WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

— Капитан Обри, сэр, чем могу быть полезен? — спросил секретарь, широко улыбаясь.

— Будет очень любезно с вашей стороны, если вы передадите сумку с почтой для «Сюрприза», — попросил Джек. — Мы уже очень давно не имеем никаких вестей из дома.

— Почта для «Сюрприза»? — неуверенно выговорил мистер Стоун. — Вряд ли, но уточню у клерков. Нет, увы, — сказал он, вернувшись. — С большим сожалением вынужден сообщить, что для «Сюрприза» ничего нет.

— Вот как? — сказал Джек, выдавив улыбку. — Это не страшно. Может, у вас есть газеты, пожалуй, они дадут мне представление о том, как обстоят дела в мире, потому что вы явно слишком заняты чёртовым трибуналом, чтобы рассказать мне о событиях последних нескольких месяцев.

— Вовсе нет, — возразил мистер Стоун. —Рассказ о том, что дела у нас идут всё хуже и хуже, не отнимет много времени. У Бонапарта на каждой верфи строятся новые корабли, быстрее, чем когда-либо. И быстрее, чем когда-либо наши выходят из строя из-за непрерывной блокады и постоянного нахождения в море. У него хорошо организована разведка, и он сеет рознь между союзниками. Не то чтобы им нужно его одобрение для ненависти и недоверия друг к другу, но вызывает восхищение, с какой точностью ему удаётся наносить удары в наши болевые точки, как будто он лично подсматривает в замочную скважину или подслушивает под столом Совета. Разумеется, наша армия достигла определенных успехов в Испании, но вот сами испанцы... хотя, сэр, я уверен, вам известно об испанцах. И в любом случае, маловероятно, что мы продолжим оказывать поддержку этим людям или даже платить за свою часть военной компании. У меня есть брат в Сити, и он сказал, что акции никогда не падали так низко, торговля остановилась, люди приходят на биржу с угрюмым видом, пряча руки в карманы: золота совсем не осталось. Вы идёте в банк, чтобы снять деньги, деньги, которые положили туда в гинеях, и вам подсовывают бумажки, и почти все они не имеют никакой ценности. Например, ежегодный доход по акциям «Южных морей»[3] упал до пятидесяти восьми с половиной! Даже акции «Ост-Индской» упали до пугающей отметки, как и казначейские обязательства... В начале года после слухов о перемирии цены подскочили и дела оживились, но все снова замерло, когда слухи не подтвердились. Процветает лишь земледелие, при пшенице-то за сто двадцать пять шиллингов за квартер[4], но земли теперь не купишь ни за какие деньги. Зато сейчас, скажем, на пять тысяч фунтов можно накупить столько акций, сколько до войны хватило бы на неплохое поместье. Вот вам парочка газет и журналов, они расскажут обо всех подробностях и окончательно погрузят в уныние.  Да, Биллингс, — обратился он к клерку, — что такое?

— Сэр, хоть у нас и нет почты для капитана Обри, — сказал Биллингс, — но Смэйлпис говорит, что кто-то им интересовался. Чернокожий. И он думает, что у этого человека может быть сообщение. Или даже письмо.

— Раб? — спросил Джек.

— Раб? — крикнул Биллингс, насторожив слух в ожидании ответа.

— Нет, сэр.

— Моряк? — предположил Джек.

Нет, не моряк. И когда наконец Смэйлпис в крайнем смущении бочком протиснулся в каюту и начал неразборчиво бормотать, выяснилось, что неизвестный чернокожий оказался довольно образованным человеком. Сначала он интересовался «Сюрпризом» в общем, в основном у тех, кто сходил на берег, когда в Бриджтаун пришла первая эскадра. Потом, когда стало известно, что фрегат в этих водах, стал интересоваться именно капитаном Обри.

— Я не знаю образованных чернокожих, — покачал головой Джек. Вполне возможно, что в Вест-Индии адвокат мог нанять негра в качестве клерка, а учитывая плачевное состояние дел Обри дома, и клерк мог подать против Джека иск. Но возможно это только на берегу, и Джек сразу решил оставаться на борту на протяжении всего пребывания здесь. Он взял газеты, поблагодарил мистера Стоуна и его клерков и вернулся на квартердек. Там он обнаружил своего мичмана, который выглядел довольно убого среди блестящих юношей с флагмана, но с упоением пичкал их умопомрачительными байками о мысе Горн и далёком Южном море. Джек подошёл ближе и обратился к нему:

— Мистер Уильямсон, передайте моё почтение капитану Гулу и сообщите, что я хотел бы навестить его через десять минут.

Мистер Уильямсон вернулся с ответом, что визит капитана Обри никак не помешает, и от себя прибавил наилучшие пожелания от капитана Гула. Мичман так любил своего капитана, что чуть не сделал их «самыми наилучшими», но в последний момент чувство меры его остановило.

Всё это время Джек провёл в непринуждённой позе, как позволяло его положение, перегнувшись через кормовой поручень правого борта и глядя вниз. Он разрешил своим гребцам подняться на борт, и в шлюпке остался только писарь, оживлённо болтающий с невидимым приятелем через открытый порт нижней части палубы.

На миделе стояли несколько моряков и пристально поглядывали на Обри, как свойственно бывшим товарищам по плаванию, которые хотят, чтобы их узнали. И раз за разом он прерывал разговор с первым лейтенантом и флаг-лейтенантом, громко окликая:

— Саймондс, как поживаешь? Максвелл, как успехи? Химмельфарт, я вижу ты снова здесь?

И каждый раз названный отвечал ему улыбкой и кивком, приложив пальцы ко лбу или снимая шляпу.

Вскоре к форлюку подошли Баррет Бонден и его брат с «Неудержимого», и Джек заметил, что оба посмотрели на него не только с особым вниманием, но и, что необычно, немного удивлённо и даже с хитрым выражением лица, такое он замечал на лицах матросов флагмана, которым довелось плавать с ним ранее. Он не мог понять, в чем дело, но прежде чем задумался над этим, время ожидания подошло к концу, Джек спустился по трапу и направился к капитанской каюте.

По собственной воле капитан Гул ни за что бы не стал принимать капитана Обри. В том давнем происшествии с рубцом мичман Гул повел себя подло и постыдно: он сыграл существенную, пусть и второстепенную, роль в краже, съел не меньше других, а когда их вызвали к капитану Дугласу, отрицал свою причастность и всех выдал. Это был жалкий поступок, и он так и не простил Джека Обри. Но у него не было выбора: по части официальных визитов флотский этикет был очень строг.

— Мне бы не хотелось принимать его и тем более представлять тебе, — сказал Гул жене. — Но таковы правила службы. Скоро он появится здесь и пробудет не меньше десяти минут. Я не буду предлагать ему выпить, и он не станет засиживаться. Он пьёт слишком много, как и его друг Дандас, ещё один, кто не может удержать на месте штаны. Кстати, насколько я знаю, у того с полдюжины бастардов. Одного поля ягоды и птицы равного полёта. Вот оно — падение общества. — Он помолчал. — А посмотришь на него сейчас, и не подумаешь, что когда-то он считался красавцем. И наверное, тогда... Тихо, вот и он.

Джек не забыл ни рубец капитана Дугласа, ни впечатляющие последствия его кражи. Тогда они показались катастрофическими, но на самом деле вряд ли он мог бы провести время с большей пользой. Полгода в качестве простого матроса дали ему глубокое знание повседневной жизни нижней палубы, всех ее пристрастий и предубеждений. Не забыл он и Гула.

Но он забыл детали поведения Гула, и хотя Джек помнил его как человека, доставляющего неудобства, но не питал зла. И действительно, он вошёл в капитанскую каюту с радостным предвкушением встречи со старым товарищем. Он искренне поздравил Гула с недавней женитьбой, улыбнувшись обоим супругам, и в результате миссис Гул утвердилась в своем положительном мнении о нем. Она не сочла удивительным, что его считали красавцем. Даже сейчас, хотя его обветренное, утратившее красоту юности лицо было покрыто шрамами и сказывался лишний вес, он не выглядел обрюзгшим. От Обри веяло мощью, в повадках было что-то львиное, и он уверенно возвышался над Гулом, не отличающимся особыми достоинствами. А голубые глаза гостя, которые казались синими на фоне загорелого лица цвета красного дерева, выражали добродушие человека, радующегося приятной компании.

— Я преданный сторонник брака, мэм, — сказал Джек.

— В самом деле? — ответила миссис Гул, чувствуя, что от неё требуется нечто большее. — Кажется, я имела удовольствие познакомиться с миссис Обри перед тем как покинуть Англию, у леди Блад.

— И как она? — воскликнул Джек, и его лицо засияло от радости.

— Надеюсь, я говорю о той самой леди, сэр, — нерешительно ответила миссис Гул. — Высокая, с золотистыми волосами, убранными вот в такую причёску, серые глаза и чудесный цвет лица, синее платье в полоску с длинными рукавами, собранными здесь...

— Давайте по сути, миссис Гул, — прервал её муж.

— Это точно Софи, — сказал Джек. — Я уже целую вечность не получал вестей из дома, находясь по ту сторону мыса Горн... Я бы всё отдал, чтобы услышать хоть словечко от неё. Прошу, расскажите, как она выглядит, о чём говорила, я полагаю, детей с ней не было?

— Только маленький мальчик, прелестный малыш, миссис Обри рассказывала адмиралу Сойеру, что дочери болели ветрянкой, но уже поправились, и она даже позволила капитану Дандасу покатать их на катере.

— Благослови их Господь, — воскликнул Джек, садясь рядом с ней, после чего они поговорили о ветрянке, её безобидности и даже пользе, необходимости перенести её в раннем возрасте. Не обошли они стороной и корь, круп, крапивницу и стоматит, пока склянки флагмана не напомнили Обри, что пора вернуться на «Сюрприз» за скрипкой.

Заболевания, которые обсуждали доктор Мэтьюрин и доктор Уотерс, были совсем другого уровня сложности. Но наконец Стивен встал, поправил манжеты и сказал:

— Рискну предположить, хотя и с некоторой оговоркой, что опухоль не злокачественная, и речь не идет о заболевании, которого вы опасались. И тем более о метастазах. Храни от них Господь, но у вас всего лишь чревная тератома. Однако она неудачно расположена, и её нужно удалить как можно скорее.

— Конечно, уважаемый коллега, — сказал Уотерс с неимоверным облегчением на лице. — Как можно скорее. Я так благодарен вам за совет!

— Я не любитель вскрывать брюшную полость, — заметил Стивен, оценивающе рассматривая вышеназванный живот, как мясник, решающий, какой кусок лучше отрезать. — И, конечно, при таком расположении опухоли мне понадобится ловкий ассистент. Среди ваших помощников есть подходящие?

— Все они безответственные пьяницы, пустоголовые неграмотные костоправы. Только в полном отчаянии я позволил бы кому-нибудь из них ко мне прикоснуться.

На некоторое время Стивен задумался: довольно сложно в полном согласии со своей совестью любить собратьев своих и на суше, а что уж говорить о тех, с кем заперт на тесном корабле, без возможности уединиться и избежать каждодневного общения или просто сохранить видимость вежливости. Очевидно, Уотерсу не удалось освоить этот важный флотский трюк.

— У меня тоже нет помощника — продолжил Стивен. — Старший канонир в приступе безумия убил его у берегов Чили. Наш капеллан, мистер Мартин, обладает достаточными познаниями в области хирургии и физиологии. Он выдающийся натуралист, и мы вместе препарировали не одно тело, как теплокровное, так и хладнокровное. Но насколько мне известно, он ещё не участвовал во вскрытии брюшной полости живого человека, хотя я уверен, ему это понравится. Если желаете, я попрошу его зайти. В любом случае мне нужно вернуться на корабль за виолончелью.

Стивен преодолел запутанные трапы «Неудержимого», заблудившись всего пару раз. Наконец он появился на освещённом яркими лучами солнца квартердеке. На некоторое время он остановился, щурясь, и затем, надев очки с синими стеклами, увидел по левому борту прямо-таки столпотворение маркитантских лодок и возвращающихся из увольнительной матросов. Флаг-лейтенант, склонившись над поручнем, жевал стебель сахарного тростника и торговался за корзину лаймов, гуаву и гигантский ананас. Когда всё это подняли на борт, Стивен обратился к нему:

— Уильям Ричардсон, рад вас видеть, не подскажете, где сейчас капитан?

— Отчего же, доктор? Он вернулся на корабль сразу после пяти склянок.

— Пяти склянок... — повторил Стивен. — Точно, он говорил что-то про пять склянок. Меня снова будут упрекать в непунктуальности. Ой-ой, что же делать?

— Не терзаться такими мыслями, сэр, — ответил Ричардсон. — Я домчу вас на ялике, это совсем недалеко, к тому же я с радостью увижусь со старыми товарищами. Капитан Пуллингс сказал, что Моуэт сейчас у вас первым лейтенантом. Господи, подумать только — старина Моуэт, и первый лейтенант! Но, сэр, вы не первый, кто интересовался капитаном Обри. Им интересуется и человек, который только что снова поднялся на борт. Вот он, — добавил Ричардсон, кивая в сторону левого прохода, где в окружении моряков стоял высокий молодой чернокожий.

Стивен всех узнал — он плавал с ними в прошлом. Большинство были ирландцами, и все католики. Стивен заметил, что они смотрят на него со странным любопытством. И одновременно с этим почтительно уговаривали чернокожего пройти на корму. И прежде чем Стивен успел поздороваться, выбирая между «здорово, ребята» и «рад вас видеть», юноша начал двигаться в сторону квартердека. Он был в простом сюртуке табачного цвета, тяжелых тупоносых башмаках и широкополой шляпе. В его облике было что-то от квакера или семинариста, но необычайно сильного и атлетически сложенного семинариста, подобно выходцам из западной Ирландии, которых можно встретить на улицах Саламанки. И точно в духе ирландского семинариста молодой человек, подняв шляпу, обратился к Стивену:

— Доктор Мэтьюрин, сэр, я полагаю?

— Он самый, сэр, — сказал Стивен, отвечая на приветствие. — Он самый, к вашим услугам.

Он говорил немного невпопад. Юноша стоял без шляпы, под палящим солнцем и ему было наплевать на это. Перед Стивеном как будто предстал Джек Обри, помолодевший на двадцать лет, сбросивший несколько стоунов и почерневший на солнце. Не важно, что голову юноши покрывала плотная шапка кучерявых чёрных волос, полная противоположность длинным соломенным прядям Джека, и не важно, что его нос был совсем не греческой формы. Но вся его сущность, его личность, его осанка были до боли знакомы Стивену. И даже что-то в наклоне головы, когда он поприветствовал доктора, подняв на него скромный почтительный взгляд.

— Умоляю, сэр, давайте вернём на место шляпы, при всей моей любви к солнцу, сейчас оно печёт слишком сильно, — взмолился Стивен. — Полагаю, у вас дело к капитану Обри?

— Да, сэр, как объяснили эти люди, вы знаете, смогу ли я с ним увидеться. Я слышал, к его кораблю не допускают лодки. Но, к слову, у меня письмо для него от миссис Обри.

— В самом деле? — сказал Стивен. — Тогда пойдёмте со мной, я доставлю вас к нему. Мистер Ричардсон, вы не против ещё одного пассажира? Мы можем чередоваться на веслах, раз вес стал больше.

Переправа прошла в относительной тишине: Ричардсон греб, а чернокожий юноша обладал столь редким для его возраста даром молчать без чувства неловкости. И Стивен погрузился в размышления о переменах в жизни его самого близкого друга. Но все же он спросил:

— Надеюсь, с миссис Обри всё хорошо?

— Настолько хорошо, сэр, насколько можно пожелать, — ответил юноша с той внезапной вспыхнувшей улыбкой, которая появляется только у обладателей таких угольно-черных лиц и белоснежных зубов.

«Как бы мне хотелось, чтобы ты был прав, мой юный друг», —подумал Стивен. Он хорошо знал Софи и относился к ней с нежной любовью. Но он также знал, что она сообразительна и проницательна, и в некоторой степени подвержена приступам ревности и сопутствующими страданиями, которые вполне уживались с общим благополучием. И она хранила мужу верность, не будучи ханжой и не загоняя себя в какие-либо рамки.

Молодой человек не стал неожиданностью на «Сюрпризе». Слухи о его прибытии дошли до каждого члена команды за исключением капитана, и, поднявшись на борт, он очутился в атмосфере дружелюбного, замаскированного для приличия, но всё равно заметного любопытства.

— Не подождёте здесь, пока я посмотрю, свободен ли капитан? — спросил Стивен. — А за эти секунды мистер Моуэт покажет вам разный такелаж.

— Джек, — сказал он, войдя в каюту. — Послушай, у меня странные новости: у адмирала на борту я встретил приятного чернокожего парня, который интересовался твоим местонахождением. И он с полной искренностью заверил меня, что у него письмо от Софи, поэтому мне пришлось взять его с собой.

— От Софи?! — воскликнул Джек.

Стивен кивнул и продолжил, понизив голос:

— Дружище, ты меня извини, но вид посланника тебя может удивить. Не показывай удивления. Так мне привести его?

— Да, конечно.

— Добрый вечер, сэр, — сказал юноша глубоким, чуть дрожащим голосом, протянув письмо. — Когда я был в Англии, миссис Обри попросила меня передать это вам или кому-либо, вызывающему доверие, но я уплыл ещё до того, как ваш корабль причалил.

— Я действительно очень обязан вам, сэр, — ответил Джек, тепло пожимая ему руку. — Умоляю, присядьте. Киллик, Киллик, зайди. Принеси бутылку мадеры и воскресный пирог. Мне очень жаль, что я не могу принять вас как подобает, сэр, дело в том, что я собираюсь провести вечер у адмирала, но, может, вы не откажетесь отужинать со мной завтра?

Разумеется, всё это время Киллик подслушивал за дверью и был наготове. Он сразу же вошел вместе с своим темнокожим напарником Томом Бёрджессом, и эта впечатляющая процессия показала, что они могут справляться не хуже дворецких и лакеев, прислуживающих на суше. Но желание Тома как следует рассмотреть посетителя, который повернулся в другую сторону, было так велико, что он столкнулся с Килликом, наливая вино. Когда «проклятые увальни» пришибленно удалились, и Джек снова остался наедине с гостем, он внимательно посмотрел ему в лицо. Оно было удивительно знакомым: он точно раньше его видел.

— Прошу прощения, — сказал Джек, ломая печать. — Я только взгляну, нет ли там чего-нибудь срочного.

Нет, ничего срочного так не оказалось. Это была третья копия письма, направленного в один из тех портов, где «Сюрприз» мог оказаться по дороге домой. В начале письма сообщалось об успехах Джека в растениеводстве, о затянувшемся судебном разбирательстве и ветрянке, а в конце, в спешно написанном постскриптуме, говорилось, что Софи дала это письмо мистеру Баст… (неразборчиво) который направляется в Вест-Индию и был настолько добр, что заглянул с визитом.

Обри поднял взгляд, и снова его посетило чувство, что это лицо ему знакомо.

— Я вам весьма признателен за то, что доставили мне это письмо, — сказал он. — Надеюсь, в Эшгроу всё благополучно?

— Миссис Обри сказала, что дети подхватили ветрянку и она переживала за них, конечно. Но джентльмен, который там сидел и чьё имя я не запомнил, заверил, что это вовсе не опасно.

— Мне кажется, моя жена не совсем правильно уловила ваше имя, сэр, — сказал Джек. — Во всяком случае, я не могу разобрать, что она пишет.

— Меня зовут Панда, сэр, Сэмюэль Панда. Моей матерью была Салли Мпута. Поскольку я направлялся вместе со святыми отцами в Англию, она захотела, чтобы я отдал вам это, — он вытащил пакет. — За этим я и прибыл в Эшгроу, надеясь застать вас там.

— Бог ты мой, — сказал Джек и медленно начал вскрывать упаковку. Внутри лежал зуб кашалота, на котором он лично выгравировал ЕВК «Резолюшн» под зарифленными парусами, ещё когда был совсем юным. Моложе, чем этот высокий юноша, сидящий перед ним. Также в посылке лежали небольшой пучок перьев и шерсть слона, связанные полоской леопардовой шкуры.

— Это талисман, он будет хранить вас от кораблекрушения, — объяснил Сэмюэль Панда.

— Стихия милосердна, — машинально ответил Джек. Они испытующе уставились друг на друга. Один нетерпеливо, а другой — выжидательно. В кормовой части корабля, где обитал Джек, зеркал было мало — только маленькое зеркальце для бритья в его спальне. Но в причудливом и замысловатом предмете интерьера, который подарила Стивену его жена Диана (в основном использовался как пюпитр), имелось большое зеркало на внутренней стороне крышки. Джек открыл его, и они, встав рядом, стали молча и тщательно сравнивать отражения, выявляя сходство.

— Поразительно, — наконец выговорил Джек. — Я и понятия не имел, даже не предполагал... — Он снова сел. — Я надеюсь, ваша матушка в добром здравии?

— Всё хорошо, спасибо, сэр. Она в больнице Лоренсу-Маркеша, готовит африканские снадобья, которые некоторые пациенты предпочитают обычным.

Затем последовала пауза до тех пор, пока Джек снова не повторил: «О Господи...», продолжая крутить в руках зуб. Мало что в мире ещё могло поразить его, он перенёс немало ударов судьбы, не потеряв присутствия духа. Но сейчас последствия грехов юности отчётливо предстали перед ним, застав врасплох.

— Могу я рассказать о моей жизни до приезда сюда, сэр? — спросил юноша, прерывая тишину низким и мягким голосом.

— Разумеется. Будь добр, — ответил Джек.

Те же сильные руки помогли ему подняться по трапу флагмана, оберегая, следя за каждым шагом, напоминая об осторожности и придерживая. К тому времени, как Стивен добрался до квартердека, Джека, должным образом взошедшего на борт, уже встретили с подобающими церемониями и препроводили на корму. Однако там оказался мистер Бучер, бывший хирург «Норфолка», а теперь военнопленный.

— Добрый день, мистер Бучер, — сказал Стивен, — как любезно с вашей стороны прийти сюда. Я очень вам обязан.

У Бучера имелся необычайно богатый опыт, и хотя он не был особенно образованным и не обладал другими знаниями, кроме профессиональных, он владел таким даром диагностики, равный которому Стивену доводилось встречать редко.

— О, совсем нет, — ответил тот, — я так рад хоть немного отплатить вам за доброту, проявленную к бедному капитану Палмеру. — Он взял понюшку табака и добавил: — Мистер Мартин уже спустился вниз.

— Возможно, нам следует присоединиться к нему, — предложил Стивен.

— Полагаю, да, — ответил Бучер. — Но прежде позвольте спросить, почему вы оперировали здесь, а не отправили больного в госпиталь? На Ямайке, с её вредными испарениями и жёлтой лихорадкой, я бы это понял, но в таком здоровом месте, как Барбадос...

— Видите ли, на самом деле у него немного тяжёлый характер, он перессорился почти со всеми своими коллегами-медиками, в том числе и с персоналом госпиталя.

— О, в таком случае я его понимаю. Кроме того, хоть в госпитале и намного удобнее оперировать, с выживаемостью всё иначе. По мне, так пусть он лучше будет в море. Я видел, как после ампутации за неделю умирает целая палата, в то время как несколько человек, которых пришлось держать на корабле из-за недостатка места, выжили. Некоторые всё ещё живы.

Пациент казался не особенно тяжёлым. Он поблагодарил мистера Бучера за визит, поздравил с предстоящим освобождением — шведский корабль, который должен был доставить освобожденных под честное слово американских офицеров, встал на якорь этим утром — и передал привет друзьям в Бостоне. Но он знал, что вопрос, будет ли он жить, остаётся открытым, и остро чувствовал беспристрастные оценивающие взгляды Бучера. Он прекрасно понимал, что тот уже вынес свой приговор, и говорил всё быстрее, пытаясь доказать, что эта оценка неверна, что он вполне хорошо себя чувствует, а проблема с его раной и повторяющимися приступами лихорадки не имеет особого значения.

— Доброкачественный гной, — сказал он, заглядывая в лица врачей, — просто доброкачественный гной. Я тысячу раз такое видел.

— Ну, что скажете, сэр? — спросил Стивен, когда они снова оказались на квартердеке.

— Да, сэр, сказал Бучер, — как вы понимаете, это сепсис, но какой он примет оборот... Он взмахнул рукой, подчёркивая неопределённость, и добавил: — Если бы случились какие-нибудь военные победы, или он внезапно получил бы добрые вести, это могло бы изменить ситуацию к лучшему. Однако при нынешнем положении дел, возможно, стоит подготовиться к неблагоприятному исходу. Я полагаю, вы не собираетесь использовать никаких радикальных средств?

— Не собираюсь. У него слабое телосложение, усугублённое сильной раздражительностью, неудовлетворённостью и семейными неурядицами. Давайте теперь посмотрим, как там капитан Палмер.

К этому времени трибунал отклонил запрос трёх заключённых о том, чтобы их дела рассматривались отдельно. Обвинения против каждого зачитали со всеми необходимыми, но ужасающе нудными повторами юридических терминов, и неторопливо работающий механизм, который в итоге приведёт их к повешению, пришёл в действие.

При этом никто особо не старался установить личности преступников. Описания всех мятежников с «Гермионы» разослали по всем портам:

Если бы не возможность встретиться с французским или американским шлюпом, корветом или фрегатом, или хотя бы с приватиром, последняя часть плавания была бы совсем печальной, поскольку действительно могла стать последней и привести "Сюрприз" прямо на верфь для разборки. Офицеры и матросы, исключительно дружная команда, могли абсолютно правдиво утверждать, что при должном обращении он все еще оставался одним из самых быстрых фрегатов флота, его набор был примечательно прочным, и он был крепким, а вдобавок еще и счастливым и способным держаться круто к ветру кораблем; но факты оставались фактами: со времен его постройки в 1780-е фрегаты стали значительно крупнее и на них стали ставить гораздо более тяжелые орудия.

"Сюрприз" устарел, и тягаться с современными "американцами" мог не лучше, чем атаковать линейный корабль. В строю еще оставалось несколько французских фрегатов, с которыми он мог вступить в бой на равных, но они редко выходили в море, так что единственный реальный шанс на сражение (если брать в расчет только национальные флоты) оставался лишь со шлюпом или корветом. Чести в такой победе нет, только позор в случае неудачи, и "Сюрприз" возлагал надежды в основном на приватиров, сильно мешающих британской (и даже нейтральной) торговле между Старым и Новым светом — а в первую очередь на печально известный "Спартан".

Конечно, бессмертной славы в бою даже с необычно тяжелым и мощным приватиром не заработать, но это было бы похвальным деянием, вполне похвальным; и, за отсутствием более выдающегося оппонента, стало бы достойным завершением плавания.

Помимо того, хотя никакой военный корабль, государственный или частный, не мог сравниться с жирным купцом в части тривиальной материальной выгоды, "Спартан" был вовсе не столь уж незначительным призом: необыкновенно быстрый, недавно построенный на отличной верфи, и, если удастся не слишком сильно повредить его при захвате, адмиралтейство наверняка захочет выкупить его; опять-таки, есть еще и награда за экипаж — по пять фунтов за голову, а про "Спартан" говорили, что его команда весьма многочисленна.

Поэтому высматривали его с еще большим рвением чем обычно; несмотря на то, что многие моряки думали, будто удача покинула корабль. Ну а если не корабль, так капитана, что в принципе равнозначно. Убеждение это укоренилось сильнее всего среди тех, кто раньше ходил на китобоях или на рыболовный промысел, поскольку они привыкли наблюдать, как два шкипера с одинаковым опытом, рыбача в одних водах одинаковыми снастями, возвращаются домой кто с полными трюмами, а кто — с пустыми.

Все дело в удаче, качестве или скорее даже неком свойстве, иногда она направляет человека в одну сторону, к хорошему или плохому, а иногда кидает туда-сюда как прилив, то выше, то ниже, не подчиняясь никаким доступным обычному человеку законам. Китобои верили в это сильнее прочих, но не обошли эти суеверия и остальных, включая и тех, кто прослужил на фрегате дольше всего и сильнее всего привязался к капитану — костяк команды боевого корабля с самого начала. Догмы разнились, были и важные отличия в деталях этого суеверия, но в целом удача и неудача считались почти или вообще не связанными с доблестью и пороком, доброжелательностью или ее отсутствием.

Удача не приходила и с опытом. Ее считали вольным даром, подобно девичьей красоте, не зависящей от воли ее обладательницы; но как красоту можно испортить завитыми волосами и тому подобным, так и неудачу, несомненно, можно навлечь определенным поведением, таким как необузданная гордость, хвастовство успехами или нечестивое пренебрежение обычаями. Священник на борту, например, приносил несчастье, а тут как раз присутствовал мистер Мартин.

Преподобный Мартин был хорошим, добрым, благовоспитанным, совсем не горделивым джентльменом, он не возражал против того, чтобы помочь доктору в лазарете или написать официальное письмо для матроса, или учить мальчишек читать; но он был священником, этого никто не станет отрицать. Ножи с белой рукоятью навлекали несчастье, как и кошки; но плавание началось и с тем, и с другим на борту. Но всё это, и даже еще большие оскорбления старых морских традиций ничтожны, совершенно ничтожны по сравнению с наличием на борту Ионы, и Иону взяли на борт в Гибралтаре в лице мистера Холлома, тридцатипятилетнего помощника штурмана.

Смерть Ионы вроде как должна была снять неудачу, но не тут-то было, ибо очевидное проклятие пало на корабль, когда Хорнер, старший канонир, вначале убил на Хуан-Фернандесе Холлома и миссис Хорнер за то, что те были любовниками, а несколько дней спустя у берегов Чили и сам повесился в своей каюте. Кто-то верил, что проклятие исчезло, когда канонира отправили за борт зашитым в гамак с двумя ядрами в ногах, некоторые — нет. На возражение о том, что "Сюрприз" вернул несколько ранее захваченных кораблей, Плейс, самый старший и наиболее уважаемый из пророков "проклятия", отвечал, что так-то оно так, но возврат захваченного — это хорошо, но не настолько, как, скажем, призы, да и в любом случае проделано это под командованием адмирала Пелью, и тем самым несчастливая посудина и ее несчастливый капитан стали на восемь тысяч долларов беднее. Восемь тысяч проклятых долларов! Разум с трудом мог представить такую груду денег.

И если это не проклятие, то Джозеф Плейс хотел бы знать, как в таком случае выглядит проклятье. Опять-таки, доктор, которого никто не мог обвинить в том, что он хоть раз сделал неверное движение скальпелем, пилой или трепанационным ножом — в этот момент Плейс постучал по черепу в том месте, где расплющенная трехшиллинговая монета прикрывала аккуратное отверстие, проделанное Стивеном во время плавания на край земли, — почти наверняка потерял своего последнего пациента, хирурга "Неудержимого", что стало не только причиной сильного огорчения, но и было явным свидетельством проклятия; а если кто-то хотел доказательств, так им всего-то нужно взглянуть чуть дальше в сторону кормы. Что еще, как не страшное проклятие, могло заставить капитанский "промах" заглянуть в Эшгроу-коттедж, когда там присутствовала хозяйка и, возможно, еще и мамаша Вильямс?

Большая часть болтовни по поводу удачи и того, что фрегат ее лишился, была безадресной, матросы озвучивали свое мнение на камбузе во время первой или ночной вахты или же на марсах, или же шепотом на баке, пока чинили одежду. Но в основном об этом говорили именно те, кто служил с Джеком с первых его назначений и следовал за ним и на суше во времена перемирия, и когда он не имел корабля под началом.

Во времена зажиточной холостяцкой жизни Джек Обри и Стивен Мэтьюрин обеспечивали Мелбери-лодж прислугой исключительно из числа матросов, да и после женитьбы Джека его стюард Бережёный Киллик, старшина-рулевой его шлюпки Баррет Бонден, кузен Бондена Джозеф Плейс и пара-тройка других моряков последовали за Обри. Они точно знали, что такое Эшгроу-коттедж, поскольку драили там полы, красили деревянные части и начищали медяшку, будто на корабле. И, конечно, они знали всю семью, от тещи капитана миссис Вильямс до самого младшего из детей — Джорджа. Но в этом смысле Эшгроу-коттедж для них всех, как и для самого Джека, был равнозначен Софи Обри.

Она всем пришлась по душе, мало того, внушала матросам чуть ли не религиозное благоговение. София и в самом деле была по-настоящему почтенной, доброй и красивой, но, поскольку никто из них ни разу в жизни близко не сталкивался с женщинами одновременно милыми и почтенными, превозносили они ее, пожалуй, даже больше, чем стоило бы: в их чувствах было нечто пугающее. Но знали они и то, что София — дочь своей матери (как бы неправдоподобно это ни выглядело), а миссис Вильямс — низкая, полная, темноволосая, румяная и вспыльчивая женщина была сущей мегерой из числа тех, которые делают добродетель всецело непривлекательной.

Подозрения в растрате, странная отлучка или же воображаемое неуважение к ее персоне могли повысить громкость ее голоса до уровня, как будто предельного для женщины; но это оказывалось заблуждением, поскольку если ее внимание привлекала мужская или женская неверность, границы эти оставались далеко позади, словно тихое журчание отдаленного ручейка. По правде говоря, София никогда не ругалась, не кричала, не бушевала — никаких бранных слов, никакого хлопанья дверьми, никаких заверений в вечном проклятии — но в этом вопросе (хотя только в этом) она была дочерью своей матери. Она бы никогда и ни при каких обстоятельствах не стала бы иметь дела с незаконными детьми. Возможно, внебрачные дети и были в порядке вещей, но не для миссис Обри.

— Да, — сокрушался Бонден, — это, Господом клянусь, весьма неудачное дельце. Она бы не обозналась, увидев эту фигуру, пусть он и темнокожий. Прямо насмешка судьбы. Вот думаешь, можно сходить налево, всего лишь разочек, а последствия тебе двадцать лет спустя швырнут прямо в лицо. Чертовское невезение. Но это не значит, что на корабль пало проклятие. Нет. Это только значит, что от капитана на мгновение отвернулась удача.

— Можешь нести любую чушь, Баррет Бонден, — ответил Плейс, — но я старше тебя, и я говорю, что на посудине висит то, что мы зовем...

— Полегче, Джо, — прервал его Киллик, — не накликай, сам же знаешь.

— Что? — переспросил глуховатый Плейс.

— Не накликай, Джо, — повторил Киллик, прикладывая палец к губам.

— А, — сказал Плейс, успокаиваясь, — это точно, старина.

Но хотя Плейс и некоторые близкие ему по духу моряки прочно укрепились в ожидании худшего, а все знали, что призрак канонира скрывается где-то в кильватерной струе фрегата, большинство этому настроению не поддалось. Они совмещали несовместимое, наверное, даже легче, чем сухопутные, и находясь на корабле, который не ждало ничего хорошего, рьяно высматривали следующую жертву, следующий успех.

Рьяно и радостно: пусть они, как отметил Плейс, оказались на восемь тысяч долларов беднее из-за адмиральской доли в последнем возвращенном китобое, еще оставались ранее захваченные суда, не затронутые этой гнусной двенадцатой долей адмирала, да и, в конце концов, оставались одиннадцать двенадцатых от последней добычи. Так что даже с учетом громадных процентов поверенному и прочих юридических расходов, каждый рядовой моряк (как было посчитано), должен получить пятьдесят три фунта тринадцать шиллингов и восемь пенсов, а умелый моряк (а почти все матросы-"сюрпризовцы" числились таковыми) — в полтора раза больше. Чарующая сумма. Это, конечно, не мешало им страстно желать еще больше, гораздо больше: по большей части они мечтали накопить достаточно денег, чтобы открыть свою таверну, но на практике редко кто не хотел увидеть хотя бы еще долларов десять или около того на барабане якорного шпиля, чтобы завалиться в пивнушку, если они пристанут в Фаяле или где-нибудь еще на Азорах.

Но Азорские острова находились где-то далеко впереди. А учитывая странно не соответствующий сезону и постоянно меняющий направление слабый ветер, перемежающийся штилем, который встретил "Сюрприз" в нескольких днях хода от Бриджтауна, они никогда туда не доберутся. Потому что первый раз в своей морской карьере капитан Обри не попытался действовать вопреки законам природы: при слабом ветре он, конечно, поднимал впечатляющие пирамиды парусов, от трюмселей до лиселей, но не смачивал их водой из помпы и ведер, дабы выиграть несколько ярдов в час, не спускал он и шлюпки, дабы тянуть корабль на буксире в мертвый штиль.

Фрегат неторопливо продвигался курсом норд-ост, ну или так близко к нему, как позволял ветер, и капитан вышагивал по квартердеку, туда-сюда, туда-сюда, семнадцать шагов от шканечного среза до гакаборта  и обратно, почти сто поворотов на милю. Туда-сюда, мимо куриных клеток, штурвала и задумчивой козы Аспазии, которая возлежала на этой палубе и в лютый мороз, и в бешеный ветер, а теперь нежилась на солнышке, закрыв глаза и кивая бородой. Иногда он прогуливался от Портсмута до Эшгроу-коттеджа, представляя себе белую дорогу, поля и леса; но гораздо чаще с тревогой размышлял о своих запутанных делах, юридических и финансовых, и о возможных переменах в отношении Софи к нему после ее встречи с Сэмом.

Что до правовых вопросов, мало было смысла гадать до тех пор, пока он не повидается с адвокатами; без вестей из дома у него не больше оснований для определенного вывода, чем в начале плавания. А что касается финансов, призы должны принести ему порядка десяти тысяч фунтов, за что он был до глубины души благодарен. Этого даже и близко не хватит, чтобы расплатиться по долгам, если все сложится не лучшим образом, но эта сумма оставляла пространство, достаточно пространства для маневра.

А что касается Софи, то в более оптимистичные дни Джек успокаивал себя тем, что у нее нет ни малейшей причины негодовать; в те далекие времена он ее еще не встретил, тем более не давал обета верности. Так что у нее нет прав жаловаться. Эти тревожные размышления о Софи всегда вырастали из мыслей об обязательствах и законах, ну, если только они им не предшествовали. Джек не только питал искреннюю привязанность к жене, но и, как его товарищи по плаванию, находил всецело добродетельную женщину пугающей. Насколько пугающей, можно было вычислить, исходя из количества повторений тезиса о полном отсутствии повода для жалоб, сопровождаемого иногда словами: "Может быть, он ей даже понравился". Ну, а что до миссис Вильямс, то если она заверещит, он просто попросит ее никогда больше не возвращаться к этой теме. Он поговорит с ней очень решительно, как с нарушителем дисциплины, иначе не видать покоя этому дому.

Но эти золотые, практически безветренные дни проходили не только в тревожных мыслях, вовсе нет. Порой утром корабль лежал, отражаясь в неподвижном зеркале моря, с обвисшими, отяжелевшими от росы парусами, и Обри нырял с релинга, разбивая это отражение, уплывая от нескончаемого гвалта двух сотен людей, исполняющих свои обязанности или же завтракающих.

Джек дрейфовал среди бесконечности чистого моря с одной стороны и полушария небесного свода над ним, уже заполненного светом, а потом солнце поднималось с восточного края, быстро окрашивая паруса бриллиантово-белым, меняя цвет моря на еще один безымянный оттенок синего и наполняя сердце Джека радостью.

Но не только это доставляло ему удовольствие. Хотя Саргассово море в этом году осталось заметно восточнее, чем обычно, они очень медленно пересекли его западную оконечность чуть к северу от линии тропиков, и было приятно наблюдать за Стивеном и Мартином, рыскающими среди ковра водорослей и их обитателей, пока бесконечно терпеливый Бонден медленно возил их на ялике. Еще приятнее было видеть их сияющие лица, когда они поднимались на борт, сжимая свои невероятные находки.

Обри был доволен и юными джентльменами. Обстоятельства заставили его, по большей части против воли, принять на борт не много ни мало — шестерых птенцов, часть из которых попала в первое плавание, и не было от них никакого прока. Но он всегда был добросовестным капитаном, и поскольку все юнцы — сыновья морских офицеров, Джек решил сделать для них все возможное, и взял на борт учителя, по совместительству капеллана, который сможет научить их латыни и греческому.

Обри изрядно пострадал из-за собственной необразованности и желал, чтобы мальчишки выросли грамотными и понимали разницу между абсолютным причастным оборотом и пролативным инфинитивом столь же ясно, как разницу между кораблем и бригом. Усилия мистера Мартина он поддерживал собственными методами, иногда привязывая нерадивых к пушке с голым задом, но гораздо чаще — приглашая на роскошные завтраки в своей каюте или посылая им пудинги на сале. Результаты, возможно, были далеко не теми, на которые он надеялся, поскольку приоритет отдавался мореходной практике, и обычно весьма требовательно, да и маловероятно, что из мичманской берлоги ЕВК "Сюрприз" изумленному миру явится Бентли или Порсон[6].

Тем не менее, Джек мог искренне поклясться, что на фрегате наиболее подготовленные мичманы во всем флоте. Обычно во время ночной вахты он выходил на палубу и приглашал вахтенного мичмана присоединиться к его прогулке, желая одновременно услышать от него склонение латинского существительного или спряжение греческого глагола.

"Они вполне пристойные юнцы, — рассуждал Обри. — Достаточно хорошо знают основы навигации и обладают сносными навыками мореходного дела, особенно Кэлэми и Вильямсон, тертые калачи. А со всем этим греческим и латынью их дома-то едва узнают". Несомненно, так оно и было, поскольку помимо латыни и греческого мичманы многое узнали о природе высоких южных широт, жестоком холоде, скудном рационе и первых стадиях цинги. В процессе обучения Бойл сломал три ребра. Кэлэми облысел, и хотя волосы начали отрастать, смотрелось это не слишком красиво. Вильямсон потерял пару пальцев на ногах и кончики обоих ушей из-за обморожения. Говард, похоже, навсегда перестал расти, а недостаток зубов придавал ему старческий вид, в то же время Блэкни и Вебер внезапно расти начали — сплошная неуклюжесть, колени, запястья и ломающиеся голоса.

Познакомились они и с насильственной смертью, супружеской изменой и самоубийством, но знания эти не подавили их. Они остались обычными весельчаками, склонными носиться по верхним снастям как игривые макаки, валяться допоздна в постели поутру и пренебрегать своими обязанностями при малейшем намеке на возможность позабавиться.

Еще одну причину для удовлетворения можно было найти в кладовых фрегата, столь щедро заполненных в Бриджтауне по прямому и настоятельному приказу адмирала. Прежде капитану, боцману и плотнику приходилось тщательно рассчитывать использование каждой сажени каната или пары досок, так что душа пела, когда можно пройти мимо тюков, бухт и бочек, пахнущих дегтем, краской, новыми веревками и парусиной, свежераспиленным деревом. Обри также пополнил собственные запасы, и теперь можно было вернуться к череде обедов, приглашая офицеров к себе, со вкусом и в лучших традициях. Джеку нравились все его офицеры, и он чтил традиции службы.

Главной причиной удовлетворенности служил, конечно же, его корабль. Казалось, будто он никогда не шел так плавно и экипаж никогда раньше не работал так хорошо и усердно. Обри знал, что это почти наверняка последняя часть последнего плавания, но к знанию этому он давно уже привык, и оно терзало сердце уже не так яростно, всегда где-то на заднем плане, так что сейчас Джек особенно отмечал совершенство "Сюрприза" и каждый проведенный на его борту день.

Каждый день обладал собственным характером, а по-другому и не могло быть в море, но в начале этого тихого плавания, пока фрегат не поймал весты, они походили один на другой. Извечная череда: уборка верхней палубы рано поутру, откачка воды, сворачивание гамаков, сбор матросов к завтраку, уборка главной палубы, сбор на разные утренние дела, торжественное определение местоположения в полдень, сбор матросов к обеду, выдача грога, барабанная дробь сбора к обеду кают-компании, послеполуденные занятия, сбор матросов к ужину, снова грог, команды "все по местам" с громыхающими орудиями, ревущими и сверкающими в сумерках, — извечная череда, отмечаемая склянками, была так быстро и твердо восстановлена, что казалось, будто она никогда не нарушится.

Тот род плавания, к которому все привыкли, и раз база снабжения в Бриджтауне исполнила свои обязанности, то и диета осталась привычной. Не подавали больше сосисок из дельфина, смущавших разум и сбивавших календарь, не было больше и недокопченых пингвинов. Их сменила регулярная и естественная последовательность соленой свинины, сушеного гороха, соленой говядины, снова сушеного гороха и снова соленой свинины, так что дни, хоть и очень похожие, отличались запахом из котлов на камбузе.

Это тихое плавание под ясным небом к горизонту, все время держащемуся в пяти милях по курсу и никогда ближе, создавало приятную иллюзию бесконечности. Но в то же время все на борту, кроме гибралтарских лунатиков и одного собственного идиота по имени Генри, знали, что нет здесь никакого постоянства. В конце концов, уже готовили вымпел для списания, прекрасную шелковую ленту длиной во весь корабль и даже больше, который предстояло поднять в день списания фрегата, когда все его матросы, получив последнее жалование, из членов крепко слаженного сообщества станут одинокими индивидами.

С другой стороны, все были убеждены, что если корабль поставят на прикол или отправят на слом, то уйти он должен с шиком, и поэтому тратили большую часть своего времени, украшая его. "Сюрприз" здорово потрепало к югу от мыса Горн, и всего, что мистер Моуэт выжал из Бриджтауна и купил на собственные средства — лучшее сусальное золото и два горшка киновари, — едва ли бы хватило для того, чтобы привести корабль в идеальное состояние.

С учетом очень высоких стандартов "Сюрприза" и перфекционизма первого лейтенанта украшательство и изготовление вымпела оказались бы в любом случае трудными и требующими много времени задачами, но еще сильнее затягивались из-за палубного груза и боковых полотнищ, которым предназначалось придать кораблю вид торгового судна. Первый сделали из пустых бочек, их, в конце концов, можно разломать и пустить на дрова. Второе же — из длинных кусков холста, на которых нарисовали подобие орудийных портов. Их натянули по бортам фрегата, закрыв настоящие порты и создав неплохое впечатление фальшивости, особенно когда полотнища колебались от ветра.

Сюрпризовцы давно привыкли к методам своего капитана и наслаждались этой маскировкой. Было в ней нечто-то пиратское, что-то вроде "попался, который кусался!", и это радовало их души. И пусть "Спартан", приватир с большой автономностью плавания, вряд ли появится раньше, чем через несколько сотен миль, они работали не покладая рук над нарисованными крышками портов, проходя их краской снова и снова, чтобы сделать их слегка неправильными, чуть крупноватыми и недостоверными, дабы обладатель острого, хищного взора мог возгордиться, узрев обман, и сблизиться безо всяких сомнений.

Не возникло ни малейших возражений по поводу того, чтобы каждый вечер убирать палубный груз и очищать палубу от носа до кормы по команде “все по местам”.

У Джека это время дня было самым любимым, когда он больше всего гордился кораблем и экипажем. Он всегда искренне верил в мощь артиллерии, и, вложив все свое время, силу духа и запасы личного пороха, довел расчеты орудий практически до максимально возможного уровня совершенства.

В разные времена "Сюрприз" был вооружен по-разному. Одно время он не нес почти ничего кроме карронад — коротких, легких орудий, выстреливавших очень тяжелое ядро очень малым пороховым зарядом. С двадцатью четырьмя тридцатидвухфунтовками и восемью восемьнадцатифунтовками в бортовом залпе он выстреливал ни много ни мало — четыреста пятьдесят шесть фунтов, больше чем батарейная палуба линейного корабля. Но стрелять получалось не очень-то далеко и не очень-то точно. Так что, хотя карронады, "крушилки", как их называли, были невероятно эффективны в ближнем бою (до тех пор, пока они не опрокидывались или не поджигали собственный борт из-за короткого ствола), Джек не слишком высоко ценил их при плавании в открытом море.

В ближнем бою огню на уничтожение он предпочитал абордаж, а на дальней дистанции больше ценил ювелирную точность тщательно нацеленных и сокрушительных бортовых залпов. В настоящее время фрегат нес двадцать две двенадцатифунтовки на главной палубе и две красивые бронзовые длинноствольные девятифунтовки. Последние находились в частной собственности капитана Обри, подарок благодарного турка, их можно было установить как погонные орудия или, если позволит погода, вместо двух карронад на полубаке.

Имелись на "Сюрпризе" и шесть двадцатичетырехфунтовых карронад, но они отягощали корабль при сильном волнении и потому обычно хранились в трюме. В любом случае, Джек Обри любил именно пушки, настоящие орудия. С ними в его распоряжении был бортовой залп всего в сто сорок один фунт, но он очень хорошо знал, что даже английский центнер железа, ударив по кораблю в нужном месте, может страшно его покалечить. Как и приличное число других командиров — например, его друг Филипп Броук — Обри не сомневался в истинности высказывания Коллингвуда: "Если корабль может сделать три хорошо нацеленных бортовых залпа за пять минут, ни один враг не сможет ему противостоять".

Путем длительной, многотрудной и дорогостоящей тренировки Джек довел это время до трех залпов за три минуты десять секунд. Тренировка была дорогостоящей в самом очевидном смысле, поскольку в этом вопросе, как и во многих других, адмиралтейство не находило общего языка с капитаном Обри, и инструкции позволяли ему затратить лишь жалкое количество пороха помимо использованного в бою. Все остальное приходилось покупать за свой счет, а по нынешним ценам бортовой залп стоил почти гинею.

Некоторое время после того, как последние саргассовы водоросли остались за кормой, вечерние упражнения состояли всего лишь из откатывания и накатывания орудий и имитации стрельбы. Но на четверг пришелся день рождения Софи, и её супруг намеревался отпраздновать его так, чтобы небесам стало жарко. Условия были почти идеальные: брамсельный ветер с зюйд-оста, легкое волнение, и Джек надеялся, что корабль побьет свой рекорд.

В этом, как и в большинстве рекордов, было что-то искусственное. Задолго до того, как барабан пробил сбор, матросы знали, что предстоит настоящая стрельба, поскольку слышали, как капитан приказывал первому лейтенанту подготовить плот с тремя бочками из-под говядины и красным флагом. И хотя в этом инсценированном бою ничего неожиданного не предполагалось, они отнеслись к нему очень серьёзно.

Например, расчёты бронзовых погонных орудий провели много свободных от вахты часов, обрабатывая молотками девятифунтовые ядра, чтобы удалить неровности — калибр метких длинноствольных орудий почти точно соответствовал диаметру ядер, которые приходилось полировать до хрустальной гладкости в целях ускорения перезарядки после выстрела.

Когда все приготовления закончились — забил барабан, маскировку удалили, корабль очистили от носа до кормы, убрав все переборки, палубы смочили и посыпали песком, увлажнили войлочные завесы над люками, где хранились боеприпасы, — весь экипаж занял боевые посты. Матросы орудийных расчётов, носившие косички (большинство на "Сюрпризе" придерживалось старых обычаев), подвязали их покороче, некоторые сняли рубашки, многие повязали на лоб шейные платки — от пота.

Они спокойно стояли, каждый на своём хорошо знакомом посту, каждый со своим особым инструментом — канатом, пробойником, губкой, рогом для пороха, пыжами, гандшпугами, ломом или пушечным ядром в руках. Лейтенанты — позади своих подразделений, мичманы — со своими орудийными расчётами. Все наблюдали за синим катером, тащившим плот подальше в море. Ветер тихо шумел в снастях, тут и там над палубой струйками поднимался дымок от тлеющих фитилей.

В наступившей тишине на палубе отчётливо слышны были слова Джека, обращённые к штурману.

— Мистер Аллен, приведите корабль к ветру на два румба. Мистер Кэлэми, спуститесь на нижнюю палубу и попросите у доктора часы.

"Сюрприз" повернул влево. Снова в поле зрения появился катер, отдавая буксир. Напряжение росло, и матросы плевали на руки или подтягивали штаны. Затем последователи ритуальные слова: "Тишина на палубе! Орудия освободить! Опустить стволы! Дульные пробки долой! Выкатить орудия!" Раздался грохот, и в это время восемнадцать тонн металла перемещались с максимально возможной скоростью. "Прицелиться! Огонь с носа по готовности!"

Мишень на сверкающей поверхности моря оказалась далеко за пределами прицельного огня карронад. Бонден, командир второго орудия, погонной пушки правого борта, присел над ней, прицеливаясь вдоль ствола. Угол возвышения был верный, но чтобы добиться совершенства, он легкими кивками головы отдал указания матросу с вагой с одной стороны и с гандшпугом — с другой. Они уперлись спинами в борт, дабы чуть подвинуть полторы тонны бронзы в ту или иную сторону.

Широкий носовой орудийный порт давал длинноствольной бронзовой пушке большой сектор обстрела, и Бонден уже целиком поймал мишень в прицел, но, как и капитан, он жаждал побить рекорд и не стал бы стрелять до тех пор, пока четвертое орудие справа от него, "Умышленное убийство", также не поймает мишень в прицел.

Задержав дыхание, переждав две длинных медленных волны и услышав со стороны "Умышленного убийства" ворчание: "Когда захочешь, приятель", Бонден протянул руку за фитилем и опустил рдеющий кончик в запальное отверстие, изогнувшись так, чтобы не попасть под орудие при откате.

Они едва заметили оглушающе звонкий грохот и выброс пламени, вылетевшие ошметки пыжа, дым и протяжный скрип орудийных брюк: они приняли это как само собой разумеющееся, откатили пушку, пробанили, засунули в дуло пороховой картуз, ядро и пыж, и снова с приятным глухим стуком выкатили девятифунтовку — и, как само собой разумеющееся восприняли доклад орудия номер четыре, за которым тут же последовал доклад "Здоровяка" (шестого номера), и так далее, с удвоенной скоростью к орудиям номер двадцать два и двадцать четыре: "Попрыгунчика Билли" и "Аристократа", находящихся в спальне Джека и кормовой каюте соответственно. На плывущий по ветру густой белый дым они тоже обратили мало внимания. Их движения, молниеносные, точные и мощные, были доведены до автоматизма в такой степени, что большая часть расчета успела между делом отследить полет своего ядра и фонтан воды, который оно подняло вплотную перед мишенью. "На волосок, на волосок", — бормотал Бонден, склонившись над перезаряженным и снова нацеленным орудием, а потом приложил тлеющий фитиль к запальному отверстию.

Джек стоял на квартердеке с часами Стивена в руках — великолепным "брегетом" с секундной стрелкой — и вытягивал шею в попытке разглядеть что-либо поверх дыма от бортового залпа. Первый залп покрыл мишень столбами белой пены, ни одно ядро сильно не отклонилось от цели. Второй залп оказался еще лучше, взметнув в воздух две бочки и большую часть плота.

— Отличная работа, просто отличная, Богом клянусь! — вскричал Джек, чуть не разбив часы о поручень, но опомнился и передал их Кэлэми, выполняющему роль адъютанта.

— Отмечайте точно каждый раз, когда выпалит двадцать четвертое орудие, — приказал он и вскочил на ванты рядом с карронадой, чтобы посмотреть результат следующего залпа, который начался, когда фрегат взошел почти на гребень волны и закончился, едва "Сюрприз" начал опускаться — долгий непрекращающийся рев, клубы дыма, пронзаемые оранжевыми всполохами, и полет ядер, нацеленных потрясающе кучно, такие  верный прицел и дальность Джек видел впервые в жизни. От цели ничего не осталось. Джек спрыгнул обратно на палубу и взглянул на Кэлэми.

— Три минуты и восемь секунд, сэр, если вам угодно, — с улыбкой отрапортовал юноша.

Джек от души расхохотался.

— Мы это сделали, — произнес он, — но что мне понравилось еще больше, так это меткость. Любой дурак может палить, не глядя, в белый свет, но вот это было просто убийственно. Убийственно.

Обри прошел вдоль ряда пушек и их радостных, потных расчетов, особенно отметив капитанов "Гадюки", "Бешеного поросенка", "Бульдога" и "Капризной девчонки" за скорость перезарядки, но предупредив, что если они еще ускорятся, то выстрелят одновременно, чего делать явно не стоит — набор "Сюрприза" этого уже не выдержит и корабль развалится на куски, а Джек предпочел бы, чтобы фрегат сохранился в целости на случай, если им все-таки повстречается тяжелый приватир "Спартан".

Они видели его трижды. Всего через три дня после этих выдающихся учений, незадолго до рассвета, мистер Хани, вахтенный офицер, как обычно послал наблюдателя на мачту. Это было самое лучшее время для обнаружения врага, а шанс заметить его зависел от обстоятельств. Ночью лежал плотный туман, и по ветру всё ещё плыла лёгкая дымка, когда матрос окликнул палубу:

— Парус, парус с подветренной стороны.

— Доложи точнее! — крикнул Хани, с палубы он не мог ничего увидеть.

— Прямо на траверзе, сэр, — последовал ответ. — Но я больше не могу его разглядеть. Корабль, я думаю. Скорее всего, в доброй миле от нас.

— Это наверняка "Спартан", — бросил своему товарищу Неуклюжий Дэвис, склонившийся над огромным, обёрнутым тряпками камнем для полировки палубы. — Можешь поверить мне на слово, Джон Ларкин видел "Спартан". Джону Ларкину всегда везет.

Хани послал мичмана доложить Моуэту, а Джек, ворочавшийся без сна на койке, услышал, как пожилой матрос-итальянец говорит другому прямо над световым люком:

— Джон Ларкин увидеть "Спартано".

Но прежде чем Джек добрался до палубы, сверху спустился взволнованный Моуэт, с сияющим лицом и ещё в ночной рубашке.

— Сэр, я как раз собирался послать за разрешением сменить курс и поднять парус. С подветренной стороны заметили парус, и Ларкин думает, что это приватир.

— Ха-ха, — засмеялись матросы на трапе — их швабры валялись без дела.

— Отлично, мистер Моуэт, — сказал Джек. — Конечно, меняйте курс. И, может быть, вы заодно сумеете убедить вахтенных немного прибраться на палубе. Король платит им не только за красивые глаза, и должен сказать, очень неприятно показывать приватиру - если это приватир - такой неописуемый беспорядок, это даже иностранцу напомнит Содом и Гоморру.

Это и оказался приватир, только не "Спартан", и на самом деле, даже не иностранный корабль — двенадцатипушечный бриг "Пруденс" из Кингстона. Как только марево тумана растаяло под солнцем, он обстенил фор-марсель и лёг в дрейф, а когда "Сюрприз" оказался на расстоянии оклика, его капитан явился с бумагами.

Человек в простом синем мундире, примерно одного с Джеком возраста, поднялся и поприветствовал офицеров на квартердеке. Ему было явно не по себе, и сначала Джек счёл это проявлением беспокойства о собственной команде, которую Джек мог насильно завербовать, однако и после того, как Обри заметил, что им не нужны матросы, ничего не изменилось. Спустя некоторое время Джек понял, что капитан приватира боится быть узнанным и не признанным.

— Сначала я не мог вспомнить, где видел его раньше, — сказал Джек, когда тем вечером они со Стивеном настраивали музыкальные инструменты. — Совсем без понятия, пока он не намекнул насчёт того, что "сразу узнал старину "Сюрприз" по грот-мачте от тридцатишестипушечного фрегата", и тут я сообразил — это же тот самый Эллис, что командовал "Хиндом", восемнадцатипушечником, я с несколько раз встречал Эллиса в Кейптауне. Досадное понижение статуса, конечно, прямо как у тех, о ком я говорил, когда мы рассказывали пастору Мартину о приватирах. В данном случае, полагаю, был военно-морской трибунал — я забыл детали — что-то насчёт векселей, выставленных военно-морскому флоту, кажется. Не очень красивая история. Но мы отлично поладили, как только я вспомнил, кто он такой. И он довольно много рассказал мне о "Спартане". Боюсь, вряд ли мы встретим его по эту сторону Азорских островов.

— Вахта мистера Аллена, сэр, — проговорил вбежавший коротышка Говард, — и виднеются проблески четырёх парусов, три румба на правой скуле.

Говарда было сложно понять из-за нехватки зубов, но, как только смысл фразы дошёл до него, Джек сказал:

— Да, это вест-индийцы, о которых говорил Эллис. Выставьте два фальшфейера и дайте выстрел из пушки с наветренного борта.

Пушка громыхнула, все было проделано очень быстро, а Джек так и остался сидеть со скрипкой в руке.

— Ты о чем-то задумался, брат, — заметил Стивен без раздражения, хотя ему пришлось довольно долго ждать.

— О Боже, да! — воскликнул Джек. — Умоляю простить. Я сейчас задумался, была ли дома "адова гусыня", когда Сэм постучался в Эшгроу-коттедж: хотя не могу сказать, что это очень важно.

— Конечно, ее не было.

Стивен сыграл пассаж, Джек ответил вариацией, и так они продолжили пьесу, играя иногда по отдельности, иногда вместе, пробираясь через множество музыкальных форм, пока музыкальный узор не завершился великолепной концовкой, сыгранной в унисон. После чего Киллик подал им поджаренный сыр.

— В Англии, — заметил Стивен спустя какое-то время, — подъемные краны и "журавли" называют цаплями. И есть еще множество отличий. Как англичанин, прошу тебя, скажи, что ты подразумевал под "гусыней"?

— Гусыни — это сварливые, коварные властные женщины, с которыми слишком часто приходится иметь дело. Леди Бэйтс — одна из них. Такая же и миссис Миллер. Мне кажется, их называют так из-за жены Магомета, ну, по крайней мере, так говорил мой почтенный папа, когда я был юнцом.

Генерал Обри, ограничь он себя этимологией, хоть и поверхностной, никогда не причинил бы вреда сыну, но он решил податься в политику, как оппозиционер от разных мелких «карманных» местечек[7]; и поскольку был человеком недалекого ума, но неиссякаемой энергии, его постоянные и яростные нападки на правительство сделали его объектом неприязни и подозрений даже среди знакомых тори. Теперь он связался с членами радикального движения с довольно плохой репутацией, но не потому что жаждал увидеть хотя бы малейшие реформы в парламенте или что-либо еще в таком роде, но потому что в своем безумии он до сих пор считал, что правительство сделает ему подачку, например пост колониального губернатора, лишь бы заставить его замолчать. Он также считал некоторых своих друзей-радикалов дьявольски талантливыми дельцами, а он прямо-таки жаждал богатства.

Стивену доводилось встречать отца Джека — и впрямь опасный родитель — тогда в голове у него мелькнуло желание, чтобы генерал подавился следующим же куском, однако Стивен лишь молча передал поджаренный сыр, и вскоре они уже играли нежную элегию, услышанную им в ирландском городе Корк от самого Хемпсона, величайшего в мире арфиста, которому тогда исполнилось сто четыре.

Следующий "Спартан" оказался всё же по эту сторону Азор, с наветренной стороны и всего в сотне миль от места, где он пустился в погоню за Пуллингсом на "Данае", и выглядел именно так, как описывал Том в своём письме: настолько похожим на португальский военный корабль, что даже на расстоянии мили опытный моряк мог бы поклясться, что это именно так. Все было как надо — флаг, мундиры офицеров, даже сияющее в лучах солнца позолоченное распятие на квартердеке.

Опытный моряк мог бы поклясться в этом даже на расстоянии полумили, когда и капитан Обри, и мистер Аллен стояли рядом, сфокусировав подзорные трубы на приближающемся корабле, в то время как терпкий дымок тлеющих фитилей вился вокруг них, а матросы, стоящие наготове, чтобы сорвать маскировку с заряженных орудий, поглядывали друг на друга с одинаковым выражением зарождающегося понимания, удивления, разочарования и облегчения.

— Слава Богу, мы не выстрелили, сэр — заметил штурман.

Джек кивнул и крикнул:

— Эй, там! Погасить фитиль, погасить фитиль. Мистер Моуэт, флаг и вымпел. — Через разделявшую их воду донеслось несколько раздражённое приветствие португальцев, и Джек продолжил: — Мистер Аллен, прошу, ответьте, — (штурман изъяснялся по-португальски), — и попросите капитана отобедать со мной.

Португальский капитан отказался обедать, но любезно принял извинения и объяснения Джека. Они распили в его каюте бутылку прекрасного белого портвейна, и Джек узнал, что хотя в гавани Фаяла и находились два американских приватира, ни один из них не "Спартан", они даже не того размера. "Спартан" появлялся в этих водах, но, скорее всего, умчался прочь, к побережью Гвинеи, или, возможно, затаился где-то подальше к востоку, чтобы при полной луне "подкараулить кого-нибудь из ваших жирных вест-индийцев" как, усмехнувшись, сказал португалец, любивший призы, как и любой из живущих.

Полнолуние в самом деле приближалось. На растущей луне ветер обычно затихал, так что к тому времени, когда "Сюрприз" заметил третьего "Спартана" восточнее Терсейры, Атлантика выглядела безобидной, как озеро Серпентин в Гайд-парке, лишь кое-где чуть волнуясь под лёгким бризом.

Третий "Спартан", как это часто случалось с кораблями, появился из утреннего тумана, с северной стороны — на правой скуле. С квартердека корпус гостя, который тоже шел левым галсом, был виден целиком. Сначала ему не оказали должного уважения. Вахте правого борта, с покрасневшими от воды после уборки палубы ногами (в такую-то холодрыгу) надоел этот так называемый приватир, надоел треклятый палубный груз и эти чёртовы тряпки. Слишком поздно теперь встречаться с какими-то спартанами, пора уже завтракать.

Джек, обозревавший простор океана с грот-марса, придерживался того же мнения, но все же считал, что следует отдать приказ убрать гамаки, а вахтенные внизу должны оставаться на местах до дальнейших указаний.

Как только окончательно рассвело, он порадовался, что отдал такие приказы. Его недавняя встреча с португальским военным кораблем делала обманный облик "Спартана" — это и был настоящий приватир — менее убедительным, да и в любом случае, корабль на горизонте полностью отвечал описанию Пуллингса. Высокие мачты, массивный рангоут, без сомнения очень быстрый, способный дать шокирующе мощный залп, по крайней мере, с близкого расстояния. Заметив "Сюрприз", Спартан сразу же привелся к ветру, и это для Джека стало очень показательно — самое подходящее время, чтобы выиграть ветер. Если бы это был португалец в обычном патруле, он никогда бы этим не обеспокоился — начинать разворот на таком расстоянии и при столь слабом ветре — действие, от которого выйдет прок только после нескольких часов точно рассчитанных маневров.

Джек скорректировал курс, и поскольку он взял свой завтрак наверх, наблюдал за приватиром с неослабевающим вниманием. К тому времени, когда Обри допил кофе, он был абсолютно уверен в своей правоте, и его убежденность передалась команде. Время от времени он отсылал всё больше людей вниз, дабы уменьшить наблюдаемых на палубе людей до обычного количества на борту купца: задача непростая, поскольку в то же время нужны были все руки, чтобы ставить паруса, брасопить тяжелые реи так же быстро, как это делал приватир, который, как Джек видел, управлялся действительно великолепно.

Вахта левого борта сначала была в восторге от того, что всю работу на палубе в холоде и сырости выполняет вахта правого борта, в то время как они лежат в гамаках, как лорды. Но вскоре внизу стало сначала тесно, а по мере того, как вахта правого борта отправлялась вниз, просто безнадежно тесно. На нижней палубе не было ни пушечных портов, ни люков, и потому узнать, что происходит, они могли только со слов более удачливых собратьев через форлюк.

Корабли Королевского флота различались в строгости дисциплины. Были такие, на которых сложно застать за тихой беседой двух матросов, их бы тут же прервали, подозревая в недовольстве, а возможно, в подстрекательстве к бунту, и доложили бы об этом. "Сюрприз" даже близко не походил на эти несчастные корабли, но и на нем продолжительные беседы во время вахты не приветствовались, особенно во время таких чрезвычайно деликатных операций. Сообщения, доставляемые через форлюк, были скудны и обрывочны, но произнесенные на языке моряков и для моряков, они весьма точно описывали, как обстоят дела.

Корабли шли параллельными курсами южнее и севернее друг друга, и хотя временами задували легкие "кошачьи лапки", а иногда и легкий ветерок с других направлений, несомненно общее движение воздушных масс шло с веста; признаки свидетельствовали, что спустя какое-то время, может быть завтра, ветер усилится. Задачей каждого капитана было занять наветренное положение, то есть в данном случае оказаться западней от другого корабля, чтобы спуститься по ветру лучшим курсом и начать схватку тогда и при таких условиях, которые он сочтет оптимальными, а не вести долгую погоню против ветра, с непредсказуемым результатом и вероятностью потерять важные детали рангоута, снесенные пушечным залпом противника или ветром. Но при этом каждый капитан хотел, чтобы противник не понял его маневр, а счел его естественной частью обычного мирного плавания: таким образом ничего не подозревающий, не торопящийся противник позволил бы обвести себя вокруг пальца.

Эти обстоятельства разбавляли медленную, но напряженную гонку за обладание ветром, в которой каждое дуновение должно быть поймано и передано кораблю всем, что только можно было натянуть, однако кое-что ставило "Сюрприз" в заведомо проигрышное положение, и с этим приходилось мириться: в связи с ролью простого "купца", фрегат не нес бом-брам-стеньги поверх обрубков брам-стеньг, и их нельзя было поставить (как это принято в военном флоте), не вызвав подозрений, не могли на корабле воспользоваться и бом-брамселями, трюмселями, мунселями и остальными верхними летучими парусами, которые так бы пригодились при этих легких зефирах, где на высоте воздух двигался несколько быстрее, чем непосредственно у поверхности моря.

Установили необходимые стеньги и реи, на них распустили верхние паруса, но за это время "Спартан", воспользовавшись зашедшим с норд-веста ветерком, оказался на полмили ближе.

Это совершенно не устраивало Джека. Он не хотел, чтобы его корабль был поврежден, а команда перебита в попытке поймать приватира: он надеялся все же выиграть преимущество наветра в борьбе за вест, а потом — со "Спартаном" под ветром и в пределах досягаемости своих орудий, сбросить маскировку, дать продольный залп и ждать, когда противник сдастся. Если не получится сразу, тогда добавить еще пару бортовых залпов, чтобы наверняка. Но если теперешнее преимущество позволит приватиру развернуться к нему бортом, тогда абордажа и рукопашной схватки не избежать, ну и сорокадвухфунтовые карронады "Спартана" вступят в игру, с вытекающим ущербом для корабля и увечьями многих людей.

Пристально наблюдая за действиями "Спартана" и как "кошачья лапка" морщинит зеркально гладкую поверхность моря, Джек перегнулся через кромку марса и отдал приказы. "Сюрприз" плавно повернулся вправо и заскользил в сторону "Спартана" в пределах досягаемости случайного выстрела, поймал этот слабый ветерок, а потом лег на прежний курс с видом спокойного превосходства. Десять или пятнадцать минут "Сюрприз" скользил достаточно быстро, чтобы по воде вдоль бортов шла рябь, оставляя "Спартана" позади с обвисшими парусами, едва способного слушаться руля.

К тому времени как порыв ветра унесся дальше, фрегат уже восстановил равновесие. Об этом доложили на нижнюю палубу, и Быстрый Дудл, немолодой и опытный матрос, заметил, что теперь они могут спокойно посостязаться курсом бейдевинд: в этом деле капитану никто не страшен, в крутой бейдевинд этому кораблю нет равных — к концу дня он заберет ветер у любого другого.

Конечно же, корабли шли в бейдевинд, и каждый с бесконечным вниманием управлял парусами, идя восхитительно круто к ветру, заставляя натянутые булини звенеть, но также и отклоняясь от курса под ветер, иногда угрожающе далеко, в поисках какого-нибудь случайного бриза, блуждающего по морю, зачастую под толстыми нагромождениями кучевых облаков. А еще они совершали маневры, призванные обмануть соперника, например замедлялись, чтобы накопить инерцию, переложив штурвал предельно круто к ветру и застывая в ожидании, и даже позволяли передним парусам полоскать, подводя корабль к точке перемены галса, но внезапно натягивали кливер и фор-стень-стаксель и возвращались на прежний курс — идея заключалась в том, чтобы второй корабль, выполняя тот же маневр, или терял время, наблюдая за действиями противника и ожидая ошибки, или, поторопившись, терял еще больше времени, чтобы вернуться на прежний галс.

К полудню — жаркому, влажному, гнетущему полудню — каждый капитан уже получил четкое представление о возможностях своего противника. Джеку стало ясно, что его коллега — умелый моряк, хитрый, коварный и, в какой-то мере, двуличный, а его корабль, по крайней мере при слабом ветре, вел себя почти так же, как "Сюрприз". Почти, но не совсем: к тому времени, когда солнце начало спускаться к горизонту, унося с собой остатки слабого ветерка, так что море застыло зеркальной гладью от края до края, "Сюрприз" выиграл практически четверть мили с наветра, и у Джека появилась вполне обоснованная уверенность, что если ветер задует после заката, что вполне вероятно, он сможет увеличить дистанцию до мили (противники шли на параллельных курсах, пока не стих ветер), "Спартан" окажется прямо с подветренной стороны, и его можно будет заставить сдаться.

Но для этого понадобится ветер, и хотя весь экипаж "Сюрприза", начиная с капитана, насвистывал и скреб мачты, ветра не было. Ничто не нарушало зеркальной поверхности моря, ни фонтан кита в отдалении, ни полет летающих рыб (с полдюжины наловили со сходней вчера вечером), ни малейшего колыхания ветерка. Корабли стояли неподвижно, указывая бушпритами на норд, "Спартан" — по правому борту от "Сюрприза".

— Будь добр, спроси доктора и мистера Мартина, не хотят ли они взглянуть на идеальный штиль, — обратился Джек к старшине-рулевому, стоящему рядом с ним на марсах, — может, они посвистят, и это что-нибудь изменит.

Когда Бонден спустился вниз, у него возникли трудности с доставкой этого сообщения. Оба джентльмена, судя по всему, воспользовались замечательной возможностью при полном отсутствии качки, чтобы разобрать свои коллекции бразильских и полинезийских жесткокрылых, разложив их в кают-компании.

Она покачала головой.

— Это двенадцать пенни, — объяснил он, роясь в поисках мелочи. — А шестипенсовик ты знаешь, я надеюсь?

— Все знают, что такое шестипенсовик, — насмешливо ответила Маргарет.

— Ну, тогда вот тебе два. Два раза по шесть будет двенадцать, понимаешь?

Девочка вернула неведомый шиллинг, с серьезным видом один за другим приняла знакомые шестипенсовики, и ее лицо просияло, как солнце, вышедшее из-за туч.

Джек вошел в обеденный зал. Привыкнув к старомодному флотскому расписанию, он уже проголодался, но официант сказал:

— Только через полчаса, сэр. Хотите пока что-нибудь выпить в отдельном кабинете?

— Что ж, пинту шерри, но я сяду здесь, у камина, чтобы не потерять ни минуты, когда подадут обед. Я так голоден, что готов и быка съесть. Но сначала закажите мне место в лондонском дилижансе, внутри или снаружи, все равно.

— Места закончились полчаса назад, сэр.

— Тогда в почтовой карете.

— Мы их больше не отправляем, сэр. Но Джейкоб, — он кивнул на единственного бородатого официанта во всем в христианском мире (по крайней мере, Джек других не встречал), — может сбегать в «Юнион» или «Ройял», посмотреть, нет ли там чего. Он уже ходил для другого джентльмена.

— Да, пожалуйста, пусть так и сделает, — сказал Джек, — и получит полкроны за свои хлопоты.

«С другой стороны, — неспешно размышлял он над первым бокалом шерри, — он не совсем официант. Наверняка он грум, а в обеденном зале помогает время от времени, и значит, должен иметь бороду».

Наконец принесли обед, к которому немедленно явилась целая армия голодных джентльменов. Самый первый, тощий, учёного вида человек в прекрасном чёрном камзоле с золотыми пуговицами, уселся рядом с Джеком, сразу же попросил его передать хлеб и, ничего больше не говоря, принялся уплетать, почти с жадностью, но сохраняя приличия — этакий сдержанный джентльмен, возможно, судебный адвокат с хорошей практикой или что-то в этом роде. С другой стороны стола сидел средних лет коммерсант в надвинутой на лицо широкополой шляпе и внимательно разглядывал Джека — сначала через очки, а потом без них — пока тот приканчивал суп и пудинг с пряностями, с которых начали обед, и наконец он спросил:

— У тебя есть колымага, приятель?

— Простите, сэр, но я даже не знаю, что это, — ответил Джек.

— Ну, приятель, по твоей одежде, лишённой греховной гордыни, я подумал, что ты человек простой.

Джек и правда был одет очень просто — его гражданская одежда сильно пострадала в тропиках, а еще сильнее в трюме — но считал, что она всё же достаточно прилична, чтобы не привлекать внимания.

— Колымага, — продолжил торговец, — это повозка с лошадью, так её простонародье называет.

— Что ж, сэр, — сказал Джек, — у меня пока нет повозки, но, надеюсь, скоро будет.

Однако, едва он успел это произнести, надежда рухнула. Передавая блюдо с пастернаком от Джека к его одетому в чёрное соседу, бородатый официант сказал последнему:

— Сэр, сразу после обеда вас будет ждать почтовый фаэтон, в нашем дворе, прямо за гостиницей. — А потом обратился к Джеку: — Прошу прощения, сэр, но этот был последний. Другого в городе нет.

Не дав ему договорить, сосед квакера, франт, похожий на аукциониста, выкрикнул:

— Это просто чёртов вздор, Джейкоб! Я первый спрашивал насчёт экипажа. Он мой!

— Не думаю, — холодно ответил сосед Джека. — И я уже оплатил первый перегон.

— Вздор, — заявил франтоватый тип. — Говорю вам, он мой. И более того, — обратился он к квакеру, я готов вас подвезти, старый педант. — Он поднялся и поспешно вышел, крича: — Джейкоб, Джейкоб!

Получилось какое-никакое зрелище, и люди уставились, но по мере того как едоки удовлетворяли голод, а трактирщик уверенно резал мясо, посылая на стол все больше говядины, баранины и жареной свинины с хрустящей корочкой, вернулось спокойствие и более связные, рациональные мысли. Мало кто ценил остроумие в себе или других больше чем Джек Обри, и он прокручивал в уме пастернак, масло и мягкие слова в надежде выдать нечто блистательное, когда сосед снова обратился к нему снова:

— Прошу прощения, что разочаровал вас с экипажем, но если вы согласитесь разделить мой, то добро пожаловать. Я направляюсь в Лондон. Не передадите ли мне масло?

— Вы очень любезны, сэр, — сказал Джек. — Я буду очень вам признателен, мне обязательно надо попасть в Лондон сегодня. Позвольте налить вам вина.

Они постепенно разговорились, не касаясь никаких серьезных тем — в основном, о погоде, большой вероятности дождя позже к вечеру, о том, что морской воздух возбуждает аппетит и разнице между настоящей дуврской камбалой и ерундой из Северного моря — приятная, безобидная, дружеская беседа.

Тем не менее, она разозлила человека в очках — он бросал через стол негодующие взгляды, а когда подали сыр, вскочил, опрокинув стул, и демонстративно удалился, присоединившись к франту у двери.

— Боюсь, мы рассердили квакера, — заметил Джек.

— Думаю, он совсем не квакер, — сказал Чёрный Плащ после небольшой паузы, за время которой некоторые их соседи по столу успели удалиться. — Я знаю многих почтенных «Друзей»[10] в Гёрни и Харвуде. Они очень дружелюбны и ведут себя как разумные существа, а не как персонажи на провинциальной сцене. А эти их особенности в языке и одежде — мне известно, что они уже изжили себя. Квакеры отказались от них лет пятьдесят назад, а то и больше.

— Но зачем ему выдавать себя за квакера? — спросил Джек.

— В самом деле, зачем? Возможно, чтобы извлечь выгоду из репутации квакеров как честных и порядочных людей. Но сердце человека постичь невозможно, — с улыбкой ответил Чёрный Плащ, подбирая кожаный портфель, который прислонил к своему креслу, — и может, его ведёт некая незаконная любовная интрига или он бежит от кредиторов. А теперь, сэр, прошу меня извинить. Я должен забрать свой саквояж.

— А вы не желаете остаться на кофе? — окликнул его Джек, заказавший кофейник.

— Увы, не могу, — ответил Чёрный Плащ. — Кофе мне вреден. Но прошу вас, не торопитесь. Мой желудок уже слегка растревожен, и я вынужден удалиться на некоторое время, большее, чем понадобится для того, чтобы выпить два или даже три кофейника. Давайте встретимся возле экипажа, скажем, через четверть часа. Он будет в пустом дворе позади кухни, где в «Корабле» обычно держат собственные экипажи.

Спустя четырнадцать минут Джек Обри вышел во двор с саквояжем в руках. Ещё до того, как завернуть за угол, он услышал странные крики — какой-то шумный спор, а подойдя к воротам, увидел квакера и франта, схватившихся с его новым знакомым, и маленького форейтора, который вцепился в головы лошадям, подлетал после каждого удара и вопил изо всех своих слабых сил.

Франт ударом сбил шляпу Чёрного Плаща, и та надвинулась на глаза, и старательно его душил.

Квакер, как мог, наносил противнику неуклюжие удары и дёргал кожаный портфель, который Чёрный Плащ крепко сжимал в руках.

Возможно, Джек медленно сочинял остроты, зато чрезвычайно быстро действовал. Он с максимальной скоростью рванул вперёд, сходу налетел на франта сзади всеми своими шестнадцатью стоунами веса, свалил его и приложил головой о булыжник, а потом вскочил, чтобы разобраться с квакером. Однако тот с неожиданным для его возраста и веса проворством уже нёсся прочь. Чёрный Плащ поправил шляпу, схватил Джека за руку и вскричал:

— Пусть бежит, пусть бежит, прошу вас! Умоляю, дайте ему уйти! И тому пьяному негодяю тоже, — он махнул в сторону франта, пытающегося подняться на колени. — Я бесконечно обязан вам, сэр, но прошу, не будем устраивать скандала, не стоит поднимать шум.

С кухни «Корабля» наконец-то начал сходиться народ — посмотреть, что случилось.

И констебля не надо? — спросил Джек.

— Нет, пожалуйста, не надо привлекать никаких официальных лиц, — очень убедительно попросил Чёрный Плащ. — Прошу, давайте сядем в экипаж. Вы не ушиблись? Багаж у вас с собой, отправляемся немедленно.

Спустя некоторое время, когда экипаж уже довольно далеко отъехал от Дувра и перед ними простиралась дорога на Лондон, Чёрный Плащ отряхнул от пыли сюртук, поправил шейный платок и разгладил бумаги в помятом в драке портфеле. Очевидно, ему сильно досталось, хотя на расспросы Джека он отвечал:

— Всего несколько царапин и ушибов, сущие пустяки по сравнению с падением с лошади.

Но немного погодя, после Бакленда, когда лошади пошли быстрее и экипаж плавно катил вперёд, он сказал:

— Я бесконечно обязан вам, сэр. Бесконечно обязан не только за то, что вы спасли меня и моё имущество от этих мерзавцев, но и за то, что позволили замять это дело. Если бы явился констебль, нас могли задержать, и более того, поднять шум и устроить скандал. В моём положении я не могу позволить себе даже тени скандала, никакого внимания публики.

— Безусловно, скандал — чертовски неприятная вещь, — согласился Джек. — Но уж больно мне хотелось утопить тех негодяев в луже.

После недолгого молчания Чёрный Плащ, наконец, заговорил:

— Мне следует объясниться.

— Совсем не обязательно, — сказал Джек.

Его попутчик поклонился и продолжил:

— Дело в том, что я только что вернулся на континент после секретной миссии, а эти двое меня преследовали. Того негодяя в пёстром шейном платке я заметил ещё на корабле — еще удивился, как он туда попал — и пожалел, что пришлось оставить слугу, крепкого и храброго молодого человека, сына моего егеря, в Париже, вместе с моим начальником. Эта их выходка с экипажем — просто предлог, чтобы напасть на меня. Им вовсе не были нужны ни экипаж, ни мое имущество, часы или те небольшие деньги, что у меня при себе. Нет, сэр, они охотились за информацией, сведениями, которые у меня вот здесь, — он положил руку на кожаный портфель, — новости, которые при определённых обстоятельствах могут стоить кучу денег.

— Надеюсь, это хорошие новости? — спросил Джек, заглядевшись в окошко кареты на хорошенькую, разрумянившуюся от прогулки молодую женщину, лёгким галопом скакавшую по широкой обочине в сопровождении грума.

Под его развесистыми полями Стивен проложил себе дорогу через спешащую, толкающуюся толпу к тому месту, где его ждал багаж, поскольку последний отрезок пути он проделал в дилижансе. Здесь дорогу особенно густо покрывала полужидкая грязь, конский навоз и отбросы. Мальчишка расчистил перед ним дорогу метлой, и как будто Красное море расступилось перед Моисеем. На тротуаре напротив мальчонка остановился и крикнул:

— Не забудьте о чистильщике, ваша милость.

Стивен сунул руку в один карман пальто, потом в другой.

— Прости, дитя, но подлые собаки оставили меня без гроша и без носового платка. Боюсь, при мне совсем нет денег.

— Тебе что, матушка никогда не говорила, что подтирку и кругляши нужно держать в карманах штанов? — нахмурившись спросил мальчишка. — Старый педик, сын хромой суки, — уже издалека добавил он, — долбаный рогоносец.

В конторе почтовых дилижансов Стивен достал портфель из своего рундука, дал указания, куда доставить его багаж и отправился в нелегкий путь на Шеферд-Маркет, держа портфель и одновременно управляясь с широким тяжелым зонтом при все усиливающемся ветре.

Зонт свидетельствовал о симпатии младшего Натана: Стивен немедленно вспомнил серьезное, внимательное выражение его лица, многозначительный тон, и в теперешнем подорванном состоянии ему показалось, что это напоминало разные формы сочувствия: бесполезные, неловкие, болезненные и неуклюжие.

— Надеюсь, сэр Джозеф не станет мне соболезновать, — пробормотал Мэтьюрин, приближаясь к двери, — думаю, что больше сочувствия я не выдержу. Несомненно, любезность требует выражения некоторой заботы, но не сейчас, Боже, не сейчас.

Однако сэра Джозефа не стоило опасаться. Приема теплей и радушней ожидать было невозможно, и в течение долгого времени не возникло ни малейшего намека, ни напряженности.

Когда они управились с очевидными темами о плавании и обменялись всякими слухами касательно энтомологов и деятельности Королевского общества, Стивен спросил о здоровье сэра Джозефа.

Интересовался он как врач, выписавший ему рецепт от сниженной потенции (эта тема приобрела определенное значение ввиду планировавшейся женитьбы Блейна), и Стивен хотел знать, как подействовало его лекарство.

— Подействовало самым удивительным и удовлетворительным образом, благодарю вас, — ответил сэр Джозеф. — Приап бы покраснел, глядя на меня. Но я отложил это дело. Поразмышляв о брачных узах, я понял, что хотя в теории в их пользу много чего говорится, но, пристально посмотрев на своих друзей, не увидел много счастья от этого обычая. Едва ли мне удалось найти хоть одну пару, радовавшую друг друга после нескольких месяцев. А после года или около того ссоры, борьба за моральное превосходство, разница в характерах, образовании, вкусах, аппетитах и сотнях других вещей ведет к ругани, напряженности, безразличию, откровенной неприязни, а то и к чему похуже. Лишь про немногих моих друзей можно сказать, что они счастливы в браке, а в некоторых случаях... — он замолк, очевидно сожалея о сказанном, и вернулся к созерцанию жуков, которых Стивен привез из Бразилии и Южного моря. Позже, после разговора о насекомых, сэр Джозеф добавил: — К тому же, но это исключительно между нами, я готов поведать, что та леди называла меня «мой старый франт». «Старого» я готов потерпеть, но есть что-то удивительно леденящее, заумное и провинциальное во «франте». Опять-таки, брак и разведка — плохие товарищи по ярму; не то чтобы я теперь сильно связан с разведкой, но все же.

— А вы не связаны? — спросил Стивен, глядя ему в глаза.

— Нет, — ответил Блейн, — не связан. Может, припомните, я посылал вам шифрованное предупреждение о неспокойных водах, штормах, скрытых течениях — вы тогда находились в Гибралтаре. Теперь все, что я предвидел, почти свершилось. Позвольте мне перемолвиться с мистером Барлоу по поводу нашего ужина, и после еды я расскажу вам все подробно.

— Могу я одолжить у вас носовой платок? Мне подрезали карман, когда я шел в «Белую лошадь».

— Надеюсь, вы утратили не столь уж много?

— Четыре пенса, грязный носовой платок и огромный кусок самоуважения. Я думал, что могу справиться с обычным карманником. Меня отягощал громоздкий и неуклюжий зонт, но это слабое оправдание. Карман обчистили так ловко, как будто я статуя или бревно. Позор.

На ужин им подали омара умеренных размеров, за которым последовал пирог с мясом каплуна, а потом — рисовый пудинг. Это блюдо оба очень любили, но сэр Джозеф в свой порции только поковырялся. Когда они перешли вместе с вином в библиотеку, Блейн продолжил:

— То, как вам обчистили карман, будто деревенщине, напомнило о моем промахе так отчетливо, что я потерял аппетит. Я старше вас, Мэтьюрин, опыта у меня гораздо больше, и все же меня одурачили. Еще сильнее меня злит то, что я не лучше знаю, кто меня так обыграл, чем вы — кто был тем карманником.

Он дал Стивену обстоятельный отчет о переменах в морской разведке. Сэр Джозеф все еще обладал благозвучной должностью, но в ходе одной из тех безмолвных схваток в Уайтхолле, которые переворачивают министерства с ног на голову, его лишили практически всей реальной власти. Пока еще он представлял адмиралтейство на заседаниях Комитета, но на повседневную деятельность департамента не влиял. В январе он упал вместе с лошадью на обледенелой сельской дороге; предполагалось, что он проведет в постели не более пары недель — но это оказалось на четырнадцать дней дольше допустимого. Его оппоненты провели три важных встречи, и когда сэр Джозеф приполз обратно, то обнаружил организацию полностью перестроенной. Сейчас почти всех его друзей или уволили, или отправили куда подальше на малопонятные должности.

Оставшимся не стоит надеяться на поддержку или повышение. У них забрали клерков, кабинеты отдали другим людям, а их самих загнали в гадкие дыры и уголки, дабы принудить к отставке; любые промахи малозначительных агентов использовались для их дискредитации. То же самое происходило с людьми, не занимавшими официальных должностей. К бесценным коллегам относились с неуважением, их вынуждали отступать в ссорах. Когда вы отправитесь в адмиралтейство, не удивляйтесь если вас попросят отдать ключ от служебного входа под предлогом, без сомнения, что будут менять замки. Сэр Джозеф ушел бы в отставку еще несколько месяцев назад, будь это обычный департамент и если бы не оставалось надежд в конце концов повернуть ситуацию к лучшему.

— Не могу передать словами, Мэтьюрин, как страстно я жажду вернуть правильный порядок вещей. И я буду стоять на своем, несмотря на все унижения, дабы этого добиться

— Когда вы говорите о своих оппонентах, вы их ясно представляете? — уточнил Стивен.

— Нет, и это меня сильно беспокоит. Бэрроу вернулся на пост второго секретаря, рискну предположить, вы это знаете, а мы друг друга никогда не привечали. На самом деле можно сказать, что после дела Уилсона мы постоянно сосуществовали в атмосфере взаимного недоброжелательства. Бэрроу — безмерно трудолюбивый и дотошный человек, любитель формальностей и деталей. Но его чинопочитание доходит до раболепия, он совершенно невежественен и практически неспособен разумно и в комплексе оценить какую-либо ситуацию. Поднявшись из низов собственными усилиями, он невероятно высоко ставит свои способности. Поэтому я вначале подумал, что вся эта реорганизация — просто попытка с его стороны заполучить больше власти, особенно с учетом того, что он держит этого амбициозного молодого человека Рэя в качестве своего главного советника. Но это ничего не объясняет. Бэрроу — мелочный человек, его идея славной победы — шесть дополнительных клерков и турецкий ковер. Конечно, Рэй, пусть он и непостоянный, неглубокий, да еще и педераст, намного умнее, но теперь, когда я оценил, как делаются дела и какой объем влияния, особенно со стороны казначейства, приведен в действие, мне кажется, что вся эта затея далеко за пределами их уровня. Я думаю, что ими манипулирует какой-то Макиавелли, может, в казначействе, а может, и в секретариате кабинета министров. Но кто он и какие преследует цели — этого я сказать не могу. Временами мне кажется, что все объясняет обычная ненасытная жажда власти, патронажа и стремления следовать своим путем. А иногда я воображаю, что чую если и не крысу, то довольно-таки зловредную мышь. Тем не менее, больше на эту тему я говорить не будут даже с вами, пока у меня не появится на руках чего-нибудь серьезнее подобных впечатлений. Разочарованный, злой человек крайне склонен преувеличивать опасность оппонентов. Но пусть не думают, что, лишив отчетов секций C и F и контакта с полевыми агентами, они меня отрезали от дел. Человек в моем положении обладает множеством старых верных друзей в других разведывательных службах, и с их помощью я доберусь до сути.

— Я очень обеспокоен по поводу того, что вы мне сообщили. Действительно очень обеспокоен. — И после паузы Стивен добавил: — Послушайте, Блейн. Перед тем как мы покинули Гибралтар, меня вызвал секретарь адмирала. Ему дали приказ сообщить мне, что правительство послало мистера Каннингэма в испанские колонии в Южной Америке на пакетботе «Даная» с крупной суммой в золоте. Были опасения, что ее мог захватить американский фрегат, разобраться с которым нас и отправили. Если бы мы повстречали «Данаю» в Атлантике, я должен был оставить мистеру Каннингэму золото, но извлечь гораздо более крупную сумму, спрятанную в его каюте без его ведома. Американцы на самом деле захватили «Данаю», но мы ее отбили по эту сторону мыса Горн. Я счел, что мои инструкции требуют поискать эту крупную сумму. Она обнаружилась в маленькой латунной шкатулке, которая сейчас при мне. Джек Обри отправил «Данаю» домой под командованием капитана Пуллингса, но поскольку имелась вероятность ее повторного захвата, я счел должным держать шкатулку на борту военного корабля, где риск ниже. Но некоторые аспекты этой ситуации заставляют меня беспокоиться. Печать на шкатулке сломалась, когда я доставал ее из тайника. Обстоятельства, предполагавшиеся в моей инструкции, не включали повторный захват пакетбота, и признаюсь, я превысил полномочия. Сумма, обнаруженная мной и Джеком Обри (он помогал мне разобраться с моряцкими указаниями направления поисков), оказалась взаправду огромной, гораздо больше той, за которую я готов отвечать или иметь при себе. К тому же я получил ваше письмо о тревожной и туманной атмосфере в Уайтхолле. Тем не менее, мы сложили все обратно в бронзовую шкатулку, запечатали крышку с помощью ключа от моих часов, и вот она, — Стивен похлопал по боку.

— Вы виделись с Бэрроу или Рэем?

— Нет. Я нанес визит Рэю домой, но его там не оказалось, да и в любом случае, дело было совершенно в другом, — спазм боли перечеркнул его обычно бесстрастное лицо, и на секунду Стивен поник головой. — Нет. С самого начала я не собирался отправляться в адмиралтейство, не повидав вас неофициально и не посоветовавшись с вами, теперь я вдвойне этому рад.

— Сумма действительно огромная?

— Сейчас увидите.

Стивен встал, снял пальто и сюртук, завернул сорочку и развязал бинт. Бронзовая шкатулка опять неожиданно упала, ее содержимое опять неожиданно рассыпалось, и опять сумма ошеломила их.

— Нет-нет, — пояснил сэр Джозеф. — К нам это отношения не имеет. Никакой связи с военно-морской разведкой. Сумма превосходит бюджет всего департамента. Масштаб другой — это предназначено для ниспровержения государства.

— А мне казалось, здесь меньше, — ответил Стивен. — Сомневаюсь, что тогда все правильно сложил. Мой разум был занят в основном пациентами. — Он помахал кипой векселей и процитировал: — «Напрасно герои могут сражаться, а патриоты бесноваться, если золото тайну от подлеца к подлецу иссушает». Ну, в таком количестве — точно.

— Боже мой! — произнес сэр Джозеф, все еще деловито ползая по полу. — Будь я так хорош в математике, как ваш друг Обри — а я помню, как у меня разболелась голова от его доклада перед Королевским обществом по поводу нового способа расчета покрытия звезд — я бы прикинул количество людей, которые нужны для переноски этой суммы в золоте. И вся она помещается в маленькой латунной шкатулке! Как же удобны бумажные деньги и векселя на предъявителя от молчаливых банков. Помните, как продолжается ваша строфа? — спросил он, поднимаясь с хрустом в коленях.

— Напомните мне, пожалуйста — отозвался Стивен, который очень уважал Блейна.

— О вексельный кредит! — продекламировал сэр Джозеф с ударением на слове «вексельный» и подняв вверх палец.

— О вексельный кредит! О лучший из лучшайших!

Коррупции он крыльев придает легчайших!

Один лишь листик армии поднимет,

Или к дальним берегам сенат задвинет.

Возможностей мильён невидимый лоскут в себе несет,

В тиши он покупает королеву иль короля продает...

— Возможностей мильён, это точно, — прокомментировал Стивен. — Вопрос в том, что мне с этими возможностями делать?

— Я считаю, что перво-наперво нужно составить опись. Давайте приведем бумаги в какое-то подобие порядка, а потом, если вы будете читать имена, даты и числа, я их запишу.

Опись заняла какое-то время, и в конце каждой страницы они прерывались на бокал портвейна. Во время одной из пауз сэр Джозеф заметил:

— Поначалу Бэрроу прямо-таки пресмыкался предо мной, но потом выяснил, что я тоже сын рабочего, и начал меня откровенно презирать. У Рэя хорошие связи, думаю, Бэрроу ценит его за это не меньше, чем за ум.

— Запечатать шкатулку заново? — спросил Стивен, когда они закончили опись.

— Можете попробовать. Только я не уверен, что в доме найдется хотя бы кусок бечевки. Не так давно я попытался упаковать посылку, но безуспешно.

— Мне ее отдать Бэрроу или Рэю? И должен ли я попросить расписку? — уточнил Стивен. На него нахлынула волна тяжелого умственного и душевного утомления, ему хотелось получить ясные указания, что делать дальше.

— Вам следует сказать, что вы желаете видеть меня, а когда вам откажут — спросить Рэя, поскольку последний раз вы контактировали с ним. Что же до расписки — нет, думаю, будет уместна определенная степень sancta simplicitas[16], безмятежная передача этого чудовищного состояния без претензий на освобождение от обязательств или формального признания. Расписка в любом случае будет бесполезной — если вас встретят с недобрыми намерениями, то всегда могут заявить, будто изначально в шкатулке было еще больше денег. Расписка окажется столь же бессмысленной, как и эта опись — у нее нет ни малейшей юридической силы. Но не мне вам объяснять, Мэтьюрин, что в делах разведки не всегда стоит строго следовать законам. — Он передал сургуч и держал свечу, пока Стивен запечатывал шкатулку, после чего продолжил: — Война привела к чудовищной утечке государственных средств, и казнокрадство продолжается. Огромные суммы проходят через различные руки в адмиралтействе, иные — весьма цепкие. Когда мистер Крокер занял пост первого секретаря — думаю, вы были за границей, да, далеко отсюда — он сразу заинтересовался делами Роджера Хорхаунда, которого прозвали «Веселым Роджером», и обнаружил, что тот присвоил не меньше двухсот тысяч фунтов. Не сказал бы, что в нашем департаменте такое творилось — знаете же, что первый секретарь практически не связан с разведкой, до последнего времени это были полностью мои дела. Песенка Веселого Роджера спета, но есть люди осторожнее и умнее Роджера. Иногда мне кажется, что захват нашего департамента может быть следствием страсти к наживе, или же это один из мотивов. Расходы наши невозможно строго контролировать, и с рук на руки передаются крупные суммы. Если дело именно в этом, тогда замешанные личности неизбежно присосутся к этому рогу изобилия. Не Бэрроу — хотя я и нахожу его совершенно неприятным, но в том, что он честен, я уверен. Он совершенно честный, хотя и дурак. А вот замешанные влипнут... искушение слишком велико… Но так уж вышло, что я в очень хороших отношениях с Натанами и их кузенами — они нас благородно поддерживали в ходе войны — и как только один из векселей попытаются учесть, я об этом узнаю. А самое главное — я узнаю, кто мои враги.

Затем последовало несколько замечаний по поводу финансового рынка, на которые Стивен едва ли обратил внимание, после чего сэр Джозеф продолжил со смешком:

— Какая элегантная ловушка! Если бы ее не существовало, я бы должен был выдумать ее сам. Но пришла бы мне в голову такая удачная мысль? Сомневаюсь. Скажите, дорогой Мэтьюрин, кто-нибудь знает, что вы собирались меня посетить?

— Никто. Может быть, за исключением швейцара в клубе — он отправлял мою записку.

— Что за клуб?

— «Блейкс».

— Я в нем тоже состою. Не знал, что вы в числе его членов.

— Я редко там бываю.

— Разумнее будет встречаться там. И, Мэтьюрин, вам стоит обезопасить себя. Может быть, я и ошибаюсь относительно дурных намерений, про которые сейчас говорил, но не будет вреда в том, чтобы предположить, будто я прав. Ваша позиция уязвима. Могу ли я предложить, чтобы вы продемонстрировали свою способность защищаться, своих союзников? Покажите, что вы не тот человек, которого можно безнаказанно подавить, унизить, сделать козлом отпущения. Не пойдете ли вы, например, на прием во дворец по случаю дня рождения? Герцог Кларенс там будет, и множество ваших высокопоставленных друзей.

— Может быть, — неубедительно пообещал Стивен. Он собрался уходить, засунув шкатулку в карман. Усталость затуманила его разум.

— И напоследок, могу ли я предложить, — произнес Блейн тихим, колеблющимся голосом, — чтобы вы отказались от задания по ту сторону Ла-Манша, если вам такое предложат?

— Стивен встрепенулся, снова весь внимание.

— Нет-нет, я не это имел в виду, — воскликнул сэр Джозеф, разглядев потрясенный и испуганный вопрос на его лице. — Я имею в виду только безответственную болтовню и неэффективность, что-то более зловредное будет чрезмерно смелым предположением. Пойдемте, я провожу вас до дома. Ночью улицы совсем небезопасны. Хотя на самом деле, если бы ваш карман снова потихоньку обчистили, это могло бы спасти нас от кучи бед.

Утром, пока еще ярким и ясным, хотя глаз моряка и видел «непогоду, собирающуюся с ост-норд-оста», Джек и Стивен шли через парк в адмиралтейство.

Капитан Обри, идущий по официальному делу, был в мундире, доктор Мэтьюрин как гражданский консультант оделся в приличный табачного цвета сюртук с покрытыми тканью пуговицами. Их проводили в приемную, где Джек провел так много часов своей жизни. Здесь уже разместилась дюжина офицеров. Большинство из них оказались лейтенантами и коммандерами — естественно, поскольку они составляли большинство офицеров. Очень многих из них обошли с повышением, так что Джек встретил несколько ровесников.

Один из присутствовавших ходил вторым лейтенантом на «Резолюшн» еще в те времена, когда Джек служил на нем мичманом.

Они с головой ушли в воспоминания о кормовом трюме, пока клерк не сообщил Обри, что первый лорд освободился.

Первый лорд, на свой примечательно леденящий и нечеловеческий лад, был рад приветствовать капитана Обри дома и сообщить, что Совет адмиралтейства, после того как мистер Крокер озвучил его донесение, рад слышать, что экспедиция в Южное море завершена удовлетворительно и «Сюрприз» пришел домой в столь хорошем состоянии. Он с сожалением вынужден сообщить Обри, что в настоящий момент нет подходящей командной должности, но его будут определенно иметь в виду при наличии вакансии. С еще большим сожалением он вынужден сообщить, что Совет решил списать «Сюрприз», поскольку знает, как привязаны моряки к своим кораблям.

— Действительно, милорд. Никогда не было корабля, подобного «Сюрпризу». Я на нем служил с юных лет, и мы все его очень любим. Но надеюсь, мне удастся его купить. Я думаю, что за него не запросят кучу денег.

— Давайте будем надеяться хотя бы на умеренную цену, ради блага военно-морского бюджета, — ответил Мелвилл, внимательно рассматривая Джека Обри.

Морские офицеры перед беседой в адмиралтействе частенько подкрепляли свой дух бренди, ромом или даже джином, но с Джеком это было не так. Отсутствие возмущения после таких новостей (смягченных информацией о предстоящем мире, при котором фрегату все равно делать будет нечего), его отношение и выражение лица были вызваны радостью при мысли о будущем богатстве, а через несколько дней он снова увидит Софи и скажет ей, что все их тревоги подошли к концу.

— Напоследок, милорд, — попросил Джек, вставая, когда беседа подошла к концу, — могу ли я замолвить словечко за Тома Пуллингса, очень хорошего моряка, коммандера без корабля. Он вызвался привести домой «Данаю».

— Буду иметь в виду. Но как вы знаете, Уайтхолл заполнен коммандерами, каждый из которых славный моряк и будет рад шлюпу.

Мелвилл дошел до двери вместе с Джеком, и перед тем как выйти, Обри задал вопрос:

— Теперь, когда официальная беседа завершена, могу ли я спросить, как поживает Хинидж?

Хинидж Дандас приходился Мелвиллу младшим братом, и упоминание о нем вызвало гримасу неудовольствия.

— Хинидж в Портсмуте, присматривает за оснащением «Эвридики» перед отбытием на Североамериканскую станцию. Отплыть он должен через месяц, но чем скорее, тем лучше. Хотелось бы мне, Обри, чтобы вы как друг смогли открыть ему глаза на то, насколько его безнравственность вызывает неодобрение целого света. В субботу ему под дверь подбросили еще одного бастарда. Это же позор для него, его семьи и даже для друзей.

Совсем в другой части здания Стивен все еще ждал. После того как он спросил сэра Джозефа, его отвели в позабытый всеми угол, а потом сообщили, что сэр Джозеф недоступен.

— В таком случае, мне хотелось бы видеть мистер Рэя, — попросил он, и был препровожден в маленькую, темную, практически пустую комнату. Чтобы хоть как-то выспаться прошлой ночью, Стивен как обычно прибег к помощи опиатов, спиртовой настойки лауданума; успокаивающее сумрачное влияние лекарства все еще сохранялось, по крайней мере физически, и проблема с бронзовой шкатулкой выглядела не столь значительной. Ему вдруг стало все равно, когда он от нее избавится. Единственное, чего бы ему хотелось от предстоящей встрече — так это выяснить, когда именно Рэй передал его письмо Диане.

Стивен ждал без единого беспокойного движения, погрузившись в себя. Но даже у него был предел терпения, и когда бой часов пробился сквозь мысли, Мэтьюрин осознал, что к нему относятся неуважительно. Он подождал, пока не пробило четверть второго, и вышел через большой кабинет, наполненный испуганными клерками, вниз по двум коридорам в главную приемную, где его ждал Джек.

Здесь Мэтьюрин оставил записку о том, что его дело к сэру Джозефу или мистеру Рэю касается пакетбота «Даная» и он вернется завтра в одиннадцать дня.

— Пошли, — обратился он к Джеку, — давай пройдемся до достопочтенного заведения, готового нас накормить. Знаешь ли ты какие-нибудь, открывающиеся пораньше?

— «У Флэдонга» привыкли к морякам. В годы моей молодости, когда я бывал при деньгах, они кормили меня в два часа дня.

«У Флэдонга» по-прежнему помнили о привычках моряков и накормили их даже не в два часа дня, а вообще в удивительно раннее для Лондона время. Когда они поели, Стивен сказал Джеку:

— Подожди меня немного, пока я дойду до Аппер-Гросвенор-стрит и обратно. Хочу нанести визит Рэю, он наверняка собирается обедать. Просто назначу встречу.

— Если ты хочешь нанести Рэю визит, — отозвался Джек несколько минут спустя, кивая в сторону парка на другом конце улицы, — то у тебя есть все шансы застать его дома.

— Ну и зоркие же у тебя глаза, дружище. Я бы с такого расстояния его без подзорной трубы не узнал. Послушай, если ты не хочешь пойти со мной, пройдись пару раз вокруг площади, пока я с тобой не воссоединюсь.

— Хорошо, но потом мне надо вернуться и переодеться в штатское. Не дело разгуливать, вырядившись как проклятый «лобстер».

Они разделились. Стивен дошел до дома, позвонил, назвался, услышал, что мистера Рэя нет дома, и вернулся на площадь.

— Надеюсь, ты застал его дома?

Стивен мог бы ответить, что нет, но не было настроения.

— У бедняги передо мной чудовищно огромный карточный долг, он уверен, что я пришел напомнить об этом. А на деле все, что мне нужно — нечто совсем другое. Не то чтобы я был против денег — я рисковал собственными и в случае проигрыша отдал бы их.

Когда Джек спустился, перед концертом старинной музыки, на который они собирались пойти, переодевшись в сюртук, словно снятый с пугала, и неряшливые панталоны, Стивен извинился:

— Дорогой друг, прости, но мне придется взять назад свое обещание насчет вторника. Я обнаружил, что должен быть на приеме во дворце в честь дня рождения.

Тут он мог бы добавить «поскольку Рэя в адмиралтействе я и завтра не увижу», если бы такая ремарка не противоречила его естественной и приобретенной скрытности.

Назавтра Рэя он не увидел, что до определенной степени его порадовало. Стивен был не в лучшей форме, и мысль о том, что придется смириться с жалостливым лицом Рэя, его сдержанным, но не до конца скрытым вежливым триумфом, разжигала пламя злобы в его сердце. Несколько раз по пути в Уайтхолл Стивена толкали, и каждый раз он платил с процентами — редкий случай, поскольку обычно Мэтьюрин избегал физического контакта и держал эмоции под крайне строгим контролем.

Его привели в довольно величественный кабинет, вполне подходящий Рэю. В камине славно полыхал огонь, а на полу лежал значительных размеров ковер, но за просторным столом с серебряной чернильницей оказался среднего роста человек в лоснящемся черном сюртуке, с огромным накрахмаленным шейным платком и необычным количеством пудры на волосах — концентрированный образец высокопоставленного чиновника. Обычно его лицо выражало властность и недовольство, но сейчас на нем присутствовала и определенная нервозность. Представился он мистером Льюисом, исполняющим обязанности главы департамента, и дабы достичь морального превосходства заметил, что доктор Мэтьюрин опоздал на десять минут. Было уже больше десяти минут двенадцатого.

— Вполне возможно. Вы в курсе, что меня вчера тут продержали больше часа без объяснений или извинений?

— Достойно сожалений, что вас заставили ждать, но от заместителя второго секретаря, второго секретаря адмиралтейства, не следует ожидать, будто он будет принимать всех подряд, когда им вздумается зайти.

— Всех подряд, — произнес Стивен, вставая и подходя к камину. — Всех подряд, — повторил он, взявшись за кочергу, дабы усилить тягу по центру.

Льюис наблюдал за ним с крайним неудовольствием, но, сверившись с записями на столе, сделал попытку быть вежливым:

— «Все подряд» может быть немного не тем выражением, поскольку, как я вижу, у вас есть ключ от служебного входа. Мне дано указание попросить всех владельцев сдать ключи, поскольку замки будут меняться. Ключ у вас с собой?

— Нет.

— Тогда, возможно, вы будете так добры, что принесете или пришлете его сегодня днем. А сейчас, сэр, вы хотели рассказать мне о «Данае».

— Вы осведомлены, что меня просили забрать с нее определенные бумаги, если мы встретимся в Атлантике?

— У меня здесь есть все детали, — заверил Льюис невероятно раздражающим тоном официального всеведущего превосходства, дотронувшись до перевязанной красной лентой папки.

Стивену сразу же стало ясно, что ему лгут, что Льюис ничего не знает о разведке и практически ничего об этом конкретном деле — папка была смехотворно тонкой. Просто администратор, которого позвали выслушать доктора Мэтьюрина. Тем не менее, Стивен продолжил:

— Встреча состоялась, бумаги я изъял. В тех обстоятельствах я не счел нужным отправлять их домой с отвоеванным пакетботом.

— Стивен вернулся на место.

— Вы сразу же известили надлежащие органы?

— Нет.

— Вы сошли на берег в Англии семнадцатого, так почему же вы не известили их тогда же?

— Давайте избегать недопонимания, мистер Льюис. Вы не вопросы мне задаете, а пытаетесь сделать выговор. Я сюда пришел не за порицаниями.

— Если вы сюда пришли с мыслями о некоем дополнительном финансировании, позвольте мне сообщить, что ваше руководство...

— Кровь Господня, вы, невежественная, некомпетентная бледная худосочная курица, — прошипел Стивен тихим, полным яда голосом, — вы думаете, что я наемный шпион, информатор? Что у меня есть хозяин, работодатель? Бога ради!

Ко всей теперешней горечи добавилось зрелище разрушаемой эффективной разведслужбы и угроза уничтожения его собственной высококвалифицированной формы войны, которой он посвятил всю свою жизнь.

— Вы мелкий глупец.

Льюис отпрянул к спинке кресла, выглядел он потрясенным и глупым; выражение лица Стивена явно привело его в ужас.

— Успокойтесь, дражайший сэр, успокойтесь.

Рука Стивена метнулась через стол, схватила Льюиса за нос и начала бешено трясти его из стороны в сторону, так что стала сыпаться пудра с парика, а потом начала выворачивать вправо-влево, вправо-влево... Стивен швырнул чернильницу в огонь, вытер окровавленную руку о шейный платок Льюиса и произнес:

— Если вы желаете меня найти, я буду в «Блейкс».

И вышел.

В «Блейкс» он встретил сэра Джозефа, медленно поднимавшегося по лестнице.

— Как я рад вас видеть, Блейн. Не желаете ли выпить чашку чаю в кабинете?

— Чашка чая сделает меня жизнерадостным. Ну, или хотя бы придаст видимость радости.

В это время в кабинете никого не было. Сэр Джозеф сразу же закрыл все окна — он ненавидел сквозняки.

— Видели, как акции растут? — спросил он, тяжело опускаясь в кресло.

— Нет. Послушайте, вам знакома скотина по имени Льюис в адмиралтействе?

— Ну да. Его перевели из казначейства после смерти мистера Смита, занимавшегося реорганизацией бухгалтерского учета. Сама нравственность, буква закона, фонтан банальности и головная боль любого званого обеда.

— Он будет драться? Мне только что пришлось разбить ему нос, и я сообщил, где меня можно найти, если он пожелает сатисфакцию.

— Нет, нет, конечно нет. Скорее он попытается организовать ваш арест за нарушение общественного порядка, но в нынешней ситуации ему такого не позволят. Нет, клянусь небесами, ни за что. Но я рад слышать о его разбитом носе.

— А я рад услышать ваше мнение. Будь он кровожадным человеком, мне пришлось бы попросить моего друга остаться, а он так жаждет повидаться с женой, что больно смотреть.

Позже тем же днем Стивен обратился к Джеку:

— Прошу тебя, дружище, отправляйся в Эшгроу вечерним экипажем. Завтра у меня энтомологическое и хирургическое собрания, друг друга мы не увидим — а потом я планирую лечь спать до десяти, чтобы быть в форме перед приемом.

— Ну раз ты настаиваешь. Но дай мне слово, что приедешь сразу, как только все это закончится.

— Как только смогу.

— Софи будет довольна, — отозвался Джек, и, не удержавшись от широкой улыбки, спросил: — Ты видел сегодняшние газеты?

— Почитаю перед сном, — ответил Стивен по пути в свою комнату. — Благослови тебя Господь, и засвидетельствуй Софии мою любовь.

— Ты удивишься, — прокричал Джек вверх по лестнице, — и это только начало, ха-ха-ха!

На приеме в честь дня рождения было тесно. Мистер Харрингтон целовал руку регенту в качестве губернатора Бермудских островов, а сэр Джон Холлис — как главный секретарь; и многие джентльмены явились, чтобы разделить их триумф и созерцать лица расстроенных соперников. Помимо этого присутствовал, конечно, сверкающий спектр офицеров — разноцветные шотландские мундиры особенно привлекали внимание. Служащие из разных министерств в сравнительно тусклых придворных нарядах и гражданские различных сортов — все собрались здесь, поскольку дневной прием — замечательное место для осмотрительного общения, сбора информации и выяснения, как именно убывают и прибывают влияние и благосклонность. Стивен и сэр Джозеф раскланялись издали, но не заговорили друг с другом, Стивен также заметил, как сэр Джозеф кивнул Рэю.

Тот стоял рядом с невысоким мужчиной с ничего не выражающим лицом, который явно не привык к своей шпаге. «Он об нее споткнется еще до конца дня, — решил Стивен. — Должно быть, это мистер Бэрроу».

Впечатление усилилось после нелюбезного кивка в ответ на приветствие сэра Джозефа. Стивен некоторое время размышлял над тем, какой уровень сознательной невежливости допустим в хорошо воспитанном человеке. На ум пришла восхитительно точно отмеренная снисходительность Талейрана, но прежде чем Стивен смог вспомнить еще хотя бы полдюжины подобных примеров, движение у входа в зал ворвалось в его мысли. Церемонии закончились, новый Малый мешок[17] получил свой посох, а Клерк по пошлинам[18] — свое жалованье. Присутствующие сформировали обычный в таких случаях круг, и регент, за которым следовало несколько его братьев, начал движение. Может быть, ему недоставало элегантности форм, хороших манер и постоянства, но никто не мог отрицать в нем королевскую способность запоминать имена.

Узнал он практически всех и сделал несколько довольно любезных и в целом уместных замечаний. Со Стивеном он не заговорил, а вот его брат, герцог Кларенс, обратился к нему могучим «квартердечным» голосом:

— Так вот вы где, Мэтьюрин! Вы вернулись?

— Да, сэр.

— Так вот вы где, вот вы где. Надо будет нам перекинуться словечком, когда это все кончится, да?

Одет он был в адмиральский мундир, на который имел прав больше, чем большинство членов королевских семей, и с особым вниманием обращался к присутствующим морским офицерам. Стивен услышал, как он приветствует Хиниджа Дандаса славным ревом, следуя вдоль рядов. Ганноверский дом не был любимой династией Стивена, и он не одобрял практически ничего, что знал о герцоге, но он все же вызвал симпатию.

Простоте, прямоте и временами даже щедрости он несомненно научился на флоте. Стивена приглашали, когда герцог тяжело заболел. Пациент счел, что помогло именно лечение Стивена (флотский врач, разумеется, лучше понимает болезни морских офицеров, нежели штатский), и довольно трогательно проявил благодарность.

В период выздоровления они часто виделись. Стивен привык иметь дело с грубыми, своевольными, лихими, доминирующими пациентами, к тому же к авторитету профессии он добавлял и собственный характер — так что они с герцогом неплохо поладили.

Теперь, когда церемонии завершились и присутствующие вертелись туда-сюда, приветствуя друзей и оценивая, кто с кем любезничает, герцог пересек зал, взял Стивена под локоть и произнес:

— Ну и как у тебя дела, а? А как Обри? Печально слышать насчет «Сюрприза» — замечательный ходок в бейдевинд, да и в отличном состоянии — но он старенький, Мэтьюрин, старенький. Это вопрос лет Господних, как и у всех нас. Знаешь, мне уже почти пятьдесят! Прямо возмутительно! Ну и что за толпа! Какая-то ярмарка субботним вечером. Половина адмиралтейства здесь собралась. Вон Крокер, новый секретарь. Ты его знаешь?

— Встречались когда-то давно в Ирландии, сэр. Он учился в Тринити-колледже.

— Вот как? Тогда не буду его окликать. В любом случае, — тихо добавил герцог, — мне он не друг. А вот второй секретарь. Рискну предположить, ты и его знаешь? Ну нет, не думаю. Он не ирландец, да и в любом случае Увечные и больные тебе ближе.

Герцог призывно кивнул, и тут же примчался Бэрроу с подобострастным выражением на лице.

— Так ты снова с нами, Бэрроу? — спросил герцог голосом, рассчитанным на ослабленный слух недавнего больного, и добавил в сторону Стивена: — Он долго болел. — Потом снова Бэрроу: — Это доктор Мэтьюрин. Он бы тебя вмиг на ноги поставил. Рекомендую спросить его совета, когда в следующий раз прихватят кишечные колики.

Бэрроу заверил, что он обязательно так и поступит с позволения доктора Мэтьюрина, что он весьма польщен и навсегда запомнит снисходительность его королевского высочества. Так он бы и продолжал, если бы герцог не воскликнул:

— Господи, что за странный мундир? Бутылочно-зеленый, нет, или даже жилетно-зеленый с багряной пелериной? Пойди и спроси его, Бэрроу.

Вскоре после этого внимание герцога привлек проходивший мимо адмирал, и он оставил Стивена, дружески пожав руку на прощание. Его сменил Хинидж Дандас. Для отца незаконнорожденного сына выглядел он очень уж довольным собой, хотя и проклинал свою неудачу, поскольку разминулся с Джеком Обри. Они со Стивеном быстро обменялись новостями и сплетнями, а потом Дандасу пришлось сорваться с места — нужно ехать прямо в Портсмут на почтовых — он и здесь-то лишь чтобы повидать некую, скажем так, юную особу, и должен срочно возвращаться на корабль. Если у Мэтьюрина есть какое-нибудь дело в Северной Америке или если Дандас может хоть чем-нибудь помочь, то пара строчек на «Эвридику» передаст его в полное распоряжение Мэтьюрина.

— Пара строк «Эвридике», — повторил Стивен, справляясь с внезапно нахлынувшей горькой болью.

— Кузен Стивен! — окликнули его сбоку после ухода Дандаса.

Оказалось, что это Тадеус в великолепно пошитом красном мундире. Как и полагается по ирландским обычаям, кузены Стивена по линии Фицджеральдов не придавали особого значения тому, что он незаконнорожденный, и Тадеус подвел Стивена еще к троим родственникам. Все они были военными: один на английской, один на австрийской, и один (как и отец Стивена) на испанской службе. Кузены поведали новости о Памеле, вдове лорда Эдуарда. Их доброта и знакомые голоса пролились бальзамом на душу.

Когда и они ушли, Стивен переместился к другим знакомым и услышал несколько довольно неожиданных и интересных сплетен, после чего занял место рядом с дверью. Отсюда он мог обозревать весь зал и быть уверенным, что главная причина его присутствия не сбежит. Что Рэй или Бэрроу большую часть времени следили за ним, он заметил; настало время заняться тем же самым. Рэй, почувствовав на себе холодный взгляд, покинул своих друзей и приблизился с протянутой рукой и маской дружелюбного смущения.

— Мой дорогой Мэтьюрин, — воскликнул он, — я должен вам десять тысяч извинений.

Рэй тихо объяснил, что больше не имеет дел с разведкой в Америке — ее передали другому человеку — реорганизация идет полным ходом — длительное ожидание Стивена стало следствием всего лишь головотяпства с посланиями, жуткой неэффективности, а не жуткой невежливости — не может ли Мэтьюрин пообедать с ним в пятницу? Будут кое-какие интересные гости, и Фанни обрадуется возможности увидеть доктора. Пока Рэй говорил, Стивен заметил, что ногти у него обкусаны до надногтевой пластинки, а на запястьях и под пудрой на лбу виднелись покраснения экземы.

Говорил Рэй складно, но было ясно, что его сковывает сильное нервное напряжение. Это напомнило о только что услышанных сведениях. Говорили, что огромное состояние, на котором Рэй женился в лице Фанни, дочери адмирала Харта, оказалось закреплено за ней и ее потомками со сверхъестественной ловкостью. Говорили, что супруги ни в чем не согласны — да никогда и не были — что личные доходы Рэя совершенно не соответствуют его стилю жизни, особенно практически ежевечерним проигрышам в “Баттонс”, и что вчера его принесли домой пьяным.

— Вы очень добры, — ответил Стивен, — но боюсь, я уже занят в пятницу. В то же время, некоторые вопросы я бы хотел с вами обсудить, и здесь для этого не место. Отправимся к вам домой, если вы позволите.

— Очень хорошо, — согласился Рэй с натужной улыбкой, и они проложили себе путь сквозь толпу.

По дороге через Грин-Парк Рэй выстроил перед Стивеном довольно ясную картину событий на Мальте. Стивен слушал внимательно, хотя и едва ли с десятой долей того рвения, с каким слушал бы несколько дней назад, даже и не с сотой. Рэй страшно винил себя за побег Лесюера, основного французского агента на острове, но по крайней мере, их организацию уничтожили, и информация с тех пор перестала передаваться из Валетты в Париж.

— Беда в том, что я ужасно себя чувствовал, — пожаловался Рэй. — И сейчас не лучше. Хотелось бы мне, чтобы вы прописали что-нибудь от расстройства желудка, — улыбнулся он, открывая дверь дома. — Прошу, входите.

«Если бы я тебе хоть что-нибудь и прописал, то только для твоего разума, дружок, — заметил Стивен про себя. — Вот что у тебя не в порядке. Но если тебе дать тинктуру лауданума — лекарство, больше всего подходящее к данному случаю — ты же получишь зависимость за месяц. Станешь жалким курильщиком опиума, столь же зависимым, я уверен, как сейчас от бутылки».

Они поднялись в библиотеку, и здесь, после того как Стивен отказался от вина, пирога, щербета, печенья и чая, Рэй заговорил, не без смущения, дескать, он надеялся, что Мэтьюрин не подумает, будто он пытается сбежать от долга. Он полностью признает его и с благодарностью принимает долготерпение Мэтьюрина, но ему стыдно признаваться, что приходится о небольшой отсрочке. Тем временем Рэй может дать ему расписку. Он надеялся, что эта отсрочка не окажется слишком неудобной.

После заметной и неприятной паузы Стивен согласился, и, заполучив преимущество, спросил, пригвоздив Рэя своим бледным взглядом и не давая оценить собственное состояние:

— Когда мы последний раз виделись в Гибралтаре, вы были так добры, что согласились передать письмо моей жене, раз путешествовали по суше. Прошу сообщить, когда она его получила?

— Я крайне сожалею, но не могу сказать точно, — ответил Рэй, потупив взгляд. — Когда я добрался до Лондона, то отправился на Халф-Мун-стрит, но слуга сообщил, что его госпожа уехала за границу. Он добавил, что у него имелся приказ пересылать письма, так что я вручил послание  ему в руки.

— Я вам благодарен, сэр, — отозвался Стивен и покинул дом.

Если бы он увидел как Рэй, наблюдая из-за тюлевой занавески, ухмылялся, прыгал на одной ноге и строил ему рожки, то практически наверняка вернулся и убил бы его церемониальной шпагой, таким яростным оказался бы удар.

Выходит, Диана не ждала объяснений, пусть даже сбивчивых и несовершенных, а осудила его заочно. Так она предстала гораздо более жесткой, менее привязанной к нему женщиной, чем та Диана, которую он знал. Или думал, что знал эту мифическую персону, без сомнения, созданную его собственным воображением. Все это было очевидно из ее письма, не содержавшего ни одной ссылки на его, но раньше Стивен просто не хотел замечать очевидное. Теперь же, когда свидетельства маячили перед взором, они прямо-таки жгли глаза. Лишившись иллюзий, он чувствовал себя невероятно одиноким.

— Сэр, сэр! — окликнул Стивена швейцар в «Блейкс», после того как ноги сами пронесли его через парк к Кенсингтону и дальше, а потом вниз по реке. — Вот это доставил специальный курьер, и я обязан передать вам, как только вы придете.

— Спасибо, Чарльз, — поблагодарил Стивен.

Он отметил черную печать адмиралтейства на письме, положил его в карман и поднялся наверх. Как он и надеялся, сэр Джозеф нашелся в библиотеке. Он читал Бюффона.

— Какая ерунда, Мэтьюрин, какая ерунда! — воскликнул Блейн, поскольку они находились одни в комнате. — Не родилось еще француза кроме Кювье, который разбирался бы в костях. — Он с разочарованным видом отложил книгу. — Я очень рад был видеть вас на приеме, и очень рад, что Кларенс оказался настолько любезным. Бэрроу был достаточно впечатлен — он души не чает в герцоге, хотя и в курсе, что того не привечают в адмиралтействе. Он это знает, как и все, да и побольше остальных. Кажется, Бэрроу не может понять, что некоторые королевские особы более королевские, нежели другие. Странное противоречие. Тем не менее, если вы вновь нанесете визит, с вами не будут обращаться грубо. Вы же отправитесь туда снова, я полагаю?

— Конечно, я должен, иначе придется послать проклятую шкатулку с обычным носильщиком. Возможно, это приглашение. — Стивен достал письмо, открыл его и продолжил: — Так и есть. Мистер Б. бесконечно сожалеет — наиплачевнейшее недопонимание — доставит великое удовольствие — осмеливается предложить — любой час, когда доктору М. будет удобно.

— Да. Вам неизбежно придется идти. — И после паузы он добавил: — Кстати, я кое-что узнал об этой вашей шкатулке. Это дело секретариата Кабинета министров, Фицмориса и его друзей. Флот просто выступил в роли курьера, не будучи в курсе содержимого. «Гораздо более крупная сумма», о которой вам сообщили — это или догадка со стороны Покока, или же чудовищное, недопустимое нарушение секретности со стороны министерства иностранных дел. Рискну предположить, что большинство хорошо осведомленных людей об этом деле уже узнали, хотя бы в общих чертах. Господи, пошли нам хотя бы нескольких гражданских служащих, которые понимают слово «осмотрительность»! Скажите, Мэтьюрин, вы сегодня пойдете на собрание Королевского общества?

— Нет. Я много прошел пешком после неприятного визита, пропустил обед и полностью уничтожен.

— Действительно, выглядите вы как выжатый лимон. Может быть, ужин вернет вас к жизни? Что-нибудь легкое, вроде вареной дичи под устричным соусом? Мне бы хотелось познакомить вас с коллегой из Конной гвардии[19], необычайно умным инженером. Я с ним и еще несколькими друзьями неофициально советовался, как раньше вам и рассказывал. Они согласны, что моя мышь начинает принимать форму крысы.

— Сэр Джозеф, простите меня, но сегодня я не поднимусь из кресла, даже если оно превратится в двурогого носорога. Бонапарт может хоть сейчас заявиться на своих плоскодонках — я его только поприветствую.

— Вам бы лучше поесть со мной вареной дичи. Вареной дичи под устричным соусом и с бутылкой хорошего кларета. Мэтьюрин, вам имя Оварт что-нибудь говорит?

— Оварт? Сомневаюсь, что хотя бы слышал такое, — пробурчал Стивен, зевая от усталости и голода.

Он пожелал спокойной ночи и медленно побрел в постель.

Утро не слишком оживило Стивена, пусть даже черный дрозд из Грин-Парка и уселся на парапет прямо за его окном, распевая с прирожденным совершенством. За завтраком пожилой член клуба сообщил Стивену, что утро славное, а новости еще более бодрящие. Кажется, наконец появилась вероятность мира.

— Тем лучше, — ответил Стивен. — Пока страной управляют такие люди, как сейчас, долго продолжать войну мы не сможем.

— Сущая правда, — согласился пожилой джентльмен, кивая головой. А потом поинтересовался, собирается ли Стивен в Ньюгейт смотреть на казнь. Нет, ответил Стивен, ему нужно в адмиралтейство. — А там людей вешают? — осведомился собеседник и, узнав, что нет, снова покачал головой. Он-то никогда не пропускает повешений. Сегодня должны вздернуть двух видных банкиров, виновных в подделке документов, не считая простонародья — Биржа не пощадит ни отца, ни матери, ни жены, ни детей, когда речь заходит о подобных делах — помнит ли Стивен преподобного Додда? Старик повторился, что никогда не пропускает повешений — будучи мальчишкой, он часто отправлялся в Тайберн[20], следуя за повозкой с осужденными от самой церкви Гроба Господня. В те годы виселицу называли «вечнозеленой смертью».

В адмиралтействе доктора Мэтьюрина еще на лестнице ждал клерк, который препроводил его прямо в кабинет мистера Бэрроу. Стивен немного удивился, увидев здесь же Рэя, но значения это не имело. Ему лишь нужно — передать чертову шкатулку ответственному лицу.

Мистер Бэрроу рассыпался в благодарностях за визит и повторил, что не в состоянии выразить свои сожаления по поводу недавнего недопонимания. Он объяснил, как это случилось, что мистера Льюиса оставили в неведении по поводу природы бесценной, чрезвычайно почетной, добровольной, безвозмездной службы Стивена.

— Я боюсь, он был прискорбно груб, сэр?

— Да, и я ему об этом заявил.

— Он все еще не на службе, но как только ему полегчает, он будет ждать вас, чтобы принести извинения.

— Ни за что в жизни, не надо. Я от него такого не потребую. В любом случае, я вспылил. Он же говорил в неведении.

— Он пребывал в неведении о ваших качествах, равно как и в неведении о природе тех бумаг. В этом отношении я его просветить не мог, поскольку официально и сам ничего не знаю. Но конфиденциально могу сообщить вам, доктор, что о бронзовой шкатулке мы слышали и понимаем, что министерство иностранных дел и казначейство невероятно тревожились по поводу того, что пришлось бы ее «списать», как говорят среди занимающихся коммерцией джентльменов.

— Вот это рассеет ваше неведение, — пообещал Стивен, доставая шкатулку из внутреннего кармана и выкладывая ее на стол.

— Любопытная печать — заметил Бэрроу в напряженной тишине.

— Это ключ от моих часов. Первая печать сломалась — шкатулка упала и раскрылась — и пришлось запечатывать ее снова. Как видите, — отметил Стивен, ломая сургуч, — крышка отскакивает без усилий.

Любопытная натура Бэрроу заставила его внимательно просмотреть верхние бумаги, но затем выражение лица поменялось на оцепенелое, потом на возмущенное. Он оттолкнул шкатулку, будто опасного гада, и начал говорить что-то гневным, недовольным голосом, но откашлялся и выдавил из себя слова «Это чудовищно».

— О чем-то таком мы и слышали, — произнес Рэй. Он просмотрел остальную кучу бумаг. — Не беспокойтесь. Я с этим разберусь. Ледвард и я за всем присмотрим.

— Чем скорее мы от этого избавимся, тем лучше, — ответил Бэрроу. — Какая ответственность, какая ответственность! Прошу, заприте же ее снова.

Некоторое время спустя он нашел в себе силы обратиться к Стивену:

— Должно быть, все это чудовищно давило на вас. И подозреваю, вы ни с кем не могли разделить свою тревогу. Вы же один видели эти бумаги — больше никто?

— Ни одна живая душа, — заверил Стивен. — Кто же делится такими секретами?

Рэй вернулся. Установилась тишина, изредка нарушаемая восклицаниями, пока Бэрроу не продолжил беспокойно:

— Даже сейчас я верю, мы не должны быть связаны официальным знанием об этом деле. Так что, может, перейдем ко второй части запланированного разговора. Дело в том, сэр, что предполагается задействовать вас. Мистер Рэй, прошу сообщить доктору Мэтьюрину об этом предложении.

— Наш агент в Лорьяне, знакомая вам мадам де ла Фейад, — начал Рэй, — арестована. Поскольку она не только посылала сведения из Лорьяна, но еще и от своей сестры из Бреста, ее отсутствие крайне досадно. Но обвиняют ее не в работе на нас, а всего лишь в уклонении от налогов. Держат ее в Нанте, и Гарольд, сообщивший нам эту новость, считает, что ведущего процесс магистрата можно, приложив должные усилия, убедить закрыть дело. С учетом положения мадам де ла Фейад, ситуация требует исключительной тактичности, способностей и денег. Есть надежда, что доктор Мэтьюрин предоставит первые два, а департамент — последнее. Некоторые суда возят бренди и вино из Нанта в Англию с попустительства адмирала, командующего флотом Пролива. Четыре из них мы регулярно используем, они полностью надежны. Так что доставка туда и обратно может быть организована с легкостью, что крайне удобно.

— Вижу, вижу, — ответил Стивен, рассматривая собеседников оценивающим взглядом. Но что на самом деле он видел, а что просто воображал? И как же славно было чувствовать возрождение былого пыла в сердце, хотя еще с утра он воспринимал службу с жестоким безразличием. — Вижу, что это дело требует некоторого размышления. Поскольку я завтра уезжаю в сельскую местность, то у меня будет покой и досуг оценить все это. Если исходить из того, что я знаю о мадам де ла Фейад, то ее тюремное заключение по такому обвинению не будет тяжким, а дознание — слишком пристрастным.

Портсмутский ночной экипаж полностью оккупировали флотские, если не считать лошадей и одного из пассажиров — пожилую леди. Кучер когда-то служил у адмирала, лорда Родни, охранник был бывшим морским пехотинцем, а все остальные пассажиры так или иначе имели отношение к флоту.

Когда звезды стали меркнуть на востоке и экипаж пронесся мимо темных домов и церкви по правой стороне дороги, пожилая леди промолвила:

— Питерсфилд будет через несколько минут, надеюсь, я ничего не забыла. — Она пересчитала свои свертки еще раз и обратилась к Стивену: — Так значит, мне не нужно покупать, сэр? Вы на этом настаиваете?

— Мэм, — ответил Стивен, — повторюсь, я ничего не смыслю в фондовой бирже. Я не смог бы отличить «быка» от «медведя». Я всего лишь сказал, что если советы ваших друзей основаны на их убеждении, что в ближайшие дни заключат перемирие, вам, вероятно, стоит задуматься, что они могут ошибаться.

— И всё же они прекрасно информированные и сведущие джентльмены. А что касается вас, сэр, вы ведь тоже можете ошибаться.

— Несомненно, мэм. Мне свойственно ошибаться, как и моему соседу, а может, даже больше.

Охранник громко пустил газы, и этот звук сымитировали молодые пассажиры снаружи, для них английская весенняя ночь на крыше экипажа была ничем в сравнении с ночью на морских валах у Бреста.

— Значит, решено, — произнесла дама, — я, конечно же, не куплю. Как же я рада, что спросила вашего мнения. Благодарю, сэр.

Экипаж въехал во двор «Короны», чтобы сменить лошадей, а когда размявшие ноги пассажиры снова расселись, Стивен сказал кучеру:

— Ты же не забудешь высадить меня в Бёртоне, я уверен. И если бы ты смог сделать это возле маленькой пивной, а не на перекрестке, то спас бы меня от ненужной ходьбы, вот тебе три шиллинга.

— Спасибо, сэр, — сказал кучер, — у пивной, ага.

— Я убежден в вашей правоте, сэр, с советом даме не приобретать, — произнес один из пассажиров, когда Питерсфилд остался позади, то был бухгалтер с верфи, — по мне, так нет реальной вероятности перемирия.

— Думаю, его не будет, — вмешался долговязый и неуклюжий мичман, который большую часть ночи пинал пассажиров, и вовсе не со зла или ради удовольствия, просто каждый раз, когда он засыпал, его ноги пускались в судорожный пляс по собственному усмотрению. — Думаю, не будет, поскольку только на прошлой неделе меня произвели в лейтенанты, и мир сейчас был бы жуткой несправедливостью. Это означало бы... — Тут он понял, что ввязался в разговор старших, а такая практика не одобряется на службе. Он притих и сделал вид, что увлекся рассветом.

— Два года назад — пожалуй, — сказал бухгалтер, не обратив на него внимания, — но не теперь, с континентальными союзниками, падающими как кегли, и казной, растраченной на жалкую, ненужную, противоестественную войну с Америкой. Нет, сэр, полагаю, что сплетни, которые слышали друзья этой леди, всего лишь придуманы злонамеренными и беспринципными людьми, жаждущими наживы. — Он продолжал объяснять, почему считает, что Наполеон никогда бы не стал вести переговоры о мире на этом этапе, и все еще говорил, когда экипаж остановился и охранник крикнул:

— Пивная «Иерихон», господа, если вам угодно, сходите, кому нужно. Доброе угощение для всех. Тут никогда не смешивают первоклассный бренди или славное старое нантское (прямо от контрабандистов) с водой из колодца, ну, если только по чистой случайности, аха-ха-ха!

Несколькими минутами позже Стивен стоял со своим багажом у дороги, ночной экипаж исчез в облаке собственной пыли, а над головой пронеслась стая грачей. Вскоре дверь пивной открылась и появилась миловидная шлюха, ее волосы были завиты мелкими кольцами, как у готтентота, а одежду она придерживала на шее одной рукой.

— С добрым утром, миссис Камфорт, — сказал Стивен. — Прошу, пусть мальчик разместит эти вещи за стойкой, пока я за ними не пришлю. Я планирую дойти до Эшгроу через поля.

— Вы найдете там капитана с парочкой нахальных матросов и противного старого Киллика. А не хотите ли зайти заказать что-нибудь? Путь-то неблизкий, да еще и после ночного экипажа.

Стивен знал, что в «Иерихоне» ему могут предложить либо чай, либо слабое пиво, и к тому, и другому утром он чувствовал отвращение. Он поблагодарил ее и сказал, что подождет и нагуляет аппетит. И когда его спросили, а не злой ли старый Киллик приедет за его вещами, он ответил, что попросит капитана отправить именно его.

Первую милю он шел по тропинке между высокими откосами и изгородями, с лесом по левую руку и полями по правую, с упругими стеблями пшеницы и травой. Откосы пестрели примулами, а ограды облюбовали десятки болтливых ранних пташек, в основном — сверкающих оперением щеглов. Где-то в траве уже свистел коростель. Там, где местность начала то подниматься, то опускаться, тропинка разделилась надвое. Одна дорожка шла через обширное пастбище, акров пятьдесят-шестьдесят, на котором паслись несколько жеребят.

Вторая, едва заметная, вилась среди деревьев. Стивен последовал именно по ней. Путь лежал по косогору, среди зарослей куманики и высохшего орляка по краю леса, а ниже ее преграждали сломанные ветки и даже пара упавших деревьев.

Внизу Стивену повстречалась развалившаяся хижина лесника. Трава вокруг нее была сострижена кроликами, разбежавшимися при виде доктора. Хижина давно лишилась крыши и густо заросла сиренью, пусть и не цветущей, а уборную позади не было видно из-за крапивы и бузины. Но каменная скамья у двери сохранилась, и Стивен присел на нее, прислонившись к стене.

В низине ночь еще не уступила дню, здесь зеленели сумерки. Кругом стоял древний лес. Склон был слишком крутой, а земля — неровной, чтобы рубить его, и деревья все еще составляли часть первобытной чащи. Огромные бесформенные дубы, обычно пустотелые и негодные на строевой лес, простирали свои руки и молодые зеленые листья почти до середины расчищенной поляны, держа их без малейшей дрожи. Стояла бездвижная тишина. Хотя вдали на краю леса и были слышны дрозды, а в низине беспрестанно журчал ручей, лощину наполняло безмолвие.

На другой стороне, высоко над берегом ручья, виднелась барсучья нора. Несколько лет назад Стивен наблюдал, как там играет выводок лисят, но кажется, теперь барсуки вернулись. Вокруг норы лежала свежевыброшенная земля, и даже со скамьи можно было различить протоптанную тропку.

— Может быть, одного и увижу, — произнес Стивен, но вскоре его разум унесся вдаль, повторяя «Глорию», услышанную вместе с Джеком в Лондоне, тщательно проработанную «Глорию» Фрескобальди[21]. — Но, наверное, уже слишком поздно, — продолжил он, когда «Глория» отзвучала в его голове, а свет стал ярче, превратившись в сочно-зеленый, почти что полная заря.

Но едва эти слова сложились в голове, как раздалось громкое шуршание, торопливый шорох, и в поле зрения показался красивый полосатый барсук, топавший задом наперед по другому берегу ручейка с кучей материала для подстилки под подбородком.

Старый толстый барсук брюзжал и ворчал всю дорогу. Последний подъем в гору оказался особенно тяжким, ноша цеплялась за лещину и боярышник, оставляя на них длинные клочья. Перед входом в нору барсук поднял голову и осмотрелся с таким видом, будто собирался проворчать: «Ну как же чертовски тяжело!». Передохнув, он перехватил ношу поудобнее и с последними проклятиями исчез в норе задом наперед.

«Почему я чувствую столь глубокое удовольствие, столь мощную радость?» — спросил себя Стивен. Он поискал убедительный ответ, но не найдя такового, продолжил: «Факт в том, что я чувствую».

С уровня моря фрегат, казалось, не изменился, и даже доктор Мэтьюрин узнал бы его громоздкую грот-мачту с ее специфичным наклоном и плавные обводы с расстояния в милю или даже больше. Но насколько же все отличалось на борту! Знакомые палубы, кают-компанию, даже капитанскую каюту заполонили торговцы разного рода, а поскольку планировалась также продажа трофейного американского китобоя, то на всех них была старая засаленная одежда. Это делало их разнюхивающие, оценивающие, словно они покупали лошадь, а не корабль, движения еще более оскорбительными для пристрастного наблюдателя.

Некоторые подходили к Пуллингсу и разговаривали с ним тихим доверительным тоном, предлагая разделить отдельные части корабля, чтобы избежать ненужного соревнования — разделить к выгоде всех заинтересованных.

Пока Том разбирался с ними — жизнерадостно, решительно и уверенно, Стивен впал в задумчивость, с рукой на тощем животе в несколько наполеоновской манере.

Под рукой, тускло-желтым жилетом и сорочкой покоилась пачка хрустящих новых купюр Банка Англии, с военным кораблем в маленьком компасе прямо с Триднидл-стрит, и некоторое время доктор наслаждался хрустящим ответом на давление пальцев.

Но его разум почти полностью занимали мысли о Диане: удовольствие, которое она получала от аукционов, бесхитростный восторг, оживляющееся лицо и сверкающие глаза, неспособность сидеть спокойно или молчать, купленная как-то по ошибке библиотека по кальвинистской теологии, четырнадцать напольных часов. Хотя Стивен машинально и уделял немного внимания предварительным переговорам и первым ставкам Пуллингса, его разум погрузился в такие пучины, что отчетливый образ Дианы в дверях аукционного дома Кристи с высоко поднятой головой и триумфальной широкой улыбкой не рассеивался до тех пор, пока молоток аукциониста не совершил решающий удар, и Пуллингс не поздравил его с покупкой.

— Храни вас Господь, доктор! — восхитился он, когда покончили с формальностями, и они снова поднялись на палубу — Подумать только, вы — владелец "Сюрприза"!

— Внушительная мысль, — ответил Стивен. — Но не думаю, что останусь его хозяином надолго. Надеюсь, что встречу мистера Обри счастливым и на свободе, готовым забрать корабль из моих рук. Хотя я и очень люблю "Сюрприз", мой плавучий дом и убежище.

— Эй вы, сэр, — закричал Пуллингс, схватившись за кофель-нагель. — Оставьте трос в покое.

— Я только смотрел, — оправдывался береговой матрос.

— Рекомендую ступить на сходни, как только сможете, — посоветовал Пуллингс, подошел к борту и окликнул лодку. — Джоспин, будь добр, позови своего брата. Нужно отбуксировать нас на якорную стоянку до того, как обдерут весь стоячий такелаж и утащат мачты. Господи, сэр, — это уже относилось к Стивену, — как бы мне хотелось уже сейчас видеть здесь Бондена и его отряд. Даже на якоре, посреди гавани, у меня только одна пара глаз.

Он схватил ведро и с восхитительной ловкостью вылил воду из него на каких-то мальчишек, которые на плоту из ворованных досок пытались отодрать кусок медной обшивки с носа:

— Ах вы мелкие сукины дети, адовы засранцы, — прокричал он, — еще раз увижу — отправлю на виселицу! Нет, сэр, раз аукционеры ушли, то мы кажемся честной добычей. Чем раньше встанем на якорь, тем лучше, да и тогда...

— Ты же планируешь отойти от берега, как я понимаю? От причала?

— Именно так, сэр. В середину гавани.

— Тогда я сойду на берег прямо сейчас, по этому надежному мостику, а точнее трапу. Поскольку на середине гавани придется спускаться в лодку, а это мне не всегда удается легко. Ты мог заметить.

— Вовсе нет, вовсе нет, сэр, — заверил Пуллингс. — Каждый может слегка оступиться.

— К тому же мне нужно немедленно возвращаться. Мистер Лоуренс может пожелать вызвать меня как свидетеля на третий день, так что нельзя терять ни мгновения.

Экипаж действительно не терял ни мгновения. Погода была все время мягкой, и элегантная черно-желтая карета уверенно мчалась на север остаток дня и всю ночь, не испытывая недостатка ни в сменных лошадях, ни в усердных форейторах. На Сент-Джеймс-стрит она доставила Стивена так рано, что осталось время позавтракать, пригласить парикмахера, чтобы тот его побрил и напудрил парик, надеть хороший черный костюм и новый шейный платок и спокойно сесть в наемный экипаж до Сити.

Времени хватало, и Стивен не волновался ни когда они попали в замерший поток экипажей со своей стороны Сент-Клемент, ни когда, наконец, добрались до ратуши. Его обеспокоило, что зал суда был полон законников, спорящих по совершенно непонятному делу, но точно не касающемуся Джека Обри или Биржи. Доктор много слышал о затягивающихся процессах и некоторое время предполагал, что дело Джека по какой-то причине отложено — будет слушаться позже, может быть, после обеда.

Стивен сидел, созерцая лорда Квинборо — тяжеловесного, угрюмого, разочарованного человека с бородавкой на левой щеке полного, бесстрастного лица. Судья обладал громким, монотонным голосом, который постоянно повышал, прерывая того или иного защитника. Стивену редко доводилось видеть столько самодовольства, заскорузлости и недостатка сочувствия под одним париком. Он попытался понять суть дела, одновременно высматривая солиситоров Джека, его защитника или их клерков. Но со временем его стала одолевать тревога — текущий процесс, очевидно, затягивался надолго. Он подошел на цыпочках к двери и поинтересовался у служителя, здесь ли должен проходить процесс над капитаном Обри?

— Мошенничество на Бирже? Так он закончился еще вчера. Приговор огласят в начале следующей недели, Выиграли ли его? Нет, вовсе нет, — ответил тот.

Стивен совершенно не знал Сити. Наемных экипажей не было, и пока он спешил сквозь суетливую толпу в направлении, как он надеялся, к Темплю, он, похоже, проходил мимо одной и той же церкви снова и снова. Дважды он попадал к воротам Бедлама. Его стремительный поход стал похож на ночной кошмар, но на четвертый раз на Лав-лейн (именно Лав-Лейн вводила его все время в заблуждение) Стивен набрел на бездельничающего носильщика, который отвел его к реке. Здесь доктор нанял лодку, и поскольку прилив был в его пользу, лодочник довез его до ступеней Темпля быстрее, чем Стивен шел от ратуши до Бедлама.

В кабинете Лоуренса выяснилось, что адвокат болен и прикован к постели, но оставил сообщение для доктора Мэтьюрина. Протокол суда переписывается набело и будет готов завтра, но если доктор Мэтьюрин не боится инфекции, то мистер Лоуренс рад видеть его дома, на Кингс-Бенч-роу.

"Добросовестно желает видеть" — вот, возможно, более точное выражение. Когда Лоуренс приподнялся в постели и стянул с головы ночной колпак, то выглядел совершенно разбитым. Немалую роль сыграли слезящиеся глаза и текущий нос, очевидная головная боль, першение в горле и высокая температура, но его разгромили и как юриста, и как человека.

— Вы, конечно, знаете результат? Обри и все обвиняемые признаны виновными. Полный протокол вы получите завтра, так что сейчас я расскажу лишь главное. — Он закашлялся. — Насколько вспомню. — И снова принялся хрипеть, тяжело дышать и чихать. — Простите меня, Мэтьюрин, мне плохо. Ничего не соображаю. Пожалуйста, передайте вон ту чашку.

Когда Лоуренс отпил лекарство, он продолжил:

— Помните, я предлагал вам немного спустить с небес на землю представления Обри о законе, или, точнее, об исполнении правосудия? Ну, даже если бы вы говорили на языке ангелов, то не достигли бы в этом большего успеха, чем Квинборо и Пирс. Резня, настоящая резня, Мэтьюрин. Затяжная, хладнокровная, целенаправленная резня. Доводилось мне видеть довольно гадкие политические процессы, но не до такой степени. Даже не мог представить, что правительство считает генерала Обри и его друзей-радикалов столь важными, или что оно приложит такие усилия, дабы атаковать их и признать виновными.

Лоуренс снова закашлялся, выпил другую микстуру и, обхватив голову обеими руками, попросил прощения:

— Боюсь, мой рассказ окажется прискорбно несвязным. Как я уже говорил, на стороне обвинения выступал Пирс. Строил из себя мужественного молодого человека, подмигивал судье — но, тем не менее, очень хорошо выступал, должен признать, очерняя всех обвиняемых. Выставить биржевых мошенников сворой плутов оказалось нетрудно, он их разнес вдребезги. Но все это будет в протоколе, а нас волнует Обри. Пирс за него принялся с неожиданной стороны, хотя, наверное, я должен был предвидеть подобное, не будь столь тупоумным в тот день и посмотрев внимательно на присяжных. Все как один — торговцы или банкиры, столь меркантильное сборище, какое только можно пожелать. Пирс убеждал присяжных, с судьей-то проблем не возникло бы. Пирсу не нужны уроки патриотизма, никто так не уважает королевский флот. Капитан Обри — заслуженный моряк, Пирс этого отрицать не собирался и очень сожалел, что его долг заставляет выступать обвинителем. Рад был бы видеть Обри на полуюте фрегата, чем в текущем несчастном положении. Но вся эта выдающаяся, довольно-таки выдающаяся карьера оказалась не без изъянов. Потеряны три корабля суммарной стоимостью забыл сколько тысяч, имело место несколько военных трибуналов. Более того, хотя Пирса не нужно обвинять в попытке принизить заслуги, нужно отметить: все это не волонтерство. Капитану Обри платили не только значительными денежными суммами, бесплатным жильем и прислугой, но и блистательными наградами, медалями и орденскими лентами. О Господи! Молю, передайте мне носовые платки.

Лоуренс сморкался и сморкался, прикладывая сухой батист к покрасневшему болезненному носу. Собравшись с силами и духом, он продолжил:

— Рассказываю я не в должном порядке. Это просто основные пункты, которыми он убеждал присяжных в своих речах, уликами, при перекрестном допросе или в ответах. Я опротестовывал многие его заявления и большую часть неприемлемых для рассмотрения по существу свидетельств, иногда даже Квинборо приходилось меня поддерживать. Но ущерб все равно наносился — мнение присяжных изменяли и неподтвержденные заявления, и слухи, и неверные выводы из фактов. Стереть все это из их умов уже невозможно. Продолжу. Пирсу не нужно было рассказывать присяжным, что храбрость, естественный дар каждого британца — выдающаяся добродетель и один из столпов, вознесших британцев над другими народами. Но она необязательно ведет за собой другие добродетели. Джентльмены могут подумать, что имел место как минимум недостаток утонченности, если не верности принципам, в капитане, принимающем негра как почетного гостя на борту корабля его величества. Тем более, что негр — не только плод преступной связи капитана с черной женщиной, но и папистский священник, противостоящий господству его величества. Но, конечно, капитан Обри может разделять взгляды своих сообщников-радикалов на папистов, он также может поддерживать предоставление прав католиков. Имел место также совершенно неприятный вопрос плавания под чужими флагами. Можно подтвердить выписками из судовых журналов и многими другими свидетельствами, что капитан Обри постоянно ходил под чужим флагом, и любая попытка защиты отрицать это обречена на постыдный провал. Пирс не имеет ничего против чужих флагов на войне, хотя для штатских людей, для прямодушных городских предпринимателей, звучит это мерзко. Бессмертный Нельсон не устремился на врага при Трафальгаре под чужим флагом, он уверен. Не может ли привычка плавать под чужим флагом — капитан Обри приказывал поднимать их сотни или даже тысячи раз — перейти и на гражданскую жизнь? Вот зачем Пирс постоянно возвращался к этой теме. Разве мнимый мистер Палмер — не продолжение той же стратагемы? Капитан Обри нажил приличное состояние на призовых выплатах, трюками или, можно сказать, стратагемами подобного рода. Он сделал несколько очень опасных вложений, которые могут привести к его банкротству. Ему совершенно необходима крупная сумма денег, он высаживается в Дувре с картельного судна, делит экипаж с незнакомым джентльменом — и вот его чужой флаг готов. Утверждается, что так называемый Палмер обманул его — вся вина перекладывается на бедного мистера Палмера. Но по правде, господа, так не пойдет. Невозможно переложить ношу на плечи несуществующего мистера Палмера. Его можно назвать несуществующим, потому что юридическая максима гласит "de non apparentibus et non existentibus eadem est ratio"[47]. Это всего лишь вымысел в некоем заговоре, родившийся из невинного неизвестного джентльмена, которому довелось быть соседом капитана в экипаже. Можно доказать, что этот джентльмен существует, и мои ученые друзья ревностно вызовут полдюжины конюхов и служанок. Но даже следов доказательства нет, чтобы связать с мифическим Палмером или этим позорным и опасным заговором.

— Как все это воспринял Джек Обри?

— Поначалу внимательно слушал и даже передал мне несколько записок по поводу использования чужих флагов в море, но потом ушел в себя — сидел угрюмо и неподвижно, но разумом в другом месте. Однажды, когда Пирс совсем уж разошелся, Обри взглянул на него — без злости, но с таким беспристрастным презрением, что обвинитель сбился с мысли, перехватив его взгляд при попытке заявить, будто воины необязательно столь же хорошие граждане, как торговцы. В это время какой-то моряк воскликнул "Ну ты и чертов педераст", и его вывели. Не знаю, специально ли клерк Пирса его подсунул, дабы показать, какой моряки паршивый, неуравновешенный народ, но эффект на присяжных он возымел. Тем временем Пирс ушел от скользкой темы и переключился на обычные банальности об опасных целях и связях радикалов — анархия, церковь и так далее, а потом — на невероятно подробный и сложный рассказ о делах на Бирже после прибытия Обри в Лондон. Еще раз Обри проявил какие-то эмоции, когда брокер его отца, выступивший свидетелем обвинения, поклялся, что Обри дал понять: грядет мир, может, и немногословно, но довольно ясно. Капитан выглядел действительно опасным, и его глаза сверкали, когда я поджаривал того типа на перекрестном допросе, но во время длинных-предлинных речей других юристов, постоянно прерываемых судей, он будто бы в море уставился. Не то чтобы я много на него смотрел — проклятый грипп усиливался, и приходилось тратить все силы просто на то, чтобы сосредоточиться на текущих вопросах. Уже давно зажгли лампы, их сияние меня так слепило, что я собственные записи едва мог разобрать, а от запаха тошнило. А свидетели обвинения все шли и шли. Перекрестный допрос я вел плохо, пропуская несоответствия, путая числа и упуская возможности. Подобные вещи нужно делать ударом на лету, знаете ли. Защитники других обвиняемых справлялись не лучше, а Пирс гарцевал, свежий как с утра, с мелочными личными ухмылками. Все шло в его пользу, и это стимулировало.

— Глотнете сиропа? Вы ужасно хрипите

— Будьте так добры. На процессе было еще хуже. — Бедняга Лоуренс некоторое время часто, по-собачьи, дышал, а потом продолжил: — Но даже у Пирса свидетели кончились, он закрыл свою папку, и мы начали шарить в поисках своих бумаг. Начали в девять утра, а уже пробило полдесятого ночи, даже и речи не было о продолжении. Но сквозь приступ чихания я услышал, что старый дьявол требует продолжать. "Хотел бы услышать начало вашего выступления, — заговорил он, — и приступить к делам обвиняемых, если возможно: некоторые джентльмены, выступающие как свидетели, не могут без огромных неудобств для общества присутствовать завтра". Полная чушь, и мы выразили протест. Защитник Каммингса, Маул, заявил, что очень тяжело заслушивать дела обвиняемых так поздно, а потом дать Пирсу возможность отвечать на свежую голову — мы были вынуждены вызвать нескольких свидетелей, так что он снова получит право голоса и последнее слово перед заключительной речью.

— Я считал, что в таких делах есть строгие правила.

— На арене тоже были правила. Каждому гладиатору давали меч, но если предстояло драться с Калигулой, то меч оказывался свинцовым. А судья — император на своем процессе. Заставил нас продолжать. Помню, как слушал Маула — начал он неплохо, но потом бормотал и повторялся, да еще и путался в цифрах. Пока слушал, я думал, что скажу на две трети спящим и целиком чувствующим отвращение к делу присяжным. За Маулом последовал Петти по двум другим обвиняемым. Говорил он еще хуже и дольше: Квинборо большую часть дремал. Когда я встал, но нет, не буду — слишком болезненно. Пытался взывать к разуму — не помогло, пытался вызвать к чувствам, к победам, ранам, репутации — не помогло. Я почти охрип и едва ли мог последовательно мыслить. Упор сделал на том, что Обри не продавал на подъеме рынка в отличие от других и закончил совершенно искренне: "Самым болезненным моментом в моей жизни станет тот, если я сегодня обнаружу, что лавровый венок, возложенный полной опасности и почета жизнью, окажется сорван вашим приговором". Но и это не помогло — немногие бодрствовавшие присяжные пялились на меня, как треска на столе. Когда я сел, разрушив дело, часы показывали три утра. Мы заседали восемнадцать часов, и в конце концов Квинборо объявил заседание закрытым без заслушивания наших свидетелей.

— Восемнадцать часов. Иисус, Мария и Иосиф!

— Да, а утром в десять мы снова были там. Чувствовал я себя так, что едва мог ковылять или хрипеть. Свидетели защиты много времени не отняли. Мои предоставили только блестящий послужной список Обри, который и не оспаривался. Хотя лорд Мелвилл говорил уверенно, его слова слабо подействовали на присяжных — мало кто из них знает, кто такой первый лорд. Не нужно вообще их было вызывать — когда наши свидетели закончили свое выступление, Пирс взял ответное слово, и ему противопоставить было уже нечего. Хорошее ответное слово: он понимал присяжных, уже в общем-то проснувшихся и открытых для простых, повторяющихся аргументов. Вначале он в клочья разорвал наши речи — это оказалось нетрудно, а потом напирал на свои тезисы: нужда Обри в деньгах, внезапно открывшаяся возможность, сделки сразу по прибытии в Лондон, запустившие в оборот миллионы и затронувшие всех присутствующих, и конечно, очевидное признание вины сбежавшими обвиняемыми. Потом лорд Квинборо подытожил результаты — это заняло три часа.

— Это судья с бородавкой на лице, которого я утром видел в ратуше?

— Да

— Он вообще разумный человек?

— Когда-то был им. Редко становятся судьями без достаточного ума. Но, как и многие другие, на своей должности он поглупел, стал тупым, своевольным, заносчивым и невыносимо самовлюбленным. На этот раз он приложил экстраординарные усилия, призвав все свои способности — он же громогласный тори, шанс разгромить радикалов для него сладкий нектар. Пусть он увяз в невыносимых банальностях и повторах, но целей своих добился.

Еще один приступ кашля, чихания и общей слабости овладел Лоуренсом. По его завершении Стивен устроил адвоката на взбитых подушках, и последний едва слышно прошептал:

— Не буду вдаваться в детали, прочтете протокол. Но в отношении Обри это был самый печальный итог, какой я когда-либо слышал. Квинборо счел всех обвиняемых виновными, засунул Обри в общую кучу, пропустил все аргументы в его пользу или лишь слегка затронул их с очевидным скепсисом и подчеркнул каждую неблагоприятную деталь.

Он практически приказал присяжным вынести обвинительный приговор. Когда они удалились, я написал Обри записку, посоветовав готовиться к худшему. Он кивнул — полностью держал себя в руках, угрюмый, но не потрясенный или растерянный. Его не потрясло, и когда присяжные, вернувшись где-то час спустя, вынесли вердикт "Виновен". Он пожал мне руку и поблагодарил за усилия. В ответ я едва ли выдавил хоть слово. Увижу его снова на оглашении приговора двадцатого числа.

— И каково же будет наказание, как думаете?

— Надеюсь, искренне надеюсь, что всего лишь штраф.