Хорош был незваный гость: чрево тугое, губы масляные, голос зычный. Парчовый халат облекал плотную фигуру, на голове — круглая соболья шапка, ноги в сапогах с загнутыми носами, на руках перстни, да всё с яхонтами. Нукеры по сторонам стоят с кривыми саблями, так что, не подступишься.

Гостю, хоть он и незваный, ковры постелили, подложили под седалище пуховые подушки, вытащенные из придАных сундуков. Попробуй не уважь такого, так и головы лишишься.

— Чем угощать будете? — спросил гость.

— Что есть в печи, все на стол подадим, — с поклоном ответил староста.

— Давай поскорей, а то я ждать не люблю.

— Мы со всей готовностью, а вы, будьте добры, скажите, что откушивать изволите?

— Наша невестка всё трескат, — русской пословицей ответил гость. — Мёд и то жрёт.

Никто не засмеялся, люди молча ждали.

Две женщины расстелили на земле скатерть, принесли ковриги хлеба и парное молоко прямо в подойнике.

Степняки пресного молока не едят, ждут, пока скиснет, но этот, видать, не их крови, выдул весь подойник, зажевал караваем.

— Долго мне ещё ждать? Кушать хочу, жратву рубать, наворачивать! Не дадите съестного, за вас примусь.

— Так ведь готовить надо, само не сделается, кухаркам время потребно. Народ говорит, что быстро получается только щи варить да блох давить, но и для щей свой срок нужен, сами не сварятся.

— Надо будет, так сварятся. Когда я обедать желаю, всё скоро готовится. Главное, припасы взять все, какие нужны, и помнить, что стряпаешь не кому попало, а мне для пропитания и ублажения. Поняли? Тогда — марш по кухням!

Бабы убежали, словно им пятки поджаривать начали, а через три минуты уже тащили полный чугун горячих щей с убоиной, а следом и второй.

— Так-то оно лучше!

Ждали, что гость и щи выхлебает прямо из пышущего жаром чугуна, но нет, перелил щи в новенькую лохань, вместо ложки ухватил половник, но хлебать не стал, обвёл взглядом сельчан.

— Что же, никто со мной трапезы разделить не хочет? В одну глотку пихать скучновато. Не уважаете гостя, да?

— Робеем…

— А ты не робей. Кто сегодня пообедать не успел, подходи и садись напротив. Только смотри, есть со мной вровень. Пропустишь хоть одну перемену или съешь меньше, чем я, значит — недостоин. А недостойного я с потрохами сожру и костей не сплюну.

Тут уже народ заробел вдвое против прежнего.

— Ну? — гость стукнул половником о край лохани. — Мне самому сотрапезника выбирать? Так я живо…

Народ попятился. Уж больно обещание незваного гостя было похоже на правду. И только из самых дальних рядов вышагнул драный мужичок-загуменник. Кто он такой, откуда взялся в селе — никто не знал. Просто был мужик сам по себе — и всё тут. Обитал в ничейной заброшенной баньке, не имел ни кола, ни двора, ни голоса в миру. Порой нанимали его на батратчину, да раскаивались, поскольку работник из мужика был никудышный, никакой пользы от него, кроме порчи не видывали. Чем был жив загуменник — неведомо, здоровому мужику даже на паперти не подают.

— Эх, — сказал он, — всё едино погибать, так хоть поем вволю напоследок.

— Вот это люблю! Садись, дурачина, пируй перед кончиной!

Загуменник уселся супротив гостя, придвинул поближе лохань. Посудина была равна той, что незваный гость себе выбрал, только как следует пользованная. А где новых на всех набрать? Хотя, что в этой лоханке кухарка заводила, только сама кухарка и знает. Сполоснула лохань, и довольно, для загуменника сойдёт.

— А что, — спросил мужик, переливши щи из второго чугуна с лохань, — ежели ты меня переешь, такое дело оговорено. А ну как я тебя объем, что тогда?

— Этому не бывать.

— Всё-таки… Чем чёрт не шутит, пока бог спит.

— Тогда я тебя всё равно сожру.

— Понятненько. Давай, жри. Токо, смотри, не подавись. И вот, ещё… ты молоко пил, а мне не дадено.

— Обойдёшься. Молоко мне дали для разгона, а то сухая ложка рот дерёт.

— Как скажешь. Я могу и без разгона. Ну, что, начинаем щи есть, пока не остыли?

Рот у тощего загуменника оказался широченный, так что лохань со щами он охоботал вровень с толстопузым гостем.

Заполошные стряпухи приволокли мгновенно испёкшийся пирог с горохом и второй — с грибами. Гость кривым ножищем располовинил пироги, захрустел прожаристой корочкой.

— Куски-то неравные, — заметил сотрапезник. — Жадничаешь ты, барин, себе больше тянешь. Как бы мне не оголодать, с тобой рядом сидючи.

— Ты в чужом рту куски не считай, — гость сыпал русскими пословицами, словно с ними и родился. — Большому куску рот улыбается. А ты, ешь пирог с грибами, да держи язык за зубами.

— Моё дело — смиренное, — согласился мужик. — Сиротский кусок получу, подольше продержусь супротив вашего аппетитства.

Принесли миски с овсяным киселём и новые подойники молока. Сейчас всё село не ко времени занималось дойкой.

Объедало и Подъедало придвинули к себе миски, пустили по серой глади киселя молочные реки, принялись хлебать. Тут половником не управиться, и через край не глотнёшь, в таком деле нужна деревянная ложка, и поздоровей, резанная на заказ.

— Бедно кормите, — прочавкал гость, орудуя ложкой.

— Сыр уже выкапывают, — кланяясь, объяснился староста. — Дочери на свадьбу берёг. А рыбаки с сеткой на пруд отправились.

— Что ты про сетку талдычишь? Пруд спустить тебе лень, чтобы разом всю рыбу взять? Пошевеливайся, давай.

Горшки с пареной репой опростали во мгновение ока, а там доспели жареные в сметане караси из спущенного пруда и обещанный сыр. Сыр в деревне бывает двух видов: простой и сычужный. Простой от творога мало отличается, только его не творят, а делают из сырого молока. С простым сыром пекут солёные ватрушки, до которых очередь ещё не дошла. Иное дело — сыр сычужный. Он делается, только когда на Покров режут бычков. Молоко, створоженное сычугом, сбрасывают на рединку, дают стечь сыворотке, выдерживают под гнётом, затем обмазывают свежим коровьим навозом и закапывают в землю. Яму роют на три аршина, как для могилы. Там сыр созревает, год, а то и два. Немудрено, что так просто трудящий человек сыр не ест, а только на свадьбу или поминки. Сырная голова получается в полпуда весом, нож такую не берёт, режут её лесой из конского волоса. На свадьбе сыром гостей обносит невеста, а гости смотрят, как она будет корку срезать. Ежели толсто, то не бережливая хозяйка получится, которая любое богачество может растранжирить. А ежели так тонко, что гостей готова навозом угостить, то из такой получится скареда и такая скопидомка, что не приведи судьба. Во всяком деле нужна своя мера.

На этот раз сырную голову разделывали мастерицы, что на поминках стараются. Оно и понятно, объели деревню начисто, хоть в могилу ложись.

Сыр был подъеден до последнего ломтика быстрее, чем люди вспомнили, каков он, сыр, на вкус.

Притащили огромнейшую драчёну из полусотни яиц. Делить снова взялся гость.

— Опять неровно делишь, — заметил загуменник, провожая завистливым взором большую долю.

— Не шуми при браге, а то к пиву не позовут, — предупредил незваный гость. Потом он обвёл мутным взором собравшихся и спросил: — Как же так? Корчма в селе есть, солодовые сараи за околицей стоят, а пива человеку пожалели? Всухомятку питаюсь!

— Катят бочку! — с надрывом выкрикнул корчмарь. Богатея можно понять: бочка была сорокавёдерная, и судьба ей прочила быть выпитой сегодня до дна.

С гвоздём пирующие заморачиваться не стали, вышибли днище — и все дела. Испили по три ковша пенного, затем гость обвёл слегка осовевшим взором покорную толпу и объявил:

— Теперь начинаем кушать всерьёз! Коль пошла такая пьянка — режь последний огурец! Несите, что у вас для меня запасено.

Запасён оказался гусь с квашеной капустой и мочёной брусникой. Гусь также был разделён своеобычно, словно в известной сказке, только делил птицу не мужик, а барин. Себе взял ножки, крылышки вместе с грудкой, жирную гузку и длинную гусиную шею, вместе с головой. Остальное отдал загуменнику. Поглядеть спроста, так мужику кусок больший достался. Иной дурак, пересказывая сказку, может ляпнуть, будто мужик взял себе всего гуся. А на деле там полакомиться нечем, все мясистые куски съедены, недаром в народной сказке делильщик говорит: «Я мужик глуп, мне глодать круп». Загуменник, слова не сказав, придвинул свою долю и захрустел гусиными рёбрышками.

— Что же ты делёжкой не возмущаешься?

— Когда я ем, я глух и нем, — отозвался загуменник, доказав, что и ему русские поговорки не чужды.

После гуся была уха с налимьими печёнками, наглядно показавшая, что не только караси водились в осушенном пруду.

— Рыбка ищет, где глубже, — изрёк по этому поводу гость, — а человек, где лучше. А то придумали замшелую мудрость: Щи да каша — пища наша. Нет, ты мне тех же щей, да погуще влей. Хозяин, что у тебя на следующую перемену?

— Бараний бок с гречневой кашей, — ответил староста, которому было смертельно жалко загубленного бяшки. По совести говоря, бяше бы ещё побегать на воле, нагуливая бока, ныне начинённые гречкой. Но пришла беда — отворяй ворота. А уж такие ворота, как глотка незваного гостя, всё сквозь себя пропустят и добавки потребуют. Да и свой невидный мужичонка тоже под стать пришёлся. Мужицкое горло, что суконное бёрдо — всё мнёт.

— Свининки бы, — напомнил гость, отваливаясь от блюда, на котором ничего, кроме обглоданных костей не осталось.

— Свинью уже палят, — сообщила одна из поварих. — Для начала будут кровяные колбасы, расстегаи с потрошками и холодец с хреном.

— С хреном — это хорошо, — заметил загуменник. — У меня этого хрена вокруг баньки страсть, сколько растёт, ешь — не хочу. Только ведь голимым хреном стомах не набьёшь, мясца надо.

Впервые незваный гость посмотрел на сотрапезника с подозрением, но привычки брать себе порцию побольше не оставил.

Умявши гору жареной свинины, гость сипло объявил:

— Прогул во пиру! Чего-нибудь лёгонького покушать.

— Прогул, так прогул, — загуменник был на всё согласен. — Давай-ка нам, братец, редьки с квасом, мочёных яблок, небось, с прошлого года остались, плюшек с маком…

— Чёрен мак, да бояре едят, — подтвердил гость.

— …а к ним яблочной смоквы, вели поискать по погребам, должно, сохранилась у кого, а на запивку сыты и сливового узвара. Да пряничков подай имбирных.

— Имбирных по нашему убожеству не водится. Наши пряники аржаные с патокой.

— Что с тобой делать, волоки с патокой. Да подумай, чем будешь потчевать основательным, после прогула.

Странно было слышать подобные распоряжения от загуменника, которого прежде и за человека не считали. А теперь, надо же, уселся за панский стол и командует.

После прогула в ход пошла ячневая каша со шкварками и пшённый кулёш с куриными пупками. Сами куры, числом десять штук уже скворчали на противне.

— Наконец, кашки дали, — радовался загуменник, — а то без каши в еде основательности нет, то ли ел, то ли так сидел. Конечно, гречишная каша была, но это как бы и не каша. В былые времена гречишными крупами люди не питались, а только скотину кармливали. Ещё бы толоконца дали, так и совсем ладно было бы.

Неприметно разговор переходил к мужику, а незваный гость больше сидел, отдуваясь, лишь сипел на всякое блюдо:

— Давай, и побольше.

Нашлось и толокно, а за ним малосольные огурчики с конопляным соком.

— Гриб да огурец в животе не жилец, — выговорил гость и громко рыгнул.

И тут подошло время блинов. Во всех дворах уже дымили таганки, и хозяйки ворочали тяжёлые чугунные сковороды, выпекая блины: простые, и с припёком, и кружевные на кислом молоке. Тарели и подносы со стопками блинов двинулись на площадь, где длилось пиршество.

Богатеи вкушают блины с икрой, паюсной и зернистой, с балыком и другими дорогущими наедками. А наш брат, крестьянство, даже зажиточное, радуется, коли удаётся полить стопку блинов коровьим маслом или намазать блин мёдом.

Мёд в сотах и откачанный в обливных горшочках, масло комками, как оно отпахталось мутовкой, или топлёное — в глиняных мисочках, всё было принесено и ждало едоков. Пирующие хватали разом по пять блинов, макали в масло, мёд, сметану, которой малость оставалось после жарки карасей. Богатым было село. Нищим оно станет после сегодняшнего пира.

— Ещё оладушки будут с толчёной клюквой, — сообщил напарнику тощий.

— В чём у них с блинами разница?

— Блин пекут на сухой сковороде, а маслят потом, маслом чухонским али сметанным. А оладьи не пекут, их жарят на постном масле. Льняное или конопляное масла не годятся, они слабить начнут. Нужно подсолнечное. Маслобойка в селе есть, подсолнечник сеют. Не на семечки же, столько не перелузгаешь. Значит, есть маслице, а за ним будут и оладушки.

— Для меня разницы нет. Что в лоб, что по лбу. Вали кулём, в брюхе перемешается.

— Ой, смотрите, ваше аппетитство, блин — пища чижолая, как бы вреда не приключилось с перееду.

Как бы в подтверждение своих слов, загуменник притянул новую стопку блинов, ухватил немалую пясть, обортал в меду, принялся жевать, роняя янтарные капли на подёвку.

Незваный гость тоже придвинул тарель, скатал в трубку с полдюжины блинов, обмакнул в сметану, сунул в пасть и вдруг замер, не дожевав.

— Что это с вами приключилось? — спросил загуменник. — Никак накушались?

— Ещё давай! — прочавкал гость набитым ртом. — Ватрушек не вижу, кулебяки, творожников. Оладьи давай — и побольше! Хай утроба треснет!

В брюхе жрущего глухо затрещало, словно взорвался заряд с картечью, из-под халата часто закапало, глаза гостя остекленели, вся фигура обмякла. Недожёванный блин языком сполз на бороду. Так оно и бывает: у нормальных людей первый блин комом, а у обжоры — последний.

— Ай! — воскликнул загуменник. — Шкода-то какая! Никак у бедолаги брюхо расселось. Накаркал на свою голову. Но могуч дядя, до последнего жрал, остановиться не мог. Однако, по-моему, вышло, я его переел. А почему так получилось? Гость ваш жадный, а я — голодный. Голод завсегда жадность переест. Хоть книги святые раскройте, там написано: тощие коровы тучных поприели, а голодными остались. Тучный гость обещал меня сглотнуть и костей не сплюнуть, да не вышло. Видно мне придётся обещания выполнять.

Загуменник протянул жилистую руку, какой только трудиться и трудиться, ухватил былого сотрапезника за ворот парчового халата, вздёрнул на воздух. Рот мужика и без того большеватый для исхудалого лица, распахнулся неимоверной пастью с двумя рядами чёрных порченых зубов. Незваный гость канул в эту пасть, что в прорубь, а следом отправились нукеры, так и не обнажившие сабель и не изменившие бесстрастного выражения лиц.

По толпе прошёл стон.

— Струхнули? Что вам меня бояться? Мы с вами сколько лет бок о бок жили, только у вас каждый день на столе хлеб до соль водились, а я голодал!

— Так кто тебе велел? — выкрикнули из толпы. — Работал бы, и всё бы у тебя было.

— Ха! Работать — ишь, что захотели? От работы кони дохнут. Ты меня за так пропитай. Я прежде не работал и впредь не стану. Знаете, как говорят: будет день, будет пища. Вот он мой день, настал. Что встали? Обед не кончен. Ну-ка, живой ногой, что в закромах, то и на столах. У вас ещё ни одной коровы не зарезано, а думаете, меня накормили? Так индюк тоже думал, да в суп попал. Я теперь у вас жить стану, как сыр в масле кататься, пока всю деревню не поприем, и с ребятами, и с жеребятами. А там к соседям отправлюсь, за семь вёрст киселя хлебать.

— Ты не круто загибаешь? — из толпы вышел крестьянин, что и прежде перечить пытался. Лицо сурово, в руках — вилы-тройчатки.

— Ты меня, никак, пугать собрался? — удивился ненакормленный Голод. — Так меня не то, что вилами, меня и пикой не проткнуть, саблей не порубать, пушкой не пришибить. Я от таких делов только крепну.

Голодный загуменник вернулся к недоеденным блинам.

— Кто ж тебе сказал, что тебя протыкать собираются? Вилы не для смертоубийства нужны, а для работы. От голода другого средства кроме работы не придумано. Буду тебя вилами со всем бережением с боку на бок поворачивать. Сам, поди, поворотиться уже не можешь.

Крестьянин зацепил рогами за рваный армяк, повалил захребетника на бок. Упавший разинул зубастое хайло, но с боков подступили ещё двое работников с цепами в руках.

Шурх! — деревянные била обрушились сверху.

— Дружней, ребятушки! Не бить, а выколачивать и, главное, без злобы. Работа злой не бывает.

Захребетник визжал, извивался, норовил цапнуть работников за ногу, но вилы аккуратно укладывали его под удары молотильщиков. Летела пыль, кострика, солома и всякий дребезг. Вот уже нечего стало укладывать наподобие снопа, и на площади стало, что на току — хоть шаром покати.

Один из стариков подошёл, запустил руку в кучу трухи.

— Ничего нет, ни единого зерна, только мякина.

— Не беда, — ответил другой. — Мякину запарим и свиньям скормим. В хозяйстве всё пригодится.