?
Простоватый Смердис пожал плечами: о такой игре он не слышал.
Ночь Атосса и брат Гауматы провели на одном ложе.
На рассвете в царскую опочивальню пожаловали евнухи, которые принесли царские одежды и прочие инсигнии царя. По древнему обычаю царь перед утренней молитвой, после ночного соития с женщиной, должен был совершить очистительное омовение в присутствии жрецов, поэтому мнимый брат Атоссы удалился в купальню.
Евнухи, пришедшие с женской половины дворца, проводили Атоссу обратно в гарем, где для нее тоже была приготовлена ванна с горячей водой. Чистота тела для зороастрийцев была сродни чистоте помыслов человека, поклоняющегося Ахурамазде.
После любовных утех с гигантом Смердисом Атосса ощущала себя побитой собакой. Вдобавок она не выспалась, так как дневная жизнь в царском дворце начиналась с первым лучом солнца. Поэтому изнывающая от любопытства Артистона, сразу после утренней молитвы прибежавшая к сестре, была разочарована столь холодным приемом. Атосса выглядела вялой и сонной. Артистоне так ничего толком и не удалось из нее вытянуть, а ей так хотелось узнать, каков же их царственный брат в постели.
— Я в нем не разочаровалась, — единственное, что поведала Атосса младшей сестре.
От Смердиса Атосса узнала, что о хитрой задумке с двойником известно и Гаумате. В то же время Прексаспу, особо доверенному человеку Бардии, было неведомо о замышляемой подмене на царском троне.
Именно из-за своего поразительного сходства с Бардией Смердис не состоял в близкой свите царя. Он был начальником гарнизона в мидийской крепости Сикайавати, находившейся неподалеку от Экбатан. Гаумата вызвал брата в Экбатаны по воле царя, а Бардия тем временем заменил Смердиса в крепости.
— И никто из воинов гарнизона не заподозрил подмены? — удивилась Атосса, когда услышала все это от Смердиса.
— Бардия не только схож со мной внешне, он и на коне сидит как влитой, отменно стреляет из лука, не хуже меня метает копье, — сказал Смердис. — Когда Бардия в моей одежде сел на моего коня, все приняли его за меня.
— Значит, Бардия теперь находится в крепости Сикайавати, — задумчиво проговорила Атосса. — И пробудет там до нашей с тобой свадьбы?
Смердис молча кивнул.
То, что в ближайшие дни состоится свадьба Бардии и Атоссы, знали во дворце все. Распространился этот слух и в тесных кварталах Экбатан, расположенных по берегам пересохшей речки и на склонах обширного холма, на плоской вершине которого за семью рядами крепостных стен возвышались царские чертоги.
Во дворце все вокруг раболепствовали перед Атоссой, поскольку искренне полагали, что она скоро станет царицей. И лишь один Гаумата искусно притворялся, отвешивая поклоны Атоссе и своему брату, одетому в царский кандий.
Однажды Атосса вызвала к себе двоих уже немолодых евнухов, Артасира и Багапата. Оба были когда-то преданными слугами царя Камбиза, ныне же они состояли при гареме и редко видели нового царя.
Атосса напомнила евнухам давний эпизод из своей жизни, в котором и они, хоть и невольно, принимали участие.
— Помните, как царь Камбиз изнасиловал меня, ворвавшись ночью в мою спальню?
Евнухи потупили очи.
— Камбиз был пьян и не овладел бы мною, кабы не ваша помощь, — продолжила Атосса ледяным голосом. — Вы были свидетелями моего позора и соучастниками одного из самых гнусных поступков моего безумного брата. Вы держали меня за руки, покуда Камбиз утолял свою похоть. Помните, я тогда еще сказала вам, что никогда не забуду этого? Не забуду и не прощу вам. Теперь Камбиз мертв и не сможет защитить вас от моего гнева. О, я сумею насладиться вашими муками! — Атосса скривила губы в злорадной ухмылке. — Как долго я ждала этого часа!
Евнухи упали пред нею на колени.
Перебивая друг друга, они стали умолять Атоссу о пощаде, ссылаясь на то, что в их подневольном положении остается только исполнять волю царя, какова бы она ни была, иначе можно расстаться с жизнью.
— Даже если бы мы отказались тогда помогать Камбизу, это ничего бы не изменило, — оправдывался Багапат. — Камбиз велел бы нас тут же обезглавить и воспользовался бы помощью других слуг.
— А мы, о несравненная Атосса, хоть и совершили насилие над тобой, зато делали это так, чтобы не оставить синяков на твоих прекрасных руках, — вторил Багапату Артасир. — Я даже закрыл глаза, дабы не видеть того, что вытворял над тобой твой жестокий брат.
— И мы не обмолвились об этом ни одному человеку, — вставил Багапат, — дабы слух об этой гнусности Камбиза не разошелся в Пасаргадах.
— Нам было дорого твое незапятнанное имя, о царица, — добавил Артасир. — Мы и представить себе не могли, что в своей похоти Камбиз пойдет дальше, сделав законными супругами тебя и Роксану.
Выслушав с непроницаемым лицом евнухов, Атосса сказала:
— Помните, что отныне ваша жизнь в моих руках. Бардия без ума от меня и выполнит любую мою волю. Если вы хотите, чтобы я забыла прошлое, вы обязаны делать все, что я скажу.
Евнухи принялись заверять Атоссу, что готовы служить только ей.
— В таком случае достаньте сильного яду, но так, чтобы никто во дворце не знал об этом, — повелела Атосса. — Яд передадите моей рабыне Атуте.
Артасир и Багапат испуганно переглянулись, догадавшись, что Атосса желает кого-то отравить.
— Мы сделаем все, как ты велишь, о госпожа, — склонив голову, произнес Багапат.
— Мы сделаем все, царица, — сказал Артасир, — даже если этот яд предназначен для нас.
Атосса милостиво улыбнулась:
— Не беспокойтесь, скопцы. Вы мне еще понадобитесь.
В канун свадебного торжества, когда во дворце уже собирались гости и были принесены все полагающиеся по этому случаю жертвы светлым божествам-язата, неожиданно умерла бактрианка, жена Бардии. Лекарь, осматривавший тело умершей, обнаружил следы отравления. Присутствовавший при этом Гаумата сразу сообразил, чьих рук это дело.
Он поспешил в покои Атоссы и застал ее в свадебном наряде в окружении рабынь, делавших последние приготовления перед выходом их госпожи в пиршественный зал.
Евнухи пропустили Гаумату, поскольку знали, что он будет на свадьбе посаженным отцом. По обычаю, именно посаженный отец должен передать невесту жениху, наградив ее тремя ударами плети и получив от жениха символический выкуп в виде лазуритового ожерелья — символа искренних мыслей и добрых намерений.
— Вашти умерла, — сообщил Гаумата Атоссе, наблюдая в бронзовом зеркале за ее реакцией.
Атосса даже бровью не повела.
— Полагаю, это не расстроит наше свадебное торжество, — сказала она, не глядя на Гаумату.
— Вашти не просто умерла, но была отравлена, — добавил Гаумата.
— Бедняжка, — Атосса изобразила огорчение на своем лице. — Кому же она помешала?
— Это надлежит выяснить, — сказал Гаумата и сурово кашлянул в кулак. — Отравитель непременно будет найден.
— Прощу тебя, не говори об этом Бардии. Не омрачай ему этот светлый радостный день. Пусть царь узнает о случившемся завтра. Ведь Вашти все равно не вернуть.
— Не смею противиться твоей воле, о божественная, — произнес Гаумата и поклонился…
Смердис, на коего были обращены взоры множества гостей, заметно волновался. Он едва не упал, когда преклонил колено, чтобы Гаумата повязал ему на голову венец жениха. Уже после всех ритуалов, когда свадебная чета шествовала к возвышению, где им следовало находиться во время свадебного пира, Атосса крепко стиснула в своей маленькой руке мизинец и безымянный палец богатырской руки Смердиса и прошептала из-под прозрачного покрывала, скрывавшего ее лицо:
— Смелее, государь. Выше голову!
Расторопные слуги меняли одно за другим блюда на столе у жениха и невесты. Тут были и жареные куропатки в остром соусе, и приправленная сильфием зайчатина, и перепела, сваренные в меду… На смену мясным кушаньям подавались рыбные.
Атосса угощалась всем понемногу, не в силах отказать себе в таком удовольствии, с недоумением поглядывая на Смердиса — тот почти ничего не ел.
— Что с тобой? — обратилась к нему Атосса. — Ты не заболел?
Смердис отрицательно мотнул головой.
— Гляди, сколько людей собралось, чтобы порадоваться за нас с тобой, — Атосса кивнула на длинный, не имеющий крыши зал, где в три ряда стояли столы, уставленные яствами. Здесь собралась вся знать Экбатан.
Одеяния гостей радовали глаз сочетанием самых ярких цветов. Притягивали взор тщательно завитые прически и бороды мидийских вельмож. Персов среди пирующих было мало.
— Твой хмурый вид, мой милый, здесь явно не к месту. — Атосса игриво дернула Смердиса за рукав кандия. — Скажи, чем ты опечален?
— Сегодня утром умерла Вашти, супруга твоего брата, — тихо промолвил Смердис. — Кто-то отравил ее. Не нравится мне это.
— Значит, Гаумата все же проболтался, — недовольно прошептала Атосса.
— Гаумата тут ни при чем. Мне об этом поведала Пармиса, дочь Бардии. Она прибежала ко мне вся в слезах, кинулась на шею. Она даже не распознала, что я не ее отец. — Смердис тяжело вздохнул. — Мне бы тоже надо было заплакать, как-то утешить Пармису, а у меня словно язык отнялся. И ни слезинки в глазах.
— Это же замечательно, что Пармиса приняла тебя за родного отца, — обрадовалась Атосса, наклонившись к Смердису. — Я усматриваю в этом улыбку Судьбы.
— Я тебя не понимаю, — проворчал Смердис.
— Придет время, поймешь, — усмехнулась Атосса.
А про себя подумала: «Уж Вашти-то смогла бы отличить Смердиса от Бардии, даже не ложась с ним в постель. Как же вовремя я избавилась от нее!»
Не дожидаясь окончания пиршества, жених и невеста покинули возвышение, поскольку им еще предстояло пройти очистительный обряд перед тем, как уединиться в опочивальне. Для огнепоклонников брак — это единение мужского и женского начал, своего рода образование единого совершенного творения, которое способно породить новую жизнь, тем самым продлевая вечный цикл существования людей на Земле. Этот цикл был запущен в действие Великим Творцом всего сущего, сотворившим когда-то самого первого человека.
Смерть Вашти оказалась непредугаданным обстоятельством, поэтому Гаумата без раздумий отправил гонца в крепость Сикайавати, чтобы известить обо всем Бардию. В своем послании Гаумата делился с Бардией подозрениями о причастности Атоссы к убийству Вашти. Гаумата настаивал, чтобы Бардия незамедлительно вернулся в Экбатаны, хотя по первоначальному замыслу Бардия должен был покинуть Сикайавати, лишь когда Атосса забеременеет от Смердиса.
Гаумата никак не мог избавиться от тревожного предчувствия: Атосса явно замышляла что-то страшное…
Ночью Гаумате снились кошмары.
Вот он входит в зал для приемов и видит на троне Бардию, который держит в руках свою отрубленную голову. И эта отрубленная голова вдруг молвит: «Зачем ты предал меня, Гаумата?»
У Гауматы от ужаса подкашиваются ноги, от дикого страха немеют уста.
Безголовый Бардия встает с трона и роняет свою голову на пол. Голова гулко катится по мрамору прямо под ноги Гаумате и продолжает выкрикивать страшным голосом: «Зачем ты предал меня, Гаумата? Зачем?»
Гаумата бросается прочь. Он мечется в пустых залах и переходах, зовет на помощь, но вокруг ни души, словно все вымерло. А безголовый Бардия преследует Гаумату, в его руке сверкает острый акинак. Тяжелые шаги мертвеца сотрясают дворец: тумм… тумм… тум-м-м…
Ноги Гауматы скользят по гладкому мрамору, он то бежит, то ползет на четвереньках. Сердце готово выскочить у него из груди. Гаумата никак не может сообразить, где ближайший выход из дворца.
А безголовый мертвец все ближе и ближе, уверенной поступью он настигает Гаумату и уже замахивается на него кинжалом…
Гаумата в ужасе закричал — и проснулся.
Он был весь в поту, тонкая льняная рубашка облепила тело. В голове у него был сумбур, он никак не мог отделаться от мысли, что то был не сон, а явь.
Гаумата оглядел спальный покой, освещенный мягким светом бронзового светильника. Ему вдруг почудилось, что за тяжелыми складками темно-синей занавеси прячется кто-то. Гаумата протянул руку к скамье, на которой рядом с его одеждой лежал короткий меч, схватил его и, осторожно приблизившись к портьере, резким движением отдернул ее в сторону. За портьерой была неглубокая ниша, она была пуста. Гаумата облегченно перевел дух и сунул меч в ножны. Снова ложась в постель, он положил меч рядом с собой. Однако предчувствие чего-то страшного и неизбежного, не отпускало, бередило ему душу. То был страх не перед ночным кошмаром, то было предчувствие какой-то неотвратимой беды.
«Ничего, — мысленно успокоил себя Гаумата, — вот вернется Бардия, и всем моим страхам наступит конец».
Утром Гаумата особенно старательно молился Ахурамазде и всем Амэша-Спэнта[33], уповая на то, что если ему, смертному, не дано предвидеть будущее, то пусть добрые боги, всевидящие и всезнающие, отвратят все напасти от него и от его брата. И конечно же, в первую очередь от Бардии.
Всю первую половину дня Гаумата провел в царской канцелярии, разбирая донесения «царских ушей»[34], непрерывно поступавшие со всех концов обширной державы. Из донесений было ясно, что большая часть населения Персидского царства одобряет реформы Бардии, а отдельные всплески недовольства в торговых городах и среди родовой знати никоим образом не выльются в обширные восстания.
В благостном расположении духа Гаумата уселся за обеденный стол. Он вызвал дворецкого, чтобы узнать у него, чем с утра был занят супруг Атоссы и как продвигаются поиски отравителя Вашти.
Дворецкий — это тоже был евнух — ничего не успел толком поведать Гаумате.
В трапезную ворвался начальник стражи. Лицо его выражало страшное смятение, губы тряслись. Прямо с порога он закричал:
— Несчастье, о лучезарный! Только что прибыл гонец из крепости Сикайавати. Твой брат убит!
Гаумата выронил из рук пиалу с козьим молоком.
Прислуживающая Гаумате рабыня негромко вскрикнула, прикрыв рот ладонью. Дворецкий отступил в сторону, скорбно склонив голову.
— Что?! Что ты сказал? — с трудом вымолвил Гаумата, чувствуя, как по всему телу расползается леденящий холод.
Начальник стражи перевел дух и уже более спокойным голосом поведал:
— Гонец принес страшную весть из крепости Сикайавати. Там убит Смердис. Твой брат… Кажется, ему отрезали голову…
Гаумата вскочил. «О боги! Сон! Мой вещий сон!» — в ужасе подумал он, а вслух приказал:
— Гонца сюда! Живо!
Гонцом оказался мидиец из племени будиев, рыжеволосый и рыжебородый, со сросшимися на переносье бровями и крючковатым носом.
Гаумата схватил его за отвороты запыленного кафтана и притянул к себе.
— Ты сам видел моего брата мертвым?
Гонец закивал головой.
— Видел, о светлый господин. Ему отрубили голову.
— Когда это случилось?
— Ночью, о господин. Вчера ночью.
— Убийц схватили?
— Нет. Их не нашли.
— Как это не нашли?!
— Я не знаю подробностей. Мне просто было велено передать…
— Где тело моего брата?
— Его везут сюда.
— О боги! Как же вы допустили такое?! — в отчаянии простонал Гаумата, отшвырнув от себя гонца. — О Аши[35]! Ты или слепа, или глупа! О, мой вещий сон! Лучше бы мне не просыпаться вовсе!
Последние сомнения Гауматы рассеялись, последняя надежда умерла в нем, когда он увидел обезглавленное тело царя. Прах сына Кира был доставлен в Экбатаны в закрытой повозке. Сопровождавшие повозку воины-мидийцы были убеждены в том, что везут тело военачальника Смердиса. Всему гарнизону крепости Сикайавати было известно, что Смердис как две капли воды был похож на Бардию.
Со слов прибывших из крепости мидийцев выяснилось следующее.
Накануне в крепость верхом на конях прибыли молодая женщина, евнух и воин из дворцовой стражи. Воин вскоре ускакал обратно в Экбатаны, а евнух и женщина остались ночевать в доме «Смердиса». Утром «Смердис» был найден с отрезанной головой. Евнух же и его спутница бесследно исчезли. Никто не видел, как они покинули крепость. Их кони так и остались стоять в конюшне.
Гаумата понял всё: несчастный Бардия был убит в постели, куда он лег, по всей видимости, той незнакомкой, что приехала к нему из Экбатан.
Взбешенный столь поздним прозрением, Гаумата чуть ли не бегом устремился в покои брата. Чудовищность сложившегося положения пробудила в нем ощущение, будто он повис над бездонной пропастью.
— Что, наслаждаешься жизнью? — язвительно обронил Гаумата, глядя на обнаженного Смердиса, которому две рабыни массировали бедра и плечи, и рявкнул на рабынь: — Пошли прочь!
Вместе с рабынями удалился и евнух, которого Гаумата едва не сбил с ног при входе.
Сидящий на узком ложе Смердис едва прикрыл простыней наготу и теперь с недоумением взирал на брата.
Гаумата плотно затворил дверь и, приблизившись к Смердису, злобно прошипел ему прямо в лицо:
— Спешу обрадовать тебя, брат. Отныне ты мертв!
Смердис непонимающе хлопал глазами.
— Нынче ночью в крепости Сикайавати умер Бардия, — сердито пояснил Гаумата. — Твои воины, разумеется, полагают, что умер ты. Теперь тебе придется оставаться Бардией до конца дней своих.
— То есть как? — испугался Смердис, до которого с трудом доходил смысл всего услышанного. — Что стряслось с Бардией? Почему он умер?
— Его убили, — жестко ответил Гаумата. — И я подозреваю, что в этом замешана твоя обожаемая Атосса.
— Атосса?! — Смердис окончательно растерялся. — Этого не может быть!
— Признавайся, Атосса разоблачила тебя или нет? Это очень важно, брат. — Гаумата встряхнул Смердиса за плечи. — Ну же, отвечай!
— Нет… То есть, да. — Смердис закивал головой. — Атосса в первую же ночь распознала, что я не Бардия.
— Почему ты не сказал мне об этом? Ведь был же уговор! — Гаумата дернул Смердиса за растрепанные длинные волосы.
— Атоссе самой понравился замысел Бардии, и она… она решила подыграть ему, — запинаясь, промолвил Смердис. — Даже… даже попросила меня помогать ей в этом.
— Глупец! — воскликнул Гаумата. — Не подыграть она решила, а обыграть всех нас! Сначала Атосса приказала отравить Вашти, затем ее люди убивают Бардию… О, это не женщина, а злой демон в женском обличье!
Смердис продолжал оправдывать Атоссу, предлагая брату отыскать истинных убийц царя.
— Нужно найти ту женщину и того евнуха, которые были с Бардией той роковой ночью, — молвил он. — Удивительно, как им удалось незаметно выбраться из крепости, ведь ворота были заперты и всюду стояла стража.
— Все очень просто, — сказал Гаумата. — Бардия жил в твоем доме, а там — ты сам знаешь, что находится, там…
Гаумата многозначительно посмотрел брату в глаза.
— Подземный ход… — ахнул побледневший Смердис.
— Убийцы воспользовались им и без помех выбрались из крепости, — продолжал Гаумата. — Об этом тайном ходе знали только ты и я. Но ты, как видно, проболтался Атоссе про подземный коридор в скале, а уж она-то живо сообразила, как им можно воспользоваться. Смекаешь, брат? Или ты станешь отрицать, что разболтал Атоссе про нашу тайну?
Смердис унылым голосом признался: дескать, виноват, он действительно рассказал Атоссе про подземный ход, чтобы объяснить ей, как Бардия сможет незаметно покинуть Сикайавати и вновь занять царский трон, а он, Смердис, так же незаметно вернется в крепость.
— Ты глупец вдвойне, — разозлился Гаумата, — ибо не просто разболтал о подземном выходе из крепости, но и растолковал Атоссе, как его найти.
— Прости, брат, — сокрушался Смердис. — Не понимаю, как это получилось. Наверное, Атосса околдовала меня.
— Атосса не околдовала, а одурачила всех нас! — Гаумата в ярости сжал кулаки. — Что нам теперь делать, а? Как выпутываться из всего этого? Может, Атосса и нас с тобой вознамерилась спровадить в царство мертвых?
— Нет, не верю, — замотал головой Смердис. — Атосса любит меня.
— Вынужден огорчить тебя, брат, — возразил Гаумата. — Она любит только власть.
У братьев-мидийцев оставался один выход: приперев Атоссу к стенке, заставить ее сознаться в содеянном злодеянии, а заодно выведать ее дальнейшие планы.
— Если Атосса вздумает помыкать нами, ее придется убить, — хладнокровно произнес Гаумата.
— Как… убить? — Смердис испугался.
— Мечом, — отрезал Гаумата и прикрикнул на брата: — Одевайся, чего расселся! Ах да, ты же царь!..
Гаумата распахнул двери и громко позвал слуг.
Дворец индийских царей представлял собой огромный комплекс из нескольких каменных зданий, вознесенных на искусственной террасе, благодаря которой древние строители смогли сгладить все неровности каменистого плоскогорья. Сначала здесь возвел дворец царь Дейок из племени магов. Он многое сделал для объединения индийских племен в единое государство. Но потом пришли ассирийцы и разрушили дворец Дейока, опустошив и основанный им город. После смерти Дейока Экбатаны пришли в запустение.
Царь Каштарити, праправнук Дейока, заново отстроил Экбатаны, выстроил новый более обширный дворец и повелел обнести его семью рядами стен, которые возвышались одна над другой на склонах холма. Зубцы этих стен были окрашены в семь разных цветов: у первой, наружной, стены зубцы были белые; у второй — черные, как уголь; у третьей — красные, будто маки; у четвертой — голубые, как небеса; у пятой — цвета сурика; у шестой — серебристые. Зубцы же седьмой, внутренней, стены сверкали золотом.
Ассирийцы еще не раз вторгались в долину Экбатан и сжигали город, но акрополь, укрепленный семью стенами, им так и не удалось взять ни разу.
Каштарити в конце концов удалось завершить то, чего не смог до конца осуществить его прапрадед Дейок. Он объединил разрозненные мидийские племена и создал сильное войско. С этим войском Каштарити разбил ассирийцев и навсегда избавил Мидию от ассирийского ига. Сын Каштарити, царь Киаксар, в союзе с вавилонянами довершил разгром Ассирийской державы. Желая подчеркнуть свое величие, Киаксар руками пленных ассирийских мастеровкаменотесов рядом с отцовским дворцом возвел другой, еще более обширный и великолепный. Здесь же была построена царская сокровищница, которую Киаксар после всех своих походов доверху набил золотом.
Сын Киаксара, Астиаг, тоже построил свой дворец, дабы хоть в чем-то сравниться со своим прославленным и непобедимым отцом. Однако в войнах царь Астиаг был не столь удачлив, поэтому воевал он мало.
Дворец Астиага представлял собой портал, изогнутый под прямым углом, одним концом он примыкал к дворцу Киаксара, а другим выходил к крепостной стене. От старого дворца Каштарити дворец Астиага был отделен большим квадратным двором — перистилем. Царский гарем располагался в тесных залах дворца Каштарити, а покои царя — во дворце Астиага, более светлом и просторном. Во дворце Киаксара, занимавшем добрую половину акрополя Экбатан, находились залы для торжественных церемоний, а также помещения для царских чиновников, занятых каждодневной рутинной работой над донесениями, письмами и царскими указами. Там же находились казармы царской гвардии и конюшни.
Отправляясь в покои Атоссы, Гауиата и Сиердис вооружились акинаками и взяли с собою добрый десяток телохранителей, выбрав их из числа кадусиев. Гаумата, опасаясь, как бы Атосса не сбежала, повелел дворцовой страже перекрыть все выходы из дворца.
— При желании Атосса может спрятаться и во дворце, — сказал Смердис.
— Во дворце мы ее все равно отыщем, а вот за пределами дворца это будет сделать гораздо труднее, — заметил Гаумата.
Но Атосса вовсе и не думала убегать и прятаться, это было не в ее характере. Она не стала отпираться и сразу призналась, что это ее происками были лишены жизни и Вашти, и Бардия.
Когда Гаумата спросил Атоссу, что же толкнуло ее на такое злодеяние, в ответ они услышали из ее уст следующую гневную исповедь:
— Мне надоело быть игрушкой в руках мужчин. Надоело терпеть мужские капризы и издевательства! Сначала Камбиз надругался надо иной, теша свою необъятную похоть. Причем никто из знати не вступился за меня, ни один царский судья не упрекнул Камбиза в кровосмешении и нарушении обычаев. Более того, старейшины выдумали удобную отговорку, дабы соблюсти свое лицо и не прогневать вспыльчивого Камбиза. Поскольку царю дозволено все, стало быть он имеет право и лишать девственности родных сестер. Что в этом такого? Ведь у мидян, наших соседей, с давних пор мать прелюбодействует с собственным сыном, отец — с дочерью, брат — с сестрой. И они полагают, что такой брак якобы угоден богам. Никто не вспомнил тогда, что позорный этот обычай распространен не среди всех мидян, он существует в племени магов.
Когда я поняла, что мужчины всегда найдут отговорку, дабы оправдать свои низменные побуждения, а также собственную беспомощность и трусость; когда мне с очевидной ясностью показали, что меня ожидает в случае моего сопротивления, — вот тогда-то я и решила для себя, что в дальнейшем стану обращаться с мужчинами так, как они того заслуживают. Бардия вздумал подшутить надо мной, сведя меня на ложе со Смердисом, за это я лишила его жизни. И не жалею об этом.
— А чем тебе помешала Вашти? — мрачно спросил Гаумата.
— Вашти с лёгкостью могла отличить Смердиса от Бардии, — ответила Атосса. — Только этого мне не хватало!
— Ты что же, хочешь, чтобы Смердис правил вместо Бардии? — ужаснулся Гаумата. — Да ты в своем уме?!
— А ничего другого и не остается, — холодно ответствовала Атосса. — Стоит открыть правду, и вас обоих ждет казнь. Если мидийцы еще смогут как-то поверить в вашу непричастность к гибели Бардии, то уж персы ни за что не поверят этому. Напротив, это вызовет только их гнев: будто бы вы, как дальние родичи последнего мидийского царя, вознамерились возродить мидийское царство. Вот о чем они подумают. И уж тем более никто не поверит, что в смерти Бардии повинна я.
Смердис и Гаумата молча переглянулись, сознавая убийственную правоту Атоссы.
— Все обойдется, если вы оба станете слушаться меня, — продолжила Атосса, не давая братьям возможности опомниться. — Пармиса, дочь Бардии, уже видела Смердиса и признала в нем отца. Все слуги и евнухи Бардии тоже принимают Смердиса за моего брата. Знать, которая может видеть царя лишь на расстоянии, и подавно ни о чем не догадается.
— Но есть люди, которые имеют доступ к царю в любой день, — высказал опасение Гаумата. — Прексасп, к примеру. По своей должности Прексасп обязан делать доклады царю о положении дел в государстве. Бардия часто беседовал с Прексаспом наедине. О чем они совещались? Какие поручения давал Бардия Прексаспу? Мы этого не знаем…
Так вот, он может заявиться к Смердису и доложить о выполнении какого-либо царского поручения, или захочет посоветоваться о каком-нибудь тайном деле, а мой брат и двух слов не сможет связать. Ведь он же законченный тупица!
Смердис, услышав это, набычился, но промолчал.
— Зато у Смердиса его мужское достоинство совершенно невероятных размеров, как у истинного царя, — улыбнулась Атосса, заступаясь за мужа.
— К сожалению, в беседах с Прексаспом или с главным писцом
— Не обессудь, но царскую канцелярию тебе придется взять на себя, — обратилась Атосса к Гаумате. — В общении с Прексаспом Смердис может полагаться и на мою помощь. Думаю, мое присутствие на этих тайных советах не смутит Прексаспа, а уж я разберусь, что к чему.
— Не сомневаюсь в этом, о светлейшая, — с едва заметной ехидцей обронил Гаумата.
— Сразу предупреждаю, не вздумайте избавиться от меня, — угрожающе промолвила Атосса. — Я все предусмотрела. Моя смерть неизбежно повлечет за собой и вашу гибель.
— О чем ты говоришь, дорогая? — воскликнул Смердис, сделав порывистое движение к Атоссе, которая сидела в кресле, крепко стиснув руками подлокотники. — Куда мы без тебя? В тебе наше спасение!
Смердис упал на колени и коснулся лбом носков туфель Атоссы, выглядывающих из-под длинного цветастого платья, больше похожего на балахон.
— Твой брат, кажется, так не думает, — произнесла Атосса, пристально глядя на хмурого Гаумату.
Смердис раздраженно обернулся на Гаумату, не вставая с колен.
— Смири гордыню, брат, — сердито сказал он. — Поздно уповать на богов, лучше положиться на Атоссу. Ныне она для нас и Анахита, и Армаити[36]!
— Именно это меня и тревожит, — нехотя признался Гаумата.
Однако, поборов свои колебания, Гаумата тоже опустился на колени и поцеловал туфлю Атоссы.
Атосса торжествовала, отныне желанная власть была у нее в руках.
Гаумата и Смердис были из племени магов, знаменитого тем, что последователи Заратуштры[37], прибывшие в Мидию из Маргианы, распространили зороастризм сначала среди магов и лишь позднее — среди прочих мидийских племен. Маги, познавшие учение Заратуштры прежде остальных мидян, стали племенем жрецов. В своих обрядах жрецы-маги не просто служили светлым богам-язата, сотворенным Ахурамаздой, но приспособили для новой религии священнодействия, связанные с богами прежнего культа, олицетворявшими Солнце, Луну, Землю, Воду и Ветры. Благодаря такому сплаву нового со старым, привычным миропониманием дуалистическое учение пророка Заратуштры довольно легко и быстро укоренилось среди мидян, перейдя от них к парфянам, персам, гирканцам и армянам.
С той далекой поры магов стали воспринимать именно как жрецов-огнепоклонников. Не всякий маг был жрецом, но всякий жрец непременно был магом, во всяком случае, среди мидян.
Поэтому Атосса не удивилась, когда узнала от Смердиса, что он в юности был жрецом, вернее, помощником жреца.
— Что же входило в твои обязанности? — поинтересовалась Атосса.
— Я лишал девственности девушек, приходивших в храм Астарты[38], — простодушно признался Смердис.
— И скольких же девушек ты лишил невинности за все время своего пребывания в храме Астарты? — в голосе Атоссы прозвучала скрытая неприязнь.
Но Смердис не заметил этого, ответив с горделивым видом:
— Через мое ложе прошло больше двух тысяч девушек. Я пробыл в храме три года, потом мне это надоело и я стал воином, как и мой брат.
— Почему Гаумата не стал таким же прислужником в храме, каким был ты? — вновь спросила Атосса.
— Гаумата с юных лет рвался служить царям, а не богам. В общем-то, я тоже не стремился стать жрецом, меня взяли в храм только из-за размеров моего…
Смердис запнулся, но Атосса поняла, что он имел в виду. Атосса все больше убеждалась в том, что у ее супруга довольно ограниченные умственные способности для царя столь обширного царства. Смердис больше тяготел к сексуальным утехам, нежели к государственным делам.
Во время встречи Смердиса с Прексаспом, на которой присутствовала и Атосса, все шло хорошо, покуда Смердис молчал, слушая, что говорит ему Прексасп. Но едва лишь Смердис открыл рот, как то же самое сделал Прексасп, внимая той бессмыслице, которую тот нес, даже не понимая сути вопроса. Атосса то бледнела, то краснела. Наконец, не видя иного выхода, она прервала словесные излияния мужа долгим поцелуем в губы. Смутившийся Смердис враз онемел, и Атоссе удалось выпроводить его за дверь.
«Что случилось с царем? — недоумевая, обратился к царице Прексасп. — Я не узнаю Бардию. Его будто подменили!»
Атосса тоже изобразила сильнейшее недоумение и тревогу, сказав Прексаспу, что, видимо, ее брат и супруг не совсем здоров.
— Для усиления своей мужской потенции царь принял какое-то дурманящее зелье, и это, похоже, отразилось на его памяти, — заявила Атосса ошарашенному Прексаспу. — Не только ты, но все вокруг обеспокоены самочувствием царя.
Прексасп удалился, пообещав прислать во дворец опытного лекаря-индуса.
Это был единственный случай, когда у Атоссы от волнения тряслись руки.
Лекарь-индус не обнаружил у Смердиса никакой болезни. Напротив, он сказал, что не встречал более здорового человека, чем царь.
Атосса подкупила лекаря, убедив его сказать Прексаспу, будто у царя небольшое помешательство рассудка и ему нужен покой.
На следующую встречу с Прексаспом Атосса отправилась одна.
Поскольку Прексасп не привык обсуждать серьезные дела с женщиной, даже если это супруга царя, беседы у них не получилось. Атосса держалась скованно, Прексасп был подозрителен и замкнут.
Атоссе пришлось уговорить Гаумату, чтобы он вместо «царя» выслушал очередной доклад Прексаспа.
Когда Атосса, немного выждав, пришла сообщить Прексаспу о самочувствии «царя», выяснилось, что Прексасп и Гаумата обсуждают не государственные дела, а делятся впечатлениями о странностях Бардии, который вдруг так сильно изменился. Вернее, больше говорил Прексасп, а Гаумата лишь поддерживал беседу.
Когда Прексасп ушел, Гаумата грубо накричал на Атоссу, возмущаясь, что та появилась некстати и не позволила ему выведать у Прексаспа то, что он хотел.
— Ах, я так беспокоюсь за царя! Ах, он не желает лечиться! Ах! Ах! — передразнил Атоссу Гаумата. — Кому нужны твои показные охи и ахи, дорогая? Думаешь, Прексасп настолько глуп, что не разберется, когда ты искренна, а когда притворяешься таковой?
Атосса тоже не осталась в долгу, обругав Гаумату последними словами, помянув при этом и Смердиса.
— Все, на что способен твой брат, это лишать невинности наивных глупышек в храме Астарты, — сказала царица. — В постели он бог, зато на троне — ничтожество!
Услышав их раздраженные голоса, в покои заглянул евнух из свиты царицы.
Гаумата в тот же миг склонился в низком поклоне перед Атоссой, которая сменила непристойные реплики на фразы хоть и гневные, но не режущие слух, якобы отчитывая Гаумату за какие-то провинности.
Такая двойная жизнь скоро стала Атоссе в тягость. По сути, все государственные дела и заботы по управлению обширным царским хозяйством лежали на ней и на Гаумате. Они вдвоем опекали Смердиса как маленького ребенка, постоянно следили, чтобы он при посторонних не сказал ничего несуразного либо не совершил поступка, недостойного царя.
У Атоссы оставалась надежда, что Смердис может проявить себя хотя бы на военном поприще, поскольку оружие и кони были его слабостью. Смердис не раз демонстрировал дворцовым стражникам свою меткость в стрельбе из лука, метал копье с такой силой, что пробивал насквозь медный щит с сорока шагов. В этом отношении Смердис ничем не отличался от Бардии.
Однако на ежегодном летнем военном смотре случилось непредвиденное.
Сначала любимый конь Бардии сбросил наземь Смердиса в присутствии его телохранителей. Смердис потребовал себе другую лошадь и выехал к войску верхом на ней. Затем, объезжая конные отряды, выстроившиеся на равнине, Смердис перепутал имена некоторых военачальников, иные и вовсе позабыл, ибо перед этим он для храбрости выпил вина, но явно превысил меру. Окружающие видели, что царь пьян, поэтому только усмехались украдкой. Но Гаумата заметил тем не менее, с какой пристальной подозрительностью взирают на царя некоторые из сатрапов. И особенно Гаумату встревожило то, как разглядывал Смердиса Прексасп.
Своими опасениями Гаумата сразу после военного смотра поделился с Атоссой.
— Конечно, необходимо время, чтобы Смердис постиг все премудрости царской власти, запомнил имена и лица всех друзей Бардии, осознал замыслы и научился мыслить, как мой умерший брат, — молвила Атосса. — Это будет трудный период в жизни Смердиса, но он должен преодолеть его с нашей помощью. Зато по прошествии нескольких месяцев, за которые Смердис как бы переродится в Бардию, наступит наконец спокойная жизнь и для него, и для нас с тобой.
— Если к тому времени Прексасп или кто-нибудь другой не разоблачит моего брата, — проворчал Гаумата. Он был настроен весьма скептически.
Понимая, что, пряча Смердиса от Прексаспа, они тем самым только усиливают его подозрения, Атосса и Гаумата были вынуждены возобновить встречи царя и патиакша[39]. Впрочем, на этих встречах непременно присутствовали Атосса либо Гаумата. В разговоре с Прексаспом Смердис теперь держался все более уверенно и уже довольно осмысленно рассуждал о разных государственных делах. Постепенно Смердис усваивал и привычки Бардии, которые были хорошо известны близко знавшим его людям.
Так прошел месяц.
В начале осени у Атоссы состоялся разговор с одной из царских наложниц — Фейдимой, дочерью Отаны.
Фейдима была дружна с Атоссой. Они иногда вместе коротали вечера, поскольку Атосса находила отдохновение от повседневных забот, только общаясь с Фейдимой. Фейдима и Атосса были одногодки, их взгляды на жизнь совпадали, им даже нравились мужчины одного и того же склада. Мягкая незлобивая Фейдима была очень приятной собеседницей, ее тонкий ироничный ум как бы возвышал дочь Отаны над окружающими. К советам Фейдимы Атосса всегда прислушивалась. Мнение подруги для Атоссы было неким эталоном непогрешимости. К тому же Фейдима обладала такой женственной красотой, которая неизменно притягивает мужчин и не менее приятна для женского глаза. Подруги Фейдимы неизменно находили какой-либо изъян в своей внешности, ставя себе в пример совершенство черт лица Фейдимы и безупречность ее фигуры.
В тот вечер Фейдима выразила опасение, что их могут подслушать, поэтому Атосса увела ее в маленькую комнату возле своей спальни, где можно было не опасаться чужих ушей.
Фейдима, не скрывая тревоги, призналась Атоссе, что она все больше убеждается в том, что Бардия — это не Бардия, а другой человек, весьма на него похожий.
Атосса с замирающим сердцем поинтересовалась у подруги, на чем основаны ее подозрения. И услышала в ответ неоспоримые доказательства женщины, познавшей на ложе двух мужчин, которые являлись к ней под одним именем и с очень похожей внешностью. Однако разницу в темпераменте и некоторые физиологические отличия в размерах интимных частей тела нельзя было не подметить.
— До вашей свадьбы Бардия был совсем не таким в постели, каким стал ныне, — призналась Фейдима. — Я не хочу отзываться плохо о твоем брате, милая Атосса, но он был гораздо нежнее. Теперь же Бардия просто-напросто обуян самой дикой похотью. Не стану скрывать, Бардия стал чаще навещать меня, но его грубость и ненасытность меня просто убивают. И потом, его половой орган стал гораздо больше. Я достаточно изучила его во время оральных ласк и теперь просто цепенею от ужаса, ведь это скорее фаллос бога, нежели смертного человека.
Милая Атосса, однажды ночью я выбралась из-под твоего брата едва живая, а ему все было мало. Тогда я привела к нему другую наложницу, известную своей неутомимостью, ту сириянку, бывшую храмовую блудницу. Но и сириянка долго не выдержала, ибо ей приходилось терпеть лишь боль, а не наслаждение. Пришлось мне привести еще двух рабынь-армянок, с каждой из которых Бардия сошелся дважды, прежде чем насытил свою похоть.
— Своей ненасытностью Бардия порой изводит и меня, — как бы нехотя произнесла Атосса. — Я тоже поражаюсь его неистовости.
— Думаю, что это вовсе не Бардия, а вселившийся в него дух Тельца, — прошептала Фейдима, наклонившись к самому уху Атоссы. — Сам могучий Гэуш-Урван[40] завладел телом твоего брата! Я вот только не знаю: к добру это или к худу.
— Ты говоришь страшные вещи, Фейдима, — Атосса с сомнением покачала головой. — Теперь я буду бояться ложиться с Бардией в постель.
— Я не могу это утверждать, — сказала Фейдима, — но мне так кажется.
— Хорошо, — Атосса мягко обняла подругу за плечи, — я повнимательнее присмотрюсь к Бардии. Последнее время мне он тоже кажется странным.
После этого разговора Атосса запретила Смердису навещать Фейдиму. Это его расстроило, от огорчения он безобразно напился за ужином. В пьяном виде Смердис заявился в спальню к Атоссе и бесцеремонно потребовал, чтобы его жена пошире раздвинула бедра, ибо он полон желания поиметь ее.
Грубый тон и вызывающая манера пьяного повесы вывели Атоссу из себя. Она позвала евнухов, чтобы те увели «царя» в его покои. Но не тут-то было! Смердис встретил евнухов отборной бранью, и те в страхе повалились ему в ноги. Кончилось тем, что евнухи на четвереньках убрались из спального покоя царицы.
Стащив с себя одежды, залитые вином, Смердис завалил супругу на ложе и, сломив ее отчаянное сопротивление, безжалостно изнасиловал ее, нарочно причиняя ей боль и заламывая руки.
Опустошенная и раздавленная, Атосса лежала рядом с храпящим, ненавистным ей мужчиной и молча глотала слезы, которые жгли ей щеки. Жизнь словно издевалась над ней и мстила Атоссе за убийство родного брата. Вот она — царица! — подобно рабыне вкусила полной чашей унижения и боли, ею воспользовались против ее воли, чтобы насытить позыв животного инстинкта. Самое ужасное заключалось в том, что Атосса была обречена в дальнейшем на подобные же издевательства.
«Я должна убить Смердиса! — мелькнуло в голове у Атоссы. — Должна встать и заколоть негодяя его же кинжалом. Иначе… А что иначе?»
Атосса растерялась от последней мысли.
Ее страшило и возмущало повторение случившегося, но вместе с тем убийство Смердиса придется как-то объяснять, причем объяснять приближенным царя, которые всерьез полагают, будто Смердис и есть Бардия.
«Меня назовут цареубийцей, — подумала Атосса, — и еще мужеубийцей. За это мне выколют глаза и отрежут нос. Ведь царским судьям бесполезно рассказывать про мои унижения на супружеском ложе. Законы в этой стране составляются мужчинами, и они безжалостны к женщинам!»
Атосса сползла с ложа и, держась за стену, добралась до купальни. Там было темно. На ощупь отыскала она медный чан с водой и принялась усердно смывать с себя запах мужского пота и засохшую мужскую сперму. Вода была холодная, Атоссу бросило в озноб. Обтершись тем, что попалось под руку, женщина вернулась в спальню. Там она надела на себя тонкую длинную тунику без рукавов, поверх нее — шерстяное платье с короткими рукавами, на голову набросила накидку, концы которой можно было завязать на шее в виде шарфа. В мягких замшевых туфлях без каблуков со слегка загнутыми носками, освещая себе путь светильником, Атосса знакомыми узкими коридорами пробралась к покоям Артистоны и постучалась в дверь. Ей открыл толстый заспанный евнух, который очень удивился, увидев перед собой царицу в столь поздний час.
Атосса не велела ему будить сестру. Зная, где что находится, она взяла теплое одеяло, круглую подушку и улеглась в трапезной на лежанке, возле бронзовой жаровни с потухшими углями.
Утром здравомыслие взяло в Атоссе верх. Она передумала убивать Смердиса, тем более что заменить его на царском троне было некем. Сыновей ни у Камбиза, ни у Бардии не было. Не было у них и побочных братьев. Атосса решила поскорее забеременеть от Смердиса, и когда родится мальчик, она уступит ему трон под своей опекой, умертвив ядом его отца.
Как назло у Атоссы наступили «нечистые дни», когда любой мидянке или персиянке было строго запрещено находиться в одном помещении с мужем, дабы не осквернить его. В такие дни женщинам надлежало молиться чаще, чем в обычные дни, и тщательно проходить все обряды очищения, чтобы отгонять от себя злых духов, прислужников Ангро-Манью.
По окончании «нечистых дней» Атосса покинула гарем, чтобы разыскать Гаумату и узнать у него последние новости. Однако Гаумата сам нашел царицу. Он был чем-то сильно обеспокоен.
Атосса и Гаумата встретились в просторном светлом зале, высокие стены которого были покрыты барельефами, изображающими мидийских царей на войне и на охоте. Царица и хазарапат не спеша прогуливались от одних дверей, где на страже стояли два воина-мидийца с короткими копьями в митрообразных колпаках из белого мягкого войлока, до других, возле которых стояли евнухи и служанки царицы.
Атосса и Гаумата делали вид, что разглядывают сцены сражений на известняковых барельефах, сами же вели негромкую беседу.
— Прексасп заподозрил неладное, государыня, — тихо молвил Гаумата. — Он побывал в крепости Сикайавати, справлялся у тамошних воинов, как и когда погиб мой брат Смердис. Я предвидел подобный шаг Прексаспа, поэтому мои люди встретили его и сказали то, что я им повелел сказать. Однако Прексасп явно был неудовлетворен этим, ибо пытался даже подкупить моих людей.
— Что же делать? — встревожилась Атосса. — Может, отправить Прексаспа куда-нибудь подальше? Например, в Вавилон?
— Это не избавит его от подозрений, государыня, — возразил Гаумата. — Если Прексасп задумал докопаться до истины, он до нее докопается.
— Так что же делать? — еще раз повторила Атосса.
— Кому? Тебе? — Гаумата взглянул на Атоссу.
— Нам, — раздраженно поправила она.
Гаумата усмехнулся краем рта.
— Божественная, я сделал все, что мог. Но у моего брата упадок духа, он погряз в пьянстве. В трезвом виде Смердис то и дело порывается скинуть царскую одежду и удрать в горы. Не сегодня-завтра Смердиса разоблачат евнухи или телохранители Бардии. Прости, о светлейшая, но я вынужден покинуть тебя, ибо мне еще дорога моя голова. — И Гаумата слегка поклонился.
— Ты думаешь, я позволю тебе скрыться! — угрожающе прошипела Атосса.
— А что ты можешь сделать? — Гаумата распрямился и вызывающе взглянул на Атоссу. — Велишь страже схватить меня и бросить в темницу? А может, прикажешь убить меня на месте? Тогда заодно прикажи казнить и Смердиса, поскольку лишь мое присутствие удерживает его в этом дворце. Смердис уже сыт по горло и царской властью, и ролью Бардии!
— Тихо! — Атосса взяла Гаумату за руку. — Давай обсудим все это наедине. Через два часа я жду тебя в своих покоях. Умоляю, не бросай меня! Если бы ты знал, как я жалею, что затеяла все это!
В глазах Атоссы было столько мольбы, что Гаумата не посмел отказать ей.
Оставшись наедине с Гауматой, царица разговаривала с ним так, словно от него одного зависело все. Превознося ум и находчивость Гауматы, Атосса выражала надежду, что он проявит волю и изменит обстоятельства к лучшему, ведь никто кроме Гауматы не сможет заставить Смердиса обрести облик, достойный царя.
— Отныне я вся в твоей власти, — добавила Атосса в конце беседы, преклонив колени перед Гауматой и распустив волосы по плечам в знак покорности.
«Пришел мой час! — торжествуя, подумал Гаумата и разорвал на Атоссе платье, обнажив ей грудь. — Гордая дочь Кира наконец-то у моих ног!»
Гаумата молчаливым жестом указал Атоссе на ложе в глубине комнаты.
Покорность, с какой отдавалась ему Атосса, пробудила в душе Гауматы благородный порыв. Он заверил Атоссу, что отвадит Смердиса от вина и завтра же покончит с Прексаспом.
— Ты хочешь убить его? — спросила Атосса, лежа рядом с Гауматой. — Это может вызвать опасные толки, ведь Бардия доверял Прексаспу, как никому другому.
— У нас нет иного выхода, — Гаумата поцеловал Атоссу. — Прексасп явно что-то заподозрил. Самое лучшее — это обвинить его в измене и казнить.
Атосса неслышно вздохнула и закрыла глаза. Ей было жаль Прексаспа, но, с другой стороны, если Прексасп докопается до истины, он ведь не пощадит ее.
Прексасп, как обычно, пришедший на доклад к «царю», был удивлен тем, что «царь», не дав ему вымолвить ни слова обрушился на него с обвинениями в заговоре. Находившийся тут же дворецкий вытаращил глаза от изумления, а стоявший у дверей Гаумата немедленно вызвал стражу.
— Мне смешно выслушивать весь этот бред, — промолвил Прексасп, державшийся с завидным присутствием духа. — И я, кажется, догадываюсь, в чем тут дело. От меня хотят поскорее избавиться. Значит, истина очевидна: ты — не Бардия!
И Прексасп ткнул пальцем в сидевшего пред ним «царя».
Смердис вскочил со стула и схватил Прексаспа за пояс, что означало: он выносит ему смертный приговор.
Стража набросилась на Прексаспа и поволокла его к выходу.
— О, позднее прозренье! — продолжал выкрикивать Прексасп, упираясь изо всех сил. — Сын Кира мертв, а его место занимает самозванец! И зовут его Смердис! Маги хитростью и коварством отняли царский трон у персов! Однако можно обмануть людей, но не богов. Митра и Варуна[41] покарают вас, злодеи!
Прексасп плюнул в лицо Гаумате.
— Убейте же его! — закричал Гаумата.
Воины подняли копья.
Неожиданно Прексасп с кошачьей ловкостью выхватил из своего широкого рукава небольшой кинжал и полоснул им одного из стражей по глазам. Воин вскрикнул от боли и закрыл лицо руками. Увернувшись от занесенного копья, Прексасп сумел ранить в шею второго стражника. Тот скорчился и упал на пол.
Гаумата, вытащив из-за пояса акинак, бросился на Прексаспа.
Они сцепились, норовя поразить один другого.
Видя, что Прексаспа не победить и что его кинжал распорол щеку Гаумате, Смердис поднял с пола копье и со всей силы метнул в Прексаспа. Тот опять увернулся, острие дротика вонзилось в дверной косяк, едва не поразив Гаумату.
Прексасп опрометью выскочил за дверь.
А Гаумата в бешенстве крикнул, обернувшись к Смердису:
— Ты с ума сошел! Ты же чуть не убил меня!
В следующий миг Гаумата встретился глазами с дворецким, который с бледным лицом попятился от него. Гаумата выразительно взглянул на Смердиса, и тот понял его без слов. С разворота, одним ударом кинжала, Смердис заколол дворецкого, и тот бездыханный сполз по стене.
— Добей и этих, — Гаумата кивнул брату на раненых стражей, а сам кинулся догонять Прексаспа.
Гаумата полагал, что Прексасп побежит к главному выходу, поэтому первым делом устремился туда, криком сзывая к себе дворцовую охрану. Однако, у главных ворот Прексасп не появлялся. Гаумата разослал воинов ко всем другим выходам с единственным приказом убить Прексаспа, где бы его ни обнаружили. Поскольку стража во дворце почти полностью состояла из верных Гаумате людей, никому и в голову не пришло подвергать этот приказ сомнению.
Прексасп был обнаружен на верхней площадке дворцовой башни, которая возвышалась над всеми семью стенами, окружавшими дворец. С огромной высоты он кричал столпившемуся на площади народу, что царь Бардия мертв, что его убили маги Гаумата и Смердис. И что последний занял царский трон, пользуясь внешним сходством с Бардией.
Стражники закололи Прексаспа копьями, и крики смолкли.
Толпа на площади еще долго не расходилась, люди были встревожены. Многие поняли, что во дворце творится нечто неладное. Царские глашатаи, выехавшие к народу верхом на конях, так и не смогли заглушить эту тревогу. Известие о том, что справедливый и честный Прексасп убит по обвинению в измене, было воспринято народом с явным недоверием.
Постепенно площадь опустела, но спокойствие в Экбатанах так и не наступило. Всевозможные слухи бродили из улицы в улицу, из дома в дом, будоража умы.
Гаумата послал отряд воинов схватить Аспатина, сына Прексаспа. Но его люди вернулись ни с чем: Аспатин успел скрыться.
Когда Атосса узнала о произошедшем, ей стало так страшно, словно палач уже набросил ей на шею волосяную удавку. Она стала обдумывать, как выходить из создавшегося положения. Даже признавая крах своих честолюбивых замыслов, эта властная женщина не собиралась покоряться судьбе, уповая на трезвый расчет и счастливый случай.
Евнухи Артасир и Багапат, вернувшись с базара, принесли царице скатки дорогих тканей.
Атосса проснувшись с головной болью, небрежно одетая и непричесанная, разглядывала разложенные перед ней образцы материи. Здесь были расшитая золотом парча, тончайший египетский виссон, гладкий глянцевитый шелк, мягкий кашемир…
Рядом с Атоссой находилась одна из ее рабынь, которая собиралась делать прическу своей госпоже, но когда пожаловали евнухи, внимание рабыни мигом переключилось на яркие отрезы тканей. Девушка была любимицей царицы и потому смело давала ей советы, какая из расцветок больше годится на платье, какая на плащ или шальвары.
Атосса хранила мрачное молчание, небрежно перебирая куски тканей.
Вдруг царица вскинула глаза на евнухов и чуть хрипловатым спросонья голосом спросила:
— Что за разговоры ходят в городе?
Евнухи потупили очи.
— Так… — Артасир пожал плечами. — Чернь болтает всякую чушь.
— Какую именно чушь? — Атосса повысила голос.
— В народе ходит слух, будто бы Бардия мертв, — прошептал Артасир, на шаг приблизившись к царице. — Будто бы на троне сидит не Бардия, а его двойник.
— Кто же этот двойник? — опять спросила Атосса.
— Смердис, брат Гауматы, — ответил Артасир. — Так говорят, госпожа.
— Но ведь Смердис был обезглавлен, — сказала Атосса, — обезглавлен тобой и Атутой. Как все это понимать, Артасир?
Евнух снова пожал плечами с выражением полного недоумения на лице.
Атосса уселась на стул, ожидая объяснений. Повинуясь ее молчаливому жесту, рабыня бесшумно вышла из комнаты.
— Что же вы молчите, мои верные помощники? — с внутренней скорбью промолвила Атосса. — Ваша госпожа угодила в силки, неужели вы не понимаете этого?
Более рассудительный Багапат пояснил:
— По моему разумению, моя госпожа, Артасир и Атута обезглавили Бардию, а не Смердиса. Ведь они были так похожи.
Артасир издал протестующий возглас: поднять руку на царя для евнуха было чудовищным преступлением.
Но Багапат пропустил возглас Артасира мимо ушей и невозмутимо продолжил:
— Видимо, в ту злосчастную ночь в Сикайавати находился Бардия, а не Смердис. Как и почему он там оказался, я не знаю. Все это странно и непонятно. То, что твой супруг и брат, госпожа, в последнее время резко изменил свои привычки, заметили многие во дворце. Но никому и в голову не приходила мысль о столь чудовищной подмене. Только Прексасп докопался до сути, за это братья-маги и убили его.
— Значит, по-твоему, я соучастница преступления?! — воскликнула Атосса, изобразив на лице ужас. — Ведь это я подослала к Смердису убийц, а на деле лишила жизни любимого брата!
— В твоем поступке, госпожа, можно усмотреть скорее злой рок, нежели злой умысел, — сказал Багапат. — Ведь ты не желала смерти своему брату.
— Конечно, не желала! — с жаром воскликнула Атосса, не пряча глаз. — В отличие от Камбиза, я любила Бардию.
— Может, это случайность, что вместо Смердиса был убит Бардия? — Багапат печально вздохнул. — А может, это тщательно продуманное коварство.
— Коварство братьев-магов, ты хочешь сказать? — спросил Артасир, опасавшийся, что Багапат желает бросить тень на него.
— Ну, конечно, магов, — ворчливо отозвался Багапат. — Успокойся, Артасир. Тебя-то я не подозреваю.
«Главное, чтобы ты не заподозрил меня, мой прозорливый Багапат», — усмехнулась про себя Атосса.
Проведя бессонную ночь, царица придумала наконец, как ей добиться своей цели и заодно избавиться от братьев-магов.
После утренней трапезы Атосса отправилась к Фейдиме, зная, что та после завтрака любит погулять в укромных уголках парка, разбитого между гаремом и внутренней дворцовой стеной с позолоченными зубцами.
Огромные дубы и кедры, высоченные горные ели и стройные лиственницы, собранные на узком пространстве искусственной земляной террасы кропотливым человеческим трудом давали густую тень. Под сенью длинных ветвей даже в самые жаркие дни лета царила прохлада.
Оставив служанок на каменной скамье возле искусственного озерца, Атосса и Фейдима неторопливо прогуливались по широкой аллее, выложенной обломками мраморных плит, меж которыми густо росла сочная ярко-зеленая трава.
Тишину нарушал лишь щебет птиц да тихое журчание фонтана.
— Терзаемая своими и твоими подозрениями, милая Фейдима, я стала внимательнее относиться к своему мужу. И мне открылась страшная истина: это в самом деле не Бардия, — призналась Атосса.
— А кто? — испуганно спросила Фейдима. — Злой дух?
— Нет. Это Смердис, брат Гауматы.
— Смердис? — изумилась Фейдима. — Он же умер два месяца назад.
— Умер мой брат. Царя Бардию убили Смердис и Гаумата, чтобы захватить трон, ведь они потомки мидийских царей.
— Неужели Смердис так сильно похож на Бардию? — выразила сомнение Фейдима.
— Ты ведь сама много раз видела Смердиса, но поняла, что это не Бардия, лишь оказавшись в постели с ним.
Фейдима была потрясена и не скрывала этого.
— Милая Атосса, как же ты распознала, что Смердис — не твой брат?
— Случайно, — Атосса усмехнулась краем рта. — Целуясь однажды с мужем, я вдруг обнаружила, что у него нет одного уха.
— Теперь понятно, почему он отрастил такие длинные волосы, — пробормотала Фейдима. — Меня это тоже удивило.
— Есть и другие признаки, подтверждающие мою правоту, — продолжала Атосса. — У моего мужа отсутствует ожог на правом бедре, о котором могли знать только самые близкие к Бардии люди. И еще Смердис мочится в постель, когда выпьет слишком много вина. С моим братом Бардией такого не случалось никогда.
— Бардия и не был падок на вино, — заметила Фейдима, кивая головой, покрытой тонким покрывалом.
Беседа подруг продолжалась около часа, затем они расстались с заговорщическим видом.
За обедом Атосса как бы между прочим обмолвилась, что Фейдима огорчена — царь совсем забыл о ней.
— Ты же сама была против, чтобы я ходил к Фейдиме, — проворчал Смердис, споласкивая руки в тазике после жирной баранины.
Евнух, державший тазик, щурился и отворачивался, когда брызги попадали ему на лицо.
— Ну, иногда-то можно порадовать Фейдиму постельными ласками, кои ей так по душе. — Атосса кокетливо улыбнулась Смердису.
— Не стану спорить, эта красотка умеет активно двигать задом, — осклабился «царь». И с ухмылкой добавил, обращаясь к евнуху: — Но тебе этого не понять, и потому несчастный ты человек!
— Важно, чтобы ты был счастлив, мой повелитель, — с поклоном произнес скопец, подавая царю полотенце.
Падкий на женщин Смердис не стал откладывать и в тот же вечер пожаловал к Фейдиме. Этого-то и добивалась Атосса, которая взяла Фейдиму себе в союзницы, осуществляя свой очередной коварный замысел. Впрочем, подруга и не догадывалась о коварстве Атоссы.
Фейдима сделала вид, будто вовсе не ожидала прихода царя. Ее смущение и робкая радость, которую она не пыталась скрывать, вызвали у Смердиса желание выразить красивой наложнице свой восторг при виде ее, что он и сделал грубовато, но искренне. «Царь» и наложница поцеловались в уста, как было у них заведено прежде, и тут же стали раздеваться, выдворив прочь служанок. Смердис сгорал от похотливого нетерпения, Фейдима искусно изображала то же самое. Однако ее пытливые очи, прикрытые изогнутыми ресницами, непрестанно наблюдали за «царем».
Фейдима пожелала начать с оральных ласк лишь затем, чтобы получше рассмотреть внутреннюю поверхность правого бедра своего царственного любовника. Ожога там действительно не оказалось. Затем Фейдима вогнала в себя вздернутый мужской стержень, устроившись сверху и опираясь руками в могучую мужскую грудь. Своими ритмичными телодвижениями она довела «царя» до экстаза. В опочивальне слышались блаженные мужские стоны и возбужденное женское дыхание. Не давая своему любовнику ни секунды передышки, Фейдима прильнула к его губам, врываясь своим языком в глубину пропахшего винным перегаром мужского рта. Одновременно ее пальцы гладили и нежно теребили густые завитые волосы царя.
Правое ухо на голове царя Фейдима нащупала быстро, а вот левое… Действительно, левого уха не было! На его месте было лишь маленькое отверстие и крошечный бугорок, остаток ушной раковины.
Фейдима быстро отдернула руку, опасаясь, что Смердис заподозрит неладное.
Чтобы лежащий под нею мужчина не обратил внимание на невольную перемену в ее лице, Фейдима опять склонилась над его обмякшим фаллосом, заставив мужскую плоть вновь обрести упругость и большие размеры.
Такая неутомимость женщины пришлась Смердису по душе, и он пообещал завтра же навестить ее снова.
Уже облаченный в одежды «царь» вновь приблизился к ложу, на котором полулежала обнаженная Фейдима, чтобы запечатлеть у нее на устах прощальный поцелуй. Ее странный пристальный взгляд слегка смутил его.
— Что-то не так? — спросил Смердис, поправляя свою прическу.
— Все прекрасно! — с улыбкой промолвила наложница. Она подставила царю для поцелуя алые сочные губы и ласково провела по щеке Смердиса своими тонкими пальцами.
Усыпленный этой прощальной улыбкой и нежным прикосновением, Смердис удалился, не ведая, что судьба его уже решена.
В Экбатанах жила родная тетка Фейдимы, с которой ей разрешалось изредка встречаться в пределах дворца. Именно на этом Атосса и построила свой замысел. Встретившись с теткой, Фейдима попросила ее передать устное послание своему отцу, который находился в Сузах. Суть послания заключалась в том, что персы, сами того не ведая, потеряли трон Ахеменидов, а во главе Персидской державы ныне стоят два мага-самозванца, убийцы царя Бардии.
Месяц харапашия[42] только начался.
Старый Арсам теперь жил в Пасаргадах, ибо должность царского судьи вынуждала его каждодневно разбирать тяжбы, с которыми шли сюда люди со всей Персиды. Арсам был справедлив, и это было всем известно. Угроз он не боялся, поскольку пользовался любовью простого народа, в каждом городе и селении Персиды у Арсама были защитники и почитатели. Пытаться подкупить Арсама значило нажить себе непримиримого врага. На это тем более никто не отваживался.
Фрашаракой[43] в Пасаргадах был лучший друг Арсама, а градоначальником — брат жены, тоже известный своей неподкупностью. Эта троица честно и беспристрастно выполняла царский указ о привлечении к суду всех взяточников и притеснителей, какими бы знатными те ни были. На судебные процессы, которые обычно проводились на площади под открытым небом, собирались толпы горожан и сельского люда, дабы поглазеть и позлорадствовать над тем, как потащат в темницу того или иного вельможу.
Арсам, признававший в мужчинах, — а в мужчинах-персах особенно! — только самые прекрасные душевные качества, люто ненавидел стяжателей, воров и притеснителей слабых. Приговоры его были суровы. Если Арсам приговаривал кого-то к штрафу, то к такому огромному, что судебные исполнители обирали приговоренного до нитки. Лжесвидетелей Арсам неизменно приговаривал к испытанию огнем, говоря при этом, что лжецов должны судить боги, а не люди. При этом слуги Арсама выкладывали столь длинные и высокие поленницы из сухих дров, что ни одному обвиняемому не удавалось выбраться живым из яростного пламени. Столь же беспощаден был Арсам к нарушителям договоров, их подвергали водной ордалии. Арсам сам пускал стрелу из лука и посылал за нею столь нерасторопного бегуна, что приговоренный, которого в это время держали под водой, был обречен на смерть[44].
Тех, кто был обвинен в изнасиловании свободных женщин, Арсам без долгих разговоров отдавал палачу, и их превращали в евнухов.
В те дни немало знатных мужей скрывалось в горах и безводных пустынях, предпочитая терпеть лишения, лишь бы не угодить под суд к Арсаму. Беглецов разыскивали конные отряды воинов-тифтаев[45], которые подчинялись гаушаке[46].
В Персиде гаушакой был Вахьяздата. Этого военачальника Бардия заприметил во время похода в Египет и приблизил к себе.
Вахьяздата проявлял столько рвения, рыская по следам бывших царских чиновников, скрывающихся от правосудия, что пользовался не меньшей популярностью, чем Арсам.
Одним из отрядов воинов-тифтаев командовал Дарий, сын Гистаспа.
На этом настоял старый Арсам, не позволивший Гистаспу забрать старшего сына в свою сатрапию. Он заявил, что служить Справедливости лучше делом, нежели словом.
Персидская знать недолюбливала тифтаев, которых обычно набирали из полудиких кочевых племен. Иные из знатных персов предпочитали покончить с собой, лишь бы не даться в руки тифтаям. Гистаспа возмущало, что его старший сын будет предводительствовать людьми, чьи обязанности вызывают презрение у знати. Однако противиться воле отца Гистасп не мог, поэтому он отправился в свою сатрапию без Дария, зато забрал с собою младших сыновей.
От Арсама не укрылось, что Дарий не в восторге от своего назначения, и сказал внуку так:
— В стародавние времена персидские цари не брезговали сами собирать сухой коровий помет, чтобы разжечь огонь в очаге. Корова и пламя костра сотворены Ахурамаздой, разве может быть нечистым творение бога? Первый человек тоже был творением Ахурамазды. Уксиев или коссеев можно презирать за их дикие нравы, но не тех из них, кто служит Справедливости, преследуя негодяев, позабывших всякое понятие о совести и чести. Образно говоря, тифтаи — это сухой коровий помет. А Справедливость — это огонь, которому они служат.
— Дед, тебе бы жрецом быть, — заметил на это Дарий, — либо царем в царстве праведников.
— Царство праведников пребудет на Земле, когда ниспосланный добрыми богами Саошьянт[47] поведет все народы на последнюю решительную битву с силами зла, — промолвил Арсам, глядя на внука голубыми проницательными глазами, в которых светилась вера в сказанное им. — Это случится не скоро, ибо как гниющий труп полон червей и смрада, так и существующий мир испоганен семенами порока. Творя суд над ворами и насильниками, мы сражаемся с самим Ангро-Манью, который заманивает всех заблудших в свои черные сети. Только каждодневным служением Справедливости, все вместе и каждый в отдельности, мы приближаем эру Визаришн[48]. Помни об этом всегда, Дарий.
Вахьяздата был всего на четыре года старше Дария, зато далеко уступал ему знатностью. Никто из предков Вахьяздаты не занимал высоких должностей в государстве, тем более не состоял в царской свите. Взлет молодого и честолюбивого Вахьяздаты, который до назначения гаушакой был простым сотником в войске, необычайно прославил его в родном городе Тарава, что находится в Кармании. Среди помощников Вахьяздаты было немало его земляков, постоянно досаждавших ему своими просьбами.
Персидская знать в Пасаргадах считала Вахьяздату выскочкой и относилась к нему настороженно. В самом деле, поведение молодого гаушаки было довольно вызывающим. Вахьяздата не носил бороду и не завивал волосы, что было неслыханно для перса. Он не признавал мидийскую одежду, полагая, что она более годится для женщин, нежели для мужчин. Персидскую одежду он тоже не надевал, предпочитая одеяние скифов, которое он считал более удобным для верховой езды. В обществе высоких вельмож Вахьяздата позволял себе громко и не к месту смеяться, ковырять в носу и чихать, не прикрывая рот ладонью. Шутить пристойно он не умел, долгих речей не выносил, как не выносил и изысканных кушаний.
Вахьяздата не умел ни кланяться, ни угодливо поддакивать, ни поддерживать непринужденную беседу, был груб, неотесан. И хотя имя его означало «созданный наилучшими богами», в манерах его было столько отталкивающего, что несоответствие этого человека своему имени подмечалось сразу и всеми, кто знавал его близко.
Вахьяздата был коротконог, зато широк в плечах. Руки его обладали неимоверной силой. Он любил давать волю кулакам и в драках неизменно брал верх. Выросший в военном стане среди воинов, Вахьяздата умел обращаться с любым оружием, был жесток, считая это проявлением мужественности. Его душевная и умственная неразвитость, однако, не мешала ему находить верный выход в опасных ситуациях, что вызывало уважение к нему со стороны подчиненных. Вахьяздата не был корыстолюбив и падок на женщин. Впрочем, даже незнатные женщины сторонились Вахьяздаты с его грубоватой речью и с покрытым угрями лицом. И ему приходилось довольствоваться непритязательными обозными потаскухами.
Бардия помнил о тех временах, когда цари племен окружали себя непревзойденными наездниками и силачами, поддерживая суровое родовое братство, вот почему Вахьяздата приглянулся царю своей непосредственной простотой и выносливостью. К тому же он обладал собачьей преданностью, в чем Бардия имел возможность убедиться.
Весть о смерти Прексаспа и о том, что на его место назначен знатный перс Ардиманиш, сын Оха, в Пасаргады принес Каргуш, только что вернувшийся из Экбатан.
Старый Арсам был несказанно изумлен, выслушав эту весть.
— Если честнейший Прексасп предал Бардию, тогда кому же верить? — воскликнул он. — А уж если место Прексаспа занял Ардиманиш, опозоривший род Ахеменидов множеством гнусных поступков, тогда что же делать? Возникает ощущение, что наш царь лишился рассудка, не иначе.
— Я не сказал главного, о повелитель, — с легким поклоном произнес Каргуш.
— Говори же, — приказал Арсам, желая поскорее избавиться от своих подозрений и разочарований.
И Картуш поведал о том, о чем шептались в Экбатанах на каждом углу: Бардия убит, а вместо него на троне сидит маг Смердис, необычайно похожий внешне на сына Кира.
— Об этом как раз и кричал с дворцовой башни Прексасп, перед тем как его убили по приказу царя, — добавил Каргуш.
— О боги! — вырвалось у пораженного Арсама.
В тот день на площади Пасаргад не было никаких судебных разбирательств.
Арсам позвал к себе домой градоначальника и фрашараку, чтобы поделиться с ними тем, что он услышал от Каргуша.
Шурин Арсама был склонен верить слухам.
— Это же немыслимо, чтобы Бардия казнил Прексаспа! — молвил он. — Даже если бы такое случилось, то Бардия ни за что не назначил патиакшем негодяя Ардиманиша. Кого угодно, только не его! Значит, верно то, что на троне сидит не Бардия, а его двойник.
— Этого не может быть! — возражал фрашарака. — Как можно убить царя незаметно для окружающих!? Убить во дворце, полном слуг и телохранителей!?
— Камбиз тоже был убит во дворце, — хмуро заметил Арсам, — и ни стража, ни евнухи не спасли его от гибели.
— С чего ты взял? — не согласился с другом фрашарака. — Камбиз же умер от увечий, упав с коня. Об этом все говорят.
— Камбиз был убит заговорщиками, — упрямо сказал Арсам. — Я кое-что разведал и примерно знаю, кто отважился на это. К сожалению, прямых доказательств у меня нет, но уверен: со временем они появятся.
— Скажи прямо, что ты подозреваешь Бардию в умерщвлении брата, — фрашарака пристально посмотрел на Арсама. — Обвинять в злодеянии царя, даже если правота на твоей стороне, — дело опасное.
— Бардия мертв, — промолвил шурин Арсама, — поэтому обвинять некого.
— Это всего лишь слух, — отмахнулся фрашарака.
— Уштан, ты не веришь своим ушам. Тогда, может, глазам поверишь? — произнес Арсам.
Уштан понял намек.
— И впрямь! Съезжу-ка я в Экбатаны, — с воодушевлением вымолвил он. — В свое время я оказывал услуги Бардии, не откажет же он мне в просьбе лицезреть его.
Разговоры, которые ведутся на мужской половине дома, очень скоро становятся известны и в эндеруне.
Дарий, вернувшийся из очередной вылазки по горам и дальним селениям, куда забирались все, страшившиеся правосудия, удивленно уставился на Статиру, когда та сказала ему:
— Обещай мне, что не пойдешь к своей египтянке, тогда я поведаю тебе ужасную тайну. Дело касается царя царей.
Намек Статиры пробудил в Дарий любопытство, ее тон и взгляд заинтриговали его. Он дал обещание.
Статира затащила мужа в укромную комнату и шепотом рассказала все, что ей стало известно о смерти Прексаспа и о двойнике Бардии.
Дарий не поверил жене, до того нелепым показался ему ее рассказ.
Статира обиделась.
— Не веришь, спроси у своего деда! Или у дядюшки Багасара спроси. А еще лучше расспроси-ка Каргуша, который привез эти известия из Экбатан.
Багасаром звали шурина Арсама.
Дарий предпочел не вдаваться в расспросы, полагая, что со временем лживые россказни утихнут сами собой и истина восторжествует.
Неожиданно в гости к Арсаму пожаловали Интаферн, сатрап Кармании, Мегабиз, сатрап Арахосии, и Аспатин, сын казненного Прексаспа.
Целая кавалькада всадников на разномастных поджарых лошадях проехала по узким улицам Пасаргад. В глаза бросались ярко-желтые и ярко-красные попоны с кистями и длинной бахромой; звенели уздечки, украшенные золотыми и серебряными бляшками. Кони сатрапов, их телохранителей и свиты были украшены позолоченными пластинчатыми налобниками, над подстриженными гривами топорщились красные и белые пышные перья, вставленные в специальные зажимы между лошадиными ушами.
Плащи наездников были покрыты пылью, все были в башлыках, скрывающих половину лица.
Большой двор в доме старого Арсама наполнился людьми и лошадьми; все коновязи были заняты. Туда-сюда сновали слуги, кучками стояли воины, опираясь на копья. Любопытные рабыни выглядывали из маленьких окошек поварни, которая примыкала к эндеруну.
По законам гостеприимства, прежде чем заговорить с гостями, хозяин дома должен был дать им возможность умыться и отдохнуть с дороги.
Пока гости приводили себя в порядок, Арсам изнывал от нетерпения и беспокойства. Он понимал, что сатрапы приехали к нему неспроста. К тому же с ними Аспатин, которого разыскивают слуги царя, чтобы предать смерти, как и его отца. Приезд Аспатина тревожил Арсама больше всего, ведь наверняка Интаферн и Мегабиз станут просить у него защиты для Аспатина от царского гнева. Противиться воле царя Арсам как царский судья не смел, но оттолкнуть просящего о помощи ему запрещал все тот же закон гостеприимства, а высший закон — Справедливость — повелевал выслушать гостя и поверить ему.
Наконец, приехавшие люди помылись и сменили пропыленные дорожные одежды на чистые и благоуханные. Им были поданы всевозможные кушанья и напитки, чтобы они подкрепили свои силы. Среди этого изобилия не было только вина, поскольку поить гостей вином в отсутствие хозяина дома у персов считалось дурным тоном.
Понимая, что разговор предстоит серьезный, Арсам позвал к себе своего шурина, надеясь, что тот в любом случае поддержит его. Кривить душой Арсам не умел и свято соблюдал правило: царские приказы должны быть исполнены. Возможно, ему придется выдать Аспатина царю, но хитрый Арсам хотел это сделать руками Багасара. В конце концов градоначальником является Багасар, и ему не придется нарушать закон гостеприимства, ведь Аспатин остановился не у него в доме.
Гости вошли в комнату без окон, где их ожидали Арсам и Багасар, и уселись на небольшом возвышении, устланном ковром, поджав под себя ноги. Свою обувь они оставили у входа.
Перед этим хозяин дома и его шурин расцеловали в уста каждого из гостей, следуя древнему персидскому обычаю и продемонстрировав тем самым, что все они по знатности равны друг перед другом.
Выказывая свое гостеприимство, Арсам начал с обычных расспросов о здоровье гостей, их жен, сыновей и прочих родственников. Осведомился, нет ли у них жалоб на состояние дорог в стране, по которой они ехали, добираясь в Пасаргады. Не случилось ли нападений на них разбойных людей?
Гости отвечали на вопросы, но было ясно, что им не терпится заговорить о том, ради чего они, собственно, оказались здесь.
Больше остальных проявлял нетерпение Интаферн.
Это был остроносый и остроглазый мужчина с подвижными черными бровями. Его светло-карие глаза удивительно сочетались со светло-каштановыми волосами, завитыми и уложенными в изысканную прическу. Тонкие бледные губы Интаферна были почти незаметны под густыми усами. Он был подвижен и гибок, как угорь, и в свои сорок лет казался довольно моложавым.
Мегабиз был более невозмутим, хотя был моложе Интаферна. У него были необычайно красивые голубые глаза и широкое лицо с прямым гордым носом. Светлые волосы Мегабиза, густые и вьющиеся, были расчесаны на прямой пробор и скреплены широкой повязкой. Кончики его усов были закручены кверху, борода завита в мелкие колечки.
Самый молодой из гостей, Аспатин, сын Прексаспа, был крепкого сложения, ростом выше Интаферна и Мегабиза. Глубоко сидящие серо-голубые глаза были волевыми и проницательными. Словно он мог видеть людей насквозь и заранее был готов к любым смелым поступкам. Рыжевато-золотистые волосы, завитые спиралевидными локонами, уложены так, что открывали уши. Ниспадая на плечи, эти локоны заканчивались маленькими завитками, которые шли в ряд одни над другими. В таких же завитках была небольшая борода Аспатина, которому по возрасту и чину не полагалось иметь бороду длиннее. На голове он носил такую же повязку, что и Мегабиз, только у того повязка была изготовлена из маленьких серебряных пластинок, скрепленных между собой, у Аспатина же пластинки были золотые.
— Я рад вас видеть у себя дома, почтенные, — промолвил Арсам. — И заранее готов возрадоваться вашим радостям и горевать над вашими печалями.
Таким образом Арсам давал понять гостям, что готов выслушать их.
Первым заговорил Интаферн:
— Спешу сообщить тебе, славный Арсам, что очи нашего царя покрыты тьмой. Имя Бардии и его трон присвоил себе некий Смердис из рода мидийских царей.
— Слух об этом доходил и до меня, — философски заметил Арсам, — но я не намерен этому верить, пока не услышу подтверждение из уст моего друга, который должен вернуться из Экбатан.
— Можешь проститься со своим другом, мудрый Арсам, ведь если он узнает истину, его убьют, как убили Прексаспа, — сказал Мегабиз.
— Истина в том, что двое магов с присущим этому племени коварством завладели державой Кира, — продолжил Интаферн. — Зачем ждать посланца из Экбатан? С нами Аспатин, сын Прексаспа, который многое видел и многое знает.
Интаферн сделал паузу, как бы предлагая Арсаму самому расспросить Аспатина.
Однако Арсам взглядом попросил сделать это Багасара, зная, что тот доверяет слухам.
Отвечая на вопросы Багасара, Аспатин больше ссылался на свои беседы с отцом, который делился с ним своими подозрениями. Со слов Аспатина выходило, что лже-Бардия был бы очень скоро разоблачен, если бы рядом с ним не было его брата Гауматы, который заведует не только государственными делами, но и всеми заботами во дворце.
— Видимо, на последней встрече с царем отец окончательно уверился в том, что на троне сидит Смердис, — Аспатин горестно вздохнул, — поэтому он и решился на отчаянный шаг — объявить об этом народу с дворцовой башни. По всей видимости, выбраться живым из дворцовых покоев отец уже не рассчитывал.
— Ничего, друг мой, — Интаферн положил руку на плечо Аспатину, — твой отец будет отомщен!
— Как же объяснить, что дочь Бардии, его сестры и наложницы до сих пор не распознали подмену царя? — в раздумье произнес Арсам. — Ведь женщины ближе к царю, нежели другие. Не может быть, чтобы два схожих лицом человека были так же похожи и телом.
— Может быть, женщины и заметили какие-то перемены в царе, но боятся в этом признаться? — предположил Багасар. — А потом, как можно представить себе, что во дворце, на троне, восседает не царь, а самозванец, похожий на него? Бардия убит — кто же в это поверит?
— Неужели Смердис так сильно похож на Бардию? — обратился к Аспатину Арсам. — Ты видел царя близко?
— Несколько раз, — ответил Аспатин. — Внешне он — вылитый Бардия.
— Но ты убежден, что это не сын Кира? — опять спросил Арсам.
— Убежден.
— Когда в тебе появилась эта уверенность?
— В день смерти моего отца.
Возникла долгая пауза.
«Возможно, Аспатин жаждет мести и готов поднять меч даже на Бардию, выдавая его за самозванца, — размышлял Арсам. — С другой стороны, Прексасп не мог ошибиться. Значит, произошло неслыханное злодеяние! Но почему дочь и сестры Бардии до сих пор не разоблачили самозванца?»
Словно отвечая на мысленный вопрос Арсама, Мегабиз заметил:
— Быть может, женщины во дворце уже давно поняли, что Бардия — вовсе не Бардия. Только как же они смогут оповестить об этом знать и народ? Ведь подать весточку из гарема невероятно трудно.
Интаферн настаивал на том, что нужно действовать.
— Как? — поинтересовался Арсам.
— Нужно поднять войско против магов-самозванцев, — пылко ответил тот, — вооружить народ, призвать всю знать под наши знамена. И вперед! На Экбатаны!
— Положим, народ поднять не удастся, — рассудительно промолвил Арсам. — Бардия сделал так много, чтобы облегчить жизнь простых людей, что в каждом селении все будут поголовно за царя.
— Но ведь Бардия мертв! — раздраженно воскликнул Интаферн.
— Как ты растолкуешь это народу? — возразил Арсам. — Маг выйдет к людям, и все поверят своим глазам, а не твоим речам, Интаферн.
— А войско тем более не удастся убедить, — проворчал Аспатин. — Воины часто видят мага-самозванца и полагают, что это Бардия, поскольку Смердис столь же ловко орудует мечом, и копьем, и луком.
— Неужто Смердис натягивает лук Бардии? — удивился Арсам. — Ведь более тугого лука нет и не было!
— К сожалению, Смердису это удается, — мрачно ответил Аспатин. — Он невероятно силен.
Арсам опять задумался: «Никому, кроме Бардии, не удавалось до конца натянуть тетиву его тугого лука. Некоторые силачи могли натягивать этот лук самое большее на две ладони. Определенно, тут какая-то путаница. Скорее всего, Бардия жив и здоров! Вот почему сестры и наложницы царя не проявляют никакого беспокойства.»
Арсам поделился с гостями своими сомненьями.
— Именно потому, что Смердис натягивает до конца лук Бардии, и убеждает любого воина и военачальника в том, будто он — сын Кира, — горячился Аспатин. — А то, что любимый конь царя сбросил самозванца наземь, едва тот сел на него, очень скоро забылось. Забылось по той причине, что Смердис продал коня Бардии, дабы не ездить на нем больше. А вот мой отец уже тогда заподозрил неладное. Затем Смердис распустил бактрийцев и окружил себя мидянами. Это ведь тоже неспроста…
— Конечно, неспроста, — вставил Интаферн. — Бактрийцы очень хорошо знали Бардию, и царь знал поименно всех своих телохранителей-бактрийцев. Чтобы не выдать себя какой-либо оплошностью, Смердис поскорее избавился от бактрийцев, как перед этим избавился от бактрианки, жены Бардии…
— Именно разоблачение лже-Бардии Прексаспом пред его гибелью и есть основное доказательство того, что братья-маги захватили трон Ахеменидов, — сказал Мегабиз. — Прексасп потому и был убит магами, что он разоблачил их подлый замысел.
— Мне кажется подозрительным то, что на место Прексаспа был назначен Ардиманиш, которого Бардия не выносил, — поделился своими подозрениями и Багасар. — Это тоже доказывает, что на троне сидит не Бардия.
— Ардиманиш глуп, поэтому маги приблизили его к себе, — сказал Аспатин. — Я удивляюсь, как Ардиманиш оказался в Экбатанах, ведь он всегда держался подальше от царского дворца, зная о том, что Бардия его терпеть не мог.
Однако Арсам все еще не желал верить в то, что Бардия мертв. Он предложил покуда ничего не предпринимать и дождаться из Экбатан его друга Уштана.
— Уштан близко знаком с Бардией, — молвил Арсам. — При личной встрече с царем он непременно поймет, кто перед ним: Бардия или его двойник. Одним внешним сходством Уштана не провести.
Мегабиз и Аспатин разочарованно переглянулись.
Интаферн уныло произнес:
— А я-то понадеялся, что Арсам-ахеменид возглавит поход на Экбатаны.
Арсам удивленно вскинул брови.
— Почему я?
— У тебя больше прав на царский трон, нежели у любого из нас, — ответил Интаферн.
— К тому же народ тебя любит, — вставил Мегабиз. — Если весть об убийстве Бардии и о воцарении его двойника-мага прозвучит из твоих уст, о благородный Арсам, простолюдины отнесутся к твоим словам с доверием.
— О многомудрый Арсам! — Аспатин умоляюще сложил руки. — Спаси державу великого Кира! Отними царский трон у подлых магов!
— Мы все пойдем за тобой! — воскликнул Интаферн.
Арсам был смущен и раздосадован такими призывами, но виду не подал. В свои преклонные годы он вовсе не страдал честолюбием, не стремился к царской власти. Тем более в семьдесят лет не хотел он ввязываться в такую смуту, которая неминуемо всколыхнет все огромное Персидское царство. Умудренный жизненным опытом, Арсам знал, что те, кто сейчас призывает его занять трон Ахеменидов, при первой же неудаче могут бросить его на произвол судьбы.
Поэтому Арсам непреклонным тоном повторил:
— Я намерен дождаться Уштана. Только он разрешит мои сомнения.
Багасар, желая сгладить возникшую напряженность, предложил Интаферну, Мегабизу и Аспатину не уезжать из Пасаргад до возвращения Уштана.
Гости согласились, не видя иной возможности сделать Арсама своим предводителем.
Дни проходили за днями, а Уштан все не возвращался.
Внезапно в доме Арсама объявился Гистасп.
— Откуда ты? — спросил сына Арсам, предчувствуя недоброе.
— Из Суз, — ответил Гистасп. — Отана вызвал меня из Гиркании, чтобы известить об ужасном злодеянии, отец. Бардии нет в живых.
И Гистасп в немногих словах поведал отцу все то, что Арсаму и так уже было ведомо.
Не заметив на лице отца признаков потрясения, Гистасп удивился:
— Ты уже знаешь об этом?
Арсам молча кивнул.
— Но откуда?! — воскликнул Гистасп.
— Плохие вести распространяются по свету быстрее хороших, сын мой, — Арсам пожал плечами. — Лучше скажи, как об этом узнал Отана?
— От дочери, — ответил Гистасп. — Его дочь — в царском гареме. Ее зовут Фейдима.
— Фейдиме показалось что-то подозрительным в царе? — поинтересовался Арсам.
— В том-то и дело, что не показалось, отец, — горестно вздохнул Гистасп. — Фейдима уверена, что царь лишь похож на Бардию. Но это не Бардия. В этом же убеждена Атосса, его сестра.
Старый Арсам был близок к отчаянию. Все складывалось вопреки его желанию, меньше всего ему хотелось еще раз убедиться в достоверности слухов. У него оставалась последняя надежда — Уштан.
«В конце концов и Атосса может ошибаться, — упрямо продолжал стоять на своем Арсам в своих мысленных рассуждениях. — Женщинам доверять нельзя. Они глупы и ветрены! Это просто смешно — довериться женщинам и поднять оружие на сына Кира!»
Пришло время — и наконец-то возвратился домой и Уштан.
Едва завидев друга на пороге своего дома, Арсам бросился к нему, желая немедленно расспросить его о царе, дабы рассеять наконец свои мучительные тревоги и сомненья. Последние несколько дней он не мог ни есть, ни спать, до такой степени был вымотан долгим ожиданием.
— Говори же, Уштан, говори! — задыхаясь от волнения, потребовал Арсам, уединившись с другом в своих покоях. — Ты видел царя?
— Нет, не видел. — Уштан печально вздохнул, опускаясь на стул. — Меня даже не пустили во дворец. Со своей просьбой я был вынужден пойти к хазарапату. Но и хазарапат не стал со мной разговаривать, отослав к патиакшу. А патиакш ныне Ардиманиш, как ты знаешь. О чем мне разговаривать с этим негодяем? Я и вернулся домой.
— Ты что же, даже не попытался пробиться на прием к царю под каким-либо иным предлогом? Или обманом? Или переодеться в дервиша, жреца? — возмутился Арсам.
— Да пытался я, — раздраженно ответил Уштан. — Мне ли не знать, как это делается. Все было тщетно! Во дворце полностью сменили стражу, много новых евнухов, где их только понабрали! Я не встретил ни одного знакомого лица. Самое печальное, что царя окружают сплошь мидяне, персов рядом с ним почти нет.
Арсам не скрывал своего разочарования. У него было такое ощущение, что лучший друг просто обманул его.
— Я так надеялся на тебя, Уштан, — сердито промолвил Арсам. — А ты меня подвел!
— Что ж я мог сделать, Арсам? — Уштан всплеснул руками. — Превратиться в голубя и залететь в царские покои через окошко?
— А мне что теперь делать?
Арсам рассказал другу о людях какие гостят у него. И о том, на какое опасное дело они его подбивают. Даже его сын заодно с ними!
Уштан ответил не задумываясь:
— Мне кажется, Арсам, что правота на стороне Гистаспа и остальных. Я сам больше склоняюсь к мысли, что Бардии нет в живых. Я советую тебе отбросить колебания и взять в руки знамя, которое они тебе предлагают.
— Это заговор, Уштан. Понимаешь? — медленно произнес Арсам. — Заговор против царя.
— Бардия мертв, судя по всему… — Уштан не успел договорить, как Арсам сердито перебил его:
— Это все слухи и кривотолки, дружище! А вдруг всю эту кашу нарочно заварил сам Бардия, тем самым подталкивая особо недовольных к мятежу? Ты говоришь, что вокруг царя полно мидийцев, а чему тут удивляться? Мидийская знать устала от войн и поддерживает миролюбивые идеи царя, в то время как знатные персы в большинстве своем глухо ропщут, они жаждут новых походов и грабежей. Вот Бардия и решил спровоцировать их на восстание — и уничтожить своих противников. Способ известный.
Видя, что Уштан озадаченно молчит, Арсам уже более спокойным голосом продолжил:
— Я верно служил великому Киру, не считая унизительным для себя склонять пред ним голову. Я был предан старшему сыну Кира, хотя Камбиз часто бывал несправедлив к своим приближенным. Мне доподлинно известно, что Камбиз нашел свою смерть от рук заговорщиков. Может, эти люди и младшему сыну Кира готовят ту же участь, желая прикрыться моим именем. Кто знает? По моим подозрениям, Интаферн и Мегабиз повинны в смерти Камбиза, — негромко добавил Арсам и прижал палец к губам: дескать, об этом следует помалкивать.
В тот же день Арсам поставил своих гостей в известность, чтобы они не рассчитывали на него в своих коварных замыслах против царя.
Однако Интаферн, Мегабиз и Аспатин не были особо расстроены отказом Арсама, ибо в лице Гистаспа обрели не менее сильного единомышленника и союзника. То, что они ранее предлагали Арсаму, Гистасп одобрил, только предложил обсудить вопрос о престолонаследии вместе с Отаной и Гобрием, которые также имели право на царский трон.
Все четверо без долгих колебаний собрались ехать в Сузы.
Перед отъездом Гистасп уговорил отца отпустить с ним и Дария.
Арсам уступил желанию сына — с одним лишь условием: Дарий не должен быть замешан в кровопролитии и постыдных делах, коими Арсам полагал любую борьбу за власть…
Эта страна называлась Элам. Однако со времени персидского господства за ней от главного города Эламитов Сузы укрепилось другое название — Сузиана. Впрочем, коренных жителей этой страны персы чаще всего называли киссиями. Племя киссиев издавна населяло равнинную часть Элама.
Горный Элам, расположенный южнее Мидии и соседствующий с ней, был непригоден для земледелия. Населявшие его племена занимались охотой и скотоводством, еще они отличались воинственностью и за проход по своей территории взимали дань даже с персидских царей.
Равнинный же Элам, ограниченный с северо-востока горными вершинами, с юга — водами Персидского залива, а на западе — полноводной рекой Тигр, славился хлебными нивами, садами и виноградниками. Процветало здесь и коневодство. Горы закрывали путь холодным ветрам, а близость моря смягчала знойное дыхание месопотамских полупустынь.
Город Сузы, расположенный на реке Хоасп, был огромен. Городские кварталы, не обнесенные стенами, соединялись с зелеными парками и цветущими садами предместий. После тесных улочек Пасаргад Сузы показались Дарию зеленым раем, где теплый ветер разносит по округе не множество мелких песчинок, а сочный аромат густой листвы, плавный тягучий шум которой, волнуемой напором воздушных масс, ощущался повсюду.
Дворец Отаны стоял на городской окраине, скрытый со всех сторон густыми рощами, где свободно бегали зайцы, антилопы и олени. Лесные насаждения были окружены широким и глубоким рвом, наполненным водой из Хоаспа. Сразу за рвом теснились усадьбы знати, обнесенные глинобитными дувалами, над которыми высились стройные пальмы, развесистые платаны и тополя.
Весь путь от Пасаргад до Суз Дарий краем уха слышал обрывки разговоров о том, как и где лучше всего расправиться с магами-самозванцами. Споры об этом не прекращались ни на стоянках, ни в дороге. Особенно усердствовал Интаферн, настаивавший дерзко напасть на магов прямо во дворце. Аспатин и Мегабиз возражали. Гистасп же чаще выступал в роли примирителя всех троих, ибо у них иной раз доходило до брани и взаимных оскорблений.
Гистасп не привлекал Дария к этим спорам и даже всячески старался оградить сына от них.
То же самое было и в Сузах.
Дарий жил в одних покоях с отцом, но тот не брал его с собой на тайные совещания, хотя не скрывал от сына истинных намерений заговорщиков. Дария это обижало. Он не раз пытался вызвать отца на серьезный разговор: ему хотелось убедить Гистаспа в том, что необходимо покарать убийц Бардии.
Ответ Гистаспа был неизменным:
— Я вовсе не намерен оставлять тебя в стороне, сын мой. Но жди своего часа!
В распоряжении Дария были слуги и евнухи сузийского сатрапа, которые показывали ему местные красоты, сопровождали его в конных прогулках по широким аллеям парка, на городских улицах и в толчее базаров.
Каждый вечер Дарий ложился спать, переполненный впечатлениями от увиденного днем. Нечто подобное он уже испытал, побывав в Вавилоне и в городах далекого знойного Египта.
В один из вечеров Гистасп привел сына в круглую комнату, разделявшую их спальни, усадил в низкое кресло и попросил выслушать его, не перебивая. Серьезность отца передалась и Дарию, он почувствовал приближение чего-то значимого и неизбежного, которое должно было коренным образом изменить его дальнейшую судьбу.
— Когда Кир Великий двинулся в поход на массагетов и уже собирался переправлять войско через реку Яксарт, в ночь перед переправой ему вдруг привиделся странный сон, — начал Гистасп тоном человека, открывающего тайну. — Царь увидел во сне тебя, сын мой. За твоею спиною реяли огромные крылья, причем простирались они на весь Восток — от моря до моря. Твоя держава была могучей и непобедимой, а на голове твоей — прямая тиара… Тогда Кир призвал к себе жрецов-предсказателей, и те напророчили ему, будто сон его предвещает ему скорую гибель, а Персидское царство, став еще более могущественным, перейдет к тому юноше, которого Кир увидел во сне и который будет властвовать над Персией долгие годы, приумножая славу Ахеменидов.
Выслушав жрецов, Кир приказал мне, чтобы я возвращался в Персиду, и повелел взять тебя под стражу, Дарий. Царь собирался решить твою судьбу после войны с массагетами. Однако в последнем сражении Кир нашел свою смерть. Таким образом, сбылась половина его вещего сна. И вот теперь пришел черед другой половины…
Гистасп умолк и пристально посмотрел на сына.
От этого взгляда Дарию стало не по себе. Под силу ли ему стать царем столь обширной державы?
— О божественном предопределении знаем теперь лишь ты и я, сын мой, — сказал Гистасп, положив руку на плечо Дария. — Из тех жрецов-толкователей в живых не осталось никого. И это к лучшему. Вот, Дарий, теперь ты знаешь, почему я взял тебя с собой.
— Неужели твои сообщники готовы уступить мне царский трон? — немного растерянно промолвил Дарий, взирая на отца.
— Наши сообщники, — поправил сына Гистасп, отрицательно покачав головой. — Нет, никто из них добровольно не уступит царскую тиару ни мне, ни тебе. Каждый надеется примерить ее на себя, если заговор удастся и маги будут умерщвлены.
— Не понимаю, отец… — пробормотал Дарий. — А как же божественное предопределение?
— Вещее провидение предрекает тебе в будущем царскую тиару, сын мой, — назидательно проговорил Гистасп. — Но это не означает, что ты должен пребывать в праздном ожидании. Воцарение, сын мой, — это зачастую игра со смертью, где не существует правил. Путь к трону иной раз пролегает по трупам и врагов, и тех друзей, что стали врагами. Здесь одной храбрости и умения владеть оружием мало, нужно еще обладать хитростью и жестокостью. Не беспокойся, Дарий. Я помогу тебе. Ты будешь царем!
Заговорщики вознамерились осуществить свой замысел во время праздника в честь Митры, когда будет царить всеобщее веселье. Во дворце по такому случаю не обходилось без шумного застолья. Атосса обещала через преданных ей евнухов известить заговорщиков, в какие покои отправится на ночь маг-самозванец и где будет ночевать его брат. За время, оставшееся до праздника, Гистасп успел встретиться с Ардиманишем и склонить к заговору и его. Новый патиакш пользовался доверием братьев-магов и мог беспрепятственно передвигаться по дворцу.
Гобрий убедил участвовать в этом деле своего друга Гидарна, который командовал войском, размещенным в Сирии и Финикии. В случае неудачи заговорщики рассчитывали с помощью Гидарна бежать на финикийском корабле.
Добравшись до Экбатан порознь, заговорщики собрались все вместе в доме сестры Отаны и еще раз обсудили план действий. Каждый взял с собой нескольких верных слуг, которые должны были дожидаться своих господ неподалеку от дворца, держа наготове лошадей.
Аспатину пришлось остаться в Сузах, ибо за его голову маги были обещали огромное вознаграждение и его запросто могли опознать и выдать в Экбатанах.
— Ежели наш замысел сорвется, вряд ли кому-нибудь удастся вырваться из дворца живым, — высказал свое мнение Ардиманиш, который знал, сколь многочисленна дворцовая стража. — Самое лучшее — это спрятаться во дворце. Я знаю несколько укромных мест. Там нас не скоро отыщут.
— Но все-таки могут отыскать? — опасливо поинтересовался Мегабиз.
— Разумеется, — без колебаний ответил Ардиманиш. — Мы же не мыши и не бесплотные тени. Поэтому надо постараться, чтобы все прошло как нельзя удачно. После убийства магов начнется суматоха, и тогда ускользнуть будет куда легче.
— Я же говорил, что нужно было привести в Экбатаны отряд воинов из Сирии, — мрачно заметил Гидарн. — В трудную минуту можно было бы уповать на помощь копейщиков и щитоносцев, а не на горстку слуг.
— Мы это уже обсуждали, Гидарн, — сдерживая раздражение, сказал Отана. — Войско, хоть конное, хоть пешее, невозможно привести в Экбатаны незаметно. Уверен, что у магов-самозванцев по всей Мидии имеются соглядатаи. Полагаться мы можем лишь на свои силы, да еще на удачу.
— Нас могут разоружить при входе во дворец, — промолвил Гидарн, которому все меньше нравилась эта затея.
— Ничего страшного, — сказал Ардиманиш, — у меня есть ключи от оружейной комнаты.
— А не могут ли евнухи Атоссы как-то помочь нам? — спросил Дарий, не в силах совладать со своей внутренней робостью.
— Не знаю, — Ардиманиш пожал плечами. — Об этом Атосса ничего не говорила.
— Скажи, друг Ардиманиш, хороша ли собой Атосса? — с похотливой улыбкой спросил Интаферн. — Ты часто видишь ее?
Ардиманиш ухмыльнулся — он был падок на женщин и знал в них толк:
— Атосса недурна внешне, но лишена обаяния. Другое дело ее юная сестра Артистона…
Гистасп прервал Ардиманиша:
— Полагаю, друзья, не следует обсуждать это здесь и сейчас.
— Вот именно, — поддержал Гистаспа Отана. — У нас еще будет время поговорить о красоте дочерей Кира, когда дело будет сделано.
— Если мы останемся живы, — пробурчал Гидарн себе под нос.
Не имея за спиной преданного войска, он чувствовал в себе все более возрастающую неуверенность.
Итог совещанию подвел Гобрий:
— Не о собственном спасении следует думать, друзья, но о том, чтоб умертвить магов любой ценой, даже ценой своей жизни. Речь идет о спасении державы Кира, царства Ахеменидов, а не пришлых мидийцев. Это дело нашей чести, ибо никто кроме нас не осуществит эту справедливую месть. Пусть нас всего лишь горстка, зато мы прозрели и знаем истину, в то время как все вокруг пребывают в незнании и слепоте. Помолимся же светлым богам-язата и ляжем спать, дабы утром удача была с нами.
Заговорщики так и сделали.
На ночь Отана повелел слугам запереть все двери, опасаясь, чтобы кто-нибудь из заговорщиков не вздумал сбежать под покровом тьмы.
Рано утром Ардиманиш отправился во дворец, чтобы, как обычно, представить «царю» донесения соглядатаев, поступающие со всех концов Персиды, а также поведать о настроениях жителей Экбатан перед началом праздника. Кроме того, Ардиманиш прихватил с собой список знатных гостей, которые приехали приветствовать «царя» и вручить ему подарки, как было издревле заведено в этот день.
Заговорщики, одетые в роскошные праздничные одежды, с нетерпением ожидали возвращения Ардиманиша: им вместе с ним предстояло следовать в залу на царский прием.
За завтраком все выпили вина для храбрости, чтобы побороть волнение.
Поскольку ожидание затягивалось, вельможи начали проявлять беспокойство.
— Ну где же он? — в нетерпении восклицал Гидарн. Он метался по комнате, как птица в клетке.
Ему никто не ответил, ибо всех, мучил тот же вопрос. И еще предчувствие, будто патиакш предал их и вот-вот их схватят.
Интаферн, развалясь в кресле, был занят тем, что вытаскивал из ножен до половины голубоватый клинок своего акинака и одним ударом ладони вгонял его обратно. Сидевший напротив Мегабиз тупо взирал на однообразные движения Интаферна, иногда принимаясь шумно вздыхать, словно ему не хватало воздуха.
Гобрий сидел на скамье, закинув ногу на ногу, и поигрывал носком сафьянового сапога с серебряной застежкой. Его взгляд, устремленный в пространство, был задумчиво-сосредоточен. Рядом с ним сидел Гистасп, прислонившись затылком к деревянной колонне, поддерживающей кровлю. Он глядел в потолок, разделенный стропилами и поперечными балками на одинаковые квадраты. Отана стоял у окна, выходившего в перистиль, и не сводил глаз с дверей: если Ардиманиш появится, он неминуемо должен пройти по двору, прежде чем попасть на мужскую половину дома.
Дарий, не в силах бороться с обволакивающей его дремой после бессонной ночи и выпитого на сытый желудок вина, прикорнул в уголке на низком табурете, упершись лбом в ладонь согнутой руки. Мучительное волнение, снедавшее его, вдруг сменилось полнейшим безразличием.
Но вот наконец явился Ардиманиш, и комната наполнилась громкими раздраженными голосами.
Гидарн тянул Ардиманиша за широкий рукав длиннополого кафтана и требовал, чтобы тот выложил начистоту, почему задержался так долго.
— Ты наверняка заодно со Смердисом и его братцем! — наступал на патиакша Гидарн. — Ну что, какую ловушку для нас приготовил?
— Это неспроста. Это подозрительно, — вторил Гидарну Мегабиз. — Надо допросить Ардиманиша как следует. Может, он вознамерился нашими головами купить себе милость у магов!
Ардиманиш пытался что-то объяснять, но ему не давали вставить ни слова.
Гидарн держал его за одну руку, Мегабиз — за другую: оба пытались уличить патиакша в измене.
— Признавайся, Ардиманиш, с кем ты? — угрожающе промолвил Интаферн, вынимая из ножен кинжал. — С нами или с магами? Говори правду, покуда я не отрезал тебе язык!
Отана решил вмешаться и, растолкав обидчиков Ардиманиша, обратился к нему спокойным голосом:
— Мы извелись от ожидания, друг мой. А тебя все нет и нет. Что случилось?
— И не вздумай лгать! — пригрозил Интаферн из-за плеча подошедшего Гистаспа.
Гистасп оттеснил Интаферна и ободряюще кивнул Ардиманишу:
— Не слушай Интаферна, дружище. Он просто не выспался.
Гобрий в это время успокоил Гидарна, который твердил, что им всем нужно спасаться бегством, пока не поздно, что он не доверяет Ардиманишу.
— Магов во дворце нет, — Ардиманиш в изнеможении рухнул на табурет. — Я разговаривал с дворецким, с патизейтом[49] и с начальником стражи. Все говорят одно и то же: дескать, царь и хазарапат перед самым восходом солнца сели на коней и уехали на Священную гору. И когда вернутся, неведомо.
— Все ясно, — Мегабиз ткнул пальцем в Ардиманиша. — Ты предупредил их заранее, и они успели скрыться.
— Я предчувствовал это! — гневно воскликнул Гидарн. — Мы доверились негодяю!
— Отдайте мне Ардиманиша! — Интаферн угрожающе зазвенел акинаком, вытащив его из ножен.
— Тихо! — повысил голос Гистасп и оглядел всех грозным взглядом. — Если бы Ардиманиш нас предал, он не явился бы сюда один. Мы теперь сражались бы с дворцовой стражей либо уже валялись обезглавленные, если бы Ардиманиш с самого начала вел двойную игру.
И в наступившей тишине Гистасп вновь обратился к патиакшу:
— Как ты думаешь, куда могли отправиться маги?
— Я знаю, куда они отправились, — ответил Ардиманиш. — Мне сказала Атосса. Смердис и Гаумата ускакали в крепость Сикайавати, они намерены оставаться там до окончания праздника.
— Что подвигло их на это? — спросил Отана.
— Обычная предосторожность, — ответил Ардиманиш. — Гаумата полагает, что чем меньше его брат будет общаться с людьми, лично знавшими Бардию, тем больше уверенность, что их злодеяние не будет раскрыто.
— А как же гости? — поинтересовался Гобрий. — Ведь они собрались, чтобы поприветствовать царя и вручить ему свои подарки…
— Гостям будет объявлено, будто бы царь отправился на Священную гору, чтобы в этот торжественный день помолиться Солнцу за благополучие всех персов и мидян, — сказал Ардиманиш. — Дары, привезенные царю, можно будет вручить патизейту. Собственно, и в присутствии царя любые приношения вручаются ему же.
— Что будем делать? — громко спросил Отана, обращаясь ко всем.
— Самое лучшее — это разойтись, — заявил Гидарн. — Не скакать же нам вслед за самозванцами в Сикайавати!
— А почему бы и нет? — подал голос пробудившийся Дарий.
Все изумленно обернулись на него. Никто из заговорщиков не воспринимал всерьез сына Гистаспа, полагая, что он ввязался в это дело, лишь повинуясь воле отца.
Гидарн презрительно усмехнулся, давая понять, что на столь нелепый вопрос ответа не требуется.
— Юноша, можешь дремать дальше, — с нескрываемой ехидцей бросил Дарию Интаферн. — Твоего мнения здесь никто не спрашивает.
У Дария щеки вспыхнули огнем. Он резко вскинул голову и встретился взглядом с Интаферном. В глазах у Дария был вызов.
— Атосса призывает нас действовать, — как бы между прочим вставил Ардиманиш.
— Глупая женщина! — небрежно обронил Гидарн. — Что она в этом смыслит?
— Я думаю, нам нельзя отступать, — сказал Гобрий. — Пусть в Сикайавати, но мы должны добраться до магов.
Другого такого случая может не быть. Нынче в Экбатанах собралась почти вся персидская знать — это удобный момент, чтобы объявить об убийстве Бардии и самозванце, занявшем престол.
— И об убийстве обоих самозванцев, — добавил Гистасп. Отана переглянулся с Гистаспом и понял его без слов.
— Клянусь Митрой, нам надо попытаться, — сказал он. — Маги уверены, что они в полной безопасности, находясь в крепости. Нужно воспользоваться их беспечностью.
— Ты сошел с ума, Отана! — невольно вырвалось у Гидарна. — Как ты можешь поддаваться на призыв глупой женщины и юнца? Пойми, в Сикайавати находится преданный магам гарнизон из семисот воинов. Нам не одолеть их, даже если с нами будет сам Вэрэтрагна[50]!
— Вэрэтрагну нам заменит хитрость, — промолвил Отана, сощурив большие миндалевидные глаза.
— Гидарн прав, — засомневался Мегабиз, — это бессмысленная затея.
— Случайно Атосса не подсказала тебе, как нам восьмером расправиться с целым гарнизоном крепости? — язвительно обратился к Ардиманишу Интаферн. — А может, давайте, спросим у Дария — он даст нам дельный совет…
Интаферн взглянул в сторону Гистаспа.
Гистасп, не обращая внимания на язвительный тон Интаферна, заговорил с сыном серьезным голосом:
— Ты слышал вопрос Интаферна?
Дарий молча кивнул.
— Что ты можешь ему ответить?
— Я знаю, что надо делать, отец.
— Говори. Мы слушаем тебя.
— Нужно послать меня в Сикайавати под видом гонца, — сказал Дарий, слегка волнуясь. — Я скажу магам, будто в Экбатанах началось восстание. Будто бы среди знатных персов, собравшихся в царском дворце, распространился слух об убийстве Бардии. Скажу, что царская стража разбежалась и в городе царит неразбериха. Затем следом за мной в крепости объявится Ардиманиш, который подтвердит мои слова. Вместе с Ардиманишем прибудете все вы, якобы не поверившие слухам и готовые сражаться за истинного сына Кира. Таким образом мы все проникнем в крепость без всяких подозрений и во время совета, на который маги непременно соберут нас, мы и осуществим задуманное.
— А как мы выберемся из крепости, убив Смердиса и его брата? — поинтересовался Гидарн. — Ведь нам никто не откроет ворота без приказа тех же магов. И что мы тогда станем делать?
Поскольку Дарий растерянно молчал, за него ответил язвительный Интаферн:
— Сын Гистаспа хочет сказать, что после свершения справедливого возмездия всем нам придется доблестно сложить головы в неравной схватке, дружище Гидарн. Разве можно думать о собственной жизни, когда речь идет о спасении Персидской державы?
Отане не понравился его тон.
— Зачем ты ввязался в это дело, Интаферн, раз не готов к самопожертвованию? — с осуждением проговорил Отана. — Разве не ясно было с самого начала, что задуманное нами чревато смертельным исходом для всех нас? Еще в Сузах мы все единодушно высказывались за то, что ради высокой цели можно и пожертвовать собой. Теперь же выясняется, что кое-кто из нас слишком дорожит своей шкурой.
Гидарн пробормотал смущенно:
— Мы же не договаривались на самом деле сложить головы ради этой цели. В Сузах мы обдумывали любые возможности, чтобы избежать этого.
— Главная цель все же — убить магов! — сделал акцент Отана. — А уж потом будем думать о спасении. Но если даже путей к спасению не останется, хотя есть возможность умертвить магов, то, я полагаю, отступать от задуманного все равно не следует. Кто не согласен со мной?
Гидарн промолчал, по его лицу было заметно, что в нем происходит внутренняя борьба.
Ардиманиш нервно кусал губы. Он не осмеливался возразить Отане, не желая выказать себя трусом.
Интаферн, уязвленный упреками Отаны, тоже хранил молчание, поигрывая рукоятью акинака, висевшего у него на поясе.
Мегабиз тоже помалкивал, глядя на Интаферна.
— Что ж, Отана, — улыбнулся Гистасп. — Все согласны с тобой. Это еще раз подтверждает, насколько бесстрашны и самоотверженны собравшиеся здесь люди.
— Значит, принимаем уловку, предложенную Дарием? — спросил Гобрий.
Он гораздо сильнее прочих рвался расквитаться с магами, ибо тяжело переживал смерть Бардии.
Отана предложил еще раз обсудить задумку Дария и ближе к вечеру приступить к ее осуществлению.
— Быть может, в темноте кому-то из нас все же удастся вырваться из крепости? — добавил он для успокоения Гидарна и остальных.
В обсуждении предстоящей акции принимали участие главным образом Отана, Гобрий и Гистасп.
Дарий из уважения к старшим помалкивал, он и так был польщен тем, что заговорщики одобрили его замысел. Все прочие присутствующие были заранее со всем согласны, однако настроились на самое худшее.
Тут появился раб и заявил, что у входа стоит евнух, присланный из дворца.
Отана велел впустить его.
То был Артасир.
Ардиманиш сразу узнал его и спросил, зачем он пожаловал.
Евнух невозмутимо поведал, что он здесь по воле царицы.
— О храбрые мужи, я пришел помочь вам расправиться с магами, — сказал Артасир.
— Какая от тебя польза, скопец? — хмуро промолвил Гидарн. — Ты наверняка и меч-то в руках никогда не держал.
— Зато я знаю подземный ход, ведущий прямо туда, где некогда жил Смердис, бывший начальник крепости Сикайавати, — так же невозмутимо продолжил Артасир. — Братья-маги непременно расположатся на ночлег в этом доме. Вы сможете незаметно проникнуть туда и так же незаметно уйти. Никто в крепости не знает об этом тайном ходе. Никто, кроме Смердиса и Гауматы.
Надо было видеть, какой радостью засветились лица заговорщиков после слов евнуха. Угрюмость Интаферна как рукой сняло. В Ардиманише проснулась его неизменная шутливость. Гидарн, приободрившись, похлопал евнуха до плечу, назвав его посланцем Судьбы. А Мегабиз за столь добрую весть подарил Артасиру перстень с изумрудом.
Отана и Гобрий на радостях выпили вина за здоровье Атоссы.
Осушили по чаше и Гистасп с сыном.
Теперь ни у кого не оставалось сомнений, что задуманное ими осуществится почти без риска для жизни.
Путь от Экбатан до крепости Сикайавати занимал не более шести часов верховой езды. Дорога в крепость вела по горным тропам. За горами находилась плодородная равнинная область Нисайя, славящаяся табунами быстрых и выносливых лошадей.
Крепость Сикайавати запирала единственный горный проход в Нисайю со стороны Экбатан.
В Мидии, где племена издревле враждовали между собой, было много крепостей. Местные племенные царьки-кави часто возводили крепости близ важных дорог, возле спусков в долины и в горных проходах. Зачастую с башен одной крепости на вершине соседнего перевала можно было увидеть зубчатые стены другой крепости. Теперь, когда межплеменные распри прекратились, некоторые из крепостей пустовали: жители гор спустились на равнину, занялись земледелием и разведением скота.
Уже сгустились сиреневые сумерки, когда заговорщики добрались до места, где начинался подземный ход в крепость.
Их было семеро, Гистасп остался в Экбатанах. На этом настоял Отана, заявивший, что при удачном стечении обстоятельств они и всемером справятся с двумя магами, но если вдруг их обнаружат и никому спастись не удастся, то Гистаспу надлежит организовать новый заговор. Никто не стал спорить с Отаной, в том числе и сам Гистасп.
Из-за гор выплыла луна и тут же скрылась в облаках. Порывистый ветер шелестел в зарослях дикого миндаля и орешника.
Едва приметная тропа вела вниз по склону горы, за которой находилась крепость Сикайавати. Стены и башни виднелись с горной вершины, поросшей деревьями, на которой остановились заговорщики, чтобы перевести дух.
Спустившись с горы, Артасир довольно долго плутал в густой дубраве, пока не отыскал то, что нужно. Заговорщики последовали за ним, ведя лошадей в поводу. Дарий, кроме своего коня, вел еще и лошадь Артасира.
Евнух опустился на колени и стал разгребать руками сухие опавшие листья, под которыми оказалась деревянная крышка, обитая потемневшей от времени кожей. У Артасира не хватило сил, чтобы поднять ее. Лишь с помощью Гобрия и Мегабиза евнуху удалось это сделать.
Зажженный факел осветил грубые каменные ступени, выбитые в горе и уходящие вниз.
Широкоплечий Мегабиз недовольно пробурчал:
— Здесь очень узко. Я не смогу пролезть.
— Узок только спуск в подземелье, — успокоил его Артасир, — внизу проход широкий, и своды довольно высоки.
— Что ж, тогда вперед, — Мегабиз подал евнуху факел. Артасир заикнулся было об отдыхе, долгая скачка верхом сильно вымотала его, он еле держался на ногах.
Но Отана, который был за старшего, не хотел и слушать об отдыхе.
Кряхтя евнух первым полез в узкий проход, держа факел над головой. За ним последовал Дарий, которому было велено помогать Артасиру и заодно следить за ним. За Дарием втиснулся Интаферн, как самый гибкий и подвижный, у него тоже был факел. За Интаферном двигался Отана. За Отаной следовал Ардиманиш. Затем с факелом шел Гидарн. За Гидарном двигался Мегабиз. Замыкающим был Гобрий, у которого тоже был факел.
С лошадьми остался конюх Отаны, которого заговорщики взяли с собой с этой целью. Лошади должны быть наготове, когда они вернутся обратно, правда, многие из заговорщиков сомневались в этом.
В подземелье стоял затхлый, спертый воздух, и факелы очень скоро стали гаснуть один за другим. К счастью, факел Артасира погас самым последним, когда большая часть подземного тоннеля была уже пройдена. Остаток пути заговорщики проделали в кромешной тьме, держась друг за друга.
Тоннель упирался в дубовую дверь, ведущую в обширный прохладный подвал, где хранилось кунжутное масло. Это чувствовалось по запаху.
Обессиленный Артасир снопом повалился на земляной пол. Он тяжело натужно дышал.
Заговорщики, один за другим ввалившись в подвал, спотыкались в темноте о распростертое на полу тело евнуха. Гидарн даже наступил на него ногой. Артасир слабо застонал. В следующий миг об евнуха споткнулся Мегабиз и грохнулся рядом. Гобрий, стоя в дверях и не видя ничего перед собой, окликнул Мегабиза: «Что случилось?» Мегабиз только выругался в ответ.
Во мраке прозвучал сердитый голос Отаны, призывающего к тишине.
Интаферн принялся высекать кресалом искры, пытаясь запалить жгут из сухого сена. Такие жгуты были у всех заговорщиков, ибо Артасир заранее предупредил, что в подземелье факелы плохо горят. Вспыхнувший огонь выхватил из густой тьмы суровое лицо Отаны в надвинутой на брови шапке, сверкающие белки глаз стоящего рядом с Отаной Мегабиза, орлиный профиль Интаферна. Ардиманиш и Дарий подожгли еще два пучка соломы. Света стало больше. Явственно обозначились стоявшие в ряд большие глиняные сосуды и деревянный свод над головой с толстенными балками перекрытий.
— Веди дальше, — приказал Отана Артасиру.
Гобрий помог евнуху подняться на ноги.
Из подвала наверх вела каменная лестница, довольно широкая, по ней могли двигаться в ряд два человека.
Над верхними ступенями лестницы в потолке можно было легко различить крышку квадратного люка. Это и был ход в жилище магов.
Сжигая последние жгуты сена, заговорщики сгрудились на лестнице, пытаясь поднять крышку люка, но она не поддавалась.
— Там что, замок? — злым шепотом спросил у Артасира Гидарн.
— Не знаю, — пролепетал в ответ евнух, полуживой от усталости и страха. — В прошлый раз над люком стоял большой сундук.
— Когда это — в прошлый раз? — подозрительно спросил Ардиманиш.
Артасир не успел ответить.
Мегабизу, Отане и Гобрию втроем удалось-таки приподнять крышку люка и просунуть меч в образовавшуюся щель.
— Похоже, наверху действительно стоит сундук, и очень тяжелый, — промолвил Гобрий, вытирая пот со лба. — Как же нам его сдвинуть?
— Нужно поднимать крышку вшестером, а одному попытаться проскользнуть наверх, едва щель станет достаточно широка, — предложил Дарий.
Ему возразили, что на верхних ступенях могут поместиться лишь три человека.
— Еще трое пускай встанут чуть пониже и действуют дротиками вместо рук, — Дарий показал, как лучше это сделать.
— Смышленый у Гистаспа сын, — усмехнулся Интаферн, но уже без всякого намека на язвительность.
Шестеро заговорщиков, объединив свои усилия, снова налегли на крышку люка. Дарий как самый молодой и стройный решил выбраться наверх первым. Проделал он это с гибкостью змеи и проворством акробата. Правда, при этом он ненароком заехал кому-то локтем в лицо и толкнул Отану ногой в грудь.
Сдвинув сундук в сторону, Дарий наконец поднял злосчастную крышку люка, и заговорщики один за другим, пыхтя и отдуваясь после затраченных усилий, выбрались из подвала. Последним на четвереньках выполз бедняга Артасир.
Заговорщики очутились в комнате. Под самым потолком виднелись два узких оконца, сквозь которые просачивался бледный лунный свет, давая возможность ориентироваться в темноте, не столь густой и осязаемой здесь, как в подземелье. На фоне беленных известкой стен явственно смутно вырисовывались темные силуэты ларей и сундуков. Видимо, это была кладовая.
Дверь из кладовой оказалась снаружи запертой.
— На сей раз там точно замок, — сквозь зубы процедил Гидарн, пробуя дверь плечом.
— Похоже, мы в ловушке, — ахнул Мегабиз. — Надо уходить!
— Еще чего! — властно возразил Отана. — Ломайте дверь!
— Да мы переполошим весь дом! — зашипел на Отану Мегабиз. — Сюда сбегутся слуги и живо поднимут тревогу.
— Мы почти у цели, — раздраженно повернулся к Мегабизу Отана. — Отступать сейчас — это верх малодушия!
Отану поддержали Интаферн и Гобрий.
— Плечом эту дверь не выбить, — проворчал Гидарн. — Давайте попробуем вышибить ее сундуком.
Заговорщики выбрали длинный тяжелый сундук, обитый медными полосами, и, взявшись, как за ручной таран, с размаху ударили им в дверь.
Дверь треснула посередине, но устояла. Только после четвертого или пятого удара эта последняя преграда превратилась в груду досок.
Заговорщики с дротиками на изготовку выскочили из кладовой в широкий коридор, освещенный огоньками светильников, стоявших в нишах стены. Из-за угла до них донесся шум приближающихся торопливых шагов.
— Куда теперь? — спросил евнуха Отана.
Артасир кивнул туда, откуда звучали шаги.
В конце короткого коридора показались два полуодетых раба с палками в руках. При виде вооруженных людей они в растерянности застыли на месте. В этот миг Гидарн и Гобрий метнули свои дротики и сразили обоих рабов наповал, благо расстояние до них было не более двадцати шагов.
— Вперед! — скомандовал Отана.
Следуя за Артасиром по лабиринтам коридора, заговорщики добрались до большой комнаты с выложенным посреди очагом и лежанками вокруг него. В очаге тлели угли. Алебастровые светильники освещали гладкий пол, выложенный блестящими разноцветными плитками. Стены были увешаны пушистыми коврами, повсюду были разбросаны расшитые узорами подушки, на двух овальных столиках стояли блюда с фруктами и пиалы для чая.
Из этой центральной комнаты проемы с циновками, заменявшими двери, вели в другие помещения. Было тихо — вероятно, в крепости все уже спали.
Ардиманиш, изнемогая от жажды, схватил с ближнего к нему стола недопитую пиалу и опрокинул ее в рот.
Внезапно у него за спиной показался какой-то человек с луком в руках. Просвистела стрела, и Ардиманиш с грохотом рухнул на столик, лицом прямо в блюдо с персиками и инжиром.
Дарий бросился к Ардиманишу и перевернул его на спину. Царский патиакш был мертв. Стрела пробила ему сердце.
Убийца Ардиманиша исчез за циновкой так же стремительно, как и появился.
— Это он! — крикнул Артасир. — Я узнал его!
— Кто? — воскликнул Отана.
— Смердис!
— Догоните его, — приказал Отана Дарию, Интаферну и Гобрию.
Остальные заговорщики во главе с Отаной стали разыскивать Гаумату. Артасира, как ненужную обузу, оставили стеречь тело Ардиманиша.
Трое заговорщиков, преследуя Смердиса, очутились на мужской половине дома. Им пришлось убить подвернувшегося под руку молодого евнуха, который пытался заслонить собою своего господина.
Смердис выпустил в своих преследователей еще две стрелы, успев ранить в ногу Гобрия и выбить Интаферну глаз.
Убегая, Смердис заскочил в небольшую темную комнату, где была дверь. Он хотел захлопнуть ее за собой, но Дарий и Гобрий не дали ему этого сделать. Выхватив свой острый кинжал, Гобрий бросился на самозванца. Смердис, отшвырнув ненужный лук, тоже схватился за кинжал. Они сцепились столь яростно, что, не удержавшись на ногах, свалились на пол и рыча продолжали бороться, нанося раны друг другу.
Дарий вбежал вслед за Гобрием и замер на месте с поднятым дротиком, глядя на два барахтающихся тела у своих ног. В полумраке было трудно различить, кто есть кто.
Гобрий, чувствуя, что Смердис одолевает его, крикнул Дарию: почему тот медлит и не наносит удар.
— Боюсь, как бы не поразить тебя, — взволнованно ответил Дарий.
— Рази нас двоих! — прохрипел Гобрий, ощутив у себя на шее железную хватку пальцев мага.
Взявши копье обеими руками, Дарий изо всех сил всадил его острое жало в мелькнувшую перед ним спину. Человек закричал от боли, это был Смердис. Дарий выдернул копье из человеческой плоти и ударил еще раз, уже более уверенно, целясь самозванцу прямо в сердце. Смердис охнул и затих.
— Ох, и силен же был мерзавец! — задыхаясь, проговорил Гобрий, с трудом выбираясь из-под мертвого тела. — Смерть уже дышала мне в лицо.
Дарий оттащил мертвеца поближе к свету и, перевернув на спину, невольно отшатнулся.
— Это же Бардия! — воскликнул он.
— Ощупай его уши, убедишься, что это не Бардия, — морщась от боли, сказал Гобрий.
Дарий потрогал голову мертвеца: одного уха действительно не было.
— Так и есть. Это Смердис.
Гобрий сидел на полу, зажимая ладонью кровоточащую рану на бедре.
Внезапно появился Интаферн, закрывая рукой левый глаз.
— Ну как вы, управились? — угрюмо спросил он, сердито пнув мертвого мага. — Оставил меня без глаза, негодяй!
— Давайте отрубим ему голову, — предложил Гобрий. Дарий вытащил из ножен меч, но Интаферн остановил его:
— Позволь мне.
Схватив мертвеца за волосы, Интаферн с хищным выраженьем на лице резким ударом акинака отделил голову Смердиса от тела и передал ее Дарию.
Затем, вытирая окровавленный акинак об одежду убитого, Интаферн обратился к Гобрию:
— Сам сможешь идти?
— Боюсь, что нет, — признался тот.
Интаферн помог Гобрию добраться до комнаты с очагом. Дарий отыскал в нише старый плащ и завернул в него отрубленную голову.
Через несколько минут появились остальные заговорщики. Отана нес голову Гауматы. Шедшие следом Гидарн и Мегабиз оба были в крови. Один был ранен копьем в плечо, у другого насквозь была пробита ладонь, которой он заслонялся от удара кинжалом.
— Дело сделано, друзья, — радостно произнес Отана. — Теперь можно уносить ноги.
Обратный путь через подземный ход заговорщики проделали с еще большим трудом, поскольку им пришлось тащить на себе мертвого Ардиманиша. Вдобавок их обременяли отрубленные головы и тяжелораненый Гобрий, передвигавшийся еле-еле. Наконец, выбравшись из подземелья, все в поту и крови, совершенно обессиленные, они упали под дубами на прошлогоднюю листву.
Луна спряталась за горами; ночь истекала.
Условным свистом Отана подозвал своего конюха, и тот привел лошадей. Конюх оказался сведущим во врачевании, перевязал раны Гидарну и Мегабизу, остановил кровотечение у Гобрия.
Рассвет застал заговорщиков уже за перевалом.
Был месяц багаядиш[51], 522 год до н. э.
Полагая, что, убив магов-самозванцев, заговорщики свершили благодеяние во славу Ахеменидов и Персидской державы, были неприятно удивлены тем приемом, какой устроила им персидская знать. Головы магов, выставленные на всеобщее обозрение в тронном зале дворца, вызвали у многих персов немало споров и кпивотолков. Если мертвая голова Гауматы ни у кого не вызывала сомнений в том, что это именно он, то голову Смердиса не только знать, но и простолюдины считали головой Бардии. Признаки, что отличали самозванца от истинного царя, остались на теле Смердиса, да и то могли служить неопровержимым доказательством лишь для обитательниц гарема. Для большинства людей, видевших «царя» всегда в одежде и на расстоянии, Смердис оставался Бардией, будь он живой или мертвый. Отсутствие же одного уха никто не воспринимал серьезным доказательством, равно как и те странности, которые замечали за «царем» в последнее время. На свидетельства жен и сестер Бардии и вовсе никто не обращал внимания, полагая, что их уста вещают то, что угодно заговорщикам. Был момент, когда знатные вельможи из царской свиты уже призвали стражу, чтобы схватить заговорщиков. И лишь вмешательство старого Арсама и его сына Гистаспа предотвратило это.
Арсам настолько хорошо знал Бардию, что после осмотра безжизненной головы Смердиса сразу понял, что это не сын Кира. То же самое сказали Уштан и Каргуш, прибывшие в Экбатаны вместе с Арсамом.
— Вы хотите казнить этих людей, обвиняя их в убийстве Бардии? Тогда казните и меня вместе с ними, — заявил царским приближенным Арсам, становясь рядом с заговорщиками. — Я готов поклясться всеми богами-язата, что вот эта выставленная здесь голова, — он ткнул пальцем в мертвые глаза Смердиса, — принадлежит кому угодно, только не Бардии. Не сыну Кира, клянусь в том!
Гистасп поддержал отца:
— Разве утверждения кадусиев, телохранителей Бардии, ничего не стоят? Ведь они все как один говорят, что царь не был одноухим. Телохранители Бардии тоже утверждают, что это голова Смердиса, а не Бардии!
— Кадусии мстят Бардии даже мертвому за то, что он удалил их от себя, — недоверчиво покачал головой знатный перс. — Кадусиям верить нельзя.
— Это не Бардия отстранил кадусиев от охраны дворца, а самозванец Смердис. И именно потому, что кадусии со временем могли распознать, что он не сын Кира, — воскликнул Отана, доказывая свою правоту.
— Зачем же тогда понадобилось убивать самозванца? — прозвучал еще один недоверчивый голос. — Надо было доставить его сюда живым, чтобы послушать, что он скажет. Легко теперь обвинять мертвеца!
— И Гаумату не следовало убивать. Ведь он в любом случае был свидетелем злодеяния, когда вместо Смердиса в крепости был убит Бардия. А как теперь это проверить?
— Видимо, Отана и его сообщники не хотели, чтобы Гаумата свидетельствовал против них, — звучали голоса недовольных.
Причем недовольных было столько, что заговорщики не успевали отвечать на обвинения, которые так и сыпались на них со всех сторон.
Наконец Гистасп предложил доставить из Сикайавати тела братьев-магов как последнее и решающее доказательство правоты заговорщиков. Поскольку все устали от споров, то предложение Гистаспа было принято. Обезглавленные тела были привезены в Экбатаны, однако до нового разбирательства дело так и не дошло.
Мидийцы, большинство из которых были из племени магов, огромной толпой ввалились во дворец, дабы отомстить за Гаумату и Смердиса. Сражение завязалось сразу в нескольких дворцовых залах, где разместились многие персидские вельможи, приехавшие в Экбатаны на праздник. Давняя вражда между персами и мидийцами вспыхнула с новой силой. Персы, и те, кто были на стороне заговорщиков, и те, кто были против них, невольно объединились и начали одолевать магов, вытеснив их на дворцовый двор.
На помощь магам пришли мидийцы из племени будиев, к которым присоединились струхаты и аризанты[52]. Побоище перекинулось в город.
Персы одержали верх лишь потому, что часть мидян сражалась на их стороне. За годы персидского господства мидийцы из племени паретакенов через обоюдные браки настолько сроднились с персами, что коренные мидийцы зачастую не делали различия меж ними. Тем более что, соседствуя с маспиями и пасаргадами, паретакены усвоили и персидский диалект, распространенный на всем протяжении юго-восточного Загроса.
Потерпев поражение, маги, будии, струхаты и аризанты бежали из Экбатан и рассеялись в горах. Мидяне пригрозили персам, что скоро вернутся в еще большем числе, чтобы жестоко отомстить им за убийство Смердиса, Гауматы и последнего мидийского царя Астиага.
Уверенность заговорщиков в том, что одержанная победа послужит сплочению персидской знати и прекратит враждебные споры вокруг убитых братьев-магов, очень скоро растаяла. Многие персидские вельможи покинули Экбатаны, видя, что заговорщики не намерены следовать древнему персидскому обычаю — выбирать царя путем народного голосования, но каждый сам норовит стать царем. Стремление же заговорщиков овладеть троном возрастало по мере того, как в Экбатаны стекались преданные им воины и слуги из Персиды, Суз, Гиркании, Сирии и Кармании. Вдобавок заговорщиков поддерживал знатный мидиец Тахмаспада, имевший в Экбатанах много друзей и родственников. По сути дела, люди Тахмаспады держали под своей властью весь город и ближние к нему селения мидийского племени бусов. Заговорщики и их сторонники-персы владели покуда лишь царским дворцом за семью стенами.
И вот наступил день, в который должно было решиться, кто же станет во главе персидской державы.
В небольшом зале со стенами из желтого известняка собралось восемь человек. То были известные нам Гистасп, Отана, Гобрий, Интаферн, Мегабиз, Дарий, Гидарн и Аспатин, сын Прексаспа.
Старый Арсам, которого тоже пригласили на это совещание, почему-то наотрез отказался присутствовать.
По старшинству первым держал речь Гистасп, заявивший, что он не претендует на царский трон, поскольку рисковал меньше остальных.
— С меня довольно того, что в претендентах на царскую тиару есть и мой сын, — сказал он в заключение.
Аспатин хотел было последовать примеру Гистаспа, сказав, что он и вовсе был в стороне от дела и прибыл в Экбатаны, когда все уже было кончено. Но заговорщики единодушно возразили против этого, в том числе и Гистасп, говоря, что если бы не Прексасп, его отец, заподозривший подмену Бардии, их заговор и вовсе мог бы не состояться. К тому же Аспатин рисковал жизнью не меньше, ибо ищейки магов-самозванцев повсюду разыскивали его сразу же после убийства Прексаспа.
Один лишь Отана предпочел помалкивать.
Это смутило Аспатина. Он сказал, что для него важнее слово Отаны, ибо именно у него в доме он нашел прибежище, да и по годам годится Отане в сыновья.
Тронутый словами Аспатина, Отана промолвил: пусть сын Прексаспа присутствует в числе претендентов на царский трон, он достоин этого.
— Но дело в том, что я вообще против самой царской власти, — добавил он, к изумлению всех присутствующих. В возникшей тишине Отана пояснил:
— По-моему, не следует опять отдавать власть в руки одного-единственного державного владыки. Это плохо для государства, ужасно для всех приближенных. Ведь вы помните, до чего доходило своеволие Камбиза, испытали на себе его жестокость и подлость. Как же может быть благоустроенным государство, если самодержец волен творить все, что пожелает? Даже самый благородный человек, будучи облечен такой непомерной властью, вряд ли останется верен своим прежним убеждениям. От богатства и роскоши, его окружающих, в нем неминуемо зарождается высокомерие, а зависть и без того присуща человеческой натуре. А у кого имеются оба этих порока, тот не гарантирован и от прочих. И тогда властелин начинает творить множество преступных деяний: одни — из-за пресыщения своеволием, другие — опять-таки из-за зависти.
Конечно, такой властелин должен быть лишен зависти, ибо ему, как государю принадлежит все. Однако по своей натуре царь зачастую относится к своим подданным, исходя из совершенно противоположного взгляда. Ведь он завидует тем, кто умнее его, кто более независим в своих суждениях, ненавидит их и убирает от себя подальше, а приближает лишь никчемных, тех, кто лицемерит и лебезит перед ним. Самодержец — это человек, с которым ладить труднее всего на свете. Более всего он склонен внимать клевете. За сдержанное одобрение его поступков он распаляется, видя в этом недостаточную к себе почтительность, а, напротив, за высокое уважение он недоволен тобой, считая льстецом. Еще раз вспомните Камбиза.
Но вот я перехожу к самому плохому. Царь вправе нарушать обычаи и традиции народа, насилует женщин, предает людей казни без всякого суда. Что же касается народного правления, то оно прежде всего обладает преимуществом перед всеми другими видами, потому что можно контролировать всех и каждого. Народ-правитель не творит ничего из того, что позволяет себе царь. Ведь народ управляет, раздавая государственные должности по жребию, и эти должности ответственны, а все решения зависят от народного собрания. Итак, я предлагаю уничтожить единовластие и сделать народ владыкой державы, ибо только у народного правления все блага и преимущества.
Эффект от сказанного Отаной был таков, что если бы он вместо этого обругал всех присутствующих самыми непристойными словами, то их удивление и разочарование были бы гораздо меньше.
— Отана, неужели ты так дурно думаешь об всех нас, полагая, что каждый из нас способен на те низости и жестокости, какие творил Камбиз? — воскликнул Интаферн, привстав со своего сиденья.
— Не пойму, что плохого в царской власти, — пожал плечами Гидарн. — Разве стоит брать во внимание Камбиза и тем более Смердиса, который и правил-то всего ничего? У персов был и более достойный правитель — Кир Великий.
— Отана, я просто не верю своим ушам, — растерянно пробормотал Гистасп. — Вот к чему привело тебя посещение греческих городов, где правит демос. Разве можно доверять могущественное государство власти толпы? Тогда начнется хаос, неразбериха…
Гобрий, только-только оправившийся от раны, взирал на Отану с немым упреком. Аспатин тоже ошеломленно молчал. Не проронил ни слова и Дарий.
— Я не хотел оскорбить никого из вас, друзья мои, — сказал Отана. — Просто я знаю, что неограниченная власть сильно меняет человека в дурную сторону. Наши предки в стародавние времена знали об этом, потому и ограничивали власть царя народным собранием. Решающее слово всегда было за народом-войском, а не за царем. Греки, живущие на побережье Эгейского моря, в свое время тоже познав самодурство царей, сделали разумный выбор в пользу демократии. Жаль, что персы пока еще не доросли до этого.
— Неужели нам, персам, следует брать пример с каких-то греков, живущих так далеко от нас? — возмутился Мегабиз. — Я тоже не считаю царей совершенными, им свойственны и грехи, и заблуждения, ибо они, в отличие от богов, смертны. Но отдать верховную власть народу? Право, Отана, это далеко не самое мудрое решение. Действительно, нет ничего безрассуднее и разнузданнее всем недовольной черни. Поэтому нам, спасаясь от высокомерия царя, недопустимо подпасть под владычество необузданной толпы. Ведь царь по крайней мере ведает, что творит, народ же в гневе вовсе не ведает этого. Откуда же, в самом деле, разум у народа, если он не учен и не обладает никакой врожденной доблестью? Очертя голову, подобно бурному весеннему потоку, без всякого рассуждения, бросается народ к кормилу правления. Не думая о благе государства, о собственном благе. Нет, пусть народовластие ценит лишь тот, кто желает зла персам!
По моему мнению, самое лучшее — это доверить верховную власть тесному кругу высшей знати, в их числе будем и мы. Ведь именно от элиты будут исходить и лучшие решения в государственных делах.
Высказав свою точку зрения, Мегабиз опустился на свое место рядом с Интаферном.
Затем слово взял Гидарн:
— По-моему, Мегабиз верно отозвался о народе. Однако у меня иной взгляд на власть олигархов. Если мы возьмем из трех предложенных нам на выбор форм правления каждую в ее самом совершенном виде, то есть совершенную демократию, совершенную олигархию и совершенную монархию, то именно царская власть заслуживает гораздо большего предпочтения. Ведь нет, кажется, ничего прекраснее правления одного мудрого властелина. Вспомните Кира Великого, который создал державу Ахеменидов, завоевал Мидию, Лидию, малоазийские греческие города, покорил Вавилон и Месопотамию, думал о благе персов, но не унижал и покоренные народы.
Царь, если он честен и благороден, безупречно управляет державою, исходя из наилучших побуждений, и при единоличной власти будут сохраняться в тайне решения, направленные против врагов. Напротив, при олигархии, если даже богатая элита и старается приносить пользу обществу, то все равно между каждым из олигархов постоянно будут возникать ожесточенные распри. Ведь каждый из них захочет первенствовать и проводить в жизнь свои замыслы. У них непременно начнется яростная вражда, междоусобица, а от этого и проистекают смуты. Несущие беды народу, кровопролития, и в конце концов побеждает средь них сильнейший — или самый коварный, и все кончается правлением одного-единственного, он-то и провозглашает себя царем. Так что и олигархия, и власть демоса недолговечны, ибо демократия тоже выдвигает одного народного вождя, который умеет убеждать или делать вид, что он — за народ, и в конце концов снова возникает единовластие. Вот почему я считаю, что лучшая форма управления государством — это монархия. Должен быть один царь, харизматический лидер, которого любят, которому верят, и народ за такого царя готов в огонь и в воду, царь дарует людям права и свободы, защищает страну от нападения врагов, он — высший судия на земле, свято хранит традиции, верен предкам. Если же он жесток и подл, народ отворачивается от него, а приближенные составляют заговор и убирают такого правителя, дабы избрать нового — достойного, честного и справедливого. Камбиз не избежал возмездия за свои деяния, Бардия был добр и прекраснодушен, но, к сожалению, пал жертвой излишней доверчивости, приблизив к себе мидийца Гаумату и его братца. Царь должен быть сильным, мужественным и дальновидным — и политиком, и воином…
С мнением Гидарна согласились решительно все, за исключением Отаны и Мегабиза. Дарий же был молчалив и сдержан.
Интаферн обратился к нему, желая услышать из уст Дария его точку зрения.
Взоры всех устремились на сына Гистаспа, невозмутимо разглядывавшего двустворчатые высокие двери из белого тополя с вырезанными на них изображениями фигур фраваши[53] в полный рост.
После паузы, собравшись с мыслями, Дарий сказал:
— Я думаю, Гидарн прав, как никто. Всей полнотою власти должен обладать царь, ибо самое худшее — это дележ власти. При этом царю следует опираться на умных советников, на элиту и на народ-войско, поскольку один человек может стоять во главе государства, но сделать государство процветающим без преданных помощников невозможно, как невозможно выиграть ни одной битвы без закаленных воинов. По-моему, взяв все самое лучшее в правлении от демократии и олигархии, персидская монархия может стать и крепче, и совершеннее. Но царь, действительно, должен быть и мудрым политиком, и храбрым воином, в этом нет сомнения.
— Золотые слова! — восхищенно произнес Гобрий. — При демократии и олигархии люди пишут законы, которые сами же нарушают, и зачастую ставят корысть выше блага государства. У персов же издревле правитель считался воплощением законов для народа. Да будет так и впредь!
Отана, поняв, что его предложение о власти демоса отвергнуто, вновь обратился к собравшимся:
— Друзья! Итак, решено: один из нас должен стать царем. Будет ли он избран по жребию, волею персидского народа или как-нибудь иначе — во всяком случае, я отказываюсь соперничать с вами. Я не желаю ни сам властвовать, ни быть подвластным и отказываюсь от царского трона с тем условием, чтобы ни я сам, ни мои потомки никогда не подчинялись никому из вас.
Все присутствующие согласились с просьбой Отаны из уважения к нему.
Затем заговорщики стали держать совет, как же справедливее всего поставить царя. Прежде всего они решили: если один из них будет избран царем, то пусть выделит Отане наследственное владение, а также жалует ему и всем его потомкам ежегодно по наилучшей индийской одежде и посылает другие почетные дары. К такому решению они пришли единодушно, ведь именно Отана первым задумал уничтожить магов-самозванцев и привлек всех остальных к заговору. Все же прочие участники заговора могут по желанию входить без доклада в царские покои, если только царь не почивает у своей жены. Решили также обязать царя взять себе супругу только из семейств заговорщиков.
О том же, кто из них станет царем, решили положиться на волю судьбы: чей конь первым заржет при восходе солнца, когда шестеро заговорщиков выедут за городские ворота, тот и будет царем. Судьба ли то была или просто жребий — как знать… Заговорщики в этом «судьбоносном» для державы решении вели себя как дети.
На этом совещание закончилось.
Дворец в Экбатанах поражал своими размерами и роскошью всякого, кто попадал сюда.
Круглые и шестигранные массивные колонны соседствовали здесь с отполированными до зеркального блеска полами из белого и розового мрамора. Закругленные створы дверных проемов всюду были украшены белыми розетками на фоне чередующихся красных и синих квадратов либо были выложены блестящими пластинками из ярко-зеленого нефрита. Стены залов были окрашены в однотонные цвета — от бордово-красного до нежно-голубого — с неизменной линией геометрических орнаментов, выполненных белой краской в верхней части стен.
Понизу стены были сплошь украшены барельефами, вывезенными мидийскими царями из поверженной Ассирии. На серо-голубоватых прямоугольных плитах из мягкого известняка и туфа резчики по камню искусно вырезали изображения охоты ассирийских царей на львов и оленей. С других плит хищно взирали странные демоны с птичьими головами и телом человека с огромными крыльями за плечами. Сцены сражений, вереницы пленников и процессии дарителей из покоренных Ассирией городов и царств — все это было мастерски изображено на фризах, окаймлявших нижнюю часть стен.
Самое большое впечатление производили огромные крылатые быки с человеческими головами. Эти исполины высотой в три человеческих роста, высеченные из черного и серого известняка, стояли у входа в тронный зал, у главных ворот и у парадной лестницы во дворце Киаксара. То были шеду — духи-покровители ассирийских царей.
Мидийцы, со своей извечной страстью перенимать чужие обычаи и приспосабливать чужих богов к своим укоренившимся священным обрядам, вывезли этих крылатых каменных демонов из древнего города Ашшура. Крылатые быки-шеду должны были оберегать покой мидийских владык. Впрочем, эти исполины не спасли мидийского царя Астиага от поражения в войне с персами, как не спасли они последних ассирийских царей от победоносных вторжений тех же мидян.
Дарий часто подолгу разглядывал человекоголовых быков, которые казались ему живыми существами. Проходя впервые мимо двух исполинских шеду при входе во дворец, Дарий воочию увидел, как эти каменные изваяния одновременно сделали шаг вперед!
Позднее Дарию объяснили, что подобный эффект достигается за счет третьей передней ноги, которая не видна спереди, зато хорошо заметна сбоку. И все же Дарию казалось, что ночами крылатые быки разгуливают по залам дворца, ему даже порой мерещился гулкий цокот их тяжелых копыт. Поэтому на ночь Дарий покрепче запирал дверь в свою спальню, хотя понимал, что она явно низковата для таких гигантов.
Однако сегодня Дарию не пришлось погулять по дворцу.
— Довольно таращиться на каменных истуканов, сын мой, — сказал Гистасп, пригласив его в свои покои. — С тобой желает встретиться Атосса, дочь Кира.
Дарий был смущен этим известием, но постарался не подать виду.
Он многое слышал об Атоссе, о том, как она умна и проницательна, как похожа на своего великого отца и внешностью, и характером. Про Атоссу говорили, что ей следовало родиться мужчиной, тогда наследие Кира оказалось бы в надежных руках.
Эта встреча была обставлена всевозможными предосторожностями. Гистасп явно старался сделать так, чтобы об этом не узнали остальные заговорщики.
Дарий был несколько озадачен таким поведением отца, но ни о чем его не спрашивал, ибо видел по его лицу, что Гистасп не расположен отвечать на прямые вопросы.
Пожилой евнух с желтым лицом сопровождал Гистаспа и Дария до узкой длинной галереи, обставленной большими кадками с землей, в которых были высажены всевозможные пышно распускающиеся растения с большими листьями и красивыми цветами. Затем евнух и Гистасп остались у подножия широкой каменной лестницы с перилами из белого мрамора, а Дарий, следуя наставлениям отца, взошел по ступеням на галерею.
Он не сразу заметил Атоссу из-за густой зелени и слепящих потоков солнечного света, падавших из узких окон. Лишь сделав несколько шагов вдоль густых насаждений, Дарий вдруг узрел впереди статную женскую фигуру в длинном розовом платье и белой накидке с бахромой.
На почтительный поклон юноши Атосса ответила изысканным приветствием:
— Луна и солнце радуются, глядя на тебя, Дарий. Возрадуюсь и я!
— Твои слова как мед, прелестная дочь Кира, — Дарий поклонился и приложил правую руку к сердцу.
Пристальный взгляд серо-зеленых глаз, подведенных сурьмой, слегка смутил Дария. Он глубоко вздохнул, не зная, что сказать.
— Так это ты убил мага Смердиса? — спросила Атосса.
— Да, — ответил Дарий, удивляясь тембру голоса, который удивительно подходил к ее внешности.
Казалось, женщина с таким удивительным грудным голосом, не слишком высокие тона которого гармонично преломлялись едва заметными контральтовыми звуками, не способна лгать и тем более нести какую-нибудь чушь. Голос Атоссы действовал на Дария слегка завораживающе, словно обволакивал, расслабляя его волю.
По взгляду Атоссы Дарий понял, что она удивлена тем, как ему, не обладавшему мощным телосложением, удалось одолеть гиганта Смердиса.
— Ты, наверное, смел и ловок? — спросила она.
Дарий ответил, что из всех заговорщиков самым смелым был, пожалуй, Гобрий, а самым ловким — Интаферн.
— Однако ловкость не спасла Интаферна от потери глаза, — заметила Атосса.
— В узком коридоре Интаферну было трудно увернуться от стрелы, — пояснил Дарий.
Атосса пожелала узнать в подробностях, как заговорщики расправились с братьями-магами.
Дарий обрисовал все случившееся в крепости Сикайавати скупыми скомканными фразами, словно стесняясь своего участия в этом деле.
«А он скромен и, кажется, не глуп, — отметила про себя Атосса, внимая Дарию. — Нос у него, конечно, длинноват, и рот не особенно красив, зато усы и борода придают ему мужественности. Он робеет предо мною — это хорошо».
— Рассказчик из тебя неважный, — с улыбкой промолвила Атосса, когда Дарий умолк. — Твой отец, хоть и не участвовал в убийстве магов, но рассказывает об этом более занимательно. Я полагаю, он поведал тебе, что ты станешь моим мужем.
Заметив тень смятения на лице Дария, Атосса удивленно приподняла одну бровь.
«Неужели я неприятна ему? — мелькнуло у нее в голове. — Этого только не хватало!»
— Боюсь, мой отец рано обнадежил тебя, — пробормотал Дарий, не смея взглянуть Атоссе в глаза. — Кто станет царем и твоим мужем, Атосса, еще неизвестно. В данном случае от моего отца ничего не зависит.
— Ты ошибаешься, мой милый юноша, — произнесла Атосса тоном метрессы. — Твой хитроумный отец уже все предопределил заранее. Царем станешь ты, Дарий.
— Но это невозможно… — Дарий был в полной растерянности. — Все зависит завтра на рассвете от моего коня. Не мог же отец заранее договориться с конем!
— Я вижу, ты вовсе не стремишься к царскому трону, дружок, — не то с одобрением, не то с осуждением проговорила Атосса, и улыбка исчезла с ее губ. — Почему? Ведь ты — Ахеменид. И ты достоин царской тиары.
— Есть люди достойнее меня, — помедлив, ответил Дарий.
«Он наивен и нечестолюбив, — с удовлетворением подумала Атосса, — именно такой супруг мне и нужен. Моего честолюбия нам хватит на двоих!»
После встречи с Атоссой у Дария возникло подозрение, что отец ведет какую-то нечестную игру. Ведь задумка с выбором царя при помощи лошади, которая должна заржать на восходе прежде других, принадлежит ему.
«Стало быть, отец подстроил какую-то ловушку, заведомо зная, что в таком состязании выиграю именно я, — размышлял Дарий. — Остальные ему поверили, полагая, что он предложил самый беспристрастный способ выбора царя. А на деле все просто купились на его обман».
Он хотел было поговорить об этом с отцом, но Гистасп куда-то исчез и не появлялся до глубокого вечера. Потратив на бесплодные ожидания остаток дня, Дарий с мрачными мыслями лег спать.
Раннее пробуждение не вызвало у него ничего, кроме головной боли. Слуга, стоявший возле его ложа, мягким, но требовательным голосом упрашивал Дария встать и одеться.
— Конь уже готов, — добавил он.
Дарий спросил, проснулся ли отец. Узнав, что отец ожидает его во внутреннем дворе, он стал торопливо одеваться.
При виде хозяина жеребец издал короткое радостное ржание. Дарий похлопал своего любимца по сильной гибкой шее. Конюх Эбар, державший жеребца под уздцы, поклонился юноше.
К Дарию приблизились отец и дед.
Старый Арсам обратился к внуку со словами напутствия, делая акцент на торжественности момента:
— Хочу верить, Дарий, что богами тебе уготован славный жизненный путь, начало которому будет положено в это утро. Молись Ахурамазде и всем богам-язата, и удача будет с тобою!
— Смелее, сын мой, — сказал Гистасп. — Ты достоин царской тиары. Предначертанное судьбою не изменить.
От пространного намека, прозвучавшего в последних словах отца, волнение в душе Дария улеглось, он успокоился.
«Даже если отец и приготовил какую-нибудь уловку, значит такова воля судьбы, — подумалось ему. — Хитрость — не подлость и потому не карается богами».
Дарий с легкостью вскочил на широкую спину своего каурого скакуна и ударил пятками в его тугие бока.
Горячий жеребец рванулся вперед, едва не сбив с ног Эбара.
Шестеро заговорщиков, каждый на своем коне, встретились на площади перед дворцом, вернее, перед внешней из семи стен, окружавших дворцовые постройки. Все были разодетыв самые лучшие одежды. И лишь один Дарий появился в короткой замшевой куртке с нашитыми на ней бронзовыми бляхами и в широких штанах, заправленных в грубые кожаные постолы. На голове у Дария был самый обычный кидарис, в то время как у прочих заговорщиков на головах красовались высокие тиары из мягкого белого войлока. Каждый из них слегка примял верх своей тиары, поскольку прямую тиару с расправленным верхом позволялось носить только царю. Видимо, каждый из соперников Дария уповал на то, что именно его конь принесет ему желанную царскую власть, тогда победителю останется сделать самую малость — расправить верх своей тиары, дабы обрести приличествующий царю вид.
Выехав из городских ворот, заговорщики остановили коней на холме, который прекрасно просматривался с ближайшей городской башни. На башне и на стене, примыкавшей к ней, собралось множество горожан, желавших увидеть воочию, как будет проходить состязание.
Шестеро всадников выстроились полукругом на плоской вершине холма, устремив взоры на восток, туда, где над далекими седыми вершинами гор уже виднелось красное зарево восходящего дневного светила.
Ждать пришлось недолго.
Как только золотистый край показался из-за ночных облаков, висевших над горами, жеребец Дария тряхнул гривой и, выгнув шею, протяжно и призывно заржал. Эхо подхватило этот призыв, и ржание Дариева коня разнеслось далеко-далеко.
Гидарн, находившийся к Дарию ближе всех, вздрогнул от неожиданности. Интаферн со злостью огрел своего коня плетью. Мегабиз в отчаянии уронил голову на грудь.
Гобрий улыбнулся Дарию и приветственно взмахнул рукой.
— Приветствие царю должно сопровождаться земным поклоном, — заметил Гобрию Аспатин и, соскочив с лошади, опустился на колени, отвесив Дарию, сидевшему на коне, земной поклон.
Гобрий без колебаний сделал то же самое.
Интаферн, Гидарн и Мегабиз нехотя последовали их примеру.
Глядя на склоненные спины своих сообщников по заговору, Дарий старался унять бурлящую в сердце радость. Одна и та же мысль птицей билась у него в голове: «Отныне я — царь! Я — царь! Царь царей!»
Словно приветствуя Дария, из-за туч на бледно-голубые небеса наконец-то выкатился красный диск солнца.
Обряд восхождения на царство проходил в Пасаргадах — городе, основанном Киром.
Дария, облаченного в одежды Кира, жрецы возвели на трон и провозгласили его избранником богов и людей, хранителем державы Ахеменидов.
Перед этим Дарию дали отведать кислого молока, овечьего сыра, кусок пресной лепешки и горсть фисташковых орехов. Столь непритязательной едой когда-то питались самые первые персидские цари, у которых не было ни дворцов, ни многочисленной прислуги.
Сидящему на троне Дарию вручили золотой жезл — символ власти, напоминающий цветок с тремя лепестками. Это был знак зороастризма: цветок означал символ жизни, дарованной всему живому Великим Творцом — Ахурамаздой. Три лепестка — три священных символа веры огнепоклонников: жить в соответствии с благой мыслью, благим словом и благим делом.
В конце обряда персидская знать в знак преданности новому царю должна была отдать земной поклон и получить царский поцелуй.
Евнух-церемонимейстер громким голосом называл имена вельмож, которые, кланяясь, один за другим подходили к царю. В числе самых первых были друзья и родственники Дария.
Когда подошла очередь Интаферна, он поклонился не так низко, как следовало, и перед тем как поцеловаться с Дарием, негромко обронил:
— Мальчишка! Ну какой из тебя царь?!
Дарий наградил Интаферна холодным взглядом и ничего не ответил на его дерзость.
За Интаферном следовал Гидарн.
— Я кланяюсь трону великого Кира, но вовсе не тебе, выскочка, — прошипел он, сверкнув глазами.
Мегабиз хоть и отвесил низкий поклон, но лишь сделал вид, что целуется с царем. На самом же деле его уста так и не дотянулись до губ Дария.
Затем к трону приблизился Гобрий. Не успел он поклониться, как у него за спиной возникло какое-то смятение и толчея. Сразу несколько вельмож в длинных, расшитых золотом одеждах пытались силой удержать кого-то, рвущегося к царю.
Дарий поднял голову и сразу узнал Вахьяздату, который расшвыривал в стороны всех, кто пытался его задержать.
— Так-то вы все пособничаете убийцам Бардии, толпясь тут и раболепствуя перед этим ничтожеством! — наглый гаушака ткнул пальцем в Дария. — Глядите, персы, одежда Кира Великого ему же явно не по росту. Да и трон Кира великоват для него. Все потуги Дария выглядеть по-царски просто смешны. Надо согнать Дария с трона, ибо ни он, ни те, кто стоит у него за спиной, недостойны царской тиары. На них кровь Бардии, сына Кира!
Вахьяздата шагнул к трону, однако царские телохранители преградили ему путь копьями.
Старый Арсам попытался успокоить Вахьяздату, потянув того за руку.
— И ты здесь, Арсам-Ахеменид! — с горечью произнес Вахьяздата. — Что, пришел полюбоваться на внука? По такому случаю ты, наверное, оставил свою честность дома, ведь среди стольких негодяев тебе не к лицу быть белой вороной. Оставь меня!
К Вахьяздате приблизился Гистасп, но тот оттолкнул и его:
— Уйди, Гистасп! На тебе кровь Бардии. И на тебе тоже! — Вахьяздата отпихнул Аспатина, подошедшего вместе с Гистаспом.
— Вахьяздата заслуживает сурового наказания за непочтение к царю! — выкрикнул кто-то из толпы знатных персов.
По знаку Гистаспа царская стража навалилась на Вахьяздату и принялась вязать ему руки.
Дарий вскочил с трона и приказал, чтобы гаушаку не трогали.
— Отпустите его! Пусть он уходит! — повторил Дарий, видя, что стражи не спешат выполнять царское повеление.
Гистасп с немым удивлением взирал на сына.
— Сборище предателей и негодяев! — продолжал выкрикивать Вахьяздата, удаляясь к выходу в сопровождении стражников. — Слепцы и глупцы! Одумайтесь, персы, ведь все вы только усугубляете недавнее злодейство кучки изменников теперешней своею покорностью.
В толпе, сверкающей золотом украшений, образовался широкий проход, по которому удалялся гаушака. Стражи бесцеремонно подталкивали его в спину древками копий. Скоро зычный голос обличителя затерялся в глубине дворцовых покоев.
В тот же день состоялся свадебный обряд: Атосса стала законной супругой Дария.
По договоренности с верхушкой персидской знати Дарию пришлось взять в жены также Пармису, дочь Бардии, и Фейдиму, дочь Отаны.
Преимущество Атоссы по отношению к другим царским женам заключалось в том, что только ею рожденные сыновья обладали правом престолонаследия.
Из опасения, как бы Артистона, сестра Атоссы, не стала женой кого-нибудь из бывших заговорщиков и этот брак не возбудил бы в счастливце желание в будущем оспаривать у его сына царскую власть, Гистасп настоял на том, чтобы среди законных жен Дария оказалась и Артистона.
Таким образом, Дарий, прежде имевший одну жену и одну наложницу-египтянку, воцарившись, стал обладателем пяти законных жен и еще тридцати наложниц из прежних гаремов Бардии и Камбиза.
С первых же дней своего царствования Дарий столкнулся с непреклонной волей отца, который всегда и во всем стремился настоять на своем.
Мало того, что Гистасп подобрал сыну в ближайшее окружение людей безвольных и далеко не бескорыстных, он вдобавок запрещал Дарию самому набирать себе телохранителей.
Вскоре по этому поводу у отца с сыном произошел довольно неприятный разговор. Выбрав момент, когда рядом не было посторонних, Дарий первым начал этот разговор.
Гистасп, нарушив полуденный отдых сына, хотел похвалиться перед ним выгодной покупкой великолепных нисейских лошадей для отборного отряда царских телохранителей. Однако Дарий непреклонным голосом заявил отцу:
— Отец, я благодарен тебе за этих лошадей, надеюсь, они действительно хороши. Можешь сегодня воспользоваться моей купальней, если хочешь. Но завтра же без промедления отправишься в путь.
— Куда именно, мой повелитель? — с шутливой интонацией поинтересовался Гистасп. После осуществления выгодной сделки у него было прекрасное настроение.
— Поедешь в свою сатрапию, отец, — сказал Дарий. — Ты и так подзадержался в Пасаргадах. Все сатрапы уже давно разъехались по своим провинциям.
Улыбка мигом исчезла с лица Гистаспа.
— В чем дело, Дарий? — совсем другим тоном заговорил Гистасп. — Ты прогоняешь меня с глаз долой? И это после всего, что я сделал для тебя?! О боги, вот она, сыновняя благодарность!
— Не надо упреков, отец, — спокойно молвил Дарий. — Уж если на то пошло, упрекать должен тебя я, а не наоборот.
— Ты? Меня?! — нервно вскричал Гистасп, меняясь в лице. — Да без моей помощи ты не стал бы царем!
— Но ведь я царь лишь для виду, на деле же правишь ты, — возразил Дарий. — Разве не так? Твое слово — закон, а мое слово ничего не значит. Я повелел просто отпустить Вахьяздату на все четыре стороны, а его по твоему приказу бросили в темницу.
— Ничего страшного не произошло, — проворчал Гистасп. — Этому смутьяну полезно пообщаться с крысами в темном подземелье.
— Ты дал мне в советники никчемных людей, запятнавших себя всеми известными пороками, — продолжал Дарий. — Объясни, зачем?
— В окружении ничтожеств и негодяев, сын мой, ты почувствуешь себя настоящим властелином, — ответил Гистасп. — Льстецы и негодяи неспособны на поступок, у них нет своего мнения, любого из них можно подкупить, запугать и обмануть. Их мелочные склоки и заискивания пред тобою, Дарий, лишний раз послужат тебе доказательством суетности и развращенности этого мира. Ты думаешь, царедворцы с большим умом и сильной волей станут безропотно повиноваться тебе? Ошибаешься, сын мой. Незаметно, исподволь они станут брать над тобой верх.
Ты еще молод, Дарий, и совсем не разбираешься в людях. Поэтому начинай изучать человеческую природу с худших ее представителей: с лжецов, льстецов, доносчиков сластолюбцев, безвольных глупцов и чванливых негодяев. Поверь, до полного совершенства мира, обещанного Зороастром, еще очень далеко, и на каждого честного человека в наши дни приходится по десятку мерзавцев всех мастей.
Ты брезгуешь такими людьми, сын мой. Так в чем же дело? Прояви свою суровость, подведи под казнь одного, другого… Повод всегда найдется. Негодяи сами дадут его тебе, донося друг на друга. Заодно это послужит тебе развлечением, сын мой. Царствовать без развлечений слишком утомительно.
И наконец, Дарий, не забывай, что рядом с тобой твой дед, мудрейший человек. При тебе же находится Аспатин, который тоже далеко не глуп. Ты всегда можешь положиться и на меня. Согласись, все мои советы не лишены здравого смысла.
— И все же, отец, тебе придется вернуться в Парфию, — упрямо сказал Дарий. — Нехорошо, когда провинция долгое время остается без сатрапа.
Гистасп взглянул на сына тяжелым взглядом.
— Значит, ты не можешь простить мне, что я уговорил тебя уступить Отане Каппадокию в наследственное владение, — угрюмо произнес он. — Объясняю тебе еще раз, сын. Отана, как и мы с тобой, — Ахеменид. В Персиде у него много друзей и сторонников. По сути, у Отаны больше прав на царский трон, чем у тебя.
Это замечательно, что Отана не стал копаться в родословной Ахеменидов и не выступил с претензиями на трон, а предпочел закрепить за своими потомками далекую страну за отрогами Армянского Тавра. Находясь в Каппадокии, Отана не будет опасен тебе, сын мой. Гораздо опаснее те из недавних соискателей трона, которые обретаются вблизи от Персиды. Я советовал тебе, Дарий, спровадить Интаферна в Лидию, а Мегабиза — в Египет. Но ты пожелал первого оставить сатрапом Кармании, второму же доверил Сузиану, бывшую сатрапию Отаны. Но самое неразумное, Дарий, это то, что ты сделал Гидарна сатрапом Мидии.
— Не забывай, отец, я выполнял именно те договоренности, о которых шла речь на совещании перед выбором царя, — сказал Дарий. — Еще тогда было условлено, что тот, кто станет царем, не обойдет милостями остальных заговорщиков. Гидарн пожелал быть сатрапом Мидии, и я уступил ему. То же самое было и с Мегабизом. Интаферн ничего не просил, желая остаться сатрапом Кармании. Как я мог отправить его в Лидию? Это было бы бесчестно.
— Получается, что тем, кто в душе затаил на тебя злобу, ты готов оказывать благодеяния, а родному отцу отказываешь даже в самом малом — быть рядом с тобой? — с горечью проговорил Гистасп. — Как ты несправедлив, Дарий. Я столько сделал, чтобы ты занял трон Ахеменидов, а ты…
— Отец, я получил трон волею судьбы, — не сдержался Дарий, — ты сам не раз говорил мне об этом. Зачем же ты рядишься в одежды божества, делая вид, что данное мне свыше есть твой, и только твой, дар? Это столь же нескромно, сколь и кощунственно. Отец, извини за прямоту.
— Вон, как ты заговорил! — Гистасп рассердился и заметался по комнате, натыкаясь на стулья. — Что ж, сынок, я открою тебе истину, а уж ты сам решай, кому ты больше обязан теперешним своим положением: мне или божественному провидению.
Не скрывая обиды и раздражения, Гистасп не говорил, а прямо-таки бросал фразы сыну в лицо.
Дарий наивно полагал, что все произошло по воле судьбы или провидения. На деле же все было гораздо приземленнее. Просто конюх Эбар накануне вечером привел на тот самый холм Дариева коня и кобылицу. Позволив жеребцу покрыть кобылицу, Эбар затем вернул лошадей в стойло. Утром, оказавшись на знакомом месте, конь Дария стал нетерпеливо звать подругу, тем самым даровав своему хозяину царский трон.
— Если бы я не наказал Эбару придумать хитроумный способ, как выиграть это дело с помощью коня, то выборы царя могли бы быть иными, — молвил Гистасп. — Быть может, вам пришлось бы состязаться в стрельбе из лука или бросать жребий. И я не уверен, сын мой, что из шестерых претендентов на трон богиня Аши выбрала бы именно тебя. Поэтому не задирай нос, разговаривая с отцом, которому ты обязан не только жизнью, но и царской властью.
Дарий с досадой закусил губу. Стало быть, он стал царем благодаря обману?
— Выходит, ты горд тем, что обманул всех отец, — Дарий с неприязнью посмотрел на Гистаспа. — По-твоему, выигрыш важнее средств, какими его добиваются. После сказанного тобой я чувствую себя самозванцем, отец. Вот почему у Гидарна и других моих сообщников есть все основания злобиться на меня, и завидовать мне…
Гистасп небрежно махнул рукой, усмехнулся:
— Где неизбежна ложь, там нужно смело лгать. Ведь лжем ли мы или говорим правду, добиваемся одной цели — выгоды. Одни лгут, желая убедить ложью и затем извлечь для себя пользу, так же как другие говорят правду, дабы этим также приобрести корысть и заслужить больше доверия. Таким образом, все стремятся к единой цели, только разными путями.
— Теперь я еще более убежден, что тебе нужно находиться подальше от меня, отец, — промолвил Дарий, вставая с ложа и всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Отныне один твой вид будет служить мне упреком, что я завладел царской тиарой нечестным путем.
— Не будь столь щепетильным, Дарий. Поверь…
— Прощай, отец!
— Но я…
— Ступай!
Гистасп раздраженно повернулся и зашагал к двери.
— Постой! — вновь прозвучал голос Дария.
Гистасп замер на месте и обернулся, полагая, что сын передумал отсылать его в Парфию.
— Отец, ты забыл поклониться царю, — напомнил Дарий. Лицо Гистаспа вспыхнуло гневным румянцем, но усилием воли он заставил себя отвесить сыну низкий поклон.
Известие, что Дарий стал царем и одновременно женился на четырех знатных персиянках, несказанно расстроило ревнивую Статиру.
«Ну вот, — думала она, — теперь Дарию и вовсе будет не до меня!»
В сравнении с этим присутствие в доме наложницы-египтянки ныне казалось Статире пустяком. Теперь-то она была согласна терпеть подле мужа даже трех наложниц, лишь бы оставаться единственной законной женой Дария.
И опасения Статиры в полной мере подтвердились. Поселившись в Пасаргадах в царском дворце, она так редко теперь виделась с Дарием, что это порой доводило ее до слез отчаяния. Не привыкшая терпеть одиночество, Статира пыталась сама разыскивать супруга, но ей не позволяли покидать женскую половину дворца, а ее верную служанку евнухи даже отхлестали плетью за то, что та попыталась подкупить одного из них.
Когда Дарий изредка все же появлялся у Статиры (чаще всего это было ночью), его ожидал весьма бурный прием измученной ревностью женщины. Тут было все: и слезы, и упреки, и позы с заламыванием рук, а также обвинения в разврате, которые тем не менее чередовались с признаниями в любви, как и пощечины с жаркими объятиями.
Дарий терпел все это, ибо знал, что Статира действительно питает к нему сильные чувства. Он и сам настолько был привязан к ней, что ни красота Артистоны, ни страстность Фейдимы, ни юная свежесть Пармисы не удовлетворяли столь полно его мужскую сущность. Новизна ощущений на ложе с другими женами была приятна Дарию, но лишь ласки Статиры доводили его до полного блаженства. Видимо, тут сказывалось и единение душ, и какая-то особая супружеская притягательность, которая возникает между двумя любящими людьми после нескольких лет совместной жизни.
Статира более всего ревновала мужа к Атоссе, ибо только за будущими сыновьями Атоссы, если таковые народятся, было закреплено право престолонаследия. И еще Статира знала, что Дарий бывает у Атоссы чаще, нежели у прочих жен. Вот почему ее ревнивые упреки начинались с того, что она будто бы невзначай в беседе с Дарием упоминала Атоссу либо намеренно расспрашивала его о ней. И стоило Дарию заговорить об Атоссе, отметить ее цепкий ум, проницательность и умение расположить к себе любого человека, как Статира тут же устраивала сцену ревности.
«До умницы Атоссы мне, конечно, далеко! — восклицала она и отстранялась от мужа. — Представляю, милый, как тебе скучно со мной, такой неинтересной и непроницательной. О, я догадываюсь, как сильно Атосса расположила тебя к себе, Дарий, ибо в ее покоях тебя видят гораздо чаще. Неужели она завлекает тебя лишь умными разговорами и больше ничем? А без платья ты видел ее? Или она ложится с тобой в постель, не снимая одежды?»
Иногда Статира позволяла себе и довольно непристойные замечания об Атоссе, порой опускалась до обычных оскорблений, судя по тому, в каком настроении заставал ее Дарий.
Статира не могла поверить, что Атосса ни разу не спросила Дария о ней. Ей казалось, что муж умышленно не говорит правду, чтобы не расстраивать ее, хотя она была уверена, что Атосса всячески порочит ее в глазах Дария, как, впрочем, и в глазах остальных царских жен.
«К этому Атоссу вынуждает ее положение первой жены и царицы, — размышляла Статира наедине сама с собой. — Но если рассуждать по справедливости, то право первой жены должно принадлежать мне. У нас с Дарием уже подрастают два сына, а родит ли Дарию сыновей Атосса, еще неизвестно».
Однажды евнухи спросили у Статиры, собиравшейся погулять во внутреннем дворике с бассейном, не будет ли она против, если вместе с ней там же прогуляется Пармиса, дочь Бардии.
Статира не стала возражать, ею двигало не просто любопытство, но захотелось сравнить красоту Пармисы со своей, а также выведать у нее кое-какие подробности интимных отношений с Дарием.
Перистиль представлял собой неправильный четырехугольник, обсаженный липами и кустами диких роз. Посреди был расположен бассейн овальной формы, приспособленный для купания. К воде вели выложенные из камня ступени, чтобы обитательницы гарема могли здесь в жаркие дни освежиться купанием, при этом стараясь не замочить своих причесок. Вкруг бассейна в тени развесистых деревьев были расставлены скамьи и лежанки, сплетенные из сухих стеблей сорго[54].
Двор был вымощен каменными плитами, и лишь под кустами и деревьями чернела земля.
Когда Статира появилась под сенью лип, роняющих первые порыжевшие листья (было начало ноября), Пармиса прогуливалась по дорожке меж деревьями и кромкой бассейна.
Обе женщины с показным равнодушием принялись бродить по дворику, поначалу стараясь не приближаться друг к другу. При этом обе неприметно изучали друг друга, окидывая оценивающим оком стать и лицо соперницы. Именно соперницы, ибо и та, и другая делили ложе с одним мужчиной, одинаково желанным для обеих.
Статира определила, что Пармиса выше ее ростом и выглядит старше своих шестнадцати лет. У нее были широкие плечи и крепкие бедра, большие кисти рук, а в движениях угадывалось некое замедленное спокойствие. Концы множества тонких косичек были украшены серебряной продолговатой подвеской. Когда Пармиса резко поворачивала голову, подвески издавали тонкий мелодичный звон. Шея и грудь ее была увита длинными ожерельями из разноцветных полудрагоценных камней, какие обычно носят знатные бактрианки. Ее платье тоже было явно бактрийского покроя, длинное, темно оранжевое, чуть приталенное, с широкими рукавами ниже локтя.
Наконец взаимное любопытство победило, и обе царские жены как бы невзначай оказались совсем рядом, двигаясь в разных направлениях вдоль бассейна. По воде плыла опавшая листва, солнце светило неярко, ветерок гнал водяную зыбь. Подставив лицо золотистым лучам, Статира остановилась, ощутив на себе притягивающий взгляд Пармисы и заметив ее дружелюбную улыбку.
— Ты Статира? — спросила Пармиса и, получив в ответ подтверждающий кивок, назвала свое имя.
— Да, я знаю, — Статира приветливо улыбнулась.
Голос Пармисы показался Статире по-детски непосредственным, что как-то не вязалось с крепко сбитой, ширококостной статью дочери Бардии.
Пармиса же была совершенно очарована светлыми блестящими волосами Статиры, которые пышным хвостом лежали у нее на плече, перехваченные на затылке красной лентой.
Не в силах удержаться, она ласково погладила унизанной перстнями рукой густые волосы Статиры, восторженно прошептав:
— Какая ты красивая! Мне бы такие волосы!
Эти слова и этот жест Пармисы наполнили сердце Статиры радостным сознанием того, что она и впрямь прекрасна. Она поняла, что девушка вовсе не лукавит, что в своем наивном восхищении чужой красотой она своей внешностью недовольна. Не было в ней ни надменности, ни зазнайства, она явно скучала в гареме и, видимо, давно мечтала о такой красивой подруге.
— И пальцы у тебя такие мягкие, нежные, — Пармиса вздохнула завистливо. — Не то, что у меня… Дарий, наверное, без ума от тебя!
Статира, польщенная, улыбнулась и великодушно сказала:
— Ты тоже красива. И волосы у тебя длиннее моих. И ростом ты выше. Ты не можешь не нравиться мужчинам.
Они уселись на скамью подле воды, оживленно продолжая делать друг другу комплименты, — и не сразу заметили появления Атоссы.
Женщины сразу же оборвали смех, у обеих сделались напряженные лица.
— Кто это? — Статира нахмурилась. — Почему евнухи пускают сюда кого ни попадя?
— Тише! — прошептала Пармиса. — Это Атосса.
По лицу Пармисы было видно, что она побаивается старшей из дочерей Кира.
«Так вот ты какая!» — подумала Статира, с затаенным недоброжелательством разглядывая Атоссу, направлявшуюся к ним.
Когда Атосса приблизилась, Пармиса встала со скамьи и почтительно поклонилась ей. Статира тоже встала, но не поклонилась. Более того, она не скрывала своей неприязни, с надменной презрительностью окидывая взглядом первую из царских жен.
Атосса нахмурилась, недовольно сдвинула брови.
Она была одета в длинное плиссированное платье светло-зеленого цвета, зауженное и приталенное, с короткими обтягивающими рукавами. Ее вьющиеся волосы золотистого оттенка свободно ниспадали на плечи. Круглая белая шапочка, украшенная по краю небольшими позолоченными кругляками, чудом держалась на пышных волосах. Обнаженные руки Атоссы от локтя до плеча были унизаны браслетами.
Атосса ростом была пониже Статиры и на целую голову ниже высокой Пармисы.
— Мне неловко, что я нарушаю ваше уединение, но вам придется уйти отсюда, ибо мне хочется побыть одной, — заявила Атосса.
Пармиса, покорно опустив глаза, уже отступила на шаг, собираясь удалиться.
Но раздался язвительно-надменный голос Статиры:
— Как ты вежлива и бесцеремонна одновременно, о божественная. Прости, но мы, пожалуй, останемся здесь. Не из желания нарушить течение твоих умных мыслей, вовсе нет, но чтобы закончить нашу беседу, прерванную тобой, о царственная. — И Статира решительно взяла Пармису за руку, удержав ее на месте.
— Не забывайся, милая, — с угрозой в голосе произнесла Атосса. —
— А я — дочь Гобрия, — парировала Статира.
— Пармиса еще может позволить себе разговаривать со мной в подобном тоне, ибо она тоже из славного рода Ахеменидов, — проговорила Атосса, — но никак не ты.
— Род Патейхореев не менее славен, — возразила Статира. — И я, а не ты, истинная супруга Дария, поскольку была отдана ему еще в девичестве. Я подарила Дарию свою девственную кровь, в отличие от тебя, дочь Кира, прошедшая не через одно ложе!
Это было уже оскорбление. У Атоссы от гнева потемнели глаза.
— Ступай отсюда, Пармиса, — непреклонным голосом сказала она, — наш спор со Статирой тебя не касается. Иди, девочка, иди!
Пармиса торопливо удалилась, несмотря на то что Статира пыталась удержать ее.
— По-твоему, дочь Гобрия, я потаскуха? — медленно проговорила Атосса, подходя к Статире так близко, что та невольно попятилась. — По-твоему, я торгую собой вроде храмовых блудниц? А может, ты думаешь, я сама ложилась сначала под своего брата Камбиза, потом под Бардию, а когда Бардию убили, то завлекла в свои сети Дария, действуя бесстыдством, в отличие от тебя, такой добропорядочной?
Статира молчала. Ей вдруг стало не по себе от негодующего взгляда Атоссы.
— Ну, если я потаскуха в твоих глазах, тогда мне нечего стесняться в проявлении своих эмоций, — Атосса вдруг размахнулась и залепила Статире такую сильную пощечину, что та едва устояла на ногах.
Со второго удара Атосса разбила Статире нос в кровь, а с третьего — губу.
Статира закрывалась руками, отступая к кромке бассейна. Она была ошеломлена и напугана. Ее поразила не жестокость Атоссы, даже не сила ее рук, а то, с каким хладнокровием она это проделала.
В довершение всего Атосса схватила Статиру за волосы и, сильно толкнув, сбросила ее в бассейн…
Ночью, когда Дарий явился к Статире, та встретила его с распухшей губой и красными от слез глазами. Она истерично кричала на мужа, и требовала, чтобы он сурово наказал Атоссу и впредь не ложился с нею в постель.
— Пусть эта змея останется бездетной до седых волос, — выкрикивала Статира, не помня себя от ярости. — Пусть она удовлетворяет свою похоть ласками рабынь. Дарий, если ты не велишь отхлестать Атоссу плетьми, я тебя возненавижу! Даже не прикасайся ко мне, покуда не рассчитаешься за меня с этой тварью!
Дарий и сам был возмущен таким поступком Атоссы. Прямо от Статиры он отправился к ней.
Атосса встретила царя спокойной улыбкой, ласково поцеловала, пригласила его сесть, налила ему вина. От нее не укрылось, что Дарий хмур и неразговорчив, и она сразу же поинтересовалась, в чем дело.
— Ты безжалостно избила Статиру, — сердито промолвил Дарий, не глядя в глаза жене. — Мало того, ты чуть не утопила ее в бассейне! Столь жестоко впору обращаться с рабынями, но никак не с матерью моих детей. Что ты можешь сказать в свое оправдание, царица? — Дарий в упор поглядел на Атоссу.
Атосса безразлично пожала плечами, отчего с ее плеч соскользнула прозрачная накидка и упала на пол.
— Мне странно, Дарий, что тебя занимают женские склоки, — спокойно сказала Атосса. — Будто бы у царя царей нет более важных дел и забот. Например, как ты намерен поступить с мятежником Лесиной, которого вчера под стражей привезли из Суз?
— Лесину я казню, что еще с ним делать, — проворчал Дарий. — Он выдавал себя за потомка эламских царей, подбивал эламитов отложиться от державы Ахеменидов и собирался восстановить эламское царство. Хорошо, что Мегабиз действовал без промедлений, не дал заговору разрастись и вылиться в восстание… Но я пришел сюда вовсе не для того, чтобы говорить об Лесине, участь которого решена.
— Понимаю, — кивнула Атосса. — Мой повелитель намерен наказать меня, растрогавшись слезами Статиры. Что ж, государь, я вся в твоей власти. Делай со мной, что хочешь.
С этими словами Атосса стянула через голову с себя длинный гиматий из тонкой шерсти, оставшись обнаженной. В таком виде она предстала пред царем, скрестив на груди руки.
Дарий, полагая, что Атосса желает просто-напросто заманить его в свою постель и таким образом избежать наказания, сурово повелел ей лечь на скамью лицом вниз.
Атосса, не говоря ни слова, покорно легла на широкую скамью, подложив аккуратно свернутый гиматий себе под голову.
Дарий призвал двух евнухов и приказал одному из них связать Атоссе руки под скамьей, а другому — принести плеть. Евнухи повиновались, хотя было видно, что они изумлены увиденным и услышанным. Евнух, связывающий шарфом руки царице, не решился сильно затянуть узлы. Однако Атосса, не подымая головы, спокойным голосом повелела ему связать ей руки как следует.
Другому евнуху, принесшему плеть, Дарий приказал высечь Атоссу. Евнух выронил плеть и испуганно попятился, дрожащим голосом отказываясь выполнить приказание.
Это вывело Дария из себя.
— Я велю казнить тебя за неповиновение царю, негодяй! — воскликнул он.
— О царь, я не могу причинять боль своей госпоже, — пролепетал евнух, упав на колени. — Лучше смерть.
— Подчинись царю, Арбак, — сказала Атосса, приподняв голову. — Я приказываю тебе подчиниться.
Арбак поднял с полу плеть и шагнул к распростертой на скамье царице.
Поскольку евнух медлил наносить удар, Дарий прикрикнул на него:
— Ну!
Плеть слегка свистнула, опустившись на нежную женскую спину. Удар был настолько слабый, что Атосса даже не вздрогнула.
— Бей сильнее! — приказал Дарий.
Удары плетью стали резче, но по-прежнему были слабы.
Дарий раздраженно оттолкнул евнуха, отнял у него плеть и, закусив губу, с мстительным удовольствием ударил Атоссу сначала по спине, затем — по округлым белым ягодицам. От этих ударов на теле женщины сразу же вспухли красные полосы. Однако Атосса не вскрикнула и не застонала от боли. Когда же Дарий хлестнул плетью что было силы, кожа лопнула, и брызнула кровь.
Один из евнухов закрыл лицо руками. Другой запричитал тонким жалобным голосом.
Атосса по-прежнему хранила молчание.
Дарий наклонился и откинул золотистые локоны с ее лица, полагая, что Атосса беззвучно льет слезы. «Не из железа же она сделана!» Но Атосса не плакала, ее лицо даже не было искажено болью.
Пораженный царь невольно опустил плеть. По его знаку евнухи освободили царицу от пут.
Как ни в чем не бывало Атосса поднялась со скамьи, натянула на себя гиматий, тонкая ткань которого мигом на спине пропиталась кровью.
— Ступайте, — властно бросила евнухам Атосса.
Скопцы попятились к выходу.
Дарий опустился на подушки возле низкого столика с яствами и отпил вина из чаши. Теперь он не мог избавиться от чувства вины перед Атоссой и одновременно был восхищен ее умением так стойко переносить любую боль.
— Так какой же казни ты намерен предать Ассину, мой царь? — спросила Атосса, присаживаясь рядом с Дарием. — Ты велишь обезглавить его или посадить на кол?
Желая сделать Атоссе приятное, царь ответил:
— Ассина умрет той смертью, какую выберешь ему ты.
— Тогда пусть это будет кол, — Атосса одарила мужа очаровательной улыбкой. — Милый, ты позволишь мне присутствовать при казни?
— Как хочешь, — Дарий пожал плечами, — полагаю, это зрелище не для женских… — И осекся на полуслове, встретившись со взглядом Атоссы.
«У нее кровоточит спина, а она спокойно улыбается мне, — мысленно поражался Дарий. — Любой мужчина позавидует такой выдержке. Поистине, у этой женщины стальные нервы и вовсе не женская душа!»
Не успело еще остыть тело казненного Ассины, выставленное на всеобщее обозрение на центральной площади пред царским дворцом, как в Пасаргады примчался Гобрий с отрядом всадников. Он сообщил Дарию, что его сатрапия охвачена восстанием. Мятежники захватили Вавилон и провозгласили царем некоего Нидинту-Бела, который якобы приходится сыном последнему вавилонскому царю Набониду[55], свергнутому Киром.
Когда неожиданно объявился Гобрий, Дарий как раз собирался ехать в город Матеззиш. Они столкнулись буквально на дворцовых ступенях: свита царя уже готовилась садиться на коней, а усталые спутники вавилонского сатрапа, напротив, только-только спешились и следовали за Гобрием во дворец.
Не дослушав сбивчивый рассказ своего тестя о начале восстания в Вавилоне, Дарий молча устремился обратно в дворцовые покои, его шаги были легки и стремительны. Гобрий едва поспевал за царем, продолжая рассказывать, с каким трудом ему удалось вырваться из осажденного дворца, как много воинов он потерял при этом. Потрясенный пережитым, Гобрий говорил и говорил, собирая в кучу имена вождей мятежников, места неудачных сражений с ними, перечисляя утраченные сокровища своей казны, города, перешедшие на сторону восставших, своих убитых друзей — все казалось ему важным. Дарий лишь кивал головой, не переспрашивая и не перебивая. Так они дошли до небольшого зала, где на беломраморном полу была нарисована огромная карта Ойкумены[56] с особо выделенной на ней территорией Персидского царства.
Остановившись над картой, царь принялся расспрашивать Гобрия о силах восставших, о том, где находится их основное войско, как лучше всего вторгнуться в Междуречье, в каких городах Месопотамии пребывают осажденные восставшими персидские гарнизоны.
Свита, догнавшая царя и Гобрия, столпилась вокруг. Сюда же пришли военачальники и сподвижники Дария. Весть о восстании в Вавилоне мигом всколыхнула весь город.
Когда старый Арсам появился во дворце, полагая, что царь будет собирать военный совет, он увидел внука уже в походной одежде. И вся царская свита была в таком же одеянии: в теплых бурнусах, башлыках, вооруженная мечами у пояса.
— Я поведу войско в Междуречье, — объявил Дарий деду, обнявшись с ним. — Ты останешься правителем Персиды, твоим помощником будет Аспатин.
— Быстро же ты собрался, — с одобрительной улыбкой произнес Арсам. — Правильно поступаешь, Дарий. Если потеряешь Вавилон — потеряешь все царство.
Выступив из Пасаргад, персидское войско добралось до Суз за девять дней.
В Сузах произошла задержка еще на двадцать дней. Дарий ожидал, когда к нему присоединятся отряды Интаферна и Тахмаспады, предводителя паретакенов.
Вместе с Дарием в Сузах пребывала и Статира, которая не без помощи своего отца сумела убедить супруга взять ее с собой.
Дарий почти все время проводил со Статирой, предоставив Гобрию и Мегабизу, сатрапу Сузианы, готовить войско к войне с восставшими вавилонянами. На военном совете царь появился лишь однажды, когда все отряды были в сборе. Он объявил день выступления в поход и порядок движения на марше.
Оставив позади покрытые лесами склоны невысоких Коссейских гор, персидское войско далее двигалось по равнине, испещренной руслами высохших ручьев и неглубокими песчаными впадинами, оставшимися от некогда многочисленных озер. Часто попадались солончаки, покрытые истрескавшейся от зноя соляной коркой. В этом пустынном краю росли лишь чахлые акации и высоченные финиковые пальмы.
На четвертый день пути впереди открылась обширная голубая равнина, сверкающая в потоках солнечных лучей. Низкий песчаный берег открывал взору необъятную водную гладь могучей реки, над которой кружили белокрылые чайки. Это был Тигр.
Селенья на левом берегу Тигра лежали пустые. На далеком правом берегу маячили отряды всадников, явно наблюдавшие за передвижениями персов.
От какого-то рыбака удалось узнать, что по приказу Нидинту-Бела всех жителей левобережья переправили на другой берег реки вместе со скотом и наиболее ценным имуществом.
«Многие не хотели покидать насиженных мест, таких сгоняли силой на плоты и в лодки, — рассказывал рыбак. — Мне со своей семьей удалось спрятаться на островке в камышах. Я наполовину перс, а всех персов вавилоняне обращают в рабство».
Воины Нидинту-Бела не оставили на левобережье Тигра ни плота, ни челнока. В пустынных селеньях они сожгли все, что было изготовлено из дерева, дабы персам не из чего было строить суда.
На военном совете Гобрий предложил переправлять пешее войско на надувных плотах, которые можно было сделать из надутых воздухом бурдюков и кожаных мешков.
— Пехота отобьет у вавилонян самые большие лодки и пригонит их к нашему берегу, — говорил Гобрий. — На этих лодках через Тигр можно будет перевезти конницу и верблюдов.
Одни военачальники поддержали Гобрия, другие высказались против, приводя разумные доводы.
— Из того, что имеется под руками, кожаные мешки и палатки надежнее всего при переправе, — молвили сторонники Гобрия. — Надо торопиться, ведь скоро начнется сезон зимних дождей. Это еще больше затруднит переправу.
— Течение реки очень сильное, значит, наше пешее войско будет выбираться на вражеский берег разбросанным на большом пространстве, — возражали их противники. — Вряд ли мятежники дадут нам время собраться и подготовиться к битве. Скорее всего, сражаться придется сразу, выходя из реки. Такая битва грозит нам полным разгромом. Если бы вместе с пехотой переправлялась наша конница, она отбросила бы вавилонян и дала бы время нашим пешим отрядам изготовиться к битве.
— Перевозить конницу через реку не на чем, а переправлять лошадей вплавь нельзя — вода слишком холодна, — убеждали сторонники Гобрия. — Цель этой первоначальной переправы в том и состоит, чтобы отбить у врага лодки и плоты-гуфы. Возможно, при этом погибнет часть нашей пехоты, может, даже половина, но ведь иного выхода нет.
— Да, это очень умно — из-за каких-то лодок положить на том берегу половину войска, — усмехались те, кто были не согласны с Гобрием. — Как же мы одолеем Нидинту-Бела, если с такими потерями перейдем Тигр? Ведь уже известно, что у мятежников пехоты больше, чем у нас. К Нидинту-Белу также присоединились арамеи, кочующие в Южном Междуречье, а это означает, что и конницей враг не уступает нам.
— На войне всегда приходится чем-то жертвовать, на то она и война! — воскликнул Гобрий.
— После таких жертв мы просто не сможем одолеть основное войско Нидинту-Бела, — резонно возражали противники Гобрия.
Конец спору военачальников положил царь.
— Жертвовать своей пехотой я не стану, — заявил Дарий. — Чтобы действовать наверняка, мы будем переправлять все войско сразу: и пехоту, и конницу, и верблюдов. И переправляться будем не здесь, а там, где Тигр еще шире и где не столь сильное течение.
И началась трудная и кропотливая работа.
Из кожаных палаток воины шили огромные мешки, набивали их соломой, надували воздухом. Затем скрепляли вместе по нескольку штук, сверху делали настил из тростника и ивовых плетенок. Получалось нечто среднее между плотом-гуфом и плоскодонной посудиной без бортов.
На подготовку к переправе ушло три дня.
И вот холодным туманным утром, когда солнце еще не показалось над горизонтом, все персидское войско в полном молчании двинулось к реке. Перед этим персы на глазах у вавилонян, следивших за ними с другого берега, свернули лагерь и ушли в сторону гор. После ночного перехода войско Дария оказалось выше по течению Тигра, где не было никаких селений, ибо местность там была сильно заболочена.
Сначала от низкого топкого берега, раздвигая камыши, отчалили самые большие из надувных плотов с погруженными на них верблюдами и лошадьми. Плоты приводили в движение воины с веслами и шестами в руках, по сорок человек на каждом. Пехота переправлялась на плотах меньших размеров, которые были изготовлены из скрепленных вместе бурдюков и укрыты сверху щитами и копьями. На каждом таком плоту помещалось от десяти до двадцати человек.
Дарий и Гобрий находились на одном плоту, который сразу же вырвался вперед. Гребцы на нем подобрались сильные и ловкие.
Противоположный берег надвигался постепенно, дразня неизведанностью густых тростниковых зарослей.
Дарий с беспокойством посмотрел на Гобрия.
Гобрий понял его взгляд и негромко обронил:
— Болота. Сплошные болота… Места здесь гиблые.
— Пройдет ли там войско? — забеспокоился Дарий.
Гобрий успокоил царя:
— Проводники у меня надежные. Выберемся.
Выбираться из топей пришлось почти полдня. Там, где пройти не было никакой возможности, воины рубили тростник и настилали гати. Наконец, войско наткнулось на глинобитную дамбу, выстроенную местными земледельцами, чтобы в половодье воды Тигра не заливали поля. По дамбе персидские отряды выбрались на твердую землю и остановились на отдых.
В сопровождении нескольких телохранителей Дарий поднялся на ближайший холм, чтобы оглядеть местность вокруг. За царем увязался Интаферн.
С холма открывался вид на однообразную унылую равнину, разделенную узкими каналами на множество неодинаковых квадратов: то были поля, где вавилоняне выращивали ячмень, горох и полбу. В каналах блестела вода. Было начало декабря, поэтому на полях царило запустение перед надвигающимися зимними дождями.
Невдалеке виднелись два селенья, состоявшие из одинаковых глинобитных хижин с плоскими и конусообразными кровлями, крытыми соломой и тростником.
— М-да, — мрачно проговорил Интаферн. — Не понимаю, как тут сражаться коннице. Да и пехоте развернуться негде. Определенно, это страна пахарей, а не воинов.
— Скоро мы узнаем, Интаферн, каковы вавилоняне на поле битвы, — усмехнулся Дарий.
Полководцы Нидинту-Бела, раскинувшие стан в том месте, где было удобнее всего переправляться через Тигр, зорко следили за противоположным берегом, но они даже не выставили дозоров со стороны дороги, ведущей к Вавилону.
Внезапно появившись из просторов месопотамской степи, персидское войско обрушилось на лагерь мятежников подобно смерчу. Сражение быстро превратилось в избиение. Персы рубили мечами и топорами, кололи копьями застигнутых врасплох вавилонян. Проходы между шатрами были завалены телами убитых и раненых мятежников. По распоряжению Дария, а вернее, по настоянию обозленного на вавилонян Гобрия, в плен никого не брали. Лишь ночная мгла положила предел кровавой бойне.
На следующее утро было подсчитано, что персы перебили более семи тысяч мятежников, при этом потеряв всего около двухсот воинов. Нидинту-Бела среди убитых не оказалось.
Дарий повел войско вдогон за предводителем, который, собрав свои поредевшие отряды, спешно уходил к Евфрату.
Сторонники Нидинту-Бела один за другим стали покидать его. То были знатные люди, которые, собственно, и возвели самозванца на трон. Вавилонских вельмож возмутила та жестокость, с какой Нидинту-Бел принялся казнить своих ближайших советников, обвиняя их в понесенном поражении. Некоторые из них пришли с повинной к Дарию и получили царское прощение, несмотря на то что Гобрий настаивал на умерщвлении этих людей, которые, по его словам, сначала изменили царю персов, а теперь предали и своего вавилонского царя.
— Нидинту-Бел не царь, а самозванец, — возражали на это перебежчики, — по образу мыслей и складу характера он — ничтожный человек. Ему бы внимать советам умных людей и соотносить свои действия хотя бы с разумом других, коль нет своего. Так нет же! Обезумев от страха, этот горе-царь разругался с арамейскими вождями, и те ушли от него. Нидинту-Белу всюду мерещатся заговорщики. Он приблизил к себе наемников и изничтожает всех тех, кому обязан своим воцарением. Скоро Нидинту-Бел останется совсем один, тогда его можно будет взять голыми руками.
На пятый день погони на берегу Евфрата, близ городка Зазан, войско Дария настигло мятежников.
Несмотря на то что шел дождь и кони были утомлены столь долгим переходом, Дарий развернул войско в боевой порядок. Мятежники нестройными толпами вышли навстречу персам. Вавилонян среди них было немного. Основную массу войска Нидинту-Бела составляли наемники-сирийцы и воины из горного племени сагапенов.
Конница вавилонян в самом начале сражения ринулась на отряды карманиев, которые шли в атаку верхом на верблюдах. Как выяснилось, сражаться с карманиями вавилонские конники не собирались. Обойдя вражеские боевые порядки либо прорвавшись сквозь них, вавилоняне во весь опор поскакали в сторону Вавилона, до которого было недалеко.
Дарий, понимая, что, вероятно, именно в этом отряде конницы находится Нидинту-Бел, бросил вдогонку паретакенов Тахмаспады, кони которых славились своей быстротой и выносливостью. Паретакены догнали и перебили около сотни вавилонян. Однако большая часть врагов сумела уйти, и вместе с ними скрылся Нидинту-Бел.
Пешие мятежники были прижаты к реке. Спастись из них смогли лишь те, кто переплыл Евфрат на лодках, плотах и просто вплавь. Все прочие были перебиты либо утонули.
Ночью у Дария начался жар. Царь лежал в шатре, по натянутому полотнищу которого хлестали струи дождя. Он с трудом узнавал своих друзей, Вивану и Артавазда, не отходивших от него ни на шаг.
Позвали лекарей.
Осмотрев царя, лекари сказали, что Дарий, скорее всего, простудился. Они дали ему какое-то целебное снадобье, выпив которое, царь крепко заснул.
Рассвет Дарий встретил с головной болью, переходящей в легкое головокружение, во всем теле разлилась какая-то странная слабость. Он с трудом взобрался на коня, чтобы продолжить поход.
Дождь тем временем прекратился.
Войско двигалось по широкой дороге. На пути то и дело попадались селения, окруженные сетью каналов, и большие города, обнесенные стенами и башнями из сырцового кирпича. Местные жители, выказывая миролюбие, встречали персов с дарами и распахнутыми настежь воротами. На вопрос, где Нидинту-Бел, все как один показывали на северо-запад: мол, бежал в Вавилон.
В городе Борсиппе сторонники Нидинту-Бела заперлись в храме богини Иштар[57]. Для захвата храма, более похожего на крепость, Дарий оставил в Борсиппе несколько тысяч воинов во главе с военачальником Дадаршишем, а сам с остальным войском двинулся дальше, спеша добраться до Вавилона, покуда Нидинту-Бел не успел подготовить город к осаде.
Однако осаждать Вавилон даже не потребовалось. Еще издали Дарий увидел, что ворота Вавилона открыты и из них навстречу персам движется пестрая толпа горожан.
У Дария отлегло от сердца: «Сдаются!»
Испытав невероятное облегчение и радость от того, что ему не пришлось штурмовать самый многолюдный и неприступный город во всей Ахеменидской державе, Дарий через глашатая объявил, что прощает всех вавилонян, сложивших оружие. За поимку живым Нидинту-Бела была объявлена награда.
Самозванец был схвачен при попытке незаметно перебраться по мосту через Евфрат из Старого в Новый город. Хотя на нем не было царских одежд, а в свите находилось всего два раба, бывшие сподвижники самозванца, выслуживаясь перед Гобрием, сумели узнать Нидинту-Бела в толпе.
Дарию захотелось посмотреть на того, кто сумел возмутить против него самую богатую сатрапию, но ему вдруг стало совсем худо. Обеспокоенные лекари заставили царя лечь. Теперь уже стало ясно, что это не простуда, а болотная лихорадка, страшный бич сих низменных болотистых мест, полных ядовитых испарений.
В огромный роскошный дворец Навуходоносора[58] Дария внесли на руках и уложили в царской опочивальне.
Гобрий, узнав, в чем дело, живо разыскал местных врачей, имевших опыт исцеления болотной лихорадки. Однако врачеватели больше спорили друг с другом, нежели лечили больного, которому день ото дня делалось все хуже. По Вавилону уже поползли слухи, что персидский царь умирает, будто бы халдеи, тайные сторонники Нидинту-Бела, отравили Дария медленно действующим ядом. Среди вавилонской знати нашлись смельчаки, которые попытались устроить побег плененному Нидинту-Белу. Благодаря расторопности Гобрия всех заговорщиков схватили и при большом стечении народа обезглавили.
Дарий и сам чувствовал, как жизнь понемногу покидает его тело. У него напрочь пропал аппетит. Он то горел в жару, то дрожал от озноба и никак не мог согреться. Странное безразличие ко всему овладевало Дарием, словно он уже простился с земными радостями и ждал того мига, когда его душа наконец воспарит к мосту Чинват.
Гобрий, желая хоть как-то поддерживать в Дарий интерес к жизни, к происходящему вокруг, решил привести к нему в спальню закованного в цепи Нидинту-Бела.
В то утро у Дария не было жара и головокружения. Царь даже пожелал отведать сладкой дыни. Он сидел на постели, обложенный подушками, в окружении услужливых слуг, которые держали перед ним на подносе нарезанные ломтики сочной желтой дыни.
Увидев Гобрия и с ним какого-то длиннобородого сутулого старика в цепях, Дарий перестал жевать и поинтересовался: кто сей пленник? Услышав ответ Гобрия, что пред ним Нидинту-Бел, самозванец и мятежник, Дарий не мог скрыть своего изумления. Он-то представлял Нидинту-Бела совсем другим — молодым, сильным.
— Неужто вавилоняне не могли выбрать себе в цари кого-нибудь помоложе и подостойнее? — обратился Дарий к Гобрию.
Гобрий в ответ лишь пожал плечами, он и сам был удивлен выбором вавилонян.
Неожиданно уязвленный пленник вскинул голову и сердито промолвил по-персидски:
— Из всех вавилонян лишь я один достоин быть царем, ибо я сын Набонида!
Дарий удивился еще больше и вопросительно посмотрел на Гобрия.
— Лжет, — с небрежной ухмылкой промолвил Гобрий. — У царя Набонида был только один законный сын Валтасар[59], но он погиб во время вторжения Кира в Вавилон.
— Не один, а двое законных сыновей было у моего отца Набонида, — упрямо молвил пленник. — Валтасар и я. Милостью великого Мардука[60] мне удалось скрыться, когда воины Кира ворвались в Вавилон. Боги не оставляют в беде своих помазанников.
— Что ж тогда Великий Мардук не помог тебе на сей раз? — насмешливо спросил Гобрий, дернув пленника за цепь. — Или ты забыл позвать его на помощь?
— Отчего же, — с торжествующей язвительностью произнес Нидинту-Бел, — Мардук помогает мне, как и прежде. Твой царь скоро умрет. — И старик узловатым пальцем ткнул в Дария, полулежащего на ложе.
— Ах ты, ядовитый паук! — рассвирепел Гобрий и со всей силы ударил пленника локтем в бок, так что тот упал на колени.
Гобрий занес было кулак, но Дарий властным окриком остановил его.
— Слушай, сын Набонида, — сказал царь, глядя в глаза Нидинту-Белу, — если я выживу, будешь жить и ты. А если я умру, то тебя в тот же день и час казнят. Поэтому помолись Мардуку о моем выздоровлении. Спасая меня, он спасет и тебя.
Нидинту-Бел в раздумье пошевелил густыми низкими бровями, затем произнес:
— Я могу помочь тебе, царь. Есть у меня один хороший лекарь…
Вельможи из свиты Дария были весьма удивлены тем, что плененный Нидинту-Бел вдруг поселился рядом с царскими покоями. Более того, с него сняли оковы, разрешили помыться и выдали чистые роскошные одежды. Питался Нидинту-Бел теперь кушаньями с царского стола, довольно часто встречался с Дарием и подолгу беседовал с ним.
Врачи обеспокоенно перешептывались между собой при виде старого халдея, высохшего, как щепка, который принялся лечить Дария. Причем все свои снадобья этот знахарь настаивал на пальмовом вине. Гобрий, не доверяя Нидинту-Белу, приставил к больному царю своего человека, который был обязан пробовать все лекарства, перед тем как их выпьет Дарий.
Спустя несколько дней Дарию значительно полегчало.
Царь пожелал, чтобы к нему из Суз приехала Статира.
Гобрий выполнил волю царя.
Статира приехала в Вавилон, но не одна, а вместе с Пармисой.
Великолепный дворец вавилонских царей и огромный город, раскинувшийся по обеим берегам Евфрата, произвели на Статиру ошеломляющее впечатление. Особенно понравились ей знаменитые «висячие сады Семирамиды», где она любила подолгу гулять одна или с Пармисой, с высоты птичьего полета любуясь панорамой городских кварталов.
Когда Дарий окреп настолько, что врачи позволили ему выходить из опочивальни на свежий воздух, он тоже с удовольствием составлял компанию Статире в ее прогулках по висячим садам.
— Как же сильно любил Навуходоносор свою жену-мидянку, если в угоду ей повелел вознести живые деревья на такую высоту! — восхищалась Статира. — Способен ли ты, Дарий, на нечто подобное ради меня?
Дарий пытался отшучиваться:
— Не думаю, что эти висячие сады являются символом пламенной любви Навуходоносора, скорее, это свидетельство привередливости его властной супруги.
— Я хочу жить в этом чудесном дворце и не потерплю присутствия здесь Атоссы, — капризно заявила Статира. — Хотя бы об этом я могу тебя попросить, мой царь?
— Ради твоего прекрасного настроения, моя прелесть, я согласен держать Атоссу подальше от Вавилона, — улыбнулся Дарий, желая сделать Статире приятное.
— И Артистону тоже, — тотчас же поставила условие Статира.
— Пусть будет по-твоему, — уступил Дарий и на сей раз. В эти зимние дни, когда недуг наконец-то оставил его, Дарию хотелось самому радоваться жизни и приносить радость другим. Статира, по его мнению, заслуживала большего, ведь она так сильно любит его. Дарий был уверен, что блеск ее прекрасных глаз и прикосновения нежных рук действуют на него так же благотворно, как и целебные зелья старого халдея.
Выздоровев окончательно, Дарий велел привести к нему Нидинту-Бела, чтобы в присутствии своей свиты торжественно даровать ему свободу.
Однако Дарию сообщили, что Нидинту-Бела по приказу Гобрия посадили на кол.
— Когда это случилось?! Почему меня не известили об этом злодеянии?! — набросился Дарий на своих приближенных. — Позвать сюда Гобрия! Немедля!
Гобрий предстал пред царем, но вовсе не чувствовал себя виноватым.
Да, он еще позавчера повелел умертвить Нидинту-Бела. Почему? Потому, что для вавилонян Нидинту-Бел — это знамя восстания.
— Живой Нидинту-Бел был бы камнем преткновения между персами и вавилонянами, — пояснил Гобрий. — Я все разузнал. Нидинту-Бел действительно был побочным сыном царя Набонида, и потому живой он был бы вдвойне опасен нам.
— Из-за тебя я нарушил данное мною слово, — негодовал Дарий. — Я стал обманщиком пред людьми и пред богами. Ты хоть понимаешь это?
— Царь, Нидинту-Бел умер не по твоему приказу, — продолжал оправдываться Гобрий, — его кровь на мне. И боги, скорее всего, разгневаются на меня. Поверь, я действовал против твоей воли, но ради твоего же блага. Ты не знаешь здешних людей, а я знаю их очень хорошо. Более подлого народа нет и не было со дня сотворения мира! Глядя тебе в глаза, вавилоняне будут угодливо улыбаться, но стоит повернуться к ним спиной, они тотчас же хватаются за нож. Персов и мидян вавилоняне считают варварами, а точнее, пёсьим народом, ведь у мидян и персов собака считается священным животным. Вавилоняне в душе рады любой возможности возродить свою царскую династию и втоптать нас, персов, в грязь.
— И все-таки ты поступил нехорошо, Гобрий, — укоризненно покачал головой Дарий.
Не желая ссориться со Статирой, царь повелел своей свите судить Гобрия и вынести ему наказание. Дарий даже вышел из зала, чтобы судьи чувствовали себя свободнее.
К удивлению царя, Гобрий не только не был наказан, но его оправдали большинством голосов.
«По приказу Нидинту-Бела было убито столько персов, что за это Нидинту-Бел должен бы трижды умереть в муках, поэтому вина Гобрия не перевешивает всех злодеяний мятежника», — таков был вердикт судей.
Дарий не был огорчен или рассержен по этому поводу, ибо в Вавилоне Гобрий был для него самым незаменимым человеком. Дариев тесть не только прекрасно разбирался во всех местных обычаях, он также умел разговаривать и с вавилонскими жрецами, и с родовой аристократией, и со здешними сообществами купцов. Причем Гобрий действовал не только угрозами и силой. Он часто пускался на хитрость, не чурался и коварства, дабы поссорить халдеев с амореями, сделать местных иудеев врагами тех и других, ибо все это было во благо персам.
Дария лишь смутило предсказание лечившего его знахаря-халдея. Тот, узнав о казни Нидинту-Бела, поведал царю, что отныне линия его судьбы проляжет таким образом, что в будущем Дарий станет виновником смерти родного отца. На вопрос царя, можно ли как-то избежать этого, старик халдей ответил, что можно — нужно лишь казнить Гобрия той же смертью. Свое утверждение знахарь подтвердил ему одному ведомыми вычислениями движений небесных светил, видимых в декабре и влияющих на судьбу Дария.
Полагая, что знахарь таким образом желает запугать его и отомстить за Нидинту-Бела, Дарий не последовал его совету, сказав, что не может идти против воли своих судей, которым сам же дал право решить участь Гобрия.
— Что ж, царь, ты сам выбрал свою судьбу, — прошамкал старый волхв и немедленно покинул дворец, не взяв денег за лечение.
Больше Дарий его никогда не видел.
Гобрий без особого труда сумел убедить Дария в необходимости занять царский трон в Вавилоне.
Кир Великий включил Вавилонское царство в состав своей державы на правах унии, сохранив за вавилонской знатью и жречеством все привилегии, но царем Вавилона сделал своего сына Камбиза. Со дня смерти Камбиза и до воцарения в Персии Дария вавилонский трон пустовал.
— Для вавилонской теократии пустующий царский трон есть источник всех бед, мыслимых и немыслимых, — пояснил Гобрий Дарию. — Ведь вавилонский царь не просто верховный военачальник и судья, но прежде всего помазанник божий. Не вавилонская знать, но бог Мардук вручает власть царю, и он же ежегодно весной продлевает полномочия царя. Дабы Тигр и Евфрат вовремя разливались и в мире царил порядок, на вавилонском троне должен сидеть избранник Мардука, ответственный за все это.
Чтобы вавилоняне действительно признали Дария своим царем, ему следовало пройти весь обряд восхождения на царство, а для этого было необходимо дождаться начала года по вавилонскому календарю. Новый год в Междуречье начинался в марте, поэтому у Дария оставалось время, чтобы хоть немного подучить арамейский язык, на котором в Вавилоне разговаривают все от мала до велика.
— Все священные обряды в Вавилоне совершаются на арамейском наречии, — наставлял Гобрий Дария. — Персидский царь не должен выглядеть ничего не понимающим истуканом пред взорами многих тысяч вавилонян. Да и в будущем арамейский язык пригодится тебе, царь, для общения с вавилонской знатью. Эти гордецы вряд ли станут учить фарси.
Дарий с увлечением взялся за изучение доселе чуждого ему языка, который по древности, говорят, превосходил многие другие языки, в том числе его родной — фарси.
В январе в Вавилон примчались гонцы из Персиды и Мидии.
Арсам извещал внука о том, что Вахьяздата возмутил множество простого народа и провозгласил себя мстителем за убиенного Бардию, а также спасителем державы Ахеменидов от засилья родоплеменных вождей и царских сатрапов. Поскольку Дарий отменил все послабления по уплате налогов, введенные Бардией, бедный люд толпами повалил под знамена Вахьяздаты, видя в нем единственного защитника от произвола и жестокостей сборщиков податей. К тому же у всех на памяти были недавние действия гаушаки, который во главе тифтаев без устали разыскивал скрывающихся от правосудия взяточников и казнокрадов, невзирая на их знатность.
В короткий срок Вахьяздате удалось собрать войско в двадцать тысяч человек. И хотя его воины были плохо вооружены, он тем не менее уже захватил около ста селений и несколько городов в Персиде. Военачальники Арсама пытались изловить изменника, но сами один за другим угодили в ловушку и были казнены Вахьяздатой, у которого повсюду были верные сторонники среди простолюдинов. Теперь Арсам собирался сам возглавить войско, дабы в одном решительном сражении покончить с Вахьяздатой.
Не менее тревожные известия приходили и из Мидии.
Гидарн сообщал Дарию, что все мидийские племена объяты смутой.
Среди мидян объявился некто Фравартиш, объявивший себя внуком царя Астиага. Мятежные мидяне собрали столь большое войско, что заняли все долины и перевалы вокруг Экбатан. Гидарн просил Дария прислать ему подкрепление.
Не успел Дарий прийти в себя от этих сообщений, как очередной гонец доставил ему еще одну тяжелую весть: восстала Маргиана. Во главе восставших стоял некий Фрада из местной знати, который вдруг объявил себя ни много ни мало Бардией, сыном Кира, якобы спасшимся от убийц.
Неспокойно было так же и в Бактрии, соседней с Маргианой сатрапии.
В довершение всего прибыли гонцы из Парфии: Гистасп взывал к сыну о помощи.
Парфяне и гирканцы вышли из повиновения. Собираясь в большие отряды, мятежники стали нападать на персидские гарнизоны, убивать царских сборщиков податей.
«Среди парфян выдвинулся какой-то пастух по имени Шавак, провозгласивший себя Бардией, сыном Кира, — сообщали гонцы Гистаспа. — Вокруг самозванца собралось немало его сторонников, готовых идти за ним в огонь и воду. Все свои указы Шавак подписывает не иначе, как «Бардия, сын Кира, царь Персии и стран».
Самым первым желанием Дария было немедленно оказать помощь сначала отцу, а затем и деду. Он уже решил собирать войска, однако вмешался вездесущий Гобрий.
— Возьми себя в руки, царь, — сказал он. — Ты владыка огромной державы, и не пристало тебе по первому зову мчаться куда-то сломя голову. У каждого из твоих сатрапов есть войско. Пусть каждый из них справляется с мятежниками сам. В ответ на призывы о помощи ты, мой зять, должен разослать повеления сатрапам восставших провинций как можно скорее переловить всех возмутителей спокойствия и в оковах доставить их в Вавилон. Вот это будет по-царски.
Гобрия поддержали те из царской свиты, кому меньше всего хотелось покидать здешние удобства в это ненастное время года. Таким образом, самые прозорливые и привыкшие к трудностям военачальники оказались в меньшинстве и не смогли настоять на немедленном выступлении в поход.
Соглашалась с отцом и Статира, заявившая мужу:
— Повсюду один ты все равно не поспеешь, Дарий. Пусть сражаются с восставшими те, кто так рвался в сатрапы. Прикажи им действовать! Тому же Гидарну, например. А отец твой и вовсе не должен взывать к помощи, ведь это по его милости, Дарий, в твоей свите собрались сплошь льстецы, завистники и трусы. Где ты наберешь столько храбрецов, чтобы спешить на помощь и в Мидию, и в Парфию, и в Бактрию?
Дарий и сам видел, что большинство его приближенных плохо владеют оружием и всячески сторонятся опасности. Им хочется сытой и спокойной жизни, они страшатся тягот утомительных переходов по горам и пустыням, боятся жестоких битв.
«Статира права, — с горечью думал Дарий, — с такими помощниками много не навоюешь. Эх, отец! Где же была твоя хваленая предусмотрительность?»
Царские писцы составили несколько копий царских указов, которые были разосланы тем сатрапам, в чьих областях вспыхнули мятежи. В этих указах Дарий сурово и беспрекословно приказывал им самим, без помощи извне, расправляться с восставшими безо всякой жалости.
Прошел январь, наступил февраль.
Вести о победах над мятежниками Дарию не поступали. Напротив, стало известно о поражении Гидарна и о провозглашении мятежниками Фравартиша царем Мидии. Узнав об этом, мидийские воины из царского войска открыто объявили, что уходят на родину.
«Теперь у нас есть свой царь, поэтому служить царю персов мы не намерены», — сообщили мидийские военачальники Дариевым полководцам.
Удерживать мидян силой Дарий не решился, поскольку не доверял вавилонянам. Кто знает, как поведут себя жители этого огромного города в сложившихся обстоятельствах. И Дарий сделал вид, будто сам отпускает мидян домой.
Впрочем, мидяне ушли не все. С Дарием остался Тахмаспада со своими быстроконными паретакенами.
Арсаму же удалось отбросить войско Вахьяздаты от Пасаргад.
Вахьяздата ушел в страну сагартиев: это племя было родственным мидянам, и там тоже вспыхнуло пламя восстания. Сагартии и в лучшие времена не отличались особенной покорностью. Киру Великому немалых трудов стоило покорить их. Воевал с сагартиями и Камбиз.
Наконец наступил иарт, по-вавилонски — нисанну. Это было вреия пробуждения природы, время разливов Тигра и Евфрата, начало годового цикла, регулярно отмечаемого вавилонскими жрецами в соответствии с малейшими переменами в движении ночных светил относительно эллипса Земли.
Дарий, питавший недоверие ко всем вавилонянам, поначалу полагал, что здешние жрецы нарочно тянут с обрядом восхождения его на вавилонский престол, дабы подольше задержать царя персов в Вавилоне. Мол, пусть Дарий покуда изучает арамейский язык, готовясь к священному обряду, а тем временем Персидское царство, раздираемое смутами, развалится на части, уже не подвластные Ахеменидам. Однако после нескольких бесед с мудрым Нур-Сином, наставлявшим персидского царя в арамейском языке и местных обычаях, Дарий невольно изменил свое мнение о вавилонских жрецах.
Любые природные явления персы воспринимали как некую данность, связанную с милостью или гневом богов, и только. Осмыслить и тем более научиться предсказывать засуху и землетрясения, учитывать течение времен, пытаясь заглянуть в высшие сферы мироздания, никто из персов даже и не пытался. Вавилоняне же, в отличие от соплеменников Дария, были более любознательным народом, а обширные знания здешних жрецов об окружающем мире могли поразить кого угодно.
Нур-Син был не самым главным из жрецов при храме Мардука и участвовал далеко не во всех таинствах, но и он казался Дарию самым мудрым человеком на свете.
Так, Нур-Син растолковал Дарию, что жизнь вавилонян и их занятия испокон веку зависят от разливов Тигра и Евфрата. Вот почему летосчисление устроено таким образом, что все значимые события — и в первую очередь вручение власти царю — соотносится с фазами Луны. Именно богу Сину, умирающему и воскресающему, при сотворении мира Мардук определил главную роль в смене времен года.
«Война начнется и закончится, человек родится, состарится и умрет, забудется один язык и возродится другой, а небесный мир звезд и планет будет существовать вечно, и вечно будет он влиять на жизнь земную, ибо так задумал Мардук при сотворении Вселенной», — молвил Нур-Син.
Вот почему, согласно лунному календарю, царь Вавилона должен был получить власть из рук Мардука в момент, когда воскресший Син, бог Набу[61] и богиня Царпанит[62] повстречаются с Мардуком. Этот новогодний обряд как бы вводит смертного царя вавилонян в круг бессмертных богов, родственников Мардука. В наступающем году это должно было обеспечить плодородие в стране и военные победы царю. Священный обряд завершался свадьбой Мардука с Царпанит. Син соединялся на брачном ложе с Инанной[63], богиней жизни.
Царю, участнику этого таинства, тоже полагалось провести священную ночь с царицей в храме. Считалось, что это самое идеальное место и время для зачатия наследника трона.
Именно с этой целью Гобрий повелел своим людям привезти из Пасаргад Атоссу — наипервейшую жену Дария, царицу цариц.
Прознав об этом, Статира не поскупилась на упреки отцу:
— Так-то ты заботишься обо мне и о сыновьях, рожденных мною от Дария! Печешься о бесстыжей Атоссе и о священном ложе для нее, а того не ведаешь: ведь Дарий поклялся мне, что я никогда не увижу Атоссу в вавилонском дворце.
Гобрий ответил дочери непреклонным тоном:
— На священном ложе с Дарием должна быть именно царица, то есть первая из царских жен, а значит — Атосса. Разве я виноват, что она — дочь Кира, что ее, а не тебя, назначили в первые жены Дарию с правом рождения наследника? Будь довольна тем, дочь моя, что в сердце Дария первенствуешь ты, а не Атосса.
Статиру переселили из царских покоев в гарем, где до этого жила одна Пармиса, к ней приставили множество евнухов, следивших за каждым ее шагом. Она уже не могла, как прежде, запросто прогуляться по дворцу и тем более подняться в прохладные аллеи висячих садов Семирамиды.
Атоссу сопровождал Аспатин, который, едва встретившись с Дарием, сразу заговорил с ним о Вахьяздате, не скрывая своих опасений.
— О царь, пусть мои слова не покажутся тебе слишком дерзкими, но мне кажется, что Вавилон затягивает тебя своей роскошью, как паук в паутину. Между тем бывший гаушака Бардин собрал огромное войско, беспрепятственно пройдя Арахосию и Дрангиану. Он искупался в водах священного озера Ария, на берегах которого когда-то проповедовал Зороастр, и объявил себя Саошьянтом. Народ его боготворит, буквально носит на руках.
Вахьяздата собирается вторгнуться в Карманию, чтобы оттуда опять идти в Персиду и в Пасаргадах захватить трон Ахеменидов. Арсам готовится сражаться с Вахьяздатой, но войско у него невелико, а в Пасаргадах, как ты знаешь, нет укрепленных стен. Государь, твой дед нуждается в подмоге.
Дарий заверил Аспатина, что не оставит Арсама в беде, но поначалу ему непременно нужно дождаться священного дня, дабы взойти на вавилонский трон, как требуют того местные обычаи.
— Если ты сам не можешь выступить немедля, тогда отправь в Персиду кого-нибудь из своих полководцев, — настаивал Аспатин. — Государь, поверь, у Вахьяздаты большая сила и намерения у него самые угрожающие. Ныне еще многие персы готовы сражаться за тебя с Вахьяздатой, но завтра часть твоих сторонников может переметнуться к гаушаке. Подумай, сможешь ли ты тогда, без поддержки персов, царствовать в том же Вавилоне.
И Дарию пришлось уступить.
По приказу царя половина его войска двинулась в Персиду. Во главе этих отрядов были поставлены испытанные военачальники Дария — Вивана и Артавазд.
Перед новолунием, когда статуи богов для участия в торжественной процессии уже были привезены в храм Мардука, пришла печальная весть из Маргианы. Тамошнего сатрапа вместе с войском местные проводники завели в пустыню и обрекли на гибель. Маргианцы объявили о создании собственного царства во главе с Фрадой — «Бардией».
Дарий послал в Маргиану военачальника Дадаршиша с сильным отрядом. Дадаршиш также был снабжен золотом, чтобы иметь возможность по пути набирать воинов из кочевых и горных племен, вожди которых всегда были жадны до царственного металла.
Гобрий, придя к Дарию, пытался вразумить его:
— Государь, не забывай, что в Вавилоне проживает двести тысяч жителей. Это пятьдесят тысяч воинов! Еще столько же могут выставить ближние к Вавилону города: Сиппар, Ниппур, Урук и Борсиппа. С твоей стороны весьма неосмотрительно так распылять наше войско. Я ведь предупреждал тебя о коварстве вавилонян, но ты должен думать и об их многочисленности. Если местные жители затеют смуту в стенах Вавилона, то нам с нашим оставшимся войском не одолеть их. Помни об этом, государь.
— Что же мне, держать все войско при себе, в то время как восстаниями охвачен весь восток моей державы? — сердито возразил Дарий. — Или, по-твоему, Гобрий, мне следует отказаться от большей части своего царства ради Вавилона? Так, что ли?
Желая сгладить возникшее напряжение, Гобрий примирительно промолвил:
— Я не меньше Аспатина беспокоюсь за сохранность державы Кира Великого, государь. И хочу надеяться, что после твоего воцарения в Вавилоне в наше войско вступит немало вавилонян.
— Я тоже рассчитываю на это, — Дарий сменил гнев на милость.
Однако после столь неутешительных вестей, поступавших со всех концов царства, Дарий все чаще хмурился, печать невеселых мыслей отложилась на его челе. В беседе со своими приближенными царь все чаще позволял себе резко оборвать на полуслове любого. Единственным человеком, который своим присутствием оказывал на Дария благотворное воздействие, был Нур-Син. Хотя вавилонянин довольно плохо изъяснялся на фарси, тем не менее один лишь его благородный облик и негромкий спокойный голос мигом гасили в Дарий вспышки раздражения. Самое удивительное, что Нур-Син, не раболепствуя и не заискивая, мог дать царю верный совет, ответить по существу на любой вопрос, словно изрекать истины и разбираться во всех жизненных хитросплетениях было его призванием.
Из всего окружения Дария Нур-Сину доверял лишь Гобрий. Все прочие вельможи втайне ненавидели жреца, из-за которого царь стал говорить по-арамейски и даже набирать себе слуг из вавилонян.
И вот наконец настал тот торжественный день, когда многочисленная процессия с идолами богов, привезенными в Вавилон из других городов Месопотамии, по Священной дороге направилась к храму Мардука, покинув загородный Дом Новогоднего Праздника. В этой процессии среди жрецов всех рангов, певчих и музыкантов присутствовали и Дарий с Атоссой.
По такому случаю Дарий был облачен в тонкий исподний хитон с короткими рукавами, поверх которого был надет шерстяной хитон с длинными рукавами и льняной бурнус. На ногах у царя были легкие плетеные сандалии, на голове — льняной тюрбан. Это было обычное одеяние вавилонской знати.
Атоссу же нарядили в зауженное в талии шерстяное платье местного покроя с вышитыми ромбовидными узорами на рукавах и по низу подола. Волосы царицы были уложены в некое подобие вавилонской башни, увитой гирляндой из речных лилий. На ногах были кожаные туфли без задников.
Атосса держала Дария за руку, с любопытством озираясь по сторонам. Все ей было в диковинку: и высокие трех-, четырехэтажные дома с глухими стенами, превращавшими улицу в некое подобие ущелья, и широкая главная улица Вавилона, по которой в ряд могли проехать десять колесниц.
Толпы мужчин и женщин в разноцветных праздничных одеждах теснились по сторонам улицы, охапками швыряя цветы под ноги носильщикам, которые несли на носилках деревянные раскрашенные истуканы богов. Кое-кто отплясывал веселый танец, взявшись за руки, под мерный перестук барабанов. Другие вовсю горланили песню, заглушая звуки зурны.
Стража с трудом сдерживала напор толпы, прокладывая путь для всей процессии.
Проход в обиталище верховного божества вавилонян был столь высок, что Дарий невольно задрал голову кверху, разглядывая обитые медью створы ворот и закругленные своды, также покрытые медными листами.
Ступенчатый зиккурат был окружен высокой крепостной стеной, сложенной из сырцового кирпича и облицованной голубыми глазурованными плитками. Стена была изукрашена цветными рельефами, изображавшими львов с оскаленными клыкастыми пастями, стоявших в угрожающей позе один за другим.
Пройдя сквозь темное ущелье входной башни, процессия очутилась на просторном квадратном дворе, залитом щедрыми лучами полуденного солнца. В центре двора на трехступенчатом каменном возвышении стояла величественная золотая статуя Мардука в полтора человеческих роста.
Бог был облачен в широкие, ниспадающие до пят одежды, слегка расширяющиеся книзу. Голову Мардука венчала круглая корона, украшенная звездами и лунными серпами. Одна рука бога была опущена вдоль тела, в другой он держал трезубец, похожий на тройную молнию. Бородатое горбоносое лицо Мардука с большими глазами навыкате весьма напоминало лица здешних халдеев.
Статуи младших богов под пение священных гимнов установили против центрального возвышения лицом к Мардуку. После чего жрецы закололи петуха и козленка на жертвеннике верховного бога, и, осмотрев внутренности жертв, престарелый прорицатель с трясущейся бородой возвестил о том, что Мардук благосклонно принял их.
Дарий облегченно вздохнул: значит, церемония его воцарения не будет перенесена на другой день.
Как было объявлено заранее, на ночь царскую чету жрецы заперли в одном из отдаленных покоев зиккурата.
Перед этим царя и царицу ненадолго разлучили для свершения над ними какого-то таинства, очень похожего на священнодействия магов перед очистительной церемонией. Дария сопровождали жрецы в каких-то немыслимых балахонах, а Атоссу — полуобнаженные жрицы, звенящие кимвалами[64].
Дарий, уже неплохо понимавший арамейскую речь, выполнял все, что требовали от него жрецы. Он прошелся босыми ногами по холодной вязкой глине, воскурил фимиам на маленьком алтаре перед изображением женской вагины из гладкого блестящего камня, выпил какое-то терпкое зелье… Суть происходящего заключалась в кратком и образном воспроизведении мифа о сотворении Мардуком первых людей, которые были лишены бессмертия, зато внешним обликом походили на богов.
Наконец Дария провели в опочивальню и оставили одного.
Два масляных светильника на высоких ножках, стоявшие по краям широкой кровати, с трудом рассеивали плотный мрак, наползавший из всех углов. Еще один совсем маленький светильник озарял часть стены и выступ над дверью, через которую Дарий вошел сюда.
Над другой дверью, напротив выступа, мерцал такой же светильник. И в эту-то дверь и вошла Атосса.
Дарий двинулся ей навстречу, но был вынужден остановиться.
Его и царицу разделял широкий бассейн, занимавший все пространство зала от стены до стены, так что обойти эту преграду было нельзя. Темная вода, заключенная в глиняный резервуар, таинственно поблескивала в полумраке, выделяясь темным прямоугольником на фоне пола, выложенного светлыми плитами песчаника.
Атосса тоже остановилась, увидев это неожиданное препятствие.
— Ты умеешь плавать? — окликнул Дарий жену, поскольку сам плавать не умел.
— Не думаю, что здесь очень глубоко, — спокойно отозвалась Атосса и принялась раздеваться.
Ее спокойствие понравилось Дарию.
Сняв с себя все одежды, туфли и даже золотые украшения, Атосса завернула все это в свой легкий плащ и негромко крикнула мужу:
— Лови!
Размахнувшись, она легко перебросила сверток через бассейн прямо в вытянутые руки Дария. Затем, держась руками за край бассейна, Атосса вступила в воду сначала одной ногой, потом другой. Нащупав дно, царица осторожно двинулась к противоположной стороне бассейна, откуда за ней наблюдал Дарий. Вода доходила ей до пояса. Посредине было значительно глубже. Атосса скрылась в воде по самые плечи, однако продолжала двигаться без охов и испуганных возгласов. Дальше опять стало мелко. Сначала вода доходила Атоссе до груди, потом — до талии и, наконец, поднялась чуть выше колен.
Дарий протянул Атоссе руку и помог ей выбраться из бассейна.
Атосса благодарно улыбнулась ему.
Ее нагое тело отливало нежной прохладной белизной. Ярким контрастом этой белизне служили розовые соски на женских грудях, слегка вздернутые и упругие.
Атосса принялась вытираться тем, что у нее было из одежды, чуть изгибаясь и наклоняясь вперед. При этом округлости ее крепкого тела, мокрые волоски на лобке и эти подрагивающие груди пробудили в Дарий необычайно сильный позыв плотского влечения.
Дарий живо скинул с себя непривычную для него вавилонскую одежду и нетерпеливо повлек Атоссу к ложу, попросив ее распустить волосы. Атосса повиновалась. С распущенными волосами, такими густыми и пышными, царица была божественно прекрасна.
Покрывая жадными поцелуями лицо еще совсем недавно такой недоступной ему женщины, Дарий совсем забыл про Статиру. Он кусал эти нежные покорные плечи, белую шею и грудь, целовал полураскрытые уста, стонал от непередаваемого удовольствия — такого с ним еще не бывало!
«Что со мной? — думал Дарий, соединяясь своим естеством с влажным чревом Атоссы. — Я схожу с ума от любви или вожделения?»
Он буравил ее своим жезлом, не чувствуя усталости, видя перед собой эти колдовские женские очи и алые губы, из которых то и дело вырывались стоны непередаваемого блаженства.
Бывают женщины, словно созданные для совокупления, они даже как-то особенно подчеркивают это своим обликом и кокетливым поведением. Они соблазнительны и легкомысленны, с ними легко разговаривать ни о чем, позволять себе вольность рук и речей, благо им это очень нравится. Но бывают и другие женщины. Они привлекательны, сексапильны, однако умны и недоступны. Их взгляд обладает такою властностью и силою, что далеко не всякий мужчина, даже будучи во хмелю, осмелится сунуть руку ей под платье или просто коснуться волос. В манере держаться у этих женщин присутствует природная царственность. Их нагота сродни священным храмовым предметам, которые можно лицезреть, но дотрагиваться до них не позволяет душевный трепет. Все грубое и пошлое, неизбежно сопутствующее половым связям, при взгляде на такую женщину рассыпается в прах перед ее недоступностью и возвышенным очарованием. Даже намек на обладание такой женщиной кажется непростительной дерзостью. Зато ее ласковое прикосновение, слово и тем более поцелуй могут подарить мужчине такие незабываемые эмоции, что его благодарности не будет предела. О большем он просто не осмелится и мечтать, ибо это все равно что смертному посягнуть на ложе богини. Именно к такому типу женщин принадлежала Атосса.
До сего случая Дарию не приходилось целовать Атоссу и тем более с такой необузданной страстью обладать ею на ложе. До этого у них была всего одна ночь, и тогда Дарий был так робок, нерешителен и скован пред дочерью Кира, допустившей его к своему телу, что еле-еле завершил начатое. Если бы Атосса в тот раз не смотрела на Дария так пристально своими проницательными отцовскими глазами, то он, конечно же, был бы посмелее.
Однако в эту священную ночь Атосса изменилась, была покорна и нежна, а может быть, и Дарий сам стал другим после всего пережитого за последние месяцы и дни. Он уже не испытывал прежней робости пред этой женщиной, его сжигал огонь желания обладать именно ею, такой недосягаемой раньше. И взгляд ее больше не смущал его, — напротив, только возбуждал все сильнее.
— Какая чудесная ночь! — прошептал Дарий, откинувшись на подушки рядом с Атоссой. — Я чувствую себя богом. Нет — священным Тельцом!
— О, сравнение уместно, мой государь, — восхищенно промолвила Атосса, приподнявшись на локте и ласковыми пальцами коснувшись обмякшего полового органа мужа. — Вот увидишь, мой повелитель, я рожу тебе дивного мальчика. Мое тело полно жизненных соков, и оно жаждет впитать твое семя, дабы произвести здесь новый росток жизни. — Атосса указала на свой живот. — Этот будущий мальчуган укрепит славное древо династии Ахеменидов. Быть может, наш будущий сын своими деяниями затмит все деяния великого Кира, своего знаменитого деда. Если, конечно, раньше это не сделает мой богоподобный супруг. Царю не обойтись без громкой славы, тем более персидскому царю!
И Атосса с гибкой грацией пантеры вновь потянулась всем телом к мужу, придерживая одной рукой золотистую волну своих спутанных волос, и снова самозабвенно отдалась ему.
«Она не может говорить о пустяках даже в постели, — улыбнулся про себя Дарий, засыпая уже под утро, устав от бурных ласк. — Ее голова постоянно занята мыслями о великом. Необыкновенная женщина! Вся в отца!»
Дольше оставаться в Вавилоне Дарий не мог. В Эламе объявился еще один самозванец, провозгласивший себя царем эламитов под именем Умманигаша. По слухам, войско самозванца уже захватило Сузы. Мегабиз и Аспатин едва ли не на коленях умоляли Дария выступить в поход. На этом же настаивал мидиец Тахмаспада.
Оставив в Вавилоне Гобрия с сильным отрядом, Дарий повел свое войско к Сузам.
К Дарию присоединились несколько тысяч вавилонян во главе с военачальником Хизату. Это стало возможно благодаря стараниям Гобрия и той части вавилонской знати, что была настроена проперсидски.
После зимних проливных дождей земля дышала влагой. Долины рек покрылись сочной густой травой. То было самое благодатное время в этих краях, летний иссушающий зной придет позже.
После однообразия месопотамских степей и полупустынь замаячившая вдали горная гряда наполнила сердце Дария радостью. Ему, выросшему среди гор, любая плоская земля казалась обиталищем несчастных людей, которые не видели и не познали истинную красоту гор и чистоту горного воздуха. Конечно, Тигр и Евфрат очень широкие сильные реки, в половодье и вовсе напоминающие безбрежное море, однако им ни за что не сравниться ни с одной из горных речек хрустальной чистотой бурлящей воды и живописностью водопадов.
«Что ни говори, а наша земля прекраснее любой другой, хотя у нас нет больших городов и широких рек», — думал Дарий, восседая в седле.
Узнав о приближении Дария, войско очередного самозванца разбежалось, а его самого эламиты привели связанным к царю. Страх перед разорением Суз персами оказался сильнее желания эламитов возродить эламское царство.
Мегабиз, который знал в лицо всех знатных сузанцев, сердито выговаривал тем, кто поддался на призыв к восстанию:
— Вы или ослепли, или поглупели на старости лет! Разве вы не видели, что человек, подбивающий вас на восстание, даже не эламит. Он даже не знает вашего языка, какой же из него царь Элама! Любой из вас во много раз достойнее этого выскочки! У вас есть один-единственный царь царей — Дарий, разве плохо вам жить в единой Персиде? Все как с ума посходили — подавай им независимость. Да вас поодиночке любой сильный противник перебьет, и тогда уж не уповайте на нашу помощь!
Самозванца звали Мартия, сын Чичихриша. Он был персом. Его родиной был небольшой городок Куганак, что на границе с Карманией. Отец Мартии был телохранителем Кира и пал в битве с массагетами. Мартия служил в коннице, был сотником. Когда восстал Вахьяздата, Мартия примкнул к нему в надежде разжиться добром знатных и богатых людей. Но Вахьяздата был против грабежей и сурово наказывал насильников и мародеров. Тогда Мартия отделился от войска Вахьяздаты с отрядом таких же отщепенцев, как он сам, и через земли уксиев двинулся в Элам.
Уксиям Мартия объявил, что он потомок эламских царей и идет возвращать себе трон. Уксии согласились помогать Мартии в обмен на щедрое вознаграждение в будущем.
Все это Мартия поведал на допросе, перед тем как его посадили на кол.
Старейшины Суз, оправдываясь перед Мегабизом, молвили:
— Мы лишь для виду поддерживали Мартию. А что нам оставалось делать? Гарнизон, оставленный тобой в Сузах, уксии перебили. Было объявлено, что кто не присягнет на верность царю Умманигашу, тот будет продан в рабство вместе с семьей, а его имущество будет разграблено. К тому же Мартия наврал, будто бы царь царей Дарий умер в Вавилоне. Мы не знали, откуда ждать помощи.
Прежде чем разбежаться, уксии успели разграбить в Сузах множество домов. Из горожан в рабство уксии никого не угнали, видимо, не желая обременять себя во время бегства, но тех, кто пытался защитить свое имущество, убивали на месте. Поэтому Сузы находились в трауре, на многих воротах висели темные ленты в знак того, что в доме покойник.
Пострадал от грабителей и царский дворец.
Дарий проходил по просторным затененным залам с высокими сводами, оглядывая царящий вокруг беспорядок. То и дело под ногами хрустели черепки битой посуды, всюду валялись разломанные сундуки, обрывки дорогих тканей.
Персидская стража выносила во внутренний двор тела ближайших сподвижников самозванца, перебитых эламитами перед самым вступлением в город Дариева войска. Все окружение новоявленного эламского царя состояло из беглых рабов и преступников.
После всего увиденного Дарию сделалось грустно.
Царство Кира Великого разваливалось прямо на глазах. Народы, покоренные Киром, вдруг все разом возжелали независимости. Не было единства и среди персов. Когда Мартию спросили, зачем ему, безродному человеку, понадобился царский трон, тот не задумываясь ответил: «Я следовал примеру Дария. Ведь Дарий занял трон Ахеменидов, убив законного царя Бардию. Раз уж пришло время самозванцев, я не хотел быть в стороне».
«Таких как Мартия, в Персиде и сопредельных странах немало, — размышлял Дарий. — Как объяснить им всем, что вовсе не я убил истинного Бардию? Как внушить это тому же Вахьяздате? Неужели мне придется восстанавливать единство державы Кира, проливая кровь своих соплеменников?»
Аспатин, с которым Дарий поделился своими горестными раздумьями, сказал так:
— Там, где слово бессильно, вступает в разговор меч. Считай, что судьба посылает тебе испытание в виде этих смут и кровопролитий. Но если ты победишь всех этих самозванцев, тогда можешь смело называть державу Кира своей державой, ведь по сути Персидское царство будет воссоздано заново. И персы, те, что верны тебе, и другие народы великой державы всегда будут помнить и чтить твое имя.
— А те, что не верны мне? — спросил Дарий. — С ними как быть?
Аспатин печально вздохнул и ответил:
— Этих, государь, придется истребить. Во имя великой цели допустимы любые средства, даже самые жестокие. Так было до нас, так будет после нас.
«Да, так было и будет, — с горечью подумал Дарий. — Вот уж не предполагал, что мне придется доказывать свою власть и брать пример с Камбиза».
Не задерживаясь в Сузах, Дарий повел войско дальше, в объятую восстанием Мидию.
Войско двигалось вдоль реки Хоасп, стиснутой горами. Местами горы подступали вплотную к реке, образуя своеобразный скальный коридор, и тогда воинам приходилось двигаться по узким обходным тропам, издавна проложенным живущими здесь горцами.
Достигнув Экбатан, Дарий обнаружил в городе немногочисленный персидский гарнизон. Гидарна же в Экбатанах не оказалось.
На вопрос царя, где сейчас находится мидийский сатрап, начальник гарнизона с полупрезрительной усмешкой ответил:
— Прячется в горах.
— От кого прячется? — Дарий нахмурился.
— От восставших мидян, повелитель, — ответил военачальник. — Фравартиш дважды разбил войско Гидарна на равнине, потом загнал его в горы близ Кампанда. Там теперь Гидарн и отсиживается.
— Фравартиш пытался захватить Экбатаны? — удивился Дарий.
— Да, он был здесь, повелитель. Приносил жертвы Митре и Варуне, после чего жрецы-маги возложили на него царскую тиару. Затем Фравартиш ушел в Нисайю.
— Велико ли у него войско? — поинтересовался Дарий.
— Немалое, — подумав мгновение ответил военачальник. — Одной конницы тысяч восемь наберется. Пехоты так и вовсе, видимо-невидимо! Признаться, я ожидал штурма дворцовой крепости, но Фравартиш то ли не пожелал губить своих людей, то ли куда-то торопился. Как нагрянул в Экбатаны внезапно на рассвете, так же неожиданно и ушел со всем войском до восхода солнца.
— А ты видел этого Фравартиша? — Дарий с любопытством заглянул военачальнику в глаза.
— Видел, — кивнул тот, — правда, только издали, повелитель. Я стоял на крепостной стене, когда Фравартиш производил на площади смотр своим войскам.
— Каков он? Молодой или старый?
— Примерно твоих лет, повелитель.
— Правда ли, что у Фравартиша имеются сторонники по всей Мидии?
— Да, повелитель.
— И в Экбатанах?
— Есть и в Экбатанах его люди.
Дарий хотел было отправить гонца к Гидарну. Однако Гидарн неожиданно сам нагрянул в Экбатаны со своим конным отрядом, прознав, что здесь находится сам персидский царь.
Дарий давно не видел Гидарна и поразился происшедшей в нем перемене. От его былого щегольства ничего не осталось. Вместо длинных мидийских одежд, расшитых золотыми нитями, теперь Гидарн носил штаны из грубой ткани, пропахшие лошадиным потом и перепачканные сажей. Еще на нем была короткая замшевая куртка, надевавшаяся через голову, подпоясанная кушаком. Его всадники, так же как и Гидарн, были обуты в простые кожаные башмаки с носками. Некогда роскошная борода Гидарна была коротко подстрижена, незавитые усы неопрятно торчали в разные стороны. Вместо персидского кидариса на голове у Гидарна красовалась шапка, какие носят кадусии в своих холодных горах.
На упреки Дария в неумении вести войну с восставшими мидянами Гидарн дерзко ответил:
— Хорошо, сидя на дереве, давать советы тому, кто в одиночку борется с медведем. У меня горстка воинов, из них половина вот-вот разбежится, а за Фравартиша стоит вся Мидия. Я вообще удивляюсь, что до сих пор еще жив.
Среди приближенных Дария прокатился недовольный ропот: дерзость Гидарна, как и его внешний вид, возмутила вельмож.
— На прием к царю следовало бы явиться в более приличном одеянии Гидарн, — прошипел евнух Багапат, отвечавший за придворный церемониал, а заодно являвшийся глазами и ушами оставшейся в Вавилоне Атоссы.
— Надеюсь, царь меня простит, — нимало не смутившись, промолвил Гидарн. — Дарий сам воевал и знает, что такое походная жизнь, полная опасностей.
Заметив, что Гидарна прямо-таки шатает из стороны в сторону, Дарий обеспокоенно спросил:
— Ты не ранен, Гидарн?
— Нет, повелитель. Просто я две ночи не спал и еще не пришел в себя после долгой скачки.
— Ступай, отдохни, — сказал Дарий. — Завтра поговорим.
Гидарн отвесил царю низкий поклон и зашагал к выходу из тронного зала. Не доходя до дверей, он вдруг свалился на пол и остался лежать, будто сраженный наповал меткой стрелой.
— Так я и думал, — проворчал Дарий, — он ранен. Лекаря сюда!
Появился лекарь, с помощью слуг Гидарна осторожно перевернули навзничь, разрезали на нем куртку и тонкую исподнюю рубашку.
Из-за спин столпившихся придворных Дарий не мог видеть, что случилось с Гидарном, а покидать трон ему было нельзя по этикету. Дарий подозвал к себе Аспатина.
— Узнай, жив ли Гидарн. И сообщи мне.
Аспатин поклонился и неспешной походкой, волоча по полу край своего роскошного длинного плаща, направился к толпе, сгрудившейся вокруг упавшего Гидарна.
Скоро он вернулся назад, да не один, а с лекарем.
— Что? Умер? — невольно вырвалось у Дария.
— Гидарн жив, повелитель, — ответил Аспатин. — Он просто спит.
— Это правда? Спит?! — Взгляд царя обратился к лекарю.
— Организм Гидарна настолько измотан бессонными ночами, что сил на бодрствование у него больше не осталось, — пояснил врач. — Налицо полное физическое перенапряжение, государь.
— Но это не опасно? — спросил Дарий. — Гидарн не умрет?
— Гидарну нужно отоспаться, — сказал лекарь, — и силы вновь вернутся к нему.
— Уложите его в моих покоях, и пусть никто его не тревожит, — распорядился Дарий. — Дайте мне знать, как только он проснется.
На военном совете проспавшийся Гидарн был уже не так угрюм, но по-прежнему вызывающе-язвителен. Войско Фравартиша Гидарн считал непобедимым не только из-за его многочисленности, но главным образом потому, что это войско обладало способностью появляться внезапно и так же внезапно исчезать.
Тем военачальникам, которые пришли вместе с Дарием и надеялись быстро разбить Фравартиша, Гидарн пояснял с еле заметной издевкой:
— Поначалу и у меня в свите было немало таких смельчаков. Но после первой же битвы с Фравартишем этих смельчаков можно было по пальцам перечесть. После второго сражения из моих задир в живых не осталось никого. А ведь все они были рубаки хоть куда!
— Перестань, Гидарн, — поморщился Интаферн, — твоя ирония здесь не к месту. У Дария лучшее войско на Востоке! Вспомни, с этим войском побеждали Кир и Камбиз.
— Ошибаешься, друг мой, — тяжело вздохнул Гидарн, — ныне лучшее войско у Фравартиша. Он сам когда-то воевал под началом Кира и владеет военными премудростями не хуже нас с тобой. В этом я уже убедился.
— Я не узнаю тебя, Гидарн, — промолвил Мегабиз. — Какого страху нагнал на тебя Фравартиш! Неужели он совсем непобедим?
— Фравартиш, конечно, смертен, как все мы, но удача почему-то всегда на его стороне, — хмуро произнес Гидарн. — Не иначе, он заручился поддержкой самого Вэрэтрагны.
Льстецы в окружении Дария наперебой заговорили о том, как умело и стремительно царь победил Нидинту-Бела, преодолел широкий Тигр, без боя взял Вавилон. Что для Дария какой-то там Фравартиш!
Царю стало противно слушать эти угодливые восхваления, и он повелительным жестом призвал всех замолчать.
— Гидарн, за те месяцы, что ты воюешь с восставшими мидянами, изучил ли ты тактику мятежников? — поинтересовался царь. — Смог ли ты подметить, в чем секрет успехов Фравартиша на поле битвы? Нашел ли в его тактике уязвимые места?
— Тактика восставших одна и та же: они повсюду и нигде, — без раздумий ответил царю Гидарн. — Их бесполезно окружать или загонять в теснины. Мятежники, как вода, просачиваются между пальцами, внезапно нападают с флангов или сзади, сыплют градом стрел с горных вершин. И наше с ними сражение превращается в какие-то бессмысленные стычки. Я несколько раз опрокидывал и гнал конницу Фравартиша, но все кончалось тем, что мои воины оказывались в ловушке и во множестве погибали. Пленных мидяне не берут. Они убивают всех персов, угодивших к ним в руки. А затем воздвигают пирамиды из отрубленных голов на месте выигранных сражений. Уязвимые места? Их нет…
— Прекрасно! — не сдержавшись, зло воскликнул Аспатин. — Тогда мы тоже не станем брать в плен воинов Фравартиша. — И он тут же виновато потупился, заметив, что его реплика не понравилась Дарию.
— М-да, — покачал головой вавилонянин Хизату. — Нет ничего хуже войны на истребление. Такая война может затянуться на годы.
Дарий понял намек Хизату.
Действительно, затяжная война в Мидии для него вовсе нежелательна, ибо от него ждут помощи в Персиде против столь же победоносного Вахьяздаты. Ожидает подмоги от Дария и его отец, изнемогающий в борьбе с восставшими парфянами и гирканцами. И еще вдобавок пылает восстание в Маргиане…
— Где сейчас находится войско Фравартиша? — обратился Дарий к Гидарну.
— Везде, — повторил Гидарн.
— Как же мне отыскать его? — вновь спросил Дарий.
— Повелитель, как только ты покинешь Экбатаны, Фравартиш сам нападет на тебя, — заверил Дария Гидарн. — Куда бы ты ни направился со своим войском, он будет тут как тут. Этот негодяй навяжет тебе сражение там, где ты меньше всего этого будешь ожидать.
Дарий запомнил эти слова Гидарна.
Вскоре Дарию стало ясно, что далеко не вся мидийская знать стоит за Фравартиша, который отличается храбростью, но никак не знатностью. Предки Фравартиша были бедными пастухами, а его отец даже какое-то время был рабом. С жалобами на Фравартиша к Дарию стали обращаться многие мидийские вельможи. У одного Фравартиш отнял жену, соблазнившись ее красотой. У другого захватил табун лошадей, ничего не заплатив при этом.
«Ему, видите ли, нужна сильная конница! — возмущался пострадавший. — А я по вине этого негодяя должен влачить жалкое существование!»
Кто-то из мидийской знати желал отомстить Фравартишу за смерть родственника, не пожелавшего служить ему и казненному за это. У кого-то было сильное желание досадить самозванцу за выказанное пренебрежение, либо за нежелание того заплатить за какие-то услуги.
Обиженные честолюбцы, оскорбленные вожди местных родов, просто ограбленные люди, имевшие неплохой достаток и лишившиеся его по милости Фравартиша, — все спешили выказать Дарию свою преданность, оказать содействие в борьбе с этим «неуловимым» войском.
Царь принимал и выслушивал каждого, приходившего к нему. Он был приветлив со всеми просителями, желая своею открытостью и участием расположить к себе всех недовольных этим мятежным «правителем».
К неудовольствию Гидарна, не доверявшему никому из мидян, Дарий приблизил к себе нескольких мидийских вельмож, хотя те были родом из одного племени с Фравартишем.
— Государь, будиям, так же, как и магам, верить нельзя, — предостерегал Дария Гидарн. — Магами были Гаумата и Смердис, убившие Бардию. А Фравартиш со своими братьями из племени будиев. Вообще, будии самое разбойное племя в Мидии. Они не сеют и не пашут, способны лишь грабить, насильничать и убивать…
— Мне помнится, прежде ты утверждал, что самые отъявленные разбойники — это кадусии, — возразил с усмешкой Дарий.
— А после кадусиев — будии, — упрямо стоял на своем Гидарн.
— Недоверием можно оттолкнуть от себя тех немногих знатных мидийцев, готовых служить персидскому царю, — сказал Дарий. — Я не считаю мидян врагами всех поголовно.
— И я так не считаю, — кивнул Гидарн. — Наприиер, Тахиаспаде я доверяю. Но нельзя доверять Даиферну, государь. Даифернов брат служит советником у Фравартиша.
— Однако Даиферн и не скрывает этого, — промолвил Дарий. — Он как раз враждует со своим братом.
— Даиферн предаст тебя, повелитель. Я думаю, не зря он втирается к тебе в доверие.
— Не беспокойся, Гидарн. Я буду начеку.
Гидарн ушел от царя раздосадованный. Ему казалось, что Дарий проявляет поразительное легкомыслие и недальновидность.
По сведениям лазутчиков, Фравартиш пребывал в Нисайе. Как известно, эта область Мидии издавна славилась богатыми люцерной[65] пастбищами и табунами сильных, выносливых лошадей. Вот туда-то, в самую живописную и благодатную область Мидии, и повел Дарий свое войско. Путь в Нисайю пролегал через перевал Визаруш, по единственной дороге миио крепости Сикайавати.
Эта злополучная крепость задержала войско Дария на шесть дней, ибо захватившие ее мятежники не пожелали добровольно сложить оружие. После нескольких отчаянных штурмов персов крепость все-таки была взята. Среди немногочисленных пленных оказался младший брат Фравартиша, Симуш.
Мидиец Даиферн посоветовал Дарию не убивать Симуша, но каким-то образом сообщить Фравартишу, что его младший брат в плену.
— Симуш — любимый брат Фравартиша, — молвил Даиферн. — Самозванец ради его спасения примет наши условия.
Задумав покончить с Фравартишем одним ударом, Дарий отправил к нему одного из пленных мидян с устным известием. Дарий будет готов вернуть Симуша целым и невредимым при условии, что Фравартиш со всем своим войском придет в долину Семи Рек.
«Пусть небо, земля и солнце станут свидетелями битвы, которая решит, кому из нас двоих править Мидией. Когда наши войска встанут друг против друга с открытыми колчанами и поднятыии знаиенами, тогда я дарую Симушу свободу, клянусь Митрой». Такими словами Дарий завершал свое послание.
Царские военачальники довольно скептически отнеслись к подобному вызову Дария. И на военном совете решили возражать царю.
— Разбойнику Фравартишу благородные жесты чужды, — заявил Гидарн. — Вряд ли он сунется в Семиречье, туда, где его воинам негде будет устроить засаду, а наше войско, наоборот, заранее сможет выбрать выгодное для битвы место.
— Государь, разбойник Фравартиш привык действовать в горах, а ты выманиваешь его на равнину, — молвил Тахиаспада. — Мы только зря потратим вреия на ожидание. Симуш, конечно, дорог Фравартишу, но, полагаю, войско для него дороже, ведь благодаря войску он захватил почти всю Мидию.
— Самое лучшее — это настигнуть Фравартиша там, где он сейчас находится, — высказался Мегабиз. — С Фравартишем лучше биться в теснинах, а не на равнине, поскольку его войско гораздо многочисленнее.
Дарий внимательно выслушал всех своих военачальников, но от своего намерения не отступил и повел войско по горному ущелью в долину Семи Рек.
— В Семиречье находятся селенья племени аризантов, почти вся молодежь этого племени вступила в войско Фравартиша, — говорил Дарий Аспатину. — Если Фравартиш не внимет своему братскому чувству, тогда, быть может, воины-аризанты принудят его к встрече со мной на их земле. Ведь аризанты дорожат своими семьями, а Фравартиш наверняка дорожит храбрыми аризантами. Если же аризанты покинут Фравартиша, то его войско ослабеет.
Аспатин засмеялся:
— О повелитель, твое благородство граничит с коварством. Полагаю, что Фравартиш скоро окажется не перед выбором, а перед неизбежностью встречи с тобой.
Селенья аризантов были разбросаны не только в долине, но и в предгорьях. Они напоминали пчелиные соты, ибо дома в них лепились друг к другу, поднимаясь уступами по склонам гор. Единственным городом в земле аризантов был Кундуруш. К нему-то Дарий и вел свое войско.
Повинуясь запрету царя, персы воздерживались от мародерства, несмотря на явную враждебность местных жителей, которые предпочитали уходить в горы и леса, лишь бы не делиться кровом и пищей с воинами царя-ахеменида. Те же из аризантов, которые оставались в своих домах, старались не показываться на глаза, когда мимо их селения проходили персидские отряды.
Город Кундуруш был невелик, он был расположен на плоской вершине холма, в излучине довольно мелководной речки. Приземистая городская стена шла вдоль обрывистого берега, с другой же стороны с нее открывался чудесный вид на хлебные нивы, по которым вольный ветер гнал зеленые волны.
Стоя на крепостной башне, Дарий оглядывал расстилавшуюся вокруг равнину.
Благодаря весенним дождям и щедрому солнцу даже на каменистой поверхности межгорья там и сям зеленели низкие травяные кустики. Ближе к реке, на возделанных участках земли, стремительно подымалась в рост пшеница. Ее медвяно пахнущие стебли с ярко-зелеными листьями полыхали от ветра. Едва успев отцвести, пшеница выбросила крупный колос. Нисайя недаром считалась житницей Мидии.
«Фравартиш не зря не уводит из Нисайи свои отряды, здесь ему легче прокормить войско, — думал Дарий. И он непременно станет сражаться за Нисайю — может быть, не здесь, так в другом месте. Хотя лучше бы здесь».
Дарий уже знал примерно, каким образом лучше выстроить свое войско перед битвой, с какой бы стороны ни появился враг.
Персидское войско встанет между Кундурушем и своим укрепленным станом, тем самым обеспечив себе прикрытие с флангов. Ежели противник появится из-за холмов с юго-востока, значит персы встанут спиной к реке. Коли восставшие станут нападать из-за реки с запада, тогда Дариево войско обратится спиной к холмам. Если Фравартиш двинет свои отряды с двух сторон сразу (может ведь случиться и такое), стало быть, и Дарию придется разделить свое войско надвое. Но в любом случае у Дария будет возможность для упреждающего маневра, так же как и возможность вовремя отойти в укрепленный лагерь. Либо он нанесет внезапный удар отборным отрядом пехоты, специально для этой цели укрытым за стенами Кундуруша.
Царь полагал, что он предусмотрел все.
Тянулись томительные дни ожидания…
Если во дворце в Пасаргадах или в обширных дворцовых покоях вавилонских царей Дарий был избавлен от необходимости каждый день видеть сборище придворных лизоблюдов, то в тесноте своего нынешнего жилища он был вынужден каждодневно лицезреть угодливые физиономии надоевших вельмож, выслушивать их льстивые бессмысленные речи. И только на ночь все оставляли его в покое в блаженном одиночестве, вот почему Дарий с таким нетерпением дожидался окончания дня. Он даже отказывался от услуг наложниц, дабы полнее насладиться отдохновением от своего опостылевшего окружения.
Дарий не раз укорял Аспатина: дескать, зачем за войском следует такая орава не пригодных для войны людей? К чему терпеть такую обузу во время трудных переходов? Не лучше ли отправить в Экбатаны всех этих евнухов, служанок, поваров, цирюльников, массажистов и предсказателей? Или оставить их здесь, в Кундуруше, не на поле же боя их тащить?
Аспатин возражал Дарию с мягкой понимающей улыбкой:
— Так всегда было. Где бы ни находился персидский царь, все его слуги и приближенные обязаны сопровождать его. Весь дворцовый этикет Кир Великий перенял от мидийских царей, а те, в свою очередь, все дворцовые церемонии от царей вавилонских. Кир полагал, что персидские цари ничуть не хуже царей Мидии и Вавилона.
— Но в боевых походах нужны только воины, конюхи, оружейники — и никого более! — продолжал настаивать Дарий. Аспатин же ни в какую не соглашался с царем.
И Дарию приходилось мириться с неизбежным тягостным присутствием толпы евнухов и слуг, которые до таких мелочей знали свои обязанности, что евнуху Багапату как главному церемонимейстеру порой было просто нечем заняться.
Однажды Дарий не выдержал и потребовал себе обычную одежду для верховой езды, в какой он ходил до того, как стать царем. Евнух, отвечавший за царский гардероб, впал в замешательство. Полагая, что царь собрался на охоту, евнух заявил, что уже вечереет и что это не самое лучшее время для охоты, да еще в Мидийских горах, где полно разбойников.
Возражения евнуха и его тон рассердили царя. Дарий накричал на него.
Вскоре Аспатин, прибежавший на шум, застал такую картину.
Дарий хлестал плеткой стоявшего на коленях евнуха и чего-то требовал от него, а тот, втянув голову в плечи, наотрез отказывался выполнить волю царя, ссылаясь на запрет Багапата.
— Кто здесь царь? — яростно выкрикивал Дарий. — Я или Багапат?
Аспатин схватил царя за руку.
— Что случилось, повелитель? Чем ты рассержен?
— Я хочу съездить в лагерь, повидать своих друзей, а этот… — Дарий пихнул евнуха ногой, — этот жук навозный не позволяет мне одеться для прогулки. Дело в том, что я хочу прибыть в походный стан один, без всяких телохранителей, без шума и пышной свиты.
— Зачем куда-то ехать на ночь глядя? — Аспатин недоуменно вскинул брови. — Повелитель, прикажи, и через час твои друзья будут здесь, у твоих ног. Вели послать за ними гонца.
Дарий помолчал, глядя на своего друга и помощника, ноздри его раздувались от бешенства.
— Аспатин, — медленно и веско проговорил он после краткой паузы, — ты так ничего не понял. Я не хочу унижать своих друзей, ведь мы вместе выросли. Я хочу отправиться к ним сам. Имею я на это право или нет?
— Но, повелитель, та пора, когда ты запросто общался со своими сверстниками, миновала, — осмелился возразить Аспатин. — Теперь ты — царь. И не можешь…
— Вот именно! — в ярости перебил его Дарий. — Я — царь, а не заложник тупого этикета! Аспатин, вели подать мне анаксириды[66] и куртку для верховой езды. Ты поедешь со мной!
Вскоре по узким кривым улочкам Кундуруша проехали два всадника на поджарых гнедых конях, одетые как простые воины из персидского племени мардов. Всадники были без копий и луков, лишь с акинаками у пояса. Да у одного из них за пояс был засунут небольшой топорик-чекан.
Стража у распахнутых ворот преградила всадникам путь.
— Кто такие? Куда направляетесь?
Наездник, вооруженный топориком, молча протянул начальнику караула узкую полоску кожи с оттиском царской печати — такие пропуска вручались царским гонцам.
— А это кто с тобой? — десятник кивнул на другого наездника, часть лица которого была скрыта цветастым башлыком. — Тоже гонец?
— Да, — прозвучал краткий ответ.
Стражники расступились, повинуясь жесту своего начальника.
Оба всадника рысью выехали за ворота и по пыльной дороге поскакали вниз по склону холма.
«Определенно, второй гонец чем-то похож на царя Дария, — промелькнуло в голове у десятника, обладавшего неплохой памятью на лица. — Бывает же такое!»
Прикрыв ладонью глаза от косых лучей вечернего солнца, десятник долго смотрел туда, где под копытами лошадей на дорогу желтыми клубами оседала пыль, покуда две фигуры не скрылись из виду.
При въезде в походный лагерь Аспатину еще раз пришлось показывать пропуск и объяснять страже, что они якобы везут царский приказ одному из военачальников.
Множество разноцветных шатров с круглым и заостренным верхом занимали на равнине огромное пространство, огражденное сцепленными повозками и частоколом. Внутри лагерь был разделен проходами на участки, где стояли шатры отдельных племен. Персидское войско, на первый взгляд монолитное, состояло из представителей разных племен, объединенных вместе суровой дисциплиной, но при этом не утративших своей самобытности. Каждое племя отличалось своими особенностями в одежде и вооружении, даже удила по форме, как и украшения боевых коней и колесниц, отличались друг от друга.
Вот почему при виде двух спешивающихся мардов возле костра прозвучало сразу несколько удивленных голосов:
— Эй, цветные башлыки! Шатры мардов дальше, там, где стоят верблюды. А здесь шатры пасаргадов.
— А нам и нужны пасаргады, — ответил Дарий, снимая с головы башлык. — Привет тебе, Артаксеркс! Узнаешь меня?
Артаксеркс от изумления открыл рот.
Все воины, сидевшие у костра, мигом вскочили и склонились перед царем в низком поклоне. Последним поклонился Дарию Артаксеркс.
— Полно, персы, сидите как сидели, — промолвил Дарий. — Я пришел к вам не как царь, а как ваш бывший соратник. А где Арбупал? Давненько не слышал я его песен.
— Придет, придет, — молвил Артаксеркс, уступая Дарию свое место у костра. — Сейчас я пошлю за ним.
— Прибежит, когда узнает, что сам царь соскучился по его песням, — улыбнулся Артаоз, протягивая Дарию пиалу с айраном.
Артаксеркс и Артаоз дружили с Дарием с детских лет. Оба они и предположить не могли, что в один прекрасный день их друг так возвысится над ними. Они, конечно, знали, что Дарий — из царского рода Ахеменидов, но не придавали этому никакого значения: ведь Гистасп готовил своего сына к суровой воинской службе, но никак не к царской власти.
Столь неожиданный приезд Дария необычайно обрадовал его друзей, которым было приятно, что их друг детства нашел время пообщаться с ними вот так запросто, сидя у костра.
Когда появился Арбупал, Дарий обнялся с ним, тем самым приведя в восторг столпившихся вокруг воинов.
Аспатин, глядя на Дария, удивлялся произошедшей в нем перемене. Перед ним был совсем другой человек! Угрюмые складки на челе царя разгладились, он был весел и разговорчив, громко смеялся шуткам и шутил сам. Только теперь Аспатину стало ясно, сколь трудное бремя взвалил Дарий на свои плечи. И это бремя ежедневно и ежечасно давит на него и гнетет ему душу. Истинный же Дарий был здесь, у этого пышущего жаром костра — враз помолодевший, с блестящими глазами и задорной улыбкой.
Друзья завели разговор о песнях Арбупала.
Оказывается, его песни поют воины многих персидских племен. Артаоз поведал историю о том, как недавно марафии спорили с маспиями, утверждая, что в одной из песен Арбупала говорится о смелом богатыре именно из их племени. Маспии возражали им, настаивая, что такие храбрецы есть только у них.
— Надеюсь, ты примирил спорщиков? — обратился к Артаозу Дарий. — Или только подлил масла в огонь, заявив, что самые отъявленные смельчаки рождаются лишь в племени пасаргадов?
— Я сказал, что вообще-то в той песне поется про грядущего Спасителя мира — Саошьянта, — пояснил Артаоз. — Я был прав, Арбупал?
Арбупал с улыбкой согласно кивнул.
Аспатин не мог оторвать взгляд от Арбупала, до такой степени он был поражен его благородной красотой.
Когда Арбупал по просьбе Дария вынул из чехла двадцатиструнную пектиду, по форме напоминавшую египетскую арфу, и запел чистым сильным голосом ту самую песню, все вокруг притихли, замерли. Красота мелодии и слов соответствовала внешней красоте певца.
Арбупал пел о том, как Ангро-Манью погубил первые творения Ахурамазды. Он пел о временах, когда мир стал смешением добра и зла. Этот трудный период и поныне переживают все племена и народы. И длиться ему ровно три тысячи лет, ибо так сказано в «Авесте»[67]. Но как на смену ночи всегда приходит день, так и зло не восторжествует над добром. Появится на земле истинный Спаситель мира, чудесным образом родившийся от сохранившегося семени пророка Зороастра, и поведет всех праведников в решительное сражение с отступниками, предателями, самозванцами и негодяями. Ахурамазда победит своих врагов в небесах, а Спаситель-Саошьянт одолеет приверженцев Ангро-Манью на земле. И наступит тогда в мире вечный рай…
Видимо, эта песня Арбупала была хорошо известна всем, поскольку в толпе окружающих воинов многие голоса удивительно слаженно подхватывали торжественный и немного зловещий припев. Иные из воинов в такт звучанию пектиды слегка ударяли ладонями в медные щиты либо позвякивали снятыми с лошадей уздечками.
И припев над ночным простором звучал широко и привольно, вызывал невольную дрожь:
Когда песня смолкла, когда утихли последние аккорды струн пектиды, раздался такой восторженный рев почитателей таланта Арбупала, что Аспатин даже вздрогнул от неожиданности. Впрочем, он сам с трудом подавил в себе желание вскочить на ноги и прокричать похвалу певцу за столь проникновенное исполнение.
Обратно Дарий и Аспатин ехали уже в кромешной темноте: ни звезд, ни луны не было в зловещих небесах.
Радуясь встрече с друзьями детства, Дарий говорил без умолку. Аспатин же, напротив, находясь под впечатлением от песни Арбупала, был молчалив и задумчив. Лишь один раз Аспатин перебил царя, спросив его о пектиде, на которой играл Арбупал. Это был явно не персидский и не мидийский музыкальный инструмент. Откуда он у Арбупала?
Дарий сказал, что это финикийская пектида и что Арбупал выучился играть на ней еще будучи в Египте.
— Арбупал был в числе конных телохранителей Камбиза, — добавил Дарий. — В Египте же он и начал сочинять свои песни.
Спустя несколько дней на одной из дальних вершин западного горного кряжа заклубился, поднимаясь в синеву неба, зловещий черный дым. То был сигнал дозорных: приближается войско Фравартиша!
Дарий не мог сдержать своего торжества, облачаясь в воинские доспехи. Царю помогал Багапат, затягивая тесемки панциря у него на боку. Рядом стояли еще двое слуг, держа в руках плащ царя, его украшенный золотом акинак, лук и колчан со стрелами.
— Пришел! Все-таки он пришел! — то и дело повторял Дарий, торжествующе поглядывая на Аспатина, застывшего у дверей в позе ожидания.
Аспатин тоже был в воинском облачении. Он догадывался, кого имеет в виду Дарий, однако не разделял его радости. Фравартиш приближается не один, а с войском, которое еще предстояло разбить. Дозорные сообщили, что восставших мидян раза в два больше, нежели персов и их союзников.
— Ступай, поторопи жрецов, — приказал Дарий Багапату. — Солнце уже высоко.
Багапат с поклоном удалился.
Дарий, сопровождаемый Аспатином, нагнув голову в низких дверях дома, вышел во двор.
Рослые царские телохранители тотчас выпрямили спины и приподняли подбородки, красуясь выправкой и роскошным вооружением. Их колчаны были украшены золотыми пластинками с выгравированными на них изображениями львов и грифонов; на ножнах акинаков под лучами солнца разноцветными огнями вспыхивали драгоценные камни; тупые концы копий были украшены золотыми шарами размером с яблоко. Головы телохранителей были повязаны широкими диадемами, расшитыми золотыми нитями. Не менее роскошно были расшиты золотом их длиннополые кафтаны с широкими рукавами.
Вся эта роскошь одеяний и оружия особенно бросалась в глаза на фоне грязных глинобитных стен убогого жилища.
Жертвы, принесенные Митре и Вэрэтрагне, оказались неблагоприятны.
Вернувшийся Багапат тихонько сообщил об этом Дарию, который уже собирался вскочить на коня.
Выругавшись себе под нос, Дарий раздраженно бросил поводья конюху Эбару и кивнул Багапату: «Идем!»
Царь и евнух пересекли несколько внутренних помещений большого дома и вышли в другой дворик, примыкавший к эндеруну. Там был установлен переносной бронзовый жертвенник, на котором были разложены печень и сердце только что заколотого белого агнца. Три старых жреца в белых колпаках, склонившись над окровавленными внутренностями, обсуждали что-то вполголоса озабоченными голосами.
При виде Дария один из жрецов предостерегающе промолвил:
— Царь, жертва неугодна богам. Начинать сражение нельзя!
— Принесите другую жертву, чего вы тут копаетесь! — резко вымолвил Дарий, остановившись в трех шагах от жрецов. — Или у вас мало агнцов!
Царь ткнул пальцем в сторону загона, где сгрудилась небольшая отара в полсотни голов.
— Багапат, тащи-ка сюда вон того барана, — распорядился Дарий.
Евнух не посмел ослушаться, хотя все трое жрецов недовольно заворчали: мол, царь нарушает обряд жертвоприношения. Перед тем как заколоть очередное жертвенное животное, необходимо было очистить от скверны жертвенный нож и руки жрецов-толкователей. Для этой церемонии нужно было приготовить особую смесь из воды и коровьей мочи, настоянной на полыни.
— Вот вам царский акинак — чистейшее оружие! — нетерпеливо воскликнул Дарий, вынимая кинжал из ножен. — Приступайте. Ну!
Тон и требовательный взгляд царя подействовали на жрецов: баран действительно был заколот царским акинаком. Однако и эта жертва была неугодна богам-воителям, о чем свидетельствовали изъяны на печени и сердце закланного агнца.
— Царь! Наше войско обречено на поражение, — скорбно произнес старший из жрецов.
При этом два других жреца согласно закивали головами, стараясь не смотреть на Дария.
— Режьте другого барана, пятого, десятого… Мне нужна благоприятная жертва! — голосом твердым и неумолимым повелел Дарий. — И никаких возражений! — Царь оборвал на полуслове старшего жреца, пожелавшего что-то сказать. — Багапат, останешься здесь и проследишь. Я иду выстраивать войско к битве.
Круто развернувшись, Дарий удалился широким шагом. Жрецы растерянно переглядывались.
— Царь бросает вызов богам, — чуть слышно обронил один из них, — это может плохо кончиться.
— Живее, уважаемые! — поторопил жрецов Багапат. — Режьте жертву. Слышите, уже ревут карнаи[72]. Это сигналы к сражению.
С равнины и впрямь доносились хриплые протяжные надсадно-низкие переливы боевых персидских труб. Эти звуки было невозможно спутать ни с какими другими.
Желтая равнина с редкими островками зеленой травы была покрыта отрядами многочисленной конницы. В клубах пыли мелькали воинские значки на длинных древках. Были тут бронзовые головы круторогих быков, головы гривастых коней, драконы с оскаленными пастями, раскинутые в стороны орлиные крылья с фигуркой лучника между ними…
Все пространство между персидским станом и крепостной стеной Кундуруша заняла конница персидского царя. На левом фланге выстроились конники из племени пасаргадов. В центре стояли неустрашимые маспии, марафии и панфиалеи, вокруг — наездники-марды в цветастых башлыках. С мардами соседствовали кармании верхом на боевых верблюдах. На правом фланге изготовились к битве кочевники-дропики и храбрые паретаки во главе с Тахмаспадой.
В резерве находилось триста конных царских телохранителей и пятьдесят боевых колесниц.
Позади конницы длинными шеренгами выстроилась персидская пехота. Впереди стояли щитоносцы и копейщики, за ними лучники и метатели дротиков. Отборный отряд вавилонской пехоты во главе с Хизату до поры до времени затаился за стенами Кундуруша.
На другом конце обширной равнины ширился и нарастал зловещий дробный гул, там клубилась пыль, сквозь которую виднелись блестящие наконечники копий. То приближалась конница восставших мидян. Вскоре можно было различить отдельных всадников, вырвавшихся далеко вперед. То в одном, то в другом месте из пыльной завесы вдруг возникала ломаная линия из лошадиных голов в блестящих медных налобниках, за которыми проступали силуэты наездников в высоких островерхих индийских шлемах.
От надвигающейся конной лавины сотрясалась земля.
Мидийская конница остановилась всего в полете стрелы от персидского войска.
Когда осела пыль, то всем в окружении Дария стало очевидно, что конницы у Фравартиша ничуть не меньше.
Персидские дозорные световыми сигналами, отражая лучи солнца от начищенных до блеска металлических щитов, с вершины дальнего холма известили, что уже близко пехота мятежников и что ей несть числа.
Дарий, нервы которого и без того были взвинчены из-за неблагоприятных жертвоприношений, подозвал к себе Аспатина и сердито приказал:
— Вели передать этим негодяям на горе, что мы больше не нуждаемся в их сообщениях. Пусть возвращаются!
Видя, что к нему ведут пленного брата Фравартиша, Дарий уселся на походный трон и принял невозмутимый вид.
— Я дарю тебе свободу, — сказал царь коленопреклоненному Симушу, позади которого стояли два рослых стражника. — Пусть твой брат убедится, что персидский царь умеет держать слово. Можешь идти.
Один из стражников вынул кинжал и разрезал путы на руках пленника.
Симуш поднялся на ноги и несколько мгновений растирал занемевшие запястья. Потом, вскинув голову, дерзко ухмыльнулся, глядя Дарию прямо в лицо.
— Спасайся, царь, — сказал Симуш. — Скоро от твоего войска ничего не останется. А их головы, — Симуш кивнул в сторону персидских военачальников — украсят острия мидийских копий. Знатная добыча достанется сегодня Фравартишу.
— Царь, позволь отрезать голову этому негодяю! — не выдержав, воскликнул Интаферн, сделав шаг к Симушу.
— Не трогать, — властно обронил Дарий.
— Ну хотя бы ухо, — Интаферн схватился за рукоять акинака. — Чтобы эта мидийская собака не смела зазнаваться!
— Пусть убирается, — бросил Дарий. — Дайте ему коня.
Глядя на то, как Симуш, погоняя пятками пегую кобылу, скачет сквозь расступавшиеся конные сотни персидских всадников, Дарий нервно барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Он ждал Багапата с вестями от жрецов.
В ожидании пребывали и полководцы. Всем хотелось знать, на чьей стороне будут боги в предстоящей битве, которая неминуемо грозит обернуться ужасным побоищем, судя по превосходящей численности мидян и по тому рвению, с каким воины Фравартиша рвутся скрестить мечи с воинами Дария.
Наконец появился Багапат верхом на коне.
Среди военачальников и царских приближенных пронесся ветерок тревоги. Судя по хмурому лицу евнуха, вести были неутешительные.
Упав на колени в нескольких шагах от трона, Багапат коснулся лбом земли.
— Подойди ближе, Багапат, — приказал Дарий.
Евнух робко приблизился, не смея взглянуть на царя.
— Еще ближе, — сказал Дарий.
Евнух сделал еще один шаг.
Вытянув руку, Дарий рывком притянул Багапата вплотную к себе и угрожающе прошипел ему в ухо:
— Если ты сейчас же не улыбнешься, Багапат, я прикажу посадить тебя на кол! Что там накаркали тебе эти жрецы?
— О повелитель! — зашептал Багапат, втянув голову в плечи. — Боги предвещают тебе поражение.
Дарий вскочил с кресла, отшвырнув евнуха в сторону.
— Ах так?.. — с мрачным раздражением промолвил Дарий, сдвинув брови.
В гнетущей тишине, ожидая самого худшего, царская свита взирала на Дария, не обращая внимания на Багапата, который на четвереньках уползал к кучке евнухов, стоявших позади кресел.
— Боги предвещают мне победу! — воскликнул Дарий уже иным голосом, громко и радостно. — Аспатин, пусть войско узнает об этом.
Аспатин вскочил на коня и помчался туда, где стояли три царских лучника. То были сигнальщики. Повинуясь приказу Аспатина, лучники подняли луки над головой и выпустили в синее небо три красные стрелы с прикрепленными к оперениям длинными красными лентами.
Тысячи персов, конных и пеших, увидев взмывшие ввысь стрелы с развевающимися по ветру лентами, подняли торжествующий крик. То был понятный каждому воину сигнал благих предзнаменований.
В следующий миг боевые трубы с обеих сторон взревели, загрохотали огромные кожаные литавры. Тучи стрел со свистом взмыли в воздух.
Сражение началось.
Персидская конница, расплескав мелководную речушку, устремилась навстречу другой конной лавине, над которой покачивались мидийские знамена в виде медной фигурки всадника в ореоле из орлиных перьев. Оглушительный боевой клич реял над всем этим скопищем вооруженных людей, готовых колоть, рубить и кромсать.
Поднявшись на холм, Дарий смотрел, как персидская пехота выдвигается к самому берегу реки, чтобы поддержать свою конницу. Лучники непрерывно пускали стрелы, целясь поверх голов идущих перед ними щитоносцев, одновременно стараясь не зацепить удаляющихся все дальше персидских конников.
Вскоре топот многих тысяч копыт сменился звоном мечей, ржанием раненых лошадей и криками сражающихся воинов. Поднятая пыль желтым облаком окутывала иесто, где сшиблись две конные рати.
— А ведь ты солгал, царь, — сказал Аспатин, подойдя к Дарию сзади. — Жертвы были неблагоприятны для нас.
Дарий резко обернулся.
— Бывает истина во зло, а ложь во благо, — жестко вымолвил он.
— Государь, но ты же видел, с какими лицами разошлись военачальники к своим отрядам, — осуждающим тоном продолжал Аспатин. — Каждого из них одолевало сомнение в правдивости твоих слов. Можно обмануть людей, но нельзя обмануть богов. И богам нельзя прекословить!
— Ты еще напомни мне какую-нибудь из Гат[73], — огрызнулся Дарий, сверкнув глазами. — Что мне оставалось делать? Только не хватало упадка духа в нашем войске пред лицом столь сильного врага!
— Можно было выждать день-другой, — упорствовал Аспатин. — Я уверен, жрецы сумели бы умилостивить богов.
— А Фравартиш тем временем ушел бы обратно в горы, — сердито сказал Дарий. — Весь мой замысел строился на том, чтобы выманить Фравартиша на равнину и покончить с ним в одной решительной битве. Я добился своего и не намерен отступать, даже если сам Митра прикажет мне это.
— Но, повелитель…
— Замолчи, Аспатин! Я буду царем, если разобью Фравартиша. Пойми это.
— Боюсь, это невозможно, царь. На стороне Фравартиша Митра и Вэрэтрагна.
— А на моей стороне Воху-Мана[74], ибо лгал я с благими намерениями. Когда-то Воху-Мана привел Зороастра к Ахурамазде, так и ныне он приведет меня к победе.
Аспатин тяжело вздохнул и не прибавил больше ни слова.
Дарий же ободряюще похлопал его по плечу.
Толпы пеших мидян с криками устремились к персидскому стану, но путь им преградили персидские щитоносцы и лучники.
Мидяне и персы сошлись с треском ломающихся копий, с грохотом сталкивающихся щитов. Крики атакующих поглотил все нарастающий шум битвы. Яростное буйство заостренного металла в руках сражающихся людей звучало как грозная мелодия боя, разливающаяся над равниной и над ближними холмами. Скопище воинов было подобно людскому муравейнику.
Дарию с его возвышения было видно, что мидяне все больше теснят персов, сталкивая их в реку. Вниз по течению поплыли бездыханные тела. Мидяне напирали, выставив вперед копья. Персы храбро отбивались мечами и топорами, метали дротики. И вот уже мидяне и персы бились друг с другом по пояс в воде.
Сражение перекинулось на другой берег реки.
Кое-где персы уже побежали к своему стану, не в силах превозмочь неудержимый напор врага. Им вдогонку летели мидийские стрелы.
Там, где сражалась конница, тоже наметился перелом. Персидские конники отрядами и в одиночку постепенно откатывались обратно к реке. Но многие из персов еще продолжали сражаться, сдерживая натиск мидийской конницы.
Дарий увидел знамя Интаферна в самой гуще мидян, его кармании были полностью окружены врагами, но не думали отступать. На подмогу к Интаферну пробивались паретакены на своих огромных каурых конях. Средь блеска звенящих клинков и островерхих шлемов было видно, как метался из стороны в сторону личный штандарт Тахмаспады — бронзовый круг на древке с расходящимися внутри него солнечными лучами.
Неподалеку от паретаков сражались с мидянами киссии, во главе которых стоял Мегабиз. Знамя Мегабиза с распростертыми соколиными крыльями гордо реяло над взбаламученным морем поднятых мечей и копий, медных и бронзовых шлемов, военных значков и вздыбленных лошадей.
Аспатин тронул Дария за локоть:
— Государь, к тебе с сообщением Гидарн.
Дарий раздраженно обернулся:
— С каких это пор сатрапы приносят сообщения сами? Где он?
Аспатин посторонился.
И Дарий увидел внизу, у подошвы холма, Гидарна.
Судя по изорванному плащу и помятому панцирю, Гидарн успел побывать в самом пекле битвы и вынес оттуда самые безрадостные впечатления. Это было видно по его лицу, покрытому потом.
Дарий проворно сбежал вниз с вершины холма и обратился к склонившемуся в поклоне Гидарну:
— Что за вести у тебя, Гидарн? Наверняка невеселые, а?
— Государь, мой отряд рассеян, — выпрямившись, ответил Гидарн. — Кадусии бежали, бросив меня. Я с трудом пробился сквозь полчища врагов и ушел всего с тридцатью воинами.
— Не ушел, а трусливо бежал, — поправил Дарий.
Гидарн оскорбленно вскинул голову.
— Я расстрелял все свои стрелы. Мое копье сломалось. Оставшись со щитом и акинаком, я ранил пятерых мидян, напавших на меня, а двоих убил. Мои воины подтвердят это. — Гидарн кивнул через плечо на своих уцелевших телохранителей, стоявших невдалеке подле уставших взмыленных лошадей. Многие из них были ранены, но тем не менее все они еще крепко держались на ногах.
— Дарий, — хриплым голосом продолжил Гидарн, — сегодня черный для персов день, ведь жертвы были неблагоприятны, согласись… Никаким мужеством нам не сломить божественное предопределение. Самое лучшее — это вовремя отступить.
— Отступить — значит признать свое поражение, — холодно произнес Дарий. — Я не отступлю перед Фравартишем!
— Волею богов победителем сегодня суждено быть Фравартишу, — вызывающе возразил Гидарн.
— Что ты смыслишь в божественных помыслах? — презрительно проговорил Дарий и вдруг схватил Гидарна за бороду. — Я вот велю сейчас принести тебя в жертву Вэрэтрагне, напою крылатого бога войны твоей кровью досыта и вырву победу у Фравартиша. Эй, Аспатин! — царь оглянулся. — Позови-ка сюда палача и жрецов-толкователей. Сейчас мы поглядим, какая у Гидарна печень.
Гидарн побледнел и торопливо залепетал:
— О владыка! Позволь мне вернуться к воинам… Я готов своею храбростью загладить свою дерзость пред тобою.
— Но у тебя же всего тридцать воинов, Гидарн, — с язвительной насмешкою сказал Дарий. — А против тебя будут полчища врагов! К тому же у тебя нет ни копья, ни стрел.
— Копье я добуду у врагов, — промолвил Гидарн. — Умоляю, государь. Пощади!
— Так и быть, — Дарий милостиво улыбнулся и отпустил бороду Гидарна. — Со мной пойдешь. Я хочу сам убедиться в твоей храбрости, Гидарн.
Царская свита, ошеломленный Гидарн и не менее ошеломленный Аспатин с изумлением глядели, как Дарий подзывает к себе военачальника своих конных телохранителей и приказывает вынести царский штандарт.
Евнухи и вельможи, не приспособленные к военному делу, наперебой принялись уговаривать царя не рисковать своей драгоценной жизнью.
— Что такое одна проигранная битва? — молвили царедворцы, окружив Дария. — Это же пустяк по сравнению с той утратой, если — да не случится этого никогда! — царь персов вдруг погибнет от случайной стрелы или от удара копьем, нанесенного в сутолоке ближнего боя. С такой потерей не сравнится потеря всех боевых знамен, ибо персидский царь в известном смысле есть высшее знамя для всего персидского войска. Не может быть и речи, чтобы царь царей лично водил воинов в сражение. Ни в коем случае! Нет и нет!
Дарию пришлось силой расталкивать цеплявшихся за него придворных, кому-то он даже в кровь разбил лицо.
— А ты чего стоишь? Садись на коня! — рявкнул Дарий на Аспатина. И добавил, обращаясь к палачу: — Ты тоже садись верхом, друг мой. Ныне тебе придется потрудиться, клянусь Ахурами[75].
Палач и Аспатин не заставили себя долго ждать. Подле царской особы было немало взнузданных и покрытых чепраками скакунов на тот случай, если вдруг придется спасаться бегством самому властелину и всему его окружению.
Триста царских телохранителей верхом на мосластых широкогрудых гнедых лошадях, защищенных от стрел и дротиков каркасами из сухих ивовых прутьев, рысью двинулись к реке, куда уже переместился центр сражения. В голове боевой колонны покачивался царский штандарт в виде прямоугольной золотой пластины, размером чуть больше щита, укрепленной на конце шеста, выкрашенного в красный цвет. На пластине были изображены мощно раскинутые в стороны орлиные крылья и распущенный хвост, меж крыльями виднелся торс бога войны Митры в царской тиаре, державшего в руках щит и два метательных копья.
При виде царского знамени отступающие персы вмиг остановились и вновь бросились в гущу битвы.
Боевой клич царских телохранителей «Йима!.. Йима!..» перекрыл торжествующие выкрики мидян.
Перед тем как ударить на врага, Дарий послал гонца в Кундуруш с приказом к Хизату, ожидавшего в засаде, зайти в тыл мидийского войска.
Сближаясь с мидянами, царские телохранители дружно пускали стрелы. Дарий не уступал своим воинам ни в меткости, ни в умении держаться в седле, когда обе руки заняты стрельбой из лука. Сойдясь с мидянами вплотную, царские телохранители взялись за мечи и копья. И вновь Дарий был впереди всех в своем блестящем шлеме и столь же блестящем чешуйчатом панцире, от которого отскакивали вражеские стрелы. Гидарн и Аспатин старались не отставать от царя. Один прикрывал Дария слева, другой — справа. Спину царю защищал его верный палач, ловко орудующий двуручной секирой.
И случилось невероятное!
Мидяне, побеждавшие везде и всюду, вдруг испугались столь грозного соперника, многие повернули коней вспять, не выдержав натиска.
Чаша весов в этом сражении все больше склонялась на сторону персов.
Тем временем пехота мидян уже осаждала персидский лагерь — и тут в центре мидийская конница была опрокинута телохранителями Дария. В довершение всего пешие вавилонские воины ударили мидянам в спину и рассекли войско Фравартиша надвое.
Наконец наступил тот самый решающий миг, когда, не повинуясь более приказу не отступать, заразившись всеобщим смятением, мидяне обратились в повальное бегство. Измотанные долгой и трудной битвой, персы недолго преследовали бегущих воинов Фравартиша. Кто-то предпочел заняться грабежом павших врагов, кто-то стал перевязывать рану, кто-то разыскивал средь убитых своих друзей.
Дарий галопом проносился по равнине, заваленной убитыми и ранеными воинами, вглядываясь в лица пленных мидян и в лица тех, что уносились прочь, на скаку отстреливаясь из луков. Он упорно искал Фравартиша.
Внезапно среди спасающихся бегством мидийских всадников мелькнуло знакомое бородатое лицо со зло прищуренныии глазаии. Симуш!
И Дарий ринулся в погоню за братои Фравартиша.
От царя не отставали Гидарн и Аспатин.
Сопровождавшие Симуша конники один за другим рассыпались в стороны, по мере того как у них кончались стрелы.
Вскоре Симуш остался один.
Нахлестывая коня, Дарий поравнялся с нии.
Симуш повернул к Дарию искаженное бессильной яростью лицо и попытался достать его острием своего кинжала. Ни копья, ни стрел у Сииуша не было.
Дарий легко увернулся от удара.
— Где твой брат? — крикнул он.
— Фравартиша тебе не достать, он уже далеко, — ответил Сииуш и в торжествующей усиешке оскалил желтые зубы.
«Зато ты близко!» — с этой мыслью Дарий, резко сблизившись с Симушем, на всем скаку пронзил его мечои.
Симуш без стона свалился с коня на жесткую сухую траву и остался лежать неподвижно.
Конь Симуша продолжал скакать в голубую степную даль.
Спешившись подле сраженного врага, Дарий отсек мертвоиу Симушу голову и передал свой окровавленный трофей Аспатину. Тот насадил мертвую голову Симуша на острие своего копья.
К царю подъехал Гидарн, ведя за собою пойманного скакуна Симуша. По обычаю, конь являлся военной добычей того, кто убил его владельца, но жеребец был так красив, что Гидарн осмелился просить царя подарить жеребца ему.
— Бери, — сказал Дарий просиявшему Гидарну. — Ты храбро сражался, ты заслужил.
Проезжая по речной долине, покрытой телами воинов, тушами убитых лошадей, разбросанным оружием, Дарий вдруг услышал звонкий голос Арбупала, поющего песню под переливчатый звон струн пектиды. Дарий остановил коня.
Сопровождаемый целой толпой воинов, опьяневших от столь трудной победы, Арбупал медленно ехал на коне вдоль реки и пел:
Победа при Кундуруше необычайно высоко вознесла Дария в глазах не только персидских военачальников, но и жрецов, и вельмож из царского окружения. Благодаря Багапату вскоре всем и каждому в царской свите стало известно, что Дарий ввязался в тяжелейшее сражение, заведомо зная о неблагоприятных жертвоприношениях. Военачальники поражались самообладанию Дария в момент опасности, удивлялись его прозорливости, которая — и это казалось чудом! — превзошла прозорливость даже бессмертных богов.
Особенно восхвалял Дария Гидарн, отчасти желая погреться в лучах его славы, поскольку он был рядом с царем в переломный момент битвы. Отчасти Гидарн таким образом выражал Дарию свою благодарность за то, что царь не отдал его в руки палача.
А Аспатин, тот и вовсе преклонялся пред Дарием. Он и представить себе не мог до этого случая, что непреклонная воля одного человека способна добиться успеха наперекор любым обстоятельствам, наперекор самим богам.
«Дарий не просто смертный человек, он отмечен судьбою, и ему заранее ведомо многое из грядущего, что не ведомо даже жрецам-предсказателям», — так думал Аспатин и так говорил он во всеуслышание.
Никто не спорил с Аспатином, ибо громкая победа при Кундуруше служила подтверждением его словам.
Несмотря на то что еще не были погребены убитые и в войске было очень много раненых, Дарий ринулся в погоню за Фравартишем. Царь узнал от пленных мятежников, в какой именно из укромных долин за горной грядой Кухруд скрывается самозванец. Узнал Дарий и о том, в каких крепостях Фравартиш хранит награбленные сокровища, где у него припасено зерно для войска, где размещены заложники, взятые у мидийских родовых вождей, как гарантия их верности.
Из всего войска Дарий отобрал самую боеспособную часть. Обоз, раненые и те, кто не могли быстро передвигаться, были оставлены в Кундуруше. Там же была оставлена почти вся царская свита, за исключением троих жрецов, евнуха Багапата, царского повара, конюха Эбара, палача и нескольких слуг, обязанных следить за сохранностью и чистотой царских одежд.
Покинув Семиречье, персидское войско вышло к большому селенью на земле мидийского племени струхатов. Близ этого селенья, на горном плато, и был разбит стан Фравартиша. Персы свалились на мидян как снег на голову. Военачальники самозванца никак не ожидали, что через каких-то пять дней войско Дария окажется здесь. Сопротивление мидян было быстро сломлено, тем более что струхаты и вовсе предпочли не сражаться. Разбитые отряды Фравартиша рассеялись по горам и ущельям, заросшим лесом. Пленные поведали Дарию, что Фравартиш с двумя сотнями всадников ушел в горную крепость Вазиканни, что находится во владениях его родного племени.
Взяв у струхатов проводника, Дарий повел войско крутыми тропами к высокогорным долинам племени будиев.
Не доходя до крепости Вазиканни, Дарий на несколько дней задержался у другой крепости, куда сбежалось население из всех ближних селений. Будии отказались покориться персидскому царю, заявив, что признают только Фравартиша, царя мидян. Не желая оставлять у себя в тылу даже кучку непокорных мятежников, Дарий бросил своих воинов на штурм крепости.
Крепость была взята. Защищавшие ее будии погибли все до единого. Женщины будиев, чтобы не сдаваться в плен, со стены бросились в пропасть, перед этим сбросив туда же своих детей.
Персы выгребли из крепости все запасы продовольствия и ушли к синеющим вдали вершинам перевала Аспамиштум.
На одном из отрогов перевала как раз и была выстроена крепость Вазиканни.
— Все сокровища Фравартиша находятся там, — говорили Дарию струхаты, еще недавно служившие самозванцу, а ныне переметнувшиеся к победоносному персидскому царю.
Лазутчики Дария, под видом торговцев и пастухов забиравшиеся в самые отдаленные уголки горной Мидии, извещали своего царя о том, что верные Фравартишу люди по городам и селеньям набирают новое войско, действуя в основном угрозами и принуждением.
Уставшее войско Дария в одном переходе от крепости Вазиканни расположилось на ночлег прямо на горном склоне, не ставя шатров и не разводя костров. Воины подкреплялись черствыми лепешками, сыром и кардамоном[76], затем укладывались спать на мягкой зеленой траве, укрывшись бурнусами. Таким же образом коротали ночь персидские военачальники и сам царь, с той лишь разницей, что у них на ужин кроме воды и хлеба с сыром было еще вяленое мясо горных баранов и сушеные фрукты.
Лежа под теплым бурнусом между Аспатином и Гидарном, Дарий долго не мог уснуть, слушая ворчанье Багапата, недовольного тем, что конюх Эбар занял его место под кустом дикого ореха. Наконец евнух угомонился сраженный усталостью.
Царь принялся разглядывать светящиеся мириады звезд, которые виднелись в ночном небе среди разрывов проплывающих темных облаков. Дарий хотел отыскать среди созвездий самую яркую звезду Мех-и-Гах[77], но заснул, так и не найдя ее.
Проснулся Дарий от того, что ему стало трудно дышать.
Откинув с головы край шерстяного бурнуса, он увидел, что весь засыпан толстым слоем пушистого белого снега. В снегу был и горный склон, кусты орешника и стройные молодые ели. Даже спины дремлющих лошадей и мулов были покрыты белым снежным пологом поверх попон.
В горах такое случается даже летом, поскольку осадки здесь непредсказуемы и за каждым хребтом царит особая погода и даже особый климат.
Увязая в снегу, персидское войско перевалило через гору. Пехота шла впереди, прокладывая путь. Далее двигались конники, ведя лошадей в поводу. В хвосте тащились раненые и слуги с вьючными животными.
Крепость Вазиканни стояла в таком неприступном месте, что подойти к ней можно было лишь с одной стороны по дороге, вьющейся серпантином вокруг могучего утеса.
Дарий приказал воздвигнуть из срубленных сосен высокую башню напротив главной крепостной башни. Чтобы осажденные не смогли запалить деревянную башню зажженными стрелами, персы укрыли свое сооружение сырыми кожами. Перебросив мостки с перилами с осадной башни на крепостную стену, воины Дария после многократных попыток ворвались в крепость.
Гарнизон сопротивлялся до конца, никто из мидян не сдался в плен.
Гидарн с торжествующим видом преподнес Дарию на серебряном подносе отрубленную голову предводителя мидян.
Однако находившийся тут же Даиферн уверенно заявил, что это голова не Фравартиша, а его брата Атурпарана.
— Атурпаран — средний брат Фравартиша, — молвил Даиферн. — Еще у Фравартиша есть сводный брат Иштубазан, но в крепости его не было.
— Получается, что Фравартиша и здесь не было, — разочарованно сказал Дарий. — Где же он? Опять улетел, как птица?
Военачальники и телохранители Дария подавленно молчали. Спросить о Фравартише было не у кого: в пылу рукопашной схватки были перебиты все защитники крепости.
— Царь, в крепости собраны не только богатства Фравартиша, здесь же находится его гарем, — подал голос Мегабиз. — Может, допросить женщин?
Дарий поручил это Даиферну. С ним как с мидийцем, жены Фравартиша могли стать более откровенны.
Даиферну удалось выяснить, что Фравартиш недолго пребывал в крепости. Из двенадцати своих жен он навестил лишь двоих. Одну из них Фравартиш взял с собой, отправляясь собирать новое войско. Куда именно отправился их повелитель, ни одна из женщин не знала.
Оставив в крепости сильный гарнизон для охраны захваченных сокровищ, а также всех больных и раненых, Дарий опять устремился на поиски Фравартиша.
Войско плутало по горам, спускалось в долины, переходило вброд стремительные горные потоки. Воины то изнывали от зноя, не зная, как укрыться от палящих солнечных лучей, то зябли в сыром тумане, поутру заполнявшем ущелья и низины. Жившие в горах мидийцы покидали свои жилища, когда к ним приближалось персидское войско. Это были все те же воинственные и непокорные будии. Несколько раз горцы обстреливали персов из луков с неприступных вершин, скатывая огромные камни по крутым склонам прямо на воинов Дарил.
Царь похудел, осунулся, стал раздражительным от постоянных недосыпаний и утомительных переходов. Он упорно искал войско Фравартиша, которое, по слухам, притаилось где-то в этих горах.
И однажды перед персами, словно ворота в глубину гор, открылась долина, где средь густых деревьев на берегу хрустально чистого озера, образовав круг, стояли разноцветные шатры. Дымились многочисленные костры. На лугу паслись табуны лошадей.
Когда разведчики сообщили Дарию, что обнаружен стан Фравартиша, царь сначала не поверил своим ушам. Затем Дарий принес благодарственные жертвы богам и велел дать сигнал к битве.
Половину войска Фравартиша составляли будии, поэтому завязавшееся сражение снова было на редкость ожесточенным.
Несколько раз конные отряды мидян и персов сходились лоб в лоб, выказывая чудеса мужества и мастерства во владении оружием. Пешие мидяне, рассеянные в схватке, собирались вновь и нападали на персов, оглашая воздух боевым кличем. Один из пеших отрядов Фравартиша, попав в окружение, сражался до последнего человека. Лишь к концу дня персы стали одолевать их благодаря своему численному перевесу.
Фравартиша окружали могучие витязи, которые мечами и копьями прокладывали дорогу сквозь персидское войско, громоздя кучами тела поверженных врагов.
Дарий в ярости хлестал плетью своих военачальников и телохранителей, требуя захватить Фравартиша живым. Но персидские храбрецы расступались перед мидийскими богатырями, грудью защищавшими своего предводителя.
Тогда Дарий сам ринулся в сечу, не оглядываясь, следуют ли за ним его телохранители. Его конь споткнулся о мертвые тела и свалился на бок. А вокруг в это время звенела клинками яростная битва, дыбились кони, падали убитые и раненые…
Солнце скрылось за перевалом, окрасив пурпуром небо над вершинами гигантских стометровых елей. И враз погасли все краски дня, сгущающийся мрак окутал все вокруг.
Битва прекратилась.
Уцелевшие мидяне карабкались по склонам гор, укрывались в лесной темной чаще. Фравартиш со своими отборными воинами вырвался из окружения и ушел на северо-запад по каменистому ложу мрачного ущелья. Лишь стук копыт гулким эхом отмечал путь его бегства меж поднимающихся уступами известняковых скал.
Интаферн изумленно вытаращил свой единственный глаз, когда Дарий объявил ему, что оставляет войско на него.
— Я иду в погоню за Фравартишем, — сказал царь.
— Повелитель, куда ты на ночь глядя? — растерянно промолвил Интаферн. — Пошли в погоню кого-нибудь из военачальников.
— Кого же? — гневно воскликнул Дарий. — Тебя? Гидарна? А может, Мегабиза? Фравартиш был у вас в руках, но вы не смогли его взять, убоявшись пораниться о мечи его телохранителей. Эх вы, горе-воители!
Не смог переубедить рассерженного Дария и Аспатин.
— Со мной пойдут Тахмаспада и Ваумиса, — продолжил Дарий. — А тебе, Интаферн, надлежит привести войско в Экбатаны, туда же перевезешь сокровища, захваченные в крепости Вазиканни. И гляди, чтоб ни один золотой кубок не пропал! Аспатин, проследишь.
Во главе самых быстроконных отрядов Дарий умчался по ущелью в ночь.
Находясь в Экбатанах, Интаферн никак не мог избавиться от мучительной тревоги, которая еще больше усилилась, когда он узнал от Гидарна, что Дарий еще во время битвы при Кундуруше готов был принести того в жертву богам, лишь бы сделать по-своему.
— Так ты из желания задобрить Дария проявил столько храбрости за последнее время? — язвительно поинтересовался у Гидарна Интаферн.
— Что мне оставалось делать, — вздохнул Гидарн. — Чувствую, что сатрапией меня Дарий уже не наградит, так хоть бы не прогонял из войска.
— Разве ты больше не сатрап Мидии? — удивился Интаферн.
— А ты разве не слышал, что Дарий собирается сделать мидийским сатрапом Даиферна? — в свою очередь, удивился Гидарн. — Дарий теперь больше доверяет мидийцам, нежели персам. В погоню за Фравартишем Дарий отправился с Ваумисой и Тахмаспадой. И тот и другой, как известно, мидийцы. Мидию царь намерен доверить Даиферну, опять-таки мидийцу. В ближних советниках у Дария ходит Аспатин, тоже наполовину мидиец, ведь мать его мидянка.
— Быстро же Дарий позабыл, кому он обязан царской тиарой, — с угрозой в голосе промолвил Интаферн, — но мы можем напомнить ему об этом.
— Кто это «мы»? — насторожился Гидарн.
— Ты и я, например, — ответил Интаферн.
— А Дарий возьмет и обезглавит нас, ведь палач ныне постоянно находится при нем, — опасливо промолвил Гидарн. — Самое печальное, что многие в окружении Дария только порадуются нашей смерти. Ты заметил, как переменился к нам Аспатин? Как задирает нос Багапат? Да и не только они.
— Я все вижу, Гидарн, — согласился Интаферн, — поэтому и затеял с тобой этот разговор. Дарий забывает о тех договоренностях относительно нас, его сообщников по убийству братьев-магов. Сегодня Дарий помыкает нами, а завтра вовсе захочет избавиться от нас.
— Меня это тоже беспокоит, — признался Гидарн. — Я даже пытался поговорить об этом с Аспатином. Иными словами, хотел воздействовать на Дария через Аспатина, ведь тот умеет угождать царю. Однако Аспатин либо не понял меня, либо не пожелал понять. Он стал какой-то скрытный и неразговорчивый.
— Со своими опасениями ты обратился не к тому человеку, — усмехнулся Интаферн. — Вот если бы ты обратился к Мегабизу, то нашел бы у него участие и понимание. Дарий не жалует Мегабиза, в отличие от Аспатина. Разумеешь?
Гидарн ничего не ответил, но по его лицу было видно, что намек Интаферна он понял.
Интаферн же продолжал, не скрывая своего недовольства:
— Если бы не Гистасп, то Дарий никогда не стал бы царем. Этот мальчишка не очень-то уважает старших! Отца он спровадил в Парфию, дабы не чувствовать над собой его опеки. В Парфии началось восстание, и Гистасп неоднократно просил сына о помощи, но вместо помощи от Дария пришел письменный указ Гистаспу подавить восстание своими силами.
Я заслужил от Дария порицание за то, что не сразу подоспел к нему с войском из Кармании, а ведь царю было хорошо известно, что отряды мятежника Вахьяздаты рыщут близ моей сатрапии. Теперь я со своими карманиями торчу здесь, в Мидии, а мои родовые земли остались без защиты. Да что я! Тебя, Гидарн, наш прозорливый царь ни во что не ставит, как, впрочем, и Мегабиза.
— Дарию по сердцу люди угодливые, вроде Аспатина и Багапата, — посетовал Гидарн, — а мы хоть и кланяемся царю до земли, но не входим в круг его ближайших советников. Видимо, Дарий чувствует наше стремление к независимости.
— Был уговор, что Дарий не станет ущемлять нас ни в чем, — сказал Интаферн, возвращаясь к старому. — Свидетелем тому был тот же Аспатин. Дарий может помыкать кем угодно, только не нами, ибо мы связаны с ним не только договором. По существу, Дарий оказался случайным участником дела, которое первоначально задумывали ты, я и Мегабиз. Разве не так?
Гидарн кивнул.
— Так почему же Дарий позволяет себе не считаться с нами? — сердито вопрошал Интаферн. — Более того, как он смеет угрожать смертью кому-то из нас? Неужели мы станем терпеливо сносить все это?
— Что мы можем сделать, Интаферн? — спросил Гидарн.
— Для начала следует напомнить Дарию, кем он был и кем стал благодаря участию в нашем деле, — Интаферн сделал ударение на слове «нашем». — Нужно потребовать от царя соблюдения договоренностей.
— Хорошо, коли Дарий нас выслушает, а если и слушать не станет? — невесело усмехнулся Гидарн. — Ведь он теперь всевластный царь царей! Волен казнить и миловать кого угодно.
— У меня такие же опасения, Гидарн, — после паузы мрачно промолвил Интаферн. — Значит, у нас остается самое верное решение… — Он вынул из ножен свой остро отточенный акинак и сделал им движение, как бы нанося удар.
— Ну, за это нас точно посадят на кол, — заметил Гидарн.
— А мы обвиним Дария в измене или, того хуже, объявим, что именно по его тайному приказу был убит Бардия, — мигом нашелся Интаферн. — Люди ведь больше всего доверяют слухам. К тому же в нашем случае почва для слухов самая благоприятная, поскольку Бардию убили мидийцы. И именно к мидийцам Дарий в последнее время благоволит.
— Кому же поручить столь опасное дело? — спросил Гидарн, невольно понизив голос.
— В таком деле лучше всего действовать самим, — ответил Интаферн.
— Нам двоим?! — в голосе Гидарна прозвучали одновременно изумление и страх.
— Думаю, Мегабиз тоже будет с нами, — сказал Интаферн.
— Все равно втроем мы ничего не сможем сделать, — замотал головой Гидарн. — Надо заручиться поддержкой хотя бы нескольких вельмож из близкого окружения Дария.
— Чем больше людей участвует в заговоре, тем больше вероятность, что заговор будет раскрыт, — возразил Интаферн. — Запомни это, Гидарн.
— Но мы даже не знаем наверняка, согласится ли Мегабиз на убийство Дария, — продолжал возражать Гидарн.
— Мегабиз согласится, — уверенно проговорил Интаферн, — ибо царем после убийства Дария станет кто-то из нас троих. Таково будет обязательное условие заговора. Вот почему нам не нужны посторонние люди.
Несколько долгих мгновений Гидарн обдумывал сказанное Интаферном. Наконец он спросил:
— Когда ты намерен поговорить об этом с Мегабизом?
— Нынче же вечером, — сказал Интаферн.
— Я пойду с тобою.
Мегабиза особо уговаривать не пришлось, у него тоже были опасения, что Дарий после подавления всех восстаний намерен спровадить его куда-нибудь подальше.
— К моим советам Дарий не прислушивается, зато внимает любой болтовне Аспатина, — пожаловался Мегабиз заговорщикам. — Породниться со мною царь не пожелал, отвергнув мою дочь, как будто она уродливее дочери Отаны. Царских подарков я не получал уже давно и не надеюсь получить, глядя на то, какими милостями осыпает Дарий того же Аспатина и этого безродного выскочку Арбупала, который только и умеет, что драть горло и бренчать на струнах.
Заговорщики условились подстеречь царя в таком месте, где с ним не будет свиты и телохранителей. После убийства Дария они решили сразу же бросить жребий, кому из них быть царем. Двое других должны будут всячески помогать новому царю удержаться у власти.
В Экбатаны меж тем продолжали прибывать гонцы с мольбами о помощи Гистаспу. Отважившись на решительную битву с восставшими в Парфии, Гистасп потерпел поражение и теперь уповал лишь на подмогу от сына. Интаферн же всех гонцов от Гистаспа отправлял в те области Мидии, где, по слухам, Дарий продолжал гоняться за Фравартишем, как волк за оленем. Вести войско в Парфию без царского приказа Интаферн не отваживался. Впрочем, он и не собирался этого делать, надеясь, что Гистасп в скором времени погибнет от рук восставших парфян и тем самым избавит заговорщиков от необходимости устранять еще и его. Интаферн, Гидарн и Мегабиз понимали, что Гистасп вряд ли простит им убийство своего старшего сына. И тем более не простит, что его род утратит навсегда царский трон.
Однако Интаферн и предположить не мог, что кто-то из посланцев Гистаспа проявит столько усердия и разыщет Дария в диких Мидийских горах, где и в мирное-то время было полно разбойничьих гнезд, а в нынешнюю смутную пору каждый второй мидиец и вовсе не расставался с оружием.
Тем не менее случилось нежданное-негаданное. Однажды в середине мая Дарий во главе небольшого отряда всадников объявился в Экбатанах. Среди Дариевых воинов на гнедой гривастой кобыле находился пленник с мешком на голове и со связанными спереди руками.
Когда в присутствии сатрапов и военачальников с головы пленника сорвали мешок, то среди знатных мидян, находившихся тут же, прокатился вздох радостного и одновременно злорадного изумления: в пленнике все узнали Фравартиша.
— Долго я гонялся за ним, но все-таки поймал, — не скрывая горделивого самодовольства, молвил Дарий Аспатину. — Вернее, не я поймал, а Тахмаспада внезапно нагрянул в город Раги и пленил Фравартиша вместе со всей его свитой. Его сподвижников я оставил в Рагах под надежной охраной, а его самого взял с собой, чтобы все мидяне видели, как я поступаю с мятежниками и самозванцами.
Когда Аспатин спросил у Дария, где Тахмаспада, Дарий ответил:
— В Сагартии вспыхнул мятеж некоего Чиссатахмы, еще одного идиота, объявившего себя царем сагартийцев из рода Увахшатры. Я послал Тахмаспаду с войском туда.
— А где Ваумиса? — снова задал вопрос Аспатин.
— Ваумису я оставил в Рагах с сильным отрядом, — ответил Дарий. — Если Тахмаспаде потребуется подмога, он сможет рассчитывать на Ваумису.
По приказу Дария Фравартишу отрезали нос, уши, язык и выкололи глаза. В таком виде его держали в оковах у дворцовых ворот.
Те из знатных мидян, кто некогда пострадал от Фравартиша, теперь приходили к дворцовым воротам, чтобы насладиться зрелищем изувеченного пленника. Среди них были люди, кто с удовольствием причинил бы самозванцу еще большие страдания, а то и вовсе лишил бы его жизни, но бдительная царская стража не позволяла никому побивать пленника каменьями и тем более пресекала всякие попытки дотянуться до него кинжалом или копьем.
С казнью Фравартиша Дарий решил не торопиться, желая, чтобы как можно больше мидян собственными глазами увидели участь постигшую разбойника.
В державе Ахеменидов, однако, продолжали полыхать восстания. Особенно опасные мятежи бушевали на исконных персидских землях и в Парфии. В Маргиане военачальник Дадаршиш уверенно одерживал верх над непокорными маргианцами. И хотя ему буквально каждый оазис приходилось брать с боем, его уверенность в победе от этого не становилась меньше. Покуда еще не поступало вестей о победах Тахмаспады над сагартийцами. В самой Мидии еще не сложил оружие сводный брат Фравартиша Иштубазан, поклявшийся мстить персам.
На военном совете кипели бурные споры. Многие военачальники настаивали на немедленном выступлении против Вахьяздаты, с которым безуспешно сражались Вивана и Артавазд. Остальные полководцы утверждали, что гораздо важнее подавить восстание Шавака в Парфии, поскольку Парфия граничит с Мидией и восставшие парфяне могут оказать поддержку отряду Иштубазана.
И Дарий, понимая, что правы те и другие полководцы, принял такое решение.
С основным войском он двинется против Вахьяздаты. А на соединение с Гистаспом в Парфию пойдет отряд Ваумисы, для усиления которого Дарий отправил в Раги всю вавилонскую пехоту во главе с Хизату.
В Мидии останется Даиферн с небольшим и подвижным войском, ему Дарий поручил изловить Иштубазана и уничтожить его отряд.
Голые островерхие хребты Загроса теснили дорогу, которая ужом скользила меж крутых известняковых скал. Иногда дорога пролегала по не широким долинам, где зеленели акации, созревала пшеница на полях, разделенных на участки белыми межевыми камнями. На возвышенных местах и близ водоемов друг к дружке лепились глинобитные хижины местных земледельцев. Хотя в Персиде вот уже шестой месяц бушевало восстание бедноты против богатеев и родовой знати, но все сельские работы все равно шли своим чередом.
Не доходя до Пасаргад, войско Дария наткнулось на военный стан. Вся каменистая возвышенность вокруг была усеяна полуразложившимися телами павших в сражении воинов, там же белели лошадиные кости и черепа, обглоданные шакалами.
То был стан Артавазда.
— Вот уже почти месяц я закрываю своим отрядом горный проход, ведущий к Пасаргадам, — поведал при встрече Артавазд царю. — Уж и не знаю, сколько раз мои воины отразили наскоки Умардата и Дундана, сподвижников Вахьяздаты, которые рвутся к Пасаргадам с юго-востока. Мы не успеваем хоронить тела павших.
— Кто такие эти Умардат и Дундан? — спросил Дарий.
— Бывшие разбойники, а ныне сподвижники Вахьяздаты, — вздохнул Артавазд. — Вахьяздата поручил им захватить Пасаргады, доставить к нему трон Кира, а также всех твоих наложниц, повелитель.
Дарий не смог удержаться от хмурой усмешки.
— Вахьяздата возомнил себя царем персов?
— Если бы! — На сей раз усмехнулся Артавазд. — Вахьяздата возомнил себя ни много ни мало Саошьянтом, рожденным от семени пророка Заратуштра, которое якобы чудом сохранилось в священном озере Ария, что находится в Арахосии. Мать Вахьяздаты родом из тех мест, и про нее рассказывают, будто она, купаясь в том озере, чудесным образом зачала Вахьяздату. Самое удивительное, что народ повсюду верит в это, а какие-то жрецы даже провозгласили Вахьяздату Спасителем мира.
— Где же сейчас Вахьяздата? — поинтересовался Дарий.
— Он пробивается к Пасаргадам с юга через Голубые горы, — ответил Артавазд. — Ему противостоят Арсам и Вивана. Они пытаются его задержать, государь.
— Почему только задержать, но не разбить? — Дарий нахмурился.
— У Вахьяздаты несметное войско. Он пообещал навсегда уничтожить гнет знати и ввести повсеместно всеобщее равенство, поэтому беднота валит к нему толпами. Сельские кузнецы день и ночь куют оружие для воинов Вахьяздаты, а кочевники-мики пригнали ему множество лошадей. Поэтому у Вахьяздаты много конницы.
По тону Артавазда и по выражению его лица Дарий понял, что тот нисколько не преувеличивает опасность, нависшую над Пасаргадами.
Велев Артавазду оставаться на месте, Дарий ближайшей дорогой повел войско к Голубым горам.
— Если я захвачу Вахьяздату, восстание в Персиде сразу пойдет на убыль, — заявил Дарий своим полководцам.
На третий день пути близ города Раха в знойном мареве выжженной солнцем степи показались нестройные, но довольно густые отряды конницы. Высланные вперед разведчики сообщили, что это приближаются уксии, которые обитают на границе с Эламом.
— Откуда здесь уксии? — удивился Дарий. — Что им нужно на чужих землях?
Проводники, которых дал Дарию Артавазд, поведали царю:
— Повелитель, уксии сражаются на стороне Вахьяздаты. Если уксии здесь, стало быть и Вахьяздата где-то поблизости.
Вскоре чуть в стороне от маячивших на горизонте конных уксиев заклубилась желтая пыль. Опытный глаз Дария сразу распознал, что вдали движется большое войско.
Царь приказал военачальникам изготовить отряды к сражению: пехоту выстроить в центре, конницу — на флангах. Часть пехоты Дарий отправил в город Раха, дабы занять его. Восставших в городе не оказалось. Впрочем, горожан там тоже было немного. Те, кто побогаче, были перебиты людьми Вахьяздаты, а вся беднота вступила к нему в войско. Оставшиеся в городе старики, женщины и дети не знали, чего им ожидать, одинаково боясь гнева и Дария, и Вахьяздаты.
Дарий повелел глашатаю передать жителям города Раха, что он не причинит им зла, что в его намерения входит лишь наказать смутьянов и грабителей.
Миг, когда неумолимая сила бросает одно скопище вооруженных людей на другое, этот волнующий для всякого полководца миг неумолимо приближался. Это чувствовали не только воины с обеих сторон. В безоблачном синем небе стаями кружили хищные грифы в предвкушении скорого пиршества.
— Повелитель, лучше отступим к горам, — выкрикнул Интаферн, осадив коня подле квадриги, которой управлял Дарий. — Враг во много раз сильнее нас.
— Многочисленнее, Интаферн, — надменно поправил сатрапа Дарий. — Многочисленнее, но не сильнее. Ступай к своим карманиям и не падай духом раньше времени.
Интаферн бросил презрительный взгляд на царскую свиту, блиставшую позолоченным оружием, и, повернув коня, умчался.
Опасения Интаферна разделяли многие из предводителей персидского войска, но лишь он один осмелился предложить царю отступать, пока не поздно.
Дарий и сам, разумеется, видел, сколь несметны силы, выстраивающиеся против него на равнине, тянувшейся до горизонта. Из голубой призрачной дали, как фантомы, все появлялись и появлялись новые отряды мятежников, пристраиваясь к той гигантской дуге из пехоты и конницы, изготовившейся раздавить все Дариево воинство.
«Лоб в лоб нам мятежников не одолеть, тут нужен хитрый маневр, — мучительно размышлял Дарий. — Необходим маневр, но какой? Эх, сюда бы Тахмаспаду! Уж он бы сразу сообразил, что предпринять».
Дарий оглянулся на свою молчаливую свиту, довольно многочисленную, чтобы защитить его в ближнем бою, но совершенно неспособную — и это было видно по лицам вельмож — принять верное полководческое решение. Более того, эти знатные, избалованные безбедной жизнью люди питали такое презрение к вооруженному сброду, собранному Вахьяздатой, что совершенно всерьез рассчитывали обратить восставших в бегство не оружием, но одним лишь своим криком. Привыкшие видеть в своих рабах и пастухах ничтожных покорных существ, царские придворные вовсе не желали видеть в этих людях воинов, полагая, что воинами рождаются, а не становятся, взяв в руки копье или секиру.
Осознание того, что быстрота верно принятого решения перед лицом грозной опасности может стать залогом успеха в сражении, а малейший просчет повлечет за собой страшный разгром, наполнило Дария смятением, почти страхом, словно над ним уже занесен меч, в то время как у него связаны руки.
Видя, что противник продолжает выстраивать боевую линию, Дарий решил ударить первым, дабы извлечь хоть какую-то выгоду из внезапной атаки и не усугублять малодушие своих военачальников видом многочисленных толп мятежников, которые все продолжали подходить.
По сигналу медных труб и боевых рожков вся Дариева конница, стоявшая на флангах, с глухим топотом хлынула на врага. Над шлемами и башлыками всадников топорщились острые жала копий и военные значки племен.
Пришла в движение и царская пехота, выстроенная в несколько линий. Выпуская в сторону вражеских отрядов тучи свистящих стрел, воины Дария все убыстряли шаг, наклонив тяжелые копья и закрывшись сплетенными из лозы щитами.
Не двигались с места лишь колесницы и царские телохранители.
Дарий отыскал взглядом Аспатина и жестом повелел тому подняться в его квадригу.
Он знал, что Аспатин не станет прятаться за глупую лесть и не побоится указать ему на допущенную ошибку, тем более не замедлит дать царю совет, как лучше эту ошибку исправить.
Долгое время за густой завесой пыли, поднятой тысячами копыт и десятками тысяч ног, было непонятно, кто там одерживает верх. Шум битвы заглушал все прочие звуки. Время от времени из этого звенящего оружием скопища людей вырывалась лошадь без седока, либо отходил в сторону раненый пехотинец, иного выносили на руках его соратники и, оставив несчастного в относительно безопасном месте, сами вновь устремлялись в сечу.
Но вот на исходе второго часа непрерывной битвы к Дарию примчался гонец с отрубленной по локоть правой рукой и, морщась от боли, сообщил, что ранен Мегабиз, а Гидарн со своими людьми опять отступает. Другой гонец поведал царю, что Интаферн на левом фланге просит о помощи, его теснят со всех сторон. Третий гонец сообщил, что убит предводитель маспиев, а марды и пасаргады на правом фланге тоже взывают о помощи.
Наконец пришла самая страшная весть: почти вся царская пехота обратилась в бегство. Убит военачальник, возглавлявший центр Дариева войска, а его помощник смертельно ранен стрелой.
— Нужно спасаться, царь, — разом заговорили вельможи из свиты Дария. — Битва проиграна. Гляди, конница уксиев обходит нас с левого фланга. А вон кочевники-мики гонят всадников Гидарна.
— Трусы! — закричал Дарий на свою свиту. — А продать подороже свою жизнь вам не хочется? А ну, живо все на колесницы! Уксиев надо остановить.
Покуда вельможи с недовольными лицами взбирались на колесницы, а кому не хватило места, седлали коней, Дарий отдал Аспатину приказ:
— Скачи наперерез Гидарну, останови его. Иначе этот негодяй будет бежать до самых Экбатан. Возьми сотню из моих конных телохранителей. Да поможет тебе Вэрэтрагна!
— И тебе удачи, царь! — воскликнул Аспатин, спрыгнув с царской квадриги прямо на своего горячего каурого.
Уксии, разбойное племя, привыкшее к наскокам из засады, не выдержали атаки колесниц. К тому же предводитель уксиев был убит метко пущенной стрелой. Откатываясь назад, уксии смешали конницу утиев — персидского племени, из которого происходил сам Вахьяздата.
Дарий, мчавшийся на передней квадриге, видел, как какой-то плечистый военачальник мятежников на гнедом коне, носясь взад-вперед, пытается восстановить порядок в своих расстроенных конных сотнях. Уксии, уже не слушая ничьих приказов, сломя голову бежали куда-то в степь. Утии же, наоборот, еще теснее сплотили ряды вокруг своего знамени на длинном шесте.
Знамя утиев — бронзовая голова быка с изогнутыми рогами — грозно покачивалось из стороны в сторону в такт лошади знаменосца, набиравшей разбег. Военачальник утиев собрал-таки воедино свой разобщенный отряд и теперь вел своих лихих наездников навстречу колесницам.
Боевой клич утиев прорезал воздух.
Дарий вдруг узнал в военачальнике утиев Вахьяздату, шлем которого сиял как звезда. На плечах Вахьяздаты был пятнистый плащ из шкур леопардов.
«Совсем как настоящий Саошьянт!» — усмехнулся про себя Дарий и поднял лук.
Его квадригу трясло на ухабах, поэтому пущенная Дарием стрела просвистела над головой Вахьяздаты. Дарий выдернул из колчана другую стрелу, прицелился получше, но снова промахнулся.
Утии на своих пегих лошадях с хвостами, завязанными узлом, были уже совсем близко. Они пытались окружить царские колесницы с обеих сторон, дабы не быть смятыми подобно уксиям. Их меткие стрелы сбивали с колесниц одного возничего за другим. Вывалился под копыта несущихся во весь опор коней и возница царской квадриги, стрела попала ему между глаз.
И Дарий сам подхватил вожжи.
Несколько стрел утиев воткнулись в корпус Дариевой квадриги, три стрелы — в щит Дария, еще несколько стрел просвистели так близко от головы царя, что коснулись своим оперением его волос, выбившихся из-под кидариса.
Утии расступились, и колесницы пролетели мимо них, за исключением тех, что опрокинулись, наехав на камни.
Дарий хотел повернуть свою квадригу, но не справился с четверкой лихих коней, которые несли его прямо навстречу наступающей пехоте восставших. Оглянувшись, Дарий не увидел позади никого из своих воинов. Все остальные остались за гребнем невысокого холма, преодолевая который, Дарий с трудом удержался в своей колеснице. Ворвавшись в толпу мятежников, квадрига запрыгала по телам людей, сбитых с ног копытами взмыленной Дариевой четверки.
Пред Дарием мелькали запыленные злобные лица утиев в нахлобученных войлочных шапках или простоволосых. Мелькали грубые щиты из кожи, заостренные на конце палки, дубины и топоры. Брошенный кем-то камень рассек Дарию скулу, от удара палкой по локтю боль молнией пронизала ему всю правую руку.
Одна из лошадей в его запряжке была убита ударом копья, три другие остановились, тяжело поводя взмокшими от пота боками.
Окруженный врагами, Дарий сначала отбивался дротиками, затем схватился за акинак. Трое раненных царем мятежников, корчась возле колес квадриги, кричали своим товарищам, чтобы те изрубили Дария на куски. Но большинству нападавших непременно хотелось захватить живым столь храброго военачальника, чтобы получить за него награду от Вахьяздаты.
Не видя спасения и не желая сдаваться в плен, Дарий уже хотел перерезать себе горло акинаком, как вдруг, расталкивая мятежников, к нему пробился всадник на гнедом жеребце, темно-красный чепрак на котором был украшен кистями по нижнему краю. То был Арбупал.
Ловким ударом меча Арбупал снес голову какому-то верзиле, прыгнувшего на Дария сзади с веревкой в руках.
— Давай ко мне! — крикнул царю молодой храбрец, раскроив череп еще одному мятежнику.
Дарий не заставил себя ждать и мигом вспрыгнул на гнедого позади Арбупала.
Арбупал пришпорил коня и громко гикнул. Жеребец понял своего хозяина и птицей полетел прочь, сбивая грудью тех, кто пытался его остановить. Арбупал поскакал туда, где еще продолжалась конная битва. Это Интаферн, собрав вокруг себя карманиев, маспиев и пасаргадов, пытался вырвать победу у Вахьяздаты.
К Интаферну же пробился и Аспатин с сотней царских телохранителей и теми из воинов Гидарна, которых он сумел увлечь за собой. Сам же Гидарн куда-то исчез.
Появление Дария, живого и невредимого, вселило в преданных ему воинов ратный дух.
Царь пересел на коня, отбитого у врага, и носился средь кровавой сумятицы боя, ища встречи с Вахьяздатой. Но того нигде не было видно, и Дарию то и дело приходилось вступать в поединок то с каким-нибудь свирепым утием, то с кочевником-миком, позарившимся на его царское одеяние.
Солнце стало клониться к закату.
Воины Дария изнемогали в неравной схватке. И вот когда уже казалось, что все кончено, когда Дарий собирался ринуться в последнюю атаку и погибнуть вместе с не отстававшим от него Аспатином, неожиданно пришло спасение.
В спину восставшим ударило невесть откуда взявшееся войско Арсама и Виваны. Измотанные многочасовым сражением мятежники, бросая оружие и раненых, стали разбегаться кто куда. Их беспощадно истребляли, преследуя повсюду до тех пор, покуда на землю не пала ночная тьма.
Наутро торжествующий Дарий приказал соорудить пирамиду из отрубленных вражеских голов, и эта страшная пирамида выросла в три человеческих роста.
Вахьяздата с остатками своего разбитого воинства бежал в город Пишияуваду, где стоял преданный ему гарнизон из наемников-саттагидиев. Из Пишияувады к Умардату и Дундану умчались гонцы с повелением Вахьяздаты оставить на время отряд Артавазда и спешить к нему на помощь.
Однако войско Дария подошло к Пишияуваде раньше, и Вахьяздата вновь потерпел поражение.
Бросив разбитые отряды своей пехоты, Вахьяздата с конницей ушел в безводную пустыню, дабы замести следы. Одновременно он попытался привлечь на свою сторону кочевые племена дропиков и карманиев, обещая их вождям всевозможные привилегии в том царстве, которое он создаст после победы над Дарием. Однако среди карманиев не нашлось желающих сражаться за новоявленного Саошьянта, тем более что они издавна враждовали с миками, которых было немало в окружении Вахьяздаты. Из дропиков же лишь немногие присоединились к Вахьяздате.
Там, где красно-желтые пески пустыни Кар-а-Така наползают на каменистое плоскогорье со множеством мелководных соленых озер, что близ невысокого хребта Курух, буйное войско Вахьяздаты соединилось наконец с войском Дундана и Умардата, перед этим ускользнувших от воинов Артавазда и Виваны, но разбитых Дарием и Арсамом, следовавшими за ними по пятам.
Понимая, что покуда Дарий и Арсам не соединились с Артаваздом и Виваной, они слабее его, Вахьяздата решил не медлить со сражением. Однако по совету деда Дарий уклонился от битвы и стал спешно отступать к горе Парга, близ которой, по сведениям лазутчиков, после переходов по горам отдыхало войско Артавазда и Виваны.
— Что за битвы прокатились здесь? И когда это было? — обратился Дарий к деду, глядя на желтую, опаленную солнцем равнину, усеянную черепами и костями людей.
Дед и внук ехали бок о бок верхом.
О том, что здесь когда-то прошло сражение, говорили обломки стрел и копий, валявшиеся повсюду. На некоторых скелетах сохранились еще клочки одежд, выгоревшие на солнце. Иные черепа были рассечены ударом топора.
Невдалеке с глухим монотонным шумом устало двигались по равнине отряды царского войска. Стройно шла конница. Растянувшись длинными колоннами, брела пехота. Величаво покачивали длинными шеями одногорбые верблюды, навьюченные поклажей.
— Эти земли издревле делят между собой родственные персам кармании и полудикие кочевники-мики, когда-то пришедшие сюда с парфянских равнин, — ответил старый Арсам. — А может, здесь сражались дропики с теми же миками, ведь дропики — соседи карманиев. Могло быть и так, что некогда дропики вместе с карманиями отбивались здесь от вышедших в набег саттагидиев. Либо сюда пришли марды, чтобы наказать разбойников-миков за их гнусные проделки. Трудно теперь сказать наверняка, кто и с кем тут сражался. Тем более что это было очень давно.
Налетавший ветерок срывал песчаную пыль с верхушек невысоких барханов. Потревоженные юркие ящерицы стремительно зарывались в песок, под корявые кустики колючего саксаула.
— Сколько вражды и жестокости разлито в мире, — с задумчивой грустью произнес Дарий. — Что заставляет людей, часто живущих по соседству, браться за оружие? Во главе племен стоят мудрые старцы, неужели всей их мудрости не хватает на то, чтобы предотвратить кровопролитие?
Арсам с любопытством взглянул на Дария.
— На извечный вопрос существует извечный ответ, — он вздохнул. — Всеми племенами, хоть на востоке, хоть на западе, правит не разум, но обычай. Обычай велит мстить за пролитую кровь и доказывать свою храбрость в сражении. Обычай же велит обращать в рабство чужака и почитать богов. Тут трудно что-либо изменить. Это понял еще Заратуштра, хотя он-то призывал всех в «Авесте» к миру и добру.
— Кир Великий установил всеобщий мир почти на всем востоке, — промолвил Дарий, — значит, все-таки возможно мирное сосуществование племен?
— Однако перед этим Кир Великий с мечом прошел от гор Гандхары до Эгейского моря, — усмехнулся Арсам. — Лишь доказав всем племенам и правителям превосходство персов на поле битвы, Кир смог добиться прекращения межплеменных стычек, да и то не везде. Коссеи, например, те, что живут в Эламских горах, так и не признали власти Кира. Они как грабили всех и каждого, проезжавших по их земле, так и продолжают это делать по сию пору.
— Я заставлю коссеев заниматься мирным трудом, — с угрозой в голосе произнес Дарий. — В моем царстве все дороги станут безопасными.
Под вечер идущее на северо-запад Дариево войско увидело впереди черную пирамиду огромной горы, которая высилась посреди серо-желтой пустыни. То была гора Парга.
В низине у подножия горы шелестели листвой пальмы и пирамидальные тополя. В тени деревьев зеленела трава, пышно цвели дикие розы. Этот зеленый рай раскинулся по берегам небольшого озера, круглого, как греческий щит.
Стан Виваны и Артавазда раскинулся по краю оазиса с таким расчетом, чтобы деревья не заслоняли горизонт. Оба полководца были удивлены внезапным появлением Дариева войска.
Когда был раскинут огромный царский шатер, Дарий без промедления собрал военачальников на военный совет.
— Я не виню вас за то, что вы упустили Дундана и Умардата, позволив им соединиться с Вахьяздатой, — сказал царь, обращаясь к Виване и Артавазду. — Не виню прежде всего потому, что сам безуспешно пытался это сделать. Теперь восставшие, соединив свои силы, идут сюда. Вахьяздата намерен в одной решающей битве покончить со мной. Пришла пора точить мечи и копья.
Дарий произвел перестановки среди своих полководцев. Караном[78] царь сделал Артавазда, зная, что тот, как никто другой, способен в трудной ситуации найти верное тактическое решение. В помощники Артавазду царь назначил Вивану, которого ценил за те же качества. Во главе тысячи «бессмертных» Дарий поставил Гидарна, таким образом переведя его из конницы в пехоту. Рабхайлой[79] Дарий сделал Мегабиза. Аспаэштаром[80] — своего деда Арсама, ратаэштаром[81] — Артаксеркса, своего друга детства. Артаоза, другого друга детства, Дарий поставил во главе своих конных телохранителей. И наконец Дарий объявил Арбупала оросангом[82], введя его в свою ближайшую свиту с правом голоса на военных советах.
Такие изменения в верхушке войска далеко не всем соратникам Дария пришлись по душе. И прежде всего — Интаферну, который сам метил в аспаэштары. Гидарн и вовсе негодовал, считая свое понижение из конницы в пехоту незаслуженным. Такого же мнения был и Мегабиз, никогда особо не жаловавший пехоту.
Кроме того, Дарий своими главными советниками с правом обедать с ним за одним столом назначил Арсама, Артавазда и Аспатина.
Интаферн, Мегабиз и Гидарн тоже рассчитывавшие на такую честь, были недовольны, не получив ее. Таким образом, Дарий, сам того не подозревая, подлил масла в огонь тлеющего против него заговора.
Все чаще эта пониженная в должностях и отлученная от царя троица собиралась вместе тайком. Они изливали друг другу свои претензии к царю и обиды на него, копили ненависть, злобу и мщенье…
Спустя два дня после того, как Дарий соединил свое войско с отрядами Виваны и Артавазда, к горе Парга подошло пестрое воинство Вахьяздаты.
Еще два дня враждебные стороны готовились к битве.
Наконец приготовления были закончены, и два войска расположились в боевом порядке в полете стрелы одно от другого.
Численный перевес опять был на стороне Вахьяздаты. Однако войско Дария было более сплоченным и лучше вооруженным.
Едва раскаленный диск солнца выглянул из-за туч, затянувших горизонт, сражение началось. Но сначала жрецы пропели торжественный гимн Владыке Света, чей лик был подобен колесу боевой колесницы, а лучи напоминали быстрые стрелы.
На сей раз Дарий был спокоен, во всем полагаясь на Артавазда. Он без возражений занял место на правом фланге вместе со своими телохранителями, хотя по обычаю царь должен был находиться в центре войска. В царской свите снова прозвучали недовольные голоса: мол, Артавазд не заботится о безопасности царя, — но Дарий не обратил на это внимания.
С ревом труб и грохотом литавров две рати стали сближаться. Сначала сшиблась конница. Потом сошлась пехота.
Поднявшийся сильный ветер нес тучи песка прямо в лицо Дариевым воинам. Вдали над поверхностью земли поднялись смерчи — крутящиеся песчаные столбы.
Черные с белым подбоем тучи клубились на вершине и по склонам горы Парга. Гора возвышалась как мрачный монумент, как некий вызов стихии, споткнувшейся об нее.
Дарий сошел с колесницы и сел на землю, по которой змеились сухие струи песка, гонимые вихрем. Мимо промчались легкие шары перекати-поля.
Царский возница с трудом удерживал на месте беснующихся от страха лошадей. Если бы не Аспатин, накрывший голову коренника своим плащом, то, возможно, царская квадрига унеслась бы прочь.
Вокруг царя столпились вельможи и телохранители, образовав заслон от горячего ветра и летящих колючих песчинок.
Дарий то и дело спрашивал, что творится на поле битвы. Но ему отвечали одно и то же: ничего не видно. Из-за разбушевавшейся песчаной бури даже в нескольких шагах было трудно разобрать что-либо.
Так продолжалось больше часа.
Ветер утих так же внезапно, как и поднялся. Небо над горой очистилось от туч.
Поле битвы было засыпано песком, в котором вперемежку пережидали непогоду воины Дария и Вахьяздаты. Ураган пронесся, и равнина ожила. Тут и там поднимались с земли фигурки людей, снимавших с головы бурнусы, подбиравших брошенное впопыхах оружие, отплевываясь от хрустевшего на зубах песка. Слышались веселые голоса и команды военачальников, собирающих воедино свои сотни и тысячи. Конники ловили разбежавшихся лошадей.
Приходилось все начинать сызнова.
Пешие и конные отряды выстраивались на изменивших свои очертания барханах. Заблудившихся врагов никто не убивал и не брал в плен, наоборот, им указывали, как лучше добраться до своих. Конники Вахьяздаты пригнали Дариевым всадникам несколько сотен убежавших от них лошадей, получив взамен почти столько же своих скакунов, потерявших своих хозяев.
Вновь раздались призывные звуки боевых труб и рожков.
Засвистели выпускаемые из тысяч луков оперенные стрелы. Тяжелой поступью двинулась вперед пехота. Прокатился окрест глухой топот конницы, набиравшей разбег.
На редкость упорное сражение продолжалось несколько часов.
Там, где Дариевым отрядам удавалось потеснить восставших, одно появление Вахьяздаты сразу меняло положение. Мятежники, влекомые своим бесстрашным предводителем, лезли прямо на копья, презрев смерть. В плен никто не сдавался. Окрашенные кровью пески покрылись грудами трупов. Войска сражались, изнемогая от зноя и жажды. Если ломались копья, воины пускали в ход мечи и топоры. Лучники, расстреляв все стрелы, брались за кинжалы либо швыряли в противника камни, поднятые с земли.
Первыми не выдержали кочевники-мики. Обратившись в бегство, они обнажили фланг войска Вахьяздаты. И сразу в битве наступил перелом. Артавазд бросил на ослабленное крыло войска мятежников конницу маспиев и пасаргадов. Кармании на боевых верблюдах ударили в спину восставшим.
Началось повальное бегство мятежников, более пятнадцати тысяч их было перебито, около семи тысяч сдались в плен. Был захвачен и Вахьяздата со своими виднейшими приверженцами, в том числе и Умардат. Лишь Дундану удалось бежать.
Случилось это в июне 521 года до нашей эры.
Вахьяздату и тридцать предводителей его войска по приказу Дария посадили на кол в городе Увадачайя, где Вахьяздата впервые объявил себя Саошьянтом.
Персидское царство замерло.
Мики, уксии и утии изъявили Дарию свою покорность. Сложили оружие мятежные саттагидии, выдав заложников персидскому царю.
Однако не думали покоряться воинственные арахоты, к которым бежал Дундан. Арахотов поддерживали горные арии и некоторые другие племена, жившие в горах и долинах Арианы.
Против них Дарий отправил Вивану, отдав ему треть своего войска.
С оставшимся войском Дарий спешно двинулся в Парфию, откуда поступали тревожные известия о громких победах Шавака, вождя тамошних мятежников.
— Если бы я знал, что мой сын, став царем, настолько вознесется в своей гордыне, что не откликнется на призыв о помощи не кого-то, а родного отца, то лучше бы я сам занял трон Ахеменидов, — так выговаривал Дарию Гистасп при встрече с ним, которая состоялась в городе Задракарта в июле того же года. — Быть может, ты — о царь царей! — ждал, что я приползу к тебе на коленях и омою слезами твои башмаки? А может, тебе уже в тягость родной отец и ты лелеешь мысль, как бы избавиться от меня с помощью восставших негодяев, заполонивших Парфию и Гирканию? Я знаю, что власть сильно меняет людей!
Немалого труда стоило Дарию унять обиду и раздражение отца и вновь расположить его к себе. Только перечислив, через какие опасности и сражения пришлось пройти ему самому, Дарий заслужил отцовское прощение. После этого отец и сын долго сидели возле пылающего очага и обсуждали, как им одолеть Шавака, которого восставшие парфяне и гирканцы объявили своим царем.
В стане Гистаспа находился и Ваумиса со своими воинами. Как он объяснил Дарию, от Гистаспа прибыл гонец в Рати с призывом о помощи, и Ваумиса не мог оставаться в стороне, ведь речь шла о жизни Дариева отца.
Дарий спросил у Ваумисы, под надежной ли охраной остаются в Рагах плененные сподвижники Фравартиша. На что Ваумиса ответил, что всех пленников он отправил в Экбатаны, где они были казнены Даиферном.
При этом Ваумиса добавил, что Даиферн продолжает воевать с Иштубазаном, братом казненного Фравартиша.
Порой Дарию казалось, что всему этому не будет конца. Что произошло? Почему покоренная Киром держава вдруг стала рассыпаться как карточный домик, как колосс на глиняных ногах? Почему каждый неграмотный разбойник мог вдруг объявить себя царем и подчинить столько народу? Шли дни и месяцы, превращаясь в нескончаемую череду утомительных переходов по горам и пустыням, череду кровопролитных стычек и сражений. Ночевки то в бедной хижине, то под пологом шатра, то просто у костра на расстеленной кошме; эти постоянные подсчеты убитых мятежников, казни их предводителей, истязания пленных — все это сливалось в сплошной кровавый кошмар.
Уже немало было пройдено селений, где в живых вообще никого не осталось. Пирамиды отрубленных голов и тысячи непогребенных тел оставались там, где проходило войско Дария. А восстания всё продолжались и продолжались: и в далекой Арахосии, и в близкой Маргиане, и в Сагартии, и в Мидии… Здесь, в Парфии, в первом же сражении с Шаваком лишь находчивость Артавазда спасла Дария от полного разгрома.
И вот, когда напряжение сил достигло предела, когда Дарию уже было некого набирать в свое войско в стране, где все от мала до велика стояли за Шавака, в эти труднейшие дни ударом в спину стала для Дария весть о восстании в Армении.
Когда встал вопрос, кого из полководцев послать против мятежных армян, на совете в царском шатре разыгрались бурные сцены.
Гистасп был настроен решительно против дробления царского войска.
— Малыми силами армян не одолеть, ибо их многочисленности и воинственности может позавидовать любой другой народ, — сказал он. — К тому же города и крепости армян стоят в самых неприступных местах, на осаду любого армянского города уйдет много времени. Я некогда сам воевал с ними и знаю, что говорю. Армянская конница закована в броню: и кони и всадники. Разбить такую конницу необычайно трудно. Даже самый талантливый полководец с небольшим войском обречен на поражение в горной стране, ибо он столкнется не только с многочисленностью и храбростью армян, но и с труднодоступной местностью, где их воины могут умело устраивать засады. Самое лучшее, на мой взгляд, это обрушиться на армян всеми силами, но лишь после того, как будет приведена к покорности Парфия.
Гистаспу возражали, и прежде всего Ваумиса, который беспокоился за Тахмаспаду, воевавшего с Чиссатахмой в Сагартии.
— Армения примыкает к Сагартии, и если армяне окажут поддержку Чиссатахме, то он непременно разобьет Тахмаспаду, — молвил молодой военачальник. — При таком обороте дела ничто не сможет помешать армянам и сагартиям вторгнуться в Месопотамию. Им надо будет лишь преодолеть реку Тигр. А это — прямая угроза Вавилону.
Последний довод Ваумисы подействовал на Дария сильнее всех прочих. В Вавилоне жили его любимые жены, там же находилась казна, которую оберегало совсем маленькое войско во главе с Гобрием. Если вдруг вавилоняне вздумают поддержать восставших армян и сагартиев, тогда это станет окончательным крахом для всей державы Ахеменидов.
И Дарий решил послать в Армению свое войско.
Но кого поставить во главе этого войска? Артавазд нужен Дарию здесь. Вивана далеко, он воюет в Арахосии. Тахмаспада сражается с сагартиями. Дадаршиш до сих пор находится в Маргиане. Из прочих военачальников никто не рвется воевать с армянами. Никто, кроме Ваумисы.
Ваумиса сам вызвался вести войско в Армению.
И опять выступил возмущенный Гистасп, который заявил Дарию, что если он не жалеет простых воинов, посылая их на верную смерть, то пусть хотя бы пожалеет Ваумису, от которого больше пользы на поле сражения, чем от всех прочих полководцев Дария.
Гневные и откровенные слова Гистаспа вызвали взрыв негодования в царском шатре. Интаферн, Гидарн, Мегабиз и прочие военачальники вскочили со своих мест, осыпая Гистаспа бранью, упрекая его в неумении руководить войсками, в трусости и нерасторопности.
— Будь в тебе, Гистасп, хоть искра полководческого дара, ты не допустил бы такого разрастания мятежа в Парфии, — выкрикивал Гидарн, брызжа слюной. — Ты собрал немалое войско, но был разбит Шаваком, на стороне которого сражаются голодранцы!
— Гистасп упрекает нас в неумении воевать, — вторил Гидарну Мегабиз, — нас, прошедших через столько битв и не потерпевших ни одного поражения. Да он просто переполнен завистью и досадой!
— Ты так великолепен и заметен на военных советах, Гистасп, но тебя почему-то не видно в битвах. Почему бы это, а? — язвительно вопрошал Интаферн. — Мы все покрыты шрамами, и только у тебя, Гистасп, нет ни одного шрама, не считая царапин, полученных от твоих наложниц.
Дарий долго не мог восстановить порядок на военном совете, его поразило, какой ушат грязи вылили на его отца бывшие царские сподвижники. Гистасп тоже обратил внимание на то, какой злобой сверкали глаза у этой троицы, и подозрение о заговоре закралось в его вещее сердце.
Ваумиса же без промедления выступил в поход.
При прощании Дарий взял Ваумису за руку и долгим взглядом посмотрел в его серо-голубые глаза. Ему вдруг стал бесконечно дорог этот храбрый военачальник и просто благородный человек. Дарию было бы намного спокойнее средь множества грядущих опасностей, если бы Ваумиса — всегда спокойный и немногословный — оставался бы рядом с ним. Но судьбе было угодно, — Дарий утешал себя именно такой мыслью, — чтобы Ваумиса потушил в Армении пожар восстания, не дав ему разгореться.
— Если станет совсем худо, пробивайся к Тахмаспаде, — сказал Дарий, не выпуская руку Ваумисы. — И помни, друг мой, мне не нужна победа над армянами ценой твоей жизни. У меня много полководцев, но Ваумиса — один.
Упрек Интаферна, намекнувшего Гистаспу про царапины от его наложниц, тем не менее, показался Дарию справедливым. Вечером того же дня Дарий пришел в шатер к отцу для серьезного разговора с ним.
— Отец, войско и без того обременено обозом и множеством раненых, а ты еще возишь за собой всех своих наложниц, — царь не скрывал своего осуждения. — Не понимаю, как у тебя хватает сил и, главное, желания на любовные утехи в столь трудное военное время.
Гистасп, будто бы ждал этого разговора, ответил, не задумываясь и не смущаясь:
— А мне, сын мой, странно и непонятно, почему ты — царь царей! — обходишься на войне без наложниц, без цирюльников, массажистов. Погляди, во что превратилась твоя борода! И взгляни на мою бороду. У меня и волосы завиты, в отличие от тебя, и ногти аккуратно подстрижены. Время тяжелое, я согласен, но не превращаться же из-за этого в животное! Между прочим, негодяй Шавак, став царем над парфянами, тут же окружил себя пышной свитой, завел гарем в триста наложниц и не расстается с ним даже в походах. А как он выглядит, этот бывший пастух! Он всегда причесан и завит, всегда роскошно одет, блистает золотом украшений. Так неужели мы с тобой, урожденные Ахемениды, хуже этого самозванца?
— Разве ты видел Шавака близко? — насторожился Дарий.
— Видел однажды, — нехотя ответил Гистасп. — Переодевшись нищим, я побывал у него в стане. Хотел еще раз убедиться, что те знатные парфяне, которым я доверял, перешли под знамена этого безродного выскочки.
В глазах Дария промелькнуло невольное уважение столь храбрым поступком отца, но и удивление: побывать у самозванца и не прикончить его?..
— И ты увидел у Шавака тех, кому доверял? — спросил царь.
— Всех до единого, — проворчал Гистасп, — чтоб Ангро-Манью поглотил их души. Думаешь, почему я проигрывал сражения? Вокруг меня были предатели и изменники. Срубив два десятка голов в своем окружении, я стал спокойнее спать. Зато оттолкнул от себя слабодушных и колеблющихся — и все они примкнули к Шаваку.
После беседы с отцом Дарий словно увидел себя со стороны. Увидел себя в том довольно неопрятном виде, в каком, собственно, пребывают почти все воины и военачальники в Дариевом войске, вынужденные жить в походных условиях.
Дарий вызвал к себе Багапата и велел ему дополнить штат царских слуг массажистами, цирюльниками, портными, башмачниками и всеми прочими, кто должен содержать царственную особу в безупречном виде.
Багапат заикнулся было и о наложницах: мол, надо бы царю подумать и о своем здоровье, которое для мужчины его лет лучше всего поддерживать женскими ласками.
Дарий не стал возражать и против наложниц.
Однако полностью выполнить царское повеление Багапат не смог по той причине, что войско находилось в совершенно дикой стране, лишенной городов и больших селений. Местные жители, занятые в основном скотоводством, зачастую обходились услугами одного-единственного цирюльника на все кочевое стойбище, который умел только грубо стричь и не имел понятия о завивке и окраске волос хной. Если среди царских телохранителей нашелся неплохой цирюльник, то завивкой волос и бороды царя ведал сам Багапат, выучившийся этому искусству в гареме Камбиза и Бардии.
Царской массажисткой стала рабыня, до этого помогавшая царскому повару готовить пищу, всем необходимым движениям ее опять-таки обучил Багапат. За ногтями царя должна была следить другая рабыня, купленная Багапатом у Гидарна. Она же благодаря своей юности и телесной красоте стала и царской наложницей.
Теперь Дарий появлялся перед своими воинами в окружении жрецов, евнухов и целой свиты придворных, которые оттесняли от царя даже его телохранителей. Воины и военачальники, постоянно рискующие жизнью на полях сражений, недолюбливали всех этих царских знаменосцев, жезлоносцев, ковроносцев, виночерпиев, глашатаев и хранителей царских регалий, толпою окружавших царя, раболепно, как рой пчел, целыми днями круживших возле Дария.
Но благодаря внушениям отца Дарий вдруг осознал, что подобное окружение возвышает его над подданными, приучает их смотреть на царя как на существо высшего порядка, однако ежеминутно нуждающееся в услугах, до коих божество опускаться не должно.
«Свою доблесть в битвах ты уже доказал, сын мой, — как-то сказал Дарию Гистасп. — Так покажи войску и свое величие. Пусть персы гордятся своим царем!»
Тем временем Шавак, умело избегая решительного сражения, собирал в кулак свои силы. Кроме парфян, в его войске были гирканцы и каспии. Пришли к Шаваку и кочевники-даи, которым Шавак пообещал выделить земли в равнинной Гиркании, славящейся своим плодородием. Тамошние земледельцы с каждой виноградной лозы производят один метрет[83] вина, а каждая смоковница дает им по шестьдесят медимнов[84] плодов. Хлеб там даже сеять не нужно, он сам родится из зерна, выпавшего из соломы.
Сходясь в многочисленных стычках, два враждебных войска маневрировали по степному раздолью, ограниченному с северо-востока седыми вершинами горной гряды, а на юго-западе упиравшемуся в безводную пустыню. Узнав, что Дарий занимает полуразрушенную крепость Патиграбана, Шавак привел туда же свои отряды.
Предводителя восставших парфян, у которого половину войска составляла конница, вполне устраивала ровная как стол равнина вокруг крепости.
В ночь перед битвой в шатер Интаферна пришли Гидарн и Мегабиз. Оба были вооружены мечами и кинжалами.
Интаферн выпроводил прочь своего постельничего и вопросительно поглядел на вошедших.
— С чем пожаловали? — неприветливо спросил он.
Мегабиз молча опустился на раскладной стул, всем своим видом показывая, что говорить будет Гидарн.
И Гидарн заговорил, понизив голос, взяв Интаферна за локоть:
— Мне доподлинно известно, где ночует Дарий. Он находится не в своем шатре, а в крепости, дом его близ северной стены. Если подняться на стену, с нее можно легко перескочить на крышу дома и по световому колодцу проникнуть прямо в царскую опочивальню. Дарий даже испугаться не успеет, как мы пронзим его кинжалами.
— Дело верное, Интаферн, — негромко добавил Мегабиз. — По-моему, упускать такую возможность нельзя.
— Откуда тебе это известно? — спросил Интаферн у Гидарна. — Сам ходил в крепость?
— Еще чего! — усмехнулся Гидарн. — Подле Дария находится наложница, моя бывшая рабыня. Она-то и оповестила меня, что ночью легко проникнуть к царю. Эта девчонка предана мне как собака. Ну, Интаферн, решайся!
— Глупцы! — рассердился Интаферн. — Сейчас убивать Дария нельзя, ибо это будет только на руку Шаваку и Гистаспу. Если Гистасп возглавит войско и разобьет Шавака — царская тиара ему обеспечена. Если же победит Шавак, то всех нас ждет печальная участь, а персы станут данниками парфян.
Гидарн и Мегабиз озадаченно молчали.
— И потом, не забывайте, что Дарий часто сам подвергает себя смертельной опасности, ведь он не робкого десятка, — многозначительно проговорил Интаферн после краткой паузы. — Он и без нашей помощи может найти свою смерть в битве. Быть может, уже завтра Дария не будет в живых. Ступайте, друзья, и ложитесь спать.
Гидарн и Мегабиз ушли.
А Дарию в эту ночь не спалось.
Накануне у него засиделся отец. Они долго беседовали о братьях Дария — Ариаспе и Артафрене. Их обоих почему-то не было в войске. Дария это неприятно удивляло, поскольку он помнил, что его самого отец приучал к ремеслу воина с пятнадцати лет.
Гистаспу пришлось открыть Дарию правду.
— В жилах твоего брата Ариаспа течет кровь труса, сын мой, — скорбно молвил Гистасп. — Он не переносит вида крови, боится мертвецов, от малейшей царапины падает в обморок. Ариасп умеет обращаться с оружием, но не может применить его на деле. Он не в силах убить даже зайца, не говоря уже про человека.
Я хотел отдать Ариаспа в обучение к жрецам, но он не смог выдержать ни одного испытания. Слабость его воли такова, что ему не по силам испытывать ни голода, ни жажды, он не может долгое время обходиться без сна и без женщин. Ариасп падок на женские прелести, ставя утехи на ложе превыше всех канонов «Авесты» Заратуштры. А это страшный грех. В общем, жрецы отказались от Ариаспа. — Гистасп тяжело вздохнул. — Держать его в обозе я счел унизительным и для него, и для себя, поэтому я переодел его в женское платье и спрятал среди своих наложниц. Ты же знаешь, Дарий, в детстве Ариаспа часто принимали за девочку из-за его кудрей и длинных изогнутых ресниц. Он и в свои двадцать лет более похож на девицу, нежели на воина.
Дарий некоторое время молчал, оглушенный тем, что услышал.
Наконец царь поинтересовался: а каков же Артафрен?
— Этот, напротив, смесь молнии с огнем! — досадливо ответил Гистасп. — В свои семнадцать лет Артафрен не ведает страха ни перед болью, ни перед опасностями. Им восхищаются даже бывалые воины. Слабодушие Ариаспа оскорбляло Артафрена до глубины души. Он даже хотел убить брата, чтобы тот не позорил наш род. Узнав, что я спрятал Ариаспа среди наложниц, Артафрен разругался со мной и сбежал в горы. Где он сейчас, жив ли, я не ведаю.
Размышляя о братьях, Дарий не находил себе места днем, эти же думы не давали ему заснуть ночью.
Услышав невдалеке грустные переборы струн пектиды и негромкое пенье Арбупала, Дарий вышел из душной опочивальни во внутренний дворик. Арбупал сидел возле колодца на кряжистом чурбаке спиной к Дарию и не сразу расслышал, как царь окликнул его.
Когда певец обернулся к царю, бледный свет луны озарил его красивое задумчивое лицо с гордым носом и прямой линией бровей.
— Тебе тоже не спится? — спросил Дарий.
Арбупал хотел было встать, но царь положил руку ему на плечо, удержав на месте.
— Если честно, то я выспался днем, — Арбупал улыбнулся. — У меня ведь нет никаких обязанностей в твоей свите, поэтому я предоставлен самому себе.
Когда рядом никого не было, Арбупал разговаривал с Дарием как с равным.
— Твоя обязанность сочинять песни, — сказал Дарий, присаживаясь рядом. — Тем более что лучше тебя делать это никто не может.
— Я уже придумал слова к новой песне, прославляющей персидского царя Дария, победителя парфян, — признался Арбупал. — Осталось лишь сочинить мелодию.
— Если такая песня уже почти готова, значит я просто обязан победить завтра, — промолвил Дарий.
А про себя подумал: «Если же поражение будет неизбежно, тогда я брошусь грудью на меч».
Его измученной, ожесточившейся душе хотелось покоя, и все царские почести были ему не в радость при мысли о тех ратных трудах, которые еще предстояло свершить. Причем у него не было права на ошибку и на малодушие, ибо груз ответственности за сохранение державы Кира был залогом верности многих его сторонников. Отступать от начатого ему, Ахемениду, нельзя было ни при каких условиях. За исключением смерти.
«Интересно, если я вдруг погибну, кто же возглавит войско и царство?» — подумал Дарий, уже лежа в постели. И тут же крепко заснул, так и не разобравшись в этом вопросе.
А утром его разбудили призывные трубы и шум выстраивающегося на равнине войска.
Багапат принес царю одежду, Аспатин — царское оружие и панцирь.
Дарий торопливо одевался, слыша во дворике голоса ожидавших его военачальников. Где-то за домом раздался топот множества лошадиных копыт. Аспатин пояснил: это прибыли конные царские телохранители.
Стольничий приблизился к царю с подносом в руках. На подносе в серебряном блюде горкой возвышались груши, персики, гранаты. Рядом в маленькой плетеной корзинке лежали белые ломтики сыра и свежеиспеченные лепешки.
Однако Дарий отстранил стольничего и вышел во двор. За царем последовали Аспатин и Багапат.
Слуги остались в доме.
Сначала Дарий выслушал жрецов, которые с радостными лицами поведали ему, что жертвы благоприятны, стало быть, боги даруют персам победу.
Артавазд предложил царю подняться на крепостную башню, дабы с высоты оглядеть поле предстоящей битвы. Дарий без колебаний согласился.
Остов полуразрушенной башни возвышался на обрыве возле пересохшего речного русла. Верхние ярусы и деревянные перекрытия башни давно обвалились, поэтому Дарий, Артавазд и последовавший за ними Аспатин по каменным ступеням взобрались на груду обломков, заполнявших сердцевину круглой башни. С высоты было прекрасно видно персидское войско, изготовившееся к сражению. Как на ладони были видны и конные и пешие отряды мятежников, выходившие из своего стана на холме.
— Шавак намеревается окружить оба наших фланга, — пояснил царю Артавазд. — Для этой цели он выдвигает всю свою конницу на фланги, а центр заполняет пехотой.
— Откуда же у Шавака взялось столько конницы? — забеспокоился Дарий, глядя на густые конные колонны под парфянскими знаменами в виде медных орлов с колесом в лапах.
— Это еще не вся конница восставших, государь, — вздохнул Артавазд. — За холмом расположены кибитки кочевников-даев. Конницу даев Шавак, видимо, решил придержать в резерве.
— Однако у Шавака и пехоты больше, чем у нас, — заметил Дарий, вглядываясь туда, где виднелись большие прямоугольные щиты пеших мятежников.
Над щитами топорщились тысячи копий, среди которых реяли знамена с изображениями драконов, разинувших пасть. Дракон был тотемом не только парфян, но и гирканцев и еще некоторых племен, обитающих на берегах Гирканского моря.
Дарий только сейчас оценил истинную силу противника.
— Все ли ты предусмотрел, Артавазд? — обратился царь к карану.
— Все предусмотреть могут лишь боги, — вновь вздохнул Артавазд.
— К счастью, боги на нашей стороне, — вставил Аспатин. «Ладно, — успокаивал себя Дарий, спускаясь с башни, — изменить уже ничего нельзя. Остается надеяться на опыт и умение Артавазда руководить войсками».
Дарию показалось подозрительным, что Шавак, имея численное превосходство, медлит начинать сражение первым, и поделился в Артаваздом своими подозрениями.
Артавазд указал царю на диск солнца, встающий над горами.
— Когда солнце полностью выйдет из-за гор, его лучи ударят прямо нам в глаза, — пояснил он. — Этого-то и ждет Шавак.
— Разве ему мало того превосходства, какое он имеет? — удивился Дарий.
Артавазд пожал плечами.
— Видимо, Шавака пугает наша решимость сражаться.
— Что ж, — сказал Дарий, — тогда мы начнем первыми.
Звуки карнаев привели в движение персидское войско.
Преодолев сухое русло реки, конница маспиев и пасаргадов устремилась на врага. На другом фланге в бой ринулась конница мардов, которых поддерживали кармании на боевых верблюдах. Грохоча колесами на ухабах, персидские колесницы помчались прямо в центр парфянского войска. Следом двинулась персидская пехота, прикрываясь щитами и непрерывно пуская стрелы.
На сей раз Дарий со свитой и телохранителями находился в середине своего войска. Царское знамя было прекрасно видно и персам, и мятежникам, которые все больше сближались с Дариевыми воинами. Стрелы парфян роем проносились над головами персидской пехоты и втыкались в землю, не долетая до ставки царя Ахеменидов.
— Мятежники метят в тебя, о повелитель, — предупредил Дария Артаоз, начальник царских телохранителей. — Если парфяне потеснят наш центр, то их стрелы будут долетать до твоего знамени.
— Что мне знамя, Артаоз, — усмехнулся Дарий. — Главное, чтобы стрелы мятежников не угодили в тебя.
Находившиеся поблизости воины засмеялись, оценив юмор царя. Им было известно, что Дарий и Артаоз — друзья с детства.
Удар персидских колесниц расстроил передние шеренги восставших, благо перед этим их сильно выкосили меткие стрелы персидских лучников. Мятежники стали спешно взбираться по склону холма, отступая к своему стану.
После короткого ожесточенного боя с мардами и карманиями стала откатываться назад и гирканская конница. Неповоротливые гирканские всадники в стеганых холщовых панцирях, пропитанных солью, не могли скакать быстро из-за того, что их кони спереди и с боков были защищены длинными войлочными чепраками, непробиваемыми для стрел и дротиков. Даже отступая, гирканские конники не нарушали строй и не бросали своих раненых, укрывая их в середине своего боевого строя, похожего на квадрат.
На другом фланге, где на пасаргадов и маспиев волнами накатывались отряды конных парфян, продолжалась упорная сеча. Парфянские всадники не имели щитов, ибо были облачены в очень прочные чешуйчатые панцири, ноги наездников были прикрыты металлическими пластинами. Такими же пластинами, нашитыми на длинные кожаные попоны, были защищены их огромные лошади, даже шеи и головы коней закрывали такие же скрепленные между собой пластины. Парфянская конница имела очень грозный вид, а при столкновении с врагом неизменно брала верх из-за своей неуязвимости. И ныне парфяне доказывали это, обратив в бегство маспиев и пасаргадов.
Чтобы поддержать отступавших, Артавазд послал против парфянской конницы мидян и марафиев, облаченных в такие же тяжелые доспехи.
Постепенно вся пехота и конница с обеих сторон была втянута в сражение.
На огромном пространстве безлесной, безводной равнины то сшибались, то расходились отряды тяжеловооруженных всадников, конные лучники на всем скаку стреляли из луков, проносясь по вершинам ближних холмов. Накал противостояния пехоты был таков, что некоторые знамена по нескольку раз переходили из рук в руки; воины топтали ногами мертвых и раненых, своих и чужих, желая любой ценой преодолеть вражеское бесстрашие собственным презрением к смерти. Персидские боевые колесницы, не имея возможности передвигаться по полю, уже заваленному грудами убитых, отошли в тыл.
Ратаэштар, отвесив Дарию низкий поклон, сообщил о своих потерях и о потерях, какие, на его взгляд, понес неприятель после двухчасового сражения.
— Как думаешь, Артаксеркс, выстоит ли Мегабиз? — спросил Дарий, нервно теребя рукоять акинака.
— Думаю, выстоит, — ответил Артаксеркс, — хотя оказать ему поддержку не помешает.
— Я уже послал на подмогу к Мегабизу Гидарна с тысячью «бессмертных», — сказал Дарий.
В этот миг примчался гонец и, не слезая с коня, прокричал, что приближается конница даев.
Дарий вгляделся в бушующее перед ним сражение, стараясь увидеть конницу кочевников и понять, где именно они собираются нанести удар. Но гонец махал рукой в противоположном направлении и что-то выкрикивал хриплым голосом.
Дарий обернулся — и похолодел.
Из гигантской тени от нависших над равниной гор вынырнула быстрая степная конница. Темные лохматые лошадки даев на таком расстоянии сливались в сплошную массу, которая растекалась по желтой, сверкающей на солнце равнине подобно бурному речному потоку. Даев было несколько тысяч. Огибая персидский стан и полуразрушенную крепость, кочевники явно собирались ударить персам в спину.
«Это конец!» — подумал Дарий и повелел позвать Артавазда. Тот живо предстал перед царем.
— Где же твоя хваленая предусмотрительность? — сердито выкрикнул Дарий, указав рукой на степную конницу, которая стремительно надвигалась от подножия горы.
— С той стороны я выставил конные дозоры, — смущенно пробормотал Артавазд.
— Где же эти дозоры? — Дарий сердито топнул ногой.
— Не знаю, — Артавазд опустил голову. — Я достоин смерти, повелитель.
— Лучше скажи, как остановить даев.
— Надо пустить против них колесницы и… — Артавазд запнулся.
Но Дарий понял его.
— И моих телохранителей, — продолжил царь. — Думаешь, этого будет достаточно?
— Чтобы задержать даев, достаточно, повелитель, — уверенно сказал Артавазд. — А тем временем я соберу лучших конников и разобью даев уже по всем правилам.
— Уповаю на твою уверенность, Артавазд, — Дарий направился к своему коню.
Увидев, что царь намерен возглавить атаку своих телохранителей, Аспатин, Багапат и другие вельможи из царской свиты бурно запротестовали против этого.
— Со мной пойдут те, кто пожелает, — властно обронил Дарий, беря копье из рук Артаоза. — Кто устал рисковать головой ради нашего царства, тот может оставаться здесь и поглядеть со стороны, насколько храбр Дарий из рода Ахеменидов и насколько он удачлив, выходя с горсткой воинов против такого множества врагов… Это относится и к тебе, друг мой, — негромко обратился царь к начальнику своих телохранителей.
— Не обижай меня, государь, — Артаоз быстро вскочил на своего коня.
Пример Артаоза подействовал: тут же оседлали коней и все царские телохранители.
Видя, что и свита как один человек садится на коней, Дарий окликнул Аспатина:
— Аспатин, останься хоть ты. Твоя преданность достойна награды, но никак не смерти в неравной схватке.
Но тот, не слушая Дария, уже взбирался на свою лошадь.
— Арбупал, прошу тебя, останься, — воскликнул Дарий, увидев верхом на коне среди своих телохранителей любимого поэта и певца. — Я не могу рисковать твоей жизнью. Умоляю, сойди с коня! Я приказываю тебе, наконец!
Арбупал пропустил слова Дария мимо ушей.
— Пора, царь! — крикнул Артаксеркс, проезжая мимо на колеснице.
И действительно, лавина степной конницы была уже совсем близко.
Выругавшись сквозь зубы, Дарий что было силы пришпорил своего коня.
Чуть больше трехсот всадников и шестьдесят колесниц преградили путь наступающим даям.
Артаксеркс развернул колесницы широким фронтом, чтобы задержать возможно большее число кочевников. Конный отряд Дария, наоборот, ворвался в скопище даев в едином сплоченном строю. И началась беспримерная битва!
Даи, намереваясь разом смести с дороги горстку смельчаков, наткнулись на столь яростное сопротивление, что те из них, кто уцелел в первые минуты сражения, повернули коней вспять. Телохранители Дария плотной колонной проносились сквозь нестройные толпы врагов, сея панику и смерть. Даи не могли пустить в ход свои луки и стрелы, а в ближней схватке они неизменно проигрывали персам, облаченным в металлические панцири и вооруженным более длинными копьями и мечами.
И только захватив отряд Дария в плотное кольцо, даи постепенно начали одолевать персов. Любые попытки персов вырваться из окружения заканчивались нагромождениями из убитых воинов и покалеченных лошадей, ибо даи, уступая персам в вооружении, не уступали им в храбрости. Отряд Дария таял на глазах.
Колесницы умчались далеко в степь и при очередном развороте для атаки тоже были окружены конницей даев.
Дарий видел, что вдалеке идет битва, но не мог разобрать, кто там одерживает верх.
От сильного удара копьем напавший на Дария военачальник-дай повалился на землю вместе с конем, но при этом у царского копья обломился наконечник. Какое-то время Дарий отбивался от мечей даев тупым обломком копья, покуда не переломился и он. Тогда Дарий выхватил меч и разрубил голову даю, который спешился и попытался стащить с коня и персидского царя.
Сражавшийся рядом Аспатин громко закричал, предупреждая Дария об опасности.
Царь развернул коня и оказался лицом к лицу сразу с двумя даями. Одного Дарий заколол мечом, но другой в это время ударил его булавой по голове. У царя потемнело в глазах, и он свалился под копыта коня.
Пребывая в небытии и странным образом не чувствуя своего тела, Дарий словно парил в воздухе, а над ним широким потоком струились прозрачные воды реки. Журчание водяных струй приятно убаюкивало его, лучи солнца, пробиваясь сквозь толщу воды, щекотали Дарию лицо. Это было так необычно и завораживающе.
«Где я? — думал царь. — И что со мной? Неужели это мифическая река Харахвати, текущая с горы Хары[85]? А может, это река в царстве мертвых, на которой находится мост Чинват? Значит, я мертв и скоро увижу Сраошу и Рашну[86], держащих весы правосудия».
Блаженное состояние Дария вдруг нарушилось какими-то посторонними звуками, идущими откуда-то сверху. Его как будто кто-то звал. Кто-то настойчиво окликал его по имени! Струящаяся наверху вода неожиданно пролилась Дарию на лицо. И в следующий миг ему в уши ударили совсем иные звуки, такие громкие, что царь невольно открыл глаза, очнувшись от забытья.
Увидел над собой склоненные лица, много лиц, он сразу узнал Аспатина.
— Очнулся! Хвала Ахурам! — радостно воскликнул Аспатин.
Чьи-то сильные руки поставили царя на ноги. Дарий огляделся и мигом вспомнил, что с ним произошло.
Вокруг, на поле, заваленном трупами людей и лошадей, среди брошенного оружия и вражеских знамен, приплясывали персидские воины. Кто-то пел, кто-то смеялся, напялив на себя шапку, украшенную хвостом степной лисицы, какие носят кочевники.
Дарий увидел перед собой Артавазда.
— Победа, царь! Победа! — воскликнул Артавазд.
То же самое выкрикивали царские телохранители, мимо которых двигался Дарий, еле переставляя ноги. В голове его все еще звенело, в глазах все двоилось.
Конюх Эбар протянул Дарию царскую тиару, отыскав ее среди убитых.
— Даи бежали, государь, — улыбаясь, сказал Эбар. — Победа!
Дарий взял в руки тиару, но не надел ее на голову. Его все еще замутненное сознание с трудом улавливало смысл всего происходящего.
К Дарию подскочил Аспатин.
— Радуйся, царь, — восторженно заговорил он. — Даи разбиты! Шавак убит! Полная победа!
— Значит, Артавазд успел, — пробормотал Дарий слабым голосом, опираясь на руку Аспатина.
— Еще как успел! — радостно засмеялся тот. — Даи бежали без оглядки, а их предводителя мы взяли в плен.
—
Улыбка на лице Аспатина погасла.
— Царь, Артаоз погиб, — тихо промолвил он.
— А Артаксеркс? — вновь спросил Дарий.
— Убит, — так же тихо ответил Аспатин.
— Тогда позови Арбупала, я хочу его видеть, — помедлив, проговорил Дарий, уже наперед зная печальную весть и боясь услышать ее.
— Царь, Арбупала тоже нет в живых, — глухо произнес Аспатин, опустив глаза.
Дарий оттолкнул Аспатина и наугад побрел по полю сражения, перешагивая через тела убитых. Персы при виде царя радостно подбрасывали вверх шапки, сотрясая оружием, славили Дария. Победные крики и песни раздавались вокруг.
Но Дарию хотелось уйти подальше от этого веселья, ибо сердце его разрывалось от боли. Потерять таких друзей — это было выше его сил! Ему не хотелось видеть военачальников, поздравлявших его с победой. Не хотелось видеть воинов, вздымавших на пиках головы поверженных врагов. Так он и шел, победитель парфян и даев, властелин Персидской державы, славный отпрыск рода Ахеменидов, шел по залитой кровью земле среди воинственных кличей и победных персидских знамен, и по щекам его, смывая пыль, катились горькие слезы…
Жители Вавилона изнывали от августовской жары, и только в висячих садах Семирамиды царила прохлада. Сотни рабов каждодневно с раннего утра кожаными ведрами таскали воду из Евфрата, чтобы у вознесенного на такую высоту рукотворного сада всегда был цветущий вид.
Ответственным за дворцовый сад был опытный садовод Манну-икабу, который жил во дворце вместе со своей семьей.
С некоторых пор Статира сблизилась с племянницей садовода, прознав, что та находится в услужении у Атоссы. Девушку звали Илтани. Атосса приблизила к себе Илтани за ее умение делать красивые прически.
Илтани была ветреной особой, в свои неполные двадцать лет познавшей немало мужчин. Она постоянно нуждалась в деньгах, а поскольку Атосса особой щедростью не отличалась, Илтани повадилась украдкой ходить к Статире, которая не скупилась на подарки. Илтани сразу смекнула, что прежняя жена Дария ненавидит нынешнюю царицу и желает ей зла. Хитрая Илтани решила обратить ненависть Статиры к Атоссе себе на пользу, часто рассказывая той об Атоссе всякие небылицы. Девица прекрасно знала, что именно Статире приятно услышать от нее, поэтому не скупилась на выдумки, изображая царицу в самом неприглядном виде и получая за эти сплетни щедрое вознаграждение.
В один из вечеров Илтани, как обычно, заглянула в покои Статиры, это стало для нее чем-то вроде обязательного ритуала.
Статира отдыхала на ложе после сытного ужина, но при виде Илтани она сразу поднялась с постели.
Молодые женщины поцеловались как закадычные подруги.
— Ты разузнала то, о чем я просила? — первой задала вопрос Статира.
Илтани утвердительно кивнула и молча указала пальцем на дверь в смежную комнату: мол, нет ли там кого?
— Мы одни, — успокоила ее Статира. — Можешь смело говорить.
— Вынуждена тебя огорчить, моя милая, — промолвила Илтани со вздохом сожаления. — Атосса действительно беременна, это даже со стороны заметно.
— Так вот почему эта негодница последнее время не выходит из своих покоев, — Статира не скрывала своего раздражения. — Она ждет дитя. О боги, сделайте так, чтобы у Атоссы родился ребенок с двумя головами!
— До родов Атоссе еще далеко, — небрежно обронила Илтани, садясь на низкий табурет подле ложа. — За это время все может случиться. Выкидыш, например.
Статира прошлась по комнате, бесшумно ступая босыми ногами по мягким циновкам, обдумывая последние слова Илтани. Она была уверена, что та на ее стороне.
— Это было бы неплохо, клянусь Царпанит, — наконец вымолвила Статира. Но ведь Атосса наверняка бережет себя, ибо от этого ребенка зависит все ее будущее.
— Можно сделать так, что Атосса вдруг отравится чем-нибудь, — как бы между прочим заметила Илтани. — За щедрое вознаграждение, конечно.
— О, ради этого я не пожалею ни золота, ни серебра, — в мстительном азарте воскликнула Статира. — Так я могу на тебя рассчитывать, Илтани?
— Сначала я хотела бы увидеть задаток, — тоном ростовщицы заявила девица, и глаза ее алчно сверкнули.
— Сколько? — Статира пристально взглянула в смуглое лицо вавилонянки.
Илтани помедлила, слегка поведя черными бровями, затем сказала:
— Тридцать сиклей[87] серебра меня устроит.
— Получишь, — сказала Статира, — но не сегодня, а завтра.
— Тридцать сиклей сейчас и шестьдесят после, — уточнила Илтани.
— Не многовато ли? — Статира нахмурилась.
— Для такого дела в самый раз, — уверенно ответила вавилонянка. — Как ни поверни, а ведь это убийство царского сына. В случае чего Атосса не пощадит меня.
В душе Статира была вынуждена согласиться с Илтани.
— Хорошо, будь по-твоему.
Статира черпала средства на свои нужды из особого сундука, стоявшего в покоях ее отца. Из этого сундука Гобрий платил своим соглядатаям, которые тайно следили за настроениями местного населения. Сундук постоянно пополнялся за счет приношений вавилонских купцов, заинтересованных в том, чтобы Вавилон находился в составе Ахеменидской державы, огромные размеры которой позволяли торговым людям беспрепятственно торговать по всему Востоку. Уничтожение персами всех самостоятельных царств в Азии, Ливии и приморских землях избавило купцов от многочисленных таможенных пошлин. К тому же персы строили хорошие дороги, которые охранялись специальными военными отрядами, что гарантировало караваны от грабежей разбойников.
Однако в Вавилоне были и те, что желали возрождения Вавилонского царства. Этим людям казалось, что время для этого самое подходящее, ибо персидский царь Дарий увяз в подавлении мятежей по всей стране.
Как всегда, Статира отправила к отцу своего доверенного евнуха с просьбой выдать ей тридцать сиклей серебра, якобы на благовония и наряды. Евнух принес деньги, но вместе с тем заявил своей госпоже, что денег больше нет и впредь она не сможет на них рассчитывать.
— Это почему еще? — недовольно спросила Статира. — Неужто из-за козней Атоссы?
— О госпожа, — зашептал евнух, — прошел слух, что в городе Сиппаре объявился самозванец, выдающий себя за сына последнего вавилонского царя. Твой отец намерен увеличить войско за счет наемников и выступить в поход на Сиппар. Когда я пришел к нему за деньгами, он как раз отдавал распоряжения военачальникам. Чует мое сердце, госпожа, скоро начнется война.
— Хватит ныть! — прикрикнула на евнуха Статира. — Убирайся!
Неприступная твердыня дворца, обнесенного стеной с мощными башнями, многочисленная стража у всех входов и выходов, то почтение, с каким обращались к Гобрию даже самые знатные вавилоняне, создавали у Статиры впечатление незыблемости персидского владычества в Вавилоне. Какой еще там выискался сын царя Набонида? Или вавилонянам мало примера печальной участи Нидинту-Бела!
«Мой отец, как и Дарий, разобьет любого самозванца», — сказала себе Статира и успокоилась.
Ее больше занимали предстоящие через три-четыре месяца роды Атоссы. Поэтому Статира без промедления вручила Илтани задаток, пообещав заплатить и остальное, коли у Атоссы случится выкидыш.
Интриганка сообщила Статире, что у нее есть такое зелье, отведав которого, Атосса либо лишится рассудка, либо больше не сможет иметь детей.
Мстительную Статиру устраивал любой исход.
Тем временем Гобрий, собрав войско, выступил к Сиппару. В Вавилоне был оставлен военачальник Гадат, которому строго-настрого было приказано держать все городские ворота на запоре.
Статира ждала вестей от Илтани, но дни проходили за днями, а девица все не появлялась в ее покоях.
Как-то за обедом Пармиса поведала Статире, будто бы Атосса сокрушается, что пропала служанка, которая ухаживала за ее волосами. Стража и слуги обыскали весь дворец, но девушку, племянницу садовника, так и не нашли.
— Эту служанку случаем звали не Илтани? — встревожилась Статира.
— Не знаю, — Пармиса пожала плечами. — Знаю лишь, что она приходилась племянницей главному садоводу Манну-икабу.
Статира стремительно поднялась из-за стола, сказав, что неважно себя чувствует, и удалилась к себе в опочивальню.
Мысль о том, что Илтани обманула ее и скрылась вместе с деньгами, не давала Статире покоя. Первым ее желанием было пожаловаться отцу и уговорить его разыскать беглянку, благо у Гобрия всюду были соглядатаи. Однако она вспомнила, что отец с войском покинул Вавилон, и пришла в отчаяние. Если Илтани удалось выбраться из Вавилона, разыскать ее будет гораздо труднее.
На другой день рано утром случилось событие, переполошившее весь дворец. Рабы-землекопы, рыхлившие землю вокруг фиговых деревьев в дворцовом парке, выкопали отрубленную женскую голову. Подоспевший на их крики Манну-икабу, наблюдавший за работами, сразу опознал голову своей племянницы. Перекопав земляные ямы на всех террасах с деревьями, рабы обнаружили прочие останки расчлененного женского тела. Никаких сомнений больше не оставалось — то была несчастная Илтани. Возникал один-единственный вопрос: чьих рук это дело?
Гадат начал было проводить дознание, опросив дворцовую стражу, слуг и евнухов, желая узнать подробнее, с кем Илтани была дружна и с кем она ссорилась. Но весть о поражении Гобрия под Сиппаром помешала Гадату довести расследование до конца. Вскоре в Вавилоне объявился и сам Гобрий с остатками разбитого войска.
Гобрий был зол, и прежде всего на вавилонян, которые предали его в решительный момент, перейдя на сторону самозванца. Наемники разбежались, и Гобрий остался лишь с персами, которые числом в несколько раз уступали мятежникам.
Статира заставила старшего евнуха, надзиравшего за женской половиной дворца, провести ее в отцовские покои. Евнух повиновался лишь потому, что опасался козней Статиры.
У Гобрия как раз собрался военный совет, поэтому евнух, прекрасно знавший все дворцовые переходы, провел Статиру так, что ее не заметили ни слуги, ни телохранители Гобрия. Статира очутилась в узкой полутемной комнате, где имелось слуховое оконце и глазок в стене для скрытого наблюдения.
— Нужно дождаться окончания военного совета, — прошептал евнух.
Статира жестом ответила, что все понимает и не возражает.
Припав ухом к отверстию в стене, Статира стала невольной соучастницей того, что происходило в кабинете Гобрия.
А происходила там довольно бурная сцена.
Гобрий изливал свою злость Гадату и тем из знатных персов, которые не участвовали в походе на Сиппар. Статира впервые видела отца в такой ярости.
— Эти гнусные пожиратели фиников уверяли меня, кстати в твоем присутствии, Гадат, что за самозванцем никто не пойдет, а на деле все вышло иначе, — не сдерживая себя, кричал Гобрий. — Эти мерзавцы клялись мне в преданности, но лишь дело дошло до сражения с мятежниками, как вся эта свора клятвопреступников обратила копья против моих воинов. О, истинную цену подлости и лицемерию можно познать только здесь и только среди вавилонян! Когда-то Синаххериб[88] сровнял Вавилон с землей, превратив его в болото. И правильно сделал, клянусь демонами ада!
— Кто же такой этот новый самозванец? — поинтересовался Гадат. — Как его имя и откуда он взялся?
— Его зовут Араха, сын Халдиты, — ответил Гобрий, немного понизив голос. — По одним слухам, он армянин, который привел из Армении своих соплеменников, чтобы возмутить вавилонян и тем самым оказать поддержку воюющим с персами армянам. По другим слухам, этот Араха — из местных халдеев, он занимался разведением лошадей. Во всяком случае, в Сиппаре его хорошо знают. Из тамошних жителей Араха составил отряд неплохой конницы.
— Как же тебе удалось вырваться, Гобрий? — спросил кто-то из помощников Гадата.
— Только чудом. — Гобрий тяжело вздохнул. — Когда у нас кончились стрелы и сломались копья, пришлось полдня сражаться мечами и кинжалами. Но мы не стояли на месте, а все время пробивались вперед. Можно сказать, шли по телам убитых врагов. Потом еще ночь помогла…
— Что станем делать? — сказал Гадат. — Араха неминуемо двинется сюда, а в Вавилоне неспокойно. Здесь определенно найдется немало сторонников Арахи.
— В этом я уверен, — промолвил Гобрий. — Скажу больше, пол-Вавилона ждут не дождутся прихода Арахи и нашей гибели в стенах этого дворца. Но мы не станем усугублять собственное положение и сегодня же отправимся из Вавилона в Сузы.
— Дарию вряд ли понравится, если мы оставим Вавилон без боя, — высказал опасение Гадат.
— Дарий не глупец. Я все объясню ему, и он поймет, что иного выхода у нас не было, — спокойно молвил Гобрий. —
Статира была просто в отчаянии. Рушились не только все ее замыслы, но было очевидно, что в данных обстоятельствах никто не станет заниматься поисками убийц какой-то служанки.
Не дожидаясь окончания военного совета, Статира велела евнуху тем же путем провести ее обратно на женскую половину дворца.
Вавилоняне были изумлены и обрадованы, увидев, что персы сами уходят из Вавилона. При этом Гобрий не позволил своим людям жечь дома и изымать ценности у богатых горожан. Своим сторонникам среди вавилонян, тайным и явным, Гобрий посоветовал также покинуть город, предупредив, что если с ними не расправится Араха, то расправится Дарий, который не станет разбираться, кто ему друг, а кто враг.
«Я ухожу, чтобы не подвергать опасности царских жен, — говорил Гобрий и многозначительно добавлял: — Но я скоро вернусь вместе с Дарием. Знайте это!»
Кое-кто из сторонников персов приняли к сведению предупреждение Гобрия и тайно покинули Вавилон. Другие же открыто последовали за Гобрием вместе с семьями, показав тем самым, что они не верят в могущество Арахи и не хотят пострадать от гнева персидского царя.
А царь Дарий тем временем воевал в Армении, куда поспешил сразу после победы над Шаваком.
Впервые Дарий услышал боевые трубы восставших армян пред битвою у горы Уяма. Эти протяжные, уныло-мелодичные, с легкой хрипотцой звуки, рождаемые движением воздуха в медном чреве слегка изогнутых труб, необычайно соответствовали удивительной красоте армянских гор и долин, гордому нраву здешних племен. Персы тогда победили. Однако разбитые армяне отступили в полном порядке и в скором времени были готовы к новому сражению.
Полководец армян, которого звали Паравезг, постоянно слал Дарию язвительно-насмешливые письма, предлагая персидскому царю подискутировать на тему превосходства одного народа над другим. Мол, чем это персы выше армян? И почему армяне не могут иметь свое отдельное, независимое царство?
Дарий лишь единожды послал Паравезгу ответное письмо, в котором пригрозил, что ответит на все вопросы армянского военачальника за час до его казни.
«В том, что это когда-нибудь случится, у меня нет никаких сомнений», — такими словами Дарий закончил свое послание.
В битве у горы Уяма Дария порадовал его брат Ариасп, выказавший отменную храбрость во время конной атаки на войско армян.
Подобное перерождение труса в храбреца произошло благодаря вмешательству старого Арсама, с которым Дарий поделился несчастьем их семьи. Старик Арсам подошел к этому делу с присущей ему находчивостью. Он подсыпал в еду Ариаспу какое-то зелье, от которого у того на теле выступила зудящая сыпь. Лекари, подученные Арсамом, объявили Ариаспу, что подхваченная им болезнь не поддается излечению и его ожидает неизбежная смерть.
Слабонервный юноша заходился от рыданий и стонов, когда к нему пожаловал его суровый дед.
— И долго ты намерен биться в истерике? — обратился к внуку Арсам. — Может, возьмешься за ум, сбросишь с себя женскую одежду и вспомнишь, что ты по рождению воин и Ахеменид.
— О чем ты, дедушка? — всхлипывал убитый горем Ариасп. — Я умираю, а ты твердишь мне про доблесть нашего рода, как будто это мне поможет.
— Всякий человек перед смертью хоть на миг задумывается о прожитой жизни, — назидательно промолвил Арсам, — соизмеряя достигнутое с тем, чего хотел добиться. Цели в жизни у всех людей, конечно, разные, но жизнь у каждого одна. Вот ты, Ариасп, прожил двадцать лет, а чего ты добился за это время?
Ариасп молчал, непонимающе взирая на деда. Он никогда особенно ни к чему не стремился, за исключением постельных утех. В его представлении, слава и почести приходят к человеку, ставшему царем или сатрапом, или, на худой конец, хилиархом[89]. Но ему царем не быть, сатрапом не стать по молодости лет, в хилиархи же Ариасп и вовсе не стремился.
— Ты жил, не задумываясь о том, достойно ли ты существуешь в этом мире, — продолжал Арсам. — Благодаря отцу, Ариасп, ты избегал воинских трудов, не желая понимать, что тем самым позоришь и свое имя, и наш род. Теперь, когда даже твой всесильный отец не в состоянии изменить постигший тебя рок, пришло время выбрать свою судьбу, Ариасп.
— Какую судьбу? — Ариасп подумал, будто дед хочет предложить ему покончить жизнь самоубийством, и испугался.
— Тебе нужно решить, Ариасп, как ты покинешь этот мир: в блеске воинской славы или как последнее ничтожество, скрывающееся под женским платьем. Выбирай!
— Я боюсь крови, дед, — признался Ариасп в свое оправдание. — Разве я виноват в этом?
— Я тебя не виню, — ответил Арсам. — Напротив, стараюсь помочь тебе. Твои любовницы, Ариасп, могут лишь вытереть тебе слезы, и все. От грядущего позора они тебя не спасут.
— Какого позора? — заволновался Ариасп. Подобно всем красавцам и любимчикам, он очень ревниво относился к слухам о себе.
— Дорогой внук, когда ты испустишь дух, — жестко молвил Арсам, — твой прах вынесут на люди, чтобы предать его погребению. Твоя кончина будет еще более безобразной не от того, что лицо твое и тело обезобразит болезнь, но потому, что тебя вынесут из эндеруна одетым в женское платье. Пожилые персы и твои ровесники станут показывать на твое мертвое тело пальцами, смеяться и говорить: мол, поглядите, средний сын Гистаспа жил жалкой жизнью и умер как ничтожество.
— Нет, нет и нет! Этого никогда не будет! — закричал Ариасп, не сдерживая слез обиды. — Я не позволю… Я не хочу… Я не умру жалкой смертью!
— Правильно, внук мой, — поддакнул Арсам. — Докажи всем, что ты парень не промах. Что доблести тебе не занимать, и тогда все твои ровесники лопнут от зависти. А люди уважаемые станут восхищаться тобой, сравнивая тебя с самим Небесным Воителем[90]. Молоденькие девушки и матери семейств будут рыдать, узнав о твоей кончине.
Непонятно, что именно подействовало на впечатлительного Ариаспа: то, что он станет прекрасным мучеником в глазах женщин, или то, что своей доблестной смертью в схватке с врагом он заткнет рты всем злопыхателям и недругам. А может быть, Ариаспу просто захотелось умереть до того, как болезнь обезобразит его лицо и тело, дабы не выглядеть отталкивающе на смертном одре? Трудно сказать, но разговор с дедом возымел благотворное действие.
Сажая внука на коня и вручая ему щит, меч и копье, старый Арсам был уверен, что Ариасп не выйдет из сечи живым. Однако тот не только уцелел, но даже не получил ни одной царапины, хотя его видели в самом пекле сражения.
Обрадованный Дарий сразу после битвы сделал Ариаспа дефтадаром[91].
Получив известие от Гобрия об очередном восстании в Вавилоне и о воцарении там Арахи, сына Халдиты, под именем Навуходоносора, сына Набонида, Дарий отрядил часть войска против восставших вавилонян, доверив командование Интаферну. Напутствуя его, Дарий сказал, что Интаферн может наказать упрямых вавилонян с той жестокостью, какую сочтет должной и необходимой.
Гобрию Дарий повелел оставаться в Сузах и оказать поддержку Интаферну, если тот попросит о помощи.
Интаферн отнесся к поручению царя как к особой милости, которой, собственно, он давно добивался, выказывая храбрость на полях сражений и свое умение руководить войсками. То, что Дарий предпочел его Артавазду и Ваумисе, своим любимцам, наполнило честолюбивого Интаферна горделивым самодовольством.
Перевалив через горы и перейдя реку Тигр, Интаферн устремился к Вавилону как хищник, жаждущий крови.
Проходя через верхнемесопотамские селенья и города, Интаферн безжалостно изымал у жителей съестные припасы и вьючный скот. Однажды, во время стоянки у какого-то городка, двух персидских воинов, ушедших за водой к реке, нашли мертвыми. Интаферн без долгих раздумий отдал городок на разграбление своему войску, приказав вырезать всех жителей от мала до велика.
Интаферн сжег одно селенье только за то, что родители приглянувшейся ему девушки спрятали ее от него. Другое было стерто с лица земли, ибо старейшины вздумали спорить с Интаферном.
Издеваясь над самозваным царем вавилонян, Интаферн прислал ему в подарок пятьсот отрубленных голов, сопроводив сей страшный дар кратким посланием, гласившим: «Презренный Араха, скоро я наполню Вавилон такими же вот «арбузами»».
Интаферн быстро продвигался с войском к Вавилону, а впереди него летела молва о насилиях персов и жестокости их полководца.
Сторонники Арахи в Вавилоне вовсе не рвались вступать в битву с персами, предпочитая отсидеться за мощными стенами Вавилона. И только военачальники, пришедшие к Арахе из других городов Междуречья, настаивали на открытом сражении.
— Это идет не Дарий, а один из его полководцев, — говорили они, — и войско у него невелико. Если мы победим, это ослабит Дария и даст нам время как следует подготовиться к дальнейшей войне. Персы не оставят нас в покое, поэтому с ними надо сражаться, а не отсиживаться за крепостными стенами.
Понимал это и Араха.
Решительная битва произошла на равнине, расположенной между Сиппаром и Вавилоном. Персов было в два раза меньше, чем вавилонян, но Интаферн все верно предусмотрел. Он направил свой главный удар туда, где находился Араха и его лучшие воины. Потерпев поражение на флангах, Интаферн одержал верх в центре и едва не взял в плен самозваного царя. Араха и его телохранители обратились в бегство.
Интаферн послал в погоню за Арахой отряд всадников, а сам принялся громить тех вавилонян, которые еще продолжали сражаться. Впрочем, вскоре все было кончено. Увидев бегство самозванца, вавилоняне тоже стали разбегаться кто куда.
Персы, преследуя разбитого врага, захватили Сиппар без штурма. И так же, буквально на плечах бегущих воинов Арахи, ворвались в Вавилон.
В то время как все городские кварталы Вавилона выражали покорность торжествующему Интаферну, Араха и несколько сотен его сторонников заперлись в царском дворце.
Интаферн, не желая губить своих воинов, гонял на приступ цитадели ополчение из жителей Вавилона. Осажденные отбивали все штурмы. Но гораздо более опасным врагом для осажденных оказался голод. После трехмесячной осады цитадель была взята. Ее защитники сами выдали Араху Интаферну, желая этим купить себе помилование.
Однако Интаферн был безжалостен. Сначала по его приказу отрубили головы телохранителям и военачальникам Арахи — за то, что они предали своего царя. Затем на главной площади Вавилона был посажен на кол сам Араха — как бунтовщик и самозванец.
От солнечных зайчиков, искрящихся на мелководье, у Дария зарябило в глазах, даже появилось ощущение легкого головокружения. Конь его остановился, чтобы напиться воды. Аспатин подъехал на каурой лошади, которая, фыркая, принялась бить копытом по быстротекущей воде. Кони, как и люди, радовались солнцу, зеленому лугу и этому речному потоку, выбравшись наконец из холодного мрачного ущелья.
Конница переходила вброд реку Аракс.
Дарий вел войско по пятам за отступающим Паравезгом, который спешил укрыться в крепости Аутиара.
После битвы у горы Уяма войско Паравезга еще дважды было разбито Дарием. От него откололась часть сторонников, разуверившихся в успехе войны с персами. К тому же Паравезг норовил сам стать царем в Армении, хотя и не принадлежал к царскому роду.
Другой армянский полководец, Ваагн, добивался царского трона для своего ставленника Озрома, родословная которого восходила к древним царским династиям Армении. Большая часть армянской знати поддерживала Озрома. Но за Паравезга стояло сильнейшее из армянских племен — сигрианы. Это склоняло чашу весов в сторону Паравезга, жена которого была сигрианка.
— Не понимаю, как у предводителей армян хватает сил воевать со мной и одновременно враждовать между собою, — сказал Дарий, обращаясь к Аспатину.
— Это сама Анахита перессорила армянских полководцев, дабы нам было легче с ними справиться, — усмехнулся Аспатин, щуря глаза от слепящего солнца. — Не зря жрецы последнее время часто поминают в молитвах имя светлой богини.
Жрецы-маги, ошибочно принимая местную богиню дождя Цовинар за Анахиту, ежедневными молитвами и жертвоприношениями старались расположить Цовинар-Анахиту к царю Дарию. Культ Цовинар был широко распространен среди армянских племен. Знатные люди здесь посвящали на служение богине не только рабынь, но и собственных дочерей. Причем никто не считал недостойным вступить в брак с женщиной, какое-то время занимавшейся храмовой проституцией.
Дарий поражался ратному умению местных горных племен, мощи тяжелой армянской конницы. Тяжеловооруженный армянский всадник был облачен в длинный пластинчатый либо чешуйчатый панцирь из крепчайшего железа, которое армяне приобретали у своих соседей — халибов. В такой же прочный панцирь был облачен и конь. Неуязвимость такой конницы для стрел и дротиков была практически полная, а удары армянских витязей, собранных воедино, сметали всех на своем пути. Персов же выручало численное превосходство либо какая-нибудь ошибка во вражеском построении, а то и вовсе обходной маневр с последующим ударом в тыл армянского войска.
Не менее трудной для Дария оказалась битва и при Аутиаре.
Паравезг, видимо прознав, что отборная часть персидской конницы отделилась от основных сил, чтобы в решающий момент ударить армянам в спину, бросил свою конницу в столь дерзкую и стремительную атаку, что мигом рассек персидское войско надвое. Дарий видел, как побежала его пехота, стараясь укрыться в скалах, как падали наземь персидские знамена и как топтали их копыта огромных армянских коней, похожих на железные чудовища.
Армянский полководец метил туда, где находился персидский царь в окружении телохранителей. И удар Паравезга достиг цели.
Дарий вдохновлял своих воинов собственным мужеством, сражаясь уже не за победу, но за собственную жизнь. Единственная мысль угнетала Дария, что ему, прошедшему с победами через столько сражений, судьбою уготовано сложить голову в безвестной долине, затерянной средь Араратских гор. Как же вознесутся армяне — и особенно Паравезг! — после победы над персидским царем.
На помощь Дарию с левого фланга пробился Арсам, ведя за собой конных мардов и марафиев. С правого фланга рвался на выручку Ваумиса во главе храбрых панфиалеев, на знаменах которых развевались лошадиные гривы. Насмерть стояли «бессмертные» во главе с Гидарном. Однако перевес в битве все больше склонялся на сторону Паравезга. Не в силах обратить в бегство «бессмертных», армяне прошли сквозь их боевые порядки, нагромоздив окровавленными грудами мертвых и раненых. О железный строй армянских всадников разбилась и легкая конница мардов. Тяжеловооруженные марафии безуспешно пытались оттеснить врагов от того места, где сражался Дарий.
Неожиданно проглянувшее из-за белых величественных облаков солнце озарило идущие быстрым аллюром конные отряды, сверкающие металлическими латами и остриями поднятых копий. То приближался непобедимый Артавазд. Он подоспел как раз вовремя. Армяне, уже торжествовавшие победу, вдруг оказались в плотном кольце. Вырвались из этого кольца немногие.
С потемневшим от горя лицом стоял Дарий над телом своего деда, сраженного в битве армянским мечом.
К царю приблизились Аспатин, Ваумиса, Артавазд и другие военачальники. Они привели плененного Паравезга.
Поняв, кто пред ним, Дарий выхватил из ножен кинжал.
— Ты спрашивал меня в письмах, Паравезг, чем это мы, персы, выше вас, армян? — жестко проговорил Дарий. — Так вот, я отвечаю разом на все твои вопросы, перед тем как тебя посадят на кол. Мы, персы, достойны того, чтобы управлять армянами, поскольку мы вольны делать с вами все, что захотим. Мы умнее вас, армян, и гораздо сильнее. Наше владычество над вами освящено бессмертными богами, создавшими персов раньше армян.
С этими словами Дарий выколол кинжалом Паравезгу глаза и отрезал уши.
Паравезг без стона вынес пытку, лишь поморщившись от боли. Он ничего не ответил Дарию.
Вечером во время победного пира в царском шатре веселы были все, кроме Дария.
По обычаю персы подняли первую заздравную чашу за тех, кто сложил голову во всех прошедших битвах. Вторую — за погибших в последней битве. Эта вторая чаша непременно сопровождалась похвальным словом тому, кого из павших в последнем сражении хотели отметить особо. Почтить память Арсама хотели многие, но слово по праву досталось его внуку Ариаспу.
— Благодаря деду я излечился от трусости, это известно всем, — молвил юноша, стоя с чашей в руке. — Мой случай лишний раз подтверждает то, что мудрость досталась моему деду от самого Воху-Ману, которого он часто упоминал в своих молитвах. Каждый из присутствующих здесь хоть однажды да обращался за советом к моему деду и неизменно поступал так, как он советовал. Всем известно, что Арсам, сын Ариарамна, никогда ни словом, ни делом не нарушал нравственные правила, отличающего честного человека от бесчестного. Кто знал моего деда, тот поймет золотую истину сказанного мною. Я пью за справедливейшего и мудрейшего из персов!
Ариасп осушил свою чашу.
Следом за ним выпили вино все присутствующие на пиру.
После того, что сказал брат, Дария охватила такая печаль, словно он остался совсем один на всем белом свете. Ему хотелось плакать, ведь он больше никогда не услышит знакомый с детства чуть грубоватый говорок деда, его нравоучительный тон, бесхитростная прямолинейность которого неизменно открывала глаза истине.
А когда дело дошло до песен и кто-то из гостей запел победную песнь, сочиненную Арбупалом, Дарий покинул застолье, чтобы никто не увидел слез на его глазах. Царь вышел из шатра, прошел мимо костров и палаток стана, мимо воинов, веселившихся и пьющих молодое вино, ведь виноградниками так щедра была здешняя земля. За царем последовали два плечистых телохранителя и Аспатин. А Дарию хотелось побыть одному, душа его жаждала тишины и одиночества.
Царь опустился на землю в тисовой рощице возле струящегося по камням ручья.
Бледный свет ущербной луны путался в ветвях деревьев. Было таинственно и зябко. Тишину ночи нарушали пьяные крики, доносившиеся из персидского стана. Да с поля битвы долетало тявканье лисиц и шакалов, поедающих мертвецов.
Царские телохранители, взяв луки на изготовку, расположились поодаль, чтобы обозревать большее пространство. Аспатин находился в нескольких шагах от царя, но не подходил ближе, видя, что Дарий плачет. Подошел лишь тогда, когда Дарий подозвал его.
— Аспатин, — сдавленным от рыданий голосом произнес царь, — ты был свидетелем всего свершенного мною со дня воцарения. Сколько сил, сколько войска, сколько дорогих моему сердцу людей я положил в битвах, стараясь сохранить державу Кира. За один лишь год я прошел с войском по горам, степям и пустыням тысячу парасангов, взял штурмом семнадцать крепостей, выиграл четырнадцать сражений. Но поверишь ли, Аспатин, все свои победы я отдал бы за то, чтобы воскресить Арбупала или своего деда. Печаль переполняет мое сердце, а слезы так и льются, и я не в силах остановить их. Я побеждаю своих врагов, Аспатин, но знает ли кто-нибудь, какою ценой даются мне эти победы!
— Я знаю, царь, — тихо отозвался Аспатин.
— Я — царь царей, мне все подвластно! — с горькой язвительностью воскликнул Дарий, взмахнув рукой. — Но и в своем всевластии я самый несчастный человек, ибо за свое величие расплачиваюсь жизнями дорогих мне людей. Клянусь Митрой, это самая высокая плата!
«Вот оно, истинное величие царя-победителя, — подумал Аспатин. — Покинув праздничный стол и сотрапезников, Дарий плачет по тем, кого уж не вернуть, но память о которых останется с ним навсегда».
Вскоре после битвы при Аутиаре Тахмаспада разбил сагартиев и пленил их вождя Чиссатахму. По приказу Дария Чиссатахма был посажен на кол в городе Арбелы, столице тамошних земель. Тогда же к Дарию привел войско военачальник Дадаршиш, наконец-то подавивший мятеж в Маргиане. Фрада, возглавлявший восставших маргианцев, пал в битве, и Дадаршиш привез Дарию его голову. Пришла радостная весть и из Мидии, где Даиферн рассеял остатки мятежных будиев и взял в плен их предводителя Иштубазана. По воле Дария сводный брат Фравартиша был казнен в Экбатанах.
Но еще скрывался где-то в Армянских горах непобежденный Ваагн с отрядами преданных ему отенов и гогаренов. С Ваагном же находился и претендент на армянский трон — Озром, сын Варшама. Дед Озрома был когда-то царем над стенами и гогаренами, племенами Верхней Армении.
Еще продолжалось восстание в Арахосии и Дрангиане. Там пока безуспешно сражался Вивана, полководец Дария.
На помощь Виване Дарий отправил Артавазда с сильным отрядом. В Армении был оставлен Дадаршиш с половиной царского войска, ему предстояло разбить Ваагна с Озромом.
С оставшимся же войском Дарий ушел в Вавилон.
Устав от битв и трудных переходов, Дарий желал лишь одного — покоя. Теперь, когда были казнены наиболее опасные самозванцы и усмирены самые воинственные племена, персидский царь заслужил право на отдых.
После трудностей и неудобств походной жизни покой и уют царского дворца в Вавилоне показались Дарию поначалу отражением какой-то нереальной жизни. Дарий опять слышал гортанную речь вавилонян, от которой уже успел отвыкнуть за месяцы, проведенные среди родственных персам арийских племен, чей язык очень походил на фарси. Глядя на покорные спины вавилонских вельмож, склонявшихся пред ним, слыша их угодливые речи, Дарий не мог поверить, что еще совсем недавно здесь бушевало восстание против персидского владычества, жестоко подавленное Интаферном.
Интаферн, назначенный Дарием сатрапом Вавилонии, любил повторять:
— Вавилоняне часто носят на поясе маленькие гирьки, чтобы взвешивать дорогие ароматические зелья, пряности и золотой песок. У персов же на поясе неизменно висит акинак. Так пусть вавилоняне занимаются своей торговлей, а мы, персы, будем властвовать над ними, ибо миром должны править воины, а не торгаши.
В первую очередь Дарий приблизил к себе тех из знатных вавилонян, кто открыто поддерживал персов и покинул Вавилон вместе с Гобрием, не желая признавать самозванца Араху. В числе советников Дария были мудрый жрец Нур-Син, богатый купец, ставший царским казначеем, Или-акаби и военачальник Хизату. Преданным слугой персидского царя оставался и главный садовод Манну-икабу.
Как-то раз Манну-икабу робко заикнулся перед Аспатином про свою зверски убитую племянницу, желая продолжить поиски убийц, прерванные мятежом Арахи. На том же настаивала вернувшаяся в Вавилон Статира, которая все больше подозревала в этом преступлении Атоссу.
Атосса же почему-то вовсе не горела желанием расследовать это убийство, словно несчастная Илтани и не прислуживала ей никогда.
В разговоре с Дарием Статира особенно напирала именно на этот довод.
— Не будь Атосса замешана в этом деле, она бы этого так не оставила, — говорила она. — Надо знать дотошность Атоссы даже в мелочах, а тут убивают ее служанку, и царица бездействует. Это странно и подозрительно!
— Не забывай, Атосса недавно родила семимесячного младенца, которого повитухи кое-как выходили, — вступился за Атоссу Дарий. — До убийства ли Атоссе какой-то там служанки, если ее родное дитя с трудом спасли от смерти. Ксеркс до сих пор еще очень слаб. Лекари день и ночь находятся в покоях царицы.
Своего первенца от Атоссы Дарий нарек именем Ксеркс.
Ксеркс означало «владычествующий над героями». Дарий полагал, что добрые боги не позволят умереть младенцу со столь звучным именем. К тому же оно походило и на имя его павшего друга — Артаксеркса, и Дарию хотелось верить, что такое имя в будущем подвигнет его сына и наследника на многие славные деяния.
Чтобы не раздражать Статиру, Дарий повелел Аспатину провести тщательное расследование. И расследование было проведено. Подозрение пало на одного евнуха, нечистого на руку, и одного из царских стражей, который постоянно преследовал Илтани своими ухаживаниями, ревнуя ее ко всем и каждому. Поскольку стражник пал в сражении с воинами Арахи, а евнух поплатился головой за какое-то другое свое преступление, было решено, что убийц Илтани покарала сама судьба.
Манну-икабу и его родня на этом успокоились.
Однако Статира осталась недовольна столь поспешным расследованием. Будь рядом отец, она пожаловалась бы ему, но Гобрий оставался в Сузах.
В эти дни вновь пробуждающейся весны Дарий был переполнен счастьем не только потому, что Атосса подарила ему наследника, но главным образом от того, что его полководцы один за другим с победой возвращались в Вавилон. Еще в конце зимы вернулся Дадаршиш, разгромивший армян и казнивший их предводителей Ваагна и Озрома. Армения затихла, покорившись персидскому царю. С первыми весенними дождями в Вавилон вступили отряды Виваны и Артавазда, победивших арахотов и дрангианов.
Власть Дария из рода Ахеменидов наконец-то утвердилась на всем пространстве огромной Персидской державы.
В царском дворце по многу дней продолжались победные пиршества. Пиры прерывались торжественными жертвоприношениями и приемами посольств от бывших мятежных племен и городов, ныне выказывающих свою покорность персидскому царю.
По утрам Дарий неизменно находился в своей канцелярии.
Царь задумал увековечить свое имя и свои деяния в большой победной надписи, где должно быть перечислено все свершенное им в первый год царствования. В этой надписи должны быть перечислены поименно все вожди восставших племен, все сражения и походы. В царском войске были особые писцы, которые записывали, где и когда случилось то или иное сражение, сколько пало воинов с вражеской стороны, кто погиб у Дария. Записывалось также, где и каким образом был казнен каждый из предводителей восставших. Поэтому все данные для победной надписи у Дария были в наличии, оставалось лишь расположить их в хронологическом порядке, начиная с самого первого восстания.
Царские писцы сделали первый вариант победной надписи по старинке, на эламском языке. Второй вариант, специально для жителей Месопотамии, был написан по-аккадски.
Но Дарию этого было мало. Ему непременно хотелось, чтобы его победы были так же увековечены и на фарси.
Писцы лишь разводили руками.
— У персов же нет своей клинописи, — говорил Дарию царский секретарь Тиркам. — Кир Великий повелел использовать во всех письменных документах клинопись эламитов, как более простую и удобную, по сравнению с клинописью вавилонян и ассирийцев.
— Кир утверждал величие персов оружием, — сказал на это Дарий, — а я намерен возвеличить персов, поставив их вровень с культурными народами, которые хоть и покорены нами, но смотрят на нас свысока. Я хочу, чтобы персы имели свою клинопись, еще более удобную, чем клинопись эламитов. Это возможно, Тиркам?
— Это собирался сделать еще Камбиз, — ответил секретарь. — При нем большая группа писцов занималась разработкой слоговых форм персидского языка, взяв за основу клинописные знаки тех же эламитов. Но эта работа прекратилась сразу же после смерти Камбиза.
— Тиркам, ты должен разыскать этих писцов и определить, насколько они преуспели в своих трудах, — распорядился Дарий.
— Для этого мне придется поехать в Пасаргады, повелитель, — склонив голову, произнес секретарь.
— Поезжай, — сказал Дарий.
После отъезда Тиркама в Пасаргады главой царской канцелярии стал Аспатин. В его обязанности входили просмотр донесений от соглядатаев со всех концов царства, разбор жалоб к царю и, конечно же, редактирование победной надписи Дария, которую для начала записали на глиняных табличках, чтобы потом, после внесения поправок и дополнений, высечь всю надпись целиком на огромных плитах из белого и розового мрамора. Эти плиты с текстом на трех языках предполагалось установить на площадях во всех самых крупных городах Персидского царства.
Даже беглый просмотр всех исписанных глиняных табличек, содержащих описание битв, походов и штурмов крепостей, производил ошеломляющее впечатление на человека, несведущего в военном деле, а на сведущего — так и подавно. Вся эта цепь сплошных успехов Дария на фоне отдельных неудач некоторых его военачальников казалась просто немыслимой без вмешательства богов. Вывод напрашивался сам собой. И вывод был один: боги были на стороне Дария, в противном случае было невозможно дать объяснение сокрушающей непобедимости персидского царя и воина.
Дарию хотелось, чтобы его подданные уверовали в некое довлеющее над ним божественное расположение, поэтому повелел в своей победной надписи всюду вставлять фразу: «По воле Ахурамазды…»
Даже Аспатин, деливший с Дарием все труды и опасности, просмотрев всю победную надпись, какое-то время пребывал в состоянии изумленного восхищения. Он не мог не поделиться этим с Дарием, в покои которого мог входить запросто как самый доверенный царю человек.
— Один лишь перечень восставших сатрапий и племен способен поразить кого угодно, государь, — восхищенно говорил Аспатин. — Если бы восставшие на юге, западе и востоке объединили свои силы, то они превзошли бы наше войско в тридцать раз! Однако во всех битвах и сражениях наше войско истребило двести тысяч мятежников, а наши потери при этом составили всего около сорока тысяч воинов. Поразительно!
Дарий хмуро взглянул на Аспатина.
— Мы потому и победили, друг мой, что восставшие племена действовали разобщенно, поврозь, подчиняясь каждое своему самозванцу. И потом, не забывай, Аспатин, что среди тех сорока тысяч погибших находятся и лучшие из наших друзей. И мой дед наконец.
— Прости, государь, — Аспатин потупил взор. — Я не хотел бередить твои душевные раны. Я лишь хотел сказать, что даже Киру Великому не удавалось одержать столько побед всего за один год. Повелитель, я думаю, что ты, как и Кир, тоже достоин прозвища Великий. И даже в большей степени, нежели Кир.
Дарий тяжело вздохнул и жестом руки позволил Аспатину сесть подле него.
— Прошел всего один год моего царствования, Аспатин, — медленно проговорил царь, — а у меня такое ощущение, будто я прожил несколько тяжких лет. Иной полководец за всю жизнь не пройдет через столько сражений, столько испытаний, через сколько прошел я всего за год. Оглядываясь назад, в прошлое, я сам удивляюсь, как же мне удалось свершить все это? Как я вообще остался жив средь стольких опасностей? Если это божественное предопределение, Аспатин, то я буду побеждать и дальше. А если в моих победах замешана обыкновенная удача, то рано или поздно я буду разбит, а может, и найду свою погибель на поле сражения.
— Повелитель, я абсолютно уверен в твоей непобедимости, — сказал Аспатин.
— Перестань хоть ты, Аспатин, — Дарий поморщился, — я так устал от лести вельмож из своей свиты.
Тиркам, вернувшийся из Пасаргад, привез с собой троих пожилых писцов. Секретарь пообещал Дарию, что эти трое через несколько месяцев закончат разработку персидской клинописи, которая по написанию знаков будет гораздо удобнее клинописи вавилонян и эламитов. Оказывается, эта трудоемкая работа была почти завершена еще при Камбизе. Но Камбиз, затеяв войну с Египтом, перестал интересоваться этим своим начинанием, которое постепенно зачахло по вине чиновников царского двора, загрузивших писцов рутинной канцелярской работой.
Дарий пообещал писцам, приехавшим из Пасаргад, щедрое вознаграждение и освобождение от всех трудов, если слова Тиркама окажутся правдой.
Уже летом, когда с побережья Эгейского моря были доставлены в Вавилон обработанные каменотесами мраморные плиты, каждая высотой в два человеческих роста, резчики по камню принялись выбивать на отполированной поверхности мрамора длинные ряды клинописных знаков, отдаленно напоминающие птичьи следы на сыром песке. Работы велись в одном из внутренних двориков дворца, и Дарий часто заглядывал туда, дабы полюбоваться на каменные стелы с письменами, прославлявшими его победы и его доблестных полководцев. Царь не умел читать ни по-аккадски, ни по-эламски, поэтому с ним всегда находился Тиркам, владевший этими языками. Дарий всякий раз просил секретаря прочесть какой-нибудь абзац эламского текста, чтобы сравнить его с тем же абзацем, написанным по-аккадски.
Все лето трудились мастера только над одной стелой, причем успели высечь на ней лишь двуязычную надпись, освещавшую походы Дария и его военачальников против мятежных вождей. И лишь к осени камнерезы приступили к тексту, написанному новой персидской клинописью.
Новая клинопись так понравилась Дарию, что ему непременно захотелось научиться читать ее. Это оказалось делом довольно непростым, требующим цепкой памяти и, главное, терпения. Царские преподаватели, не желая утомлять Дария, весьма ненавязчиво вводили его в дебри фразеологических оборотов, синтаксиса и правил написания.
На одном из таких занятий к Дарию явился встревоженный Аспатин и сообщил об очередном восстании в Эламе.
— Некто по имени Атамаита объявил себя царем эламитов, — сказал Аспатин, — под его знамена собралось уже довольно много мятежников. Гобрий просит о помощи, государь.
Дарий сердито выругался, подумал: «О боги! Доколе же это будет продолжаться?» — и тут же направился в канцелярию.
Шагая по широким дворцовым переходам, Дарий, не оборачиваясь, расспрашивал еле поспевающего за ним Аспатина:
— Где гонец от Гобрия?
— В канцелярии, повелитель.
— Когда он прибыл?
— Только что.
— Гонец привез письмо или устное сообщение?
— Письма не было, государь.
Расспросив гонца, Дарий немедленно собрал военачальников. Было решено послать в Сузы войско, во главе которого был поставлен Артавазд. Дарий хотел сначала сам возглавить войско, но его полководцы воспротивились этому, говоря, что присутствие царя на этой войне вовсе не обязательно.
— У царя довольно и других забот, — сказал Вивана.
— На что тогда годны мы все, если царь будет сам подавлять эти бесконечные мятежи? — высказался и Артавазд.
Войско ушло.
Чтобы взбодриться, Дарий пожелал прогуляться в парке. Его сопровождал Аспатин.
Видя озабоченное лицо Дария, Аспатин постарался развеять его тревогу:
— Мне кажется, Гобрий преувеличивает опасность. Эламиты должны помнить, чем закончились два предыдущих восстания на их земле. Но если вдруг они забыли, Артавазд сумеет напомнить об этом.
— Я не сомневаюсь в победе Артавазда, Аспатин, — кивнул Дарий, — но меня беспокоит другое. Куда поместить в моей победной надписи сообщение о разгроме Атамаиты? Ведь места на стеле почти не осталось.
— А мы поставим не одну, а две стелы, повелитель, — живо откликнулся Аспатин. — На одной стеле будут перечислены твои победы, одержанные за прошедший год. На другой — победы, которые ты одержишь в этом году и в последующие годы. Самой первой надписью на второй стеле и будет сообщение о казни самозванца Атамаиты.
— Ты думаешь, Аспатин, что восстания все еще будут продолжаться? — спросил Дарий, взглянув на своего советника.
— Я думаю, восстания рано или поздно прекратятся, — не задумываясь, ответил Аспатин, — но не могут прекратиться славные деяния великого царя Дария из рода Ахеменидов.
Дарий расправил широкие плечи и обратил свой задумчивый взор к другому концу длинной аллеи, усаженной гранатовыми деревьями.
Лучи солнца, преломляясь в ветвях деревьев, расцветили яркими пятнами широкую дорожку, выложенную желтыми плитами. По ним отчетливо звучали шаги царя и его спутника.
«Славные деяния… — подумал Дарий с непонятной грустью. — Покуда я совершил лишь одно славное деяние — сохранил державу Кира».
После казни самозванца Атамаиты, плененного в первом же сражении с войском Гобрия и Артавазда, в Эламе воцарилось спокойствие. В соседних с Эламом сатрапиях больше не было возмущений, и в дальних от Вавилона провинциях Персидского царства тоже было тихо. После четырнадцати месяцев упорной кровавой борьбы с восстаниями и самозванцами это затишье казалось Дарию зловещим. Царь теперь постоянно находился в Вавилоне, держа войско наготове.
Переосмысляя столь трудное начало своего царствования, Дарий вознамерился провести преобразования в налогообложении и в управлении провинциями. Для этого Дарий захотел ознакомиться с системой территориального деления и управления в Вавилонском царстве при царе Навуходоносоре, а также с преобразованиями ассирийских царей в той же сфере. Во дворце Навуходоносора хранился большой архив различных документов и письменных сообщений, который начал собирать еще Набопаласар[93], отец Навуходоносора. В свое время ассирийская система административного деления захваченных земель считалась идеальной. Опыт ассирийцев переняли вавилоняне при Набопаласаре и мидийцы при царе Киаксаре, победителе Ассирии. Теперь этим опытом управления многочисленными провинциями с разноплеменным населением пытался овладеть и персидский царь Дарий из рода Ахеменидов.
Поскольку весь архив вавилонских царей был написан по-аккадски, в изучении его Дарию помогали царский секретарь Тиркам и царский советник Нур-Син. Участвовал в этом и неизменный Аспатин, мнение которого Дарий очень ценил.
Помимо этого, Дарий немало времени проводил в своей канцелярии, заслушивая письменные жалобы, поступавшие в Вавилон со всех концов царства. Дарий сам выносил решения по жалобам и направлял своих доверенных людей, чтобы они на месте следили за выполнением его царской воли. Дарию очень хотелось прослыть в народе справедливым и мудрым царем, дабы уважение к нему хоть в какой-то мере удерживало его разноплеменных подданных от мятежа.
Однажды, занимаясь разбором жалоб, Дарий наткнулся на сообщение из Бактрии. Вернее, его прочитал старший писец, поскольку царь хоть и выучил арамейский язык, но читать клинопись вавилонян, распространенную повсеместно, не умел. Какой-то знатный бактриец жаловался царю на произвол его брата Артабана, сатрапа Бактрии. Бактриец писал, что Артабан помимо налогов в царскую казну и на содержание своего войска ввел еще новую подать для откупа от скифов, которые непрестанно делают набеги на бактрийские земли.
Дарий, возмущенный тем, что Артабан, имея войско, все же предпочитает не сражаться со скифами, а откупаться от них, без промедления послал гонца в город Бактры с требованием, чтобы Артабан спешно прибыл в Вавилон.
Путь от Вавилона до Бактр был не близок. Прошло двадцать дней, прежде чем Артабан предстал перед Дарием.
Он был сводным братом Дария, поскольку матери у них были разные. Еще в юности Артабан неудачно упал с коня и повредил ногу, с той поры он заметно хромал. Хромота постепенно приучила Артабана к малоподвижному образу жизни, он не любил ни воевать, ни охотиться. Зато Артабан обожал хорошо поесть, поэтому в свои двадцать пять лет он был уже довольно тучен и страдал одышкой. Дарий сделал Артабана сатрапом Бактрии, уступая просьбе отца, который надеялся, что, живя на границе скифских степей и отражая набеги кочевников, Артабан со временем обретет все навыки превосходного военачальника.
— Что же ты, Артабан, позоришь свое имя и славный род Ахеменидов, откупаясь от скифов подачками, вместо того чтобы сесть на коня и во главе войска преградить скифам путь в Бактрию? — такими словами встретил Дарий сводного брата в одном из залов дворца.
При этой встрече двух братьев-ахеменидов присутствовал лишь Аспатин.
Суровый тон Дария нимало не смутил Артабана.
— Брат, вместо того чтобы похвалить меня за благоразумие, ты обвиняешь меня в трусости, — промолвил он, глядя Дарию прямо в глаза. — Или ты забыл, чем закончился поход непобедимого до этого Кира против массагетов? С моим войском можно одолеть несколько сотен скифов, но никак не те конные полчища, какие время от времени накатываются на Бактрию из-за Окса[94].
Дарий презрительно усмехнулся.
— Напрасно усмехаешься, брат, — опять заговорил Артабан. — Реомифр, который был сатрапом Бактрии до меня и погиб в борьбе с восставшими маргианцами, тоже откупался от скифов дарами. И не раз. Свидетели тому жители Бактр. Иные из них благодарны за это Реомифру, ведь он не заставлял их сражаться со скифами и рисковать жизнью. То же самое делаю и я.
— Это благодарность трусов трусу же, — сказал Дарий и раздраженным жестом прервал брата, собиравшегося оправдываться и дальше. — Артабан, хоть ты и Ахеменид, но Бактрии ты недостоин. Я дам тебе в управление другую сатрапию, а в Бактрию отправлю твоего родного брата Артана[95]. Хоть Артан и моложе тебя, зато гораздо храбрее.
— Артан, конечно, не станет откупаться от каких-то там грязных кочевников, — позволил себе некоторую язвительность Артабан, раздосадованный таким решением царя. — Он вооружит против скифов всех поголовно: и персов, и бактрийцев. Он затеет такую войну со скифами, заканчивать которую придется тебе, мой мудрый брат. Вот тогда ты и вспомнишь о моем благоразумии, ошибочно воспринятом тобой как трусость.
— А ты что скажешь, Аспатин? — обратился Дарий к своему советнику. — Ты согласен с Артабаном?
— Мне кажется, повелитель, кое в чем Артабан прав, — ответил Аспатин, прижав ладонь к груди.
— В чем же? — спросил Дарий, изумленный таким ответом.
— И Реомифр некогда откупался от скифов вовсе не по малодушию, но не имея достаточно войска, чтобы противостоять набегам из степей, — пояснил Аспатин. — И Артабан ныне собирает золото на откуп по той же причине. Что же касается Артана, государь, то одной своей храбростью он вряд ли избавит Бактрию от скифской угрозы. Если даже Кир Великий не смог со всем своим войском одолеть одних массагетов, то чего ждать от Артана, с его неопытностью и с теми немногочисленными воинами, какие будут при нем? Тут необходимо более верное решение, царь.
Дарий удивленно приподнял брови.
— Продолжай, Аспатин. Думается мне, ты хочешь дать мне совет.
— Совет мой таков, — продолжал Аспатин. — Нужно покорить скифов, сколько бы их ни было в степях за Оксом и Яксартом[96], и тем самым навсегда избавить Бактрию и Согдиану от скифских вторжений.
— Но это невозможно, Аспатин! — воскликнул Артабан. — Скифов в степях великое множество. Их там как муравьев, как диких пчел, как саранчи! Воевать со скифами бесполезно. Пример тому — неудачный поход Кира.
— Но ведь Камбиз и Бардия покорили саков-хаумаварга, — заметил Аспатин. — И теперь эти скифы являются данниками персидского царя.
— Саки-хаумаварга[97] с некоторых пор живут полуоседло, их земли соседствуют с Маргианой, — сказал на это Артабан. — Покорить саков-хаумаварга удалось лишь потому, что прочие скифы не пришли к ним на помощь. Среди скифов тоже существует вражда. Саки-хаумаварга — это всего одно племя. Таких племен в степях между Гирканским морем и Яксартом около двадцати. И каждое племя может выставить больше десяти тысяч всадников. Вдумайся в это, Аспатин.
— Всю эту конницу неплохо бы привлечь в персидское войско, — невозмутимо промолвил Аспатин. — С такой силой персидскому царю не страшен никакой враг.
Последняя фраза Аспатина явно предназначалась для Дария.
— Покончить со скифской опасностью именно теперь было бы совсем неплохо, клянусь Ахурами, — задумчиво проговорил царь. — Послушаем, что скажут мои полководцы.
В тот же день Дарий собрал военный совет.
На совете присутствовали все военачальники персидского войска, а также те из сатрапов, которые по разным причинам в ту пору находились в Вавилоне.
Мнения военачальников разделились. Большинство их отнеслись с неодобрением к замыслу похода на скифов, ссылаясь на усталость войска и большие потери, понесенные при подавлении многочисленных восстаний.
На стороне большинства был и Мегабиз.
— Всем ведомо, какой дорогой ценой нам удалось подавить мятежи и восстановить единство державы Кира, — молвил Мегабиз. — Пусть не покажутся дерзкими мои слова, но Дарий удержался на троне лишь благодаря войску, тому войску, что стоит ныне в Сузах и Вавилоне. Если это войско поляжет в степях за Яксартом, — а я думаю, все знают, сколь опасный враг скифы! — то это послужит сигналом к новым восстаниям, которые в конце концов развалят державу Ахеменидов, ибо той силы, перед этим одолевшей десятерых самозванцев, уже не будет.
— Даже если скифы не победят наше войско, отсутствие его в центральных сатрапиях может опять подвигнуть на восстание тех же вавилонян и эламитов, — поддержал Мегабиза Гидарн. — Владения скифов обширны, чтобы добраться до скифских кочевий, придется потратить не один месяц. За это время любой самозваный царь войдет в силу, где бы он ни объявился. Вот что опасно!
— Воевать со скифами — все равно что сражаться с собственной тенью, — невесело усмехнулся Вивана. — У этого народа нет ни городов, ни постоянных селений. Скифы могут внезапно появляться и так же внезапно исчезать в дальних далях. Мы загоним коней, попусту гоняясь за скифами.
Те из военачальников, кто выступал за поход против скифов, были согласны с Тахмаспадой, который говорил:
— Царствование Дария не будет спокойным, пока скифские кочевники не прекратят свои набеги. Безнаказанность порождает самоуверенность и гордыню. Еще бы! Персидские сатрапы, одетые в расшитые золотом одежды, покупают мир у степняков, облаченных в сыромятные кожи. Что может быть позорнее? — При этом Тахмаспада бросил неприязненный взгляд на Артабана. — Всякий сатрап, откупающийся от врагов дарами, должен понимать, что тем самым он умаляет величие персидского царя.
Уязвленный Артабан принялся оправдываться:
— Не всякого врага можно устрашить стрелами и не до всякого врага можно дотянуться мечом. Я хочу, чтобы меня здесь поняли правильно. Кто видел скифов в сражении, тот знает, что этот народ лучше не дразнить, ибо скифы подобны осам. Они так же многочисленны, стремительны и безжалостны!
— Скажи еще, что скифы обладают бессмертием, дабы запугать нас окончательно, — усмехнулся Ариасп, который не меньше Тахмаспады жаждал сражаться со скифами.
Несмотря на молодость, Ариасп командовал отборной царской конницей. Такой чести он был удостоен за свою храбрость во многих сражениях.
Среднего брата Дария воины и военачальники считали любимцем судьбы, ибо Ариасп, пройдя через столько жестоких битв, всегда оставался цел и невредим.
Ариаспа немедленно поддержал его младший брат Артафрен, который сравнительно недавно вступил в царское войско и потому тоже желал отличиться.
— Трудности войны со скифами сделают весомее победу над ними, — сказал Артафрен. — После такой победы уже ни один народ на Востоке не осмелится воевать с персами.
Споры военачальников могли продолжаться еще долго, если бы Дарий не вынес окончательное решение.
— Начинаем войну со скифами, — сказал царь.
Совещание переключилось на то, где взять дополнительные войска, желательно конницу и колесницы, сколько всего войск двинуть в этот поход и сколько оставить в Вавилоне, Мидии и Персиде на случай очередного мятежа.
Аспатин предложил увеличить войско за счет отрядов, взятых у сатрапов Лидии и Египта.
— Ни в Египте, ни в Лидии не было восстаний и тамошние правители не понесли никаких потерь, — молвил Аспатин. — К тому же Оройт, сатрап Лидии, мог бы навербовать наемников среди писидийцев, фригийцев и мисийцев, воинственность которых хорошо известна.
Аспатина горячо поддержал Артавазд:
— Лидия и приморские области славятся многолюдством, там легко можно набрать войско в тридцать тысяч воинов. И столько же может выставить Египет.
— Я пошлю гонцов к Оройту в Лидию и к Арианду в Египет, — промолвил Дарий. — Аспатин прав, если мы и получим подкрепление, то скорее всего оттуда, где не было войны.
— Надо бы и к Отане послать гонца, — мрачно заметил Гистасп, который также не горел желанием после подавления опаснейших восстаний ввязываться в нелегкую войну со скифами. — Отана не помогал нам сражаться с самозванцами, выжидая исход событий в своей Каппадокии. Пусть-ка теперь он докажет свою преданность царю Дарию.
С Гистаспом согласились многие военачальники. Согласились с ним и его сыновья Ариасп и Артафрен.
— Будь по-твоему, отец, — сказал Дарий.
Артабан сделал последнюю попытку отговорить царя от войны со скифами, но Дарий даже не стал его слушать. В нем вдруг взыграло сильнейшее желание прослыть победителем скифов, которых не смог одолеть сам Кир Великий.
Войска стягивались в Согдиану, к городу Мараканде. Сначала здесь разбили стан согды и бактрийцы. Затем сюда подошли отряды мидийских племен во главе с Даиферном, сатрапом Мидии. Чуть позднее свои войска привели Интаферн, сатрап Кармании; Гобрий, сатрап Сузианы, и Гистасп, сатрап Парфии и Гиркании. Привел конных ариев военачальник Каргуш. Пришел Отана во главе своих каппадокийцев. Во главе паретаков стоял храбрый Тахмаспада.
Затем подошли конные и пешие войска персидских племен. Вместе с воинами из племени пасаргадов в стан под Маракандой прибыл царь Дарий со всей свитой и телохранителями.
Последними пришли вавилоняне и арахоты.
Видя воинственные намерения персидского царя, саки-хаумаварга, обитавшие по берегам Окса, поспешили выразить Дарию свою покорность.
Пример саков-хаумаварга породил надежду средь царского окружения, что и прочие скифские племена предпочтут не искушать бога войны и добровольно дадут персидскому царю землю и воду.
Персидские послы отправились к соседним племенам саков-хаумаварга — хорасмиям, абиям и массагетам.
Хорасмии решили покориться, дабы в будущем иметь персидского царя своим союзником против кочевников-дагов, претендовавших на их земли. Выразили покорность персам и абии.
Дарий с беспокойством ожидал ответа от массагетов, не пожелавших в свое время подчиниться Киру и разгромивших персидское войско. Военачальники Дария всерьез полагали, что покорение скифов неминуемо начнется с войны с массагетами.
Однако случилось непредвиденное: массагеты дали персидскому царю землю и воду.
После этого еще несколько скифских племен признали над собою владычество Дария.
Советники Дария радовались тому, что слухи о победах персидского царя над самозванцами дошли и до скифов. Иначе чем объяснить покорность всегда таких заносчивых скифских царей?
Но вот вернулись послы от саков-тиграхауда. И вернулись с нерадостными вестями: саки-тиграхауда отказались подчиниться персам.
Их предводитель Скунха устами персидских послов дал такой ответ Дарию: «Земли у саков много, но очень мало воды, да и та почти вся соленая. Столь плохая вода вряд ли удовлетворит такого великого царя, как Дарий. Дать же землю без воды — все равно что кинуть подачку. Поэтому в таком случае самое лучшее отказать вовсе».
— Скунха бросает мне вызов, — сказал Дарий на военном совете.
Артабан позволил себе не согласиться с Дарием.
— В ответе Скунхи нет ничего кроме истины, — молвил он. — Там, где кочуют саки-тиграхауда, степи действительно переходят в пустыни и солончаки. Там много соленых озер и совсем мало пресных источников. Скунха просто не хочет оскорблять персидского царя недостойными его дарами. Это, скорее, жест вежливости, нежели непокорности.
— Мне не нужны подобные жесты, мне нужна покорность всех скифских племен! — раздраженно промолвил Дарий. — Я не собираюсь жить на земле скифов и тем более пить их воду. Но я не потерплю, чтобы мои подданные страдали от скифских стрел!
— Брат, я уверен, что со Скунхой можно договориться, — сказал Артабан, желая во что бы то ни стало предотвратить войну с саками. — Нужно послать к Скунхе еще одно посольство.
— Мне опротивели твои речи, Артабан, — рассердился Дарий. — Прежде ты избегал войны со скифами по причине слабости твоего войска. Ты сам говорил мне об этом. Теперь, когда здесь у Мараканды, мною собрано сорок тысяч пехоты и двадцать тысяч конницы, ты опять запел старую песню. Боги свидетели, я не хотел войны. Войну выбрал Скунха.
Артабан покорно склонил голову, не смея больше возражать.
Персидское войско подошло к реке Яксарт, но медлило переправляться на другой берег. Дарий ждал, когда подойдут отряды из Лидии и Египта. Гонец, вернувшийся из Египта, сообщил царю, что сатрап Арианд собирает войско для войны со скифами. Гонец же из Лидии так и не возвратился, хотя прошли уже все сроки.
На исходе был март 519 года до нашей эры.
Разговор сатрапа Оройта со старшим сыном был предельно откровенным.
Дивирам пришел к отцу, узнав, что тот не собирается посылать войско к царю Дарию.
— Царь Дарий, разгневавшись, может лишить тебя не только сатрапии, но и жизни, — предостерег сын отца.
— Прежде чем расправиться со мной, Дарию нужно победить скифов, — сказал на это Оройт. — Мне надоело выполнять безрассудные приказы царей-сумасбродов. Сначала Камбиз, затеяв войну с Египтом, потребовал у меня десять тысяч войска. Где оно теперь, это войско? Это войско передохло с голоду в Куше. Из десяти тысяч воинов, отправленных мною в Египет, назад вернулась всего тысяча. Я кое-как утихомирил лидийскую знать, возмущенную таким способом ведения войны. Неудивительно, что Камбиз царствовал так недолго. От его вспыльчивости страдали прежде всего знатные персы, вот Бардия и отважился на переворот.
— Отец, как ты можешь утверждать такое? — возмутился Дивирам. — Ведь это все слухи. На самом деле Камбиз поранился о свой меч, упав с коня, отчего и умер. Есть даже свидетели этого.
— Уверен, эти свидетели сами закололи Камбиза, придумав историю про коня, — усмехнулся Оройт, который имел возможность убедиться в порочности человеческой природы, когда был телохранителем Кира. — Мне смешно слышать твои наивные речи, сын мой. Ибо яснее ясного, что Камбиза убили по воле Бардии. Бардия же был убит по воле Дария, а может, и Гистаспа. Не зря ведь по всей Персии вспыхнули восстания сразу же после смерти Бардии, который, в отличие от Камбиза, был достоин царской тиары.
Теперь Дарий, по сути заново завоевавший державу Кира, вознамерился наказать скифов за их извечную непокорность персидским царям. Может, Дария в этот поход толкает неуемная гордыня, а может, его вынуждают к этому те, кто возвел его на трон. Я не могу утверждать это точно. Скажу лишь, что более глупой затеи и придумать нельзя. Дарий сам погибнет и погубит войско. А ты, сын мой, упрекаешь меня в неповиновении. Своим неповиновением я сохраняю свое войско и твою жизнь, кстати, тоже. Ведь если бы я выполнил приказ Дария, то посланный к царю отряд лидийцев пришлось бы возглавить тебе.
— А если Дарий победит скифов и, вернувшись в Персию, призовет тебя к ответу, что тогда? — спросил у отца Дивирам.
— Я скажу Дарию, что ничего не знал о его приказе, только и всего, — пожал плечами Оройт.
— Но царский гонец… — начал было Дивирам, который видел Дариева посланца своими глазами.
— Какой гонец? — Оройт сделал недоумевающее лицо. — Я не видел никакого гонца. И ты не видел. — Оройт повысил голос. — И никто в Сардах не видел.
— Так ты убил царского гонца! — вскричал Дивирам. — Зачем ты сделал это, отец? Ты же знаешь, такое не прощается никому.
— Надеюсь, ты не станешь лить слезы по какому-то гонцу, — скривил губы Оройт. — И вообще, сын мой, забудь про Дария. Его нет больше. Его царствование закончится в скифских степях… Лучше послушай, что я придумал. — Оройт усадил сына рядом с собой, обняв его за плечи. — Когда распространится весть о смерти Дария, я с войском двинусь на Вавилон. Возьму в жены дочерей Кира и сам стану царем. А тебя, сын мой, я сделаю сатрапом Ионии и Лидии. Ну, что скажешь?
Дивирам печально вздохнул, глядя на улыбающееся самодовольное лицо отца. Теперь ему стало понятно, почему отец вдруг окружил себя пышной свитой и тысячью телохранителей, дав им название «бессмертных». Он даже одел и вооружил их на манер царских телохранителей.
— Отец, не забывай, что кроме тебя есть и другие сатрапы, — выразил опасение Дивирам. — Вряд ли они одобрят твою затею. Даже твой друг Митробат будет против.
Митробат был сатрапом Вифинии и Фригии Геллеспонтской, эта провинция соседствовала с Лидией.
— Много ты понимаешь, — проворчал Оройт. — Как раз Митробат-то меня поддержит.
Был у Оройта верный человек, родом лидиец. Звали его Мире, сын Гигеса. Этот лидиец три года назад помог Оройту заманить в ловушку самосского тирана Поликрата.
В большую силу вошел Поликрат. Его корабли с черным вепрем на красных парусах наводили ужас на эллинов, живущих не только на островах Эгейского моря, но и на Азийском побережье. Воевать с Поликратом Оройт не мог, поскольку у него не было боевых кораблей, а переправиться с войском на Самос на грузовых судах не осмеливался, зная мощь Поликратова флота.
Тогда Оройт пустился на хитрость. Через посредство Мирса он затеял переговоры с Поликратом, выражая готовность разделить с ним свои сокровища. Якобы воцарившийся Бардия собирается лишить Оройта лидийской сатрапии. Чтобы досадить Бардии, Оройт и задумал уступить половину своих богатств Поликрату с условием, что тот будет досаждать новому лидийскому сатрапу пуще прежнего.
Прежде всего Поликрат отправил в Сарды доверенного слугу, чтобы слуга своими глазами увидел, насколько богат лидийский сатрап. Оройт подготовился к этому заранее. Он велел набить камнями чуть ли не доверху восемь больших сундуков, а сверху присыпать золотыми монетами и драгоценными камнями. Оройт сам открывал сундуки перед посланцем Поликрата, который остался весьма доволен увиденным. После этого Поликрат с большой свитой прибыл во владения Оройта, чтобы заключить с ним негласный договор и принять в дар половину его сокровищ. Однако Поликрат угодил в руки палача, а почти вся его свита попала в рабство. Лишь немногих самосцев, сопровождавших Поликрата, Оройт по просьбе Дивирама отпустил домой, чтобы те поведали согражданам о кончине Поликрата, прослывшего любимцем богов.
Впоследствии об этом поступке Оройта ходило много разных слухов и кривотолков.
Эллины, пострадавшие от Поликрата, прославляли лидийского сатрапа: мол, как ловко он без войны покончил с самым прославленным морским разбойником. Персы, за небольшим исключением, полагали, что Оройт поступил бесчестно и тем самым опорочил не только себя самого, но и бросил тень на всех персов вообще. Теперь самосцы — и не только они — будут думать, что персы предпочитают побеждать врага коварством, а не храбростью.
Доверяя Мирсу, как никому другому, Оройт тайно отправил его в Бактрию, дабы тот удостоверился на месте относительно намерений Дария. Хорошо, если Дарий ушел в поход на скифов, не дожидаясь подкреплений из Лидии. Но если перед тем как идти на скифов, Дарий вознамерится выяснить, почему Оройт не выполнил его приказ, тогда лидийскому сатрапу неминуемо придется держать ответ перед доверенными людьми царя. А этого Оройту ох как не хотелось! Он знал, что в окружении Дария есть люди проницательные, обмануть которых вряд ли удастся, как есть и люди вспыльчивые, скорые на расправу.
Возвратившийся из Бактрии Мире успокоил Оройта.
Дарий повел войско во владения саков-тиграхауда, так и не дождавшись отрядов ни из Лидии, ни из Египта.
Осмелевший Оройт послал гонца в город Даскилий, столицу Вифинии, приглашая своего друга Митробата на охоту.
Невысокие Мисийские горы, густо поросшие лесом, были полны всякой дичи.
У Оройта и Митробата были свои излюбленные места охоты. Причем Митробат любил охотиться на оленей с луком и верхом на коне, Оройт же предпочитал выходить с дротиком на кабана.
Там, где шелестит бук, вздымая и опуская свои ветви под напором теплого ветра, где явственно стонет ель, сгибаясь под его порывами, где ясень дрожит, раскачиваясь, где мощно высятся дубы — там, в зеленом царстве на узкой тропинке, ведущей вниз по склону холма, Оройт решился заговорить с Митробатом о том, что давно вынашивал в своих планах.
— Я задумал стать царем, Митробат, — Оройт произнес это негромко, так чтобы не услышали идущие впереди слуги, которые вели под уздцы коней сатрапов и несли туши двух оленей, пораженных их меткими стрелами.
Митробат замедлил шаг и с изумлением воззрился на Оройта. По его глазам было видно, что он не одобряет подобную затею друга.
— Если ты поможешь мне в этом, Митробат, то станешь впоследствии моей правой рукой, — продолжил Оройт. — Что ты скажешь на это?
— Скажу, что ты лишился разума, друг мой, — ответил Митробат. — Даже если я поддержу тебя, персидская знать тебя не поддержит. Ведь ты не из рода Ахеменидов.
— По-твоему, будь ты хоть трижды сумасшедший, но при этом из рода Ахеменидов, ты будешь достоин трона? — ядовито воскликнул Оройт. — А если ты здравомысленнее всех на свете, но не принадлежишь к Ахеменидам, тогда ты достоин чего угодно, только не трона. Ну, не глупо ли это?
— Нет, не глупо, — сказал Митробат самым серьезным тоном. — Кир был Ахеменидом, и он же создал великое Персидское царство, а Дарий сумел сохранить это царство от развала. Ахемениды делом доказали, что они достойны царской власти.
— Ну да, особенно это доказал Камбиз, — язвительно вставил Оройт.
— Камбиз, конечно, был не самым лучшим из царей-ахеменидов, — сказал на это Митробат. — Но и он не бездействовал на троне, завоевав Египет.
— И положив в Египте и Ливии половину войска, — опять подначил Оройт.
Чем дальше он упорствовал в своем намерении, тем больше раздражался Митробат, желавший отговорить друга от опасной и, главное, бессмысленной затеи.
— Даже если Дарий погибнет в скифских степях, останется немало претендентов на царский трон. И первым из них будет Ксеркс, сын Дария и Атоссы, — говорил Митробат. — А есть еще сыновья Дария от Статиры, дочери Гобрия. Есть его двоюродные братья и племянники. Есть Гистасп, наконец.
— Все перечисленные тобою люди смертны, — возразил Оройт. — Их всех можно уничтожить!
— Так ты вознамерился истребить весь род Ахеменидов?! — ужаснулся Митробат. — Оройт, твоими устами молвит сам Ангро-Манью. Замолчи во имя всех богов-язата!
Оройт понял, что зря проговорился Митробату.
Тогда он сделал вид, что убеждения друга подействовали на него.
— Если ты, Митробат, не согласен поддержать меня, тогда я, пожалуй, откажусь от задуманного, ибо дорожу дружбой с тобой, — Оройт сокрушенно покачал головой. — Не пойму, что вдруг со мной случилось. Видимо, у меня ненадолго помутился рассудок. Друг мой, давай забудем об этом разговоре.
Обрадованный Митробат охотно согласился забыть эту досадную размолвку.
В дальнейшем друзья вели себя так, будто бы ничего промеж ними не случилось В укромной долине, где находилась одна из многочисленных усадеб Оройта, оба сатрапа и их свита расположились на ночлег. Перед этим слуги лидийского сатрапа приготовили отменное жаркое из оленины.
И недрогнувшей рукой Оройт подсыпал яду в вино своего друга Митробату.
«Ты очень упрям и недальновиден, вдобавок излишне предан Ахеменидам.
Утром, когда выяснилось, что его друг уже никогда не проснется, Оройт на глазах у всех рыдал и рвал на себе волосы.
Он сам доставил тело Митробата в Даскилий и задержался там, чтобы похоронить друга со всеми почестями. Оройт вернулся в Сарды, и спустя некоторое время в Даскилий от невыясненной болезни скончался сын Митробата.
Поползли слухи, что к обеим этим смертям якобы причастен лидийский сатрап.
Приближенные умершего Митробата рьяно взялись расследовать это дело. Попавшего под подозрение виночерпия пытали и выяснили, что тот получил от Оройта полную шапку серебряных монет в виде платы за отравление сына Митробата. Но даже после такого признания никто не осмелился открыто обвинять Оройта в убийстве двух персов, по знатности равных ему самому. Такое право имели только царские судьи.
Из Даскилия в Пасаргады отправился гонец с письмом, в котором была изложена суть дела и содержалась просьба вдовы Митробата лишить коварного Оройта царской милости. Иными словами, она требовала предать его суду и сурово наказать.
Благодаря своим соглядатаям Оройт был осведомлен обо всем, что происходит в Даскилий. Его верные люди перехватили гонца и доставили в Сарды письмо, предназначенное для царских судей.
Сразу после этого разгневанный Оройт нагрянул в Даскилий с большим отрядом воинов. Лидийский сатрап беспощадно расправился с «клеветниками», задумавшими опорочить его перед царскими судьями. Казнив около двадцати человек и заперев в темницу вдову Митробата, Оройт возвратился в Сарды. В Даскилий остался преданный Оройту гарнизон.
— Печально, конечно, что Митробат не пожелал поддержать меня, — говорил Оройт своему сыну. — Но, с другой стороны, благодаря этому я увеличил свои владения почти вдвое.
— Отец, ты сам суешь голову под топор палача, — сокрушался Дивирам. — Когда Дарий узнает про твое самоуправство, тебя ждет смерть. Убить царского гонца — это одно зло, но совсем другое зло — убить сатрапа.
— Твои страхи пустые, сын мой, — отмахнулся Оройт. — Какой еще Дарий? Такого царя нет больше!
На этого человека было страшно смотреть, ибо лицо его представляло сплошную рану. У него был отрезан нос, выколот один глаз, щеки изрезаны ножом. Запекшиеся сгустки крови, похожие на струпья, придавали этому опухшему лицу с багрово-синими отеками, этим обезображенным чертам некое подобие маски Смерти.
Дарий с невольным состраданием взирал на незнакомца, пойманного в степи персидскими дозорными.
— Кто ты? — обратился к пленнику царь. — Судя по твоей шапке, ты из племени саков-тиграхауда. Как ты очутился близ нашего стана? И кто тебя так изуродовал?
Персидские военачальники, собравшиеся в царском шатре, с не меньшим любопытством взирали на этого странного человека в скифской одежде, ожидая, что тот скажет. Переправившись через Яксарт, в течение шести дней пути персы не повстречали ни единого скифа — ни конного, ни пешего. Войско все дальше углублялось в необозримые безводные пространства, натыкаясь лишь на следы антилоп и волков. Да еще на любопытных сусликов, разглядывавших все это скопище вооруженных людей с вершин невысоких холмов. А скифы будто сквозь землю провалились!
После долгой паузы пленник заговорил, с трудом разлепив запекшиеся от крови губы. Его заскорузлые короткие пальцы с поломанными ногтями неловко комкали островерхий колпак из мягкого войлока.
— Меня зовут Ширак, — молвил незнакомец на фарси. — Мой отец наследовал бунчук нашего рода и вместе с ним право заседать в Совете у Семи костров на кургане предков. Вторая жена моего отца была персиянка, поэтому я знаю фарси. Как, впрочем, и бактрийский язык, поскольку в наших кочевьях немало рабов-бактрийцев.
Так вот, как сын старейшины я имел право свататься к любой из царских дочерей. Я посватался к Зарине, старшей из дочерей Скунхи. К ней сватались многие знатные юноши, добывшие в походах скальп врага. Во время состязания женихов мой конь оказался быстрее, а моя стрела первой угодила в цель. По обычаю скифов Зарина должна была стать моей женой. Однако царь предпочел выдать Зарину замуж за Оскора, своего племянника. Старейшины, и мой отец в том числе, не стали возражать против этого, зная упрямство и вспыльчивость Скунхи. Тогда я вызвал Оскора на поединок чести и заколол его копьем.
Ширак помолчал, словно старался воспроизвести в памяти подробности того поединка, затем продолжил:
— Разгневанный Скунха приказал изуродовать мне лицо так, как это делают у нас с беглыми или провинившимися рабами. Скунха не стал убивать меня, полагая, видимо, что я сам покончу с собой, чтоб не жить с таким позором. Меня изгнали из родного кочевья, обрезав у моего коня хвост и гриву, чтобы все встречные скифы видели, что пред ними изгой, и не подпускали бы меня к своим шатрам.
Три дня я скакал на юг, желая добраться до реки Яксарт. Мне пришлось зарезать коня, поскольку мой скакун споткнулся и сломал ногу. Я пил лошадиную кровь и свою мочу, ибо поблизости не было воды. А питался я кореньями и сырой кониной. Я знал, что за рекой Яксарт стоит персидское войско, собравшееся воевать с непокорным Скунхой. Я хотел… — Пленник запнулся, подыскивая подходящее слово на фарси, — …я хочу отомстить Скунхе за свой позор, Великий царь, возьми меня в свою конницу.
Последние слова Ширак произнес, своим единственным глазом глядя Дарию прямо в лицо.
Персидские полководцы и вельможи из царской свиты зашушукались между собой. В шатре не было ни одного человека, кто не сочувствовал бы этому скифу, который, несмотря на молодые годы, держался с достоинством убеленного сединами воина.
— Скажи, друг мой, велико ли войско у Скунхи? — спросил Дарий.
— Велико, — не задумываясь, ответил Ширак.
— Ты мог бы это выразить числом?
— У Скунхи тридцать тысяч всадников, — прозвучал ответ.
— Почему тогда Скунха избегает битвы со мной?
— Скунха очень осторожен, — сказал Ширак. — Он надеется склонить на свою сторону массагетов и тохаров.
— Где находится стан Скунхи?
— Этого я не знаю, — Ширак помотал головой. — Зато я знаю, где укрываются семьи саков.
— И где же?
— В Красных песках, великий царь.
— Будет ли Скунха сражаться со мной, если я доберусь до женщин и детей его племени?
— Если это случится, Великий царь, то Скунха нападет на тебя как разъяренный гепард.
— Мне надобно, чтобы ты провел мое войско к вашим кочевьям. — Дарий испытующе взглянул на скифа. — Какую плату ты хочешь за это?
Возникла пауза.
Взоры всех в шатре были прикованы к изуродованному лицу Ширака, который медлил отвечать, обуреваемый какими-то своими мыслями.
Наконец Ширак произнес:
— Голова Скунхи должна принадлежать мне. Я сделаю из черепа Скунхи чашу. И все его богатства должны стать моими. На меньшее я не согласен.
— А велики ли богатства у твоего недруга? — поинтересовался Дарий из простого любопытства.
— Пять тысяч лошадей, двадцать тысяч овец и шестьсот верблюдов, — перечислил Ширак. — Это не считая рабов, ибо рабы у нас богатством не считаются.
— Хорошо, — милостиво кивнул Дарий, — ты получишь то, что просишь, друг мой.
За ужином в царском шатре царило оживление. За столом кроме царя присутствовали Гистасп, Аспатин, Артабан, Ариасп и Артафрен. День, начавшийся, как обычно, с перехода по бескрайней унылой равнине в неведомую даль, вдруг завершился такой большой удачей.
— Теперь нам удастся расстроить все замыслы Скунхи, — молвил Гистасп, жуя лепешку. — Клянусь Митрой, мы заставим его действовать опрометчиво.
— Не иначе, сами боги помогают нам, — вставил юный Артафрен.
— Скунха, сам того не ведая, подослал к нам того, кто приведет наше войско к победе, — посмеивался Ариасп.
— А я бы не доверял этому скифу, — вдруг прозвучал недовольный голос Артабана. — Кто знает, что у него на уме? Вдруг это специально подосланный Скунхой лазутчик, который может завести наше войско в ловушку?
— Артабан, как ты можешь не доверять Шираку?! — возмущенно воскликнул Ариасп. — Ты же видел, что с ним сделал Скунха! Неужто его могли изуродовать специально, чтоб мы доверились ему?
— Нет, конечно, — поддержал брата Артафрен. — И чтоб отомстить Скунхе, Ширак будет помогать нам. Он ведь затем и пробирался к персидскому царю.
— Вам просто хочется поверить в то, что все сказанное Шираком — истинная правда, — Артабан поморщился, взял чашу с вином и тут же поставил ее обратно на стол. — Вам хочется, чтобы именно Скунха оказался заклятым недругом Ширака, ибо благодаря этому появляется прекрасная возможность покончить со Скунхой в одном сражении. Однако все это слишком просто и потому подозрительно. Я не верю в такие подарки судьбы.
— А чего нам, собственно, опасаться, Артабан? — спросил Аспатин. — В какую такую ловушку может завести нас Ширак, если наше войско гораздо многочисленнее войска Скунхи.
— Артабан опасается, что Ширак заведет наше войско в страну мифических шестируких великанов, а он-то и с двурукими саками сражаться боится, — пошутил Ариасп.
Все находившиеся за столом дружно засмеялись.
И лишь один Артабан недовольно хмурил густые брови, ковыряя в зубах тонкой палочкой.
После ужина Дарий с молитвой провожал заходящее за далекий степной горизонт дневное светило. Царь благодарил Митру и Варуну за то, что воинственные божества не оставляют его своими милостями.
Наутро персидское войско двинулось в путь. Ширак ехал впереди верхом на коне, сопровождаемый тридцатью индийскими всадниками. Возглавлял этих всадников Артафрен, брат Дария.
Артафрен сам напросился в передовой отряд, желая во что бы то ни стало отличиться в первой же стычке с саками.
Всю первую половину дня войско двигалось по степному раздолью, держась северо-западного направления. После полудня Ширак вывел персов к такыру[98], покрытому красным глинистым покровом, который был таким твердым, что звенел под копытами лошадей. Вся жизнь пустыни сосредотачивается вокруг такыров, все тропы, пересекающие эти равнины, так или иначе сходятся на них. Когда вода после весенних дождей падает на поверхность такыра, она образует на ней нечто вроде озера и стекает по маленьким вырытым канавкам в степь или пески, куда и впитывается. Хитроумный кочевник знает, где надо вырыть колодец, чтобы из глубины в два десятка локтей получить воду. Десятки колодцев теснятся в такырах, с ними неразрывно связана жизнь кочевых племен.
Вот и на этом такыре оказалось несколько расположенных по кругу колодцев.
Дарий повелел разбить стан и запастись водой, послушавшись совета Ширака, который предупредил царя, что дальше колодцев не будет.
Степной колодец представляет собой глубокую скважину около четырех локтей в диаметре. Стенки колодца укрепляются гибкими ветвями степной акации, переплетенными так плотно, что все сооружение напоминает своеобразный плетеный панцирь. Благодаря этому панцирю стенки колодца не осыпаются. Сверху колодец накрывают деревянной крышкой и вдобавок огораживают колючим частоколом, так что подойти к нему можно лишь с одной стороны.
До глубокой ночи к колодцам шли и шли персидские воины с бурдюками в руках. Один отряд сменялся другим. Конники поили лошадей, обозные слуги — ослов и верблюдов. Воду черпали кожаными ведрами, которые опускали в темный зев колодца на веревке.
Аспатин допоздна засиделся в царском шатре, играя с Дарием в шахматы. Заметив, что Аспатин все больше клюет носом. Дарий наконец отправил его спать.
А Дарию не спалось. Усталое тело требовало покоя, но сон не шел, даже когда царь ложился на походную кровать и закрывал глаза. Обрывки каких-то мыслей роились в голове у Дария. Все ли верно он делает? Достаточно ли войск оставлено им в Сузах и Вавилоне? Может, следовало оставить блюстителем царства не Гобрия, а кого-нибудь другого?.. И можно ли доверять этому изуродованному Шираку?
Искать ответы на эти вопросы Дарию не хотелось, тем более теперь, когда уже ничего невозможно было изменить при всем желании. Царь гнал от себя какое-то непонятное беспокойство, пытался заснуть — и не мог.
Рядом за войлочной перегородкой мирно похрапывал евнух Багапат, сраженный усталостью. Походные труды и лишения были вовсе не для него. Постепенно погружался в тишину и сон весь персидский стан, уже не было слышно ни голосов, ни выкриков, ни топота ног.
Дарий вышел на воздух, желая полюбоваться звездами. Но он был разочарован: ночное небо было затянуто тучами, отчего ночь казалась еще темнее.
Царь сделал несколько шагов вокруг шатра, ежась от зябкого ветра. За ним, не отставая, бесшумно следовали два рослых телохранителя в длинных бурнусах и черных башлыках.
Один из телохранителей кое-как подавил подступившую зевоту.
Дарий невольно позавидовал этому воину. Что-то тяготило царя, но он не мог понять, почему так щемило сердце от предчувствия чего-то неизбежного и ужасного.
На другой день, уже через несколько часов пути, началась пустыня. Длинные косы светло-желтых подвижных песков врезались в травянистые поля, покрытые цветами шпорника и весеннего горицвета.
Постепенно безбрежный океан песков поглотил персидское войско, пешие и конные колонны которого растянулись по песчаным барханам подобно гигантской извилистой змее.
Зной здесь был еще более ощутим, людей сильнее мучила жажда. Не было никакого спасения от беспощадных солнечных лучей. Воздух пустыни был раскален, как в кузнечном горне, песок под ногами обжигал ступни ног даже сквозь подошвы башмаков. Ночью, наоборот, наступил такой холод, какой бывает лишь на горных вершинах в зимнюю пору.
В последующие два дня свирепые песчаные бури несколько раз проносились над уставшим войском, на глазах меняя волнообразный ландшафт суровой пустыни. Пустыня словно мстила дерзкому человеку, осмелившемуся нарушить ее покой.
«Несомненно, здесь и только здесь живут злые демоны, прислужники Ангро-Манью», — думал Дарий, пережидая одну из песчаных бурь в наскоро поставленной палатке.
Артафрен, который в дороге почти сдружился с Шираком, как-то спросил у него, почему в этой пустыне столь часты песчаные бури.
— Там, где живут персы, тоже есть пустыня, — пояснил Артафрен. — Однако в это время года там не бывает такого буйства ветров.
Ширак ответил совершенно серьезно:
— Это Апи, богиня нашей земли, насылает на Дариево войско владыку ветров Гойтосира. С непрошеными гостями наши боги поступают только так. И можешь мне поверить, там, где находится воинство Скунхи, небо всегда чистое и нет никаких бурь.
— Когда же мы наконец доберемся до скифских кочевий? — нетерпеливо спросил Артафрен. — У нас уже осталось совсем мало воды.
— Скоро доберемся, — отвечал ему Ширак, щуря свой единственный глаз. — Совсем скоро.
— Надеюсь, там хоть есть вода? — спросил изнывающий от жажды Артафрен.
— В оазисе, куда мы идем, целое озеро чистой пресной воды, вкуснее которой нет даже за семью кругами Туманных Гор, — с непонятной ухмылкой промолвил Ширак и облизал свои пересохшие, потрескавшиеся губы.
— Что ж это за страна? — удивился Артафрен. — Где она находится?
— Далеко и высоко, — ответил Ширак, неопределенно махнув рукой. — Туда отправляются души храбрецов, павших в битвах. Мой дед находится там. И мой прадед тоже. И я попаду туда же. — Ширак хищно усмехнулся, взглянув на Артафрена. — Очень скоро попаду.
— Неужели ты полагаешь, что наше войско не разобьет Скунху? — Артафрен похлопал Ширака по плечу. — Ты меня удивляешь, дружище!
Они сидели у костра, в котором ярко полыхали колючие ветки саксаула.
Ширак почему-то не пожелал продолжать дальше этот разговор и отправился спать.
Ночь уже окутала персидский стан своим темным саваном.
— Какой-то он странный сегодня, — негромко обронил один из десятников-мидийцев, кивнув в сторону скрывшегося в палатке Ширака.
— Его можно понять, — сказал Артафрен, вороша палкой уголья костра. — Скоро Шираку предстоит сражаться с соплеменниками. Иначе как изменой это не назовешь. Ширак понимает это, потому и злится на самого себя. Я не удивлюсь, если он станет искать смерти в битве.
Сам Артафрен улегся спать прямо возле костра, завернувшись в теплый, подбитый козьим мехом бурнус. Рядом с собой он положил копье, лук и стрелы.
И вот пески остались позади.
Персидское войско углубилось в необъятные полынные стели. Впереди замаячил невысокий горный хребет, своими очертаниями напоминавший спину двугорбого бактрийского верблюда.
В тот день Ширак, как обычно, ехал впереди войска, сопровождаемый Артафреном и тридцатью мидийскими всадниками.
Когда на пути войска возник целый лес странных зонтичных растений[99], высотой в человеческий рост и выше, Ширак стал проявлять какое-то беспокойство. Он то озирался вокруг, то слезал с коня и прикладывал ухо к земле, то принимался описывать круги на своем скакуне. На расспросы Артафрена Ширак отвечал, что не узнает местность.
— Ты сбился с пути? — вопрошал Артафрен.
— Похоже, — сквозь зубы ответил Ширак и вдруг погнал коня прямо в заросли буро-зеленых кустов с голыми гладкими стволами и пышными кронами наподобие круглых зонтов, какие носят знатные женщины в Сузах и Вавилоне.
Артафрен поскакал следом, крикнув своим всадникам, чтобы те рассыпались веером. Он догнал Ширака и хотел уже схватить того за пояс, как вдруг пленник на всем скаку спрыгнул с коня и мигом исчез в густых зарослях, виляя из стороны в сторону, как лисица, уходящая от погони.
Мидийцы пытались поймать беглеца, действуя как при облавной охоте на кабана, но все было тщетно. Возвышаясь над зарослями этих необычных зонтичных кустов, всадник не мог заметить пешего беглеца, которого надежно укрывали широкие кроны. Артафрен приказал своим людям спешиться и продолжать поиски. Мидийцы рубили топорами и кинжалами сухие ломкие стволы степного кустарника, метались из стороны в сторону, спотыкаясь о кочки и ухабы. Все было тщетно — Ширак исчез.
Артафрен поскакал к Дарию.
— Стало быть, предчувствия меня не обманули. И Артабан был стократ прав: Ширак действительно подослан к нам Скунхой, — сказал Дарий, выслушав брата. — Подослан с заведомой целью заманить наше войско в эту безводную степь. Или скифы измыслили какую-то другую ловушку?
Артафрен не мог ответить на этот вопрос.
И никто в окружении Дария не знал, чего ожидать от такого хитрого и подлого врага, осмелившегося на столь изощренно-жестокое коварство.
Спешно собранный военный совет проходил под открытым небом. Дарий восседал на походном троне из позолоченной меди, а военачальники и царские советники широким полукругом стояли вокруг. Все были смущены и растерянны. Никто, кроме Артабана, не ожидал такого поворота событий.
Из уст Дария прозвучал один-единственный вопрос:
— Что будем делать?
Вельможи молчали. Никому не хотелось испытывать на себе гнев царя неугодной репликой или советом, данным невпопад. Было видно, что Дарий рассержен, хотя пытался скрывать свое негодование. Прежде всего он винил себя — он не прислушался к словам Артабана, не внял вовремя своему беспокойству.
Наконец молчание нарушил Гистасп:
— Очевидно, что скифы перехитрили нас. Заманили в безводную местность…
— Я вижу это и без тебя, отец, — раздраженно бросил Дарий. — Ты скажи лучше, что делать.
— Самое лучшее, по-моему, разбить стан прямо здесь и…
Гистасп не успел договорить, его перебил Артабан:
— Дарий, самое разумное в нашем положении — это немедленно повернуть обратно. Нужно пересечь пустыню по тем следам, что оставило наше войско, покуда эти следы не уничтожены песчаной бурей.
— Ты предлагаешь персидскому царю бегство? — Гистасп недовольно покосился на Артабана.
Некоторые из военачальников недовольно заворчали, соглашаясь с Гистаспом.
— Я предлагаю Дарию спасение и славное царствование взамен бесславной гибели в этом диком краю, — не моргнув глазом парировал Артабан. — Причем не стрелы и копья саков уничтожат наше войско, если мы промедлим, а самая обычная жажда.
— Артабан, ты хочешь сказать, что я уже проиграл эту войну, — нахмурился царь. — Ты намекаешь, что саки без битвы победили меня. Так?
— Дарий, я далек от намеков, — промолвил Артабан, почтительно прижав ладонь к сердцу. — Просто предлагаю поскорее добраться до колодцев, мимо которых мы проходили, и там уже спокойно обсудить, кто победил, а кто нет. Только и всего.
— Ты прав, Артабан, воды у нас осталось совсем мало, — печально вздохнул Дарий.
— Вряд ли мы найдем воду здесь, повелитель, поэтому самое верное — это возвращаться туда, где есть колодцы, — стоял на своем Артабан. — Только нужно спешить, ведь проклятые ветры могут занесли песком наши старые следы.
Видя, что Дарий благосклонно внимает Артабану, в пользу отступления назад высказались еще двое: Гидарн и Аспатин.
— Государь, если бы наше войско повернуло вспять, завидев войско Скунхи, тогда это можно было бы назвать бегством, — заметил Аспатин. — Но ведь скифского войска перед нами нет.
— Вот именно, — вставил Гидарн. — Скунха, как видно, вознамерился одолеть нас зноем и жаждой. Если наше войско доберется до колодцев, тем самым подлые замыслы Скунхи будут расстроены.
И Дарий повернул войско в обратный путь.
Эта поросшая полынью степь, уходящая к горизонту, казалась теперь Дарию не менее грозным врагом, чем войско саков, так и не встреченное им. Копыта персидских коней топтали пожухлые степные травы и жесткую полынь, горький привкус которой незримо витал в безветрии затухающего дня, оседая на губах всадников.
«Вот она — горечь поражения! — думал Дарий, погоняя своего жеребца. — Я вынужден отступать пред невидимым врагом, имея сильное войско. И войско мое сильно, пока у него есть вода. Без воды все эти люди и кони через три дня станут прахом. Как все просто! Действительно, зачем скифам укрепленные города, если их негостеприимные безводные степи лучше всякой крепости?»
И тут, прервав невеселые думы Дария, на взмыленном коне из передового отряда примчался гонец.
— Царь, у нас на пути стоит войско саков! — крикнул он. Боевые трубы персов заиграли тревогу. Растянувшиеся на марше персидские отряды стали выстраиваться в боевой порядок.
Дарию казалось, что все происходит слишком медленно. Пехота как-то нерасторопно занимает центр и конники без толку суетятся на флангах.
— Почему обозные оказались во второй линии? — высказал Дарий свое недовольство оказавшемуся рядом Артавазду.
— А куда их денешь? — пожал плечами Артавазд. — Укрепленного лагеря у нас все равно нет. Скифы непременно попытаются отбить у нас обоз, так что за ним нужен глаз да глаз.
— Поставь «бессмертных» позади обоза, — приказал Дарий Гидарну, — заодно «бессмертные» будут прикрывать наш тыл.
Вдалеке показалась лавина конных саков, которая катилась по степи с грозным топотом многих тысяч копыт. Над островерхими шапками скифов покачивались бунчуки из конских хвостов, щетинились копья… Степная конница легко преодолевала невысокие холмы и небольшие увалы, подобно стремительной реке, прорвавшей плотину. Когда до персидского войска оставалось не более двух перестрелов, скифы принялись выкрикивать боевой клич. Одновременно заиграли сотни скифских рожков и свистулек, наполнив воздух пронзительными звуками.
Жеребец Дария испуганно запрядал ушами, переступая с ноги на ногу. Будь его воля, конь непременно ударился бы в бегство, спасаясь от этой страшной свистящей лавины, и только сильная рука хозяина удерживала животное на месте.
Царские телохранители тоже как могли успокаивали своих лошадей, напуганных то ли звуками скифских дудок, то ли скифским боевым кличем, то ли всем этим вместе.
В довершение всего зловеще зазвенели, засвистели скифские стрелы, которые непрерывным смертоносным дождем посыпались на головы персов, причем с такого расстояния, что персидские лучники были не в состоянии причинить сакам хоть какой-то урон, ибо их стрелы не долетали до врага. Скифская конница, прекратив свой стремительный бег, замерла на месте на безопасном расстоянии от персидского войска. Скифские всадники обстреливали персов из луков, сменяя друг друга. Воины с опустевшими колчанами отступали в глубь скифской орды. На смену им выдвигались другие с полным запасом стрел.
Дарий был поражен всем увиденным.
Мало того, что скифские луки оказались более дальнобойными, меткость же скифских лучников была просто невероятной. Находясь во второй линии боевого построения, Дарий с ужасом наблюдал, что творится в первой линии его войска, где плотными шеренгами стояла вся персидская пехота. Ни щиты, ни панцири не спасали персов от смертоносных стрел саков. Вся первая линия персов в течение часа пришла в полное расстройство, поскольку всюду громоздились тела раненых и убитых. Погибло много сотников и десятников, поэтому воины, не чувствуя командования над собою, начали оставлять боевые порядки, ища спасения во второй линии, куда не долетали скифские стрелы.
— Надо ударить на саков, покуда они не перестреляли нас как баранов, — обратился к Дарию Артавазд.
Дарий велел трубачам дать сигнал: «Конница, вперед!»
Однако стремительный удар персидских конников пришелся в пустоту. Скифы не менее стремительно подались назад, продолжая на всем скаку отстреливаться из луков.
Покуда основная масса саков отвлекала на себя Дариеву конницу, два больших скифских отряда ударили по флангам персидского войска. Причем скифы больше норовили внести смятение в ряды персов, нежели по-настоящему завязать сражение.
Персидская конница, возвратившаяся из погони за скифами, являла собою довольно печальное зрелище. Щиты всадников и защитные чепраки на лошадях из толстой воловьей кожи были сплошь утыканы скифскими стрелами. Многие воины были ранены. Немало их осталось лежать в степи, это было видно по тем сотням лошадей, что остались без седоков.
Дарий выслушивал Артавазда, который делился впечатлениями после неудачной атаки на саков, когда перед ними появился Артабан верхом на саврасой кобыле, сбруя которой сверкала от обилия золотых бляшек.
— Дарий, — заговорил Артабан голосом, полным тревоги, — сзади на нас во множестве наступают пешие саки. Боюсь, одних «бессмертных» для защиты обоза недостаточно.
Дарий подозвал Гидарна и велел ему отрядить на помощь «бессмертным» еще десять тысяч пехоты.
Пешие саки приближались густыми нестройными толпами, сотрясая короткими копьями и сагарисами[100]. Небольшие щиты саков, обтянутые человеческой кожей, ослепительно сверкали в лучах заходящего солнца.
С другой стороны на персов накатывалась грозная скифская конница.
— Похоже, скифы вознамерились сойтись с нами врукопашную, — проговорил Артавазд и, оставив Дария, поскакал туда, где торопливо образовывали боевой строй конные пасаргады, марды и марафии.
Две конные лавины с оглушительным шумом столкнулись на просторной равнине.
Этот шум, ни с чем не сравнимые звуки яростного конного сражения пробудили в Дарий воинственный пыл. Царь вскочил на коня, собираясь повести в битву своих конных телохранителей. Но в следующий миг два человека вцепились в поводья Дариева коня, удержав его на месте. То были Аспатин и Багапат.
— Повелитель, битва только началась, а ты уже вознамерился рисковать своей жизнью, как будто обстоятельства требуют этого, — сердито выговаривал Дарию Аспатин.
— Так великие цари не поступают, — вторил Аспатину Багапат. — Царь царей должен…
Но Дарий так и не услышал окончания этой фразы. Длинная скифская стрела с черным оперением пробила навылет шею Багапату, и евнух как подкошенный свалился на землю.
— Ты хочешь, чтобы и меня постигла такая же участь? — крикнул Дарий Аспатину, кивнув на мертвое тело евнуха. — Я предпочитаю смерть от меча, но не от стрелы.
Огрев плетью Аспатина, который вовремя закрылся руками, Дарий погнал коня туда, где кипело сражение. За ним помчались триста конных телохранителей.
Саки, нападая, громко вопили, причем их боевой клич не отличался единообразием. Это объяснялось тем, что каждый скифский род обладал своим особым кличем и своей отличительной эмблемой, которая болталась у воина на шее в виде амулета либо была изображена у него на щите или колчане. У некоторых саков лица были раскрашены красной и черной краской. Это означало, что данный воин находится под покровительством своего демона-хранителя.
Дарий столкнулся в битве с одним таким саком и сначала решил, что перед ним страшный даэва, творение Ангро-Манью. Царь метнул в скифа дротик и ранил его в плечо. Размалеванный сак выдернул копье из раны и накинулся на Дария с топором в руке. Отбиваясь, Дарий еще дважды ранил скифа акинаком в руку и бедро, но тот будто и не чувствовал боли. И только стрела, пущенная кем-то из царских телохранителей, наконец сразила насмерть неутомимого врага.
Несколько раз Дарий оказывался на волосок от смерти, то пропустив опасный удар скифского копья, то оказавшись лицом к лицу сразу с тремя разъяренными саками. И всякий раз кто-нибудь из телохранителей спасал царю жизнь, вовремя подставив щит или метко бросив во врага дротик.
Майское солнце близилось к закату, а перелома в битве так и не наступило. В горле у всех першило от песка, пот стекал градом по лицам воинов, и безумно, до одури хотелось пить, пить, пить… Кони ржали, мечи звенели, гортанные кличи разрисованных саков летели к небу… То был кромешный ад.
Обширное пространство степного раздолья, где перемешались конные и пешие массы, гремя оружием и воинственно завывая, было похоже на взбаламученный океан, где вместо волн бились отряды всадников, а взлетающие водяные брызги заменялись тучами стрел и дротиков.
Небо, затянутое белым пологом туч, и земля, одетая скудной степной растительностью, разделялись на горизонте широкой линией ярко-красного заката, подсвеченного сверху розовато-сиреневой дымкой. На фоне этой дымки мрачно вздымались степные курганы, укрытые тенью близкой ночи, на вершинах которых продолжается битва. Когда все вокруг уж клонилось ко сну, когда таинственная ширь степей, казалось, замирала в ожидании ночного покоя, неким вызовом меркнущим звукам и краскам засыпающей Природы являлась эта долгая жестокая сеча озлобленных мужчин.
Саки не желали уступать персам ни своей свободы, ни воинской славы. Войско царя Дария было для саков добычей, угодившей в расставленные силки. Степные воины топтали конями, рубили и сминали своих врагов, которым было некуда бежать, но которые ни в какую не собирались сдаваться, предпочитая продать свою жизнь дороже. Слепая ярость сошлась лоб в лоб с безудержной жестокостью, и катились по сухой истоптанной траве отрубленные головы персов и саков, лежали вперемежку туши убитых коней и тела павших воинов: обоюдная свирепость скифов и персов толкала их к единственному и неизбежному завершению подобного кровопролития — взаимному уничтожению.
Меркли яркие отсветы далекого заката. Шла ночь.
И продолжалась битва…
Однажды вечером Атосса, ложась спать, обнаружила на своем ложе черного ядовитого скорпиона. Хорошо, что верная служанка Атута не растерялась, пронзила мерзкую тварь острой спицей и сожгла ее в жаровне с раскаленными углями.
Атосса понимала, что скорпион оказался в ее опочивальне вовсе не случайно, что, скорее всего, это чей-то злой умысел. Подозрения Атоссы пали на Статиру.
Статира и раньше всячески выказывала Атоссе свою неприязнь. А с той поры, как Дарий ушел в поход на саков-тиграхауда, Статира и вовсе осмелела, тем более что наместником Вавилона опять стал ее отец.
Как-то раз столкнувшись с Атоссой в одном из переходов дворца, Статира с нескрываемой ненавистью бросила ей в лицо такие слова: «Душа Илтани жаждет отмщения. Скоро, дорогая моя, ты познаешь на себе ее месть».
Евнух Артасир, сопровождавший царицу, слегка побледнел от этих злобных слов. Впрочем, Статира не обратила на евнуха внимания, сверля Атоссу неприязненным взглядом.
Атосса же даже бровью не повела, хотя сразу сообразила, что Статира именно ее подозревает в убийстве Илтани.
Бледность Артасира не укрылась от внимательной Атоссы. И она не преминула высказать евнуху свое недовольство, оставшись с ним с глазу на глаз.
— Артасир, — сказала царица, — у тебя хватило духу разрубить на части мертвую Илтани. Так имей же мужество не трястись от страха и не меняться в лице при одном упоминании имени той девки. Все давно прошло и забыто.
Артасир в тот раз несмело возразил: мол, прошло-то прошло, но Статира-то ничего не забыла…
Скорпион, неизвестно как оказавшийся на постели у Атоссы, тоже был свидетельством того, что Статира ничего не забыла и готова жестоко мстить.
— Госпожа, а ты уверена, что это по воле Статиры тебе подбросили в спальню скорпиона? — спросил евнух уже на другое утро, когда Атута поведала ему о случившемся.
— Уверена, — жестко ответила Атосса. — Здесь, во дворце, у меня лишь один враг — это Статира. Она не может простить мне моего первенствующего положения подле Дария.
Уже пыталась меня отравить с помощью Илтани, у которой мне удалось вырвать признание благодаря находчивости Атуты. Атута прирезала ту негодяйку, иначе еще неведомо чего от нее было бы ожидать. Похоже, Статира сумела подкупить кого-то из моих слуг, иначе как скорпион попал бы на мое ложе?
Атута, присутствующая при этом разговоре, сказала:
— Госпожа, мы с Артасиром рано или поздно выследим того, кого смогла подкупить Статира.
— Кто знает, что ей еще взбредет в голову, — мрачно промолвила Атосса, — лучше сделать это побыстрее. Хотя, я думаю, самое верное — это вырвать зло с корнем. Вернее, вырвать сам корень зла.
— Что ты имеешь в виду, о госпожа? — испуганно пролепетал Артасир, догадываясь подспудно, на что намекает царица, но еще не желая верить в это.
— Необходимо убить Статиру, — непреклонным тоном заявила Атосса. — Причем убить так, чтобы это было похоже на смертельную болезнь либо на несчастный случай.
Атута восприняла слова Атоссы с невозмутимым спокойствием, — Артасир же принялся жаловаться царице на свои больные ноги, слабое зрение, одышку, на то, что ему в шестьдесят лет не под силу заниматься такими делами.
— Но никому другому я не могу довериться, только вам двоим, — с грустью промолвила Атосса.
— Это, конечно, большая честь для нас с Атутой — такое доверие, — сказал Артасир, — но эта честь чревата для нас самыми печальными последствиями. Госпожа, лучше бы в отсутствие Дария не трогать Статиру. Гобрий, ее отец, сейчас всесилен, и в его власти разыскать и покарать убийц дочери, как бы знатны те ни были.
— Потому-то и следует убить Статиру без крови и шума, — упрямо проговорила Атосса, — и непременно без всякого яда. Подумайте, как это сделать. — Атосса помолчала и добавила, глядя на евнуха и служанку: — Если, конечно, вам дорога моя жизнь.
— Твоя жизнь, госпожа — это и наша жизнь, — сказала Атута. — Мы служим тебе, и значит столь же ненавистны Статире.
— Приходится признать с прискорбием, — согласился с Атутой Артасир, качая лысой головой, — она может убрать и нашу царицу, и нас заодно… Мы должны обдумать, как вырвать этот корень зла.
— Вот и договорились, — бодрым голосом подвела итог Атосса. — Не расстраивайся, Артасир. Это будет твоя последняя жертва, обещаю. Ты и впрямь слишком стар для таких дел.
В последующие несколько дней Атута и Артасир ломали голову над тем, как умертвить Статиру незаметно для окружающих ее слуг и со всеми признаками несчастного случая. Евнух под разными предлогами проникал в покои Статиры, стараясь определить, можно ли там спрятаться днем, чтобы напасть на Статиру ночью. Он приглядывался к ее слугам, желая выявить явных ее любимцев, а также новичков, которых в случае чего можно было бы обвинить в ротозействе и даже в пособничестве злому року. Всем увиденным и услышанным в покоях Статиры Артасир делился с Атутой, более изощренный ум которой старался измыслить, как и где лучше всего совершить задуманное Атоссой злодеяние.
От дубинки и удавки пришлось отказаться сразу, ибо разбитая голова жертвы, след веревки на ее шее неизменно могут свидетельствовать об убийстве. Пришлось отказаться и от попытки утопить Статиру в бассейне, поскольку она никогда не купалась в полном одиночестве, с нею неизменно была Пармиса или кто-нибудь из рабынь. Напасть на Статиру во время ее прогулки по дворцовому парку тоже было невозможно, ибо в одиночку Статира опять-таки не гуляла.
Артасир все больше склонялся к мысли, что самое надежное средство — все-таки яд. Атута не соглашалась с ним. Решительно возражала против яда и Атосса. Царица опасалась мстительности Гобрия, который ныне был действительно всесилен. С таким врагом Атоссе при всем ее желании было бы не справиться.
Наконец Атута придумала хитроумный способ умерщвления Статиры. Она открыла его Атоссе, та одобрила замысел своей верной служанки. Оставалось лишь ждать подходящего момента.
И момент этот вскоре представился.
…После полуденной прогулки в парке Пармиса ненадолго рассталась со Статирой, намереваясь переодеться. Они договорились встретиться вновь в покоях Статиры, чтобы вместе разучить новую песню, услышанную из уст рабыни-армянки, недавно подаренной Статире отцом.
У Статиры был изумительный голос, слушать его было истинное наслаждение. Пармиса, не устававшая восхищаться старшей подругой, любила аккомпанировать ей на флейте или дутаре.
Направляясь к себе, Статира очутилась в узком коридоре лицом к лицу с евнухом Артасиром.
У того был такой расстроенный вид, что Статира невольно замедлила шаг, пожелав узнать причину его печали.
— О добрая госпожа, — унылым голосом проговорил Артасир, низко кланяясь Статире. — Я взываю к тебе о помощи. Атосса собирается погубить меня.
— За что погубить, Артасир? — поинтересовалась Статира.
Артасир понизил голос:
— За то, что вчера ночью я узнал одну из тайн царицы, О, я хорошо знаю Атоссу! Она может простить мне многое, но только не это. Спаси меня, добрая госпожа!
Артасир упал на колени, прижав руку Статиры к своему лбу. У персов то был жест человека, отдающего себя во власть другому человеку.
У Статиры от любопытства загорелись глаза. Она схватила евнуха за руку и потащила за собой, бормоча на ходу:
— Конечно, Артасир, я помогу тебе. Обещаю тебе свою защиту!
Они вошли в комнату, примыкавшую к трапезной, из которой доносились голоса рабынь, но здесь Статире что-то не понравилось, и она повлекла Артасира дальше, продолжая успокаивать его как маленького ребенка. Наконец Статира остановилась в небольшой уютной комнатке, из которой одни двери вели в ее опочивальню, другие — в трапезную и комнату отдыха.
— Ну, Артасир, садись и рассказывай, — властным тоном приказала Статира, указав евнуху на низкий табурет в изножье своего кресла, на которое уселась сама.
— Что рассказывать, о божественная? — пролепетал слегка запыхавшийся Артасир, не смея сесть.
— Тайну Атоссы, — нетерпеливо уточнила Статира.
— Но… — начал было евнух, переминаясь с ноги на ногу.
— Иначе я не смогу тебя защитить, — Статира угрожающе сузила свои красивые глаза под длинными ресницами.
— О, я несчастный! — запричитал Артасир, схватившись за голову. — Как мне уцелеть меж двух пантер? О боги, помогите мне!
— Боги тебе не помогут, — безжалостным голосом произнесла Статира, — тебе могу помочь лишь я. И только если ты поведаешь мне тайну Атоссы. Смелее же, Артасир. Мы здесь одни.
— О госпожа, ты ведь не обманываешь меня, — мямлил евнух, став на четвереньки и подползая к Статире с явным намерением облобызать ей туфли. — Я хочу сказать, что от меня живого больше пользы. Пусть я стар, зато умудрен жизнью, знаю многие лечебные снадобья и заклинания от сглаза…
Артасир подполз к сидевшей в кресле Статире и принялся покрывать поцелуями ее ноги, начав с туфель и постепенно подымаясь к коленям молодой женщины, скрытым длинным платьем.
Статира наблюдала за Артасиром с презрительной полуусмешкой на устах и с холодной неприязнью в глазах. Ей всегда нравилось раболепство, а уж раболепство Артасира было приятно ей вдвойне.
Статира не заметила, как из-за дверной занавески у нее за спиной бесшумно выскользнула Атута с небольшим блюдом фруктов в руках. Поставив блюдо прямо на пол, Атута метнулась к Статире и, схватив ее за волосы, запрокинула ее голову назад и крепко зажала пальцами ее нос.
И тут Артасир с силой ударил Статиру кулаком в живот, чтобы сбить дыхание, затем схватил ее за руки и всем телом навалился на ее ноги.
Задыхаясь, Статира широко открыла рот.
В тот же миг Атута сунула ей в горло крупную сливу.
От страха у Статиры глаза едва не вылезли из орбит. Она забилась, задергалась, пытаясь вырваться. Слива в дыхательном горле душила ее, от удушья сжимался мозг и сердце, но Статира все еще сопротивлялась убийству, билась в конвульсиях с удвоенной силой. Атута и Артасир вдвоем едва могли удержать сильную женщину, полную жизни и не желавшую умирать.
Наконец тело Статиры в кресле обмякло, руки повисли как плети.
Артасир, взмокший от пота, поднял на Атуту испуганные глаза, вопрошая взглядом: не пора ли спасаться бегством?
Атута сделала небрежный кивок головой: «Можешь убираться!» Евнух на негнущихся ногах попятился от бездыханной Статиры, нечаянно опрокинув табурет и едва не свалившись на пол. Глаза его блуждали как у помешанного, из широко открытого рта с шумом вырывалось сиплое дыхание. У него был вид человека, чудом избежавшего смертельной опасности.
Оставшись одна, Атута уложила Статиру на пол возле опрокинутого кресла, рядом рассыпала сливы, яблоки и алычу, тут же бросила перевернутое серебряное блюдо.
Перед тем как уйти, Атута приложилась ухом к груди Статиры: еще раз удостоверилась, что та мертва.
Пармиса переполошила истошными криками весь гарем, когда вошла в покои Статиры и обнаружила ее бездыханное тело.
Гобрия в Вавилоне не было, он ненадолго уехал в Сузы. Поэтому обстоятельства смерти Статиры расследовал дворецкий. Извлеченная из горла Статиры слива убедила всех, будто дочь Гобрия задохнулась, подавившись непрожеванным плодом.
— То ли она неудачно запрокинула голову, когда ела сливы, то ли ловила подброшенную сливу ртом, и та проскочила ей прямо в горло, перекрыв дыхательную трахею, — рассказывал дворецкий вернувшемуся из Суз Гобрию. — Она даже не смогла позвать никого на помощь — и задохнулась.
Тело Статиры было забальзамировано и отправлено в Пасаргады, где и было погребено в царской усыпальнице.
Из скифских степей персидское войско вернулось с победой. Дарий привез в Вавилон плененного царя саков-тиграхауда.
Несмотря на царящее вокруг веселье, Дария снедала тоска. Смерть Статиры была воспринята им как высшая несправедливость, как кара богов. Только потеряв любимую женщину, Дарий смог осознать, как много она для него значила, как ему будет ее не хватать.
Атосса все видела и все понимала. Желая хоть как-то отвлечь супруга от печальных дум, она попросила рассказать, каким образом ему удалось победить непокорных саков.
Был вечер.
Супруги прогуливались во внутреннем дворике, обсаженном пальмами.
В душном безветрии подкрадывающейся летней ночи было разлито некое торжественное безмолвие, изредка нарушаемое перекличкой стражи на дворцовых стенах и башнях.
Дарий поведал Атоссе про коварного Ширака, про долгий путь через степи и по пустыне, про тяжелейшую битву с саками на безводной полынной равнине…
— Сколько буду жить, столько буду помнить эту битву; — Дарий глубоко вздохнул. — Мне доводилось сражаться со многими народами, но более храбрых воинов, чем саки, я не встречал, клянусь Ахурамаздой. Я также не видел более умелых наездников, нежели скифы. И более метких стрелков из лука я тоже не видел.
Атосса спросила, как погиб преданный им евнух Багапат.
— Багапат пал от скифской стрелы, — ответил Дарий. — Для евнуха это очень мужественная смерть. Я распорядился похоронить его со всеми почестями. Вот только вряд ли кто-нибудь будет совершать поминальные возлияния на могиле Багапата, затерянной в степях вдали от троп и дорог.
— Как же тебе удалось взять в плен Скунху? — вновь спросила Атосса.
— Во время битвы на меня напал молодой сак и чуть не ранил копьем, — охотно стал рассказывать Дарий. — Я сбил храбреца с коня, а мои телохранители взяли его в плен, по золотой пекторали[101] у него на груди распознав, что это знатный воин. Оказалось, тот скиф был не просто знатен, но являлся сыном самого Скунхи.
Когда битва прекратилась, Скунха стал предлагать мне выкуп за сына. Я согласился вернуть ему сына в обмен на безусловную покорность саков-тиграхауда персидскому царю. Скунху же такие условия не устроили, он отважился на новую битву, в которой сам угодил в плен, когда под ним убили коня. Это Ариасп захватил Скунху, — горделиво добавил Дарий. — Я горжусь своим братом!
— И что же было дальше? — поинтересовалась Атосса.
— Сакам пришлось покориться. Я поставил царем над саками-тиграхауда сына Скунхи, а самого Скунху взял в заложники. Так мне будет спокойнее. Вряд ли его сын станет разорять набегами мои земли, зная, что Скунха у меня в руках. Сыновняя почтительность у скифов необычайно развита.
— А можно ли мне увидеть этого легендарного Скунху? — несмело попросила Атосса.
— Увидишь. — Дарий с улыбкой обнял жену за плечи. — Завтра. Только не удивляйся, он — дикарь.
Встреча Атоссы со Скунхой была обставлена Дарием без всякой напыщенности и излишних мер предосторожности. Царь пригласил вождя саков на завтрак, где должны были присутствовать Атосса и Аспатин.
Для Дария был поставлен небольшой овальный стол. Напротив царя за таким же овальным столом сидел Скунха. Аспатин и Атосса расположились сбоку, за отдельным невысоким столиком.
Атосса не могла оторвать глаз от скифа, внешность которого была не просто необычна, она как нельзя более подходила к складу характера и образу мыслей этого человека.
У Скунхи были длинные светлые волосы с желтым отливом и длинная борода, причем борода была гораздо светлее волос. Ни волосы, ни борода скифа не были завиты, как это было принято у персов и мидян. Большие, заметно удлиненные к вискам выразительные глаза не то песочного, не то серо-зеленого цвета с ослепительно-белыми белками смотрели прямо и независимо из-под густых черных ресниц. Рот Скунхи был властно очерчен, над ним нависал острый прямой нос, форма которого смотрелась безупречно и в фас и в профиль. Голова скифского царя крепко сидела на короткой шее, которую с трудом можно было разглядеть из-за длинных волос и густой бороды. Широким плечам скифа было явно тесновато в том новом голубом кафтане, что подарил ему Дарий.
Скунха неплохо говорил по фарси. Причем голос у него, несмотря на столь мужественную внешность, был довольно тонкий, почти как у женщины или у евнуха. И руки Скунхи были на удивление маленькие, с довольно изящными пальцами, что как-то не очень вязалось с его богатырскими плечами и широкой грудью.
Взглянув на Атоссу всего один раз, Скунха безошибочно определил, сколько ей лет и сколько раз она рожала.
Царица смутилась и опустила глаза, потому что пленник совершенно точно назвал не только ее удачные роды, но и подстроенные опытными повитухами выкидыши. Было это в ту пору, когда Атосса была женой Камбиза и не желала иметь детей от мужа-деспота.
— Лет Атоссе действительно двадцать семь, а вот с ее родами ты ошибся, друг Скунха, — улыбнулся ни о чем не догадывающийся Дарий. — Она родила мне пока одного сына и одну дочь.
Скунха внимательно посмотрел на Дария, затем перевел взгляд на его жену — но ничего больше не сказал. Однако по его лицу было видно, что он остался при своем мнении.
Разговор за завтраком поддерживали в основном Дарий и Аспатин. Атосса молчала. Скунха изредка вставлял слово или короткую фразу. В его немногословности усматривалась неприрожденная замкнутость, но привычка говорить только по делу, в бесполезных же разговорах Скунха предпочитал не участвовать.
Дарий, убедившись в мудрости Скунхи, стал довольно часто приглашать его на совет.
Скунха никому не пытался навязывать свое мнение. На царских совещаниях он помалкивал, до тех пор, пока Дарий не обращался к нему, прося высказаться.
Так было и на совете, когда решалась судьба лидийского сатрапа Оройта. Дарию было известно о злодеяниях Оройта и о его намерении захватить трон Ахеменидов. Царю было ведомо и о том, что Оройт готовится к войне с ним. Сатрап понимал, что в своих притязаниях зашел слишком далеко и что на царскую милость ему рассчитывать нечего. Под властью Оройта, после убийства им сатрапа Вифинии, оказались все приморские области с богатыми торговыми городами.
Дарий спросил своих советников, как ему следует вести войну с Оройтом, при этом не разоряя тамошние цветущие земли и не настраивая против себя местные племена, из которых Оройт наверняка успел набрать наемников в свое войско.
Военачальники давали Дарию всевозможные советы, которые в общем и целом сводились к одному: раз уж войны с Оройтом не избежать, то здесь любые средства хороши. Главное — это уничтожить лидийского сатрапа.
Наконец Дарий попросил Скунху высказать свое мнение.
— На моей родине, если вдруг какой-то военачальник выражает непокорность царю, царь просто-напросто отдает тайный приказ ближайшему окружению непокорного военачальника, и того убивают его же воины, — сказал скифский вождь. — Саки считают власть царя священной. А разве у персов не так?
— И у персов так же, — ответил Аспатин, — но дело в том, что в войске Оройта много наемников-чужеземцев, коим чужды персидские обычаи.
— Однако телохранители у Оройта сплошь персы, и в его канцелярии писцами служат тоже персы, — вставил Дарий, которому пришелся по душе совет Скунхи. — Неужто для этих людей приказ царя ничего не значит?
— К сожалению, повелитель, нам неизвестно, насколько предано Оройту его ближайшее окружение, — промолвил Аспатин, — и так же неизвестно, насколько люди Оройта преданы тебе.
— Значит, нужно выяснить это, — повелел Дарий.
Было решено отправить в Сарды гонца с письмом, в котором будет приказ Дария умертвить Оройта. Поскольку письмо непременно сначала попадет в руки секретаря для перевода его с арамейского на фарси, стало быть, секретарь первым ознакомится с царским приказом и будет обязан действовать.
— Если царское повеление не будет исполнено доверенными людьми Оройта, тогда придется начинать с Оройтом открытую войну, — сделал вывод Аспатин.
С этим выводом согласились все царские советники. Дарий вновь взглянул на Скунху:
— А что скажешь ты, друг мой?
— У скифов нет письменности, мы отдаем лишь устные послания, — ответил Скунха. — Когда скифский царь через своего гонца передает кому-то нож, этот человек обязан умертвить себя сам, иначе позор падет на него и на всех его родственников.
— Оройт не станет себя убивать, — убежденным тоном заявил Аспатин.
— Тогда это должен сделать царский гонец, — сказал Артафрен, присутствовавший на совете, но по молодости лет не имевший права голоса.
Дарий осуждающе взглянул на брата. — Даже если гонцу удастся убить Оройта, он вряд ли выберется живым из Сард. Люди Оройта непременно настигнут его.
— Главное, чтобы гонец прикончил Оройта, остальное неважно, — небрежно обронил Артафрен.
— Хорошо, брат, — Дарий кивнул. — Пусть будет потвоему. Я отправлю в Сарды гонца с приказом убить Оройта. И этим гонцом будешь ты.
Воцарилось напряженное молчание.
Советники не смели взглянуть на Дария, не смели посмотреть на Артафрена. Лишь Аспатин и Скунха взирали то на царя, то на его брата, пораженные услышанным.
— Я с радостью выполню твое поручение, о повелитель, — с поклоном произнес Артафрен.
В его глазах не было ни растерянности, ни страха.
Аспатин, понимая, что Дарием движет раздражение и что впоследствии он может пожалеть о своем поступке, сделал все возможное, чтобы Артафрен уцелел. Аспатин до мелочей продумал все действия Артафрена и вручил ему не одно, а целых три письма.
— Будешь вручать письма секретарю не все сразу, а одно за другим по мере того, как он прочитает их, — напутствовал Аспатин. — Сначала вручишь папирус, перевязанный синей лентой, затем — папирус с красной лентой. И наконец последним — свиток с белой лентой.
— И что дальше? — спросил Артафрен.
— Если содержание писем возымеет действие на секретаря, значит тебе не придется убивать Оройта. Он будет убит своими же слугами, — пояснил Аспатин. — Если же не возымеет, тогда ты скажешь, что у тебя есть еще устное послание к Оройту. И оставшись с Оройтом наедине, ты убьешь его.
Вместе с Артафреном Аспатин послал в Сарды своего слугу, очень ловкого воина, дабы тот при любых обстоятельствах помог Дариеву брату выбраться живым из дворца сатрапа.
Оройт давно ожидал посланца от Дария, поэтому, услышав про гонцов из Вавилона, он велел без промедления привести их в свою канцелярию. Сам поспешил туда же, снедаемый тревогой и любопытством. Вместе с Оройтом пришли двадцать его телохранителей. Все они были персами, как и старший секретарь, который развернул первый папирус и прочел Оройту его содержание.
Грамота гласила: «Царь Дарий, сын Гистаспа, из рода Ахеменидов, которому Ахурамазда помог сохранить от развала державу Кира и победить саков-тиграхауда, говорит так…»
Артафрен вручил секретарю второй папирус, перетянутый красной лентой.
Пока секретарь разворачивал свиток, Артафрен успел заметить, с каким почтением относятся телохранители Оройта к царским грамотам и тем более — к их содержанию.
Следующий папирус гласил: «Персы! Царь Дарий запрещает вам служить телохранителями Оройта».
Услышав такое из уст своего секретаря, Оройт от растерянности открыл рот. Удивление сатрапа переросло в негодование, когда его телохранители все как один сложили свои короткие копья к ногам Артафрена.
Артафрен же, увидев, что люди Оройта повинуются царскому приказу, ободрился и подал секретарю последнюю грамоту, в которой было написано:
«Царь Дарий повелевает персам в Сардах умертвить изменника Оройта».
Едва лишь телохранители услышали это повеление, они обнажили свои короткие мечи и убили сатрапа на месте.
Рабы и сокровища Оройта были доставлены Артафреном в Вавилон.
Дарий на радостях назначил своего младшего брата сатрапом Лидии.
В ту же пору произошел вот какой случай.
Однажды Дарию доложили, что у ворот дворца вот уже несколько дней сидит странный человек, который называет себя благодетелем царя.
Стражи пытались прогнать чудака, который на фарси-то разговаривает еле-еле, а набивается в друзья к персидскому царю, но незнакомец пригрозил им гневом Дария, если ему нанесут хотя бы малейшую рану.
— Какого племени этот человек? — поинтересовался Дарий у начальника стражи.
— Кажется, он грек, — прозвучал ответ.
Дарий удивился еще больше.
— Кто этот грек, которому я обязан благодарностью? Ведь я лишь недавно занял царский трон, и за это время ни один грек не посетил меня. По-моему, я ничем эллинам не обязан. Впрочем, приведите этого человека. Я посмотрю, чего он добивается своими словами и своей настойчивостью.
Когда стражи ввели незнакомца в царские покои, а толмачи стали расспрашивать его, кто он и почему именует себя царским благодетелем, сидевший на троне Дарий никак не мог вспомнить, где он видел это лицо. В том, что они раньше встречались, Дарий был абсолютно уверен. Царь старательно напрягал память, воскрешая события последних нескольких лет. И только когда незнакомец назвал свое имя — Силосонт, сын Эака, — Дарий вдруг вспомнил давний эпизод из своей жизни.
Было это шесть лет назад.
Во время египетского похода, когда Дарий служил телохранителем Камбиза и как-то прогуливался по рынку в Мемфисе, ему повстречался греческий купец в красивом алом плаще. Дарий так прельстился плащом, что стал упрашивать купца продать его за любые деньги. На что грек ему сказал: — Я не продам тебе плащ, но могу подарить его, коли уж ты так хочешь его иметь. Но только и ты в будущем не откажи мне в просьбе, если я приду к тебе как проситель.
Дарию тогда очень понравился и поступок, и слова незнакомца. Он заключил с ним союз дружбы, узнав его имя и назвав ему свое.
Кто бы мог подумать, что несколько лет спустя судьба вновь сведет их вместе!
— Силосонт, я узнал тебя, — сказал Дарий, жестом удаляя стражу. — Ты сделал мне подарок, когда у меня не было никакой власти. Правда, подарок этот незначительный, но моя благодарность будет такой же, как если бы теперь я получил от тебя великий дар. Я помню наш с тобой уговор. Проси у меня щедрой награды. Я одарю тебя без счета золотом и серебром, дабы тебе не пришлось раскаиваться в том, что ты однажды сделал добро Дарию, сыну Гистаспа.
— Государь, не дари мне ни золота, ни серебра, но освободи и пожалуй мне родной город Самос, где ныне, после убийства Оройтом моего брата Поликрата, властвует наш раб, — ответствовал на это Силосонт. — Отдай мне этот город, государь, но только без кровопролития и не обращая жителей в рабство.
Дарий пожелал обсудить это за обедом, как было принято у персов.
— Будь моим гостем, друг мой, — сказал царь Силосонту. Кроме Силосонта вместе с Дарием обедали Аспатин и Отана.
Заведя речь о Самосе, Дарий стал расспрашивать Силосонта о его брате Поликрате, который был союзником Камбиза в войне против Египта.
— Я слышал много хорошего о тиране Поликрате, — молвил Дарий, — но одновременно и немало плохого. Что это был за человек? И чем он досадил Оройту, почему тот казнил его?
— Объяснение тому простое, государь, — отвечал Силосонт. — Все те, кому Поликрат сделал добро, превозносили его
Как бы то ни было, государь, я признателен тебе за то, что ты наказал Оройта по заслугам. И буду еще более признателен, если ты даруешь мне во владение торговый порт Самос, где я и брат родились и выросли.
Дарий заверил Силосонта, что непременно сделает его правителем Самоса.
Царь обратился к Отане:
— Ты доказал мне свою преданность, друг Отана, выступив со мной в поход на саков. В связи с этим хочу попросить тебя еще об одном одолжении. Ведь ты в ближайшие дни намерен возвратиться в Каппадокию. Не мог бы ты удлинить свой путь и направиться в Каппадокию морем и посетить Самос? Я мог бы, конечно, приказать Артафрену заняться этим делом, благо его сатрапия отделена от Самоса узким проливом, но боюсь, мой брат не сможет удержаться от кровопролития, а именно этого больше всего не желает мой друг Силосонт.
Отана сказал Дарию, что с большой охотой поможет Силосонту утвердиться в Самосе, поскольку дорожит царским доверием и царскими друзьями.
Не прошло и трех дней, как Отана во главе отряда преданных ему воинов выступил из Вавилона на запад. Вместе с Отаной двинулся в путь и Силосонт, которому Дарий подарил двух рабов, коня и полный кошель серебряных монет.
Отряд Отаны довольно быстро добрался до большого города Милета, расположенного на малоазийском берегу Эгейского моря. Милет был основан ионийцами[102]. Ионийцы же построили еще несколько городов на берегу моря, неподалеку от Милета. Со временем эта часть малоазийского побережья стала называться Ионией.
В Милете правил тиран Гистией, отличавшийся изворотливостью ума и крайней беспринципностью. В недавнем прошлом Гистией слыл среди сограждан человеком честным и справедливым. Он часто выступал в суде и в народном собрании с речами в защиту угнетенных и обездоленных, а таких в Милете всегда было много. И вот однажды граждане Милета решили поручить Гистиею составить законы для родного города, дабы впредь пред правосудием все были равны: и богатые, и бедные.
Гистией попросил у сограждан денег на дорогу, чтобы, по его словам, посетить соседние государства и взять из тамошних законов все самое полезное. Сограждане снабдили Гистиея деньгами, дали ему корабль и проводили в дальний путь. Каково же было удивление и негодование жителей Милета, когда Гистией вернулся в родную гавань уже на нескольких кораблях и с большим отрядом наемников. Так Гистией стал тираном.
Впрочем, законы для Милета Гистией все же написал. И написав, велел вмуровать стелу с текстом законов в фундамент своего дома. После чего Гистией словно в насмешку говорил согражданам, будто он самый рьяный законник на свете, ибо дом его стоит на законной основе, а сам он спит, ест и пьет ежедневно и еженощно, опираясь на закон.
С этим-то человеком встретились Отана и Силосонт, чтобы попросить у него корабли для переправы войска на остров Самос.
Гистией исправно платил дань персидскому царю, вернее, лидийскому сатрапу, поскольку Иония входила в состав Персидского царства еще со времен Кира Великого. Милетский тиран согласился дать корабли и провиант за умеренную плату. Тайным желанием Гистиея было войти в доверие к царю Дарию, чтобы в будущем иметь выгоды от этого. Гистией был поражен неслыханной щедростью и благородством Дария, ответившего таким благодеянием на пустяшную давнюю услугу Силосонта.
Силосонт, гордясь своей дружбой с Дарием, сам поведал Гистиею про историю с плащом.
Стараясь выказать свое рвение и заинтересованность в успехе порученного Дарием дела, Гистией тоже отплыл к Самосу на одной триере[103] с Отаной и Силосонтом. Отана был рад этому, поскольку Гистией хорошо знал близлежащие проливы и острова, неплохо предсказывал перемены в погоде и потому мог быть полезен. Персы были плохими мореходами, поэтому помощь Гистиея была как нельзя кстати. Небольшое войско Отаны уместилось вместе с лошадьми на двадцати грузовых и тридцати военных кораблях.
Путь по морю от Милета до Самоса занял полдня.
По совету Силосонта персы высадились на пустынном берегу и подошли к городу самосцев со стороны суши, в то время как триеры милетцев заперли самосскую гавань с моря.
Власть на Самосе принадлежала Меандру, бывшему вольноотпущеннику и секретарю Поликрата, который за четыре года правления успел не только озлобить против себя сограждан, но также поссорился с родными братьями, изгнав их с острова, а самого младшего, Харилая, посадил в темницу. Когда персы появились у городских стен, никто из самосцев не взялся за оружие, несмотря на отчаянные призывы Меандра. Персы беспрепятственно вошли в город и расположились станом на агоре[104].
Меандр со своими наемниками укрылся на акрополе.
Раздувшийся от гордости Силосонт вызвал Меандра на переговоры, которые состоялись возле ворот цитадели.
За спиной Меандра стояли, прикрывшись большими круглыми щитами, двадцать наемных гоплитов[105], на шлемах которых колыхались черно-белые султаны из конского волоса.
Позади Силосонта длинными шеренгами выстроились около двухсот персидских лучников и метателей дротиков. Воины Отаны были в митрообразных войлочных колпаках и длинных цветастых кафтанах с широкими рукавами, поверх которых были надеты кожаные панцири с бронзовыми бляшками. Над головами персов грозно вздымалось их знамя в виде позолоченного круга с орлиными крыльями и хвостом, в центре круга виднелась медная фигурка лучника.
Силосонт, облаченный в медный панцирь и бронзовые поножи, поигрывая веточкой мирта — знаком мирных намерений, — небрежной походкой приблизился к Меандру, который заметно трусил, видя многочисленность персов и их воинственный настрой.
— Ну что, стилистическая задница, вот я и вернулся на Самос, как обещал тебе когда-то. Помнишь? — говоря это, Силосонт презрительно улыбался, с высоты своего роста взирая на коротконогого Меандра.
Меандр натужно кашлянул, прочищая горло, и мрачно заметил:
— Мне надо было прикончить тебя как ядовитого паука. Зря я позволил тебе и твоему брату уйти в изгнание. Послушай, Силосонт, как ты сумел склонить на свою сторону персов, казнивших Поликрата, твоего старшего брата?
— Да, задоподобный Меандр, вся твоя жизнь — сплошная ошибка, — с притворной грустью произнес Силосонт. — Ты никчемный человек! Мне жаль тебя, если честно. Эти воины даны мне царем Дарием. — Силосонт небрежно кивнул через плечо. — Почему, спросишь ты? Да потому, что царь Дарий мой давний друг и гостеприимец.
У простоватого Меандра от изумления отвалилась нижняя челюсть.
— Даже не знаю, что мне делать с тобой и с этими несчастными, — промолвил Силосонт, указав миртовой веткой на гоплитов Меандра. — Откуда ты их понабрал?
Видя испуг и явное замешательство Меандра, Силосонт наслаждался произведенным на него эффектом.
Меандр хотел что-то сказать, но запнулся на полуслове, отгоняя от себя крупного овода.
— Что ты там проблеял? — слегка повысил голос Силосонт. — Выражайся внятнее!
— Я не хочу, чтоб пролилась кровь, Силосонт, — пробормотал Меандр. — Я готов сдать тебе акрополь[106] с условием, что ты позволишь уйти мне и моим людям.
— Сокровища моего брата ты, конечно, намерен забрать с собой, — с насмешливой язвительностью спросил Силосонт. — Признайся, плут.
— Мне ведь надо будет на что-то жить на чужбине, — оправдываясь, выдавил из себя бывший секретарь, — но часть золота я оставлю тебе, Силосонт. Обещаю.
— Вот это другое дело! — Силосонт похлопал Меандра по плечу. — Я вижу, ты еще не совсем конченый человек. Так и быть, я позволю тебе убраться с Самоса. Но перед этим ты должен заключить мирный договор с военачальником персов.
— А это еще зачем? — опасливо спросил Меандр.
— Чтобы персы не считали Самос враждебным городом, — пояснил Силосонт. — У варваров так принято.
После некоторых колебаний Меандр согласился с этим.
Силосонт велел Меандру принести из крепости горсть земли и сосуд с водой: для персов это были знаки безусловной покорности.
Обладавший изрядной скупостью, Меандр в душе опасался, что ему придется делиться Поликратовым золотом еще и с персами, поэтому он несказанно обрадовался тому, что сказал Силосонт. Меандр удалился в крепость и скоро вернулся обратно, неся в руках гидрию[107] с водой и небольшой мешочек с землей.
По знаку Силосонта от персидского отряда отделился воин в блестящем чешуйчатом панцире и островерхом мидийском шлеме. При каждом шаге на его невысоких кожаных сапожках без каблуков позванивали крошечные медные погремушки в виде виноградных гроздьев, укрепленные на голенищах. На правом боку у воина висел кинжал в посеребренных ножнах, за плечом виднелся колчан со стрелами, в руке было короткое копье.
— Это Отана, полководец Дария, — сказал Силосонт Меандру. — Сейчас он будет говорить с тобой.
То же самое Силосонт сказал на фарси подошедшему Отане, представив ему Меандра.
Повинуясь тому, что говорил ему Силосонт, Меандр вручил Отане сосуд с водой и мешочек с землей. Затем Меандр поклялся эллинскими богами, что не станет причинять вреда персам ни днем, ни ночью, ни на суше, ни на море. Такую же клятву произнес Отана, призвав в свидетели Ахурамазду и всех богов-язата.
Силосонт переводил на греческий язык все сказанное Отаной, чтобы трусоватый Меандр не почувствовал подвоха.
— Теперь вели отворить ворота крепости, — повелел Силосонт Меандру. — Пусть все твои сторонники выйдут сюда с теми вещами, какие они пожелают унести с собой. Воины Отаны проводят тебя и твоих людей до городских ворот, дабы никто из вас не пострадал по пути от самосцев. Кстати, Меандр, самосцы просили меня, чтобы я распял тебя на кресте.
Меандр побледнел.
— Не робей, писарь, — усмехнулся Силосонт. — Мирный договор заключен, тебе нечего бояться. Отана не допустит ненужного кровопролития. Этому человеку можно верить.
— Мои люди должны разоружиться? — поинтересовался Меандр.
— Это не обязательно, — успокоил его Силосонт.
Меандр поблагодарил Силосонта за содействие в переговорах с персами и удалился в крепость, чтобы собраться в дорогу.
Силосонт, не скрывая своей радости, обнял Отану.
— Дело сделано, друг мой, — объявил он так, как объявляют победу. — Меандр напуган и готов сдаться на нашу милость.
Отана отвел большую часть своих лучников и метателей дротиков от ворот крепости к близлежащим улицам, чтобы вовремя задержать самосцев, если те вздумают расправиться с Меандром и его людьми.
У ворот акрополя были выставлены кресла с высокими спинками, на которых восседали самые знатные персы из отряда Отаны. Там же были оставлены места для самого Отаны и для Силосонта.
Силосонт отправился в самосскую гавань, чтобы известить Гистиея о счастливом завершении всего предприятия и заодно пригласить его на пир по случаю столь бескровной победы. А Отана отлучился на агору, где стояли в ожидании скорой битвы персидские всадники. Повинуясь приказу Отаны, персидская конница стала вытеснять толпы любопытных самосцев с торговой площади и с главной улицы, ведущей от акрополя к воротам, дабы расчистить путь для отряда Меандра.
Но внезапно случилось непредвиденное…
Брат Меандра, Харилай, сидел в подземелье, которое было расположено внутри стен акрополя. Выглядывая в окошко, он слышал разговоры стражников о персах, вступивших в город, и об отчаянном положении Меандра.
Когда Меандр с убитым видом возвращался с переговоров и когда проходил мимо темницы, Харилай криком подозвал его к отверстию на уровне земли, в которое узникам подавали еду. Меандр приблизился, и Харилай стал говорить брату, будто бы знает, как помочь ему.
Меандр распорядился снять с брата оковы и привести к себе.
Как только Харилая привели в покои к Меандру, тот с бранью накинулся на брата:
— Меня, твоего брата, не свершившего ничего, достойного темницы, ты заключил в оковы и бросил в подземелье, а персов, которые тебя изгоняют и лишают крова, ты не смеешь покарать, хотя их так легко одолеть! Если ты страшишься варваров, то дай мне своих наемников, и я отплачу персам за вторжение на Самос.
— Ты не знаешь истинного положения дел, — попытался вразумить Харилая Меандр. — У меня всего семьдесят гоплитов и двадцать лучников, а персов больше восьмисот. Вдобавок, самосцы настроены явно против меня и ждут не дождутся, когда варвары вздернут меня на копья. Только самосцы напрасно тешат себя такими надеждами. — Меандр криво усмехнулся. — Я договорился с военачальником персов, и он согласился выпустить меня и моих воинов из крепости.
— Значит, ты и с Силосонтом договорился? — язвительно спросил Харилай.
— Силосонт был посредником на переговорах, — ответил Меандр. — Он станет правителем Самоса вместо меня.
— Вместо тебя, — Харилай злобно ткнул пальцем в Меандра, — но не вместо меня! — И Харилай ударил себя кулаком в грудь. — Можешь убираться с Самоса, какой из тебя тиран! Но я не отдам Самос без битвы ни персам, ни Силосонту!
— Тебе не одолеть такое множество врагов, брат, — промолвил Меандр. — Это глупая затея.
— Вспомни, когда-то Поликрат, брат Силосонта, всего с пятнадцатью гоплитами захватил Самос и стал тираном, — Харилай засмеялся. — А у меня аж девяносто воинов!
— Что ж, безумец, поступай, как знаешь, — проворчал Меандр. — Я вручаю тебе главенство над своими наемниками и желаю тебе удачи, хоть ты этого и не заслуживаешь.
Братья обнялись на прощанье.
Меандр воспользовался подземным ходом, прокопанным из акрополя к берегу моря. Он бежал с Самоса в Грецию, забрав с собою всех слуг и большую часть Поликратова золота.
А Харилай, вооружив всех наемников, отворил крепостные ворота и неожиданно бросился на ничего не подозревавших персов, которые уже полагали, что договор заключен и все улажено. Наемники напали на знатных персов и перебили их всех до одного. Те немногие из персидских лучников, оказавшихся поблизости, тоже были убиты.
Харилай повел наемников дальше и уже на агоре вступил в битву с основными силами персов. Из-за внезапности нападения наемники поначалу одерживали верх, завалив всю торговую площадь бездыханными телами персидских воинов. Но когда персы опомнились, то сплотившись, дружно атаковали немногочисленный отряд Харилая. Обратно в крепость пробилось меньше тридцати наемников, потерявших в неравной схватке своего отчаянного предводителя.
Выбив ворота тараном, персы довершили разгром эллинских наемников, не оставив в живых ни одного из них.
Когда Отана увидел, какие огромные потери понесли персы, он позабыл про повеление Дария не убивать и не продавать в рабство ни одного самосца, но отдать город Силосонту неразоренным. Думая лишь о том, как бы утолить жажду мести, Отана приказал убивать жителей Самоса кого ни попадя, включая женщин и детей. Персы исполнили приказ своего полководца — убивали всех встречных эллинов. Даже храмы были обагрены кровью тех, кто искал в них убежища.
Силосонту стоило немалого труда прекратить это побоище.
Персы отдали наполовину обезлюдевший Самос Силосонту и покинули остров, увозя в трюмах милетских кораблей несколько сот эллинских юношей и девушек для продажи их в рабство.
Уже находясь в Милете, Отана осознал, какое тяжкое злодеяние он совершил, нарушив распоряжение Дария и учинив кровавое побоище на Самосе. Не зная, как сообщить об этом царю, Отана беспокоился еще и о том, что возможно, нажил себе недоброжелателя в лице Силосонта, который, конечно, не замедлит пожаловаться на него Дарию.
И тут неожиданно свои услуги Отане предложил Гистией. Он вызвался доставить в Вавилон весть о побоище на Самосе, но решил отвести вину за это от Отаны.
Слушая изворотливого эллина, Отана поражался его умению выстраивать мудреные логические объяснения всяких событий, исходя не из замыслов и ошибок людей, в них участвующих, но благодаря вмешательству неких высших сил, коим подвластно все на Земле. Божественным вмешательством объяснял Гистией не только случившееся на Самосе, но и свою встречу с Отаной и произошедшую еще ранее встречу Дария с Силосонтом.
Отана решил прибегнуть к помощи грека, однако на всякий случай отправил вместе с ним в Вавилон своего племянника Багея.
Эти двое прибыли в Вавилон, но Дария там не застали: царь перебрался в Сузы, устав от месопотамской жары.
Багей хотел было задержаться на день в Вавилоне, чтобы немного отдохнуть после трудного пути, но смотритель царского дворца посоветовал ему не задерживаться, поскольку царь с нетерпением ожидает вестей от Отаны.
Сменив коней, гонцы Отаны поскакали в Сузы.
До Суз Багей и Гистией добрались за шесть дней. Они въехали в город на закате дня.
Несмотря на поздний час, Дарий пожелал, чтобы вестников немедленно привели к нему.
Уже шагая по полутемным дворцовым залам в сопровождении начальника стражи и двух евнухов, Багей вполголоса объяснял Гистиею, что нужно делать, появившись пред царскими очами.
— Сразу падай на колени и коснись лбом пола, — молвил Багей. — И не вздумай выпрямляться, покуда не услышишь разрешение из уст старшего евнуха.
— Но я не понимаю персидского языка, — растерялся Гистией.
— Тогда краем глаза наблюдай за мной и делай так, как я, — посоветовал Багей.
— Как вы живете в таком раболепстве, не понимаю, — хмуро произнес Гистией, привыкший у себя на родине к демократическим нравам.
— Поживешь среди персов — поймешь, — ответил Багей. — И не вздумай первым обращаться к царю.
— Да я вообще могу молчать, — проворчал Гистией, — отдувайся за своего дядю сам, приятель.
Поймав на себе недовольный взгляд начальника стражи, Багей примолк. Он разговаривал с Гистиеем на языке эллинов, которым владел совсем неплохо.
Дарий встретил посланцев Отаны в овальном зале с высокими сводами. Стены из сырцового кирпича были украшены цветными изразцами в виде чередующихся полос из розеток, завитушек и небольших квадратов с вогнутыми сторонами. Алебастровые светильники на высоких подставках заливали помещение ровным ярким светом. В небольшой жаровне с горячими углями курились благовония. Большие мягкие ковры, расстеленные на полу, заглушали шаги.
Отвесив царю низкий поклон, Гистией принялся внимательно разглядывать владыку персов, который восседал на обычном стуле с высокой резной спинкой. Багей что-то говорил Дарию на родном языке, а царь, внимая ему, слегка кивал головой в прямой белой тиаре.
Еще в пути Гистией пытался представить себе внешний вид Дария, но он был приятно разочарован увиденным на самом деле.
Оказалось, что персидский царь царей — совсем еще молодой человек, высокий и широкоплечий. Завитая густая борода и усы, выкрашенные хной в огненно-рыжий цвет, придавали Дарию мужественность и восточное величие. Его длинные, завитые мелкими колечками волосы темно-золотистого оттенка свешивались до плеч из-под тиары, закрывая уши.
Особенно поразили Гистиея глаза царя, огромные и красивые, как у женщины, с блестящими выпуклыми белками. У Дария был очень проницательный взгляд, проникающий, казалось, в самые сокровенные мысли собеседника. Большой нос царя с едва заметной горбинкой и широкими ноздрями придавал ему некоторое сходство с орлом или с одним из тех зооморфных изображений, которые Гистией видел на каменных барельефах царской резиденции в Вавилоне.
Дарий был одет в бордовый, расшитый золотыми нитями кандий и мягкие башмаки с загнутыми носками. На груди у него висел золотой медальон с изображением солнца со множеством лучей, пальцы царя были унизаны золотыми перстнями, на которых переливались разноцветные драгоценные камни.
Облик царя, окружающая обстановка роскошного огромного жилища, аромат благовоний, почтительные позы царских приближенных — все это наполнило Гистиея трепетным чувством немого восхищения, словно он вдруг вознесся на Олимп и узрел жизнь одного из богов.
«Что ни говори, но персидские владыки обликом своим и существованием в таких дворцах, среди полнейшего раболепства, скорее ближе к богам, нежели к обычным смертным людям», — невольно подумал Гистией.
Задумавшись, он не сразу расслышал голос Багея, который обратился к нему по-гречески.
— Ты слышишь меня, Гистией? — вновь повторил Багей. — Царь желает выслушать тебя.
— Меня? — Гистией вдруг оробел и смутился. — Но почему меня?
— Смелее, Гистией, — прошипел Багей. — Я уже сказал царю, что ты наш преданный друг и союзник. Тебе нечего опасаться.
Гистией набрал в грудь воздуха и заговорил:
— Государь, прости мне мое замешательство. Но как Зевс первый среди эллинских богов, так и ты — первый среди всех людей, населяющих Ойкумену. Как солнце способно затмить своим ярким светом горение жалкой плошки с оливковым маслом, так и твое величие в сочетании с твоим богатством совершенно затмили во мне осознание того, что я сам правитель, причем не самого слабого и бедного города в Ионии.
Гистией говорил, а Багей переводил его речь на фарси.
Дарий слушал Гистиея, вперив в него взгляд своих больших внимательных глаз. Чем дальше витийствовал Гистией, тем большее расположение испытывал к нему царь царей. Из речи милетского тирана явствовало, что Отана сделал все, чтобы Самос без кровопролития перешел под власть Силосонта. Однако прежний правитель Самоса, презрев свою клятву соблюдать мир, натравил на персов своих наемников, а сам скрылся.
— За какой-нибудь час Отана потерял своего двоюродного брата, шурина, двух сотников и почти пятьдесят воинов, — молвил Гистией. — Конечно, ему пришлось отдать приказ перебить этих подлых клятвопреступников. То, что побоище перекинулось на город и завершилось истреблением множества самосцев, — вовсе не клятвопреступление Отаны, но гнев персидских богов на подобную подлость наемников Меандра. Ведь ваши восточные боги вряд ли делают различие средь эллинов, для них что самоеды, что хиосцы — все одинаковы.
Я не зря упомянул про хиосцев, царь. — Эллин набрал в грудь воздух, дабы передохнуть. — Среди наемников Меандра большинство были хиосцы. У нас в Ионии про хиосцев говорят так: хочешь увидеть отъявленного негодяя — поезжай на Хиос. От хиосцев давно терпят несправедливости их соседи-эллины. Теперь вот и ты, о царь, претерпел от них, поскольку Силосонт и Отана появились на Самосе по твоей воле.
Гистией вновь выдержал паузу.
— Неужто хиосцы столь недосягаемы или столь могущественны, что осмеливаются враждовать со всеми соседями и даже бросают вызов мне? — недовольно спросил Дарий.
Багей перевел на греческий сказанное Дарием.
— Вовсе нет, царь, — Гистией покачал головой. — Остров Хиос лежит совсем рядом с малоазийским побережьем, но у хиосцев самый сильный на море флот. Это и делает их такими самонадеянными.
— Я прикажу своим полководцам завоевать Хиос и тем самым избавлю его жителей от излишней самонадеянности, — с угрозой произнес Дарий.
— Многие эллины, государь, будут благодарны тебе за это, — промолвил хитрый Гистией, который давно враждовал с хиосцами. — Было бы замечательно, повелитель, если бы поход на Хиос возглавил Отана, который жестоко пострадал от хиосцев и уже в силу этого является их заклятым врагом. А я, со своей стороны, готов оказать Отане всемерную помощь.
— Ты настоящий друг, милетец, — похвалил Дарий Гистиея. — Я так и сделаю. Пусть Отана завоюет Хиос и уже с полным правом насытится мщением.
Затем неожиданно Дарий пригласил Гистиея отведать его угощений, что являлось небывалой честью для чужеземца, да еще из такой далекой земли. (В обычаях персов было пренебрегать теми народами, что обитали вдали от державы Ахеменидов, но терпимее относиться к племенам, живущим поблизости. Разумеется, если эти народы не восставали против царя — тогда уж и сосед пощады не жди…)
Багей тоже был приглашен к царскому столу, но за этой вечерней трапезой выполнял лишь роль толмача. Дарий беседовал только с Гистиеем, и беседа эта затянулась допоздна.
Отана без особой радости отнесся к известию, что Дарий повелевал ему завоевать остров Хиос.
— Я вижу, что мой путь в Каппадокию опять удлиняется, — мрачно заметил он, выслушав Багея.
Его племянник сказал на это, что благодаря стараниям Гистиея вину за побоище на Самосе Дарий полностью возложил на хиосцев, из которых в основном и состоял отряд наемников Меандра.
— А раз так, то виновных следует наказать, как наказывают мятежников, — добавил Багей. — Благо Гистией расписал Дарию, что хуже хиосцев нет людей на свете.
— Боюсь, этот тиран затевает какую-то свою игру, втягивая в это и персидского царя, — проворчал Отана.
— Дядя, Гистией отвел от тебя вину перед Дарием, пусть такой ценой, но ведь отвел, — Багей не разделял мрачного настроения Отаны. — Хиосцы — не саки. Мы быстро одолеем их!
— Тебе бы только воевать, — невесело усмехнулся Отана, — все равно где, все равно с кем.
В помощь Отане прибыли шестьдесят финикийских триер с тремя тысячами лучников на борту. Еще тридцать триер выставил Гистией.
Хиосцы были весьма удивлены, когда у них в городе объявились персидские послы с требованием земли и воды — иными словами, безусловной покорности персидскому царю. Ни сном, ни духом не ведали они, за что это свалилась на них такая напасть.
Жители острова собрались на агоре и стали решать, как же им поступить. Знать предлагала покориться персам, дабы избежать того, что случилось на Самосе.
— Все равно Хиос не выстоит в одиночку против персидского царя, — говорили хиосские аристократы. — Пожертвовав свободой, наше государство избавится от тягот разорительной войны.
Однако демос не желал покоряться персам.
— Вспомните, сограждане, с каким беззаветным мужеством мы сражались против господства Лесбоса и Мидета, — выкрикивали народные вожаки. — Сколько сил и средств мы потратили, строя военные корабли и сухие доки для ремонта триер. К чему были все наши затраты тогда, если, создав сильный флот и отстояв свою независимость от алчных соседей, ныне мы безропотно, как рабы, подчинимся персам? Не лучше ли нам было покориться тем же лесбосцам, которые одного племени с нами, или милетцам, которые поклоняются тем же богам, что и мы? Нам не позволила гордость ходить в ярме у своих соплеменников, так почему же мы должны склоняться перед варварами, с чуждыми нам обычаями и языком!
Раззадоренное такими речами, народное собрание постановило биться с персами до последней возможности. Если потребуется — вооружить рабов, но не сдаваться на милость завоевателей.
Хиосцы оснастили и вывели в море все свои триеры и пентеконтеры[108], общим числом семьдесят пять кораблей. Почти все взрослое мужское население Хиоса, вооружившись, взошло на суда, горя желанием немедля вступить в сражение с варварами. Командовал хиосцами опытный наварх Тимолай.
Два враждебных флота встретились близ мыса Мелена.
На море было небольшое волнение, поэтому навархи не решались начинать сражение, маневрируя и выжидая, когда утихнет ветер. С наступлением вечера хиосцы отошли к якорной стоянке Нотион. Неподалеку находилась другая якорная стоянка, под названием Лаиунт, ее-то и заняли корабли персов.
Всю конницу и часть пехоты Отана высадил на берег. Персы разбили стан в оливковой роще, росшей неподалеку от моря. Гистией со своими милетцами расположился в рыбацкой деревушке в глубине узкой скалистой бухты.
Посреди ночи племянник разбудил Отану и сообщил, что к нему пришел Гистией.
— У него к тебе важное дело, дядя, — поведал Багей. Отана нехотя согласился выслушать Гистиея.
— Отсюда по суше до города и порта Хиос всего шестьдесят стадий[109], а если плыть вокруг острова по морю, то больше трехсот стадий пути, — с горящими глазами молвил Гистией. — На море нам не избежать битвы с флотом хиосцев, и одним богам ведомо, чем эта битва может закончиться. А если наше войско, перевалив через эти холмы, ворвется в город оттуда, откуда нас не ждут, победа будет полная. Узнав, что их жены и дети в плену, хиосцы не станут сражаться.
— По-моему, Гистией говорит дело, дядя, — высказал свое мнение Багей, предпочитавший воевать на суше, а не на море.
— Кто знает дорогу через эти холмы и лес? — спросил осторожный Отана. — Войско может заплутать ночью в незнакомой местности. У тебя есть проводники, Гистией?
Тот ответил утвердительно.
— Один из моих кормчих долгое время жил на Хиосе, причем в этих местах, — сказал он.
— Багей, — после краткого раздумья произнес Отана, — возьмешь конницу и пятьсот пеших копейщиков, пойдешь с Гистиеем.
Все случилось, как и предсказывал Гистией. Едва хиосцы узнали, что их семьи находятся в заложниках у персов, они тотчас же сложили оружие и согласились подчиниться персидскому царю. Отана, не доверяя хиосцам, взял у них не только землю и воду, но и заложников, которых переправил в Сарды.
В награду Дарий прислал Отане золотое ожерелье и богатые одежды, позволив ему наконец удалиться в Каппадокию. Багея царь назначил сатрапом Вифинии, Гистиея же провозгласил своим благодетелем и снизил для Милета долю ежегодной дани.
Дело было в Сузах, в доме Мегабиза, сатрапа Сузианы. К Мегабизу пришел Интаферн, не находивший себе места от гнева и возмущения.
— Я предвидел это, клянусь Ахурами! — выкрикивал он. — Я предчувствовал, что этим все кончится! Когда надо было подавлять восстания и воевать со скифами, я был нужен царю. Теперь, когда царствование Дария упрочилось, надобность во мне отпала.
Мегабиз, зная причину гнева Интаферна, постарался его успокоить:
— Дарий отправляется в Египет не с целью покарать кого-то, не с намерением воевать с кем-то, но чтобы просто осмотреть свои владения. С той же целью царь собирается посетить и финикийские города.
— Воевать Дарий не собирается, а войско, однако ж, берет с собою, — криво усмехнулся Интаферн.
— Дарий собирается заменить персидские гарнизоны в Египте, — пожал плечами Мегабиз, — только и всего.
— Вот ты, Мегабиз, входишь в царский совет, управляешь Сузианой, всюду сопровождаешь царя, — вновь заговорил Интаферн, не скрывая обиды. — А вот я почему-то не вхож в круг ближайших советников Дария. Царь помыкает мною как хочет. Отнял у меня Карманию и собирается посадить сатрапом в Армении. Иными словами, Дарий желает спровадить меня подальше с глаз долой!
— Напротив, — возразил Мегабиз. — Дарий знает, что на тебя можно положиться, поэтому и посылает в Армению именно тебя, а не кого-то другого. Ведь ты же знаешь заносчивость тамошних племен!
— Ты сдабриваешь слова свои медом, Мегабиз, но истина, думается мне, совсем в другом. Дарий в душе ненавидит меня, — сквозь зубы процедил Интаферн. — Я же не глупец и все вижу. Дарий не вызвал меня к себе и не сказал, как он ценит меня. И поставил он меня в известность о своем решении не сам, а через Артабана, эту жирную свинью!
— Ничего удивительного или обидного в этом нет, ведь Артабана царь назначил патиакшем, — примирительно промолвил Мегабиз. — И это входит в обязанность Артабана — оповещать кого бы то ни было о царских назначениях.
— Артабан не ходил с Дарием убивать магов-самозванцев, а я ходил, — сказал Интаферн. — Я лишился глаза в этом деле. Уже хотя бы в силу этого я, а не Артабан, должен находиться подле царского трона.
— Ты же не любишь кланяться, Интаферн, — вздохнул Мегабиз, — поэтому тебе не быть патиакшем. Ты же воин, а не придворный лизоблюд.
— Завидую я Отане, — признался Интаферн. — Отана, в отличие от нас, не стал цепляться за царскую власть, но выговорил себе собственное владение, где чувствует себя истинным властелином. Он даже налоги Дарию не платит.
— Все равно Отана находится в подчинении у Дария, — возразил Мегабиз, — и обязан по первому зову царя привести свое войско к нему. Ты наверняка слышал, что по приказу Дария Отана захватил остров Самос. А совсем недавно он же завоевал и Хиос.
— Зато племянник Отаны ныне сатрап Вифинии, — проворчал Интаферн. — От Вифинии и я бы не отказался, клянусь Митрой. Благословенная там земля!
Чтобы развеять дурное настроение Интаферна, Мегабиз велел слугам принести вина.
— Я все больше склоняюсь к мысли, что Дарий занимает царский трон не по праву, — заключил Интаферн, когда хмель ударил ему в голову. — Лучше бы царем стал Гидарн или ты, Мегабиз. И потом, разве ты забыл, что мы втроем собирались убить Дария после подавления всех восстаний? Гидарн ныне даже не вспоминает об этом. Еще бы! Он же купается в царской милости, командуя отборным отрядом «бессмертных». Я слышал, Дарий решил увеличить численность «бессмертных» до десяти тысяч воинов.
— Да, это так, — Мегабиз кивнул. — После похода на саков Дарий задумал реорганизовать все персидское войско.
— И ты, конечно, поддерживаешь Дария во всех его начинаниях, — Интаферн пристально посмотрел на Мегабиза. — И уже не собираешься его убивать. Ведь так?
— Понимаешь, Интаферн… — Мегабиз вертел в руках недопитую чашу с вином, не зная, как объяснить другу, что самый удобный момент для покушения на Дария ими уже упущен. И что рисковать теперь он не собирается.
— Я все прекрасно понимаю, Мегабиз, — развязно произнес Интаферн и залпом осушив свою чашу. — Ты готов служить Дарию, видя его расположение к себе. Да тебе, собственно, и не на что жаловаться. Ты сильно изменился, Мегабиз. Что ж, тогда и я, подобно Отане, выпрошу у Дария отдельное владение для себя и своих потомков. По-моему, я это заслужил.
«А по-моему, у тебя ничего с этим не выйдет!» — подумал Мегабиз, но вслух ничего не сказал.
Расставание друзей получилось натянутым, словно между ними пробежала черная кошка.
Напоследок Мегабиз посоветовал Интаферну обдумать все как следует, прежде чем идти со своей просьбой к Дарию.
Интаферн обещал Мегабизу, что подумает. Однако, придя к себе домой, Интаферн обнаружил там царского вестника, который принес ему письменное повеление Дария немедленно отправляться в Армению.
Несдержанный от природы, Интаферн дал волю своему гневу. Вскочив на коня, он поскакал к царскому дворцу, разгоняя плетью случайных прохожих на улицах Суз.
Начальник стражи пропустил Интаферна на дворцовый двор, решив по его взвинченному внешнему виду, что случилось нечто из ряда вон выходящее.
Интаферн спешился и хотел войти во дворец, но путь ему преградили два евнуха: смотритель дворца и докладчик, обязанный сообщать царю обо всех просителях. Евнухи заявили Интаферну, что царь находится в гареме и лучше его сегодня не беспокоить. Смотритель дворца, видя, что Интаферн пьян, намекнул ему: мол, с хмельной головой к царю не ходят.
— Это неприлично, друг мой, — чуть понизив голос, произнес евнух, глядя в единственный глаз Интаферна. — Приходи-ка завтра.
— Ах, неприлично! — хищно усмехнулся Интаферн и, выхватив из ножен акинак, с которым он никогда не расставался, одним ударом свалил на землю обоих евнухов и, мастерски орудуя кинжалом, отсек им уши. Затем он оторвал у своего бурнуса одну из завязок и, проделав в ушах дырки, нанизал их на шнурок.
Накинув это страшное ожерелье на толстую шею евнуха-смотрителя, Интаферн с издевкой бросил ему:
— Друг мой, неприлично, служа царю царей, появляться перед ним без украшений, — после чего вскочил на своего коня и умчался прочь.
Искалеченные евнухи явились к царю и рассказали ему о причине учиненного над ними насилия.
Дарий велел схватить Интаферна вместе с сыновьями и всей родней, твердо убежденный, что тот замыслил против него мятеж.
На другой день призванные во дворец царские судьи признали Интаферна виновным в непочтительном отношении к царю и его слугам и приговорили его к смертной казни. Такой же приговор был вынесен и всем родственникам Интаферна по мужской линии. Обреченных на смерть перевели в особую темницу, откуда никто не выходил живым.
Однако с казнью Интаферна Дарий решил помедлить, опасаясь недовольства персидской знати подобной суровостью. Царь стал по одному вызывать во дворец знатных вельмож и военачальников и беседовал с каждым с глазу на глаз.
Однажды Дарию сообщили, что одна из жен Интаферна ежедневно приходит к дворцовым вратам с плачем и жалобами.
К тому времени Дарий уже знал, что большая часть знати одобряет суровый приговор, вынесенный Интаферну. Но царь решил доверить его участь судьбе в лице одной из его жен.
Царский вестник вышел к воротам, где стояла супруга Интаферна, и сказал: «Женщина! Царь Дарий дарует свободу одному из твоих родных. Выбирай, кого ты хочешь спасти от смерти».
И женщина, поразмыслив, выбрала своего брата.
Узнав об этом, Дарий удивился ее выбору и повелел привести жену Интаферна к себе.
Она несмело вошла в покои, где кроме Дария, восседавшего в кресле, находились еще Аспатин и царский секретарь. Сопровождавший женщину евнух тотчас удалился.
В знак своего расположения Дарий протянул женщине правую руку. Она поцеловала ее с почтительным гибким поклоном.
— Как тебя зовут? — спросил Дарий.
— Амитида, — негромко ответила женщина, не смея взглянуть на царя.
На вид ей было не больше двадцати пяти лет. Распущенные по плечам темно-каштановые волосы, густые и вьющиеся, обрамляли овальное лицо. Она была немного бледна, отчего ее изогнутые брови, черные ресницы и карие печальные глаза казались еще темнее. Миндалевидный разрез этих глаз в сочетании с небольшим прямым носом и красиво очерченными алыми устами придавали ее лицу благородную привлекательность. У женщины была пышная грудь и широкие бедра, но при этом очень тонкая талия и небольшие плечи, что особенно подчеркивало ее узкое темное платье. Треугольный вырез открывал взору нежную белую шею с ямочкой меж еле приметных ключиц.
На шее женщины висела цепочка с амулетом из оникса.
— Амитида, — обратился к ней Аспатин. — Царь спрашивает тебя, с какой целью ты, позабыв мужа и детей, предпочитаешь спасти жизнь брата, который тебе не так близок, как дети, и менее дорог, чем муж?
— Если богам будет угодно, супруг для меня найдется и другой, будут и другие дети, если потеряю этих. Но брата уже больше никогда не будет, так как отца и матери у нас давно нет в живых, — молвила в ответ Амитида. — Это и было у меня на уме, когда я делала свой выбор.
Ответ Амитиды пришелся по душе Дарию, и он повелел освободить ее брата, за которого она просила. Кроме того, из расположения к ней Дарий приказал пощадить ее старшего сына.
Все остальные приговоренные к смерти вместе с Интаферном вскоре были казнены.
Намерение посетить Египет возникло у Дария после встречи с важным египетским вельможей Уджагорресентом, который приехал в Сузы с жалобами на Арианда, египетского сатрапа.
Во время похода Камбиза на Египет Уджагорресент командовал египетским флотом и добровольно перешел на сторону персов. Камбиз приблизил к себе египетского наварха, сделав того своим советником и управляющим храма богини Нейт[110] в Саисе.
Уджагорресент верно служил Камбизу. Когда Камбиз умер, то он сопровождал его бренное тело по пути в Персию для захоронения. В дальнейшем пронырливый египтянин жил в Сузах, где встречался с Бардией, видимо, намереваясь войти в доверие и к нему. Бардия отказался от услуг Уджагорресента, и тому ничего не оставалось, как вернуться в Египет.
И вот верховный жрец богини Нейт вновь пожаловал в Сузы.
Дарий сразу понял, что Уджагорресент желает опорочить Арианда и одновременно предложить свои услуги новому царю-ахемениду. Вельможа с возмущением отзывался о самоуправстве и жестокости сатрапа, который притесняет египтян, не выполняет царских приказов, набирает наемников-ливийцев в личную гвардию и даже осмелился чеканить монету с собственным изображением.
— В свое время Арианд был правой рукой Камбиза и только благодаря этому стал сатрапом Египта, — молвил Уджагорресент. — Но, как я понял из речей и поступков Арианда, он больше не желает быть чьей-то правой рукой. Ему хочется большего, иначе зачем ему было примерять корону Нижнего и Верхнего Египта?
— А он ее действительно примерял? — Дарий так и впился взглядом в безусое, безбородое лицо египтянина.
— О да, царь, — Уджагорресент прижал ладонь к груди. — У меня есть свидетели этого.
— Я знал, что Арианд честолюбив, но не подозревал, что до такой степени, — задумчиво проговорил Дарий. — Из какого металла чеканит Арианд свою монету?
— Из серебра, государь, — ответил египтянин. — Причем из самого чистого серебра. Монеты Арианда пользуются большим спросом в Египте, да и не только в Египте. Эти деньги уже имеют хождение в Финикии, на Крите и на Кипре.
— Я хочу взглянуть на деньги Арианда, — сказал Дарий.
Уджагорресент пошарил в кошеле, подвешенном к поясу, и, вынув оттуда небольшой серебряный кружок, подал монету Аспатину, а тот передал ее сидевшему на троне Дарию.
На одной стороне монеты был изображен цветок лотоса, символ Египта, на другой — выделялся отчетливый профиль горбоносого человека с властным взглядом, в персидском башлыке. Арианд!
Камбиз доверял ему и даже хотел с ним породниться, но сестра Арианда предпочла удавиться, лишь бы не быть женой столь жестокого царя.
«Неужто Арианд возомнил себя равным мне? — размышлял Дарий, разглядывая монету. — Серебро действительно отменного качества!»
Дарий дал понять Уджагорресенту, что высоко ценит преданных ему людей. В знак особого расположения Дарий подарил высокородному египтянину роскошную персидскую одежду и ожерелье из лазурита.
Ближайшие друзья и советники царя одобрили его намерение отправиться в Египет, чтобы там разобраться, чего заслуживает Арианд: награды или кары.
Перед самым выступлением из Суз Дарий вызвал своего казначея. В присутствии Аспатина и вавилонянина Нур-Сина царь повелел казначею начать чеканку новой золотой монеты.
— Эта монета должна быть равна по весу вавилонскому серебряному сиклю, — сказал царь. — На одной стороне монеты пусть будет изображен трехступенчатый зороастрийский алтарь, а на другой… — Дарий сделал паузу.
— Профиль царя из рода Ахеменидов, сына Гистаспа, — угодливо вставил Аспатин, переглянувшись с Нур-Сином.
— Нет, — Дарий сделал отрицательный жест. — На другой стороне монеты нужно изобразить персидского лучника. Пусть не лицо Дария-Ахеменида запомнится всем народам Востока, но персидский воин, их покоритель. Цари не вечны, зато вечно владычество персов. Во всяком случае, долговечно, — добавил Дарий, заметив промелькнувшее сомненье в глазах прямолинейного Нур-Сина.
Дарий пожелал также, чтобы новая монета чеканилась из золота самой высокой пробы.
По совету Уджагорресента персидское войско вступило в Египет поздней осенью, когда заканчивается разлив Нила и широкая величественная река вновь входит в свои берега, густо поросшие тростниковыми зарослями.
На два дня Дарий задержался в Пелусии, крепости у дельты Нила.
Эти места запомнились Дарию в связи с битвой с войском фараона Псамметиха[111], пытавшегося остановить персидское вторжение на пороге своего царства. Измена, благодаря стараниям Уджагорресента пробравшаяся в окружение Псамметиха, позволила тогда персам одержать решительную победу.
Однако крепость Пелусий египтяне защищали отчаянно. Немало персов полегло под этими стенами.
Дарий взбирался на самую высокую башню крепости, прогуливался по южной крепостной стене, пробуждая в памяти картины того ожесточенного штурма. Он сам ворвался тогда по телам сраженных врагов в крепость через южные ворота с отрядом царских телохранителей. И возглавлял тот отборный отряд именно честолюбивый Арианд.
Дарий всегда уважал храбрых людей. Арианда же он уважал еще и за то, что тот не боялся высказывать в глаза Камбизу то, о чем думает и считает нужным сказать царю.
И снова — дорога. Войско двигалось к Мемфису, одному из самых больших городов Египта.
Однообразно проходили дни среди печальных красноватых песков, лишь косматые кочки шафрана с желтыми цветами слегка, оживляли унылый безводный пейзаж.
Когда взору открылся Нил, мутный и величавый, воды которого бурлили барашками на стремнинах, ландшафт резко изменился. Долина реки утопала в зелени пальм и акаций, здесь росли и гигантские сикоморы, и высокие белоствольные тополя. Вся равнина была покрыта полями, прорезанными узкими каналами, где блестела нильская вода, и длинными дамбами, служившими заслоном при бурном наводнении. По ним же были проложены дороги, соединявшие селенья, как правило, расположенные на возвышенных местах. На полях, удобренных плодородным нильским илом, вовсю пробивалась свежая зелень будущего урожая.
Простые египтяне собирались толпами по обочинам дороги, взбирались на плоские кровли домов, на глинобитные заборы — всем хотелось увидеть воинов непобедимого царя Дария. Но больше всего простодушным селянам хотелось узреть самого владыку персов, который, по слухам, был выше обычного человека на четыре головы, и даже царский конь якобы был величиной с верблюда!
Вот почему, едва завидев идущую стройными отрядами персидскую конницу, земледельцы бросали работу на полях и во все глаза таращились на необычных, по местным меркам, всадников с длинными завитыми бородами, в цветастых башлыках и белых войлочных колпаках с плоским верхом.
Особенно египтян поражали мидийцы на своих огромных лошадях, а здоровяка Тахмаспаду египтяне и вовсе частенько принимали за царя царей.
Стоило Тахмаспаде появиться близ какого-нибудь селенья или городка во главе конных паретаков, как местные жители начинали гурьбой падать ниц возле дороги, а дети показывали на Тахмаспаду пальцами и громко кричали: «Интариуаш!.. Интариуаш!..» (Так на египетском наречии звучало имя Дарий.)
При приближении к Мемфису Дария вышла, встречать целая процессия египетских жрецов и вельмож.
Царские конные телохранители и пешие гвардейцы с подозрительным любопытством поглядывали на долговязых египтян, одетых в белые полотняные юбки и облегающие длинные туники, напоминавшие женские платья. На каждом вельможе было нацеплено множество украшений: браслеты и ожерелья из золота и драгоценных камней; пышные черные парики и юбки делали их похожими на женщин. У тех вельмож, что были без париков, волосы были завиты и уложены в два слоя. Верхний состоял из тонких, длинных завитков; нижний слой представлял собою ряды более коротких завитков или же завитых локонов, свисающих до плеч.
На фоне стольких женоподобных египетских сановников, от которых веяло благовониями и у каждого уголки глаз были подведены черной тушью, выделялись бритоголовые жрецы.
Громкими стройными голосами жрецы пропели какой-то гимн под звон медных погремушек и систров[112], после чего процессия расступилась, склонившись ниц по краям дороги.
Уджагорресент переводил Дарию слова гимна, смысл которого был таков: «Да будет в твоем сердце — о великий царь! — милость бога Амона! Да ниспошлет тебе Амон[113] счастливую старость! Да проведешь ты жизнь в радости и достигнешь еще большего почета! Губы твои здоровы, руки твои могучи. Твой глаз видит далеко. Ты прибываешь в свой прекрасный Дом Радости, где все подвластно тебе!»
Высокие белые стены Мемфиса были видны издалека. На фоне этих стен еще более яркой и сочной казалась пышная зелень пальм и сикомор; лоно широкой реки, текущей в низине, отливало синевой; в небесах не было ни облачка, горячее солнце слепило глаза.
У распахнутых настежь городских ворот скопились огромные массы народа, так что передовой отряд персидской конницы оказался как бы в коридоре меж людских толп. Подобная многолюдность встречавших казалась персам угрожающей: что, если все эти десятки тысяч египтян разом бросятся на них и растопчут все персидское войско, в котором не было и тридцати тысяч воинов? Однако тревога отступала, когда тысячи египтян покорно сгибали спину при виде царского штандарта.
При взгляде на такую покорность Дарий невольно ощущал себя полубогом, уделом которого было повелевать и властвовать. Эта древняя сказочная страна с ее таинственными львиноголовыми богами и трудолюбивым упорным народом казалась Дарию неким отдельным миром, куда не так-то легко проникнуть и где так приятно быть царем.
В отличие от Экбатан и Пасаргад, улицы в Мемфисе были довольно широкими. По главной улице, ведущей от ворот до царского дворца, могли проехать в ряд десять колесниц. Дома здесь были обнесены глинобитными заборами.
Богатые египтяне жили в двух-трехэтажных домах, утопавших в тенистых садах и рощах. Именно обилие зелени поражало Дария в египетских городах, граничивших с пустынями, откуда постоянно веяло иссушающим зноем.
Город Мемфис египтяне называли также Анх-тауи, что означало «Жизнь Обеих земель».
Когда-то, в незапамятные времена, фараон Менес[114], объединивший под своей властью весь Египет, сделал Мемфис столицей, нарочно построив этот город на стыке Верхних и Нижних земель.
И хотя Египет вот уже больше двадцати веков являлся единым государством, но деление страны на Дельту и собственно Долину Нила так и осталось, как некий отголосок той давней вражды. Даже корона фараонов — пшент — состояла из двух частей. Первая походила на невысокий шлем без верха с поднятым сзади щитком и длинным назатыльником, вторая внешне напоминала бутылкообразный колпак, который надевался на голову фараона через верхнее отверстие щиткообразного шлема. Когда-то, еще до Менеса, первый из этих шлемов был атрибутом власти правителя Верхнего Египта, а другой принадлежал правителю Египта Нижнего. Мудрый Менес, объединив страну, соединил в одну обе короны двух враждебных царствующих домов.
Об этом Дарию поведал Уджагорресент, видя, как занимает владыку персов далекое прошлое Египта.
Еще в царствование Камбиза Дарий, оказавшись в Египте вместе с персидским войском, был просто потрясен великолепием здешних городов и монументальной роскошью египетских храмов. Какими маленькими и неказистыми казались ему дворцы персидских и мидийских царей по сравнению с чертогами фараонов!
Вот и теперь Дарий с трепетом в сердце проехал через высокую арку дворцовых ворот, сдерживая горячего нисейского скакуна. Как же давно не был он здесь!
Как и в первый раз, Дария поразила толщина дворцовой стены, сложенной из сырцового кирпича, — не менее тридцати локтей у основания! И ее высота — более сорока локтей!
Перед Дарием и его свитой пролегла прямая дорога, по краям которой на невысоких пьедесталах были установлены невозмутимые сфинксы[115] из белого известняка. Сфинксы стояли попарно лицом друг к другу, всего двадцать статуй. Позади сфинксов зеленели лужайки, шелестели листвой тополиные и платановые рощи. В тени деревьев виднелись хозяйственные постройки.
Когда аллея сфинксов закончилась, Дарий и его свита проехали еще одни ворота, миновали еще одну стену, уже не такую высокую и мощную, как первая. За этой стеной начинался пологий подъем, по которому вела двойная широкая лестница, белокаменные ступени которой ослепительно сверкали на солнце. Вершину невысокого холма венчал величественный храм бога Птаха[116], покровителя Мемфиса.
Перед входом в храм широкая площадь была окружена по периметру мощными, в три обхвата, колоннами, капители[117] которых по форме напоминали лепестки лотоса. Все колонны соединялись поверху массивными четырехугольными балками, образуя нечто похожее на портик без крыши.
Рядом с храмом, чуть в стороне, возвышались дворцовые постройки, представлявшие собой целый комплекс двухэтажных зданий, соединенных меж собою крытыми переходами либо аллеями, обсаженными небольшими, ровно подстриженными кипарисами. Все это было обнесено третьей стеной. С двух сторон эту третью ограду окружали маленькие дома, стоявшие вплотную друг к другу. Здесь жили жрецы храма и ремесленники, которые производили все необходимые работы по изготовлению культовых предметов, утварь и статуэтки.
За этой-то третьей стеной и ожидал Дария сатрап Арианд.
Он вышел к царю в египетской тунике с плиссированным передником, весь увешанный ожерельями и браслетами, держа в руке длинный посох из черного дерева с украшением в виде головы быка.
В свите Арианда были в основном египтяне и всего один перс — секретарь сатрапа.
Дарий успел заметить, что и стража сатрапа состояла сплошь из египтян и ливийцев.
Арианд был очень почтителен с царем, даже чересчур почтителен, чего ранее с ним не бывало. Этот человек даже с Камбизом держался независимо и мог смело смотреть тому в глаза. Однако за своим показным радушием Арианд не мог скрыть беспокойства, явно владевшего его существом.
И проницательный Дарий сразу же почувствовал это.
Отдохнув с дороги и подкрепив силы обильной изысканной трапезой, царь пожелал осмотреть дворец, в котором жил египетский сатрап.
На этой прогулке Дария сопровождал Арианд, самолично показывавший царю дворцовые помещения, внутренние дворики, беседки возле искусственного пруда с белыми лилиями, замысловатые переходы с одного этажа на другой. Царская свита все время находилась чуть позади, стараясь не мешать, казалось, дружеской беседе Дария с Ариандом.
— Я просто поражаюсь богатству вооружения твоих телохранителей, Арианд, — промолвил Дарий, кивнув на двух воинов-ливийцев, стоящих на карауле у входа в канцелярию сатрапа. — Вижу, ты не жалеешь денег на их содержание.
— О повелитель, я заметил, что воины крепче держат в руках позолоченные мечи и копья, — сказал на это Арианд. — Ведь это как бы часть их жалованья, за которое они служат мне.
— Но почему ливийцы? — спросил Дарий. — Почему не персы?
— В моем войске персов не так уж много, я держу их по гарнизонам в наиболее важных крепостях, — ответил Арианд. — Я считаю, что нет ничего зазорного в том, если египтяне и ливийцы будут нести службу в войске наравне с персами.
— Что ж, я согласен с тобой, Арианд, — кивнул Дарий. И как ни в чем не бывало заметил, похлопав одного из стражей по плечу: — Такие молодцы пригодились бы мне в походе на саков!
Краешком глаза Дарий заметил, как по лицу Арианда промелькнула тень смущения и тревоги.
Уже в дворцовом парке Арианд принялся объяснять Дарию, почему, собственно, он не смог прислать к нему на подмогу свое войско для похода на саков: мол, как раз в то время у него попросила помощи мать убитого согражданами правителя города Барки, что лежит за Ливийской пустыней на побережье Киренаики[118]. Арианд посчитал это удобным поводом для захвата Барки, что собирался сделать еще Камбиз.
— Имя этой женщины, кажется, Феретима? — промолвил Дарий, давая понять Арианду, что ему многое известно. — Она ведь пожелала остаться в Египте, так?
— Так, государь, — ответил Арианд, стараясь скрыть свое волнение.
— Покажи мне ее, — сказал Дарий. — Я хочу побеседовать с ней.
— К несчастью, Феретима умерла, — Арианд нахмурился. — В ее теле завелись черви, и даже египетские врачи не смогли ее спасти.
— Жаль, — после паузы обронил Дарий.
— Зато я могу показать тебе пленных баркийцев, государь, — добавил Арианд уже совсем другим тоном. — Я распорядился поселить их близ города Навкратиса. Среди баркийцев немало искусных литейщиков, гончаров и стеклодувов.
— Навкратис я обязательно посещу, — сказал Дарий, — ведь в этом городе сосредоточена вся торговля Нижнего Египта. Говорят, купцы необычайно рады тем серебряным деньгам, Арианд, которые ты пустил в оборот.
И вновь Арианду стоило немалого труда справиться с подступившим волнением. В замечаниях и намеках Дария ему постоянно чудилась угроза, хотя в голосе царя не было ничего угрожающего.
Решив, что это Уджагорресент строит козни против него, Арианд со своей стороны принялся обличать того в жадности и излишней гордыне.
— Камбиз некогда приблизил его к себе, сделав не только советником, но и личным врачом, вот Уджагорресент и возомнил о себе невесть что! — с кривой ухмылкой молвил Арианд. — Он считает себя достойным дружбы царей и даже более — опорой трона Ахеменидов!
— В какой-то мере Уджагорресент прав, — задумчиво произнес Дарий, проведя вытянутой рукой по верхушкам аккуратно подстриженных миртовых кустов. — Он ведь предпочел служить царю-ахемениду, а не новому фараону Египта.
— Ка… какому фараону? — заикаясь, пробормотал Арианд, чувствуя себя припертым к стенке.
— Разве не ты примерял на себя корону фараонов? — в свою очередь, спросил Дарий, пронзив Арианда пристальным взглядом. — Разве не ты намекал Уджагорресенту, что из тебя получился бы прекрасный основатель новой династии? Ответь мне, Арианд.
— Этого не было, повелитель, — Арианд опустил глаза.
— И не ты собирался взять в жены дочь Псамметиха? — опять спросил Дарий.
— Нет, не собирался, — уже без запинки ответил Арианд.
— И не ты пытался отравить Уджагорресента?
— Нет, не я.
— Ложь! — потеряв терпение, воскликнул Дарий. — Ты стал прислужником Лжи, Арианд? Я не узнаю тебя! Смотри мне в глаза. Ну!
Арианд медленно поднял голову и встретился взглядом с Дарием.
— Ответь мне еще на один вопрос, Арианд, — продолжил Дарий. — Зачем тебе понадобились греческие и карийские наемники, которых ты разместил в городе Бубастисе?
Арианд промолчал, а Дарий продолжал свой допрос.
— Ты намеревался опереться на греков и ливийцев, чтобы стать царем Египта, поскольку был не уверен, что персы тебя поддержат. У тебя все было готово для захвата власти. Египетскую знать ты хотел привлечь на свою сторону с помощью Уджагорресента, но тот не пожелал служить тебе. В чем тут дело, Арианд? Чем ты не угодил Уджагорресенту?
— Негодяй хотел слишком многого, — мрачно ответил Арианд, поняв, что изворачиваться бесполезно. — Уджагорресент желал командовать флотом, быть верховным жрецом и верховным советником.
— И ты решил его отравить?
— Да. Но Уджагорресент постоянно принимает противоядия, поэтому он уцелел.
— Тогда ты решил подослать к нему убийцу. Так?
— Нет. Я хотел сам убить этого негодяя, вызвав его сюда из Саиса. Но он удрал в Сузы.
— Что бы ты сделал на моем месте, Арианд? — после долгой томительной паузы проговорил Дарий.
Царь и сатрап стояли возле ствола огромной финиковой пальмы, которая была выше многих деревьев в парке.
Царская свита замерла на дорожке, посыпанной песком, в двадцати шагах от них.
— На твоем месте, государь, я без долгих размышлений вынес бы смертный приговор, — недрогнувшим голосом произнес Арианд.
— Ты знатного рода, Арианд, потому имеешь право сам выбрать, от чего тебе умереть, — скорбно промолвил Дарий. — Что ты выбираешь, удавку или меч?
Арианд выбрал меч.
Сатрапом Египта Дарий назначил военачальника Ферендата, женатого на его двоюродной сестре.
После полуденной трапезы Дарий по своей привычке поднялся на крышу дворца, чтобы немного подремать в одиночестве под тентом, натянутым от солнечных лучей. Дарий уже собирался закрыть глаза, и в этот миг перед ним предстал слуга-египтянин, с почтительным поклоном сообщивший, что царя непременно желает видеть его брат Ариасп.
— Твой брат настаивает на встрече, государь, — добавил слуга, не поднимая головы.
— Он один? — лениво спросил Дарий.
— Один, государь, — прозвучал негромкий ответ.
— Хорошо, — милостиво кивнул Дарий. — Передай Ариаспу, что я готов выслушать его.
Слуга попятился и удалился.
— Повелитель, позволишь ли ты мне разговаривать с тобой не как с царем, но как с братом? — спросил Ариасп, представ перед Дарием.
Дарий удовлетворил просьбу Ариаспа, видя, что тот настроен на откровенную беседу.
— Я не стану говорить от лица тех военачальников-персов, которых неприятно поражает пристрастие нашего царя ко всему египетскому, — вновь заговорил Ариасп. — Просто хочу высказать свою точку зрения. Мне кажется, брат, что окружающие тебя египтяне, и в первую очередь Уджагорресент, не просто опутывают тебя паутиной лести и угодничества. В их намерение входит вылепить из тебя египтянина по их образу и подобию. О, брат мой, я вижу, сколь сладостны тебе эти тенета! От меня не укрылось, как льстит твоему самолюбию это всеобщее поклонение египтян тебе как воплощенному богу!
— Ариасп, в Египте так было всегда, — сказал Дарий, не поднимаясь с кресла. — Своим поведением я не привнес ничего нового. Египтяне видят во мне своего фараона, а фараон у них — это сын бога Амона, любимец бога Гора[119] и богини Исиды[120]. Если в Вавилоне я принял власть над Месопотамией из рук верховного бога Мардука, то в Египте, повинуясь местному обычаю, я вошел в сонм здешних богов, возложив на себя двойную корону фараонов. Ариасп, Египет можно завоевать силой оружия, но всякий завоеватель удержит свою власть над Египтом лишь в том случае, если станет восприемником обычаев этого народа. Даже Камбиз понимал это.
— Я согласен с тем, что тебе было просто необходимо пройти весь обряд восхождения на египетский трон, — Ариасп стоял перед Дарием, уперев руки в бока. Так он делал всегда, когда сердился. — Но мне совершенно непонятно, зачем тебе понадобилось идти на поводу у египетских жрецов. Зачем надо было тебе, царю царей, совершать какой-то ритуальный бег вокруг храма Птаха в одной набедренной повязке, когда на это действо глазеют тысячи жителей Мемфиса? К чему были все эти жертвоприношения быку Апису[121], священному ибису и священному крокодилу[122]? Не понимаю!
В каждом египетском городе имеется свой бог-покровитель и свое священное животное либо птица. Так что же теперь тебе предстоит объехать все города Египта, дабы принести благодарственные жертвы всем богам? Так, что ли, брат?
— Ну, это вовсе не обязательно, — ответил Дарий, подавив зевок. — Так сказал мне Уджагорресент.
— Хвала Уджагорресенту! — Ариасп вскинул руки кверху. — Этот человек скоро станет тенью Дария, его душой[123], его наставником во всех делах, даже в интимных.
— Прекрати, Ариасп, — Дарий нахмурился. — Ты несешь чушь!
— Думаешь, мне не известно, что Уджагорресент ввел в твою спальню дочь Псамметиха? — усмехнулся Ариасп. — И свою племянницу Уджагорресент тоже пристроил к тебе на ложе. Он далеко не промах, этот египетский хитрец.
— Чтобы править Египтом без помех, мало возложить на себя корону фараонов, надо еще породниться со знатными египтянами и с кем-нибудь из бывших властителей Египта, — терпеливо объяснял брату Дарий. — Мне странно, Ариасп, что я должен растолковывать тебе очевидные вещи.
— Я вовсе не против того, чтобы твоей женой стала дочь Псамметиха, — промолвил Ариасп. — Меня беспокоит другое, брат. Вокруг тебя почти одни египтяне. Столоначальником у тебя египтянин, смотритель гарема — египтянин. Врач, массажист, предсказатель, жезлоносец, виночерпий — также все сплошь египтяне. В довершение ко всему Уджагорресент, у которого столько должностей, что мне их просто трудно перечислить, постоянно, везде и всюду, сопровождает тебя. А еще есть Усеркаф, твой главный секретарь. Еще есть Пабес, смотритель царского хозяйства. И этот проныра Ипи, твой казначей. Нам, персам, стало трудно пробиться к своему царю! И обиднее всего, Дарий, то, что египтяне, как видно, милее твоему сердцу, ибо ты стал изучать египетский язык и эти пустомерзкие египетские иероглифы!
— Ты рассуждаешь примитивно, Ариасп, — Дарий поднялся с кресла, его дрему как рукой сняло. — Я тоже не слепой и вижу, как заносчиво держатся перед египтянами мои военачальники. Я замечаю, что кое-кому из персов не нравится, что персидский царь пытается разговаривать по-египетски и даже собирается возводить храм Амону в оазисе Харга.
— Вот уж это совсем бессмысленная затея! — воскликнул Ариасп. — Боги Египта чужие нам!
— Кир Великий никогда не чурался иноземных богов и обычаев, — заметил Дарий. — Более того, по его приказу был восстановлен храм Соломона в Иерусалиме, разрушенный вавилонянами. Кир же запретил своим воинам грабить сокровищницу при храме Аполлона в Бранхидах[124]. И Кир же самолично приносил жертвы вавилонским богам, это известно всем персам. Так почему же ты, брат мой, осуждаешь в моих деяниях то, чего не гнушался даже сам основатель державы Ахеменидов?
Ариасп промолчал: на это ему нечего было возразить. Однако и отступать он был не намерен.
— Если для египтян ты — сын Амона, это в какой-то мере объясняет строительство храма этому богу, — продолжил Ариасп, глядя в глаза Дарию. — Но как объяснить, брат, твой замысел проложить канал из Нила в Аравийское море? Ты послал Аспатина с египетскими землемерами, чтобы они на месте определили объем земляных работ.
— Этот канал начал строить еще фараон Нехо, — сказал Дарий. — Я хочу лишь завершить начатое. Благодаря этому каналу из Египта можно будет морским путем добраться до Аравии, Персиды и Индии. Можно будет из Аравийского моря и Персидского залива водным путем выйти в Срединное море. Это не только послужит развитию торговли, но и значительно облегчит переброску войск из Малой Азии в Египет и Финикию. Но помимо этого я задумал обследовать все побережье Аравии и малоазийское побережье от устья Евфрата до реки Инд.
— А это зачем? — недовольно спросил Ариасп, который в душе и по образу мыслей был сугубо сухопутным человеком.
— Я хочу составить подробную карту не только своего царства, но и всей земной тверди и омывающих ее морей, — ответил Дарий. — Карту всего света пытались создать вавилонские цари и египетские фараоны, но их царства не были столь обширны, как Персидское царство, потому эти карты несовершенны. На вавилонских и египетских картах изображены лишь те земли и острова, куда смогли добраться победоносные войска Вавилона и Египта, а также египетские и вавилонские купцы. Пределы же Ахеменидской державы таковы, что о некоторых ее окраинах египтяне слыхом не слыхивали, тем более им неизвестно, где кончается Ливия и можно ли по Океану добраться из Аравийского моря в Гирканское.
Дарий продолжал говорить, раскрывая перед братом свои замыслы по обследованию земных и морских пределов, дабы его потомкам не пришлось в будущем в далеких походах полагаться на досужие домыслы случайных людей и древние карты, где истина соседствует с вымыслом.
Ариасп взирал на старшего брата широко раскрытыми от изумления глазами, будто услышал от него нечто такое, чего не должен был услышать.
— Брат, неужели ты собираешься пересадить персов с коней на корабли? — удивленно спросил он.
— Вовсе нет, — Дарий улыбнулся. — Морские путешествия будут совершать те же египтяне или финикийцы, которые издревле занимаются кораблестроением и прекрасно знают судовождение. Наконец, к этому можно привлечь греков и карийцев, ведь эти народы не мыслят себе жизни без моря.
— Военачальники хотят знать, намечаются ли в скором будущем завоевательные походы? — сказал Ариасп. — Или персидскому войску уготована участь рассредоточиться по гарнизонам в Египте, Сирии и Месопотамии?
— Можешь успокоить эти горячие головы в моем войске, брат. Походы еще будут, — ответил Дарий, — но перед этим обязательно будет проводиться разведка. Я уже послал в Куш своих лазутчиков под видом торговцев.
— Значит, ты все-таки решил отомстить кушитам за поражение Камбиза! — обрадованно воскликнул Ариасп. — Брат, пошли меня в авангарде! Клянусь Митрой, я не подведу тебя.
— С кушитами будет воевать Ферендат, — непреклонным тоном сказал Дарий, — тебя же я хочу послать на завоевание Гандхары[125]. Предчувствую, Ариасп, война с индами будет очень трудной, ведь тамошние племена не только многочисленны и воинственны, но также используют на войне боевых слонов. Поэтому я хочу доверить войско именно тебе.
— Ты не пожалеешь об этом, брат, — горделиво вздернув подбородок, промолвил Ариасп. — Скажи, когда выступать.
— Еще не скоро, — сказал Дарий, приблизившись к парапету, который тянулся по всему периметру плоской крыши. — Сначала нужно прорыть канал в Аравийское море, чтобы по нему свободно могли проходить морские суда. Потом надо будет послать на разведку быстроходный корабль с опытным мореходом во главе. Этому мореходу предстоит добраться до берегов Индии, отыскать устье реки Инд и подняться по Инду до города Пурушапура.
Мой друг Гистией обещал мне найти умелого и отважного морехода, которому я смогу доверить это опасное дело. Пробраться во владения индов по суше неимоверно трудно. Путь туда со стороны Гедросии пролегает через безводную пустыню, а со стороны Бактрии дорога ведет по горам Гиндукуш, самым высоким в Азии. Вот я и хочу, чтобы мои лазутчики проникли к индам по реке Инд, которая, по слухам, шириной не уступает Нилу.
— Когда же начнутся работы по сооружению канала? — нетерпеливо проговорил Ариасп, мигом позабывший про свои упреки к старшему брату.
— Об этом можно будет говорить только после возвращения Аспатина и Хети, — спокойно ответил Дарий, любуясь с высоты видом Мемфиса.
— Кто такой этот Хети? — вновь спросил Ариасп.
— Главный землемер, — пояснил Дарий.
— Полагаю, он знает свое дело?
— В этом можешь не сомневаться, брат! — значительным тоном произнес Дарий. — Именно Хети и будет руководить всеми работами по сооружению канала.
На этом беседа двух братьев закончилась.
Порт Навкратис был основан эллинами при фараоне Нехо[126], который был поклонником всего греческого и именно торговле с греками предпочитал любую другую. Навкратис строили сообща следующие города: из ионийских — Хиос, Теос, Фокея, Милет и Клазомены; из дорийских[127] — Родос, Книд, Галикарнас и Фаселида; из эолийских[128] — одна Митилена.
Долгое время Навкратис, расположенный на Канобском рукаве Нила, был в Египте единственным торговым портом для чужеземцев: другого не было. Если чужеземный корабль заходил в какое-нибудь другое устье Нила, то его владельцу нужно было принести клятву, что это случилось непредумышленно, после чего корабль обязан был повернуть именно в Канобскую протоку. А если нельзя было подниматься вверх против течения, то приходилось везти товары на египетских барках вокруг Дельты до Навкратиса.
При преемниках Нехо чужеземные торговцы уже могли свободно торговать не только во всех городах Дельты, но и в самом Мемфисе.
Дарий, посетивший Навкратис в конце декабря, встретился там с Гистиеем.
Эллин прибыл на царский корабль, украшенный красными вымпелами, развевающимися на ветру, и царским штандартом, сверкавшим позолотой на солнце. Собственно, это была ладья последнего фараона Псамметиха, убитого Камбизом. Благодаря стараниям Уджагорресента корабль, построенный из ливанского кедра, был в прекрасной сохранности, его команда состояла сплошь из египтян.
Дарий встречал Гистиея в просторной рубке, расположенной в самом центре верхней палубы. Снаружи рубка напоминала самый обычный дом с окнами и плоской кровлей, какие возводят египтяне среднего достатка. Внутри пол и стены были покрыты коврами самых ярких расцветок; задвижки на окнах и столбы, поддерживающие крышу, были украшены причудливой резьбой. Просторное помещение было разделено ширмами из раскрашенного тростника на несколько комнат, самая большая из которых напоминала нечто среднее между трапезной и приемным залом.
У Дария на приеме был Артабан, недавно вернувшийся с золотых приисков в Нубийской пустыне. Однако царь тотчас же прервал беседу, едва Дарию сообщили о визите Гистиея. Дарий дал понять Артабану, что аудиенция закончена и он может удалиться.
Выходя из приемной залы, Артабан нос к носу столкнулся с Гистиеем, который с вежливым полупоклоном посторонился, уступая дорогу брату царя. По этикету Артабану следовало ответить поклоном на поклон или хотя бы кивнуть Гистиею из вежливости. Но Артабан надменно вскинул голову и величаво прошествовал мимо грека, презрительно процедив сквозь зубы: — Каких только ничтожеств не встретишь у моего брата!
Хотя сказано это было на фарси, тем не менее Гистией понял смысл фразы, поскольку, общаясь с персами, неплохо усвоил их язык. Поджав тонкие бескровные губы, Гистией бросил на удаляющегося по палубе корабля тучного Артабана взгляд, полный ненависти.
«Погоди, боров! — мстительно подумал Гистией. — Я припомню тебе это!»
Впрочем, раздражение, вызванное грубостью Артабана, мигом улеглось в душе милетского тирана при виде искреннего радушия царя Дария.
После обычных вопросов о здоровье и благополучии родственников Дарий заговорил с Гистиеем о главном:
— Выполнил ли ты мое поручение, Гистией? Нашел ли нужного мне человека?
— Государь, — молвил в ответ милетский тиран, — с того самого дня, когда твой гонец передал мне твою просьбу, я занимался только этой заботой. Я нашел тебе самого лучшего морехода из всех имеющихся под небом Ойкумены. Его зовут Скилак. Он родом из карийского города Карианды.
— Где же он? — выразил нетерпение Дарий. — Почему ты не взял Скилака с собой?
— Дело в том, что Скилака нет в Навкратисе, — ответил Гистией. — Он находится сейчас в соседнем городе Гермополе, покупает там канаты для своего корабля. Но уже завтра Скилак будет здесь.
— Ты объяснил ему суть моего замысла? — Дарий жестом указал гостю сесть на стул подле себя.
— Конечно, повелитель. Скилак сам давно мечтает побывать в южных морях, поскольку западные и восточные уже исхожены им вдоль и поперек.
— Он случайно не старик, этот кариец? — подозрительно прищурился Дарий. — Мне для этого похода нужен крепкий мужчина, ведь это будет не увеселительная прогулка!
— Могу тебя заверить, повелитель, в свои сорок шесть лет Скилак в кулачном бою способен повергнуть наземь иного двадцатилетнего бойца, — промолвил Гистией. — А с веслом и парусом Скилак управляется, как никто другой. Уж я-то знаю!
— Откуда ты знаешь Скилака? — принялся расспрашивать своего гостя Дарий. — Он тебе друг или родственник? И далеко ли от Милета находится город Карианды?
— Со Скилаком я знаком давно, — отвечал Гистией, — ведь он много раз бывал по торговым делам у меня в Милете. Родственником Скилак мне не приходится, другом, пожалуй, тоже. Хотя, полагаю, мы станем с ним друзьями, если Скилаку удастся угодить тебе, повелитель. В сравнении с обширностью Персидской державы расстояние от Милета до Карианды просто ничтожно по любым меркам. По суше из одного города в другой можно добраться за полдня, а по морю — и того быстрее.
— Скилак прибыл в Навкратис на своем корабле? — поинтересовался Дарий.
— Нет, государь, — сказал Гистией. — Скилака и его людей я доставил в Навкратис на своей триере. Я объясню, почему. Насколько мне известно, канал в Аравийское море еще не прорыт и вряд ли будет прорыт в ближайшие шесть месяцев. — И Гистией вопросительно взглянул на Дария.
Дарий согласно кивнул, ибо прекрасно знал темпы строительства канала.
— Так вот, — продолжил Гистией, — в связи с этим у нас со Скилаком возникла следующая задумка. — Он достал из-под плаща небольшую медную дощечку.
— Это карта Ойкумены, — пояснил грек, показывая медную табличку Дарию. — Чтобы не терять времени даром, можно осуществить задуманный тобой поход, государь, не со стороны Океана, а из города Каспатира, что находится в Бактрии на реке Пактика. Эта река, пробив себе русло в ущельях тамошних гор, впадает в реку Инд близ ее верховий. Река эта судоходна. Скилак и его люди, построив небольшой корабль в Каспатире, смогут без особого труда добраться до Инда. Далее воды Инда вынесут судно Скилака в Эритрейское море[129]. Скилаку останется лишь обогнуть Аравию, чтобы добраться до Египта. К тому времени, полагаю, канал будет закончен и судно Скилака войдет в Нил.
Рассказывая, Гистией водил пальцем по карте, показывая предполагаемый путь экспедиции Скилака. Для этого, в нарушение этикета, ему пришлось встать рядом с царским троном, чтобы Дарий мог все отчетливо видеть.
— Откуда у тебя эта карта, Гистией? — спросил Дарий, изумленный четкой гравировкой на меди, изображавшей сушу, реки, моря и окружавший Ойкумену Океан.
Более подробной карты Дарию еще не приходилось видеть.
— Эту карту составил логограф Гекатей, мой земляк, — ответил Гистией. — Это самая точная карта.
— Что значит «логограф»? — спросил Дарий. — Мудрец, что ли?
— Логограф — это человек, занимающийся описанием Земли и живущих на ней племен, — ответил Гистией. — Гекатей весьма осведомленный человек, государь. Он побывал в Египте, Вавилоне, во Фракии и на берегах Понта Эвксинского. Кроме того, Гекатей объехал всю Грецию и многие острова в Эгейском море. Наиболее отдаленные части суши Гекатей наносил на свою карту, сверяясь с древними вавилонскими картами и еще с рассказами сведущих людей, побывавших там.
— Что ж, заодно Скилак проверит точность карты Гекатея, — промолвил Дарий. И добавил, не выпуская медную дощечку из рук: — Гистией, мне нужна эта карта. Продай ее мне.
Гистией замялся.
— Назови любую цену, — подбодрил его Дарий.
— Государь, мне важны не деньги, а твое благополучие и милость ко мне, — вымолвил Гистией, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Исходя из этого я осмелюсь просить у тебя не золото или серебро, но твоего повеления завоевать остров Лесбос. Этот остров находится в Эгейском море совсем рядом с малоазийским побережьем, на нем скрывается немало смутьянов, подстрекающих ионийцев к неповиновению персам.
— Вот как? — Дарий удивленно выгнул бровь. — Тебе это достоверно известно, друг мой?
— О да, повелитель, — Гистией слегка склонил голову, — ведь от Милета до Лесбоса рукой подать. Те из милетцев, кто настроен ко мне враждебно по каким-либо причинам, ищут убежище не где-то, а на Лесбосе.
— Значит, взамен этой карты, Гистией, ты просишь у меня позволения присоединить к моей державе остров Лесбос. Так? — уточнил Дарий, пытливо взирая на грека.
— Так, государь, — кивнул Гистией.
— Хватит ли у тебя сил, чтобы завоевать такой большой и густо населенный остров? — выразил сомнение Дарий.
— С одними милетцами мне Лесбос, конечно, не одолеть, — признался Гистией. — Но если царь царей даст мне в подмогу свое войско, стоящее в Лидии… — Гистией сделал многозначительную паузу.
— Ах ты, плут! — засмеялся Дарий. — Ты сознаешь, что я многим тебе обязан, и пользуешься этим.
— Однако я пользуюсь этим не в ущерб тебе, государь, — вкрадчиво вставил Гистией. — Скорее наоборот!
— Хорошо, друг мой, — кивнул Дарий, — я прикажу Артафрену оказывать тебе всемерную помощь при захвате Лесбоса. Ты будешь командовать флотом, а мой брат — сухопутным войском.
Спустя несколько дней из Египта в Бактрию двинулся отряд персидских всадников во главе с Ариаспом. С этим отрядом находился мореход Скилак и два десятка карийцев[130], команда его будущего корабля.
Ариаспу было велено охранять карийцев по пути до города Каспатира и уже на месте оказывать всяческое содействие Скилаку в постройке судна. Дарий подстегнул рвение Ариаспа в порученном ему деле тем, что напрямик заявил брату: — Как только Скилак завершит свою экспедицию по реке Инд и вернется обратно в Египет, тогда и можно будет начинать поход против индов.
Свою дочь от первого брака Гистией выдал замуж за своего двоюродного брата Аристагора.
Аристагор, рано потерявший родителей, с юных лет находился под покровительством Гистиея и почитал его как родного отца, благо тот был старше Аристагора почти на двенадцать лет. Дочь Гистиея звали Акторидой. Она росла и воспитывалась под одной крышей с Аристагором, который доводился ей дядей. В тринадцать лет Акторида влюбилась в двадцатилетнего Аристагора, причем она обхаживала предмет своего обожания с умением и настойчивостью взрослой женщины, чем поражала не только отца, но и всех домочадцев.
Аристагор был красив лицом и телом, по нему вздыхали многие девушки Милета. В свое время Гистией, желая сделать из двоюродного братца непревзойденного атлета, приставил к Аристагору опытных педотрибов[131], которые смогли достичь многого. В юношеских состязаниях Аристагор неизменно завоевывал венок и ленту победителя. Ему не было равных ни в беге, ни в пентатле[132], ни в метании диска. Возмужав, Аристагор поехал на Олимпийские игры, желая прославить Милет своими победами над знаменитыми атлетами. Сограждане, провожая Аристагора в Грецию, полагали, что обратно он вернется олимпиоником[133].
Однако Аристагора постигла жестокая неудача, в кулачном поединке с каким-то спартанцем ему сильно повредили челюсть и едва не выбили глаз. Аристагор также не смог отличиться ни в беге, ни в метании диска.
В Милет он вернулся злой на весь белый свет и в особенности на спартанцев, неизменно называя их «неучами» и «грубыми мужланами». Гистией предлагал Аристагору съездить в Коринф на Истмийские игры в честь бога Посейдона, не менее почетные, чем состязания в Олимпии, но тот наотрез отказывался. Впечатлительный от природы, Аристагор очень переживал свою неудачу в Олимпии и боялся усугубить одну неудачу другой.
Лишь через два года Аристагор отважился принять участие в ристалищах колесниц на иллирийских играх — Паннониях. Он победил тогда и въехал в Милет в лавровом венке победителя.
Гистией, недолго думая соединил свою подросшую дочь с Аристагором узами законного брака. Для молодой супружеской четы был выстроен роскошный дом, поскольку Гистией, став тираном, свободно распоряжался общегосударственной казной Милета в своих целях.
Избавившись таким способом от своенравной дочери, Гистией женился вторично на флейтистке с острова Крит.
Новая супруга Гистиея не блистала умом и воспитанностью, зато она была юна и свежа, как цветок. По возрасту критянка годилась тирану в дочери.
В те далекие времена всякий здравомыслящий мужчина и общество в целом воспринимали женщину-жену как продолжательницу рода своего мужа. Поэтому любой вдовец имел право, а в некоторых случаях был просто обязан обзавестись другой женой, исходя отнюдь не из возрастного с нею соответствия, но с единственной целью иметь от нее детей. Возрастное неравенство усугублялось еще тем, что всеми правами в древности обладали лишь мужчины, которые считали, что если девушка шестнадцати лет вполне созрела для брака, то всякому мужчине надлежит заводить семью лишь после тридцати лет, когда он уже достигнет определенных успехов в торговле, либо в военном деле или на государственном поприще. Во всяком случае, у древних греков было именно так.
Убедившись, что его зять при недюжинной крепости тела тем не менее не обладает крепостью духа и что всякая неудача повергает его в бездонное уныние, Гистией оставил попытки сделать из Аристагора олимпионика в любом виде состязаний. Он ввел зятя в совет городских пританов и стал приобщать того к государственной власти, хотя по закону Аристагор был еще слишком молод для такой должности. Однако в Милете всем было известно, чей Аристагор зять и двоюродный брат и у кого здесь настоящая власть.
Когда Гистиею по разным надобностям приходилось покидать Милет, он неизменно передавал власть над городом Аристагору, который не просто заседал в совете пританов, но был по сути его бессменным главой.
Многие в Милете догадывались, что Гистией не удовлетворен теперешним своим положением тирана, что он жаждет чего-то большего. Ему явно было мало власти над одним городом, он грезил владычеством над всей Ионией, на худой конец над каким-нибудь большим островом в Эгейском море. Слава тирана Поликрата не давала Гистиею покоя.
Догадывался об этом и Аристагор.
Потому-то для него не были удивительны хвастливые речи Гистиея, вернувшегося из Египта и похвалявшегося тем, что благодаря дружбе с Дарием ему скоро удастся стать властелином над всеми ионийцами: и теми, что живут на малоазийском побережье, и над островитянами.
— Я отправляюсь завоевывать Лесбос, — заявил Гистией своему зятю, — а ты останешься в Милете вместо меня.
Аристагор осмелился робко возразить Гистиею, напомнив ему, что на Лесбосе живут не ионийцы, а эолийцы.
— Какая разница! — отмахнулся Гистией. — Мне важна заслуга перед персидским царем.
Аристагор не понял намек тестя и недоуменно хлопал глазами, ожидая пояснений.
Однако Гистией не пожелал вдаваться в объяснения: он вообще был довольно скрытным человеком.
Перед походом на Лесбос Гистией навестил тирана ионийского города Фокеи — Лаодама. Для войны с лесбосцами Гистиею помимо персов были нужны союзники среди ионийских правителей. Во-первых, чтобы собрать как можно больше кораблей для переправы на Лесбос персидского войска, а во-вторых, чтобы показать всем малоазийским эллинам, что это война не одного Милета с Лесбосом, но война ионийцев с эолийцами.
Лаодам, страдавший от безделья, с большой охотой согласился участвовать в этой войне. Он мог выставить пятьсот наемных гоплитов, пятнадцать триер и более тридцати грузовых судов.
Хиосский тиран Стратис тоже пожелал присоединиться к Гистиею со своим флотом и войском. Им двигало единственное желание — разграбить все эолийские города и нарушить всякую торговлю на Лесбосе. С некоторых пор лесбосские купцы стали заметно теснить ионийских торговцев по всей Эгеиде. Корабли с зерном и соленой рыбой, идущие из Тавриды[134] через Пропонтиду[135], первым делом неизменно заходили на Лесбос. Миновать этот остров, столь удобно расположенный, двигаясь морским путем из Понта Эвксинского[136] в Эгейское море было просто невозможно. Точно так же торговые суда из греческих городов Фракийского побережья, направляясь на Восток, поначалу останавливались в гаванях Лесбоса и лишь потом двигались дальше.
С Хиоса Гистией отправился на остров Самос, рассчитывая на поддержку Силосонта, с которым у него был заключен союз гостеприимства.
Однако Силосонт встретил Гистиея неласково. Он принялся сетовать и брюзжать по поводу того: мол, хорошо Гистиею строить дерзновенные планы и объявлять войну кому бы то ни было, поскольку под его властью находится самый большой и богатый город Ионии.
— Самос тоже процветал при моем брате Поликрате и даже какое-то время процветал после его смерти, — молвил далее Силосонт. — Я же управляю наполовину обезлюдевшим городом, где из мужского населения, по милости Отаны, уцелели в основном старики и малые дети. Клянусь Зевсом, я до конца дней своих не забуду того, как персы умеют держать данное слово!
И помогать Гистиею Силосонт отказался наотрез.
— А если я верну всех самосцев, проданных персами в рабство, обратно на Самос, тогда станешь ли ты моим союзником если не в войне с лесбосцами, то в какой-нибудь другой войне? — спросил, хитро прищурясь, Гистией.
— Я не верю, что такое может быть, — проворчал Силосонт.
— И все-таки ответь мне, — настаивал Гистией. — Поверь, друг мой, я смогу наказать Отану за его злодеяние на Самосе и заодно разыщу всех самосцев, мыкающихся в рабстве.
Силосонт внимательно посмотрел в глаза Гистиею, стараясь понять, откуда он понабрался такой самоуверенности.
— Если ты сделаешь то, что обещаешь, тогда мой флот присоединится к твоему против любого недруга, — и Силосонт сделал жест, принятый у эллинов, когда они призывали богов в свидетели.
Прошел месяц.
За это время в северо-восточной Эгеиде произошли бурные и трагические события.
Персидское войско, переправившись на Лесбос на ионийских кораблях, после нескольких упорных битв и штурмов захватило все города на острове. Эолийцы, не пожелавшие покоряться персам, во множестве бежали вместе с женами и детьми на острова Лемнос и Эвбею.
Ионийцы, предводительствуемые Гистиеем, преследуя несчастных эолийцев, ворвались на Лемнос и завоевали этот остров. Гистией был готов воевать и дальше. Он собирался напасть на соседний с Лемносом остров Имброс и даже готовился к морскому походу на Эвбею, остров огромный и многолюдный, вдобавок расположенный у самых берегов Эллады.
Но Артафрен охладил воинственный пыл Гистиея, напрямик сказав ему, что Дарий повелел им завоевать лишь остров Лесбос. Разместив гарнизоны на Лесбосе, Артафрен перевез персидское войско обратно на малоазийскую землю.
Поняв, что спорить с Артафреном бесполезно, ибо лидийский сатрап не выносил моря и кораблей, Гистией послал Дарию длинное письмо с жалобами на Артафрена. С присущей ему изворотливостью он якобы ратовал за расширение Персидского царства, чтобы Дарию покорились все острова Эгейского моря. Артафрена же Гистией обрисовал Дарию как человека недальновидного, по молодости лет не сознающего, насколько важны для державы Ахеменидов морские завоевания, коль уж она расширилась до берегов Эгеиды и Понта Эвксинского.
Умный Артафрен, предвидевший подобный ход Гистиея, тоже отправил к Дарию гонца с письмом, в котором всячески хулил эллина, называя того хитрым честолюбцем, испорченным алчностью.
«Если Гистией и печется о каком-то благе, то прежде всего о своем собственном, но никак не о благе персидского царя, — писал Артафрен. — Гистией желал бы стать правителем острова Лесбос, поскольку союз эолийских городов — гораздо большая сила, чем Милет. Гистией называет себя другом персидского царя и пользуется этой дружбой, чтобы с помощью персидского войска завоевать для себя какой-нибудь богатый остров в Эгейском море. Самое лучшее, по-моему, это чтобы Гистией и носа не показывал из своего Милета. А о расширении Персидской державы могут позаботиться и сами персы».
То ли письмо Гистиея возымело на Дария большее воздействие, то ли планы милетского тирана находили отклик в сердце персидского царя, только Дарий внял советам милетца, а не родного брата. Идя навстречу Гистиею, Дарий назначил тираном Лемноса Литократа, брата Силосонта. Дарий повелел также Артафрену и Отане разыскать всех проданных в рабство самосцев и вернуть их на родину.
Впрочем, Дарий внял и просьбе Артафрена, просившего избавить его от назойливого Гистиея. Призвав эллина к себе, царь назначил его своим советником к большому неудовольствию Артабана и многих других персидских вельмож.
Собираясь ехать в Вавилон и оставляя Милет на попечение Аристагора, Гистией хвастался тем, будто бы царь Дарий совершенно запутался в трудностях и неурядицах, которые под силу разрешить только ему, умному греку.
— Разве может варвар, даже столь высокородный, до всех тонкостей постичь искусство управления огромной державой, еще совсем недавно едва не развалившейся под воздействием восстаний покоренных персами народов? — разглагольствовал Гистией перед Аристагором и своими друзьями. — Только просвещенный ум эллина, постигшего законы мироздания, этику и философию, способен превратить хаос в некую стройную систему. Образно говоря, создать из груды камней прекрасный храм Согласия!
Еще при первой встрече с Дарием в голове Гистиея зародилась мечта: оказаться подле царского трона в числе советников Дария. И вот мечта его осуществилась — Дарий сам призывает его к себе!
Замысел построить новую столицу Персии возник у Дария еще в Египте при посещении городов, выстроенных фараонами и названных в их честь. Уджагорресент говорил Дарию, что у фараонов было в обычае знаменовать свое воцарение постройкой великолепного города или мощной крепости на вновь завоеванных землях. Хотя, конечно, были среди фараонов и такие, кто предпочитал воевать, а не строить. Встречались среди властителей Египта и люди практичные и попросту скупые, которые просто меняли часть планировки какого-то города, построенного их предшественниками, либо обновляли храмы и укрепления столицы, оставляя надписи об этом на огромных обелисках высотой с пальму. Как говорил Уджагорресент, делалось это в назидание потомкам.
Помимо строительства новой столицы Дарию захотелось, в подражание Тутмосу[137] и Рамзесу Великому[138], сделать надпись с перечислением своих побед на какой-нибудь высокой скале, заметной издалека. И чтобы надпись эта непременно была украшена его изображением, а также изображением светлого бога Ахурамазды, покровителя Дария.
Мраморные плиты с текстом на трех языках о походах и победах, свершенных Дарием в недавнем прошлом, уже не казались ему чем-то выдающимся, хотя эти плиты были установлены в нескольких самых крупных городах Персидской державы, в том числе и в Мемфисе. По сравнению с гигантскими обелисками и пирамидами фараонов или с наскальными текстами Рамзеса эта попытка оставить по себе память для потомков больше не казалась Дарию достойной его воинской славы. Вряд ли эти плиты с трехязычными клинописными текстами переживут монументальные творения владык Египта и не затеряются в хаосе грядущих лет и потрясений.
«Плиту с текстом можно пустить на строительство дома или на починку городской стены, ее можно просто сбросить в какой-нибудь ров или вымостить ею улицу, но скалу с письменами не только не сдвинуть с места любому количеству людей, пред нею бессильны любые бури и ураганы, — размышлял Дарий. — Скала простоит сотни и тысячи лет, и столько же просуществуют выбитые на ней рисунки и письмена. Это ли не самое лучшее и надежное назидание потомкам!»
Вернувшись в Вавилон, Дарий без промедления отрядил людей на поиски подходящего места для города, а также высокой горы близ оживленных караванных троп. Такую гору Дариевы слуги искали на коренных землях персов и мидян, там же, по замыслу Дария, должен был возникнуть новый город.
— Этот город, моя новая столица, своим великолепием затмит Сузы, Вавилон и Мемфис! — заявил Дарий своим приближенным. — Я не пожалею средств для этого. Мастеров по обработке камня, зодчих, ваятелей и художников найдем в Египте и Вавилоне. Возле новой столицы будут располагаться и царские гробницы Ахеменидов. Не такие, как гробница Кира в Пасаргадах, сложенная из грубо отесанных камней, а вырубленные в скалах, украшенные колоннами и барельефами. Пусть все видят величие и богатство царей-ахеменидов!
Знатные персы с большим воодушевлением восприняли затею своего царя. Действительно, говорили они, почему бы не построить в Персиде новую столицу? Персида бедна городами. До сей поры самым большим городом Персиды являлись Пасаргады, построенные Киром после победы над мидянами. Однако город Кира по размерам и красоте далеко уступал Сузам, Вавилону и Экбатанам. Этот город вполне может быть столицей Персиды, но явно не тянул на главный город всей державы Ахеменидов.
Вавилон был по сути чуждым персам городом, поскольку его населяли жители, в большинстве своем не говорившие на фарси. Все эти халдеи, арамеи, амореи если и не заносчиво, то искоса поглядывали на своих покорителей, памятуя об эпохе своего могущества. То же самое — Сузы, город эламитов, не мог в полной мере считаться персидской столицей, ибо персов жило в нем немного. Экбатаны и вовсе служили напоминанием каждому персу, бывавшему там, о тех временах, когда мидийские цари повелевали народами Азии, в том числе и персидскими племенами. Хотя мидийский язык схож с персидским, оба этих соседних народа, тем не менее старались сохранять каждый свои обычаи и не проявляли особой симпатии друг к другу в силу укоренившейся вековой вражды.
В свои замыслы Дарий посвятил Гистиея, приехавшего в Вавилон.
Царь поинтересовался у милетского тирана, какое, сего точки зрения, название более всего подходит к новой столице Персии.
— Мои друзья и родственники предлагают назвать новую столицу моим именем, — признался Дарий Гистиею. — Некоторые из вельмож считают, что новый город следует назвать именем Ахемена, родоначальника всех персидских царей.
— Искренний вопрос требует искреннего ответа, — после недолгого молчания произнес Гистией. — Без излишней угодливости, скажу вам, государь, так. Если Кир назвал свой город Пасаргадами в честь племени, из которого вышли цари-ахемениды, то царю Дарию, вновь объединившему едва не распавшуюся державу Кира, следует в названии новой столицы подчеркнуть некий объединительный мотив. Не выделять какое-то одно из персидских племен, но провозгласить этот будущий город центром единения всего персидского народа.
— Клянусь Митрой, я думаю о том же самом, Гистией! — воскликнул Дарий. — Я не гонюсь за какой-то новой славой, поэтому не хочу, чтобы столицу Персии назвали моим именем. Это может послужить неким зазнайством пред царями, которые станут править державою после меня. Чего доброго будущие цари-ахемениды начнут возводить каждый свою столицу, тем самым обрекая на запустение мой город. Я видел такое в Египте. Боги свидетели, я не хочу этого. Я желаю, чтобы все персидские цари, какие будут после меня, считали мой город вечной и неизменной столицей Персидского царства.
— В таком случае, государь, я советую тебе назвать свою новую столицу Персеполем, — сказал Гистией. — Что может быть точнее и удачнее этого названия? Персеполь — «город персов»…
— Персеполь… — чуть слышно проговорил Дарий, поглаживая завитую бороду. И повторил вновь, как бы прислушиваясь к звучанию этого словосочетания: — Персеполь.
На лице у Дария заиграла радостная улыбка, когда он еще раз произнес: «Персеполь».
— А ведь верно, Гистией, — восторженно промолвил царь, — лучше этого названия нельзя придумать. Персеполь! Да, свою новую столицу я назову именно так!
Несколько дней спустя к Дарию прибыл гонец с сообщением, что найдено неплохое место для нового города.
Дарий сначала хотел доверить осмотр выбранной местности Аспатину, но затем передумал и решил осмотреть все сам. Отправляясь в Пасаргады, Дарий взял с собой Гистиея.
Лишь проделав многодневный путь из Вавилона до Пасаргад, из равнинной болотистой страны в страну пустынь и высоких гор, Гистией воочию убедился в обширности державы Ахеменидов. Причем если из Лидии в Месопотамию были проложены неплохие дороги, то в глубине Персидского царства, куда до этого не ступала нога эллина, хороших дорог почти не было, их заменяли верблюжьи караванные тропы.
В этом пустынном краю издревле жили полукочевые персидские племена, сохраняя свой патриархальный уклад. В персидских селеньях на Гистиея взирали с неподдельным любопытством мужчины, женщины и дети. Грек был одет в короткий хитон[139] и хламиду[140], на ногах — кожаные сандалии. Персам было в диковинку видеть мужчину не в штанах, а в одеянии более подходящем для женщины.
В одном месте, когда свита Дария переходила реку по мосту, Гистией взял и плюнул с моста в бурлящий стремительный водяной поток. И тут же получил плетью по спине от одного из царских телохранителей. Грек вздрогнул от неожиданности и боли, едва не свалившись с коня. От второго удара плетью милетского тирана защитил вовремя подоспевший Аспатин.
— За что он меня огрел? — недоумевал Гистией, провожая сердитым взглядом воина на гнедом скакуне, который, повинуясь приказу Аспатина, поскакал в голову отряда.
— Ты оскорбил одно из творений Ахурамазды — воду, — пояснил греку Аспатин. — У персов не принято плевать в воду, так же, как и в огонь. Нельзя также испражняться в реку и мыть в реке грязные руки. Все творения Ахурамазды, будь то вода, воздух или огонь, изначально чисты, поэтому к ним нужно относиться благоговейно. Впредь будь осторожнее, друг мой.
— А купаться в реке можно? — хмуро спросил Гистией, потирая спину.
— Нельзя, — ответил Аспатин и погрозил Гистиею пальцем. — Даже не пытайся этого делать!
— Где же тогда персы моют руки? — изумился Гистией. — Где они моются сами?
— Для этой цели воду берут из той же реки утром или вечером, но не днем и не ночью, хранят эту воду в особых сосудах и, использовав по назначению, поливают ею кусты и деревья, которые, кстати, тоже являются творениями Ахурамазды, — сказал Аспатин. — У персов и мидян вода почитаема не меньше огня, поэтому у нас существуют молитвы отдельно для Хаурватат, богини Вод, и для Митры, бога Огня.
Однако замечу, персы столь трепетно почитают лишь пресную воду. Морская вода у персов, как и у всех зороастрийцев, не пользуется никаким почтением, так как Ангро-Манью испоганил ее, сделав соленой и непригодной для питья.
— Теперь мне понятно, почему Артафрен и Отана так не любят воевать на море, — усмехнулся Гистией.
— В какой-то мере персы считают греков и карийцев прислужниками Ангро-Манью, — добавил Аспатин, — поскольку эти племена не мыслят себе жизни без моря.
— Властвовать над Востоком можно и не имея флота, — со значением произнес Гистией, — но властвовать над всем миром без владычества на море невозможно. И царь Дарий это понимает.
— О да! — Аспатин кивнул. — Дарий — великий человек!
В Пасаргадах Дарий задержался всего на один день: царя здесь уже ожидали люди, хорошо знавшие местные горные тропы.
Ранним утром царский отряд верхом на конях продолжил свой путь.
Главным проводником был Каргуш, некогда служивший деду Дария, а ныне являвшийся сатрапом Персиды и Кармании. Именно Каргуш и подыскал место для новой столицы.
Примерно в пяти парасангах[141] к югу от Пасаргад, там, где горные кряжи, расступаясь, открывают взору обширное плоскогорье, царский отряд наконец остановился.
— Повелитель, — обратился к Дарию Каргуш, — вот это место.
Каргуш указал рукою в сторону ступенчатой желтовато-серой горы, у подножия которой виднелось русло наполовину пересохшей реки; стояла середина лета.
Серые, бурые, красновато-коричневые хребты и вершины окружали плато. Ни деревца, ни кустика вблизи — только желтый песок и мертвый, сухой камень. Лишь вдалеке, вдоль извилистого ложа сонной речки кудрявилась пышная зелень ив и тальника, да у подножия ступенчатой скалы виднелись редкие купы деревьев.
Дарий долго разглядывал открывшийся пред ним вид, прикрыв глаза ладонью от слепящих лучей солнца.
В царской свите были слышны осторожные перешептывания. Кто-то хвалил найденную Каргушем местность, а кому-то здесь вовсе не нравилось.
Во время трапезы, когда царь и его приближенные закусывали лепешками, сыром и сушеными фруктами, сидя прямо на камнях, разгорелся настоящий спор о целесообразности возведения города в данном месте. Причем противников строительства было больше. Поскольку Дарий помалкивал, сосредоточившись на поглощении пищи, всем, кто был недоволен выбором Каргуша, казалось, будто царь молчаливо соглашается с ними. Точно так же думали те, кому хотелось видеть новую столицу именно здесь, поэтому они отчаянно отстаивали свою точку зрения. Особенно рьяно это делал Каргуш, который имел возможность ранее произвести тщательный осмотр всей округи, прилегающей к ступенчатой горе.
— Вы говорите, что столицу лучше всего возводить не в горах, а на равнине к востоку от Пасаргад, где больше селений и есть дороги, по которым можно доставлять строительный материал, — молвил Каргуш, отвечая на реплики несогласных с ним. — Однако я исхожу из удобства обороны новой столицы, а не из удобства местности для ее постройки. К тому же на равнине нередко дуют сильные ветры, несущие песок и пыль. Летом на равнине гораздо жарче, чем в горах. Реки там совершенно пересыхают на три-четыре месяца в году, а здешняя река Аракс никогда не высыхает полностью, ибо ее питает множество горных источников.
Вдобавок камень для строительства не нужно доставлять издалека, в здешних горах имеется прекрасный черный базальт, серый и желтый известняк, есть и мрамор. В долине реки много плодородной земли, которая способна прокормить немало людей.
Споры прекратил Дарий, который пожелал сам осмотреть горное плато, чтобы воочию оценить его достоинства и недостатки.
Обогнув ступенчатую гору, отдаленно напоминавшую лежащего льва, положившего косматую голову на вытянутые передние лапы, Дарий остановил коня, невольно замерев пред открывшимся его очам дивным видом.
Гористое плато, постепенно понижаясь, на северо-западе переходило в обширную зеленую равнину, где шелестел листвою густой лес и расстилались пастбища. Этот живописный пейзаж вдали замыкался мягкими очертаниями голубых гор, укрытых легкой туманной дымкой.
«А здесь наверняка в изобилии водится всевозможная дичь! — подумал Дарий, обожавший охоту. — Воистину это земной рай! Лучшего места для новой столицы не найти».
И Дарий сказал об этом Каргушу.
Голоса недовольных в царской свите разом смолкли. Напротив, все наперебой принялись восторгаться окружающей их местностью.
— Сын мой! — голос Гистаспа был сердит и непреклонен. — Последнее время я совсем не понимаю тебя. Ты предпочитаешь возвеличивать людей незнатных, а тех, кто имеет благородных предков, всячески унижаешь. Так не годится!
Дарий, которого отец оторвал от изучения плана Персеполя, начертанного на пергаменте, постарался скрыть свое раздражение.
— Отец, поясни, кого это я возвеличиваю и кого унижаю? — спросил царь, отходя от стола, где лежала карта будущего города.
Гистасп покосился на невозмутимого Аспатина, застывшего словно статуя, и продолжил:
— Сын мой, безродный Каргуш по твоей милости стал сатрапом не только Кармании, но и Персиды. А Багазушта, своего двоюродного дядю, ты лишил сатрапии из-за жалоб каких-то презренных дрангианов.
— Багазушт превысил свои полномочия, отец, — ответил Дарий. — Он занимался несправедливыми поборами, тем самым разоряя население своей сатрапии. А ведь ему было известно, что я ввел новую систему государственных податей, исходя из которой для каждой провинции установлен строго определенный денежный налог. Сверх этого налога сатрап не имеет права взимать с подвластного ему населения ни сикля!
— Эта новая система государственных податей была предложена тебе Нур-Сином, — хмуро проговорил Гистасп, взирая на сына из-под нахмуренных бровей. — Клянусь Ахурамаздой, этот вавилонянин знал, как лучше всего поссорить персидского царя с персидской знатью.
— Эти разговоры я уже слышал, отец, — Дарий нахмурился. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой сейчас. Я провожу реформы с единственной целью — укрепить государство. И намерен в будущем избежать той череды мятежей и восстаний, в подавлении коих ты тоже принимал участие. Неужели этот печальный опыт ничему тебя не научил?
— Сын мой, ты что, опасаешься дрангианов? — Гистасп презрительно усмехнулся.
— Я опасаюсь не самих дрангианов, отец, — сказал Дарий, — а их недовольства моим царствованием. В той же мере мне хочется, чтобы арахоты, ближние соседи дрангианов, и горные арии, их дальние соседи, не имели поводов быть недовольными персидским владычеством. А посему в моем царстве отныне будут править Закон и Порядок!
— Нечто похожее я уже слышал из уст Уджагорресента, — мрачно вставил Гистасп. — Этот египтянин стал главным законником при персидском царе. Вот что печалит меня более всего.
— Что же в этом печального, отец? — Дарий слегка сузил свои большие глаза, едва сдерживая свое раздражение.
— Печально, что вокруг персидского царя сплошь толпятся одни чужеземцы, — проворчал Гистасп. — Нур-Син, Уджагорресент… Теперь еще появился этот грек, который всюду сует свой нос! Я уж не говорю про тех вавилонян и египтян, которые скоро появятся в Пасаргадах, чтобы заняться строительством Персеполя. Да, я чуть не забыл про карийца Скилака!
— Между прочим, отец, Скилак и его люди, рискуя жизнью, проделали труднейший путь по реке Инд, всюду, где можно, собирая сведения о тамошних племенах и правителях, — чеканя слова, произнес Дарий. — Да, я щедро наградил Скилака, поскольку он прекрасно справился с моим поручением. Благодаря Скилаку мое войско двинется в поход на индов не наугад, но зная сильные и слабые стороны недругов. Моим полководцам не придется плутать по незнакомой местности опять-таки благодаря Скилаку, составившему точную карту прилегающих к Инду земель.
— Сын мой, сделай Багазушта одним из военачальников этого войска и он докажет тебе свою преданность не хуже Скилака и Нур-Сина, — попросил за родственника Гистасп.
— Багазушт не выказал достаточно храбрости в битве с саками, — покачал головою Дарий, — поэтому я сделаю его всего лишь сотником. На большее он может не рассчитывать. А в дальнейшем пусть Ариасп решает, достоин ли Багазушт больших почестей, ведь именно Ариаспу я намерен доверить верховное главенство в войне с индами.
— Хвала богам, что ты хотя бы братьев своих не забываешь, сын мой, — проговорил Гистасп и попросил позволения удалиться.
Дарий надолго задержался в Пасаргадах, желая лично наблюдать за тем, как будет закладываться его новая столица. Дарию хотелось верить, что Персеполь станет самым красивым городом на Востоке, затмив славу Мемфиса и Вавилона, поэтому он со всей тщательностью подходил к этому делу.
Перед тем как на горное плато у реки Аракс прибыли строители и землемеры, там сначала побывали жрецы-маги, которые проделали особый обряд, желая узнать у высших божественных сил, насколько удачно выбрано место для города. Жертвоприношения оказались благоприятными. Более того, днем над плато постоянно кружили орлы, коих персы считают символом власти и спутниками воинственного бога Митры. Увидеть в небе орла считалось удачным знаком божества. А ночью в небе пролетели три хвостатые кометы, что тоже явилось добрым предзнаменованием — число три у зороастрийцев считалось счастливым.
Лишь после этого приступили к работам.
Не менее пяти тысяч арур[142] скалистого грунта следовало привести в порядок, срезать гребни скал и холмов, забутовать впадины, чтобы получилась задуманная зодчими ровная платформа.
Одновременно шла работа по сооружению опорной стены парадной лестницы; без такой лестницы не обходился ни один из дворцов мидийских и персидских царей, а первыми это начали делать еще эламиты в пору своего могущества. Мидяне и персы, долгое время находившиеся под властью эламских царей, постепенно переняли у своих покорителей не только форму клинописного письма, но и все архитектурные навыки.
Строители и рабы, согнанные сюда из всех покоренных Дарию стран, трудились полгода, не покладая рук. Тысячи людей вручную дробили каменную породу, до основания срывали холмы, прокладывали дороги от места строительства до каменоломен. Главную дорогу тянули к Пасаргадам, по ней персидский царь два-три раза в месяц наведывался к месту будущей столицы, чтобы увидеть произошедшие на плато перемены.
Когда была сооружена огромная, ровная как стол площадка, по форме напоминавшая правильный четырехугольник, приступили к ее отделке. Необходимо было проложить туннели для дренажной системы и водосточные канавки — их нередко приходилось вырубать прямо в горной породе. Одновременно началось сооружение большой каменной цистерны для запасов пресной воды.
В северо-западном и северо-восточном углах обширной террасы были заложены две цитадели.
Вскоре Дарию пришлось перебраться в Экбатаны.
Неподалеку от Экбатан, на одном из отрогов горной цепи Загроса, царскими, приближенными была облюбована высокая скала, рядом с которой пролегала дорога из Мидии в Элам и Месопотамию. На этой скале, после того как Дарий осмотрел ее, было решено на огромной высоте высечь изображение Дария, побеждавшего своих врагов, и царского покровителя — Ахурамазды. Рядом следовало поместить надпись, повествующую о воцарении сына Гистаспа и обо всех одержанных Дарием победах.
Для этой цели были привлечены самые лучшие резчики по камню из Египта и Вавилона.
Чтобы подняться на нужную высоту, пришлось пробивать в каменной скале ступени, а на узком утесе установить деревянные подмостки для работников, которым предстояло шлифовать большой участок скальной поверхности, прежде чем заняться сооружением барельефа и высекать необходимые клинописные письмена.
Если ступени наверх пробили довольно быстро, то дальнейшие работы продвигались очень медленно, в силу того, что камнетесам и резчикам приходилось постоянно проявлять величайшую осторожность, дабы не сорваться вниз с головокружительной высоты.
Гистией, обучивший Дария игре в петтейю[143], однажды предложил царю сыграть с ним на какую-нибудь вещь или на загаданное желание.
Дарий согласился, заметив при этом, что вещь не должна превышать стоимость одной серебряной монеты, а желание не должно быть неприличным.
После обеда царь и милетский тиран сели за игру.
В двух первых партиях Дарий довольно легко обыграл Гистиея и, смеясь, потребовал у того две серебряные драхмы[144].
— Видишь, Гистией, даже на досуге я забочусь о пополнении своей казны, — пошутил Дарий, подбрасывая монеты на ладони.
После долгой и упорной борьбы третья партия завершилась вничью. В четвертой — удача была на стороне Гистиея.
— Тебе вернуть одну драхму или у тебя есть какое-то желание? — спросил царь у милетца.
— У меня есть желание, государь, — ответил Гистией. — Причем очень давнее желание.
— Говори, я слушаю тебя, — промолвил Дарий.
— Царь, мне хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на твою сокровищницу, — слегка волнуясь, сказал Гистией. — Надеюсь, в этом нет ничего постыдного?
— Какую из сокровищниц ты хотел бы увидеть, друг мой? У меня их несколько, — пояснил Дарий. — Самая большая сокровищница находится в Сузах. Еще одна — в Вавилоне. Две другие — в Пасаргадах и здесь, в Экбатанах. Какую тебе показать?
— Здешнюю, — сделал выбор Гистией.
Дарий вызвал Аспатина и повелел ему проводить Гистиея в казнохранилище.
— Покажи ему все, что он пожелает увидеть, — добавил при этом царь.
Аспатин покорно склонил голову, однако при этом не мог скрыть своего удивления.
— За что тебе такая милость, Гистией? — спросил Аспатин, ведя эллина в дворцовую цитадель мимо молчаливой стражи в длинных кафтанах.
— За мое умение играть и проигрывать в петтейю, — с насмешливым самодовольством ответил Гистией.
Аспатин окинул грека неприметным взглядом, отметив про себя: «А он, похоже, хитер и двуличен, наш милетский друг!»
Сокровищница представляла собой несколько больших помещений, соединенных одним общим проходом.
Шагая по этому проходу, Аспатин зажигал факелом алебастровые светильники, стоявшие попарно возле высоких дверных арок.
Шаги и голоса гулко отдавались под высокими сводами. Окон здесь не было, лишь в двух местах в потолке имелись воздушные колодцы, закрытые решеткой.
Увидев стоявшие вдоль стен сундуки, большие и не очень, Гистией стал просить Аспатина открыть хотя бы один из них. Аспатин сбил с крышки глиняную печать и поднял ее. Груды серебра, золота и драгоценных камней волшебно засверкали пред жадным взором Гистиея, который от переполнявшего его восторга и чувства зависти принялся истерично смеяться, запуская пальцы в звенящие россыпи монет, затем ругаться по-эллински, взвешивая на ладони золотые слитки и переливающиеся темно-красным светом не обработанные ювелирами куски рубинов.
Аспатин не стал открывать другие сундуки, но Гистией увидел в сокровищнице разбросанные там и сям золотые сосуды и все то, что не умещалось в сундуках. Все изделия были выполнены с величайшим мастерством, так что Гистией подолгу не выпускал из рук какую-нибудь золотую статуэтку или украшенный золотом ларец.
Особенно Гистией удивился, когда увидел обычные сосуды с водой, стоявшие в ряд у стены.
— Что это за вода, которая хранится здесь?
— Эта вода из Тигра, эта — из Евфрата, — молвил Аспатин, читая пометки на сосудах, — это вода из Окса, а в этом сосуде — из Нила.
— Зачем? — спросил Гистией.
— В знак власти персидского царя над теми землями, где протекают эти реки.
— Далеко же распространилась власть персидского царя, — задумчиво проговорил Гистией.
— Скоро к этим сосудам прибавится еще один — с водой из Инда, — не удержавшись, похвастался Аспатин.
Сидя в кресле, Дарий слушал гонца, прибывшего из Гандхары, где вот уже три месяца персы вели войну с тамошними племенами.
— Ариасп провел войско через горы вдоль реки Пактика, сверяясь с картой Скилака, — рассказывал гонец. — Выше тамошних гор нет нигде на свете! Вершины этих гор круглый год покрыты снегом, а предгорья заросли такими густыми лесами, что без топора там не продраться ни конному, ни пешему. В тех лесах водятся черные как ночь леопарды и огромные полосатые львы, не имеющие гривы. Этих львов местные жители называют тиграми.
Сначала нам открылась страна астакенов, — продолжал гонец, — царь которых вызвал Ариаспа на поединок и был сражен им. Но и после этого астакены не покорились, и нашему войску приходилось брать штурмом их города и крепости. Особенно трудная битва была за город Андаку, который расположен при впадении реки Пактики в Инд. Под Андакой Ариасп только убитыми потерял полторы тысячи воинов.
— Что? — Дарий недовольно поморщился. — Неужто нельзя было избежать таких потерь?
Гонец виновато склонил голову.
— Андака представляет собой крепость за тройной стеной, — сказал он. — К тому же инды имеют обыкновение смазывать ядом наконечники стрел, а это приводит к скорой смерти даже легкораненых воинов.
— Надеюсь, Ариасп покорил этих астакенов? — Дарий провел пальцами по медной дощечке с картой Ойкумены, лежавшей у него на коленях.
— О да, повелитель, — ответил гонец. — Астакены признали над собой владычество персидского царя. В двух самых больших городах этого племени Ариасп разместил персидские гарнизоны. Еще Ариасп для большей надежности взял заложников у астакенов.
— И правильно сделал, — вставил Дарий.
Далее гонец поведал о диковинных растениях, необычных птицах и животных, увиденных персами в земле индов. Упомянул он и о некоторых странных обычаях местного населения.
Дарий, которого больше интересовали завоевания, прервал гонца вопросом:
— Какие еще племена индов покорил мой брат? Дошел ли он до Эмодских гор?
— До Эмодских гор наше войско еще не добралось, повелитель, — ответил гонец. — Сейчас Ариасп воюет с племенем гипсаев. Это очень сильное племя, царь.
— За три месяца Ариасп покорил всего одно племя индов?! — изумился Дарий. — В таком случае ему придется воевать там не менее трех лет, ведь если верить Скилаку, только по берегам Инда обитает больше десятка племен! Не говоря уже о великой равнине, где протекает река Ганг. По слухам, возле Ганга расположены самые большие и богатые царства индов, Панчала и Кошала.
Гонец промолчал, не зная, что сказать на это.
— Возвращайся обратно, — приказал вестнику Дарий, недовольным жестом откладывая в сторону медную дощечку. — Передай моему брату, что я радуюсь его победам, но вместе с тем выражаю ему свое неудовольствие столь медленным продвижением персидского войска в глубь Индии. Ступай!
Гонец бесшумно удалился.
Сложив на груди руки, Дарий принялся ходить взад и вперед по большому залу неслышным медленным шагом. Его высокая фигура то попадала в луч солнца и вся загоралась блеском украшенных золотом одежд, то уходила в тень… Наверху, под сводчатым потолком, был расположен длинный ряд узких оконных проемов, закрытых витыми решетками.
Дарий размышлял над тем, как трудно и медленно вершатся дела! Храм Амона в оазисе Уарга еще не выстроен, туда лишь проложили дорогу и доставили необходимый для строительства камень. Уджагорресент позавчера докладывал царю об этом. Канал из Нила в Аравийское море тоже еще не достроен. Среди рабов, согнанных со всего Египта, вспыхнула какая-то болезнь, работы пришлось приостановить. В Персеполе только-только заложили фундаменты первых зданий… На скале в Бехистуне даже еще не приступили к работе над победным текстом Дария, там каменотесы попрежнему заняты шлифовкой поверхности скалы.
Дарий предполагал, что уже в этом году персидское войско сможет завоевать долину Инда до Эмодских гор, чтобы далее победоносно пройти по берегам Ганга и выйти к берегу Океана, где, если верить карте Гекатея, кончается восточная часть Ойкумены. Но, как видно, мечтам Дария не суждено было сбыться.
«Или Ариасп бездарный полководец, или инды очень сильный противник, — размышлял Дарий. — Надо будет послать к Ариаспу подкрепление и дать ему в помощники Артавазда. Артавазд не станет медлить, он привык действовать быстро».
Дарию невольно вспомнилось нелегкое начало его царствования, когда всюду полыхали восстания и ему приходилось бросаться с войском из одной провинции в другую, изматывая коней и людей. Если бы не такие расторопные военачальники, как Артавазд и Ваумиса, еще неизвестно, удалось ли бы Дарию одержать верх над всеми самозванцами.
Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, Дарий отправился на женскую половину дворца. Ему вдруг захотелось еще раз взглянуть на сына, недавно рожденного Артистоной.
Своего первенца от Артистоны Дарий назвал Арсамом — в честь деда.
С началом зимы персидское войско вернулось из Индии.
Ариасп привез в Сузы множество сосудов с золотым песком, слоновые бивни, прекрасные шелковые ткани, порошкообразные краски изумительных расцветок, красивые перья экзотических птиц, благовония… В больших деревянных клетках были доставлены свирепые черные пантеры, юркие обезьянки, антилопы с длинными острыми рогами… По улицам Суз провели и пленников — мужчин, женщин и детей.
Во время победного пиршества из уст соратников Ариаспа то и дело звучали необычные имена индийских раджей, с которыми им приходилось сражаться, названия индийских рек и городов, через которые проходило персидское войско.
Дарий слушал похвальбу военачальников и не мог избавиться от чувства зависти. Ему вдруг захотелось самому увидеть Индию — страну чудес, захотелось самому провести персидское войско к берегу Океана. Дарий не упрекал Ариаспа за то, что тот вернулся с войском обратно, не завершив завоевание всей долины Инда. Зимой в Индии наступает сезон дождей, причем эти ливни льют не переставая, день и ночь. Воевать в такую непогоду невозможно, даже сами инды никогда не ведут войн в это время года.
Пока войско отдыхало после трудного похода, Дарий делился с братом своими дальнейшими замыслами. Царь задумал проложить дорогу из Суз до Сард, а вдоль дороги через каждые пять парасангов устроить усадьбы для отдыха и смены лошадей.
— Эта дорога не просто свяжет западные сатрапии с восточными, по ней можно будет очень быстро доставлять письменные и устные сообщения конной эстафетой, — поделился с Ариаспом Дарий на одной из прогулок по дворцовому парку. — Первыми применили конную эстафету ассирийцы. Таким способом письма доставляются на огромные расстояния с поразительной быстротой.
— Чтобы построить дорогу такой большой протяженности, потребуется очень много времени и неимоверно много денег, — возразил Ариасп. — Выдержит ли наша казна такую нагрузку, ведь немало средств уходит на постройку Персеполя и на сооружение канала в Аравийское море.
— Того золотого песка, что ты привез из Индии, вполне хватит на строительство дороги, — сказал Дарий. И горделиво добавил: — Эта дорога будет называться Царской.
Весной персидское войско, усиленное отрядами бактрийцев и дрангианов, опять двинулось в Индию. Возглавляли его два полководца — Ариасп и Артавазд.
Снова персы двигались в глубь Индии с битвами, с тяжелыми осадами городов, с трудными столкновениями в горах и долинах. Инды защищались храбро. Лишь истребив большую часть племени масианов, персам удалось утвердиться в их стране. Оттуда персы двинулись в соседнюю область Ассакану, где впервые столкнулись в сражении с боевыми слонами. Во время большой битвы близ города Масоги персы с трудом победили индов, но при этом потеряли Ариаспа, которого разъяренный слон растоптал вместе с конем.
Дарий, узнав о смерти брата, пришел в ярость и послал на помощь Артавазду свежее войско, требуя от него действовать с крайней жестокостью.
«Ничего, если к востоку от Инда на всей территории до Эмодских гор не останется целым ни города, ни селения, — писал Дарий в письме к Артавазду. — Лучше вновь заселить опустошенные земли персами, бактрийцами и дрангианами, нежели терпеть непокорность и необузданность упрямых индов. Надо пробить дорогу к берегу Океана, даже если для этого придется поголовно истребить целые племена!»
Артавазд слепо выполнял повеление Дария до тех пор, покуда в одном из сражений не сложил голову и он.
Со смертью Артавазда для персидского войска в Индии наступила пора неудач. И даже Ваумиса, посланный Дарием на место Артавазда, оказался бессилен изменить что-либо. Правда, персам удалось взять штурмом большой город Таксилу, столицу одноименного царства. Однако дальнейшее продвижение персов в глубь Индии приостановилось из-за ожесточенного сопротивления маллов и оксидраков. Случилось непредвиденное: враждебные друг другу маллы и оксидраки вдруг объединились, чтобы успешнее противостоять завоевателям.
Дарий отправил на помощь Ваумисе Тахмаспаду и его паретаков, полагая, что храбрейших могут победить только храбрейшие. Царь долго ждал утешительных вестей, но так и не дождался. Персидское войско дошло до Эмодских гор, пройдя из конца в конец страну маллов и оксидраков. При этом были сожжены все города индов, разрушены все крепости. Но непокорные маллы и оксидраки укрылись в горах и продолжали сражаться за свою свободу, нападая на персов при любом удобном случае.
Год истекал, а персидское войско не только не вышло к берегу Океана, но даже не пробилось в долину Ганга.
Дарий стал собирать новое войско, чтобы послать его в Индию.
Наконец-то достроенный до конца канал, ведущий из Нила в Аравийское море, уже не радовал царя. Не радовала его и прекрасная Царская дорога, прокладка которой уже началась. Дарий больше не выезжал в Бехистун, чтобы взглянуть на барельефы, которые начали высекать на отшлифованной скале опытные каменотесы.
— Что для меня все прошлые победы, если я терплю неудачи в Индии, — раздраженно говорил Дарий Аспатину. — Я побеждал мятежников, спасая державу Ахеменидов от развала, но, как видно, мне просто не попадались по-настоящему сильные противники. Вот инды — это сильный враг. Полтора года мое войско воюет с ними, мы истребили тысячи и взяли в плен десятки тысяч всех этих гипсаев, астакенов, масианов, ассаканов, нисеев, маллов и оксидраков. А что проку? Войско мое тает, я потерял брата и одного из лучших военачальников, но цели своей так и не достиг. И даже не приблизился к ней!
Дарий поверг своих приближенных в глубокую растерянность, объявив, что для вторжения в Индию возглавит войско сам. Все попытки Аспатина отговорить царя от этого шага закончились ничем.
— Дарий бредит Океаном, — молвил Аспатин своим друзьям, — именно там он хочет завершить свой поход на Восток.
Здравомыслящие головы в царском окружении, понимая, что индийский поход может завершиться вовсе не так, как рассчитывает Дарий, желали во что бы то ни стало отговорить царя от этого исхода или хотя бы не участвовать в нем. Этих вельмож поддерживали малодушные, которые понимали, что если Дарий двинется на войну с индами, то его свите неминуемо придется последовать за ним.
Тахмаспада, вернувшийся на зиму в Персию, открыто высказывался против продолжения войны с индами.
— Ни о каком походе в долину Ганга не может быть и речи! — заявлял Тахмаспада всем и каждому. — За Эмодскими горами и за пустыней Тар лежат сильнейшие царства индов. Раджа Сураштры может выставить двести боевых слонов, две тысячи боевых колесниц и семьдесят тысяч пехоты. Раджа Панчалы, по слухам, имеет пятьсот боевых слонов, двадцать тысяч конницы и двести тысяч пехоты. Но и того и другого могуществом превосходит раджа Кошалы, имеющий триста тысяч войска конного и пешего, три тысячи колесниц и тысячу боевых слонов!
Когда эти разговоры дошли до Дария, он отстранил Тахмаспаду от участия в походе, сказав, что трусы ему не нужны.
Когда же и Ваумиса высказался против похода в долину Ганга, обосновывая это тем, что персам не удержать в повиновении столь обширные земли, населенные необычайно воинственным народом, смятение в ближайшем окружении Дария только усилилось. Ваумиса утверждал, что он со временем сможет покорить маллов и оксидраков, но поход за Эмодские горы, по его мнению, чреват для персов страшными поражениями. «Но главное — зачем нам Индия? Держава Ахеменидов ныне сильна, как никогда, Дарий покорил столько стран Ближнего и Среднего Востока, еще более, нежели Кир Великий, расширив царство. Он хочет править всей Ойкуменой? Но зачем?» — так рассуждали многие здравомыслящие, боясь говорить об этом вслух.
Аспатин понимал, что отговорить Дария от задуманного похода сможет, пожалуй, только Гистией. Но как назло царь отправил грека в Карию с каким-то поручением.
И тогда Аспатин вспомнил про Атоссу. Эта умная и властная женщина определенно имела большое влияние на Дария, который часто прислушивался к ее советам.
Действуя через евнуха Артасира, Аспатин смог тайно встретиться с Атоссой в одном из залов сузийского дворца. Атосса внимательно выслушала Аспатина, который откровенно признался ей, что если случится самое страшное и Дарий погибнет во время похода в Индию, то держава Ахеменидов неминуемо вновь погрязнет во внутренних усобицах и развалится. Ведь достойного преемника у Дария пока нет, его сыновья еще слишком малы, чтобы царствовать самостоятельно, один из братьев пал в битве, другой — Артафрен — обладает всеми задатками способного военачальника, но вряд ли сможет достойно управлять таким огромными царством.
По глазам Атоссы Аспатин понял, что она прониклась его опасениями и готова воздействовать на Дария, дабы расстроить его индийский поход.
…В тот вечер Дарий, как обычно, зашел к Атоссе, чтобы справиться о ее здоровье. Атосса вновь была беременна.
Обычно Дарий не делился с царицей своими военными неудачами, но на сей раз он изменил своей привычке. Вернее, к тому его побудила сама супруга, наводя свои хитроумно построенные вопросы.
И Дарий как-то незаметно для себя самого поделился с нею своими далеко идущими честолюбивыми замыслами о том, как во что бы то ни стало намерен дойти до Океана, омывающего Ойкумену с востока.
— Иными словами, мой дорогой супруг, ты бросаешь вызов не только царям, но и богам? — с неким сожалением вздохнула Атосса.
— Что ты хочешь этим сказать? — не понял Дарий.
— Вот уже второй год твои полководцы, причем, заметь, не самые худшие из них, воюют с индами, — продолжала Атосса. — Персы побеждают индов, но какой ценой! Вряд ли то золото и благовония, которые целыми обозами везут из Индии, заменят тебе, Дарий, твоего храброго брата, и Артавазда, одного из лучших военачальников. Рабами-индами полны рабские рынки Вавилона и Финикии, но и на все деньги, вырученные с продаж военнопленных, тебе, мой царь, не воскресить своих воинов, павших в долине Инда. С войском, что ныне пребывает в Индии, ты — о царь! — победил всех самозванцев, разбил саков-тиграхауда. Неужели ты намерен потерять все это войско?
— Я готовлю к походу новое войско, с ним я дойду до берега Океана, — упрямо повторил Дарий.
— Дело не в том, что инды очень храбры и многочисленны, — перебила его Атосса, — этот поход к берегу Океана, мой царь, более похож на вызов богам. Ведь жертвоприношения были неблагоприятны…
— Такое уже было, и не однажды, — сердито сказал Дарий. — Боги уже грозили мне бедой, а я тем не менее выигрывал сражения. Так будет и на сей раз!
Атосса выдержала паузу и холодно произнесла:
— Тогда, мой царь, назначь своего преемника на троне Ахеменидов, ибо из этого похода ты живым не возвратишься.
Дарий посмотрел на Атоссу долгим взглядом и удалился, не сказав больше ни слова.
Ночью Дарию не спалось. Его томили какие-то дурные предчувствия, какой-то неведомый страх холодил ему сердце. В его душе смешались злость против Атоссы, вздумавшей пугать его смертью, и раздражение против своих советников, у коих тоже стало в обычае потчевать своего царя дурными приметами. Дарий не заметил, как заснул.
И приснился ему сон.
Дарий бредет по раскаленному песку пустыни Тар, вместе с ним тащится измученное персидское войско, более похожее на толпу вооруженных оборванцев. То справа, то слева от Дария падают воины и умирают от жажды, их соратники равнодушно перешагивают через павших и идут дальше.
Впереди, насколько хватает глаз, расстилаются красноватые волнообразные барханы с редкими кустиками верблюжьей колючки. Страшному изнурительному пути не видно конца!
Дарий изнемогает от зноя и жажды, силы покидают его… За глоток воды он готов отдать всю походную казну. Но воды нет ни в походных бурдюках у воинов, ни в особых серебряных сосудах, предназначенных для царя и его свиты.
Вот у царского коня, которого ведут в поводу, нет больше сил, несчастное животное падает на бок и бьется в конвульсиях.
К издыхающему коню устремляются сразу несколько царских телохранителей. Один из них задирает лошадиную голову, другой ударяет по горлу скакуна кинжалом. Из распоротой артерии бьет струей темная кровь. Воины, отталкивая друг друга, принимаются жадно пить эту кровь. Кто-то подставляет под кровавую струю свой шлем, кто-то пригоршни…
Начинается свалка.
Дарий не замечает, как оказывается в самой гуще этой свалки. Желание утолить жажду пересиливает в нем все. Царь бьет кого-то кулаком, отпихивает кого-то локтем, не обращая внимания, что его самого кто-то тянет за ногу. От удара по голове у Дария на миг темнеет в глазах, а когда зрение вновь возвращается к нему, царь видит над собою занесенный боевой топорик…
Дарий закричал и… проснулся.
Он долго лежал неподвижно весь в поту после столь осязаемого страшного сновидения.
«Что это, предупреждение богов или просто дурной сон? — размышлял Дарий. — Надо будет посоветоваться с предсказателями».
Пророки без колебаний заявили царю, что этот сон предвещает ему неудачный конец вторжения в Индию.
— Повелитель, самое лучшее — это сделать крайним восточным рубежом Персидского царства пустыню Тар, — посоветовали жрецы. — Быть может, боги будут более милостивы к твоим потомкам и им со временем удастся завоевать всю Индию. В любом случае, о повелитель, начало завоевания индских земель будет навеки связано с твоим именем.
После встречи со жрецами-толкователями Дарий вновь отправился к Атоссе, желая узнать, почему она с такой уверенностью заявила ему вчера, будто бы он не вернется живым из индийского похода.
— Я видела плохой сон, — призналась Атосса.
— Что ты видела во сне? — встрепенулся Дарий.
— Я видела персидских воинов, измученных зноем и жаждой, они несли бездыханное тело своего царя по бесконечной пустыне, — ответила Атосса.
Изумленный Дарий посмотрел на жену.
— Это фатум, — наконец промолвил Дарий с тяжким вздохом. — Боги предвещают мне неудачу на Востоке.
— Ойкумена огромна, мой царь, — ободряюще проговорила Атосса. — Если боги противятся твоему наступлению на восток, поверни свое войско на запад. Ведь ты же сам как-то говорил мне, что судьбой тебе суждено править Азией и Европой. Боги не гневаются на тебя, Дарий, они просто указывают тебе другое направление для похода.
— Поход на запад? — Дарий взглянул на Атоссу. — На фракийцев? Или в скифские степи?
— Нет, мой повелитель, — Атосса сделала отрицательный жест. — Тебе не следует сначала идти на скифов и фракийцев, что взять с этих полудиких племен! Ты должен ради меня идти в поход на Элладу. Гистией рассказывал мне, что среди лаконских, аргосских, аттических и коринфских женщин немало таких красавиц, что просто глаз не отвести. Я желаю иметь у себя таких служанок. А у тебя, мой царь, есть человек, который лучше любого другого может дать подробные сведения об Элладе и при случае быть проводником.
— Ты имеешь в виду Гистиея? — спросил Дарий.
Атосса кивнула.
Одержимый замыслом все-таки достичь берега Океана, Дарий долго изучал карту Гекатея. Он пришел к выводу, что если двигаться вокруг Понта Эвксинского в северо-западном направлении, то можно достичь Океана еще быстрее, поскольку в той стороне нет препятствий в виде гор и пустынь.
— За Понтом Эвксинским простираются сплошные равнины, и я легко проведу там войско, — говорил Дарий Аспатину. — Достигнув берега Океана, я поверну резко на юг, выйду к Гирканскому морю и далее через земли саков и согдиан доберусь до Эмодских гор, за которыми протекает Ганг.
— Царь, — вновь стал предостерегать его Аспатин, — равнины за Понтом Эвксинским населены скифами, местами и савроматами. Вряд ли эти племена без сражений пропустят наше войско через свои владения. Опыт нам подсказывает, что скифы — противник смелый и упорный. Не лучше ли сначала завоевать Македонию и Грецию?
— Эти ничтожные страны и так никуда не денутся, — небрежно промолвил Дарий, указывая на карту. — Взгляни, Аспатин. Вот Греция, вот Македония; они в два раза меньше Египта и в четыре раза меньше Аравии. Буду еще я с ними возиться! Я отправлю к грекам и македонцам своих послов с требованием земли и воды. Полагаю, и те и другие покорятся мне без всякой войны. Не безумцы же они в конце концов, чтобы сопротивляться державе, во сто крат превосходящей Элладу и Македонию вместе взятые своими размерами и народонаселением!
Дарий тогда и предположить не мог, что победоносные персидские полчища в недалеком будущем споткнутся о невиданную стойкость именно маленьких эллинских государств и что это неравное противостояние выльется в целую эпоху греко-персидских войн. Ту эпоху, которая породит выдающихся эллинских полководцев, чья слава переживет их самих и чьи победы на суше и на море низвергнут державу Ахеменидов с высот былого величия.
К походу на край Ойкумены Дарий готовился основательно. Он потребовал список всех народов своего царства, с тем, чтобы знать сколько воинов может выставить то или иное племя. Общий сбор войск был назначен на равнине близ Суз.
В течение двух месяцев к Сузам тянулись обозы с провиантом, шли пешие отряды, скакала конница…
Военный стан на берегу реки Хоасп пестрел тысячами шатров. Вокруг стояли бесчисленные двух— и четырехколесные крытые повозки, рядом с которыми располагались загоны для вьючных животных с десятками тысяч ослов, мулов и верблюдов. По ночам на равнине от множества костров было светло как днем.
Дарий каждый день сверялся со своим списком, делая в нем пометки напротив тех племен, которые прислали войска и необходимые припасы.
Там же царь отмечал постоянно увеличивающуюся численность своей гигантской армии.
По вечерам Дарий поднимался на дворцовую башню и подолгу любовался оттуда морем огней, разлившимся по равнине. Он уже знал, что более могучего войска до него не собирал никто из ассирийских, вавилонских и индийских царей. Даже у Кира Великого войско было гораздо меньше.
В окружении Дария царил воинственный подъем. Всем казалось, что при такой многочисленности Дариева войска достойнее бросать вызов не какому-то отдельному государству или племени, но всему миру!
— Такое войско, как у нас, сметет все на своем пути!
— Один вид наших полчищ приведет в трепет любого врага.
— Дарий уже потому велик, что сплотил под своим знаменем всю Азию! — переговаривались между собою персидские вельможи.
Накануне распределения высших командных должностей Дарий пожелал еще раз услышать мнение Артабана по поводу грядущего похода.
— Артабан, — спросил Дарий, — ты и теперь будешь настаивать на том, что затеваемый мною поход обретен на неудачу?
— Не стану кривить душой, повелитель, но я по-прежнему не верю в успех этого похода, ибо многочисленность нашего войска, скорее всего, обернется бедой для нас же самих, — честно ответил Артабан.
— Мне смешно тебя слушать, Артабан, — усмехнулся Дарий. — Многочисленность не может повредить никакому войску, а уж тем более войску, вознамерившемуся завоевать всю Ойкумену. Признайся лучше, что ты опасаешься припонтийских скифов, ведь они собратья скифов азиатских, с которыми ты в свое время воевал столь неудачно.
— Признаюсь, царь, — произнес Артабан, — грядущая война со скифами меня вовсе не радует, поскольку диких кочевников можно только покупать роскошью, но не побеждать силой оружия.
— И это говорит перс?! — возмутился присутствующий при этом Аспатин. — Стыдись, Артабан!
— Что ж, Аспатин, — без всякого смущения промолвил Артабан, — надо же хоть кому-то из персов быть благоразумным.
Назначая Тахмаспаду одним из предводителей тяжелой конницы, Дарий не удержался и сказал ему с нескрываемым самодовольством:
— Тахмаспада, помнится, ты говорил как-то, что у раджи Кошалы триста тысяч войска. Так вот, в моем войске почти четыреста тысяч воинов! Что ты на это скажешь?
— Скажу, что если бы могущество царей измерялось численностью их войск, то равных тебе правителей — о царь! — не было и нет, — ответил вождь паретаков.
— По силам ли мне теперь одолеть раджей Кошалы и Панчалы? — вновь спросил Дарий.
— По силам, государь, — промолвил Тахмаспада. Но тут же добавил: — При условии, что твое огромное войско сохранит боеспособность до вторжения в долину Ганга.
Такой ответ Тахмаспады не понравился Дарию.
«На что он намекает? — думал царь наедине с самим собой. — К чему клонят те из военачальников, которые втихомолку говорят, что с таким огромным войском, как у меня, лучше стоять на месте, нежели идти в дальний поход. Кто эти люди? Завистники или злопыхатели? А может быть, провидцы?..»
Перед самым выступлением из Суз один из знатных персов по имени Эобаз, у которого было трое сыновей и все они должны были отправиться в поход, обратился к царю с просьбой оставить дома хоть одного сына.
Усмотрев в этой просьбе неверие Эобаза в удачное завершение похода, Дарий распалился гневом и заявил тому, что оставляет всех его троих сыновей, коли они так же трусоваты, как и их отец. Юношей тут же привели и по приказу царя умертвили на глазах у несчастного, поседевшего от горя отца.
По пути в Вавилон Дарий устроил смотр своему войску.
На холме близ недавно проложенной Царской дороги был поставлен трон, на котором восседал царь царей в окружении пышной свиты. Чуть ниже по склону холма ровными шеренгами, плечом к плечу выстроились отборные воины — «бессмертные». Еще ниже, у самого подножия, застыли в строю конные царские телохранители. Над холмом на длинном шесте реяло царское знамя с распростертыми орлиными крыльями, видимое далеко отовсюду.
Сначала пред взором царя неторопливым аллюром проскакали конные отряды двенадцати персидских племен, каждый отряд — в одеждах своего племени, каждый — с оружием своего племени…
Затем ровным шагом, гордо красуясь военной выправкой, прошла персидская пехота. Роскошь их одежд ослепляла — расшитые золотом плащи, кафтаны с длинными широкими рукавами, на которых сверкали драгоценные камни, золотые ожерелья на груди… Не менее богато было украшено оружие персов: золотые и серебряные ножны мечей и акинаков, гориты[145] и колчаны со стрелами, рукояти небольших топориков и древки коротких копий… Казалось, все эти люди собрались не на войну, а на торжественный парад.
Потом прошли конные и пешие отряды шести мидийских племен. Мидяне были украшены еще более пышно, чем персы.
Следом за мидянами двигалась основная масса конницы. Здесь были парфяне на огромных лошадях; бактрийцы в пластинчатых панцирях; согды в коротких кафтанах с нашитыми на них металлическими бляшками; амиргийские скифы в островерхих шапках, на лохматых лошадках; гирканцы, лошади которых были защищены длинными чепраками из войлока; дрангианы в темных башлыках с перьями; арахоты, блиставшие начищенной медью доспехов; сагартии, к кожаным щитам которых были прикреплены пальцы убитых в сражениях врагов…
Тысячи и тысячи всадников, выкрикивая боевой клич, проносились по дороге мимо холма, на котором находился Дарий; мелькали среди поднятых кверху копий военные значки племен. Земля сотрясалась от топота множества копыт. В воздух поднялась пыльная завеса.
Затем с грохотом пронеслись триста боевых колесниц.
И вновь сплошным грозным потоком скакала конница, тысячи конников из самых разных племен.
Так продолжалось всю первую половину дня.
Вслед за конницей двинулась разноплеменная пехота. Шли саранги, на боевых значках которых красовались человеческие черепа; барканцы с легкими прямоугольными щитами и двусторонними секирами; фаманеи, длинноволосые, с лицами выкрашенными в черный цвет; каспии с медными топорами, вместо копий у них были толстые заостренные палки, обожженные на огне; матиены с большими деревянными щитами и копьями с железными наконечниками; хорасмии в кожаных панцирях и шлемах украшенных рогами антилоп; парикании с огромными широкими ножами и дубинами, утыканными шипами; саспиры в длинных плащах из волчьих шкур мехом наружу, издали напоминая шествие лесных чудовищ…
День уж померк и погас, а войско все еще продолжало двигаться мимо холма. И не было конца этому скопищу разноязыких воинов.
Дарий удалился в шатер и, ложась спать после сытного ужина, он подумал: «С таким войском я завоюю всю Ойкумену! Поистине, я самый великий из восточных царей!»
Утром Дарий проснулся от скрипа колес, рева верблюдов и криков ослов. Это двигались бесчисленные обозы персидского войска.
По дороге медленно тащились груженые возы, навьюченные поклажей верблюды, мулы и ослы, шагали погонщики и обозные слуги. По краям от дороги, вздымая густую пыль, двигались стада коров и отары овец, сопровождаемые пастухами и конной стражей.
Среди обозной прислуги Дарий заметил немало женщин, многие из которых ехали в повозках или верхом на ослах, лишь немногие шли пешком. Судя по одежде, это были не только рабыни.
— Неужели многие мои воины взяли с собой в поход жен и наложниц? — обратился Дарий к Аспатину. — Почему в обозе так много женщин?
— Это обозные куртизанки, царь, — ответил Аспатин. — Без них не обходится ни одно войско.
Желая рассеять недовольство Дария, находившийся тут же Артабан негромко пошутил:
— Всякий, взяв в дом собаку, должен мириться и с ее блохами.
Только в Вавилоне Дарию стал понятен тот скепсис, с каким некоторые из полководцев, в том числе и Тахмаспада, относились к собранному со всего Персидского царства разношерстному воинству.
Проходя по Месопотамии, Дариевы полчища были похожи на саранчу. Начались грабежи и мародерство. Воины из горных и кочевых племен, привыкшие жить разбоем, в силу своей привычки изымали у жителей месопотамских селений и городов все, что им приглянулось. Жалобы ограбленных так и сыпались в ставку персидского царя. Свое недовольство выражали знатные землевладельцы, чьи поместья первыми пострадали от Дариевых воинов; жаловались хранители храмовых сокровищниц, куда проникали мародеры; плакали бедные селяне, лишившиеся кто быка, кто осла.
Дарий обязал всех военачальников навести в войске порядок.
Был учинен розыск всего похищенного. Виновников грабежей безжалостно наказывали: кому отрубали руку, кому — голову. Однако, несмотря на все меры, грабежи не прекращались. Единственно верным решением было поскорее увести эту плохо управляемую разноплеменную орду за реку Евфрат.
И Дарий приказал войску спешно двигаться дальше.
Переправа через Евфрат заняла шесть дней: три дня на лодках и плотах переправлялось войско, три дня — обоз.
Несмотря на все предосторожности, в водах Евфрата потонуло немало вьючных животных.
По выжженным солнцем степям Верхней Сирии Дариевы полководцы вели свое войско с таким расчетом, чтобы города и селенья миновать ночной порою, либо выбирали дороги в самых глухих безлюдных местах.
Артабан втихомолку посмеивался:
— Персидский царь как тать крадется с войском по своим владениям! Каково, а?
Достигнув Киликийских горных проходов, персидское войско растянулось длинной змеей на три дня пути. В то время как головные отряды персов уже шли по равнинной Киликии, их замыкающие отряды и обоз еще только подходили к скалистым теснинам.
В Киликии, однако, мародерство вспыхнуло с новой силой. Правда, киликийцы — народ воинственный и прекрасно владеющий оружием — не жаловались царю, а сами ловили грабителей и безжалостно убивали. И покуда персидское войско двигалось по Киликии, яростные стычки вспыхивали ежедневно то там, то тут. В Тарсе же, главном городе Киликии, разгорелось настоящее сражение между алародиями, начавшими врываться в дома богатых горожан, и тарситами, коих поддержали персы и мидяне, поскольку киликийцы тоже были зороастрийцами, как и они.
С большим трудом удалось прекратить это побоище.
Дарий оказался в затруднительном положении. К нему обратились с жалобами на алародиев тарситы, но и алародии требовали, чтобы царь наказал тех персов и мидян, которые вступились за тарситов и перебили немало алародиев.
— Неужели наша преданность персидскому царю заслуживает того, чтобы наши дома подвергались разграблению средь бела дня? — возмущались киликийцы.
— Если для царя персов важнее какие-то золотые безделушки, из-за которых киликийцы взялись за оружие, значит истинные храбрецы ему не нужны, — твердили свое алародии. — Тогда мы с чистой совестью можем вернуться домой.
Конечно, Дарий с большим удовольствием избавился бы от необузданных алародиев, дабы не настраивать против себя киликийцев. Но вместе с алародиями по домам могли разойтись саспиры и матиены, их ближайшие соседи, которые всегда и во всем поддерживали алародиев. А этого Дарий допустить не мог.
— Если, не доходя до Европы, мое войско начнет таять без сражений, добром это не кончится, — молвил Дарий на военном совете.
— Почему без сражений? По-моему, вчера в Тарсе произошла неплохая битва, — язвительно ввернул Артабан.
На совете присутствовали самые близкие Дарию люди, поэтому Артабан мог позволить себе такую вольность.
— Нужно сделать так, чтобы не разозлить киликийцев и одновременно угодить алародиям, — при этом Дарий бросил на Артабана холодный осуждающий взгляд.
— Повелитель, — промолвил Гобрий, который целиком был на стороне тарситов, — невозможно доить корову, пред этим сняв с нее шкуру. Надо сделать выбор, как бы труден он ни был.
— Мой выбор — это поход в Европу! — резко бросил Дарий. — Вот моя главная цель! Ради этой цели я собрал огромное войско. Я это войско собрал, а вам, — Дарий обвел присутствующих долгим взглядом, — надлежит сделать так, чтобы это войско не разбрелось по домам и добралось до проливов. Итак, я жду дельных советов.
После долгих споров царские советники додумались до следующего.
Было решено дать алародиям отступного за убитых соплеменников. Убытки тарситов решили возместить за счет царской казны. И вдобавок, дабы избежать подобных столкновений в будущем, киликийцев решили в сухопутное войско не брать, обязав их выставить определенное количество кораблей с командами.
Неуемный Артабан впоследствии заявлял во всеуслышанье:
— До чего дошло! Персидский царь стал заложником собственного войска, а вернее — заложником несправедливости. Войско творит бесчинства, а наш царь ради сохранения единства этого, с позволения сказать, войска, закрывает глаза на очевидное зло. То-то радуется злой дух Ангро-Манью, глядя, как царь Дарий попирает заветы Заратуштры!
Еще накануне выступления из Суз Дарий послал гонца к Гистиею с наказом найти человека способного возвести мост в самом узком месте Боспора Фракийского. Предвидя большие трудности при переправе на судах столь многочисленной армии, обремененной непомерно большим обозом, Дарий вознамерился перебросить свои полчища через Пропонтиду менее хлопотным способом — по гигантскому мосту.
В свите Дария не было ни одного человека, уверенного в том, что человеческим рукам под силу соединить мостом Азию и Европу.
— Пропонтида — это не река, — говорили скептики, — даже в самом узком месте пролив Боспор раза в два шире Евфрата. Глубина пролива и вовсе не поддается никакому сравнению, ведь это же море! И как на всяком море, в Пропонтиде есть свои подводные течения и непредсказуемые шквальные штормы. Любое сооружение при малейшем волнении вмиг развалится.
Однако Дарий стоял на своем, утверждая, что проще и быстрее построить мост, нежели заниматься постройкой тысячи больших кораблей и обучением гребцов и матросов для этого флота.
— Я уверен, Гистией разыщет такого умельца, — заявил царь своему окружению. — Гистией очень падок на золото, ради которого он притащит мне даже живого дэва, стоит мне этого захотеть.
Грека, однако, нисколько не смутил приказ Дария, ибо он знал, что на острове Самос живет необыкновенно талантливый механик и геометр в одном лице. Этого человека звали Мандрокл, сын Эпикида. Все самые большие сооружения на Самосе строил Мандрокл, прославив себя и тирана Поликрата, своего покровителя.
Не теряя времени даром, Гистией прибыл на Самос и встретился с Силосонтом.
Силосонт ничего не имел против того, чтобы Мандрокл возводил для персидского царя мост через море. Вдобавок он был благодарен Гистиею за то, что на Самос вернулись все жители, некогда проданные Отаной в рабство.
— Трудность лишь в том, друг мой, пожелает ли Мандрокл служить Дарию, — откровенно признался Силосонт Гистиею. — Дело в том, что он зол на персов за то, что они коварно убили Поликрата, моего брата и его друга. И еще — во время бесчинств воинов Отаны на Самосе погибли жена и дети Мандрокла.
— Это усложняет дело, — Гистией нахмурился. — И все же я должен поговорить с Мандроклом. Без него ни мне, ни Дарию не обойтись.
И Силосонт послал слугу в дом к Мандроклу.
Мандрокл не заставил себя ждать, поскольку и прежде был довольно частым гостем Силосонта.
Силосонт, искренне желая помочь Гистиею, первым обратился к Мандроклу, когда тот появился у него в мегароне.
— Привет тебе, дружище! Я хочу показать тебе человека, благодаря которому немало самосцев вновь обрели свободу и вернулись домой. И твой племянник в том числе. Это Гистией, тиран Милета.
Силосонт величавым жестом указал на эллина, сидевшего в кресле.
— Рад тебя видеть, Гистией, — сказал Мандрокл. — Твой поступок говорит о твоем благородстве и доброте. Почту за честь быть твоим другом и гостеприимцем.
Гистией вскочил с кресла и протянул руку Мандроклу.
— Для меня еще большая честь похвала такого знаменитого человека, как ты, славный Мандрокл. Если я властвую над людьми, то ты — над законами Природы. Если я и вступаю в спор, то с властителями, подобными мне, а ты бросаешь вызов самим богам, своими творениями доказывая, что смертным по плечу многое, если не все.
— Ну-ну, — полыценно заулыбался Мандрокл. — До мудрого Дедала[146] мне еще далеко.
Силосонт усадил гостей за небольшой круглый стол, велел слугам подать вино и закуски. А сам в дружеской непринужденной беседе начал постепенно подводить Мандрокла к тому, ради чего, собственно, и приехал Гистией.
По многозначительным взглядам Силосонта Гистией понял, что рубить с плеча в таком деле не следует, поэтому милетянин повел разговор с Мандроклом издалека.
Наконец беседа за столом коснулась персов, вернее, их расширяющегося владычества в Ойкумене.
Мандрокл, не замечая озабоченных переглядываний Силосонта и Гистиея, не стесняясь выражений, стал поносить персидского царя и его сатрапов и даже предложил выпить за скорейшую смерть Дария. Гистией хотел было возразить, но Силосонт взглядом умолил его не делать этого.
Когда чаши были осушены, Гистией спросил у Мандрокла, на что тот готов пойти, дабы погубить персидского царя.
— Да на что угодно! — мгновенно отреагировал Мандрокл. — Я готов даже пожертвовать своей жизнью ради этого. На что мне такая жизнь? Персы злодейски погубили Поликрата, со смертью которого завершилась эпоха процветания Самоса. Персы убили мою жену и детей, без которых мое существование более похоже на прозябание в тоске и печали. О, если бы нашелся под небом Ойкумены такой народ, способный уничтожить могущество персидских варваров, я помогал бы этому народу как только мог!
— Такой народ существует, друг мой, — проникновенным тоном сказал Гистией. — Это скифы, что кочуют в Тавриде и за рекой Истром[147]. Скажу больше, царь Дарий вознамерился завоевать земли скифов, поэтому в мире грядут большие перемены. Победить скифов еще никому не удавалось.
— Я слышал, что массагеты разбили войско Кира Великого, — промолвил Мандрокл, — но мне так же известно, что Дарий сумел покорить и массагетов, и саков. Получается, что Дарий более грозный завоеватель, нежели Кир.
— Ерунда! — небрежно отозвался Гистией. — Европейские скифы не чета азиатским. Они более многочисленны и более воинственны!
— О да! — вставил Силосонт. — Европейские скифы — это неодолимая сила! Этот народ, конечно же, собьет спесь с царя Дария.
— Когда Дарий намерен выступить в поход на скифов? — оживился Мандрокл, обращаясь к Гистиею. — Что слышно об этом в Милете?
— Мне доподлинно известно, что Дарий собрал огромное войско, — ответил Гистией. — Думаю, уже этой весной персы двинутся в поход.
— Хотел бы я знать, какой человек надоумил Дария пойти войной на скифов, — промолвил Мандрокл. — Похоже, персидский царь даже не догадывается обо всех трудностях этого похода. Только бы эти трудности не вынудили Дария повернуть назад.
— Этот человек пред тобой, Мандрокл, — Силосонт кивнул на Гистиея.
На лице у Мандрокла одновременно появились изумление и восхищение. Он, видимо, хотел выразить это также словами, но Гистией опередил его.
— Нелегко, клянусь Зевсом, изображать из себя друга персидского царя, в душе не питая к персам ничего кроме ненависти, — с тяжким вздохом произнес Гистией. — Но чего только не сделаешь ради благой цели! Ради того, чтобы избавить эллинов и карийцев от персидского владычества… Меня терзает то же самое беспокойство, Мандрокл, — продолжал хитрый милетский тиран. — Персидское войско — это огромная разноплеменная орда, не знающая твердой дисциплины. Эти вооруженные толпы с трудом преодолевают даже небольшие реки, а ведь у персов на пути будет Пропонтида и широкий Истр. Как бы царь Дарий не испугался этих трудностей. Среди его полководцев есть и такие, кто предпочел бы ограничиться завоеванием Фракии и Македонии вместо войны со скифами…
Гистией сделал паузу, затем вкрадчивым голосом предложил:
— Вот если бы ты, славный Мандрокл, возвел мост между Азией и Европой, это способствовало бы поддержанию решимости в Дарий добраться до скифских земель. Главное, нужно, чтобы персы непременно встретились со скифами!
Гистией многозначительно умолк, выжидающе глядя на Мандрокла.
— Я построю такой мост, — решительно промолвил Мандрокл. — Чтобы погубить Дария и его войско, я соединю Азию и Европу. Для этого мне потребуется триста палубных кораблей, очень много распиленной на доски сухой сосны и египетские канаты из белого льна.
— Все это будет тебе предоставлено, уважаемый Мандрокл, — сказал Гистией. — Будет в том месте, где ты укажешь.
— Я согласен также построить мост через Истр, — добавил Мандрокл, — чтобы Дарий без заминок и затруднений двигался навстречу своей гибели.
— О Мандрокл! — обрадовался Гистией. — Я велю воздвигнуть твою статую в Милете.
— Лучшей наградой мне будет известие о смерти Дария от скифских стрел, — сказал на это Мандрокл.
На другой день, взойдя на милетскую триеру, Мандрокл вместе с Гистиеем отплыл с острова Самос, держа курс на северо-запад. После нескольких дней плаванья триера вошла в пролив Геллеспонт.
Находясь на палубе с утра до вечера, Мандрокл внимательно осматривал скалистые берега Пропонтиды, прикидывая, где лучше всего возводить мост, который соединит Европу с Азией. Триера прошла на веслах Геллеспонт из конца в конец и направилась дальше к другому проливу — Боспору Фракийскому.
Боспор Фракийский[148] был значительно уже Геллеспонта[149], зато берега его были еще более скалисты и неприступны.
Лавируя на триере от одного берега до другого, Мандрокл отыскал самое узкое место пролива. Ширина Боспора Фракийского в этом месте составляла всего три с половиной стадия.
— Вот здесь и будем строить мост, — сказал Мандрокл Гистиею.
Был 514 год до нашей эры.
Персидское войско подошло к Боспору Фракийскому в начале лета. К тому времени мост через пролив был уже готов.
Этот мост Мандрокл построил следующим образом. От одного до другого берега с небольшими промежутками, борт к борту, были установлены на якорях триста триер. Все корабли были скреплены между собой толстыми канатами, которые были туго натянуты с суши при помощи накручивания их на деревянный ворот. На канаты были уложены доски одинаковой длины, которые были крепко привязаны к поперечным балкам. После этого на доски разложили туго стянутые фашины и засыпали их землей. Землю утрамбовали и по обеим сторонам моста выстроили перила, чтобы вьючные животные и кони не пугались, глядя сверху на море. Дарий, осмотрев мост, остался весьма доволен им и осыпал Мандрокла столь щедрыми дарами, что привел того в смущение и полнейшую растерянность. Мандрокл, за всю свою жизнь не державший в руках больше мины[150] серебра, вдруг стал владельцем таких сокровищ, которые едва уместились на повозке.
Силосонт дружески шепнул Мандроклу:
— Ну вот, друг мой, теперь ты самый богатый человек на Самосе. А ведь тебе еще предстоит получить вознаграждение за мост, которым ты соединишь берега Истра.
— Все это золото не заменит мне жену и детей, — печально покачал головой Мандрокл.
Дарий, не заметив на лице у Мандрокла особой радости, спросил у Гистиея, почему у талантливого самосца столь мрачный вид.
— Неужели он остался недоволен моими дарами?
— Дело не в дарах, повелитель, — ответил Гистией. — Просто Мандрокл не может забыть, кем были убиты его жена и дети.
— И кем же они были убиты? — поинтересовался Дарий. Гистией, ничего не скрывая, поведал царю печальную историю семьи Мандрокла.
Дарий скорбно покачал головой.
— Можешь порадовать Мандрокла, Гистией. На днях умер Отана.
— Что?! Отана умер?! — Гистией переменился в лице. — Я же недавно его видел, он привел своих каппадокийцев для похода в Скифию. На вид Отана был здоров и крепок.
Дарий тяжело вздохнул.
— Все мы до поры до времени здоровы и крепки, Гистией. Все мы увлечены честолюбивыми и корыстолюбивыми порывами тоже до поры. И когда наступит эта пора расставания с бренной жизнью, никто из смертных не знает.
Смерть Отаны явилась для Дария тяжелым ударом. Царь потерял не просто друга, но одного из самых преданных полководцев. Владея Каппадокией на правах наследования, имея ряд привилегий по сравнению с прочими сатрапами, Отана тем не менее потратил несколько лет, завоевывая для державы Ахеменидов сопредельные с Каппадокией земли. Не кому-нибудь, а именно Отане поручил Дарий подчинить все греческие города на берегах Пропонтиды и на южном побережье Понта Эвксинского. Мудрость Отаны не раз прекращала склоки между Артафреном и греческими тиранами, поставленными персами у власти в недавно завоеванных эллинских прибрежных городах.
И вот Отаны не стало…
Правителем в Каппадокии стал Ариобарзан, сын Отаны, который, повинуясь воле Дария, в прошлом году совершил удачный поход на кораблях в далекую Тавриду. До этого никому из персов не удавалось пересечь Понт Эвксинский.
В свите Дария звучали угодливо-восторженные голоса, твердившие о том, что ныне свершается нечто великое. Азия идет походом на Европу под знаменами персидского царя! Царские приближенные затеяли новый подсчет войска, желая узнать, на сколько человек увеличилась его численность после того, как в него влились отряды фригийцев, карийцев, ионийцев, лидийцев, вифинян и каппадокийцев.
Выяснилось, что общая численность конных и пеших воинов составляет пятьсот тысяч человек. Собранный флот насчитывает семьсот палубных кораблей.
На азиатском берегу Пропонтиды были воздвигнуты два высоких обелиска из белого мрамора. На одном обелиске персидской клинописью, а на другом — греческими буквами были высечены названия всех народов, которых Дарий вел за собой.
День, когда персидское войско стало переходить по мосту через Боспор, выдался пасмурным.
Дарий сидел на троне близ одного из обелисков и равнодушно взирал на длинные нескончаемые колонны своего разноплеменного войска, которые проходили мимо, направляясь к мосту. На душе у царя было пусто.
Дарий никак не мог прийти в себя после внезапной смерти Отаны. К тому же солнце поутру так и не выглянуло из-за туч. А это, по словам жрецов-предсказателей, было дурной приметой. По сути, начинать переправу через Боспор именно сегодня было никак нельзя из-за этой дурной приметы. Однако и медлить тоже было нельзя, погода явно портилась, в любой момент мог налететь шторм и сломать мост, стоивший стольких трудов и времени. Поэтому Дарий приказал спешно перебрасывать войско на другой берег.
«Вот уже в который раз я поступаю, не считаясь с волей божества, — думал царь, успокаивая сам себя. — Что ж, великий замысел требует великой дерзости!»
Персидское войско, перейдя через Боспор, углубилось в гористую Фракию и, достигнув реки Теар[151], три дня стояло там станом. В эти дни Дарий принимал послов от фракийских племен скирмиадов и нипсеев, которые изъявили готовность без сопротивления покориться персидскому царю.
Дарий, отведавший воду из Теара, повелел воздвигнуть на берегу реки каменный обелиск с надписью по-гречески и по-персидски, гласившей: «Источники Теара дают наилучшую и прекраснейшую воду из всех рек. Сюда прибыл идущий походом на скифов, наилучший и самый доблестный из всех людей — Дарий, сын Гистаспа, царь персов и всего Востока».
Ионийцам и эолийцам Дарий повелел плыть на кораблях в Понт Эвксинский до устья реки Истр, а затем, по прибытии к Истру, построить мост через реку и ожидать его там.
От реки Теар Дарий двинулся дальше и достиг другой реки под названием Артеск[152], которая течет через землю одрисов. У этой реки царь сделал следующее. Указав своему войску место, Дарий повелел, чтобы каждый воин, проходя мимо, положил туда камень. Когда воины выполнили царское повеление, на берегу реки образовались огромные груды камней.
Это было сделано для того, чтобы произвести впечатление на одрисов, явившихся в персидский стан просить у Дария его дружбы и покровительства.
Кроме одрисов Дарию покорились фракийцы из Салмидесса и живущие в Родопских горах.
Эллинские города, расположенные на фракийском побережье Понта Эвксинского, все без исключения известили Дария о своей покорности.
Видя, с каким почтением встречают персидское войско окрестные фракийские племена, Дарий преисполнился уверенности, что так будет продолжаться и дальше. Каково же было изумление царя, когда ему сообщили, что живущие у Истра геты, самые храбрые из фракийцев, не только не признают персидского царя великим и непобедимым, но и отказываются пропустить его войско через свою территорию.
— Поговаривают, будто геты обладают бессмертием, — сказал Дарию Аспатин. — Царь гетов смеется над тобой, повелитель, говоря, что у персов лишь десять тысяч «бессмертных», а у него все войско такое.
— И велико ли войско у царя гетов? — спросил Дарий.
— В сравнении с нашим просто ничтожно малое, — ответил Аспатин. — И тем не менее наши лазутчики сообщают, что вооруженные геты ждут нас на границе своей земли.
— Безумцы, — процедил сквозь зубы Дарий. — Если геты и впрямь обладают бессмертием, тогда я велю взять их в плен. И у меня будут бессмертные рабы.
Битва с гетами продолжалась два дня.
В первый день геты, посрамив бесчисленные полчища Дария, обратили в бегство не только матиенов, саспиров, алародиев и миков, но и парфян, хорасмиев и вавилонян. Лишь брошенные в атаку колесницы, индийская и персидская конница смогли наконец потеснить гетов. Наступившая ночь прекратила сражение.
На другой день картина повторилась. Ни хорасмии, ни утии, ни парикании, ни согды не смогли одолеть гетов, стоявших непреодолимой стеной. Дарий послал в сражение отборные отряды и в том числе «бессмертных» во главе с Гидарном. Долгое время перевеса в битве не наступало. Особенно сильное впечатление на Дариевых воинов производила хитрая тактика гетов: они падали наземь под градом персидских стрел и дротиков, их войско подавалось назад, увлекая врагов за собой. Когда персы уже торжествовали, полагая, что одерживают верх, у них за спиной вдруг «оживали» многие сотни гетов, которые подымались с земли и опять бросались в сечу.
В конце концов персы победили гетов своей многочисленностью.
Обходя поле битвы и видя среди своих павших воинов множество убитых гетов, Дарий разочарованно спрашивал у Аспатина:
— А как же бессмертие гетов? Выходит, что они смертны!
Аспатин лишь недоуменно пожимал плечами. Дарий пожелал побеседовать с пленными гетами. И один из пленников сказал царю так:
— Смертно тело, но воинская слава бессмертна. Уже то, что наше племя, единственное из фракийских племен, преградило путь персидскому войску, прославит гетов на века. А то, что мы доблестно сражались, уступая персам лишь в численности, прославит нас вдвойне.
Дарий, восхищенный отвагой гетов, даровал свободу всем пленникам.
Наконец персидское войско подошло к Истру.
В Европе это была самая полноводная река, сравнить Истр можно было только с Нилом в период разлива.
Мандрокл соорудил мост там, где Истр разделяется на два русла, меж которыми возвышался длинный лесистый остров. Один из рукавов могучей реки, где течение было наиболее сильное, Мандрокл оседлал с помощью поставленных на якорь и сцепленных между собой кораблей наподобие моста через Боспор. На другой протоке Истра, где глубина была меньше и течение послабее, Мандрокл построил широкий мост на сваях, вбитых в дно реки под углом друг к другу. Собственно, все сооружение представляло собою не один, а два моста.
С земли гетов до острова Дариево воинство переходило по дощатому настилу, уложенному на канаты, которыми были скреплены шестьдесят триер. На скифский же берег с острова персидское войско перебиралось по бревенчатому мосту, какие нередко можно видеть на любых других реках.
После переправы войска на другой берег Дарий повелел ионийцам уничтожить мост и, оставив корабли, следовать за ним по суше.
И тогда Кой, сын Эрксандра, стратег[153] митиленцев, осведомившись у Дария, угодно ли ему выслушать совет человека, желающего блага персидскому царю, сказал следующее:
— Государь! Ты собираешься в поход на страну, где нет ни вспаханного поля, ни населенного города. Так прикажи оставить этот мост на месте и поручи его охрану самим строителям. Если все будет хорошо и мы найдем скифов, то у нас при самых неблагоприятных обстоятельствах останется возможность отступления. Если же мы скифов не найдем, то по крайней мере хоть обратный путь будет нам обеспечен. Меня вовсе не страшит, что скифы одолеют нас в битве. Я опасаюсь лишь того, что мы не найдем их и погибнем во время блужданий по степям. Скажут, пожалуй, что я говорю это ради себя, ибо желаю остаться здесь. Напротив, я сам, конечно, пойду с тобой, государь, и не желал бы оставаться сторожить мост.
Дарий весьма милостиво принял этот совет и ответил Кою так:
— Друг мой, когда я благополучно вернусь обратно на родину, явись ко мне, дабы я мог вознаградить тебя за добрый совет благодеяниями.
После этих слов Дарий завязал на длинном ремне мягкой кожи шестьдесят узлов.
Затем царь вызвал всех ионийских тиранов на совещание и сказал им:
— Ионийцы, прежнее мое приказание об уничтожении моста я отменяю. Возьмите этот ремень и поступайте так: едва лишь мое войско скроется из глаз, каждый день начинайте развязывать по одному узлу. Если я не вернусь за это время, а шестьдесят узлов будут развязаны и назначенные мною дни истекут, тогда садитесь на корабли и плывите по своим городам. Но до того времени стерегите мост и сохраняйте его в целости. Этим вы окажете мне великую услугу.
Беспредельная зеленая равнина, похожая на безбрежный океан, поглотила персидское войско, растянувшееся на марше.
Высокие сочные травы, пестреющие желто-голубыми россыпями полевых цветов, были подобны морским волнам, колышимые порывами налетающего теплого ветра. В голубом ясном небе реяли жаворонки, разливая радостные звенящие трели.
Сначала войско следовало на северо-запад, потом повернуло на север, все время двигаясь по следам отступающих скифов. То тут, то там на всем пути натыкались на вытоптанные пастбища, засыпанные землей колодцы. Присутствие скифов в этих степях выдавали следы оставленных становищ с кругами примятой травы, с черной золой потухших костров. Убегающие вдаль колеи тяжелых кибиток и прибитые копытами лошадей травы указывали персам путь, куда ушли скифы.
«Скифы бегут… — размышлял Дарий на ночных стоянках. — Они постоянно уходят от меня. Куда? Зачем? И сколько это будет продолжаться?»
На пятый день пути персы подошли к реке, которую эллины называют Пирет[154]. Эта река была совершенно точно обозначена на карте Гекатея.
Еще через два дня открылась еще более полноводная река — Тирас[155].
Возле этой реки персы впервые увидели скифских всадников. Скифы — их было не более полусотни — с далекого холма наблюдали, как персидские полчища переходят Тирас вброд.
— Почему скифы не нападают на меня? — недоумевал Дарий. — Почему не пытаются вступить в переговоры? Что означает их отступление?
Никто из царских приближенных не мог ответить на эти вопросы. Лишь Гобрий прозорливо заметил царю:
— Очевидно, у скифов недостаточно сил, чтобы противостоять нашему войску в открытом сражении. Поэтому скифские вожди придумали какую-то хитрость.
— Скифы без боя отдают мне свою страну и называют это военной хитростью? — презрительно усмехнулся Дарий.
В свите царя все громче раздавались разговоры, что персидский царь одним видом своего огромного войска нагнал такого страху на степняков, что они бегут от него куда глаза глядят.
Наконец персы добрались до широкой реки Борисфен[156], которая протекала в самом сердце скифских земель.
— Уж теперь-то скифы должны отважиться на битву, — молвил Дарий, — ведь им скоро просто некуда будет бежать. Разве что во владения савроматов.
Отряды персидских дозорных рассыпались на огромном пространстве между Борисфеном и Меотидой[157]. Наконец персы обнаружили скифское войско. Но скифы по-прежнему отступали, теперь уже на северо-восток, к реке Танаис[158]. За Танаисом лежали земли савроматов.
Скифы перешли реку Танаис. Следом за ними переправились персы, продолжая преследовать кочевников.
Конница савроматов присоединилась к скифам, но и это усиленное войско продолжало избегать сражения с персами, находясь в постоянном движении и дразня врагов дымом своих костров.
Постепенно степные раздолья закончились, и персидское войско, следуя за скифами, очутилось в пустыне.
Перед тем как углубиться в эти безводные земли, персы задержались на реке Оаре[159]. Здесь но приказу Дария на равном расстоянии одно от другого были заложены восемь земляных укреплений. Достраивать эти укрепления остались пятьдесят тысяч из пешего войска. По окончании работ этот отряд должен был занять земляные крепости и стеречь здесь скифов на случай, если степнякам удастся обмануть Дария и вернуться к реке Оар.
Отдавая приказ войску выступать в погоню за скифами, скрывшимися в пустыне, Дарий и не предполагал о тех бедствиях, какие подстерегают его на этом пути.
Аспатину, напомнившему царю о том, что уже миновало тридцать дней и пора подумать о возвращении к Истру. Дарий раздраженно ответил, что бесславное возвращение для него хуже смерти.
Царь очень надеялся, что отступление по безводным пескам вымотает скифов, ослабит их лошадей и в конце концов приведет к поражению кочевников.
— Скифам некуда деваться, — говорил Дарий своим военачальникам, тыча пальцем в карту Гекатея. — За этой пустыней лежат земли фиссагетов, которые враждуют со скифами. Вдобавок земли фиссагетов совершенно бесплодны, ибо покрыты толстым слоем окаменевшей соли. За владениями фиссагетов лежит очень холодная страна, где в воздухе летают белые мухи, а вода от холода превращается в камень. Восемь месяцев в году там стоит невыносимая стужа. Скифы туда не пойдут. Значит, им придется либо сражаться со мной, либо покориться без сопротивления.
Первые три дня пути по песчаным барханам, где отчетливо виднелись следы скифских лошадей, уходивших на север, пролетели незаметно.
На четвертый день разыгралась песчаная буря, превратившая волнообразный ландшафт желто-красных барханов в свирепое буйство вихрей, сбивавших с ног человека, хлеставших по лицу мириадами колючих песчинок. Все вокруг потонуло в зловещем мраке, превратившем день в ночь. Вой ветра напоминал персам торжествующий хохот Ангро-Манью, демона тьмы.
Для Дария успели поставить шатер, укрывшись в котором, царь слышал неподалеку гневные выкрики воинов, возмущавшихся, что их ведут на верную погибель. То и дело к царю пытались прорваться недовольные военачальники союзных племен, но царская стража никого не подпускала к шатру.
Вместе с Дарием в шатре находился Аспатин, пытавшийся в очередной раз убедить царя двинуться в обратный путь.
— Мне странно это слышать от тебя, Аспатин, — возмущался Дарий. — Стало быть, ты не веришь, что я смогу победить скифов. Признайся!
— Государь, — молвил на это Аспатин, — за прошедший месяц нами пройдены огромные пространства. И никто, с той поры как мы разбили гетов, не отважился преградить путь нашему войску. Хотя общеизвестно, что здешние племена славятся своей конницей и стрелками из лука. Значит, все обитатели этой страны — скифы, синды, меоты, савроматы — понимают, что сопротивляться персидскому царю в открытом сражении бессмысленно. Повелитель, воистину над всеми этими племенами ты одержал бескровную победу!
Дарий, однако, не согласился с Аспатином:
— Ты заговорил устами моей свиты, уставшей от похода. Не надо залеплять мне уши лестью, Аспатин. Я — воин и сам могу отличить истинную победу от ложной видимости.
— Но по этим равнинам можно блуждать целый год и не найти ни скифов, ни савроматов, никого — вновь возразил Аспатин. — Между тем ионийцы оставят мост на Истре и вернутся в свои города с известием, что персидский царь вместе с войском сгинул на просторах Скифии. Это может послужить сигналом к восстанию для всех недовольных персидским владычеством. Вот что беспокоит меня.
Дарий задумался.
Единство азиатской части Ахеменидской державы для него было важнее всей Европы, к завоеванию которой он приступил. В Азии Дарием были одержаны самые громкие победы, там же собраны все его богатства, там его жены и дети, там гробницы предков. И его новая столица Персеполь наконец. В Европе у Дария покуда не было ничего.
Когда буря утихла, Дарий созвал военный совет и велел всем военачальникам откровенно высказаться, стоит ли продолжать преследовать скифов в этих песках.
Военачальники по тону царя сразу уловили, что прежнего неистового желания преследовать убегающих скифов у него нет. Поэтому голоса тех, кто уже давно настаивал на возвращении, зазвучали еще громче.
Впрочем, среди жалоб на усталость и бесполезность погони за неуловимым врагом слышались и здравые речи.
Так, Гобрий сказал, что песчаная буря замела все следы отступающих скифов, у которых теперь неоспоримое преимущество перед персами.
Если раньше скифы были далеки, но все же досягаемы для персидских дозорных, то теперь совершенно непонятно, где их искать.
— Можно с полной уверенностью предположить, что скифы попытаются поскорее выбраться из песков туда, где текут реки и много пастбищ для их лошадей, — заметил Тахмаспада.
С ним согласились многие из полководцев.
И Дарий, сделав вид, что уступает мнению большинства, повелел повернуть войско обратно.
Однако путь этот превратился в дорогу страданий.
Затишье продолжалось недолго. Еще не погасло дневное светило, как с юго-запада снова налетел сильный ветер, поднявший в воздух тучи песка.
Войско было вынуждено остановиться, поскольку лошади бесновались, не слушаясь седоков, а вьючные животные испуганно сбивались в кучу. Воины пытались ставить палатки, но их срывало ветром. Приходилось садиться наземь и плотнее прижиматься друг к другу, закрывая лицо бурнусами от злобных песчинок, засыпавших глаза, скрипевших на зубах…
Дарий пережидал непогоду в укрытии, которое по совету Аспатина устроили для него телохранители. Воины заставили двух верблюдов лечь, так, чтобы между ними оставалось небольшое пространство, а сверху накрыли животных широким полотнищем от царского шатра. Получилось некое подобие маленькой низкой хижины, где было довольно душно, но хотя бы ветер не хлестал здесь песком по лицу.
Привалившись к теплому верблюжьему боку, Дарий не заметил, как заснул, несмотря на все неудобства тесного убежища. В предыдущую ночь царь почти не сомкнул глаз, поэтому усталость и разнеживающее тепло верблюжьей шерсти быстро сморили его.
Пробудился Дарий от тишины и долго не мог понять, где он и что с ним.
Зашевелившийся верблюд и голоса, прозвучавшие совсем рядом, вернули Дария к действительности.
Выбравшись на свежий воздух, царь с некоторым удивлением взирал на темные небеса, усыпанные звездами, на красный лик ущербной луны. Ночь убаюкивала все вокруг умиротворяющей дивной тишиной, которую нарушали лишь крики ослов, доносившиеся из обоза. Разноязыкий гомон вдали напоминал базарную толчею в Вавилоне. В войске происходило какое-то брожение, некая тревога прокатывалась по этим десяткам тысяч вооруженных измученных людей, заброшенных так далеко от родных очагов неукротимой волей одного человека — персидского царя. Однако терпение войска иссякло. Дарий почувствовал это, когда его окружили военачальники, заговорившие все разом, перебивая друг друга.
Из их сбивчивых реплик Дарий понял, что военачальники не в силах удержать тех из воинов, которые собрались в дорогу, невзирая на ночь и на то, что приказа о выступлении покуда не было. Удерживать силой этих воинов было бесполезно, ибо их очень много. Среди них есть мисийцы, карийцы, киссии, парикании, каспии, сагартии, саранги, утии, мики… Даже персы и мидяне были готовы выступить немедленно, но, все еще повинуясь воинской дисциплине, не смели этого делать без царского повеления.
— Хорошо, — безропотно произнес Дарий, обращаясь к военачальникам, — подымайте войско. В путь!
Если днем от палящего зноя хотелось снять с себя все одежды, все казалось обузою, то ночью вдруг напал такой лютый, пронизывающий холод, что не спасали ни теплые бурнусы, ни войлочные панцири.
Проводники вели войско на юг, ориентируясь по звездам.
Наступил новый день, но Дарий приказал без передышки идти дальше.
Чем выше к зениту поднималось солнце, тем яростнее становилась жара. От идущего по барханам воинства в воздухе висела мелкая красноватая пыль. Идти становилось все тяжелей. Пришлось сделать привал.
Когда солнце стало клониться к закату, войско двинулось дальше.
Конница и воины на верблюдах вскоре сильно оторвались вперед. Из пехоты от авангарда не отставали лишь «бессмертные», среди которых находился Дарий и вся его свита. Царь ехал верхом на верблюде, поскольку решил поберечь своего коня.
Основная же масса пеших отрядов все больше отставала, растягиваясь по пескам длинными нестройными колоннами.
Когда в наступивших сумерках вновь был устроен привал, воины из передовых отрядов уже отдыхали, подкрепившись водой и пищей, в то время как растянувшийся на марше арьергард продолжал прибывать в стан до самой полуночи.
В полночь Дарий приказал выступать, невзирая на то что более половины воинов так и не успели отдохнуть.
Воды оставалось только-только, чтобы поддержать силы конников и «бессмертных». И зная об этом, Дарий спешил вперед.
Шли без передышки до самого рассвета.
Утром авангард после краткого отдыха выступил в путь, едва на подходе показались сильно отставшие отряды разноплеменного Дариева воинства.
Скрывшись за гребнем ближнего бархана, Дарий, покачиваясь на верблюжьем горбу, слышал позади, как измученные, остервенелые люди грабят его обоз, ища провизию и воду. Если в походных тюках еще оставалось немного еды, то воды нигде больше не было. Все бурдюки и сосуды были пусты…
Последний переход был самым мучительным.
Вся конница ушла далеко вперед, поскольку Тахмаспада, возглавлявший авангард, спешил добраться до реки Оара до того, как лошади начнут падать от жажды. Дарий не удерживал Тахмаспаду, ибо понимал, что сила скифов в коннице, и чтобы на равных противостоять степнякам, персам было необходимо сохранить своих коней.
«Бессмертные» вразброд шли по пескам, никто уже не соблюдал дисциплины и никто не требовал ее. Дарий мог бы уйти с конными отрядами, но предпочел не оставлять своих телохранителей и разделить с ними все тяготы нелегкого пути.
Неожиданно Дариев конь, которого вели в поводу, чегото испугался и, рванувшись в сторону, передней ногой провалился в нору суслика.
Конюх Эбар сообщил Дарию, что жеребец сильно покалечил ногу и не сможет продолжить путь.
Дарий захотел сам осмотреть покалеченного коня.
Когда царь и его конюх добрались до места, где на песке лежал жеребец со сломанной ногой, там уже собралась толпа воинов, которые вели яростный спор о том, стоит или не стоит добивать коня, чтобы избавить несчастное животное от страданий. Дарий, желавший во что бы то ни стало спасти своего любимца, вдруг увидел, как несколько воинов занесли над ним свои копья.
Не помня себя от гнева, царь, расталкивая всех на своем пути, прорвался к своему четвероногому другу, но не успел: все было кончено. Жеребец уже испустил дух, а его убийцы жадно пили кровь, припадая губами к ранам на конской туше.
Дарий один бросился с кулаками на четверых воинов. Но те не узнали царя и сбили его с ног. Дарий поднялся и снова ринулся в драку, теперь уже действуя кинжалом. Кого-то он полоснул лезвием по лицу, кому-то едва не пропорол живот, но его опять свалили наземь, стали пинать ногами. А один из воинов занес над ним боевой топор…
Дарий закрылся от удара рукой.
В этот миг к нему на помощь подоспел Гидарн, предводитель «бессмертных». Одним мастерским ударом меча он сразил наповал того, кто в пылу потасовки хотел убить царя топором.
Гидарн принялся осыпать бранью своих подчиненных, не узнавших своего царя и едва не лишивших его жизни.
Дарию помогли встать, принялись отряхивать с него песок.
В своей неброской походной одежде царь ничем не отличался от обступавших его воинов, которые, опустившись на колени, принялись целовать полы его кафтана и просить прощения за свою слепоту, вдруг поразившую их.
— Это происки злого демона Ангро-Манью! — завопил вынырнувший из толпы воинов жрец-предсказатель. — Царь Дарий добрался до самых его владений, поэтому Ангро-Манью мстит ему, насылая бури и поражая безумием самых преданных царских воинов. И царского коня погубил не случай, но злой демон.
— Да, — пробормотал Дарий, устало опираясь на руку Гидарна. — Этот злой демон преследует меня. И нет от него спасения!
Вспомнился Дарию тот давний кошмарный сон, увидев который, он передумал идти походом в Индию. Кто бы мог подумать, что событие, увиденное им во сне, с поразительной точностью повторится наяву! И неудача, которой он хотел избежать на востоке, настигла Дариево войско на западе.
Уходя в скифские степи, Дарий не выделил из ионийских тиранов того, кто стал бы предводителем среди них на те шестьдесят дней, отпущенных для охраны моста на Истре.
По негласному соглашению тираны признали главенство за Гистиеем, поскольку особая милость к нему персидского царя была общеизвестна. Именно Гистией каждодневно в присутствии других предводителей ионийского войска развязывал на ремне по одному узлу.
Эта процедура походила на некий ритуал, так как военачальники ионийцев собирались дли этого вместе, совершив возлияние своим эллинским богам.
Первые несколько дней ионийцы были заняты обустройством стана на гетском берегу Истра, в котором им предстояло пробыть два месяца кряду. Свои корабли ионийцы вытащили на берег, как это делалось всегда во время длительных стоянок.
Днем и ночью возле моста сменялась стража.
Помимо этого Мандрокл на небольшом тридцативесельном судне изо дня в день проплывал около моста от одного до другого берега, осматривая вбитые в дно реки сваи и крепежные канаты, на которых покоился настил из досок.
По прошествии тридцати дней тираны взяли себе за привычку делать ставки, стараясь предугадать, когда же персидское войско возвратится к Истру. Самым азартным игроком оказался тиран херсонеситов, что на Геллеспонте, по имени Мильтиад. Манера его игры была одна и та же: Мильтиад неизменно делал ставку на то, что персы к Истру не вернутся никогда.
Дни проходили за днями. Узлов на ремне оставалось все меньше, а персы не появлялись.
Мильтиад был в постоянном выигрыше, посмеиваясь над теми, кто пока еще верил в могущество и непобедимость персидского царя.
И вот когда на ремне остался последний неразвязанный узел, на противоположном берегу Истра показалась скифская конница.
Ионийские тираны были смущены и обескуражены, увидев перед собой скифских послов.
— Ионийцы! — по-гречески обратился предводитель скифов к военачальникам эллинского войска. — Назначенное вам для ожидания число дней истекло, и вы, оставаясь здесь, поступаете неправильно. Ведь вы оставались здесь лишь страха ради. Теперь же постарайтесь как можно скорее разрушить эту переправу и уходите свободными в свои города, благодаря богов и скифов. А вашего прежнего владыку мы довели до того, что ему больше не придется выступать походом против какого-либо народа.
Ионийцы стали держать совет.
Мильтиад, выступавший первым, предложил послушаться скифов и разрушить мост.
Его поддержали несколько человек, заявлявших, что нужно не только уничтожить мост, но и освободить Ионию от персидского владычества.
Однако большинство ионийцев ожидали, что скажет Гистией.
— Мне удивительно сознавать, что кое-кто из вас обладает короткой памятью, — заговорил милетский тиран, вглядываясь в лица тех, кто призывал к восстанию против персов. — Многие из вас стали тиранами в своих городах милостью Дария. Если же могущество Дария будет сокрушено, то ни мне, ни вам уже не сохранить власти над своими согражданами, поскольку каждый город в Ионии предпочитает господству тирана правление демоса. А потому нам следует молить богов, чтобы сказанное скифами о Дарий оказалось ложью.
К этому мнению Гистиея тотчас же присоединились все участники совещания, кроме упрямца Мильтиада.
После этого Гистией от имени всех ионийцев заявил собравшимся на том берегу скифам так:
— Вы, скифы, пришли с добрым советом и своевременно. Вы указали нам правильный путь, и за это мы готовы ревностно служить вам. Мы разрушим переправу и будем всячески стараться добыть себе свободу. Вам же, по-моему, как раз самое время искать персов, и, когда вы их найдете, отомстите им за нас и за себя.
Скифы, видя, что ионийцы действительно начали разбирать пролет моста, покоящийся на сваях, поверили в правдивость Гистиея. Когда же мост со стороны скифского берега был разобран на полет стрелы, скифы вскочили на коней и ускакали в степную даль.
В том-то и заключалась хитрость Гистиея, чтобы показать видимость того, будто ионийцы выполняют пожелание скифов. Едва скифы удалились, ионийцы тут же прекратили разбирать настил моста — напротив, еще более укрепили его.
Прошло еще девять томительных дней.
За это время многие из ионийских тиранов, окончательно разуверившись в том, что Дарий вернется, спустили на воду корабли и ушли в свои города. Первым это сделал Мильтиад, тиран херсонеситов. Затем его примеру последовали Аристей, тиран города Кимы; Дафнис, тиран Абидоса; Гиппокл из Лампсака, Герофант из Пария, Аристон из Византия, Стратис из Хиоса и Лаодам из Фокеи. Последним поднял паруса на своих триерах самосский тиран Силосонт. Вместе с ним вернулся домой и Мандрокл.
Возле моста оставались лишь милетские и митиленские воины во главе со своим стратегом Коем, сыном Эрксандра.
Персидское войско добралось до Истра лишь на десятый день сверх положенных шестидесяти. Была глубокая ночь. Когда персы обнаружили, что мост разрушен, их обуял страх, что они покинуты ионийцами.
В свите Дария был один египтянин с весьма зычным голосом. Этому человеку Дарий велел стать на берегу Истра и окликнуть Гистиея. Египтянин так и сделал. Находившийся на острове Гистией по первому же зову доставил все имеющиеся корабли для переправы войска и снова навел мост.
Так персы были спасены.
Глубокий покой, царивший в прохладных залах царского дворца в Вавилоне, навевал на Дария всепоглощающую грусть, которая была сродни горечи разочарований после несбывшихся надежд. Думы о неудачном скифском походе не давали Дарию покоя, заставляя его вновь и вновь пытаться переосмыслить свое грандиозное начинание, отыскать причину — или же ряд причин, обрекших на бесплодные скитания в степях невиданное по численности персидское войско.
Обратный путь Дария к Истру более походил на бегство.
Тяжкий рок стал преследовать персидского царя, едва он выбрался из раскаленных песков к реке Оару. Дарий нашел на Оаре свои укрепления, которые так и не были достроены. Вокруг лежал почти полностью уничтоженный отряд, оставленный здесь Дарием. Несколько чудом уцелевших воинов поведали царю о том, как внезапно на рассвете нагрянули скифы и савроматы, одновременно окружив все восемь крепостей. К полудню все было кончено. Ограбив тела убитых персов, кочевники так же стремительно скрылись в степях, как и появились.
Желая завершить эту войну в большом сражении, Дарий послал к скифскому царю Иданфирсу одного сака с устным посланием, где уличал скифа в трусости и предлагал ему на выбор: либо сразиться с ним, либо признать его силу, принеся в дар землю и воду.
Вернувшись, Дариев посланец привез ответное послание скифов. Но это было очень странное послание!
Гонец доставил к Дарию птицу, мышь, лягушку и пять стрел. Что означают эти дары, гонец не знал, ибо скифы так ничего ему толком не объясняли. Степняки лишь намекнули: мол, если персы достаточно умны, они сами поймут значение этих странных даров.
Дарий собрал на совет своих военачальников и ближайшую свиту.
Дариевы советники все как один полагали, что скифы отдают себя во власть персидского царя и приносят ему в знак покорности землю и воду, ибо мышь живет в земле, а лягушка обитает в воде. Птица же более всего по быстроте похожа на коня, а стрелы означают, что скифы складывают оружие и отказываются от сопротивления.
Лишь один Гобрий был иного мнения.
Смысл скифского послания он объяснил: «Если вы, персы, как птицы, не улетите в небо, или, как мыши, не зароетесь в землю, или, как лягушки, не ускачете в болото, то назад не вернетесь, пораженные нашими стрелами».
С каким возмущением и негодованием осыпали Гобрия упреками Дариевы советники, они были готовы обвинить его чуть ли не в измене!
Однако дальнейшие события показали, что скифы вовсе не намерены покоряться персидскому царю.
Тактика скифов поменялась.
Видя, что персы вознамерились покинуть их страну, скифские отряды из отступающих превратились в преследователей. Скифы всякий раз нападали на воинов Дария, когда те отправлялись на поиски пищи. Всех воинов, отставших на марше или отлучившихся из стана за водой, скифы неизменно умерщвляли, они, как стая волков, днем и ночью кружили вокруг усталых персидских полчищ. Нередко происходили яростные конные стычки, когда скифы отваживались нападать на авангард или на замыкающий отряд персидского войска.
Так, в постоянной тревоге, персы продвигались до реки Тирас.
Чтобы оторваться от скифов, Дарий решил последовать совету Артабана.
Переправившись через Тирас, персы разбили стан. Когда наступила ночь, Дарий без шума вывел из стана отборные отряды и, не зажигая факелов, повел это войско знакомой дорогой к Истру. Оставшимся в стане воинам было сказано, что царь намеревается перед рассветом неожиданно напасть на скифов, которые расположились лагерем неподалеку. В персидском стане было зажжено множество факелов, чтобы скифы думали, будто все Дариево войско пребывает на месте. Вдобавок Дарием были оставлены в стане все вьючные животные, и ослиный рев усыплял бдительность скифов, которые были уверены, что без обоза персидский царь не двинется в путь.
Таким хитрым маневром Дарию удалось оставить скифов далеко позади и за несколько дней выйти к Истру.
В те дни, когда над ним довлела постоянная изматывающая усталость от долгих утомительных переходов в жару и дождь, Дарий не задумывался о тех сорока тысячах раненых и ослабевших воинов, о сотнях обозных слуг, оставленных им на произвол судьбы во враждебной стране. Угрызения совести стали мучить царя лишь после того как все опасности были позади и трудный поход в Скифию завершился.
Перед тем как переправиться из Европы в Азию, Дарий обратился к своим полководцам, желая узнать, кто из них доволен результатом похода в Европу. Уловив мрачное настроение царя, военачальники наперебой принялись восхвалять его, совершившего невиданный по протяженности и трудности поход на самый край света.
«И мы рады тому, что стали свидетелями одного из самых грандиозных деяний царя Дария, соединившего мостом Азию и Европу, оседлавшего широкий Истр, оставившего на своем пути каменные столпы как свидетельства своего величия!» — звучали голоса льстецов.
Но были в свите Дария и те, кто предпочел помалкивать.
И только один человек открыто заявил, что недоволен походом. Это был Мегабиз.
Дарий спросил Мегабиза, что бы сделал тот в сложившихся условиях на его месте.
«Я продолжил бы завоевания в Европе», — ответил Мегабиз.
Дарий предложил Мегабизу взять любую часть его войска, с тем чтобы завоевать всю Фракию, Македонию и эллинские колонии на фракийском побережье Эгеиды. Мегабиз отобрал из всего персидского войска восемьдесят тысяч наиболее боеспособных воинов и остался с этим войском в Европе.
По известиям, доходившим из Фракии, дела у Мегабиза покуда складываются удачно.
Уже в Сардах Дарий стал награждать людей, оказавших ему большие услуги во время скифского похода. Первыми среди награжденных оказались митиленец Кой, сын Эрксандра, и милетский тиран Гистией. Дарий пообещал исполнить любое их желание. Кой пожелал стать тираном в родном городе Митилене. А Гистией попросил у царя отдать ему в вечное владение большой участок земли на реке Стримоне[160], тот, какой он выберет сам. Так же от Дария богатые одежды и золотые украшения получили Артабан — за свой совет не начинать войну со скифами и Гобрий — за верное истолкование даров от скифского царя Иданфирса.
Гистасп, остававшийся блюстителем царства на время отсутствия Дария, немедленно прибыл в Вавилон, едва лишь прознал о возвращении туда царя царей.
Встретившись с сыном, Гистасп первым делом сообщил ему, что барельеф на Бехистунской скале почти закончен. Он привез с собой медную пластинку, на которой точь-в-точь был воспроизведен общий вид барельефа и идущих под ним надписей.
— Гляди, сын мой! — Гистасп с торжествующим видом показал Дарию начищенную до блеска медь. — Вот ты в царских одеждах с поднятой правой рукой. По-моему, похож. Одной ногой ты попираешь мага Гаумату, который протягивает к тебе руки с мольбой о пощаде. Вот стоят девять самозванных царей со связанными руками, сцепленные за шею одной веревкой. Все пленники стоят по порядку. Первым идет Ассина, восставший в Эламе. За ним — Нидинту-Бел, поднявший на восстание вавилонян. Потом маргианец Фрада… — Гистасп с нескрываемым удовольствием перечислял плененных самозванцев, тыча пальцем в медную дощечку. — И последний — Скунха, он хоть и не самозванец, но тоже поднял оружие против персидского царя, за что и поплатился.
Позади тебя, сын мой, стоят Гобрий и Аспатин, — продолжил Гистасп описание барельефа. — Гобрий сжимает в руках копье, Аспатин держит лук. Под каждой фигурой выбита надпись с именем, чтобы грядущие потомки могли определить, кто есть кто. Вверху над всеми парит Ахурамазда, лик которого обращен к тебе, сын мой. Внизу — столбцы трехъязычных надписей с описаниями битв со всеми самозванцами и о твоем воцарении, сын мой. События тоже перечислены по порядку, начиная с убийства братьями-магами Бардии и заканчивая походом на саковтиграхауда.
Я велел оставить место для описания твоего похода, Дарий, на заморских скифов. Вот здесь, — Гистасп ткнул пальцем в медную пластинку. — Леса со скалы еще не убраны, стоит только приказать, и камнерезы мигом…
— Не надо! — Дарий столь резко прервал отца, что тот в недоумении отшатнулся.
— События, запечатленные на Бехистунской скале, отражают определенную веху моего царствования, — принялся пояснять Дарий свой отказ. — Это было начало моего царствования. Поход в Европу знаменует собой другую веху… Веху расширения моего могущества. Я не хочу смешивать эти столь разные события. К тому же…
Дарий запнулся, не зная, как сказать отцу, что заморские скифы так и не были покорены им. Более того, Дарию пришлось спасаться бегством, бросив обоз и часть войска.
Гистасп молча ждал дальнейших объяснений сына, но вместо этого увидел на лице царя царей нескрываемое неудовольствие.
— Что это? Что это такое?! — раздраженно вскричал Дарий, выхватив медную пластинку из отцовских рук. — Почему Гаумата, которого я попираю ногами, как две капли воды похож на Бардию, сына Кира? Мои потомки могут подумать, будто это я убил Бардию!
— Но, сын мой, Гаумата действительно был схож лицом с Бардией, — пробормотал Гистасп. — Тому есть свидетели.
— Ты что, не помнишь разве, что на Бардию был похож его брат Смердис, — негодуя, выкрикивал Дарий, тряся медной табличкой перед носом растерявшегося Гистаспа. — На том ведь и строился коварный замысел магов! Я же лицезрел и Смердиса, и Гаумату, я знаю, что говорю!
— Хорошо, хорошо, — растерялся Гистасп, — я велю камнерезам исправить эту ошибку.
— Да поскорее, — грозно произнес Дарий.
— Сегодня же отправлюсь к Бехистунской скале и сам прослежу за работой, — угодливым тоном произнес Гистасп.
Вместе с Гистаспом отправился Аспатин, которому Дарий поручил, не слишком сгущая краски, поведать отцу о тех невзгодах, что выпали на долю персидского войска в заморской Скифии.
— Скажешь также, что с моим возвращением в Вавилон поход в Европу не окончен, — напутствовал Дарий Аспатина. — Скажешь, что во Фракии во главе моего войска воюет Мегабиз. Ну и про воду из Истра упомяни, которую по моему приказу поместили в мою сокровищницу. Отныне Истр является северной границей моего царства.
Тянулись дни, бесцельные, пустые…
Дарий с поникшей головой, полной мрачных дум, бродил по дворцовым покоям среди колонн из ливанского кедра, среди крылатых черных быков. Он никого не желал видеть, ни с кем не хотел разговаривать. Мысли царя в своем тяжелом течении постоянно возвращались к одному и тому же…
Евнух, пришедший с женской половины дворца, передал Дарию, что с ним желает встретиться Атосса.
— Повелитель, — сказал евнух, — царица желает показать тебе свою недавно родившуюся дочь.
«Ну вот, опять дочь! — недовольно подумал Дарий. — У Фейдимы родилась дочь. Пармиса тоже разродилась дочерью. Атосса родила уже двух дочерей. Неужели женское начало возьмет верх средь моих потомков?»
Дарию невольно вспомнилась Статира, подарившая ему троих сыновей. Причем все сыновья похожи на Дария, в особенности старший — Артобазан. Ксеркс, первенец Дария и Атоссы, вовсе не был похож на отца, унаследовав в полной мере черты матери. Поэтому Дарий не баловал Ксеркса своим вниманием. Даже Арсама, сына Артистоны, Дарий любил больше, хотя тот похож на отца лишь формой носа, в остальном же был копией Артистоны.
Дарий навестил Атоссу не столько для того, чтобы взглянуть на малютку-дочь, сколько из желания поделиться с женою своими думами.
Атосса внимательно выслушала мужа, поведавшего ей про свой вещий сон, который сбылся в точности во время похода на заморских скифов.
— А ведь я предупреждала тебя, повелитель, чтобы ты не затевал войну со скифами, — напомнила Атосса. — Я просила тебя прежде всего завоевать Македонию и Грецию, где много богатых городов, где нет пустынь и широких рек.
— Еще ничего не потеряно, — ворчливо промолвил Дарий. — Сейчас во Фракии воюет Мегабиз. Попутно он завоюет и Македонию, и эллинские колонии на фракийском побережье.
— Это было бы прекрасно, — заметила Атосса.
И перевела разговор на другое.
Дарий, не собиравшийся надолго задерживаться в гареме, неожиданно для самого себя провел в покоях Атоссы весь день и даже остался у нее на ночь.
Атосса сумела убедить Дария в том, что через сны с ним общаются боги, прежде всего Ахурамазда и Аши, богиня судьбы.
— Если сны отражают реальные события будущего, значит боги предоставляют тебе, Дарий, возможность соизмерять твои замыслы с их грядущим исходом, — рассуждала Атосса. — А это верный способ предотвращать любые неудачи посредством такого общения с богами. Зачем тебе толпа советников, Дарий? Ведь отныне твою судьбу оберегают куда более могущественные провидцы.
Общаясь с супругой, Дарий будто заново пробудился к жизни. Его угрюмость сменилась прежним любознательством и стремлением прославить свое царствование. И царь вновь с головой окунулся в дела.
Прежде всего Дарий просмотрел образцы барельефов, которые Уджагорресент собирался высечь на скале близ канала, прорытого по приказу Дария из Нила в Аравийское море.
— Потомки должны знать имя царя, соединившего Нил с морем, — молвил Уджагорресент.
От египтянина Дарий узнал, что храм Амона в оазисе Харга почти готов и что заново отремонтирован храм богини Нейт в Саисе.
Потом главный зодчий показал Дарию карту построек в Персеполе. Там уже вовсю шло строительство царского дворца, главных ворот, сокровищницы и казарм гвардейцев. Были почти завершены две мощные цитадели и улица Процессий.
Дарий пожелал узнать, строятся ли погребальные камеры на склоне горы, облюбованной им для царских гробниц Ахеменидов.
Главный зодчий развернул перед царем другой план, на котором была изображена схема расположения ходов и погребальных склепов в толще Львиной горы.
— Львиная гора? — Дарий улыбнулся. — Хорошее название!
Дарий и не предполагал, что совсем скоро в одном из склепов царского некрополя будет погребен первый усопший.
Аспатин, вернувшийся в Вавилон, сообщил Дарию о случившемся несчастье.
Строительные леса на Бехистунской скале неожиданно обрушились и все находившиеся на них люди погибли, рухнув вниз с огромной высоты. Среди каменотесов, трудившихся в тот день у наскального барельефа, находился и Гистасп.
Выслушав Аспатина, Дарий не смог удержаться от слез и стенаний. Выходило, что он сам, своею рукою, послал отца на смерть.
— Повелитель, ты здесь ни при чем, — возразил Аспатин.
Он напомнил Дарию давно забытое событие, когда, подавляя восстание вавилонян в начале своего царствования, царь опасно заболел лихорадкой. Предводитель восставших вавилонян Нидинту-Бел, взятый Дарием в плен, заявлял тогда, что болезнь на царя персов наслал бог Мардук, который якобы и помогает Нидинту-Белу.
— И тогда, повелитель, ты пообещал сохранить жизнь Нидинту-Белу, если тот помолится за тебя Мардуку, — продолжил Аспатин. — Нидинту-Бел согласился и разыскал какого-то знахаря-халдея, сведущего во врачевании. Этот знахарь…
— Не продолжай, — прервал Дарий Аспатина. — Я вспомнил! Знахарь-халдей тогда вылечил меня, но Гобрий втайне от меня казнил Нидинту-Бела. И знахарь предсказал мне, что я стану виновником смерти своего отца.
— Вот именно, — поддакнул Аспатин. — Это злой рок, а не твоя вина, повелитель.
— Опять злой рок, — простонал Дарий. — Все-таки как жалок человек со своими честолюбивыми порывами, не подозревающий, что он лишь игрушка в руках изменчивой судьбы. Что твердо и нерушимо в этой жизни? Все, что угодно, только не человеческая жизнь!
Тело Гистаспа было забальзамировано, уложено в золотой саркофаг и на роскошной колеснице доставлено в Персеполь. Дарий, вся его свита и все царские родственники сопровождали эту траурную процессию.
«Отец мечтал видеть меня властелином Азии и Европы, он верил в мое высокое предназначение, — с грустью думал Дарий, глядя на то, как каменщики замуровывают последнее пристанище его честолюбивого родителя. — Отныне у меня одной опорой стало меньше. Когда-нибудь и меня погребут таким же образом. Когда-нибудь…»
За два года Мегабиз завоевал половину Фракии, ему добровольно покорился македонский царь Аминта.
Фракийцы, видя, что персы одолевают их, обратились за помощью к скифам.
Скифский царь Иданфирс во главе конного войска зимой перешел по льду Истр, прошел Родопские горы и вступил в долину Гебра[161]. На берегах этой реки между персами и скифами произошла кровопролитнейшая битва. Персы победили и гнали разбитого врага до наступления сумерек.
Эта победа окончательно утвердила персидское владычество во Фракии.
Из всех фракийских племен только одни пеоны продолжали сопротивляться персидскому нашествию.
Пеония была расположена на реке Стримон, которая впадает в Эгейское море. Земли пеонов на западе граничили с Македонией, с севера замыкались горной цепью Гема, на востоке к ним примыкали владения племени бригов, а на юге тянулось побережье Эгейского моря.
В течение долгого времени Мегабиз безуспешно воевал с пеонами. И в конце концов решил последовать совету Гистиея.
Персы постоянно вторгались в Пеонию со стороны морского побережья, но на сей раз, следуя совету Гистиея, Мегабиз избрал для вторжения более трудный путь по горам. Вооруженные до зубов, пеоны стояли на приморской равнине, готовясь отразить нападение Мегабизова войска, как было уже не раз. Персы же заняли в тылу у пеонов горный проход, ведущий к морю, и беспрепятственно захватили все крепости пеонов, лишенные защитников.
При вести о том, что их крепости находятся в руках персов, войско пеонов немедленно рассеялось, и каждый воин возвращаясь в свой город, сдавался персам. Прежде всего пеоны опасались за свои семьи, оказавшиеся у персов.
На зная, как поступить со столь большим количеством пленных, Мегабиз послал к Дарию гонца с просьбой позволить ему увести всех пленных пеонов вместе с женами и детьми на Восток. Мегабиз объяснял это свое решение тем, что пеоны, лишившись родной земли, скорее признают над собой персидское господство. Обращать же пеонов в рабов — дело и вовсе бессмысленное, ибо пеоны столь свободолюбивы, что предпочитают смерть рабству.
Дарий без долгих колебаний дал свое согласие на переселение пеонов в Азию. Царь повелел Артафрену выделить пеонам землю в гористой части Фригии, дабы эта местность хотя бы отдаленно напоминала пеонам их родину.
С переселением пеонов в Азию война во Фракии закончилась.
Дарий осыпал Мегабиза дарами и почестями не столько за то, что ему удалось утвердить персидское владычество в Европе, сколько за разгром скифов у реки Гебр.
— Нет, не зря Иданфирс бегал от меня по степям! — с нескрываемым торжеством говорил Дарий Аспатину. — Он знал, что войско персидского царя ему не по зубам. Иданфирс не смог разбить даже Мегабиза, хотя у того войско было гораздо меньше моего. Хотел бы я посмотреть на то, как улепетывают от персов скифские храбрецы, грозившие мне своими стрелами, если я не зароюсь от них в землю или не улечу в небо.
В Вавилон Мегабиз пригнал и пленных скифов — больше тысячи человек. Среди пленников было немало знатных людей, которые с горделивым достоинством переносили постигшее их несчастье.
Дарий не смог отказать себе в удовольствии взглянуть на плененных степняков. Царь взял с собою художника-египтянина, повелев ему сделать зарисовки с пленников.
— Я хочу, чтобы заморские скифы были на самом видном месте на дворцовом барельефе в Персеполе, изображающем все покоренные мною народы, — сказал Дарий главному зодчему, находившемуся в царской свите.
Царский дворец в Персеполе представлял собою величественное здание, вернее, целый комплекс роскошных помещений. Серый и желтый известняк использовался для возведения стен и ступеней парадных лестниц. Из черного мрамора и базальта были изготовлены дверные проемы дворцовых покоев.
Самым роскошным был вход в парадный зал, высотой в четыре человеческих роста. По краям от главного входа, подобно немым стражам, возвышались гигантские крылатые быки с человеческими головами, увенчанными круглыми тиарами.
Парадный зал превосходил своими размерами такой же зал сузийского дворца, а также тронные залы во дворцах Вавилона и Экбатан. Его обрамляли тридцать шесть восемнадцатиметровых колонн, толщиной в два обхвата. С трех сторон к нему примыкали меньшие помещения. Кровлю в каждом из них поддерживали двенадцать колонн.
Дарий, приехавший посмотреть на работу своих строителей, не мог скрыть своего восхищения от увиденного.
Тронный зал был пронизан косыми солнечными лучами, полон воздуха и прохлады. Темно-серые мраморные колонны, увенчанные головами быков из золота. Мощные перекрытия из мидийской лиственницы. На возвышении стоял золотой трон с изображением солнца на высокой спинке с подлокотниками в виде львов. Над троном свешивались пурпурные кисти и бахрома расшитого золотом балдахина. Высокие стены были украшены разноцветными узорами, идущими сплошными линиями близ пола и высоко наверху… Все было богато и величаво!
«Жаль, отец не может увидеть всего этого, — невольно подумалось Дарию. — И Ариасп не дожил до этой поры…»
Главный зодчий показывал Дарию стены внутреннего двора и у парадного входа, на которых предполагалось сделать прославляющие царя надписи, поместить барельефы с изображением покоренных племен, несущих дары персидскому царю. Самое видное место было оставлено для изображения самого Дария и светлого бога Ахурамазды.
В один из дней, наполненных делами и заботами, на прием к Дарию напросился Мегабиз, недавно вернувшийся из Македонии, где договаривался с царем Аминтой о размере дани, которую македонцы были обязаны платить персидскому царю.
Дарий принял Мегабиза без промедления, тем самым желая выказать тому особое уважение.
Мегабиз завел речь о Гистиее:
— Царь! Что ты наделал, разрешив этому дошлому и хитрому эллину построить город во Фракии? Там обширные корабельные леса и много стройной сосны для весел, а также серебряные рудники. В окрестностях реки Стримон обитает много эллинов и фракийцев из племени эдонов, которые, обретя в Гистиее своего вождя, будут день и ночь выполнять его повеления. Не позволяй Гистиею создавать во Фракии собственное государство, иначе тебе грозит нелегкая война.
Мегабиз еще долго распространялся в том же духе, обвиняя Гистиея в намерении со временем отложиться от персидского царя, выкроив себе государство за счет его владений.
Дарий, может быть, и не послушал бы Мегабиза, но о том же самом его предостерегали Артафрен и Бубар, сатрап Фракии. Со слов Бубара выходило, что Гистией тайно связывается с теми из фракийцев, которые обитают за горой Пангеей и до которых не добралось войско Мегабиза. Эти фракийцы, полагал Бубар, с готовностью поддержат Гистиея в его войне с персами, если таковая вдруг случится.
И Дарий вызвал Гистиея к себе, якобы желая показать ему свою новую столицу, строительство которой подходило к концу.
Гистией приехал к Дарию, где при царском дворе ему был оказан достойный прием, несмотря на то что многие из персидских вельмож косо поглядывали на него.
Дарий показал Гистиею не только Персеполь, но и барельеф на Бехистунской скале и даже усыпальницу своего отца, которая к тому времени была великолепно украшена колоннами, высеченными в толще скалы. Дарий приглашал Гистиея на охоту и на прогулки в парках, где свободно обитали диковинные звери, привезенные персами из Индии и Египта. Желая посвятить эллина в свои дела, Дарий показывал ему планы дворцов, которые намеревался возвести в Вавилоне и Сузах по образцу персепольского дворца.
Так пролетел год, за ним другой.
Гистией, утопая в каждодневной роскоши, совсем позабыл о своих честолюбивых замыслах обогатиться за счет фракийских серебряных рудников и построить на реке Стримон город, который своим великолепием должен был превзойти все эллинские города. Для этой цели Гистией даже переманил во Фракию самосца Мандрокла и других известных строителей и мастеров по обработке камня.
О своих головокружительных мечтах Гистией вспомнил лишь тогда, когда Дарий стал праздновать переезд в свою новую столицу. Вместе с Дарием в Персеполь перебиралась вся персидская знать. Это походило на Великое переселение народов. Бесконечные вереницы повозок и вьючных животных двигались из Суз и Пасаргад по прекрасным дорогам, проложенным среди гор и пустынь. Впереди скакали кавалькады всадников в длинных, расшитых золотом одеждах, громыхали колесницы, сверкавшие на солнце посеребренными спицами колес и скрепами дышл…
В царском дворце Персеполя, вместившем тысячи приглашенных, до глубокой ночи шумело пиршество, поражая роскошью гостей из Египта, Мидии и Вавилона. Все присутствующие на пиру ели и пили только из золотой посуды. Всех пирующих Дарий одарил богатыми подарками.
Особой царской милости был удостоен Ферендат, сатрап Египта, который наконец-то завоевал царство Куш и покорил ливийцев, обитающих между Киренаикой и Египтом.
Гистией покинул пир, устав от шума и восхвалений, которыми без меры осыпали Дария его приближенные. Удалившись в отведенный для него покой, грек принялся ходить из угла в угол, не в силах унять охватившее его волнение и чувство зависти после всего увиденного.
«И это пирует смертный человек!? — размышлял Гистией. — Непостижимо! Невероятно! Немыслимо! Даже если собрать здесь всех граждан Милета, то все они пользовались бы только дорогой посудой. И на всех на них у Дария хватило бы золота и серебра для подарков. Чему удивляться, если в казну Дария ежегодно поступает четырнадцать тысяч талантов[162] серебра и полторы тысячи талантов золота!»
Гистиея даже в дрожь бросило при мысли о том, какие сокровища скапливаются в хранилищах персидского царя за все годы его правления. Однажды ему посчастливилось лицезреть малую толику этих сокровищ. Ныне у него была еще одна возможность воочию убедиться в умопомрачительном богатстве персидского владыки.
Гистиею нестерпимо захотелось хотя бы в малой степени стать похожим на Дария, хотя бы отдаленно перенять его роскошный образ жизни. И тут он вспомнил о городе, заложенном на берегу реки Стримон, о разработках серебряных руд во Фракийских горах… Гистией как-то попросил Дария назначить его сатрапом Фракии, но получил вежливый отказ. Что ж, Гистией добьется своего иным путем!
Начиная со следующего утра, хитрый эллин стал постоянно упрашивать Дария отпустить его обратно во Фракию. Если у персидского царя в делах и помыслах полный успех, говорил Дарию Гистией, то у него самого дела не продвигаются вовсе, так как оставлены на полпути.
Дарий понимающе кивал головой и просил Гистиея погостить у него еще хотя бы месяц. Царя ведь так тяготит разлука с ним!
Это льстило Гистиею. И он уступил Дарию.
Но время шло, и милетский тиран вновь и вновь стал упрашивать Дария о том же.
Поначалу Гистией искренне недоумевал упорному нежеланию Дария отпустить его во Фракию. Затем в голове у Гистиея возникла догадка, которая вскоре превратилась в уверенность: недруги настроили Дария против него, и царь больше не доверяет Гистиею, как прежде. Тогда Гистией стал проситься в Милет, но получил отказ и на это. Разве Гистиею плохо живется в гостях у Дария?
Однажды эллин признался царю, что даже самый желанный гость не может до бесконечности злоупотреблять гостеприимством хозяина, что Дарий ставит его в неудобное положение перед персидскими вельможами, которые и так не слишком-то жалуют Гистиея.
Грек думал, что уж теперь-то Дарий позволит ему уехать, но ошибся. Вместо этого царь подарил Гистиею дом в Сузах, слуг, лошадей и назначил ему годовое содержание как смотрителю царских дорог.
— Отныне ты не в гостях, друг мой, — сказал царь. — Отныне ты житель Суз.
Гистией был не из тех людей, которые легко смиряются с постигшей их неудачливой судьбой. Тем более что во вновь обретенной отчизне у него не было ни друзей, ни родственников, ни даже знакомых, с которыми он мог бы побеседовать на родном языке за чашей вина. В царском дворце Гистией теперь бывал лишь когда Дарий объявлялся в Сузах. Однако большую часть года Дарий пребывал в Персеполе, куда Гистией вовсе не стремился, хотя царь постоянно звал его туда. От Суз было недалеко до Вавилона, а от Вавилона — сравнительно близко до Сирии и Киликии, граничивших с морем. День и ночь, месяц за месяцем, год за годом Гистией придумывал различные способы побега из своей золотой клетки.
Он знал, что из всех своих слуг может положиться лишь на тех, которые приехали вместе с ним.
Однажды в голове Гистиея созрел дерзкий замысел, в случае исполнения которого он смог бы не только выбраться из опостылевшей ему Азии, но заодно жестоко отомстить персидскому царю за его притворное гостеприимство.
И Гистией начал действовать. Он наголо обрил молодого раба-мисийца, который был у него посыльным, затем с помощью иглы и черной туши выколол у того на голове послание к своему зятю Аристагору. Покуда у мисийца не отросли волосы, так чтобы нельзя было различить букв под ними, Гистией скрывал его в своем доме, выдавая за больного.
Со временем волосы у мисийца выросли настолько, что тот мог без опасения появляться где угодно.
Тогда Гистией попросил у Дария разрешения послать письмо к Аристагору в Милет. Поскольку грек и прежде обменивался письмами с братом, Дарий не усмотрел в этом ничего подозрительного и дал свое разрешение. Гистией написал на папирусе письмо, которое при нем же проверил приставленный для этого человек, затем запечатал письмо своей печатью и вручил своему посыльному. Тот немедленно сел на коня и отправился в путь.
Шел 500 год до нашей эры.
Посланец Гистиея прибыл в Милет в разгар следующих событий.
На острове Наксос, самом богатом и процветающем из Кикладских островов, народ повздорил со знатью. Из-за этой непримиримой вражды наксосские аристократы были вынуждены искать пристанище за морем. Поскольку некоторые из изгнанников являлись гостеприимцами Гистиея, то они убедили своих товарищей по несчастью направить корабли к Милету.
Поскольку Гистией пребывал в Сузах, наксосские изгнанники обратились за помощью к Аристагору, у которого в Милете была вся власть.
Аристагор, не имея достаточно войска, чтобы совладать с наксосскими демократами, которые могли выставить восемь тысяч гоплитов, решил привлечь к этому делу Артафрена, с которым у него были дружеские отношения.
Лидийский сатрап, завидовавший славе Мегабиза, возгорелся желанием подчинить власти персидского царя не только остров Наксос, но и ближние из Кикладских островов. Артафрен испросил у Дария разрешить ему поход на Наксос, благо наксосские изгнанники обязались оплатить все расходы из своих средств. Дарий дал согласие, но для начальствования над персидским войском прислал своего двоюродного брата Мегабата. Царь не желал, чтобы Артафрен даже ненадолго покидал свою сатрапию.
Мегабат вместе с Аристагором, ионийским флотом и наксосскими изгнанниками отплыл из Милета, держа курс якобы к Геллеспонту. Дойдя до Хиоса, ионийский флот бросил якорь в гавани Кавкасы, чтобы с попутным ветром двинуться оттуда на Наксос.
Во время стоянки у Кавкас между Мегабатом и Аристагором произошла ссора. Дело в том, что Аристагор по праву претендовал на морское командование, поскольку весь флот был предоставлен ионийцами, персы выставили лишь сухопутное войско. Однако Мегабат, человек упрямый и самонадеянный, не только не желал ни в чем уступать Аристагору, но и позволял себе подвергать унизительным наказаниям людей Аристагора. Когда Аристагор вступился за одного из своих триерархов[163] и даже пригрозил Мегабату, что может через Гистиея пожаловаться на его самоуправство персидскому царю, тот лишь рассмеялся, заявив, что с некоторых пор Гистией скорее пленник Дария, нежели его друг.
Тогда Аристагор, поддавшись гневу, тайно послал на Наксос верного человека на проходящем мимо купеческом судне, желая поставить наксосцев в известность об идущем против них флоте.
Получив такое известие, наксосцы немедленно перенесли все запасы хлеба с полей в город и восстановили городские стены.
Когда от Хиоса враги на кораблях двинулись к Наксосу, им пришлось осаждать город целых четыре месяца. Израсходовав все запасы провианта, персы построили крепость для наксосских изгнанников и вернулись на Восток ни с чем.
Мегабат, оправдываясь перед Артафреном за свою неудачу, во всем обвинял Аристагора. Обвиняли Аристагора в измене и наксосские изгнанники, которые проведали, будто бы демократы Наксоса декретом постановили считать Аристагора другом наксосского народа.
Аристагор, угнетаемый страхом, что вследствие этого неудачного похода Артафрен может лишить его владычества над Милетом, не находил себе места. Еще больше он трепетал при мысли, что если слух о декрете наксосцев дойдет до лидийского сатрапа, то это может стоить ему головы. Аристагор уже собирался бежать во Фракию к эдонам, когда перед ним предстал посланец Гистиея.
Гонец стал просить Аристагора обрить ему волосы и осмотреть голову. Аристагор так и сделал.
Письмена, начертанные на лысом черепе, гласили, что царь Дарий вознамерился переселить всех ионийцев в Египет и Финикию. Прознавший об этом Гистией предупреждал ионийцев о грозящей им опасности и призывал, покуда не поздно, начать восстание. В конце письма Гистией обращался к Аристагору, побуждая его действовать без промедления. Далее перечислялись меры, которые зять, по мнению Гистиея, должен был совершить, чтобы добиться победы над персами. По сути дела, Гистией предлагал своему зятю возглавить восстание ионийцев против персидского царя.
Прочитав послание Гистиея, Аристагор сначала онемел от изумления, потом его обуял леденящий страх, словно он оказался один против всего персидского войска.
«Гистией сошел с ума, предлагая мне такое! — подумал Аристагор, еще больше укрепляясь в своем намерении бежать во Фракию. — Видимо, участь моего тестя предрешена. Как, впрочем, и участь ионийцев».
Однако намерения Аристагора спутала Акторида, его жена, которая и до этого не горела желанием скитаться на чужбине, а прознав от мужа про тайное послание от своего отца, и вовсе наотрез отказалась покидать Милет.
— Аристагор, неужто в своем малодушии ты дойдешь до того, что покинешь в беде своих сограждан? — стыдила супруга Акторида. — Не понимаю, как в столь сильном теле уживается такая трусливая рабская душа! Как ты жалок и смешон, Аристагор, трясясь над своими походными сумками. Постыдись хотя бы своих детей! Мой отец, рискуя жизнью, находит способ предупредить ионийцев о коварном замысле Дария. Он предлагает тебе стать спасителем Милета и прочих городов Ионии. А вместо этого, ты собираешься бежать за море, будто ты сам не эллин и не иониец!
— О боги Олимпа! — разразился гневной тирадой Аристагор. — Женщина, тебе хорошо рассуждать о храбрости и благородстве, ведь тебе не придется облачаться в панцирь, чтобы во главе горсти ионийцев сражаться с бесчисленными полчищами варваров! Клянусь Зевсом, хорошо тебе рассуждать о спасении городов Ионии, уперев руки в бока, но как это сделать на деле? Вот в чем вопрос.
— Отец пишет тебе, что нужно делать, — вставила неукротимая Акторида. — Если ты сам не в состоянии соображать, Аристагор, так следуй советам моего отца.
— «Следуй советам отца…» — передразнил супругу Аристагор. — Твой отец советует мне взять в союзники Спарту и Афины.
— Прекрасный совет, — заметила Акторида. — У спартанцев самое сильное войско в Элладе, а у афинян — неплохой флот.
— Все это так, — проворчал Аристагор. — Но твой отец не учел одного: Спарта и Афины давно враждуют. Примирить их вряд ли удастся.
— Надо попытаться, Аристагор, — промолвила Акто-рида. — Что еще советует тебе мой отец?
— Еще он советует возмутить против персов переселенных в Азию пеонов, — ответил Аристагор равнодушным голосом. — Гистией полагает, что за возможность вернуться на родину пеоны непременно станут сражаться с персами.
— И он прав, клянусь Аполлоном! — воскликнула Акторида. — Кого ты намерен послать к пеонам?
Аристагор взглядом дал понять жене, что она суется не в свое дело.
Однако Акторида была непреклонна. Она назвала имя одного из друзей Аристагора, заметив при этом:
— По-моему, этот человек сделает все как надо.
— Даже если пеоны выступят против персов, это вряд ли поможет ионийцам, — молвил Аристагор, тщетно пытаясь разубедить жену. — Пеоны будут стремиться поскорее покинуть Азию, поэтому смогут оказать поддержку ионийцам лишь в самом начале восстания.
— Пусть так, — упрямо произнесла Акторида. — Сначала ионийцам помогут пеоны, потом спартанцы или афиняне, затем можно будет поднять на восстание карийцев и эолийцев, наших соседей. Надо действовать, Аристагор, а не предаваться малодушию!
И все же Акториде удалось убедить Аристагора лишь в том, чтобы перед отъездом во Фракию он предупредил милетцев о грозящей им опасности переселения на чужбину и заодно сложил с себя власть тирана, предоставив согражданам самим выбрать форму правления.
Аристагор созвал совет городских пританов и зачитал им послание Гистиея, предварительно записав его на восковую табличку. Затем он объявил о сложении с себя власти тирана и сообщил о своей готовности немедленно покинуть Милет.
После этого в пританее зазвучали такие пламенные речи сторонников войны с персами, такие восхваления Гистиея и Аристагора, что заседание совета старейшин спонтанно превратилось в народное собрание. Как-то само собой это действо переместилось на агору, где ораторы из толпы сменяли друг друга с поразительной частотой. И у всех на устах было одно и то же: надобно немедля подымать восстание против персов, Аристагора же назначить стратегом-автократором[164].
Против восстания в Милете выступил один-единственный человек. Это был логограф Гекатей. Сначала он долго перечислял все подвластные персам народности и указывал на военную мощь персов. Затем, когда ему не удалось убедить совет и народ, он предложил согражданам добиться по крайней мере хотя бы господства на море. На постройку сильного флота Гекатей предлагал употребить сокровища из святилища Аполлона в Бранхидах, иначе враги разграбят эти богатства.
Совет Гекатея милетцы не приняли, опасаясь гнева Аполлона.
Тем не менее восстание началось.
Один из друзей Аристагора отправился в Миунт навстречу флоту, возвращавшемуся с Наксоса. Ему было поручено поднять на восстание команды кораблей и захватить в плен тиранов, ставленников персов.
Моряки-ионийцы охотно согласились на мятеж, захватив в плен почти всех тиранов, возглавлявших отряды кораблей из разных городов. Многие из тиранов были убиты. Но некоторых сограждане отпустили, не причинив вреда, памятуя их доброе правление.
После этого Аристагор во главе объединенного флота стал обходить все города Ионии, всюду уничтожая тиранию и провозглашая демократию. Всего за несколько дней к восставшему Милету присоединились двенадцать эллинских приморских городов.
Представители восставших городов собрались в Бранхидах, где избрали объединенный совет стратегов: для оплаты военных расходов была начата чеканка монеты из Электра[165] по единому общему стандарту — вместо старых монет различной чеканки.
После совещания в Бранхидах Аристагор отправился в Грецию с намерением добиться помощи от Афин и Спарты.
Аристагору не удалось убедить спартанцев оказать помощь восставшим ионийцам.
Явившись в афинское народное собрание, Аристагор сумел уговорить своих слушателей послать в Азию войско, ссылаясь на то, что Милет — афинская колония и поэтому долг афинян помочь родственному населению города, оказавшемуся в трудном положении. Афиняне снарядили двадцать триер в помощь ионийцам. Еще пять триер прислал город Эретрия, что на острове Эвбея.
Древнегреческий историк Геродот[166], описавший Ионийское восстание в своем труде, замечает по поводу успеха Аристагора в Афинах: толпу обмануть легче, нежели одного человека, ибо спартанский царь Клеомен не поддался на уговоры Аристагора.
Когда в Милет прибыли афинские и эретрийские корабли, Аристагор послал объединенное войско ионийцев и примкнувших к ним пеонов[167] против Сард. Сам Аристагор с войском не пошел, а остался в Милете, передав главное командование своему другу Гермофанту.
Артафрен, не ожидавший столь стремительного наступления восставших, не сумел организовать оборону города. Сарды были взяты и сожжены восставшими. Артафрену удалось спасти лишь акрополь, находившийся на неприступной скале. Впрочем, восставшие не смогли воспользоваться своим успехом, поскольку во время пожара сгорел и храм лидийской богини Кибелы. Все это настроило лидийцев против восставших, и они, объединившись с находившимися в Сардах персами, выбили ионийцев и их союзников из наполовину сожженного города.
Пребывавший в Сардах тиран Гиппий, несколько лет назад изгнанный афинянами и нашедший пристанище у Артафрена, со стены сардской крепости опознал щиты афинских гоплитов, которые бесчинствовали в захваченном городе, поджигая все, что могло гореть.
Гиппий сообщил обо всем увиденном Артафрену, который пришел в негодование, поскольку незадолго перед этим афинское посольство вручило ему землю и воду, прося лидийского сатрапа стать союзником афинян в их очередной распре со спартанцами. По мнению Артафрена, вмешательство афинян было не просто помощью восставшим соплеменникам, но вызовом персидскому царю, власть которого над собой афиняне таким способом признавать отказывались.
Дарий был занят постройкой нового дворца в Сузах, когда примчался гонец от Артафрена с известием о восстании ионийцев и об уничтожении Сард.
Дарий выслушал гонца с непроницаемым лицом. Он задал гонцу всего один вопрос:
— Кто такие афиняне?
Ему пояснили: в Аттике есть город-полис Афины, с независимым демократическим правлением. Его жители родственны ионийцам по языку и обычаям. Царь усмехнулся потребовал свой лук, вложил в него стрелу и пустил в небо.
Когда стрела исчезла в вышине, Дарий сказал:
— Ахурамазда! Дай мне возможность отомстить афинянам!
Обычно персы таким способом обращаются к божествам, влияющим на человеческую жизнь, дабы они не укоротили ее до того, как проситель не осуществит свою месть.
За обедом Дарий велел призвать пред свои очи Гистиея, которого он давно уже не видел.
Гистией явился к царю и услышал от него следующее:
— Мне стало известно, Гистией, что твой зять Аристагор, которому ты поручил Милет, восстал против меня. Он призвал на помощь неких афинян из Греции и с ними вместе эретрийцев, которые, конечно, еще понесут кару за свои подлые дела. Так вот, восставшие выступили в поход и разрушили Сарды. Как тебе кажется, хорошо ли это? Как могло случиться такое? Не обошлось ли тут без твоих козней, Гистией?
Эллин, с трудом сдерживая внутреннюю радость от услышанного, изобразил на лице горестное изумление.
— Государь! — сказал он. — Какие слова ты произнес? Неужели я мог подстрекать к какому-нибудь действию, от которого у тебя потом возникнут великие или малые беды? С какой целью я стал бы это делать? Чего мне еще недостает? Разве нет у меня всего, что есть у тебя, и разве я не удостоен участия во всех твоих замыслах?
Если Аристагор действительно отважился на восстание, то знай, что сделал он это исходя из собственного разумения или, точнее, глупости. Я просто не могу поверить в то, что услышал от тебя, повелитель. Если же все это правда, то пойми, какую ошибку ты допустил, так долго удерживая меня подле себя. Будь я в Ионии, ни один город там не осмелился бы восстать, поверь мне. Прошу тебя, позволь мне отправиться туда, чтобы я мог восстановить прежнее положение и моего зятя-недоумка, который повинен во всем. Клянусь всеми божествами персов, я не сниму с себя хитона, в котором выеду из Суз, покуда снова не сделаю ионийцев твоими данниками, государь.
Дарий выслушал Гистиея, не сводя с него проницательных глаз, стараясь обнаружить в лице милетского тирана и в его голосе хоть искру фальши. Однако Гистией, всю жизнь занимавшийся обманом, и в этом случае был на высоте, ловко усыпив подозрительность царя.
Поверив Гистиею, Дарий отпустил его с приказанием возвратиться в Сузы после выполнения данных обещаний.
Никогда ранее Гистией не собирался в дорогу с большей поспешностью, нежели теперь. Ни разу до этого не гнал он лошадей с таким остервенением, желая поскорее выбраться к морскому побережью и сесть на корабль, плывущий в Ионию. Его душа пела и ликовала! Ему удалось-таки перехитрить персидского царя и его соглядатаев!
После сожжения Сард восставшие ионийцы разделились. Их сухопутное войско двинулось в Карию, чтобы привлечь тамошние города на свою сторону, а флот восставших подошел к Кипру. Население острова было смешанным, оно состояло из греков и финикийцев, меж которыми искони существовала вражда. Особенно ожесточенным было соперничество между главным на Кипре греческим городом Саламином и финикийским Китием. Греки во главе со своими тиранами примкнули к восставшим, финикийцы же остались верными персидскому царю.
Восставшие киприоты осадили верный персам город Амафунт.
Персидское войско во главе с полководцем Артибием высадилось на Кипре и двинулось на помощь амафунтцам. Туда же был стянут финикийский флот.
В морской битве ионийцы одержали победу.
И вновь к Дарию прибыл гонец, на сей раз от Артибия, с вестью, что финикийские моряки мужественно сражались, но находившиеся в составе ионийского флота афинские корабли применили невиданный доселе маневр, зайдя в тыл вражескому флоту. Афинянами был потоплен корабль финикийского наварха и захвачены семь финикийских триер.
Вскоре другой гонец привез весть, что Артибий пал в битве.
Дарий как раз диктовал послание для Артибия, когда пришла весть, что того уже нет в живых. Подобная череда неудач, столь стремительное разрастание восстания повергли Дария в состояние некой растерянности, которая то и дело сменялась вспышками гнева.
Во время очередной такой вспышки Дарий поклялся жестоко отомстить афинянам, почему-то решив, что именно им ионийцы обязаны всеми своими победами на суше и на море.
Царь приказал одному из своих слуг каждый раз перед обедом трижды повторять ему: «Дарий! Помни об афинянах!»
Когда Гистией после долгих мытарств наконец добрался до Милета, сограждане встретили его не просто холодно, но даже враждебно.
Аристагор же напрямик стал упрекать тестя в том, что тот втянул ионийцев в войну с персами, которая грозит им неисчислимыми бедами.
Милет был объят страхом и смятением после недавнего поражения ионийцев в битве под Эфесом. Сухопутное войско восставших рассеялось по своим городам.
Гистией со своей стороны, набросился с упреками на Аристагора.
— Как ты мог допустить, чтобы наше объединенное войско распалось? — возмущался он. — Тем самым ты сыграл на руку Артафрену, которому, несомненно, гораздо легче воевать с каждым городом в отдельности, нежели с союзом городов.
— Я сыграл на руку Артафрену?! — возражал вне себя Аристагор. — Да я даже не участвовал в том злополучном сражении под Эфесом. В это время я был занят перевозкой пеонов с острова Хиос на Лесбос.
— И этого не следовало делать! — горячился Гистией. — Зря ты отпустил пеонов именно сейчас, ведь это ослабило наше войско.
Аристагор отвечал, что у него не было желания спорить с вождями пеонов, которые настаивали на выполнении ионийцами данного им обещания. В противном случае пеоны грозились перейти на сторону персов.
— Лесбос — это не Фракия, — недоумевал Гистией. — Почему ты переправил пеонов именно туда, Аристагор?
— Потому что при надвигающихся зимних штормах вести перегруженные корабли до фракийского берега было слишком опасно. Лесбосцам придется предоставить пеонам временный приют до весны, как до них это сделали хиосцы. А вообще, от пеонов было больше хлопот, нежели помощи! — сердито добавил Аристагор.
Желая ободрить своего зятя и милетских военачальников, Гистией пообещал им, что сможет поднять восстание в Лидии и даже при случае умертвить Артафрена, к которому он намеревался отправиться якобы с поручением от царя Дария. От милетских стратегов Гистией требовал одного: ни в коем случае не распускать флот союза ионийских городов, ибо флот — это та сила, в сражениях с которой персы не имеют никакого опыта.
Сознавая правоту Гистиея, ионийские навархи убедили Аристагора направить весь флот в Пропонтиду, чтобы захватить Византии, Перинф и другие города, тем самым отрезав Фракийскую сатрапию от Азии.
По прибытии Гистиея в Сарды Артафрен спросил его:
— Как ты думаешь, почему восстали персы?
А Гистией, пожимая плечами, отвечал, что ничего не знает об этом и даже удивлен, как это вообще могло случиться. Артафрен же, понимая, что Гистией лукавит, сказал:
— Я полагаю, с мятежом ионийцев дело обстоит так, Гистией: сшил эту обувь ты, а надел ее Аристагор. И не пытайся утверждать, что я не прав!
В страхе от такой проницательности Артафрена милетский тиран в первую же ночь сбежал к морю.
В городе Смирне Гистией сел на рыбацкое судно и прибыл на остров Хиос. Хиосцы заковали Гистиея в цепи, заподозрив в нем лазутчика персов. Впрочем, затем узнав о действительном положении дел, они его освободили.
Находясь на Хиосе, Гистией отправил в Сарды некоего Гермиппа из Атарнея с посланиями к знатным персам из окружения Артафрена, дабы склонить их к убийству лидийского сатрапа. Однако Гермипп не вручил посланий тем, кому они были направлены, а передал их Артафрену. Артафрен же, узнав обо всем этом, приказал Гермиппу отдать послания тем, кому было поручено, а об ответе персов донести ему. Таким образом Артафрен, раскрыл заговор среди своих приближенных. Он повелел казнить многих знатных вельмож, тайных сторонников Гистиея: в основном это были родственники казненного сатрапа Оройта.
Между тем восстание, разрастаясь, охватило Карию и Лидию.
У реки Марсия произошла ожесточенная битва персидского войска с карийцами. Персов пало две тысячи, а карийцев — пять тысяч. Покинув поле битвы, карийцы укрылись в платановой роще близ святилища Зевса Стратия и стали держать совет, как поступить дальше: сдаться ли персам или же навсегда покинуть Азию.
В это время на помощь карийцам подошли милетцы и остальные союзники, и карийцы снова стали готовиться к битве. Когда персы напали на них, карийцы и пришедшие к ним ионийцы приняли бой, но опять потерпели поражение. Потери с обеих сторон были велики, причем особенно пострадали милетцы.
Однако судьбе было угодно, чтобы карийцы отплатили персам за свои поражения. Получив известие, что персы выступили против карийских городов, карийцы устроили засаду на пути персидского войска. Главенствовал над карийцами Гераклид, сын Ибаноллия из Миласа. Персидское войско, угодив в засаду, было уничтожено до последнего человека. Пали и военачальники персов — Даврис, Аморг, Сисимак.
Видя, что его расчеты на восстание в Сардах не оправдались, Гистией вернулся в Милет, где все жители были в трауре после гибели множества своих мужчин в сражении близ святилища Зевса Стратия. Никто не желал разговаривать с Гистиеем, никому не было дела до его советов о том, как вести войну дальше. Сограждане, надеявшиеся, что Гистией действительно сможет убить Артафрена, были разочарованы в нем и даже подозревали его в тайных симпатиях к персам. Ввиду этого Гистией перебрался сначала на Самос, а затем на Лесбос. Он хотел собрать войско из пеонов для нового похода на Сарды, но к тому времени лесбосцы на своих кораблях перевезли пеонов на полуостров Херсонес Фракийский, тем самым избавившись от этих беспокойных и алчных союзников.
Гистией уговорил лесбосцев предоставить ему корабли. Те снарядили восемь триер и во главе с Гистиеем отправили их к городу Византии. Расположившись в проливе Боспоре Фракийском, Гистией принялся грабить все проплывающие мимо корабли финикийцев и тех греческих городов, которые были на стороне персов.
К тому времени персам удалось подавить восстание на Кипре и бросить все свои силы, сухопутные и морские, против Карии и Ионии.
Афиняне неожиданно объявили, что покидают ионийцев. Мольбы Аристагора их не тронули. Следом за афинянами вернулись домой и эретрийцы.
Среди ионийцев зазвучали голоса, что пора бы подумать о примирении с персами. И первым об этом заговорил Аристагор. Однако совет стратегов, невзирая на неудачи, постановил продолжать восстание.
Если на море ионийцам сопутствовал успех, то на суше персы неизменно одолевали их своей численностью и умением вести конный бой, в котором не имевшие конницы ионийцы были гораздо слабее. Когда Артафрен взял штурмом ионийский город Клазомены, а Мегабат захватил эолийский город Киму. Аристагор окончательно разуверился в успехе восстания. Он созвал милетцев на совет и объяснил, что для них было бы лучше заранее подыскать безопасное убежище на тот случай, если их изгонят из Милета. Аристагор предложил согражданам на выбор либо основать колонию на острове Сардон, либо переселиться в город Миркин, построенный Гистиеем на реке Стримон, в земле эдонян.
Поскольку милетцы в большинстве своем предпочитали погибнуть, доблестно сражаясь за Милет, нежели скитаться на чужбине, Аристагор передал свои полномочия стратега-автократора влиятельному гражданину Пифагору, а сам, взяв с собою всех желающих, отплыл во Фракию.
У Дария был радостный день, его зодчие наконец-то завершили работы по созданию барельефов у восточной лестницы Ападаны[168].
После полуденной трапезы царь пожелал осмотреть новые барельефы, чтобы сравнить их с теми, которые украшали стены парадного зала и внутреннего двора. И тут и там трудились умелые резчики по камню из Египта и Вавилона.
Спускаясь по низеньким ступенькам широкой лестницы, Дарий внимательно разглядывал запечатленные в камне процессии покоренных персами народов, несущих дары персидскому царю.
Вот шествуют мидийцы в круглых войлочных тиарах и коротких кафтанах, они ведут прекрасных длинногривых коней. За мидийцами следуют армяне в головных уборах, напоминающих петушиный гребень, в руках у них сосуды с вином. Вот эламит несет в дар царю львенка; этих зверей немало водится в лесах Элама. Вавилоняне выступают в длинных плиссированных одеяниях до щиколоток, они несут скатки дорогих тканей и корзины с финиками, которыми необычайно богата земля вавилонян. Жители Гандхары, облаченные в длинные плащи и небольшие круглые шапочки, несут копья по одному в каждой руке, гонят длиннорогих горбатых коров. Инды, обнаженные по пояс, несут ручных обезьян и обоюдоострые топоры; бактрийцы ведут огромного двугорбого верблюда; в руках у киликийцев выделанные овечьи шкуры. А вот египтяне, несущие свитки папируса и две большие арфы…
А это кто?
Дарий замедлил шаг, остановился. Замерла и следовавшая за царем молчаливая свита.
Три крепко сложенных воина в коротких хитонах и сандалиях на босу ногу шагают с покорным видом, неся в руках высокий шлем, большой круглый щит, короткий меч и весло.
Дарий жестом подозвал к себе главного зодчего египтянина Сихатхора.
— Это ионийцы, повелитель, — ответил Сихатхор на вопрос Дария.
Дарий понимающе покивал головой, продолжая разглядывать фигуры воинов-греков. У него вдруг испортилось настроение. Вот уже шестой год продолжается Ионийское восстание. Сколько персидского войска полегло в этой нелегкой войне, сколько полководцев потерял Дарий в сражениях на суше и на море! Гистией обещал Дарию прекратить восстание и привезти в Сузы его зачинщиков, однако сам пропал неведомо куда.
Артафрен и Мегабат постоянно извещали Дария о своих победах, о взятых городах, а восстание между тем продолжало полыхать. Вот уже шесть лет не поступают налоги в царскую казну из Ионии, Карий и Ликии[169]. Не платили подати и фракийцы, поскольку ионийцы, захватив геллеспонтские города, отрезали Фракийскую сатрапию от Азии.
В беседах с военачальниками, с теми, кто участвовал в битвах с ионийцами, Дарий пытался понять, откуда у столь маленького народа такая великая дерзость, толкнувшая его на противоборство с величайшей державой на свете. И как долго еще смогут выстоять в этой неравной войне ионийцы, уже потерявшие почти всех своих союзников, в том числе афинян? Собеседники Дария, в полной мере уяснившие тактические приемы воюющих ионийцев, тем не менее совершенно не понимали их упорного желания продолжать войну, невзирая на свое ухудшающееся положение и призывы Артафрена к заключению мира.
— Ионийцы уповают на море и на свой флот, — говорили военачальники царю. — Они рассуждают так: море — самая непокорная из стихий, и покуда флот ионийцев господствует на море, победить их невозможно.
На седьмой год войны в морской битве у небольшого островка Лада близ Милета финикийский флот нанес ионийцам сокрушительное поражение. Это случилось во многом благодаря измене самосцев, покинувших боевой строй в самом начале сражения.
После этого персы осадили Милет с суши и с моря.
После трех месяцев осады Милет пал.
Всех захваченных в плен милетцев персы пригнали в Сузы. По приказу Дария их поселили в городе Ампе, при впадении реки Тигр в Персидский залив.
Хотя Милет был взят и были уничтожены главные силы восставших, персам пришлось воевать еще год, заново покоряя союзные с Милетом ионийские города и острова в Эгейском море.
Каждый раз при захвате какого-нибудь острова персы устраивали облавы на людей. Взявшись за руки, они образовывали цепь, растянутую от северного побережья моря до южного, и затем проходили таким образом через весь остров, охотясь за людьми.
В завоеванных городах персы, выбрав наиболее красивых мальчиков, вырезали у них половые органы и обращали в евнухов, а самых миловидных девушек забирали в плен и доставляли к царю.
Тогда-то царский дворец в Вавилоне и наполнился множеством прелестных эллинских рабынь и юных евнухов, красотой которых восторгались все, кто их видел.
Дарий, желая сделать приятное Атоссе, позволял ей выбирать приглянувшихся гречанок себе в услужение, не считаясь с желаниями прочих царских жен.
Однажды к Дарию прибыл гонец от Артафрена, который, по его словам, доставил царю бесценный подарок. Этим подарком оказалась голова Гистиея, особым образом забальзамированная и помещенная в специальный сосуд.
Свой дар Артафрен сопроводил письмом, в котором подробно изложил, при каких обстоятельствах сей изменник и предатель лишился головы.
Оказалось, что Гистией с отрядом лесбосцев проник в приморскую Мисию[170] и в долине реки Каик случайно наткнулся на персидское войско во главе с полководцем Гарпагом.
Гарпаг уничтожил большую часть греческого отряда, остатки которого рассеялись. Во время бегства Гистиея настиг какой-то персидский воин и хотел заколоть его копьем. Тогда грек крикнул ему на фарси, кто он такой. Плененного Гистиея доставили в Сарды, где Артафрен вынес ему смертный приговор как врагу персидского царя, взятому на поле битвы с оружием в руках.
Дарий был недоволен поступком Артафрена именно за то, что тот не доставил Гистиея к нему живьем. Голову грека царь повелел предать достойному погребению.
По окончании войны Дарий уполномочил Артафрена произвести обмер владений ионийских городов парасангами, дабы назначить каждому городу необременительную подать. Эти установленные Артафреном новые подати были меньше прежних налогов, уплачиваемых ионийскими городами.
Эти разговоры начались сразу после свадьбы Мардония, сына Гобрия, и Артазостры, дочери Дария.
Сначала сестра Дария Артакама, мать Мардония, принималась упрашивать брата, всякий раз встречаясь с ним, что именно ее сын достоин возглавить войско, собираемое для похода в Грецию.
Дарий не забыл про свою угрозу афинянам и сразу же после подавления Ионийского восстания приступил к осуществлению своего плана. Все в окружении Дария знали, что царь считает афинян слишком ничтожным противником и не станет возглавлять войско сам, доверив это кому-нибудь из своих полководцев.
Царские приближенные всячески расхваливали перед Дарием Зопира, сына Мегабиза, который отличился во время морской битвы с ионийцами у острова Лада. Царские родственники со стороны сестры Дария, которая была замужем за Гобрием, желали, чтобы царь доверил войско Мардонию. Родственники Отаны, дочь которого Фейдима была женой Дария, настаивали на сыне Отаны — Ариобарзане. Атосса требовала от Дария доверить войско ее старшему сыну Ксерксу. Сам же Дарий склонялся к тому, чтобы поход в Грецию возглавлял его брат Артафрен, имевший опыт войны с эллинами.
Гобрий посоветовал Дарию, дабы угодить всем сразу, все-таки поставить во главе флота Зопира, сына Мегабиза; сухопутное войско доверить Ариобарзану, причем Мардония сделать предводителем всей конницы; а верховное главенство уступить Ксерксу, в помощь которому дать Артафрена.
Однако Дарий не мог поступить так, ибо знал, какую неприязнь испытывает Ксеркс к Мардонию, ведь Мардоний был более дружен с сыновьями Статиры, нежели с сыном Атоссы. Удивляться тут нечему, поскольку Статира приходилась Мардонию теткой, а ее сыновья — его двоюродные братья. Мардоний открыто говорил, что старший сын Дария и Статиры Артобазан и является истинным царским наследником. Это необычайно злило Ксеркса и его мать.
Ариобарзан, сын Отаны, хороший военачальник и покуда он пребывает в Каппадокии, Дарий может быть спокойным за северо-восточные рубежи своего царства. Так пусть Ариобарзан и дальше остается для Дария щитом от возможных набегов кавказских племен.
Вот Зопира, Мегабизова сына, Дарий был не прочь послать в поход на Грецию, ведь без флота там не обойтись, а Зопир показал себя отменным флотоводцем.
После долгих раздумий Дарий все же поставил во главе войска, идущего в Грецию, Мардония. В помощь Мардонию царь дал Зопира, сына Мегабиза, и Сисамна, сына Гидарна.
Старые военачальники ворчали: мол, царь посылает на войну юнцов, пренебрегая опытными полководцами. А ведь война с эллинами не может быть легкой, это показало Ионийское восстание.
Однако Мардоний, принимавший участие в осаде Милета, так не считал. В свои двадцать шесть лет он был прекрасным наездником и стрелком из лука, умел стойко переносить все тяготы походной жизни, война для него была любимым занятием. Именно стремление Мардония к воинским подвигам подтолкнуло Дария доверить верховное главенство ему, а не Ксерксу, который, при всем своем честолюбии, был падок на вино и женщин.
«Ксеркс отправится в поход с целым гаремом наложниц, еще и мать с собой прихватит, без советов которой не может и шагу ступить, — размышлял Дарий перед окончательным принятием решения. — Мардоний не таков. Даже юная жена не в силах удержать его подле себя, когда звучат боевые трубы! К тому же войско видело Мардония в битвах, воины знают и любят его».
С наступлением весны Мардоний прибыл в Киликию, где было собрано огромное войско, а флот состоял из шестисот палубных кораблей. Основу этого флота составляли триеры финикийцев. Мардоний взошел на корабль и продолжил дальнейший путь по морю. Сухопутное же войско двигалось к Геллеспонту вдоль побережья.
В Ионии Мардоний, не спросясь ничьего совета, низложил всех ионийских тиранов и установил в городах демократическое правление. На упреки Артафрена Мардоний отвечал: он не хочет, чтобы европейские греки утверждали, будто персы приемлют только тираническую власть.
Персидское войско переправилось через Геллеспонт на кораблях и далее следовало по побережью Фракии, подчиняя все греческие города на своем пути. Сатрап Фракии Бубар привел к Мардонию своих воинов и проводников из числа фракийцев. Хотя Мардоний заявлял, что целью его похода являются Афины и Эретрия, тем не менее он был безжалостен ко всем, кто не выказывал ему должного почтения. Так, персы разорили несколько селений фракийского племени апсинтиев за их отказ предоставить вьючных животных. На эллинский город Энос Мардоний наложил большой денежный штраф за то, что его жители не навели переправу через реку Гебр, хотя ранее получили от Бубара распоряжение об этом.
Слабые эллинские колонии трепетали пред мощью персидского войска и флота, выражая Мардонию полную покорность. Даже богатый остров Фасос, расположенный близ фракийских берегов, не оказал персам никакого сопротивления, хотя у фасосцев был неплохой флот, а их город обнесен крепкими стенами. Следуя от Геллеспонта до реки Стримон, Мардоний покорил тринадцать греческих городов, в том числе и город Миркин, основанный Гистиеем на земле племени эдонов. Эдоны вместе с семьями ушли в горы, поскольку не надеялись одолеть Мардония в битве, а покоряться ему не желали.
В начале лета персидский флот достиг города Аканфа, расположенного в Халкидике[171]. Простояв у Аканфа два дня и дождавшись, когда из Эдонии подойдет сухопутное войско, персидские навархи повели свои корабли дальше, огибая мыс Афон.
В пути на персидский флот обрушился порыв сильного северо-восточного ветра, разбушевался шторм, который выбросил большую часть кораблей на афонские скалы. Погибло четыреста судов и около двадцати тысяч человек, находившихся на них. Уцелевшие корабли вернулись обратно к Аканфу, где раскинуло стан и все персидское войско.
Бедствие, постигшее персов, стало известно окрестным фракийцам, которые воспрянули духом, решив, что пришел их час. Ночью на стан Мардония напали фракийцы из племени бригов. Много персов при этом было перебито, а сам Мардоний ранен.
Со свирепостью раненого льва начал Мардоний войну с бригами. Он привел персов в их горную страну, забыв на время про Грецию и Афины. Два месяца персы карабкались по горам, разрушали крепости бригов, сжигали их селенья. При этом персы не брали в плен никого: ни мужчин, ни женщин, ни детей. И бриги покорились, поняв, сколь жестокий и безжалостный враг пришел на их землю.
Поскольку флот понес большие потери, а многие из уцелевших кораблей нуждались в починке, Мардоний прекратил поход и вернулся в Азию.
Так, по воле стихийных природных сил, закончилось ничем величайшее начинание персидского царя Дария; в тот год Эллада избегла разорительного нашествия варваров — так записал в своем труде Геродот. Однако, добавляет историк, противостояние эллинов и персов на этом не прекратилось.
Никто не радовался неудаче Мардония так, как Атосса, говорившая Дарию, что боги таким образом наказали царя за его опрометчивое решение, а Мардоний был наказан за свою гордыню и самонадеянность.
Сам Мардоний не только не пал духом, но даже не считал свой поход неудачей. Когда Дарий упрекнул его в потере почти целого флота, Мардоний ответил на это, что его посылали сражаться с людьми, а не укрощать ветры и штормы.
— Те из фракийцев, кто посмел обнажить меч на персов, мною усмирены, — молвил Мардоний. — Все эллинские города фракийского побережья добровольно принесли персам землю и воду. Даже богатый остров Фасос признал себя данником персидского царя.
— Однако я ведь посылал тебя против афинян и эретрийцев, а не против фасосцев, — недовольно напомнил Дарий племяннику. — Привел ли ты хоть одного пленного афинянина?
Но и это не смутило Мардония.
— Если первая стрела не долетела до цели, значит нужно послать другую, только и всего, — сказал он. — Позволь мне повторить поход в Грецию. Клянусь Митрой, я пригоню в Сузы всех афинян и эретрийцев.
В тот раз Дарий ничего не ответил Мардонию. Но в душе царь уже твердо сказал ему «нет», полагая, что полководец, отмеченный такой неудачей, вряд ли будет удачлив и в следующем походе.
И Дарий решил доверить завоевание Афин Артафрену.
На постройку нового флота ушел год.
Когда подготовка к походу была закончена, Дарий отправил в Грецию послов, которые должны были побывать во всех эллинских городах и государствах и всюду требовать землю и воду. Тем самым Дарий хотел вызвать раскол среди греков, часть которых непременно покорится персам без сопротивления, и заодно определить, с кем, кроме Афин и Эретрии, персам придется воевать на греческой земле.
По совету Артафрена Дарий решил не посылать в Грецию огромное войско, но посадить на суда самые отборные отряды и идти от острова Самос напрямик через Эгейское море прямо в Аттику, по пути завоевав остров Наксос и город Эретрию, что на острове Эвбея. Подобный бросок персидского флота через Эгеиду не только сократит время в пути, но и станет для европейских эллинов полной неожиданностью.
В ожидании возвращения послов из Греции персидские военачальники переправляли на остров Самос конные и пешие отряды, отобранные царем из всего персидского войска. Прежде всего это были персидские лучники и копейщики. Затем мидяне, вооруженные мечами, боевыми топорами и большими щитами. Были еще саки, вооруженные луками и секирами, и сагартии — тоже с луками и легкими метательными копьями. Всего тридцать тысяч пехоты и тысяча всадников.
Наконец из Греции в Вавилон возвратились персидские посольства. Но не все. Спартанцы бросили посланцев Дария в колодец, заявив при этом, чтобы они взяли землю и воду там. Афиняне же сбросили Дариевых послов со скалы в пропасть.
Кроме Спарты и Афин, землю и воду персидскому царю отказались дать несколько государств в Пелопоннесе, три государства в Средней Греции и два города на острове Эвбея. Большая часть греческих городов и правителей предпочли не испытывать на себе гнев персидского владыки. У всех на памяти был печальный пример ионийцев.
Весной, незадолго до отплытия флота в Грецию, внезапно умер Артафрен. Дарий был в отчаянии, поскольку жрецы предсказали ему удачный поход, если во главе войска будет стоять именно Артафрен.
— У твоего брата есть сын, которого тоже зовут Артафреном, — сказал Дарию Аспатин. — Доверь войско ему.
— Но Артафрен еще моложе Мардония, — возразил Дарий.
— Разве это имеет значение, если богами предсказан успех Артафрену? — промолвил Аспатин. — В конце концов можно дать ему в помощь опытного военачальника.
И Дарий поставил во главе войска своего племянника Артафрена. К неудовольствию персидских вельмож, помощником Артафрену царь назначил мидийца Датиса, сына Даиферна.
Этим двоим царь Дарий поручил осуществить свою давнюю месть. Был 490 год до нашей эры.
От Самоса, двигаясь западным курсом, персидский флот миновал остров Икарию и неожиданно появился перед островом Наксос.
Наксосцы, помня прежнюю осаду, не стали ждать нападения и все поголовно бежали в горы. Персы сожгли пустой город наксосцев и обратили в рабство лишь тех, кто не успел вовремя скрыться.
Следующим на пути персидского флота оказался остров Делос, священный для всех эллинов, ибо здесь, по преданию, родились Аполлон и Артемида. Поскольку Дарий запретил разорять остров, Датис и Артафрен через глашатаев оповестили делосцев, собравшихся бежать на соседний остров Тенос, что им ничто не угрожает. Датис, желая показать, как персы чтут Аполлона, воскурил на его алтаре благовония на сумму в триста талантов.
Отплыв с Делоса, персы приставали ко всем островам Кикладского архипелага, набирали там войско и брали заложников. Так, плывя от острова к острову, персы добрались до южной оконечности острова Эвбея. Здесь лежал небольшой город Карист, жители которого в прошлом году отказались дать персам землю и воду. Поэтому Датис и Артафрен осадили Карист и не отступили, пока каристийцы не подчинились.
Когда эретрийцы узнали, что персидский флот идет против них, они пришли в большое смятение. Согласия между ними не было. Одни хотели покинуть город и бежать в горы на Эвбее, другие намеревались покориться персам, третьи предлагали призвать на подмогу афинян. В Афины был отправлен гонец, но помощь оттуда прийти не успела: персы высадились под Эретрией раньше.
Опустошив сначала сельскую округу эретрийцев, Датис и Артафрен затем приступили к осаде их города. Эретрийцы не пытались бежать и не собирались сдаваться, так как в конце концов решили выдерживать осаду до конца. Шесть дней шла ожесточенная схватка на стенах, и с обеих сторон пало много воинов. На седьмой день два знатных гражданина, Евфорб и Филагр, замыслив измену, открыли ворота персам. Персы вошли в город, разграбили и сожгли храм Зевса в возмездие за сожженное святилище в Сардах, а всех жителей обратили в рабство.
После подчинения Эретрии Датис и Артафрен простояли там несколько дней и затем отплыли к Аттике. Наиболее удобным местом для действий конницы в Аттике была равнина близ Марафона. Туда-то и привел персов находившийся среди них Гиппий, сын Писистрата, рассчитывавший с персидской помощью вновь стать тираном в Афинах.
Узнав о персидском вторжении, афиняне спешно собрали войско из десяти тысяч тяжеловооруженных воинов и двинулись к Марафону. Во главе их войска стояло десять стратегов. Десятым был Мильтиад, бывший тиран херсонесцев. Во время похода Мардония Мильтиад бежал из Фракии в Афины, откуда был родом.
Перед выступлением из Афин стратеги послали гонца в Спарту, не надеясь одни, без помощи спартанцев, одолеть персов.
Придя на Марафонскую равнину, афиняне расположились на холме в священной роще Геракла. В тот же день, под вечер, к ним присоединилась тысяча гоплитов из беотийского города Платеи.
Персы постоянно вызывали афинян на битву, но афинские военачальники, командовавшие по очереди один день, без спартанцев не решались выходить против более многочисленного врага. Так продолжалось несколько дней. Наконец афиняне прознали от греков-островитян, принужденных персами следовать за ними, что персидские полководцы вознамерились погрузить войско на корабли и идти к Афинам вокруг мыса Суний. Таким образом, персам ничего не стоило захватить Афины, оставшиеся без защиты.
Оценив эту угрозу, Мильтиад стал принуждать стратегов начать битву, не дожидаясь спартанцев, и попытаться разбить варваров у Марафона. Мнение Мильтиада возобладало перевесом всего в один голос. Этот решающий голос подал стратег Фемистокл, который даже уступил Мильтиаду право командования.
Мильтиад торопился со сражением, ибо узнал от своих тайных союзников, что персы уже погрузили на суда лошадей.
Возглавляемые Мильтиадом, афиняне и платейцы выстроились в боевой порядок и скорым шагом двинулись на врага. При виде подходивших афинян персы приготовились отразить атаку. Поведение афинян казалось персидским полководцам безумным, поскольку их было немного и они устремлялись на персов даже без прикрытия конницы и лучников.
Битва при Марафоне длилась долго. В центре боевой линии, где стояли персидские копейщики и саки, фронт афинян был прорван. Здесь победители все сильнее теснили ряды отступающих афинян. Однако на флангах верх одерживали афиняне и платейцы. После победы эллины не стали преследовать обратившихся в бегство мидян и сагартиев, но, соединив оба крыла, стали сражаться с врагами, прорвавшими центр. И вновь афиняне победили благодаря сомкнутому строю и более тяжелому вооружению. Затем эллины стали преследовать и рубить бегущих персов, покуда не достигли моря.
Последняя яростная стычка произошла у кораблей. Здесь пали афинские стратеги Каллимах и Стесилай. Погибло также много других знатных афинян. Стратегу Кинегиру секирой отрубили руку, когда он ухватился за изогнутую часть кормы отчаливающего финикийского корабля.
Афинянам удалось захватить семь кораблей. На остальных персы вышли в море. Персидские навархи без промедления повели свой флот к мысу Суний, стремясь прибыть к Афинам в то время, как афинские воины будут упиваться своей победой у Марафона.
Однако дальновидный Мильтиад разгадал замысел персов и спешно повел свое войско на защиту родного города. И они успели прибыть в Афины раньше персов.
Персидский флот стал на якорь у Фалера, афинской гавани. Затем персы вынуждены были повернуть назад, в Азию.
Спартанцы же прибыли в Афины, когда опасность уже миновала. Несмотря на то что спартанцы опоздали к сражению, они все же хотели посмотреть на павших персов, которых никогда прежде не видели. Добравшись до Марафона, спартанцы осмотрели поле битвы и затем, воздав хвалу афинянам за победу, возвратились домой.
Эретрийских пленников Дарий приказал поселить неподалеку от Суз, в своем поместье под названием Ардерикка. На них царем была возложена тяжкая обязанность добывать из особых колодцев черное земляное масло[172] с неприятным запахом. Персы называли это масло «раданака» и использовали его в строительстве, делая из него асфальт.
Поскольку среди пленных эллинов опять не оказалось афинян, слуга, как и прежде, перед обедом трижды напоминал Дарию о них.
Более того, в царском окружении ходили разговоры, что наказать следует не только афинян и спартанцев, погубивших персидских послов, но и те греческие государства, которые отказались дать персам землю и воду.
И опять Дарий начал подготовку к очередному походу на Грецию.
Теперь было решено построить невиданный доселе флот из тысячи двухсот кораблей, собрать несметное войско, чтобы вести войну одновременно на суше и на море. В разгар этой подготовки умер Гобрий. Это ослабило группу придворной знати, выступавшей за то, чтобы наследником трона стал Артобазан, сын Статиры. Другая группа знати, возглавляемая Атоссой, настойчиво требовала от Дария назначить наследником престола ее сына Ксеркса.
Эта грызня из-за трона усилилась еще и потому, что Дарий, не полагаясь более на своих военачальников, для похода в Грецию вознамерился сам возглавить войско. В отсутствие Дария блюстителем царства должен был стать наследник царского трона.
Дарий еще не успел сделать выбор между Ксерксом и Артобазаном, когда в Сузы прибыл Демарат, сын Аристона. Лишенный царской власти в Спарте, Демарат добровольно удалился в изгнание. Услышав о ссоре сыновей Дария, Демарат пришел к Ксерксу с советом. В споре с Артобазаном, кроме приведенных доводов, Ксеркс должен был опираться на то, что родился после воцарения Дария, когда тот был уже владыкой персов. Артобазана же Статира родила, когда Дарий еще не был царем. Поэтому нелепо и несправедливо, чтобы кто-либо другой, кроме Ксеркса, обладал царским саном. По крайней мере, в Спарте говорил Демарат, существует такой обычай: если до воцарения отца у него были сыновья, все равно наследником престола становится тот сын, который рождается после того, как отец его вступает на царствие.
Ксеркс принял совет Демарата, и Дарий, признав совет правильным, назначил своим наследником сына Атоссы.
Подготовка к войне с Элладой велась три долгих года. Однако на четвертый в Египте вспыхнуло восстание против персидского господства. И войско, собранное для войны с греками, Дарию пришлось отправить в Египет.
В ноябре 486 года до нашей эры Дарий умер в возрасте шестидесяти трех лет, процарствовав тридцать шесть лет и не успев восстановить в Египте свою власть.
Еще до своей смерти Дарий распорядился соорудить себе гробницу к северо-западу от Персеполя, во чреве Львиной горы.
Гробница Дария цела и поныне, хотя царского саркофага в ней давно нет. Она сооружена на высоте около двадцати метров. Вход в гробницу образует портик с четырьмя колоннами. Над портиком возвышаются скульптурные изображения, где Дарий в окружении своих придворных восседает на троне, который держат представители тридцати народов державы Ахеменидов. Изображения сопровождаются надписями-ярлыками, указывающими на этническую принадлежность всех тридцати представителей. В левой руке Дарий держит лук, а правая воздета к Ахурамазде, парящему вверху. Справа стоит алтарь со священным огнем.
Под огромным барельефом помещена клинописная надпись на древнеперсидском языке. Эта надпись гласит:
Говорит Дарий-царь: «Когда Ахурамазда увидел эту землю в состоянии смятения, тогда он передал ее в мои руки, сделав меня царем. Я — царь по воле Ахурамазды. То, что я повелевал подвластным народам, они выполняли в соответствии с моим желанием. Если ты подумаешь: сколь многочисленны были страны, которыми владел царь Дарий, то посмотри на изображение подданных, поддерживающих мой трон. Тогда ты узнаешь и тебе станет известно, что копье персидского воина проникло далеко, тогда тебе станет известно, что персидский воин далеко от Персии поражал врага».
Говорит Дарий-царь: «То, что я совершил, все это я совершил по воле Ахурамазды. Ахурамазда помог мне, чтобы я довершил дело. Да хранит Ахурамазда от всякой скверны меня и мой дом, и эту страну. О, человек! Повеления Ахурамазды пусть не кажутся тебе дурными, не уклоняйся от правильного пути, не будь строптивым».
Испытание огнем у древних персов заключалось в следующем. Обвиняемый должен был пробежать по узкому проходу между двух горящих дровяных поленниц. Кому удавалось выбраться из огня, признавали невиновным. Водой испытывали так: лучник выпускал стрелу, и пока посланный за нею бегун не принесет стрелу обратно, обвиняемого держали под водой. Того, кто ухитрялся не захлебнуться, признавали невиновным.
В Бактрии, как правило, наместниками были Ахемениды из-за особого положения этой сатрапии, поставлявшей превосходную конницу в персидское войско. («…Артабан, ты хоть и Ахеменид, но Бактрии ты не достоин».)