Denis Thériault

Le Facteur Émotif

Улица Буковая по большей части была засажена кленами. Внешне она представляла собой двойной ряд домов в три-четыре этажа с наружными лестницами. Всего таких лестниц на ней было сто пятьдесят, а ступенек в них — тысяча четыреста девяносто пять. Билодо это хорошо знал, потому как сосчитал их уже не раз и не два, каждое утро топча башмаками. Тысяча четыреста девяносто пять ступенек в среднем по двадцать сантиметров каждая, всего двести девяносто девять метров. Если брать в высоту, то это в полтора раза выше, чем Плас-Виль-Мари[1]. По сути, он день ото дня, и в дождь, и в снег, взбирался на Эйфелеву башню, не говоря уже о том, что потом ему приходилось спускаться обратно. Такой марафон по вертикали Билодо отнюдь не считал подвигом. Для него он был чем-то сродни преодолению трудностей, без которых жизнь казалась бы слишком скучной. Считая себя в душе спортсменом, он питал чуть ли не родственные чувства к мастерам спортивной ходьбы, этим горделивым атлетам, преодолевающим огромные расстояния, и порой сожалел, что среди дисциплин, требующих выдержки и выносливости, нет восхождения по лестницам. В категории 1500 ступеней или, скажем, 250 метров вверх-вниз он показал бы весьма неплохие результаты. Если бы преодоление ступенек входило в программу Олимпийских игр, у него были бы все шансы не только в них участвовать, но и взойти на высшую ступень пьедестала почета.

Пока же он работал почтальоном.

Ему было двадцать семь лет.

Вот уже пятый год Билодо обслуживал один и тот же участок в спальном районе Сен-Жанвье-дез-Ам, куда и сам переехал, чтобы быть поближе к работе. Все эти годы он честно трудился и взял отгул только раз — когда хоронил родителей, погибших в результате аварии фуникулера в Квебеке. Его вполне можно было назвать прилежным сотрудником.

По утрам он сначала направлялся в почтовое отделение и разбирал дежурную корреспонденцию — раскладывал конверты и посылки в порядке следования домов на улицах и упаковывал в пакеты, чтобы коллега на грузовичке развез их по установленным по всему маршруту закрытым ящикам. Эту трудоемкую и нудную работу Билодо всегда делал с особым тщанием. Он разработал собственный метод сортировки, положив в его основу приемы, которыми пользовались крупье, раздавая в казино карты, и метатели ножей: конверты, будто посланные со смертоносной точностью клинки, срывались с его рук, летели в цель и ложились в нужные ячейки. Промахи случались редко. Необычная ловкость позволяла ему управляться раньше других, что было очень кстати, потому как позволяло побыстрее улизнуть. Покинуть душное помещение, выйти на простор, вдохнуть полной грудью, ощутить аромат нового дня и зашагать по утренним улицам, наслаждаясь свободой и радуясь, что больше никто не стоит над душой со своими ценными указаниями — ничего более волнующего в своей жизни Билодо не знал.

Конечно же порой ему приходилось несладко. Были ненавистные официальные уведомления, которые кому-то нужно было доставлять, боли в спине, растяжения связок, другие легкие травмы; летом донимал удушающий зной, осенью — дожди, будто пронизывающие насквозь, зимой — гололед, превращавший город в скользкий каток, и холод, порой такой же кусачий, как и собаки, которых молодой почтальон считал своими естественными врагами. Но моральное удовлетворение от осознания того, что ты нужен людям, с лихвой компенсировало все эти недостатки. У Билодо было чувство, что он принимает участие в жизни квартала и играет в ней роль пусть и незаметную, зато необходимую. Разносить почту для него было важной миссией, которую он добросовестно выполнял, со знанием дела внося посильный вклад в поддержание порядка во Вселенной. И не поменялся бы местом ни с одним человеком в мире. Разве что с другим почтальоном.

Как правило, Билодо обедал в «Маделино», ресторанчике, расположенном недалеко от почты, и после десерта всегда выкраивал минутку для каллиграфии — искусства красивого письма, которому он предавался как настоящий энтузиаст. Он вытаскивал тетрадь для упражнений и ручки, устраивался за стойкой и переписывал несколько строк из газеты или меню. Одержимый хореографическими выкрутасами кончика пера на бумаге, он вольтижировал пышными унциалами и старательно выводил готические символы, с удовольствием отождествляя себя со славными средневековыми писцами-монахами, которые жили только чернилами и холодной водой, портили зрение, отмораживали пальцы, но при этом согревали душу. Коллеги по работе Билодо совершенно не понимали. Они вваливались в «Маделино» шумной толпой, поднимали его каллиграфические усилия на смех и называли их каракулями. Билодо не обижался, ведь они были его друзьями, и если их и можно было в чем-то обвинить, то лишь в невежестве. Если ты не такой же ярый, просвещенный адепт, то разве тебе дано вкусить тонкую красоту штриха и хрупкое равновесие пропорций, определяющих изящно написанную строку? Единственным человеком, способным это оценить, была официантка Таня. Очаровательная и всегда приветливая, она, казалось, проявляла к его занятиям неподдельный интерес и обнаруживала в них красоту. Молодая женщина наверняка была впечатлительна, Билодо ее очень любил и оставлял щедрые чаевые. Будь он чуть повнимательнее, от него не ускользнуло бы, что она нередко бросала на него взгляды, стоя у кассы, а подавая десерт, ставила на стол самый лакомый кусок пирога. Но он ничего этого не видел. Или, может, не хотел видеть?

После того как в его жизни появилась Сеголен, Билодо больше не обращал на других женщин никакого внимания.

Билодо жил на десятом этаже башни в украшенной плакатами к кинофильмам двухкомнатной квартире, деля ее с золотой рыбкой по прозвищу Билл. По вечерам играл в «Хало 2» или в «Хранителя подземелья», потом что-нибудь готовил под звук работающего телевизора и ужинал. И никуда не ходил, разве что по пятницам, когда уж совсем не мог отвязаться от Робера. Робер работал вместе с ним, отвечал за выемку почты и был его лучшим другом. Почти каждый вечер он где-то тусовался, но Билодо соглашался пойти с ним редко, потому что не любил утопавшие в дыму ночные заведения, полуподпольные танцульки под оглушительную музыку в стиле «техно» в заброшенных ангарах и стрип-клубы, куда приятель вечно старался его затащить. Он предпочитал сидеть дома, вдали от суеты этого мира и женских седалищ, и уж тем более, когда в его жизнь вошла Сеголен.

Своими досугом он мог распорядиться куда лучше. Дома вечером у него было много занятий. Посмотрев телевизор и вымыв посуду, Билодо закрывал дверь и предавался своей тайной страсти.

Билодо был не такой почтальон, как другие.

Среди тысяч бездушных бумаг, которые он разносил адресатам, время от времени ему попадались личные письма, все более редкие и уникальные в наш век электронной переписки, и от того еще более очаровательные и удивительные. В такие моменты Билодо испытывал примерно те же чувства, которые охватывают золотоискателя, когда он обнаруживает в своем сите самородок. Такие письма он не доставлял. Вернее, доставлял, но не сразу. Он приносил их домой, пропаривал и вскрывал. Вот что его так занимало по вечерам в сокровенной тишине квартиры.

Билодо был почтальоном любопытным.

Сам он ни от кого писем не получал. Молодой человек конечно же был бы только рад, но, чтобы переписываться, у него не было ни близких родственников, ни знакомых. Когда-то он попытался писать самому себе, но ничего, кроме разочарований, не испытал и постепенно бросил. Он в этом попросту не нуждался, потому как ему и одному было не скучно. Его куда больше привлекали чужие письма. Настоящие послания, написанные настоящими людьми, предпочитавшими змеиной холодности клавиатуры и мгновенной передаче через Интернет чувственный акт написания от руки и дивную истому ожидания. Для них это был осознанный выбор, и Билодо догадывался, что они поступали так из принципа, чтобы не подчинять привычный образ жизни гонке со временем и стремлению к быстрейшему результату.

У него хранились уморительные письма, которые Дорис Т. из муниципалитета Марья на острове Гаспе писала своей сестре Гвендолине, чтобы сообщить местные сплетни; горестные послания Ричарда Л., отбывающего срок в тюрьме Пор-Картье, адресованные его сынишке; пространные мистические эпистолы проживающей в Римуски монахини Реджины из конгрегации сестер Святой Розарии ее старой подруге Жермене; милые эротические сказки, которые молоденькая медсестра Летиция Д., временно сосланная на берега реки Юкон, отправляла своему жениху, томившемуся в одиночестве; а также странные цидулки, в которых таинственный О. учил некоего Н. безопасно вызывать духов. Писали отовсюду и обо всем, близкие родственники и дальние знакомые: дегустаторы пива обменивались мнениями, дальнобойщики сообщали новости матерям, железнодорожные машинисты на пенсии жаловались на болячки. Были чересчур бодрые письма, которые военные слали из Афганистана женам, сходившим с ума от волнения; тревожные послания дядюшек племянницам с призывом ни за что на свете не выдавать их тайн; прощальные слова, которые цирковые акробаты направляли из Лас-Вегаса бывшим возлюбленным; и даже петиции, настолько пропитанные ненавистью, что она, казалось, так и норовила выпрыгнуть из конверта. Но больше всех было писем о любви, потому как это чувство оставалось самым общим знаменателем, темой, объединявшей большинство тех, кто решил взяться за перо, причем не только в день Святого Валентина. Во все времена отвергнутая любовь подавалась под самыми разными соусами в виде писем, то пылких, то вежливых, то кокетливых, то целомудренных, то безмятежных, то драматичных, порой жестоких, часто поэтичных, трогательных, когда их писали простыми словами, и холодных, когда смысл скрывался между строк, за завесой безобидных слов, да там и терялся.

Прочитав очередное письмо и насладившись каждой его буковкой, Билодо снимал с него ксерокопию, помещал в соответствующего цвета папку и клал в несгораемый шкаф. Оригинал же ловко запечатывал и на следующий день клал в почтовый ящик как ни в чем не бывало. Этим делом он втайне от всех занимался уже два года. Он понимал, что преступает закон, но чувство вины на фоне всепоглощающего любопытства блекло и превращалось в призрак. В конце концов, от этого ведь никто не страдал, да и он ничем не рисковал, если, конечно, соблюдать осторожность. Кому какое дело до того, что письмо доставили на сутки позже? И кто вообще узнает, что оно опоздало?

Подобным образом Билодо перехватил порядка тридцати писем, теперь составлявших целый «почтовый роман». Вторая его часть, ответы, была ему, увы, недоступна, но он с удовольствием сочинял их сам, тщательно обдумывая, но никогда не отправляя, а когда получал новое послание, то часто удивлялся, сколь точно оно соответствовало его вымыслу.

Вот так. Билодо жил по доверенности. Скуке жизненной реальности он предпочитал близкий его сердцу почтовый роман, куда более цветастый и богатый эмоциями. Из всех перехваченных посланий, составлявших его маленький, но страстный внутренний мирок, больше всех его очаровывали и пленяли письма Сеголен.

Сеголен жила на Гваделупе, в Пуэнт-а-Питр, и регулярно писала некоему Гастону Гранпре, который жил на Буковой улице. Ее письма Билодо перехватывал уже два года, и когда натыкался на новое, сортируя корреспонденцию, неизменно испытывал потрясение и священный трепет. Он незаметно засовывал его в карман куртки, спокойно отправлялся в обход по участку и только на улице давал выход охватившему его возбуждению: крутил конверт на все лады, будто пытаясь нащупать в нем волнующее обещание. Он мог бы вскрыть его сразу и испить без остатка все содержащиеся в нем слова, но предпочитал подождать. Отказываясь от мимолетного наслаждения вкусить исходящий от него апельсиновый нектар, он клал его обратно в карман и весь день прижимал к груди, противясь соблазну, оттягивая удовольствие до вечера, до того момента, как в раковине будет вымыта посуда. И тогда наступал его час. Окурив комнату несколькими каплями цитрусовой эссенции, он зажигал свечи, ставил диск с умопомрачительным норвежским джазом, распечатывал наконец конверт, деликатно нарушал тайну сложенного листа бумаги и читал:

Почтальон будто наяву видел, как нагой ребенок барахтается в искрящейся, фосфоресцирующей воде небольшого бассейна, куда его поместили сразу после родов, как плывет то к нему, то к матери в облике сирены, которая, протянув руки, смотрит на него пронзительно синими глазами саламандры. Он не знал, что не умеет плавать, не подозревал, что вода опасна и что в этой чуждой стихии можно утонуть. Нет, он об этом не думал, а лишь повиновался инстинкту, видимо не разучившись еще с прошлой жизни, закрывал рот и просто плыл. Этого маленького дельфинчика, этого сморщенного новорожденного гномика Билодо видел перед собой очень отчетливо — видел, как он покачивается на ласковой волне, как ныряет и как из его ноздрей вырываются пузырьки воздуха. Это было так неожиданно, странно и трогательно, что губы почтальона расплывались в улыбке, он представлял, что плывет рядом с малышом в том же бассейне, и слышал в ушах шум воды. Мощь этих коротких строк и изобразительная сила странных стихов Сеголен была такова, что они, будто на фотоотпечатке, проявляли окружающий мир, и человек тут же начинал его чувствовать.

Ничего другого в письмах с Гваделупы не было. Лишь неизменный лист бумаги с одним-единственным стихотворением. Немного, но в то же время удивительно щедро, ведь в этих строках было больше, чем в ином романе, они надолго западали в душу и заставляли ее трепетать. Билодо учил их наизусть и утром, направляясь на работу, без конца про себя повторял. Все они хранились в верхнем ящичке его прикроватного столика, вечером он любил их разложить, будто окружив себя магическим кругом, и перечитывать, перечитывать…

Стихи Сеголен — такие разные, но совершенно одинаковые по форме. Всегда только три строки: две по пять слогов и одна семь. В общей сложности семнадцать, не больше и не меньше. Каждый раз одна и та же загадочная структура, будто речь идет о каком-то тайном коде. Подозревая, что подобное постоянство преследует некую строго определенную цель, Билодо терзался неизвестностью до тех пор, пока в один прекрасный день, после нескольких месяцев смутных предположений и догадок, не раскрыл наконец эту тайну. Это произошло в субботу утром, когда он завтракал в «Маделино» и читал в какой-то газете раздел «Досуг»: увидев вверху страницы три строки, будто образующие небольшое стихотворение, он чуть не подавился кофе. Сам стишок представлял собой ироничный комментарий к новостям, ничем примечательным не отличался, не шел ни в какое сравнение с крупицами вечности, вышедшими из-под пера Сеголен, но при этом состоял из трех строк — двух пятисложных и одной семисложной. Все объясняло название рубрики: СУББОТНЕЕ ХАЙКУ. Билодо побежал домой, схватил словарь, полистал его и нашел искомое слово:

ХАЙКУ, или ХОККУ: сущ. ср. р. (1922) — классическое японское трехстишие, состоящее из двух опоясывающих пятисложных стихов и одного семисложного посередине.

Вот оно что. Вот что представляли собой стихи из Гваделупы. Потом Билодо несколько раз ходил в библиотеку, прочитал не один труд, посвященный хайку, и познакомился с переводной японской литературой, в том числе с такими известными поэтами, как Мацуо Басё, Танеда Сантока, Нагата Кои и Кобаяси Исса, но ни одна из их работ не произвела на него такого впечатления, как стихи Сеголен: они не уносили его в немыслимые дали и не позволяли так отчетливо видеть окружающий мир.

Скорее всего, свой вклад в эту особенную магию внес каллиграфический почерк Сеголен, ведь она писала самым элегантным и изысканным английским курсивом, которым Билодо когда-либо имел счастье восхищаться, — богатым и вычурным, удивительно пропорциональным, с сочными подчеркиваниями, замысловатыми завитушками и безупречными интервалами. Почерк Сеголен был усладой для глаз, эликсиром, одой и казался почтальону апофеозом красивой до слез графической симфонии. Вычитав где-то, что манера письма представляет собой отражение характера, Билодо пришел к выводу, что душа у Сеголен кристально чиста. У ангелов, умей они писать, был бы точно такой почерк.

Билодо знал, что Сеголен работает в Пуэнт-а-Питр учительницей. А еще знал, что она красавица — благодаря фотографии, которую девушка прислала Гранпре, вероятно в обмен на его собственную, потому как на обратной ее стороне красовалась надпись: «Рада увидеть Вас хотя бы заочно. Это я с моими учениками». На снимке она стояла в окружении улыбающихся школьников, но Билодо видел только улыбку молодой женщины. Ее изумрудный взгляд обрушивался на него, разбивался, будто волна о скалу, и отдавался в душе долгим эхо. Эту фотографию он отсканировал, распечатал и поставил на тот самый прикроватный столик, в котором хранились ее хайку. Теперь он мог любоваться ею по вечерам, видеть во сне ее улыбку, взгляд, взирать на это чудо, совершать с ней романтические прогулки по берегу моря в виду острова Мари-Галант, маячившего на горизонте в лучах закатного солнца. В такие минуты ему снилось, что над их головами проносятся оранжевые облака, а волосы треплет ветер. Порой к этим ночным фантасмагориям примешивалась вселенная хайку, и тогда он грезил, как они вместе с ней срываются на эластичном канате, совершают бесконечный прыжок, погружаются в благоухающий океан и струятся среди кораллов под удивленными взорами рыб-лун, морских амфибий и акул.

Билодо влюбился. Такого с ним в жизни еще не было. Он даже не думал, что может до такой степени потерять голову. Власть, которую Сеголен приобрела над его душой, была столь всеобъемлющей, что порой ему казалось, будто он себе больше не принадлежит, но стоило ему прочесть несколько хайку, как тревога самым непостижимым образом уступала место блаженству, и он благодарил судьбу за то, что она его так облагодетельствовала, послав ему эту красавицу с Гваделупы. Его счастье омрачала лишь ревность, заявлявшая о себе каждый раз, когда он вспоминал, что свои письма Сеголен пишет другому. Прочитав очередное стихотворение, он запечатывал конверт и на следующий день опускал его в почтовую щель двери Гастона Гранпре, его соперника. И каждый раз испытывал в душе это неприятное чувство. Как этот тип с ней познакомился? Кем она для него была? Надпись на обратной стороне фотографии и общий тон стихотворений не предполагали ничего, кроме дружбы, что несколько утешало Билодо, но получал письма и был настоящим счастливчиком именно он. Почтальону несколько раз случалось видеть его на пороге дома — бородатого, с всклокоченными волосами, какого-то неухоженного, в неизменном экстравагантном красном халате. У него был такой вид, будто он всю ночь не смыкал глаз. Сумасброд с замашками сумасшедшего ученого. Эксцентричный тип в лохмотьях. Как он реагировал, когда находил на половичке очередное ее письмо? Стремился как можно быстрее испить из оазиса ее слов? А знал ли он вообще, что представляет собой такая жажда? Может, ее стихотворения совсем не позволяли ему видеть окружающий мир так, как его видел Билодо? И что он отвечал ей в своих собственных письмах?

После обеда молодой человек, возвращаясь с работы домой, порой видел Гранпре в «Маделино». Тот потягивал кофе и с вдохновенным видом что-то царапал в блокноте. Может, он тоже слагал стихи? Билодо многое бы отдал за обладание подобным даром. Он очень хотел мысленно отвечать на письма Сеголен, как и другим своим невольным корреспондентам, но чувствовал, что это ему не под силу. Ведь на ее восхитительные хайку можно было ответить лишь столь же безупречно отточенными стихами. И как Билодо было подступиться к этой задаче, если само слово «поэзия» внушало ему суеверный страх? Разве мог заурядный почтальон взять и стать поэтом? Легче страуса научить играть на банджо. Или улитку ездить на велосипеде. В самом начале он предпринял несколько попыток и даже произвел на свет жалкое подобие стихотворения, но потом ему стало стыдно, и впоследствии он уже не решался повторять этот опыт из страха осквернить сами начала поэзии и рикошетом бросить тень на священные творения Сеголен. Может, Гранпре тоже обладал этим редким даром? Может, он тоже писал хайку?

Он хоть отдавал себе отчет в том, как ему повезло? Испытывал хотя бы на четверть те чувства, которые к Сеголен питал Билодо? Да что там на четверть, хотя бы на десятую долю?

Культ, который Билодо посвятил Сеголен, дополнялся и неодолимым влечением к благословенной стране, где она родилась — природному футляру, в котором блистала эта драгоценность. Он постоянно совершал набеги на библиотечные полки с надписью «Путешествия» и часами просиживал в Интернете, с жадностью поглощая все, что касалось Гваделупы: геологическое строение архипелага, рецепты местной кухни, музыкальные традиции, производство рома, историю, рыболовную промышленность, ботанику, архитектуру — его ненасытное любопытство распространялось буквально на все. Постепенно Било-до, никогда там не бывавший, стал специалистом по «острову-бабочке». Спору нет, он вполне мог бы туда съездить, чтобы увидеть Гваделупу собственными глазами, но всерьез эту идею никогда не рассматривал, потому что был закоренелым домоседом и сама мысль о том, чтобы куда-то отправиться, внушала ему страх. Нет, Билодо не собирался в прямом смысле туда слетать: ему лишь хотелось получить подробное представление, чтобы сделать ярче свои грезы и найти им реалистичное окружение, способное подчеркнуть все достоинства Сеголен. Он будто мысленно погружался в явь, и картина представала перед его мысленным взором во всех подробностях.

Он представлял себе, как Сеголен катит на велосипеде по аллее Дюмануар, обсаженной горделивыми, царственными пальмами. Представлял, как после обеда, возвращаясь из лицея, она гуляет по Дарс, делает покупки на рынке Сент-Антуан, разглядывая под огромным шатром разноцветные прилавки, на которых высятся горы бананов и ямса, батата и красного перца, маланги и старфрутов, не говоря уже о пряностях, корице, коломбо, шафране, ванили, ямайском перце и карри, ароматы которых щекочут ноздри; о пуншах и сиропах, сладостях и плетеных корзинах, попугаях и вениках; о целительных снадобьях, заговоренной воде для благополучного разрешения от бремени, приворотном зелье, талисманах на удачу в делах или в любви, и прочих волшебных панацеях, способных утолить любые печали этого мира. Она снилась ему каждую ночь, и местом действия этих химерических фильмов, в которых Сеголен играла главную роль, была Гваделупа — ее извилистые дороги и плантации сахарного тростника; тропические леса с крутыми, обрывистыми тропинками, по бокам которых высился гигантский папоротник и звездами цвели орхидеи; и горы, похожие на человеческие головы с зелеными бакенбардами, утопающим в тумане челом и мшистыми щеками, обрамленными гроздьями водопадов. Кульминацией его видений был вулкан Суфриер, дремлющий, но по-прежнему грозный; залитые солнцем деревушки с красными черепичными крышами и кладбищами с могилами, украшенными ракушками и расположенными в шахматном порядке; карнавал, музыка, тамбурины «гвока», чертовки в красных одеждах, танцоры в пестрых костюмах, вытворяющие что-то невероятное под перестук барабанов «бола», и льющийся рекой ром. А еще — гуаявы и мангровые деревья, острова и островки, электрические скаты, парящие у самой поверхности воды, кружева кораллов, султанки, груперы, летающие рыбки, моряки со священного острова Ле-Сент с традиционными салако[2] на голове, занимающиеся починкой сетей; изрезанное побережье на севере города Бас-Тер, вечно бичуемое океаном, и тут же сменяющееся неожиданно спокойными бухточками и белыми песчаными отмелями; Сеголен, покачивающаяся на волнах бирюзового, под цвет ее глаз, моря; солнце, тут же предъявляющее на нее свои права, когда она выходила из воды, будто новая Венера, и шла по пляжу гибкой, но в то же время целомудренной походкой, а на ее груди поблескивали капельки воды и стекали вниз, на покрытый нежнейшим пушком живот.

Билодо грезил, и ничего другого ему было не надо; он лишь хотел вечно наслаждаться этими ослепительными мечта ми, испытывать экстаз от видений, которые внушали ему слова Сеголен, стремился сохранить вожделенный статус-кво, чтобы ничто не нарушало его благословенного покоя. Так оно и было — до того рокового дня, когда произошла беда.

Это случилось грозовым августовским утром. Низко нависшее небо грохотало вдали раскатами, но все не решалось излиться дождем на все, что лежало у него на душе. Билодо оставался невозмутим, потому что верил в свой прочный, непромокаемый служебный плащ. Неспешным шагом, решимость которого не могла поколебать никакая непогода, он шагал по Буковой улице, попутно взбираясь по лестницам, и вдруг столкнулся со своим другом Робером, развозившим на грузовичке посылки. Такое случалось нечасто, потому что посылки доставляли еще до того, как Билодо приступал к обходу участка. Робер сказал, что проспал, проведя бурную ночь с некоей Брендой, девушкой его мечты, которую повстречал в баре. Поздравив его с победой и всячески выразив дружеские чувства, Билодо собрался уже двинуться дальше, но Робер, которого распирало от бушующей в груди страсти, его удержал и предложил встретиться в четыре часа, пообещав при хватить с собой Бренду и ее подругу, обладающую обширным эротическим потенциалом. Билодо вздохнул — настойчивость, с которой Робер хотел найти приятелю блондинку, ему уже давно набила оскомину. Друг подвергал все новым и новым испытаниям его целибат, считая его негигиеничным, и даже в шутку дал ему прозвище Либидо. Взяв на себя роль посредника, Робер старался подсунуть Билодо в постель все, что только шевелится, тусовался от его имени на сайтах знакомств и публиковал в рубриках объявлений модных газет фривольные призывы с его номером телефона. Все это было Билодо неприятно, он боялся отвечать на звонки, его голосовая почта была вечно забита сообщениями, но обижаться за это на Робера не мог, потому как знал, что друг руководствуется самыми благими намерениями. Разве он так старался не для того, чтобы ему помочь? Да, может, чересчур, что вполне соответствовало его характеру, но разве это мешало ему оставаться лучшим на всем белом свете другом? Било-до любил его таким, какой он был: с грубостью, эгоизмом, лицемерием, стремлением вечно ловить миг удачи, патологическим враньем и скверным запахом изо рта. Но хотя он и склонен был прощать Роберу мелкие недостатки его характера, подобные оргии, на которых тот его без конца пытался затащить, были ему ненавистны. Робер принадлежал к категории тех, кто не так просто мирится с отказом, поэтому нужно было срочно придумать предлог, какую-нибудь отговорку, которая не выглядела бы оскорбительной. Именно этим Билодо и занимался, когда разразилась гроза.

Грянул гром, будто над их головами кто-то с оглушительным хрустом разорвал чудовищный пакет чипсов, и небеса разверзлись. Хлынул проливной дождь и видимость сократилась буквально до пары метров. Робер торопливо забросил свою сумку в фургончик и предложил Билодо пересидеть ливень в машине. Считая, что грозу и в самом деле лучше переждать, почтальон согласился и стал огибать машину, чтобы сесть на пассажирское сиденье. В этот момент его внимание привлек крик. Билодо повернулся и увидел через дорогу Гранпре, того самого типа в неизменном домашнем халате, которому адресовала свои письма Сеголен. Открыв зонт, тот спускался по ступеням с балкона второго этажа, размахивая зажатым в руке письмом и наверняка желая его отправить, пока Робер не уехал. Билодо увидел, как он неосторожно ступил на дорогу, к тому моменту превратившуюся в вышедшую из берегов реку. Не посмотрев даже по сторонам, он побежал к ним, то и дело окликая, и не увидел грузовика, стремительно мчавшегося в струях дождя. Билодо махнул Гранпре рукой, предупреждая об опасности, грузовик отчаянно засигналил, но было слишком поздно — завизжали тормоза, колеса на мокрой дороге пошли юзом, послышался глухой удар. Грузовик, казалось, в то же мгновение застыл на месте, будто сообщив всю свою кинетическую энергию Гранпре, который взметнулся в воздух, будто огромная тряпичная кукла, пролетел десять метров и с утробным звуком грохнулся на тротуар.

Вокруг стали останавливаться машины. Вселенная будто застыла. Несколько мгновений слышались лишь рокот сбавляющих обороты двигателей и гул дождя, вгрызавшегося в асфальт и барабанившего по железным каркасам. Гранпре превратился в безжизненную массу, которую можно было бы принять за потерянный кем-то тюк белья, если бы не сотрясавшие его жуткие конвульсии. Робер отреагировал первым и бросился вперед. Вслед за ним побежал и Билодо. Они присели рядом с Гранпре, который лежал в неестественной позе с торчащими под нелепыми углами конечностями. По его спутанной бороде обильно струилась кровь, смыть которую был не в состоянии даже ливень. Бедолага был в сознании. Глазами, в которых плескался дождь, он с видом человека, все еще не верящего в случившееся, посмотрел сначала на Робера, потом на Билодо. Его ресницы трепетали как крылья бабочки. В руке он по-прежнему сжимал письмо, которое так хотел послать — письмо, адресованное Сеголен.

В ливневой канализации ревела вода. Гранпре угасал. Он отчаянно пытался сделать глоток воздуха, и Билодо даже показалось, что ему это удалось, что он задышал, но в этот момент умирающий как-то странно всхлипнул. К своему изумлению, Билодо понял, что он смеется. Да, это действительно был смех — бесцветный, призрачный, тленный. Билодо вздрогнул и осознал, что его окружают люди, других свидетелей этой сцены тоже обескуражило это зловещее фырканье, вырывавшееся из агонизирующей гортани. Гранпре еще немного посмеялся, будто над какой-то жуткой шуткой, затем закашлялся, разбрызгивая во все стороны кровавые брызги, подавился и затих. Потом каким-то чудом повернул голову, посмотрел на окровавленное письмо в своей руке, и его пальцы судорожно сжались на конверте. Гранпре закрыл глаза, сцепил зубы, сделал над собой неимоверное волевое усилие, из последних сил стараясь не выпустить письмо, и вдруг заговорил — произнес какое-то слово, но так тихо, что услышать его могли лишь склонившиеся над ним Робер и Билодо. Разобрать было очень трудно, но им показалось, он сказал «внису…». И вдруг умер. Его зрачки распахнулись и остекленели, глаза наполнились дождем, образовав два озерца. В ушах Билодо звучала его загадочная фраза. Что означало это «внису»? Может, «внизу»? Что этим хотел сказать покойный? Почтальону вдруг захотелось перевернуть его, чтобы посмотреть, нет ли чего под ним, но потом он усомнился, что понял все правильно: может, Гранпре через мучительные хрипы хотел сказать, что вот-вот вернется вниз, в землю, и превратится в тлен? Может, он намекал на «большой прыжок» в неизвестность, на погружение в мир теней, которое ему вот-вот предстояло совершить?

В этот момент Билодо заметил, что рука покойного больше не сжимает письмо. В минуту кончины силы его оставили, конверт выскользнул из пальцев и упал в ливневый сток. Его тут же подхватил неистовый поток. Почтальон увидел, как он поплыл вниз по течению у ног зевак, вырвался из их скорбного круга, влекомый бурлящей водой, и в мгновение ока оказался у забранного решеткой люка. Билодо возбужденно ринулся вперед, расталкивая свидетелей драмы и понимая, что должен любой ценой завладеть письмом. Он побежал, протянул руку, чтобы его перехватить, до боли в суставах напряг пальцы, чуть было не поймал, но… все же опоздал на какую-то долю секунды — письмо исчезло в ливневом стоке. Он по инерции пролетел вперед, споткнулся, не удержался на ногах и упал в холодную воду. В небе полоснула молния, и в этот самый момент до него дошло: после того как чрево земли поглотило письмо, оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с Сеголен.

На следующий день Билодо шел на работу в самом мрачном расположении духа. Ему казалось, что солнце, тоже облачившееся в траур, заливает окружающий мир холодным светом черно-белого фильма. Выйдя на Буковую улицу, он остановился в том самом месте, где упал Гранпре, и с удивлением обнаружил, что на месте драмы не осталось никаких следов, даже маленькой лужицы крови. Все смыл дождь. Билодо неотступно преследовала картина исчезающего в ливневом стоке конверта. Эх, если бы он только его схватил, если бы прочел и узнал, о чем Гранпре писал Сеголен. Отправил бы он его потом? Несомненно, хотя, может, и немного оттянул бы неизбежное. Но что толку теперь об этом думать? Сеголен не получит его письма, никогда на него не ответит, и Билодо больше не придется читать ее стихотворений. Смерть Гранпре знаменовала собой конец этой бесценной переписки, которая была самим смыслом его существования. Разве в этом мире есть что-нибудь страшнее беспомощности?

Чуть позже, уже обходя участок, он подошел к двери Гранпре и привычно опустил в щель несколько счетов и извещений, прекрасно зная, что это бесполезно — корреспонденция лишь будет накапливаться по ту сторону до тех пор, пока в почтовое отделение не поступит «Запрос о приостановке обслуживания». Погрузившись в задумчивость, Билодо устроил себе мысленную экскурсию по квартире покойного, где теперь царила тишина, где время остановилось, где от пребывания Гранпре в этом мире остались лишь мебель, личные вещи, одежда, неподвижно висевшая на плечиках, несколько фотографий и записи.

В квартале смерть Гранпре не вызвала бури эмоций — его почти не знали. Таня в «Маделино» поставила гвоздику на столик, за который он обычно садился, когда приходил выпить чашечку кофе. Вот и все. «Так вот человек и живет, — подумал Билодо, — зависит от случайностей, вечно суетится, носится, как ласточка в небе, и забывают его так же быстро, как белку, непреднамеренно раздавленную на дороге».

Да, так оно и есть.

Для него будто ничего не изменилось. Билодо вставал на рассвете, шел на работу, обедал в «Маделино» и возвращался домой. Его жизнь, казалось, невозмутимо шла своим чередом, но это была одна видимость, ведь под маслянистой поверхностью моря повседневной рутины почти незаметно для него зрели перемены. Сначала заявили о себе усталость и мрачное настроение, которое он объяснял сменой времен года, наступлением осени, все более короткими днями и все более длинными ночами, но потом проявились и более серьезные симптомы: как-то вечером, тайком разглядывая ранее перехваченные письма, Билодо вдруг обнаружил, что это занятие, раньше его так волновавшее, потеряло для него всякий интерес. Его любимый «роман по переписке» рухнул на глазах, и он больше не мог черпать силы в его хитросплетениях и интригах. Драмы других потеряли всю свою привлекательность. Явившись на следующий день на работу, он обнаружил, что не может с привычной ловкостью управляться с потоком корреспонденции, только через раз попадает в нужную ячейку, и воспользовался более традиционным методом сортировки. В обход участка он отправился на двадцать минут позже обычного, надеясь, что его освежит утренний воздух, но, прошагав каких-то три километра, вдруг почувствовал, что на него навалилась усталость. А когда добрался до Буковой улицы и стал мерить шагами ее лестницы, стало еще хуже: уже на двадцать четвертой он остановился, а на последнюю поднялся лишь ценой неимоверных усилий, и то после шести передышек. Что это с ним? Может, это грипп?

Перешагнув порог «Маделино», он обнаружил, что совсем не хочет есть, хотя обычно отличался завидным аппетитом, и заказал лишь овощной суп, да и тот не доел. Принадлежности для каллиграфии почтальон доставать тоже не стал — это дело больше не находило в душе никакого отклика — и продолжил обход, надеясь наверстать упущенное время. Он пребывал в состоянии какого-то умопомрачения, что бывало с ним редко. Витая мыслями непонятно где, он, по невнимательности, попытался перейти дорогу на красный свет и чуть не оказался под колесами автомобиля. Но, ускользнув от Харибды, вскоре оказался в объятиях Сциллы — когда он опускал в ящик очередное извещение, на него набросился посаженный на цепь пес. Одноглазый, да к тому же Полифем, судя по надписи на будке, он осатанело вцепился ему в лодыжку и разжал челюсти только после того, как хозяин, прибежав на крик, отогнал его лопатой. Вот что бывает, когда против человека ополчаются боги.

После шестичасового пребывания в отделении «Скорой помощи» вопрос с укусом был решен — Билодо сделали укол против бешенства и перевязали рану. Когда вся эта плачевная одиссея наконец закончилась, на дворе уже стемнело. Он взял такси и поехал домой. Настроение было такое, будто его самого излупили лопатой, и еще больше ощущалось болезненное подергивание в ноге. Ему хотелось бунтовать, но что он мог противопоставить проклятию, обрушившемуся на него в этот день, когда все пошло наперекосяк? Оказавшись в привычном коконе, он запер дверь и, хромая, стал расхаживать взад-вперед по гостиной, не зная, как дать выход накопившейся внутри злости, затем включил компьютер и направил ярость на злобных мятежников с планеты Ксион.

Сжав в руках геймпад, он стал давить полчища тварей со щупальцами, добрался до последнего уровня, набрал рекордное количество очков, но гнев, от которого у него внутри все переворачивалось, так и не улегся. Наконец, совершенно выбившись из сил, Билодо лег в постель, залюбовался фотографией Сеголен и обрел частичку былого душевного покоя. Потом представил себе, как прекрасная наяда с Гваделупы каждое утро открывает почтовый ящик в ожидании письма от Гранпре, но оно все не приходит и не приходит. Он вдруг подумал, не написать ли ей и не сообщить ли о смерти ее корреспондента, но такой возможности у него, вполне очевидно, не было, потому что это означало бы выдать себя и признаться в преступном любопытстве. Сколько Сеголен будет ждать, перед тем как покорится судьбе?

Та же гроза, та же Буковая улица, та же трагедия, но вместо Гранпре на мокром асфальте агонизировала окровавленная Сеголен. Молодая женщина протянула к нему дрожащую руку, взмолилась, чтобы он ее не забыл… и Билодо проснулся, цепенея и задыхаясь. Возврат к реальности давался ему с трудом, ведь кошмар повторялся снова и снова, без конца навязывая эти зловещие образы. Чтобы справиться с тревогой, почтальон окружил себя написанными Сеголен хайку, образовав магический круг, призванный защитить его от копошившихся теней. Он принялся читать их вслух, будто колдовские заклинания, но тоска лишь стала еще острее — слова напрочь отказывались складываться в долгожданную музыку: едва он их произносил, они тут же растворялись в ночи и радостные видения, которые он с их помощью призывал, так и не приходили. Стихотворения вдруг поблекли и потускнели, выстроившись в ряд, будто засушенные растения в гербарии; из них ушла вся жизнь, оставив после себя лишь едва заметный аромат.

Билодо несколько раз встряхнул страницы, надеясь воскресить магию стихов, но лишь помял их. Даже слова Сеголен, и те его оставили. В это мгновение, впервые в жизни, он почувствовал, как на него обрушилось одиночество. Раньше с ним такого не бывало. Его будто накрыла гигантская волна, змеей обвилась вокруг, потащила на дно, где зияла чудовищная пропасть забранного решеткой колоссального ливневого стока, и закружила в бешеном водовороте, не обращая внимания на его судорожные попытки за что-нибудь зацепиться, до самой души обдирая кожу. Билодо вдруг с необычайной ясностью осознал, что не сможет жить без Сеголен, что просто не выживет, что для него все потеряло смысл и интерес, что и желание, и красота теперь не для него, что спокойствие и безмятежность отныне превратились в абстрактную концепцию и дрейфуют в сторону каких-то непостижимых чувств, что сам он превратился в жалкий обломок кораблекрушения, в мертвый, брошенный экипажем «Летучий голландец», который будет бороздить просторы на волнах горечи до тех пор, пока саргассовые водоросли не облепят его борта, не остановят ход, не ринутся вверх по мачтам и парусам и, в конечном счете, не потопят его своим весом и не пустят на дно.

Жуткая перспектива. Неужели эту историю ждет столь глупый конец? Неужели Билодо не должен как-то прореагировать и что-нибудь предпринять? Можно ли вообще избежать кораблекрушения? Есть ли у него спасательный круг, за который можно ухватиться, возможность одолеть собственное бессилие, средство отвратить судьбу и не позволить ей выбросить Сеголен из его жизни?

И вот тогда, в момент наивысшего отчаяния, в голову Билодо пришла мысль.

Она показалась ему такой блестящей, оригинальной, гениальной и смелой… что Билодо даже испугался и поспешил тут же выбросить ее из головы. Потому что она, эта мысль, была слишком безумной, слишком абсурдной, слишком рискованной, опасной и, в любом случае, невыполнимой. Экстравагантная, бредовая идея, рассматривать которую всерьез мог только безумец. Пока она не расцвела буйным цветом, ее нужно было как можно быстрее похоронить. Чтобы переключить внимание на что-то другое, Билодо схватил геймпад и бросился в атаку на мятежников с Ксиона, но мысль ни в какую не желала уходить, отчаянно боролась за свое существование, продолжала упорно его преследовать, царапалась ногтями о плиты пола, рвалась наружу, и Билодо, устав с ней воевать, решил обдумать ее еще раз.

В конце концов, она, эта идея, была не такой уж и сумасбродной. Да, она пугала, стоило о ней подумать, как в душе поселялся ужас, но осуществить ее, пожалуй, все же было можно. Если у него и оставался шанс не потерять Сеголен и вновь получать от нее письма, то заключался он именно в этом. Поэтому, когда за окном занялась бледная заря, Билодо поднял голову, понимая, что выбора у него нет и что он хотя бы должен попробовать.

Хруст оконного стекла приглушил большой кусок плотного ратина. Чувства Билодо обострились до предела, он замер, прислушиваясь, не скрипнула ли дверь и не завозились ли на балконах соседи, вгляделся во мрак, но все было тихо. Потом надавил на разбитый квадратик, осколки которого упали на пол. Почтальон засунул в образовавшуюся дыру руку, нащупал замок, быстро вошел и запер за собой дверь черного хода квартиры Гранпре. Да, он набрался смелости, сделал это и теперь был на месте.

В нос ударил сладковатый запах. Билодо стоял на пороге кухни. Включив карманный фонарик, он двинулся вперед, стараясь превратиться в пушинку, чтобы не идти, а порхать над скрипучими досками паркета. В помещении не было ни стульев, ни стола. Запах исходил от стойки, разделявшей кухню на две части, на которой в пакете разлагалось что-то забытое, скорее всего рыба. Из кухни Билодо прошел в коридор, пол которого покрывал какой-то мягкий материал, больше похожий не на ковролин, а на какой-то матрас. Им же были устланы и остальные комнаты. В коридор выходили три двери. Первая вела в спальню, вторая в ванную, третья в небольшую гостиную, разделенную пополам ширмой. Билодо обогнул какое-то резное, торчащее в разные стороны сооружение, зашел за ширму и увидел перед собой письменный стол, рядом с которым стояло кресло на колесиках. Убедившись, что шторы плотно задернуты, он в него уселся. Луч фонарика взлетел над столом, высветил компьютер, календарь, несколько изящных безделушек, словарь, ручки и какие-то бумаги. Просмотрев их, Билодо тут же увидел то, что искал: листы, явно исписанные рукой Гранпре. В верхнем ящике стола его ждала еще более волнующая находка: стихи покойного, хайку. Там их была целая кипа. Рядом с ними Билодо увидел оригиналы поэтических упражнений Сеголен, те самые, с которых он когда-то снял копии. А еще фотографию! В плену охватившего его волнения, Билодо залюбовался этой улыбкой, которая ласкала его душу, этим нежным взглядом миндалевидных глаз, навеивавшим ему столько грез, затем вдохнул в себя флюиды, исходившие от этих благословенных бумаг — которые когда-то держала в руках Сеголен и которые до сих пор были пропитаны ее запахом, — и прижал их к груди. Сам по себе этот момент высшего блаженства уже оправдывал риск, которому он себя подверг, но на этом его миссия не заканчивалась: Било-до стал искать дальше и заглянул в другие ящики. Больше всего на свете ему хотелось найти черновик последнего письма Гранпре, того самого, что таким подлым образом исчезло в ливневом стоке. Но продвинуться в своих поисках ему не удалось — снаружи донеслись голоса, кто-то разговаривал на лестнице. Билодо вскочил на ноги и выключил фонарь. Кто это? Соседи, поднимающиеся на верхний этаж? Или полиция, явившаяся арестовать презренного грабителя, коим он, собственно, и являлся? О том, чтобы подождать и все выяснить, не могло быть и речи: Билодо сунул за пазуху все, что только мог, и бросился бежать, по пути натолкнувшись на идиотскую резную вещицу, которая торчала в гостиной, будто бельмо на глазу. Воспользовавшись дверью черного хода, он скатился по лестнице и со скоростью звука помчался по переулку. Лишь пробежав два квартала и убедившись, что за ним никто не гонится, почтальон позволил себе сбавить темп. Чтобы не привлекать внимания, он заставил себя шагать как можно естественнее и спокойнее, хотя сердце по-прежнему выпрыгивало из груди и стучало гулко, как барабан.

Билодо долго стоял под душем, смывая потные следы своего преступления, потом сел за стол, еще раз перечитал хайку Сеголен и с восторгом обнаружил, что эти короткие стихотворения вновь обрели в его глазах былую жизненную силу. Затем, при молчаливом пособничестве Билла, просмотрел остальные украденные бумаги, в первую очередь хайку Гранпре, и нашел подтверждение своим давним догадкам: они с Сеголен состояли — до последнего времени — в поэтической переписке. Однако хайку Гранпре, казалось, очень отличались от стихотворений молодой женщины, причем не столько по форме, сколько по духу:

По сравнению с поэзией Сеголен, его стихи казались более мрачными и трагичными, но тоже порождали в голове яркие образы: несмотря на окутывавший их плотный туман, хайку Гранпре позволяли видеть и чувствовать окружающий мир. Их было около сотни. Проблема заключалась в том, что как-то их пронумеровать никто не подумал. И не было никаких указаний на то, в каком порядке он их писал или отсылал Сеголен. Поэтому понять, какие строки были последними, так и не достигшими адресата, Билодо не мог.

Он поставил оригинал фотографии Сеголен на прикроватный столик, выключил свет, лег и задумался. Первый этап плана завершен. И что теперь делать дальше? Приступить к осуществлению второго этапа? Сумеет ли он реализовать ее до конца, эту свою безумную идею?

Прошерстив в Центральной библиотеке отдел «Японская литература», почтальон откопал несколько весьма полезных, назидательных трудов и вскоре выяснил то, что всегда хотел знать о хайку, но никогда не осмеливался спросить. Принцип их написания, по своей сути, был прост: хайку базировались на чередовании незыблемого и эфемерного. Хорошее хайку в идеале должно содержать в себе ссылку на природу (киго) или на некое явление, причем не всегда связанное с человеком. Лаконичные и предельно точные, сжатые и утонченные, эти стихи выходили за рамки традиционных литературных традиций и избегали привычных поэтических приемов, таких как рифма и метафора. Искусство хайку основывалось на мимолетных впечатлениях и деталях. Такой стих мог описывать эпизод из жизни, воспоминание, сон, но в первую очередь в нем содержалась конкретика, обращающаяся не столько к идеям, сколько к чувствам.

В голове у Билодо стало проясняться. Даже переписка Сеголен и Гранпре, когда они обменивались по почте хайку, приобрела совершенно иной смысл, особый смысл: это была рэнга, так называемые нанизанные строфы, — древняя традиция, восходящая к поэтическим турнирам при дворах средневековых императоров Японии.

Все это настолько взволновало Било-до, ему так захотелось рассказать кому-то о своих открытиях, что он поделился ими с Робером, прочитав несколько стихотворений Басё, Бусона и Иссы, считающихся классиками жанра, но хрупкое равновесие фуэко, переполнявшей человека незыблемой вечности, и рюко, мимолетной эфемерности, струящейся как песок сквозь пальцы, напрочь ускользнуло от внимания друга, который усмотрел в подобных изысках лишь замысловатую форму мысленной мастурбации. Нет, он не имел ничего против японской поэзии, наоборот, даже заявил, что любит комиксы манга, но при этом добавил, что больше все-таки ценит хентай, особенно его эротический вариант, и горячо рекомендовал это аниме Билодо, не забыв снабдить соответствующим примером. В поисках собеседника, более способного разделить его интеллектуальный энтузиазм, Било-до обратился к Тане. Сначала молодая официантка почти не проявила к этому интереса, потому что в «Маделино» как раз хлынул вал посетителей, но, когда он открыл перед ней взятую в библиотеке книгу под названием «Традиционные хайку XVII века», залюбовалась каллиграфически выведенными старинными японскими иероглифами и в глазах ее зажегся долгожданный огонек. Таня согласилась, что это очень красиво, очень загадочно и очень мистично. Билодо был с этим полностью согласен: соединяя в себе изобразительные идеограммы и фонетические слоги, японская графика способствовала чрезвычайной сжатости хайку, в которых порой удавалось выразить даже невыразимое.

Это и в самом деле поэтично? Сначала Билодо подумал, что попал в самую точку, потому как ничто не символизирует Японию так, как золотая рыбка, но полной уверенности в этом у него не было. В то же время ему казалось, что он на правильном пути, ведь наряду с «легкостью, искренностью и объективностью» еще одним благородным атрибутом хайку считалось «нежное отношение к живым созданиям». Но разве сам сюжет не оставлял желать лучшего? При всем его уважении к Биллу рыбка вряд ли была самой подходящей животиной для выражения поэтических чувств. В поисках более подходящей зверушки Билодо обратил свой взор на птиц, которые обладали тем достоинством, что были самим воплощением «легкости»:

Неужели это лучше рыбки? Чувствуя, что вновь родившаяся вера в себя тает с каждым днем, почтальон ощутил всю свою никчемность и отчаялся. Знать в теории, что такое хайку, это одно, но вот уметь их сочинять — совсем другое. К тому же, литературные достоинства представляли собой лишь один аспект проблемы: невзирая на их сомнительную художественную ценность, вирши о рыбке и птице резко отличались от стихотворений Гранпре, и в этом заключался их главный недостаток. Ведь что ни говори, а ему в первую очередь нужно было сочинить стих, который во всем походил бы на творения покойного. И чтобы Сеголен ничего не заподозрила, Билодо нужно было пробраться в самые потайные закоулки его души.

Подумывая о том, чтобы провести графологический анализ записей Гранпре, Билодо раздобыл посвященную этой науке книгу. И тут же понял, что данная дисциплина основана на опыте и что подобным искусством можно овладеть лишь путем упорных тренировок. Как же определить индивидуальность Гранпре за то короткое время, которым он располагал? Вечером, когда он штудировал учебник, сидя перед телевизором, его внимание привлекли слова какого-то исполнителя, приглашенного, чтобы рассказать об актерской профессии, который как раз объяснял, что ему пришлось сделать, чтобы сыграть роль известного главы государства, скончавшегося несколько лет назад. Гость студии поведал, что для начала стал присматриваться к жестам великого человека, к его привычкам, причудам, ужимкам, а потом повторял их до тех пор, пока этот метод идентификации с прообразом героя наконец не открыл перед ним всю его глубинную сущность.

Очарованный Билодо тут же захлопнул талмуд по графологии. Разве он не напал на многообещающий след?

На следующий день, явившись в «Маделино», молодой человек против обыкновения не стал садиться за стойку, а устроился за столиком, где обычно обедал Гранпре, и попросил принести ему то же, что заказывал он. Озадаченная Таня подала ему сэндвич с томатами, который почтальон тут же стал жевать, наслаждаясь новым видом, который открывался с этой точки не только на улицу, но и на ресторан. После обеда, решив пойти еще дальше, Билодо продолжил обход участка, представляя себя Гранпре, внимательно наблюдая за окружающим миром и подмечая все, что могло дать материал для стихотворения: гусеницу, ползущую по тротуару, ажурный свод, образованный сплетающимися над улицей ветвями деревьев, белок, дерущихся у скамеек в парке, розовые, надуваемые ветром женские трусики, висящие на бельевой веревке… И о чем здесь можно написать стих? Выйдя на Буковую улицу, Билодо зашагал медленнее, пытаясь смотреть на нее глазами Гранпре и чувствовать то, что чувствовал он. Так молодой человек подошел к опустевшей квартире, пытаясь проникнуть взором во внутренний мир покойного… и вдруг увидел подлинное средство этого добиться.

Оно предстало перед ним в форме черно-красной надписи, приклеенной скотчем к оконному стеклу, на которой красовались слова: СДАЕТСЯ КВАРТИРА.

Хозяйку дома Билодо нашел на ее крохотном огородике. Ею оказалась ухоженная, подозрительная дама, которую почтовая форма Билодо, похоже, немного успокоила. Оставив на время свои овощи в покое, мадам Брошю проводила его на второй этаж и открыла дверь квартиры, в которую он для разнообразия на этот раз проник на законных основаниях. После того как он забрался сюда тайком и под покровом ночи, ему было странно переступить ее порог при свете дня. В противовес сохранившимся в памяти мрачным воспоминаниям, квартира оказалась довольно приятной, просторной и светлой. Ее отличительной особенностью был выдержанный в японском стиле декор. В ходе прошлого своего вторжения Билодо не обратил на него внимания, лишь мельком взглянув на обстановку в тусклом свете одинокого карманного фонарика, да и то через унылую призму стресса, но и мебель, и шторы, и освещение — все было либо привезено из Японии, либо выполнено в соответствии с духом и традициями этой страны. Мало-помалу у Билодо возникло чувство, что он перенесся в Страну восходящего солнца. Он застыл на месте, глядя то на силуэт заморенного бонсая, то на эстамп, то на какую-то безделушку, то на статуэтку беспечной гейши, то на дородного буддийского монаха с прозорливой улыбкой на устах, то на злобного, размахивающего мечом самурая. Похожее на матрас покрытие, так заинтересовавшее Билодо в прошлый раз, оказалось татами, которое соединялось на полу, будто фрагменты гигантского пазла. В очаровательном небольшом резном столике из ценной породы дерева, выполненном в виде большого листа на стебле, Билодо узнал странный предмет, который он сшиб, когда бросился бежать. По всей видимости, на нем сервировали чай. По бокам от письменного стола, единственного из всей обстановки западного предмета, стояли высокие этажерки, битком забитые книгами. В другой половине гостиной, отделенной бумажной ширмой, украшенной горным пейзажем с цветущей на переднем плане сакурой, располагалась столовая, состоящая единственно из окруженного вышитыми подушками низенького столика, на котором стоял миниатюрный сад камней.

Аскетичное убранство спальни ограничивалось лишь футоном[3] да шкафом, в зеркальных створках которого человек мог видеть себя с головы до ног. Что же до ванной комнаты, то в ней Билодо увидел странного вида деревянную лохань, высокую и узкую, стоявшую прямо в ванне — наверняка для обеспечения слива воды.

Стало быть, Гранпре был адептом японского искусства жить, что для столь ярого поклонника хайку отнюдь не удивительно. Экстравагантный красный халат, который он никогда не снимал, наверняка был кимоно. Теперь он, должно быть, покоился в унылом шкафу в морге, если, конечно, его не кремировали вместе с хозяином.

Стойка на кухне выглядела безупречно, и запаха разложения больше не ощущалось: мадам Брошю все убрала. Выбитое оконное стекло заменили. Ничто не говорило о том, что в квартиру недавно забрался вор. Хозяйка, несколько смущаясь, объяснила, что была очень удивлена, узнав о решении покойного нанимателя, не имевшего ни близких родственников, ни наследников, завещать ей всю свою мебель и личные вещи. Для несчастной дамы, считающей своим долгом предоставлять жильцам предметы повседневного обихода за собственный счет, такой подарок представлял собой проблему, но Билодо увидел в нем свой неожиданный шанс. Он предложил снять квартиру в ее нынешнем виде, со всей обстановкой, на что мадам Брошю с радостью согласилась.

Несколько минут спустя Билодо подписал договор найма и получил ключи от своего нового жилища. Его распирало от ликования, он был убежден, что наконец нашел способ преодолеть свои поэтические затруднения. Ведь изучить среду обитания Гранпре и зажить той же жизнью, которой жил этот человек, было лучшим способом проникнуть в самые сокровенные тайны его души. Билодо переходил из комнаты в комнату, дрожа от возбуждения при виде этих залежей чужой жизни, которые только и ждали своего исследователя. Он открывал все ящички, пропитывался атмосферой квартиры и вдыхал ее тончайшие ароматы. Он, как вампир, завладеет хрупкой аурой человека, жившего до него в этих стенах, узнает о нем все и проникнет в его мысли. А когда сделает это, то почувствовать и предугадать, что на его месте написал бы Гранпре, не составит никакого труда.

Никаких скелетов в шкафу Гранпре Билодо не нашел. В холодильнике тоже не обнаружилось ничего подозрительного, а на кухонных полках на себя обращали внимание лишь приличный запас чая да несколько бутылочек саке. С другой стороны, в ящиках комода, равно как и в корзине с грязным бельем, он натолкнулся на феноменальное количество носков без пар и тут же спросил себя, как эта «благоухающая» тайна может пролить свет на индивидуальность покойного: Гранпре воровал их в прачечных? Коллекционировал? Превращался в полнолуние в сороконожку? В остальном квартира была явно необычной. Больше всего Билодо впечатлило количество книг на этажерках. Большинство из них конечно же принадлежали перу японских писателей и поэтов. Он открыл наугад роман некоего Мисимы и прочел отрывок, в котором молодая женщина сцеживала из груди материнское молоко и подмешивала его в чай своему возлюбленному. Этот странный текст Билодо смутил, он тут же захлопнул книгу, отложив на потом решение задачи по повышению своего литературного уровня, и занялся изучением бумаг Гранпре, которые ему удалось унести после незаконного вторжения в квартиру. И вдруг увидел трехлетней давности письмо Сеголен, самое обычное, написанное прозой. В этом послании, первом за все время их переписки, красавица с Гваделупы называла себя большой поклонницей японской поэзии и очень хорошо отзывалась о статье об искусстве хайку Кобаяси Исса, опубликованной в одном из литературных обозрений. Были и другие письма, свидетельствовавшие о том, что между ними очень быстро возникло творческое содружество, вершиной которого стала рэнга, причем идею «нанизывать строфы» предложил Гранпре. Вот, стало быть, как они познакомились. Благодаря совместному интересу к японской литературе, который их и соединил. Одна тайна, по крайней мере, разъяснилась.

Вдохновленный первым успехом, Билодо решил предпринять еще одну поэтическую попытку. Была пятница, впереди его ждали выходные, поэтому он закрыл дверь, задернул шторы, призвал на помощь старых мэтров, обратившись к ним за благожелательной поддержкой, и погрузился в себя, как ловцы жемчуга погружаются в морскую пучину.

Полагая, что его предыдущие хайку страдали от недостатка фуэко, незыблемой вечности, Билодо трудился всю ночь и на рассвете закончил стихотворение, претендующее на чествование триумфального рассвета:

Билодо показалось, что это уже лучше. Что касается фуэко из этого хайку, он им в любом случае воспользуется, но вот над содержанием рюко, начала эфемерного и земного, еще придется поработать. Стремясь достичь хрупкого равновесия, которым характеризуется хорошее хайку, он вновь принялся за работу, стараясь тщательно дозировать два этих противоборствующих принципа:

В животе у Билодо заурчало. То, что он со вчерашнего дня ничего не ел, поглощенный процессом творения, было вполне нормально. Может, этим все и объясняется? Неужели поэзия, по сути своей, лишь дело желудка? Оставив этот вопрос без ответа, Билодо отправился обедать в местный японский ресторанчик под названием «Дивный Восток».

Ближе к вечеру его навестила мадам Брошю и принесла в качестве подарка к новоселью корзину фруктов. Дама увидела, что Билодо стал обживаться, и убедилась, что ему ничего не нужно. Пользуясь возможностью разузнать что-нибудь о Гранпре, Билодо предложил ей чаю, который сервировал на маленьком столике в виде листа. А после привычного обмена любезностями направил разговор в нужное русло, чтобы поговорить о бывшем нанимателе квартиры. Сначала они вспомнили ужасные обстоятельства его гибели, обменялись мнениями и выразили сожаление по поводу его преждевременной кончины. Билодо узнал, что Гранпре раньше преподавал в соседнем коллеже литературу, но в прошлом году вышел на пенсию, хотя и был еще довольно молод. Польщенная повышенным интересом, который проявил к ней молодой человек, дама поведала, что бедолага в последние месяцы перед гибелью вел себя очень странно — не выходил из дому и без конца крутил одни и те же записи китайской музыки. Что-то вроде депрессии, решила она, с трудом выдавив из себя это роковое слово.

После ухода мадам Брошю Билодо задумчиво допил остававшийся в чайнике чай. Личность Гранпре во многих отношениях по-прежнему была покрыта мраком, лабиринты его души нуждались в изучении, но кое-что все же стало проясняться. Откровения дамы привели к появлению нового элемента: музыки. Она в состоянии как-то пролить свет на индивидуальность этого персонажа? Било до бросился разбирать диски Гранпре и тут же наткнулся на «китайские записи», о которых говорила хозяйка дома, — на поверку они оказались традиционной японской музыкой. Он взял наугад один из дисков и поставил в проигрыватель. Из динамиков полились меланхоличные звуки флейты и аккорды лютни, заполнив гостиную пленительным, монотонным напевом. Билодо вдруг ощутил прилив вдохновения и взялся за перо…

Быстро летело время, часы, будто призраки, сменяли друг друга. Он писал, ставил без разбору диски и наливался чаем. Роняла гроздья аккордов цитра кото, ей вторили то сямисэн[4], то сё[5], подчеркивая нежное, воздушное звучание хитирики[6] и зачаровывающее женское пение с ярко выраженным прононсом. Билодо писал, будто в трансе, тянулся всем своим естеством к ваби (первозданная красота в гармонии с природой) и пропитывался нетленными добродетелями саби (простота, безмятежность, одиночество). Воображая себя прогуливающимся среди рдяного осеннего буйства Мон-Руаяль[7], он старался воплотить в стихах заразительную апатию бесстыдных деревьев, шорох вспорхнувшей под напором ветра листвы, пение птиц, улетающих на юг, и прощальное жужжание жуков. Он писал, обращаясь к словам за помощью и поддержкой, хватая их на лету, заманивая их, будто бабочек, в сети страницы и прикалывая к бумаге. Время от времени из-под его пера выходило нечто на первый взгляд удобоваримое, но уже через пять минут он понимал, что стихи звучат коряво и скармливал их мусорной корзине. Потом начинал снова и снова, барахтаясь в луже смятой целлюлозы, прерываясь лишь для того, чтобы изобразить на песке крохотного сада камней случайный иероглиф, либо прочитать вслух хайку Гранпре или Сеголен, восхитившись его вибрирующей спонтанностью.

Он заказал в «Дивном Востоке» суши, съел их тайком от Билла и всю ночь марал белоснежную чистоту страниц. В воскресенье продолжил, просидел, теперь уже подхлестывая себя саке, не только весь день, но и вечер, пока у него не закружилась голова, не стало двоиться в глазах и не выпало перо из непослушных пальцев. Тогда он свернулся клубком на футоне и провалился в сон, населенный живыми иероглифами. Потом ему приснилась Сеголен, она сняла кофточку, сцедила немного молока из груди и вылила его, капля по капле, себе в рот…

Когда Билодо проснулся утром в понедельник, мысли его разъезжались, и он никак не мог собрать их в кучу. Он проглотил четыре таблетки аспирина, принял душ, долго стоя под тугими струями, потом просмотрел написанное, отобрал немногие стихи, заслуживающие избежать плачевной участи и не оказаться в корзине, и остановил свой выбор на строках, которые его рука вывела на рассвете:

Ему показалось, что от этого трехстишия исходит слабый аромат поэзии и что оно даже чем-то напоминает творения Гранпре. У него почти получилось. Но «почти» — по-прежнему очень мало, поэтому он тщательно разорвал лист бумаги на мельчайшие кусочки и рассыпал их снежинками вокруг себя. Уже второй раз за неделю молодой человек позвонил на почту и предупредил, что не выйдет на работу, поставил чайник и вновь взялся за дело, решив, если будет нужно, извести на бумагу хоть целый лес.

В полдень в двери сухо щелкнула крышка почтового ящика. Билодо ощутил укол ревности, что ему так легко нашли замену, и пошел взять почту Гранпре. Там было два извещения, счет и письмо от Сеголен.

Такого оборота событий Билодо не предвидел. Ему и в голову не пришло, что девушка напишет Гранпре, не дожидаясь ответа на ее стихотворение о ребенке-морже. Он дрожащей рукой схватил нож для разрезания бумаги и вскрыл конверт. Там, как обычно, был один-единственный листок:

Столь прямой тон не оставил Билодо равнодушным, а почти осязаемое беспокойство, исходившее от письма, породило в его душе тревогу. Гранпре молчал, и Сеголен, привыкнув к тому, что он никогда не тянет с ответом, явно волновалась — по всей видимости, думала, что чем-то обидела бедолагу. Билодо представил, как она переживала, когда сочиняла хайку, как на лице молодой женщины отражалось смятение, затмевая собой нежные, совершенные черты. Этот образ Сеголен, охваченной тревогой, был для него невыносим, и Билодо остро почувствовал необходимость что-то срочно предпринять. Нужно быстро послать ответ, чтобы ее лик вновь озарился улыбкой. Хватит топтаться на месте, пора уже родить это проклятое хайку!

Щели между кусками дерна, недавно положенными на могиле Гастона Гранпре, еще не успели зарасти травой. Билодо собрался с духом. Надеясь тронуть душу покойного, он мысленно обратился к его бренным останкам, поведал о беспокойстве Сеголен и о том, что в сложившейся ситуации нужно немедленно что-то сделать, не забыв подчеркнуть искренность своих чувств и благородство намерений. Потом смиренно рассказал почивавшему в земле человеку, с каким рвением он пытался занять его место, почтительно попросил его просветить и ответить на вопрос: что делать? Есть ли в его распоряжении какое-нибудь средство, которое можно задействовать? Может, судьба ждет от него жертвы? Где тот ключ, который можно вставить в замысловатый замок двери, преграждающей ему путь к поэзии?

Билодо встал коленями на влажную траву, замер в ожидании и прислушался, но озарение его так и не посетило, а из могилы так и не донесся утробный голос. Усопший явно не мог дать ему совет. И тем не менее…

Будто в ответ на посещение кладбища, в следующую ночь Билодо увидел покойного во сне. Ему приснилось, что он спал, а проснувшись, увидел в изголовье кровати Гранпре, облаченного в красное кимоно. Бледный лоб призрака был в крови, волосы спутались, но это отнюдь не мешало ему улыбаться. Он весело встал, медленно подплыл к шкафу, будто подъехал на скейте, открыл дверцу и показал на верхнюю полку…

Билодо проснулся уже взаправду, по крайней мере, ему так показалось. И тут же спросил себя, пробудился ли он на самом деле или же это продолжение сна. Не увидев рядом призрака Гранпре, он определился в пользу первого варианта. Затем подошел к шкафу и вспомнил жест, которым привидение показало на верхнюю полку. Это конечно же был всего лишь сон, но Билодо, не в состоянии совладать с любопытством, решил присмотреться повнимательнее, просто так, на всякий случай. Он открыл дверцу. Верхняя полка оказалась довольно глубокой. Почтальон протянул руку, пальцы сначала нащупали лишь пустоту, но потом на что-то наткнулись. В самом углу стояла коробка. Изумленный Билодо потянул ее на себя. Коробка была черная, небольшая и довольно легкая. По ней бежали японские иероглифы. Почтальон поставил ее на кровать и снял крышку. Там, завернутое в тонкую шелковую бумагу, лежало красное кимоно.

Кимоно, казалось, не надевали ни разу. Билодо вытащил его из коробки и развернул. Мягкий, с отливом, шелк. Прекрасная вещь. Билодо уступил желанию его надеть и очень удивился, почувствовав себя в кимоно легко и непринужденно. Он сделал несколько шагов, повертелся и убедился, что оно на редкость легкое. Потом распахнул полы, представляя себя Лоуренсом Аравийским в костюме эмира, и посмотрел в зеркало. Оно сидело на нем как влитое. Его будто для него специально сшили. Билодо словно получил электрический разряд и почувствовал, как по нервным волокнам заструился тихий поток, лаская их до самых окончаний. Повинуясь импульсу, он встал, вышел из спальни, направился в гостиную, сел за стол, положил перед собой чистый лист, взял ручку и поставил точку. И тут произошло чудо. Кончик ручки побежал по бумаге, оставляя за собой, как после землетрясения, гроздь слов. Может, он так и не проснулся? Так вот как на человека снисходит вдохновение! Внутри него словно прорвало плотину, будто наконец завелся двигатель, до этого долго барахливший. У врат сознания громоздились образы, словно сталкиваясь на бильярдном столе воображения.

Через минуту все было кончено: таинственная сила покинула Билодо. Он в изнеможении ошеломленно посмотрел по сторонам. Перед ним лежало хайку. Он написал его сам, одним росчерком пера, без помарок и не прилагая волевых усилий, почерком, очень похожим на манеру письма Гранпре:

Пытаясь найти объяснение тому, что с ним только что произошло, Билодо поначалу списал все на выработавшийся у него в последнее время условный рефлекс, катализатором которого стало красное кимоно. Надев этот предмет одежды и символически почувствовав себя в шкуре Гранпре, он, по всей видимости, запустил тот самый процесс созидания, который никак не давался ему вот уже несколько дней. Или это все же был спиритизм? Может, в его тело на короткий миг вселилась душа покойного? Может, его дух внял мольбе почтальона и нашел способ ему помочь? Важно было лишь одно — он написал стихотворение. Из-под его пера вышли слова, которым суждено было стать первым в его жизни настоящим хайку, а сделал он это под влиянием Гранпре или нет, не имело никакого значения. Сумеет ли оно утешить Сеголен? Как она к нему отнесется?

Билодо сложил лист, засунул его в конверт, но перед тем, как запечатать его, застыл в нерешительности, не зная стоит ли добавить к строкам стиха стилизованное «О», которое Гранпре по привычке изображал где надо и не надо? Чем оно для него было? Подписью? Художественным автографом, отсутствие которого способно вызвать подозрения? Узнать это можно было, только изучив предыдущие письма покойного, и почтальон еще раз очень пожалел, что не смог спасти его последнее послание. Приняв наконец решение воздержаться, Билодо заклеил конверт и поспешил на почту — пока не передумал.

Хайку Сеголен получит дней через пять-шесть, еще столько же будет идти письмо от нее. Если, конечно, она ответит, если не обнаружит подлог, если хитрость Билодо сработает.

Письмо пришло через одиннадцать дней. Билодо ждал его со всем рвением, на которое только был способен, истово молился, не осмеливался ни прикасаться к перу, ни надевать кимоно, опасаясь нарушить хрупкое равновесие судьбы, и вот оно пришло, лежало на столе для сортировки почты и было в его руках. Не в состоянии больше ждать, он побежал в туалет, закрылся в кабинке, разорвал конверт и прочел:

Билодо вдруг мысленно перенесся в Гималаи и увидел себя в окружении гор, достойных «Тинтина в Тибете». Ухватившись за выступ скалы, он застыл посреди крутого, покрытого девственным снегом склона, сверкающего в лучах ослепительного солнца. Перед ним высилась вершина, до нее еще было далеко, но в разреженном воздухе она казалась близкой и четко выделялась на фоне синего, тревожного, блистательного в своем суровом величии неба… Вкусив первые за долгое время слова Сеголен, Билодо почувствовал прилив сил и стал могучим, как йети. Чувство было такое, будто он сначала истек кровью, а потом ему сделали переливание. Будто глотнул воздуха, задыхаясь от удушья. И прямо там, в кабинке туалета, он возликовал.

Сработало! Она поверила!

Билодо наслаждался всеобъемлющим, безбрежным счастьем. Ему больше ничего не было нужно. Чего еще было желать? В шкафу, дожидаясь его, висело кимоно, но злоупотреблять им он опасался, берег его и надевал, только когда наступал момент ответить Сеголен. В такую минуту ему достаточно было облачиться в этот магический наряд, как душа превращалась в ракету и устремлялась ввысь, а самого его затопляла волна красок и образов. Билодо в конечном счете отмел все сверхъестественные объяснения этого феномена, решив, что сон, в котором его посетил призрак Гранпре, и найденное им после этого кимоно лишь счастливое совпадение, а все остальное — не более чем проявления подсознания. К тому же он старался больше не углубляться в этот вопрос из страха, что чрезмерное любопытство сдержит его созидательный порыв и отрицательно скажется на стихах. По правде говоря, ему не было дела до фундаментальных причин, лежавших в основе этого чуда. Главное, чтобы оно работало, чтобы он мог и дальше писать Сеголен, грезить, как она сидит на берегу ленивой речушки, играет на флейте и заклинает змей, как на картине «досмотрщика» Руссо[8], потом засыпает на зеленом ложе, ее укрывают собой лепестки цветов, а лесные звери встают по бокам и охраняют со рвением ревностных стражей.

Она плавала и резвилась, необъятная, но в то же время легкая, как пушинка. Ее темное, веретенообразное тело грациозно порхало, явственно выделяясь на муаровой поверхности фосфоресцирующей воды, то слегка ее задевая, то прорезая спиной. Она плавала и пела, заполняя океанский простор своими вокализами, потому что была самкой кита. А он самцом. Они были китами и вместе плыли туда, где даль не имеет названия, где она просто даль, растворяющаяся в вечной, безбрежной синеве. Их ничто не подгоняло. Они плавно скользили в неуверенных, робких лучах закатного солнца, немного охотились, потом дрейфовали, отдаваясь на волю течений. Время от времени поднимались на поверхность, выпускали гейзер насыщенного йодом пара, вдыхали полной грудью, несколько мгновений покачивались на волнах и вновь погружались в глубину, туда, где им было хорошо.

Как же здорово быть китом! Как здорово плыть рядом с ней, быть ее половинкой и вместе наслаждаться полной свободой. Будь его воля, он бы стал океаном, чтобы еще сильнее сжать ее в объятиях, чтобы еще теснее обвить сотканными из воды руками и вечно скользить по ее коже. Но быть китом тоже хорошо. Это уже немало — когда они рядом, когда время для них не существует.

Вдруг она напрягла все чувства и клюнула носом, будто прячась от света.

Может, заметила аппетитную добычу? Или просто ради удовольствия решила поглазеть на обломок кораблекрушения и тем самым глубже проникнуть в суть предметов и явлений? А может, банально захотела поиграть в прятки? Не желая отставать, он поплыл за ней, величественно помахивая хвостом. Ушел на глубину, где тьма сгущалась, окружала и все больше обдавала холодом. Он уже ничего не видел, лишь чувствовал, как вибрирует взбудораженная ею масса воды, и слышал во мраке ее пение. Она звала. Звала его, и он в ответ тоже запел, потому что киты именно так и общаются — поют в пучине, ничуть не боясь мглы, все более глубокой, все более черной.

Свирепствовал январь. С тех пор как Билодо переехал в новое жилище, прошло три месяца. Считая теперь квартиру полностью своей, он все равно продолжал называть ее «домом Гранпре», отчасти по привычке, отчасти из уважения к человеку, которому был обязан своим счастьем. Свою старую двухкомнатную берлогу он навещал лишь время от времени, чтобы забрать скудную почту и очистить автоответчик от непристойных сообщений, по-прежнему изливавшихся на него бурным потоком. Большая часть мебели и вещей оставалась там. К Гранпре он почти не перевез ничего, не желая нарушать приятную восточную атмосферу его жилища. Конечно, он мог бы пересдать старую квартиру, теперь совершенно бесполезную, но все же решил этого не делать, ведь она была его официальным адресом, обеспечивавшим прикрытие и алиби, которые оберегали покой его параллельного существования в логове на Буковой улице. Так он мог не опасаться ни визитов непрошеных гостей, ни вторжений Робера, часто совершенно неуместных. Билодо ничего ему не сказал, и сама мысль о том, чтобы друг своими гигантскими сапогами нарушил сокровенную тишину его японского святилища, бросала его в дрожь. Робер отнюдь не был идиотом и явно что-то подозревал. Ему казалось странным, что приятель никогда не отвечает на телефонные звонки и его практически нельзя застать дома. Вопросы, которыми он засыпал Билодо, все больше ставили молодого почтальона в тупик, и ему становилось все труднее от них уклоняться.

Если не считать Робера, вечно сующего нос куда не надо, окружающим не было никакого дела до затворнического образа жизни, всецело сосредоточенного на созданной его воображением идиллии, который вел почтальон. Таня в «Маделино» никогда не упускала случая поболтать и поинтересоваться его успехами в овладении японской поэзией. По сути, Билодо взял в привычку после десерта просматривать хайку, которые он собирался послать Сеголен, и Таня, проявляя любопытство, то и дело спрашивала, что он пишет и можно ли ей посмотреть. Он как можно вежливее отвечал отказом, объясняя, что это слишком личное, но молодая официантка продолжала проявлять живейший интерес к его трудам, что почтальона очень трогало. Ему было жаль без конца говорить Тане «нет», и, чтобы сделать ей приятное, он пообещал как-нибудь посвятить хайку лично ей, что, похоже, наполнило сердце девушки радостью.

Если не считать этих мимолетных встреч, больше Билодо ни с кем не виделся. С мадам Брошю он лишь обменивался любезностями, хотя с недавних пор и не так речисто, как раньше: однажды домохозяйка, постучав к нему в дверь, чтобы попросить сделать потише «китайскую музыку», была шокирована, увидев молодого человека в кимоно Гранпре. После этого она стала относиться к Билодо уже не так доброжелательно и смотрела на него с подозрением. Он ее понимал. Со стороны его поведение действительно не внушало особого доверия: жить жизнью другого человека, пользоваться его вещами, влезть в его шкуру действительно было в высшей степени эксцентричным. Но кто бы что ни думал, он добровольно взвалил на себя бремя этой экстравагантности, ему важно было лишь не потерять нить сокровенной логики поэзии.

Виде в переводе с креольского означает шествие, гуляние, ведь на Гваделупе сейчас тоже конец февраля, пора карнавала. Тулюлю — бал, на котором дамы пользуются привилегией приглашать кавалеров, в то время как Ваваль — это король праздника, местный простак, который, как считается, приносит удачу. Гран бриле представляет собой народную традицию: вечером в Пепельную среду[9], под занавес праздника, бедолагу Ваваля символически сжигают под плач и истеричные крики взбудораженной толпы.

Фраза «пунш льется рекой» в объяснении не нуждается. Билодо полагал, что тамошний карнавал похож на тот, что проводится в Квебеке, с той лишь разницей, что на Гваделупе на пятьдесят градусов теплее.

Чтобы разделить с Сеголен ее праздничное настроение и доказать, что канадский креольский по своей красочности ничуть не уступает гваделупскому, он послал ей звучное трехстишие:

Когда опустилась ночь, Билодо, никогда не ступавшему ногой на танцпол, приснилось, что он весело танцует с Сеголен. Их окружал невероятный, ликующий, охваченный праздником город, похожий одновременно и на Старый Квебек, и на Пуэнт-а-Питр. Они то пускались в зажигательный ригодон на обледенелом асфальте площади Ювиль, то отплясывали дьявольскую гвоку во влажной, пропитанной тропическими ароматами атмосфере Плас-де-ла-Виктуар. Сеголен смеялась, неутомимо кружилась и хлестала ночь своими волосами, будто плетью.

В первый понедельник марта на имя Гастона Гранпре из Франции пришла посылка с рукописью под названием «Энсо». Ее автором был сам Гранпре, на титульном листе красовалась иллюстрация с изображением черного кольца с растрепанными краями. Опять этот загадочный круг, это «О», которыми пестрили бумаги покойного. К рукописи прилагалось короткое письмо редактора серии «Поэзия в свободе» парижского издательства «Розо»[11], в котором сообщалось, что стихи хоть и не лишены ряда достоинств, но для публикации все же не годятся. Билодо пролистал рукопись, содержавшую самое большее шестьдесят страниц, на каждой из которых было одно-единственное хайку. И совсем не удивился, когда узнал открывающее сборник стихотворение:

Следующие хайку тоже были ему знакомы: он читал их несметное количество раз, хотя порой и немного в других вариациях по сравнению с теми, которые держал в руке сейчас:

Раньше Билодо всегда лишь бегло просматривал хайку Гранпре, когда то или иное стихотворение попадалось ему на глаза в разбросанных повсюду бумагах. Теперь, сложенные по порядку, они читались совсем по-другому. Столь строгая компоновка будто наделяла их какой-то магической силой. Переворачивая страницы рукописи, Билодо, помимо своей воли, словно двигался к неведомой цели — навстречу безжалостной судьбе. Хайку со звоном ударялись друг об друга, пробуждая к жизни музыку, звучавшую в голове навязчивым ритмом, порождая в душе архетипическое ощущение, что он что-то подобное уже где-то видел, вероятнее всего во сне, поднимая из глубинных пластов памяти первородные образы.

Мрачные, но в то же время яркие, эти хайку сменяли друг друга, будто морские рыбы, фосфоресцирующий свет которых становится все чище и чище. Заинтригованный названием сборника, Билодо взял словарь и попытался найти в нем слово «Энсо», но безуспешно. Залез в Интернет и возликовал, увидев на экране многочисленные ссылки, сопровождавшиеся точно такими же кружками, который украшал собой титульную страницу. Оказалось, это не что иное, как традиционный символ дзен-буддизма. Круг энсо представляет собой «полное отсутствие мыслей», позволяющее добиться озарения. Известный учителям дзен вот уже несколько тысячелетий, энсо позволяет отрешаться от мира, медитируя о небытии и абсолютной пустоте. Как утверждается, этот символ, изображаемый без колебаний и сомнений одним простым движением кисти, выдает состояние духа художника: могучим и сбалансированным энсо может быть только в том случае, если он у творца безмятежен, свободен от любых мыслей и намерений.

Продолжив свои поиски, Билодо выяснил, что этот дзенский каллиграфический символ может представлять собой весьма разные понятия: совершенство и истину, бесконечность и простоту, смену времен года, вращающееся вокруг собственной оси колесо. В глобальном смысле энсо означает петлю, цикличную природу Вселенной, вечное начало, постоянный возврат в отправную точку, и в этом смысле перекликается с греческим уроборосом — змеей, кусающей себя за хвост.

Окончательно вынесенный в название, энсо, символ изобилия и процветания, обрел смысл в глазах почтальона в тот момент, когда он перевернул последнюю страницу рукописи Гранпре, на которой было напечатано то же самое хайку, что и вначале:

Этот повтор наверняка не был случайностью. Гранпре преднамеренно задумал свой сборник именно так, а не иначе — в виде петли. Отсылка к первой странице, сама по себе наводившая на мысль о замкнутом круге, представляла собой тот самый дзенский символ энсо, вечное начало книги, у которой никогда не будет конца.

Билодо задумчиво закрыл рукопись. Жаль, что ее отказались публиковать. Сборник содержал в себе самые лучшие, самые законченные творения Гранпре, и то, что его отклонили, казалось молодому почтальону несправедливым: не иначе как в глаз представителям «Розо» попал колосок камыша. Но ведь на свете есть и другие редакторы. Вновь обратившись за советом к Интернету, Билодо получил исчерпывающий перечень издательств, публикующих квебекскую поэзию, и принял решение — он предложит рукопись им. Кто-нибудь из них наверняка окажется прозорливым.

Да, он опубликует сборник. Это его долг перед покойным, и он этот долг выполнит. Это самое меньшее, что он может сделать в память о Гранпре, этом первопроходце, проложившем ему путь к Сеголен.

Билодо уже был немного знаком с творчеством Басё, знаменитого поэта XVII века и большого мастера хайку. Но что такое танка? Это слово он где-то встречал. Помнится, оно попадалось на глаза прошлой осенью, во время его литературных изысканий.

Почтальону не составило особого труда обнаружить его следы в книгах Гранпре. Танка представляет собой классическую, самую древнюю и возвышенную форму японской поэтической традиции.

Искусство сочинять такие стихи практиковалось исключительно при императорском дворе. Танка считается предшественницей хайку, его почтенным предком. Это стихотворение уже побольше, вместо трех, оно состоит из пяти строк, разбитых на две части: на первом месте в нем стоит трехстишие, насчитывающее семнадцать слогов, то есть все то же старое доброе хайку, а на втором двустишие, состоящее из двух строк по семь слогов в каждой. С точки зрения смысла вторая часть как бы является ответом на первую, которой она придает новый импульс. Билодо узнал, что у каждой из этих двух стихотворных традиций есть собственное призвание: в отличие от хайку, короткого стиха, обращающегося к чувствам и базирующегося на интересе к окружающей природе, танка претендует на лиризм, изысканность и утонченность. В основном она говорит на возвышенные темы и повествует о таких благородных чувствах, как любовь, одиночество и смерть. Кроме того, она служит для выражения целой гаммы эмоций, трудно поддающихся описанию.

Билодо бросило в дрожь. И как понимать содержащийся в стихотворении Сеголен намек на танку? Может, этот изощренный посыл содержит в себе некое приглашение?

Стихотворная форма для выражения чувств? Ведь это как раз то, чего так чаял Билодо! Разве он не чувствовал, что его сковывают по рукам и ногам накладываемые хайку ограничения? И если быть откровенным до конца, то, может, хватит уже воспевать погоду, птичек и бельевые веревки? Может, пора подумать о чем-то более великом и прекрасном и разорвать кокон слишком тесных одежд? Разве ему не хочется пойти дальше и признаться в своих чувствах?

Чтобы скорее поэкспериментировать с этой неведомой ему стихотворной формой, Билодо надел кимоно и сел писать. Легкость, с которой она ему далась, его немало удивила. Слова срывались с кончика пера сами по себе, как падающие в руки спелые фрукты:

Гордый своей первой танкой, Билодо в эйфории побежал тут же ее отправить. И лишь немного погодя, когда уровень адреналина в крови пришел в норму, задумался, и в душе его зародилось сомнение.

По зрелому размышлению разве умно было посылать Сеголен стихотворение, настолько отличавшееся от всего того, что она обычно получала? Его беспокоила не столько форма, сколько содержание: как молодая женщина воспримет это недвусмысленное признание, это внезапное вторжение в сферу, предназначенную исключительно для чувств? Может, это все испортит и нанесет непоправимый ущерб их нежному союзу? Может, Билодо хватил через край?

Теперь он уже сожалел о своем порыве, но сделанного было не воротить: танка лежала на дне почтового ящика, совершенно неприступная. По крайней мере, в теории. Но разве Робер, отвечающий за выемку писем, не явится за ним ближе к полудню?

Когда стрелки часов перевалили за одиннадцать, Билодо вышел и стал дожидаться Робера, прохаживаясь у почтового ящика с видом страдающего неврозом часового и не обращая внимания на щебетание птиц, возвращавшихся с юга на крыльях апреля. Наконец через полчаса показался знакомый фургон. Машина остановилась у тротуара, и из нее вышел Робер, громогласно выражая радостное удивление от того, что повстречал на своем пути старого дружка Либидо. Прервав поток его дружеских излияний, Билодо объяснил, какой услуги от него ждет. Робер сначала заартачился, возразив, что это против правил, но лишь чтобы немного позлить приятеля: по правде говоря, что значили какие-то идиотские инструкции по сравнению с их нерушимой, братской дружбой? Освободив почтовый ящик от его содержимого, коллега предложил Билодо сесть в машину и там, вдали от нескромных посторонних взглядов, вывалил на сиденье содержимое сумки, предложив найти искомое письмо, якобы отправленное по ошибке. Бормоча слова благодарности, Билодо стал копаться в куче пакетов, конвертов, использованных шприцев, украденных хоккейных фуфаек и других не самых приятных вещей, извергнутых ящиком.

Вот оно, письмо! Теперь, когда опасность миновала, Билодо почувствовал в душе облегчение. Вместе с тем его охватило и какое-то смутное разочарование, хотя почему — он и сам не знал. Как бы там ни было, любопытные глаза Робера успели углядеть на конверте адрес. Не поверив в путаные объяснения Билодо и учуяв, что здесь кроется история любви, он настойчиво стал спрашивать приятеля, какой такой Сеголен он пишет на Гваделупу. Тот тут же машинально сунул письмо в карман куртки. И, несмотря на всю свою признательность Роберу, наотрез отказался говорить, объяснив, что все это слишком личное. Тот, против всех ожиданий, настаивать не стал, но предупредил, что друг просто так не отделается, и предложил после работы выпить по стаканчику, чтобы отметить это событие. Билодо застыл в нерешительности, прекрасно зная, чем рискует закончиться подобного рода приглашение, но как тут откажешься после того, что для него сделал Робер?

Во сне Билодо услышал чей-то смех. Он проснулся, ошалело огляделся по сторонам и обнаружил, что лежит полностью одетый на футоне, а через отдернутые шторы ему яростно хлещет по лицу утреннее солнце. Почтальон хотел было встать, но тут же отказался от этого намерения, сраженный пульсирующей под черепной коробкой болью. Урывками стали возвращаться воспоминания. Вот бар на улице Онтарио, куда они отправились вечером, вот стаканчики с виски, сменявшие друг друга на цинковой стойке. Остальное уже не так отчетливо: стриптиз-клуб на улице Стэнли, этот альков, где чувственная красота крупным планом виляет бедрами, потом массажный салон, куда Робер затащил его силой, затем гавайская пицца, которую они ели на сиденье какого-то ярко освещенного ресторана, и, наконец, совсем уж непонятное место, то ли бар, то ли дискотека, где память окончательно отказалась ему служить. А еще были вопросы. Робер, позабыв о всякой скромности, все допытывался у него о содержании письма, о Сеголен и, по мере того как они пьянели все больше и больше, все чаще возвращался к этой теме. Приятель явно хотел воспользоваться его хмельным состоянием, чтобы выудить под шумок как можно больше сведений. И что ему рассказал Билодо? Он вынужден был признать, что не имеет об этом ни малейшего понятия. Что же он сообщил Роберу? Что произошло в черных промежутках между кадрами мысленного фильма о вчерашних событиях?

Вновь послышался смех, тот самый, что Билодо слышал во сне, хотя теперь это уже было наяву. Источник его находился в соседней комнате. В гостиной кто-то ржал. Изумленный почтальон тут же узнал характерный ослиный рев Робера и понял, что тот где-то совсем рядом. В мозгу полыхнул искрами новый сноп воспоминаний: Билодо вдруг припомнил, как под самый конец их вылазки, далеко за полночь, он самым глупым образом позволил другу отвести его домой. На новую квартиру! В его тайную обитель! Память воскресила удивление, с которым приятель сначала воспринял новость о том, что он, ни слова никому не сказав, сменил место жительства — экий, право, скрытный! — а затем увидел выдержанный в японском духе декор его новой берлоги. Перед мысленным взором встала картина: вот Робер рыщет по комнатам в поисках гейши, вот выпивает бутылочку саке, мочится в ванну, опрокидывает чайный столик, обрушивается на татами и начинает храпеть, будто «Б-52», заходящий на цель, чтобы сбросить на город атомную бомбу. Голову пронзила новая вспышка боли. Какая непростительная глупость! Теперь тайна его сокровенной крепости раскрыта. Робер все знает. Он совсем рядом, ржет в гостиной. Интересно, что его могло так развеселить?

Хотя его здорово штормило, Билодо встал и выплыл в коридор. До его слуха вновь донесся хохот Робера. Хватаясь за стену, почтальон добрался до гостиной и застыл на пороге. Друг, в трусах и рубашке, развалился в кресле на колесиках, подкатив его к письменному столу. Он что-то пробегал глазами, явно хохоча над прочитанным. И это «что-то» было не что иное, как хайку Сеголен.

Ящичек стола был открыт. Разбросав по столу стихи молодой женщины, Робер по очереди брал их в руки, осквернял своим кощунственным взглядом и даже осмеливался читать вслух хриплым голосом питекантропа:

— Одеваясь в лавины/они ощетиниваются острыми камнями/но сердце у них доброе, — произнес Робер, прыская со смеху. — Ну не умора ли?

При виде коллеги, который сидел в нижнем белье, держал в своих неуклюжих пальцах нежные творения Сеголен, марал их взглядом косых глаз и сальным смехом, Билодо почувствовал, что кровь в его жилах застыла. Бесцветным голосом робота, собирающегося вот-вот преступить Первый закон, он приказал Роберу вернуть ему письма, но тот, похоже, даже не думал подчиняться.

— Погоди, — ответил он, перебирая бумаги, — тут есть еще прикольнее.

И вновь взялся за свое, прочитав очередное хайку крикливым фальцетом. Билодо рванулся вперед. Предвидя, что друг вот-вот на него набросится, Робер вскочил на ноги и отбежал в противоположный угол комнаты. Почтальон ринулся за ним, желая во что бы то ни стало отнять бесценные вирши. Разгадав наконец маневры злобного паяца, он все же ухватил их, но тот, как последний идиот, ни за что не хотел с ними расставаться… И неизбежное случилось… Билодо ошеломленно посмотрел сначала на порванные страницы в руке Робера, потом перевел взгляд на те, что сжимал он сам.

— Опаньки! — фыркнул Робер.

— Пошел вон! — лишенным эмоций голосом бросил Билодо.

— Расслабься! — нахально ответил коллега. — Не стоит так нервничать из-за пары-тройки дерьмовых стишков.

Что он там сказал? «Дерьмовых»? Кровь почтальона в мгновение ока достигла точки кипения — с той же скоростью, с какой до этого застыла в жилах. Его кулак сжался, ринулся вперед и въехал прямиком в нос Роберу, который пробил головой цветки сакуры на ширме и рухнул на чайный столик по другую ее сторону. Билодо подошел и вырвал у него из рук обрывки страниц. Коллега кое-как поднялся на ноги, держась за расквашенный нос. Ему даже хватило наглости на это разозлиться — ругаясь и жестикулируя, он хотел в ответ тоже нанести удар, но тот цели не достиг и лишь скользнул по уху Билодо, который врезал ему справа прямо под дых. Робер тут же сдулся, растеряв вместе с кислородом всю свою агрессивность. Воспользовавшись этим, Билодо схватил его за шкирку, потащил к выходу, открыл дверь и вышвырнул на улицу. Три ступеньки лестницы Робер проехал на пятой точке. Билодо бросил ему вдогон одежду и запер дверь.

Молодой человек никак не мог прийти в себя от изумления. Он, никогда даже мухи не обидевший, не пожалев, что не смог ее предварительно усыпить, ударил своего лучшего друга! Хотя если уж совсем откровенно, то друга бывшего. Впрочем, в тот момент у него были дела поважнее. Для него настал час суровых испытаний: многие самые очаровательные хайку Сеголен были разорваны в клочья. Не обращая внимания на крики и оскорбления, которыми Робер осыпал его на лестнице, равно как и на неистовые удары в дверь, он взял моток скотча и принялся склеивать страницы, ставшие для него предметом такого поклонения. Робер снаружи перешел к угрозам, клялся, что бывший приятель просто так не отделается и еще за это поплатится, но Билодо ничего не слышал, поглощенный сложной хирургической операцией, имевшей целью воскресить изуродованные стихи.

И только много позже, когда крики Робера стихли, а хайку Сеголен были восстановлены, Билодо, сунув в карман куртки руку за письмом, чуть не отправленным накануне, обнаружил, что его больше нет. Оно исчезло. Вместе с написанной им танкой.

Он не мог припомнить, что с ним случилось. Может, он банально потерял его во время злоключений минувшего вечера? Или это мерзавец Робер его спер?

Переступив в полдень порог «Маделино», Билодо увидел, что Робер, в компании своих неизменных дружков, сидит в давно облюбованном почтовыми служащими углу. Не заметить его распухший, сизого цвета нос было очень и очень трудно. Билодо почувствовал, что в него выстрелил целый залп враждебных взглядов — Робер наверняка выдвинул свою собственную версию нападения на его драгоценный орган обоняния. Стараясь не обращать внимания на злобную атмосферу, Билодо уселся за стойкой. Таня поставила перед ним тарелку супа, и он погрузил в него ложку, думая, как поделикатнее разузнать об исчезнувшей танке. Неужели письмо действительно взял Робер? О том, чтобы спросить его напрямую, не могло быть и речи, тем более в присутствии посторонних. Как же все выяснить, ничем себе не навредив? Как сделать так, чтобы бывший друг не воспользовался ситуацией, а если стихи действительно у него, то как избежать унижения, извинений, а может, и чего похуже — в зависимости от его настроения? Билодо рассеянно жевал китайский пирог, надеясь, что Робер сам внесет ясность, подойдет к нему и назначит выкуп, но ничего подобного не случилось — поведение коллеги недвусмысленно свидетельствовало о том, что все его намерения по отношению к бывшему другу сводятся лишь к одному — ненавидеть его до скончания веков.

После обеда Билодо, выходя из туалета, чуть не столкнулся с Таней, дожидавшейся его у двери. Молодая женщина, лучезарно улыбаясь, заявила, что хотела бы его отблагодарить. Как за что? За стихотворение конечно же. В этот момент почтальон увидел в ее руке лист бумаги. Танка!

Со слезами счастья на глазах девушка рассказала, как приятно была удивлена, когда увидела стихи на стойке, рядом со счетом и деньгами. Призналась, что была очень тронута, стыдливо опустила глаза, покраснела и добавила, что испытывает к нему сходные чувства. Билодо, который долго не мог прийти в себя от изумления, наконец понял: она подумала, что танка посвящена ей, что он, как и обещал, написал ей стихотворение и что… Все это было так дико, что у него перехватило дух. Не в состоянии связать и пары слов и уж тем более не желая лишать Таню иллюзий, он лишь изобразил на лице глуповатую улыбку. Посчитав, что его замешательство объясняется единственно робостью, молодая женщина проявила такт, ни на чем настаивать не стала, довольствовалась лишь тем, что в последний раз взглянула на него горящими глазами, и вернулась к своим обязанностям. Билодо вновь обрел способность нормально дышать. Ситуация не только вышла из-под контроля, но и набирала обороты. Автора этой гнусной затеи далеко искать было не надо: дьявольская улыбка Робера, сидевшего на противоположном конце зала, с лихвой все объясняла. Как же он наслаждался своей местью, мерзавец! Било до схватил куртку и поспешил к выходу, попутно ответив на приветственный, проникнутый самыми сладостными намеками взмах рукой, адресованный ему Таней. Почтальон в бешенстве подошел к фургончику Робера и стал ждать.

Коллега явился десять минут спустя. Все с той же ликующей ухмылкой на устах, мерзким секретом которой он владел в совершенстве, Робер спросил, когда свадьба. Билодо возмущенно упрекнул его в том, что он лицемерно впутал Таню в разборки, кроме их двоих, никого больше не касавшиеся. Робер насмешливо заверил его, что лишь хотел сделать Тане приятное, хотя и никогда не понимал, что она могла найти в таком вонючем козле, как он. Билодо признал, что действительно был козлом, раз не заметил раньше, что Робер — лишь грязная псина, из породы самых гнусных и злобных. На что коллега ответил, что это все же лучше, чем быть занюханным идиотом, который всю свою жизнь не вылезал из задницы, и предупредил Билодо, что еще ему покажет, потому как теперь между ними вой на. После чего завел машину и круто рванул с места.

Убедившись на собственном опыте, что Робер при желании может проявлять себя человеком безжалостным и жестоким, Билодо весь остаток дня думал о том, какие формы могут принять его угрозы. Что же касается Тани, то здесь с уверенностью можно было сказать только одно: он обязан сказать правду, какой бы горькой она ни была.

Угрозы Робера не преминули обрести конкретные очертания. Явившись на следующий день на почту, Билодо ошеломленно увидел на доске объявлений ксерокопию его танки, якобы подписанную им и напечатанную на розовой бумаге для пущего зрительного эффекта. Листки с его стихотворением были разбросаны по всему отделению, в том числе и в кабинках для сортировки корреспонденции, из которых то и дело доносились язвительные смешки. Ощущение было такое, что его творение прочла вся Вселенная. Ситуация приобрела характер дежурной шутки: сталкиваясь с ним, каждый норовил намекнуть на любовь, цветы и на садоводство в целом. Не в состоянии что-либо с этим поделать, почтальон замкнулся в гробовом молчании, стоически терпя унижение. Момент, когда он разобрался с почтой и двинулся в обход участка, показался ему сущим избавлением, но три часа быстрой ходьбы так и не помогли совладать с эмоциями. Ближе к полудню Билодо направился в «Маделино», твердо решив поговорить с Таней и рассказать ей правду, но, войдя в заведение, сразу понял, что Робер со своими коварными происками его опередил: на него старались не смотреть: когда он проходил мимо, разговоры стихали; исключение составлял лишь уголок почтальонов, где дружки Робера открыто поднимали его на смех. Сам он глядел на него злобно, его нос теперь приобрел фиолетовый оттенок. Таня, увидев Билодо, сделала вид, что даже с ним не знакома, и скрылась на кухне.

— Сеголен! Сеголен! — томно ревели придурки в противоположном углу зала.

Молодой почтальон побледнел. В этот момент он многое бы отдал, чтобы оказаться отсюда как можно дальше. Он уже встал, чтобы уйти, но вспомнил, что еще не поговорил с Таней, набрался храбрости и остался. Стараясь не обращать внимания на блеяние, каламбуры и другие поэтические аллюзии, он сел у стойки.

— Сеголен! Увези меня в шлюпке на твою Гваделупку!

Билодо сжал кулаки, спрашивая себя, сколько ему удастся продержаться. Из кухни, с подносом в руках, показалась Таня. Он махнул ей рукой, но она величественно прошествовала мимо, чтобы отнести заказ почтальонам. Те не замедлили воспользоваться столь замечательной возможностью ее поддразнить и спросили, не собирается ли она в этом году отправиться в отпуск на Гваделупу. Если конечно же не ревнует к сопернице и если согласна на секс втроем. Потом заметили, что жених Либидо дожидается ее у стойки и если она поторопится, то заслужит право на еще одно стихотворение, на этот раз посвященное исключительно ей. Таня обслужила их, не разжимая губ, но было видно, что внутри у нее все клокочет. Наконец, решив, что уже достаточно помариновала Билодо, она подошла и заняла пост за стойкой, лучась холодом, способным потопить дюжину «Титаников». Что ему надо? Найти еще одну такую простофилю, как она? Дурочку покрасивее? Или, может, подопытного кролика, на котором можно опробовать свои стихи? Билодо сокрушенно ответил, что она ошибается, что он хотел бы поговорить с ней наедине, но официантка ответила, что это бесполезно, что они и так друг другу уже все сказали, а потом швырнула на стойку скомканный лист бумаги.

— Держи свой стишок, Либидо! — хлестко бросила она.

В углу почтальонов зааплодировали, впрочем, за другими столиками тоже, потому как недостатка в болельщиках Таня не испытывала: все, кто пришел в ресторан пообедать, с интересом следили за развитием ситуации. Билодо пошел за ней, у двери на кухню остановился и тихим голосом поклялся, что он ни в чем не виноват, что стихотворение посвящено другой женщине и что он никогда не собирался его ей отдавать. На что девушка, превратившись в живое воплощение недоверия и подозрительности, спросила, почему он, вместо того чтобы рассказать ей все накануне, выставил ее на посмешище? Грубо оборвав невнятное бормотание Билодо, она заявила, что не желает ничего знать об их с Робером грязных играх: пусть найдут себе другую жертву, а ее оставят в покое. Ее взволнованная речь была встречена новым громом аплодисментов. Заливаясь слезами, Таня укрылась на кухне, а вместо нее на пороге вырос повар заведения господин Мартинес — добрых сто килограммов злости, не считая кухонного ножа в руке. Не имея другого выхода, кроме как отступить, Билодо поспешно вышел из ресторана, где его теперь все считали парией. Он хотел побежать и спрятаться на краю света, но земля уходила у него из-под ног, колени подгибались, и он, чтобы не упасть, был вынужден сесть на ступени первой попавшейся лестницы. Пять минут спустя, когда он еще боролся с растерянностью, пытаясь овладеть собой и переварить едкую смесь гнева и стыда, язвой точившего душу, из «Маделино» вышел Робер со своими дружками. Бывший приятель не остановился и прошел мимо Билодо, явно наслаждаясь печальным зрелищем его поражения. За ним триумфально шествовали приспешники, распевая гимн, восхвалявший экзотические красоты архипелага Гваделупа. Не имея сил сопротивляться, Билодо опустил глаза и уставился на смятую, скомканную танку, которую по-прежнему сжимал в руке… Потом присмотрелся внимательнее, расправил и понял, что это не оригинал, а всего лишь очередная копия! В порыве гнева он окликнул Робера, который со своими сбирами был уже в сотне метров впереди. Когда Билодо побежал их догонять, бывший друг милостиво остановился и стал ждать. Молодому поэту было не до реверансов, поэтому он потребовал, чтобы Робер вернул ему письмо. Немало посмеявшись над этим заявлением, тот заявил, что этих дерьмовых стишков у него больше нет, потому как он отправил их адресату, и двинулся дальше в окружении толпы прихлебателей. Билодо застыл на месте, пораженный известием о том, что танка отправилась в путь.

После всех злоключений он вернулся в отправную точку. Энсо.

Сеголен вот-вот получит танку, все остальное теперь было не в счет. Происки Робера, страдания Тани, почта, жизнь, смерть — в глазах Билодо все это больше не имело никакого значения. Она получила его стихотворение? Прочла его? Какие чувства при этом испытала? Изумление и шок? Досаду и разочарование? Посмеялась над ним? Или же, напротив, танка ее тронула, пленила и все это только к лучшему? Всей душой желая, чтобы так оно и было, Билодо, чтобы успокоиться, воскрешал в памяти первоначальную реакцию Тани, когда она прочла стихотворение, — может, Сеголен отнесется к нему так же благосклонно? Но потом вспоминал мнение о нем Робера и опять терялся в догадках. «Дерьмо!» — вот что сказал тогда коллега. Может, он, по какой-то дикой случайности, оказался прав? По ночам Билодо преследовали кошмары. Он видел во сне огромный рот, приоткрывавшийся и произносивший одно-единственное слово:

— Дерьмо.

Рот принадлежал Сеголен, как и белые зубы хищницы и алые, ярко накрашенные губы, без конца повторявшие убийственный приговор:

— Дерьмо.

Каждый раз он вонзался в сердце Било-до ударом кинжала, ведь он знал, что это правда, что оно действительно дерьмовое, это его стихотворение, и что Сеголен тысячу раз права, что произносит его вновь и вновь, желая наказать его за глупость. Зубы Сеголен рвали танку на тысячу мелких фрагментов, бабочками разлетавшихся в разные стороны и навсегда исчезавших в бесстрастном небытии. На этих клочках бумаги Билодо видел свою сто крат умноженную печаль, свое лицо, будто отражавшееся в крохотных льдинках…

Просыпаясь после таких снов, он уже ни в чем не был уверен и тут же отправлялся совершать новый виток по замкнутому кругу своей тревоги. В такие минуты почтальон спрашивал себя, не стоит ли ему, вместо того чтобы пассивно ждать, предпринять превентивные меры. Может, написать Сеголен, все ей рассказать, сообщить о гибели Гранпре, признаться, что сам он лишь жалкий самозванец и, таким образом, хотя бы облегчить свою совесть? Но тут же одумывался и убеждал себя, что это невозможно, что так он предал бы самого себя и поставил бы крест на бесценной переписке, которая сейчас, больше чем когда-либо, представляла собой весь смысл его земного существования.

Теперь Билодо, будто маятник, качавшийся от надежды к безропотной покорности судьбе и обратно, мог со всей уверенностью заявить, что в мире нет ничего горше ожидания, помноженного на неопределенность.

Наконец пришел ответ от Сеголен. Билодо выбежал из кабинки для сортировки почты и забаррикадировался в туалете. Приготовился узнать цену своей дерзости, затаил дыхание и развернул лист. Стихотворение из пяти строк. Она ответила ему танкой:

Билодо моргнул, полагая, что ему привиделось, но нет — ошибки не было. Слова никуда не делись, стихи остались стихами, а танка — танкой.

Он думал, что получит письмо, переполненное горькими упреками, может быть, хайку из тех, которыми они обыкновенно обменивались, в лучшем случае романтическую танку, наподобие его собственной, но такого пылкого стихотворения, насквозь пропитанного чувственностью, явно не ждал. Что это с ним? В паху стало горячо, и Билодо почувствовал, что его мужское достоинство пришло в состояние полной боевой готовности, и это поразительное проявление человеческой физиологии окончательно его добило. Никогда еще письма Сеголен не вызывали у него подобной реакции. Нет, он возбуждался от мыслей о ней далеко не в первый раз, как раз наоборот, когда он думал о ней, это случалось сплошь и рядом. Но вот так, среди бела дня, не имея удобной возможности списать все на капризы подсознания? Наверняка всему виной необычное содержание танки и тот эротизм, которым она была пропитана. Интересно, Сеголен предвидела то воздействие, которое окажет ее стихотворение? Что это, случайность или преднамеренный шаг? Как Билодо, по ее мнению, должен к этому отнестись? И что теперь написать ей в ответ?

В эту ночь ему приснилась змея. Она ползла среди зарослей папоротника, скользя украдкой среди гладких темно-коричневых корней увитого лианами дерева. Только это было не дерево, а тело Сеголен, которая задремала, положив рядом флейту. Тихо, чтобы не потревожить и не разбудить ее, змея ползла по шее, обвивалась вокруг членов, скользила в ложбинке между грудей, спускалась к животу, шевелила в воздухе раздвоенным языком, затем спускалась ниже, к кустистому треугольничку между бедер… Поглощенный этими видениями, в которых неизменно присутствовала рептилия, Билодо проснулся, охваченный небывалым возбуждением, хотя оно со вчерашнего дня практически стало для него нормальным состоянием: эрекция повелительно и настойчиво давала о себе знать и прекращалась лишь тогда, когда его мысли переключались с танки Сеголен на что-то другое. Перечитывая ее, Билодо без конца спрашивал себя, все ли понял правильно и не является ли эротический подтекст, приписываемый им стихотворению, плодом его собственного воображения. Пока в конечном счете не пришел к выводу, что все же нет. В танке присутствовала ярко выраженная сексуальная составляющая, и деваться от этого было некуда. Независимо от того, написала ее Сеголен по простоте душевной или же с умыслом, адекватный ответ на это у него был только один:

Это было какое-то нежное опьянение, сладострастная лихорадка, заставлявшая жить с двойной силой, бурный поток, противиться которому не было никакого желания, можно было лишь отдаться на его волю, а Билодо ничего другого и не желал. Он думал только о том, чтобы все развивать и развивать этот чувственный опыт, этот дерзкий поэтико-анатомический слог, чтобы дойти до конца в охватившем его головокружении. Искания поглотили его без остатка. Он почти не выходил на улицу и даже очарование мая, месяца, который он любил больше всех остальных, не оставило в его душе ни малейшего отклика. В «Маделино» он больше не ходил; Таня могла решить, что он специально ее опозорил, мысль об этом причиняла ему боль, и он не осмеливался являться ей на глаза. В довершение всего Билодо ушел с работы. Не в состоянии вынести позора, которым его заклеймили на почте, он написал заявление об уходе и получил расчет без шестимесячного выходного пособия. Теперь, когда у него появилась масса свободного времени, он полностью посвятил себя Сеголен.

Неужели танка действительно лучший инструмент, когда речь идет о том, чтобы отточить желание? Эта стихотворная форма, так хорошо послужившая Било-до, когда он только-только признавался в своих чувствах, теперь начинала на него давить и казалась слишком рациональной. В поисках средства, позволяющего облегчить слог и перо, он решил вернуться к фундаментальной простоте хайку, которое, по его убеждению, в большей степени способствовало бурлению фонтана эмоций.

Сеголен, должно быть, оценила его инициативу, потому что сразу же перешла на тот же лаконичный стиль:

Таким образом, вновь повторилась история рождения хайку: отказавшись от лишних слов, будто сбросив на пол спальни одежду, поэзия предстала во всей своей первородной наготе. Но Билодо все было мало: недовольный медлительностью обычной почты, он стал отправлять свои послания через службы быстрой доставки. Сеголен тоже последовала его примеру, и время ожидания очередной корреспонденции сократилось до минимума. Обмен письмами ускорился так, что захватывало дух, но Билодо по-прежнему не хватало стремительности, и он начал посылать стихи прекрасной обитательнице Гваделупы, даже не дожидаясь от нее ответа, и вскоре стал писать по стихотворению в день. Вслед за ним и Сеголен стала посылать ему одно хайку за другим. Письмо от нее падало на коврик у двери почти каждое утро. Стихи хлынули потоком, сталкиваясь друг с другом и не выдерживая никакого хронологического порядка, хотя и по-прежнему перекликаясь в какой-то странной манере:

Вечно витать в облаках нельзя. Застигнутый наконец силой притяжения, Билодо спустился с небес на землю, все еще оглушенный затухающей вспышкой поэтического оргазма, который незадолго до этого ему довелось испытать. Значит, люди не врут, когда говорят, что от любви вырастают крылья. Ни одну женщину он не сжимал в объятиях так, как сжимал Сеголен в высоких поэтических сферах. Почтальон чувствовал, что она находится рядом и всецело принадлежит ему, точно так же, как он ей, и знал, что девушка тоже познала подобный внутренний взрыв. Он в этом был уверен — красавица с Гваделупы вместе с ним тоже вознеслась на вершину блаженства. Что еще после такого можно написать? Какие стихи сочинить, чтобы не вызвать разочарования после столь полного утоления страсти?

Может, что-нибудь нежное, что мужчина обычно шепчет на ушко возлюбленной на сон грядущий? В поисках вдохновения Билодо надел кимоно, задумчиво поглядел в окно и увидел, что над Буковой улицей лениво кружат снежинки. Неужели уже зима? Неужели прошло столько времени? Лето пролетело, будто комета, а он его даже не заметил, совершенно бесчувственный ко всему, что выходило за рамки его внутреннего мира? Он присмотрелся внимательнее и понял, что это не снег, а пух, роняемый деревьями в соседнем парке. Сходство показалось ему поразительным. Зима в разгар лета. Эта сюрреалистичная картина прекрасно вписывалась в настроение Билодо, его наконец посетила Муза, и из-под пера полились строки:

Бросив взгляд на календарь, Билодо с удивлением обнаружил, что в свои права уже давно вступил август. С тех пор как Гранпре покинул этот бренный мир, скоро будет год. Она быстро приближалась, эта роковая дата, перевернувшая всю жизнь молодого человека, но он ожидал ее без страха и печали, потому что она знаменовала собой не только кончину человека, но и начало чего-то нового, его собственное второе рождение, прелюдию их нежных эпистолярных отношений с Сеголен. Вполне очевидно, что этот день был значимым только для него — в ее глазах он ничем не отличался от всех остальных, но, несмотря на это, окончание первого года блаженства все равно заслуживало того, чтобы его отметить, пусть даже только в душе:

Ответ Сеголен, пришедший несколько дней спустя, погрузил Билодо в пучину страха и ужаса.

Сеголен тоже ждала от этой осени очень и очень многого…

Прекрасная мечта о лучезарной любви обернулась кошмаром. Безумие какое-то! Увидеть канадскую осень? К чему она клонит?

Нет, это совершенно невозможно. Сеголен не может вот так просто прилететь в Монреаль, в противном случае все пропадет, и он погибнет. Как сохранить иллюзию? Ведь они с Гранпре обменялись фотографиями, и она знает его в лицо! Как отговорить ее от этого путешествия? Как отказать ей?

Она приедет двадцатого, а раз так, то у Билодо еще оставалось три недели, чтобы найти противоядие и придумать правдоподобный, действенный предлог. Может, написать, что он сам в это время собирается уехать? Что его не будет три месяца и он, к сожалению, не сможет ее встретить? А что, если она просто предложит отложить свой приезд до его возвращения?

Как она может быть такой идиоткой? Как не понимает, что все испортит и подвергнет опасности идеальные отношения, которые до настоящего времени их связывали? Хотя если по правде, то это не ее вина: откуда ей было знать? Билодо был вынужден признать, что в своих несчастьях, кроме него самого, винить больше некого. Ну почему он оказался глупцом и не подумал, что рано или поздно это должно случиться? Почему не предугадал, что в какой-то момент они к этому все равно придут? Почему был таким слепцом?

Что делать? Сообщить ей, что ему неожиданно пришлось перенести пластическую операцию, самым существенным образом изменившую его внешность? Бежать? В срочном порядке сменить место жительства? Съехать с этой квартиры, адрес которой ей прекрасно известен и в которую она явится сразу по приезде? Избежать встречи с ней и тем самым заставить строить догадки по поводу его таинственного исчезновения? Но как после этого нести на себе этот груз трусости, вины и обманутых надежд? Как забыть, как не умереть и жить дальше?

Выхода не было. Билодо понимал, что его загнали в угол, что он, будто невинная мышка, оказался в мышеловке, у которой только что сработала безжалостная стальная пружина и которая обратно его уже не выпустит. Сладостным мечтам пришел конец, благословенный пузырь, в котором он так долго плавал, лопнул, и от этого сердце молодого человека наполнилось бессильным гневом. Он не мог потерять Сеголен, но и мужества встретить ее и обо всем рассказать в себе тоже не находил. Хороших вариантов не осталось, и все двери перед ним закрылись. Он зашел в глухой тупик.

Рано утром раздался телефонный звонок. Билодо безразлично подождал, пока в дальнем углу гостиной не включился автоответчик. Чей-то голос принялся надиктовывать сообщение. Оказалось, это редактор, один из тех, кому молодой человек предложил для публикации рукопись «Энсо». Он в двух словах объяснил, что сборник очень ему понравился, что он хотел бы его напечатать и просил срочно перезвонить. Почтальон, до этого много часов лежавший в позе зародыша, встал и подошел к телефону, чтобы прослушать сообщение еще раз. Да, судьба обладает неиссякаемым запасом иронии. Эта новость, которой он еще вчера очень бы обрадовался, сегодня вызвала лишь разочарование и горечь. Зачем? Как публикация стихов Гранпре могла повлиять на безвыходную ситуацию, в которой он оказался? Разве что усугубит ее еще больше? Ведь как ни крути, а для него все кончено.

Он взял рукопись и наугад ее открыл — будто вытащил из колоды карту Таро в надежде на озарение. Его взору предстало хайку:

Строки пронзили душу насквозь, неожиданно обрели совершенно иной смысл, и Билодо понял, что они подсказывают ему единственный выход из ситуации — полное и окончательное решение всех его проблем.

Он встал, понимая, что у него остался один-единственный выход.

Тут же все стало совершенно очевидным. Да, это действительно путь, который ему придется пройти, но сначала нужно уладить кое-какие дела. Билодо написал звонившему утром редактору короткое письмо и сообщил, что «Энсо» в полном его распоряжении. Конверт положил на стол, чтобы его потом нашли без труда, затем насыпал Биллу двойную порцию его любимого корма и попрощался с ним, поблагодарив рыбку за то, что она всегда оставалась ему верным другом. Все, теперь он готов отправиться в долгое путешествие.

Прочная резная балка, украшавшая собой потолок, подходила для задуманного как нельзя лучше. Он подвинул столик в виде листа, чтобы тот оказался прямо под ней, снял с кимоно пояс, попробовал его на прочность и остался доволен. Потом мысленно вернулся в детство, в те благословенные времена, когда он еще был беззаботным скаутом, и без труда завязал петлю. Молодой человек старался все делать как положено. О том, чтобы вскрыть себе вены или застрелиться, и речи быть не могло — эти способы уйти из жизни казались ему один отвратительнее другого. Билодо хотел покинуть этот мир достойно, оставив после себя минимум следов, а при повешении, как он полагал, грязи остается меньше всего.

Почтальон взобрался на небольшой столик, привязал конец пояса к балке и накинул на шею петлю. Вот и все. Пробил его час объять Смерть. Достаточно было лишь выбить пяткой из-под себя столик и одним махом покончить со всеми страданиями. Билодо закрыл глаза и…

Тишину прорезал звонок в дверь.

Почтальон вздрогнул и замер в нерешительности. Потом решил немного подождать, надеясь, что незваный гость не станет упрямиться и уйдет, но звонок тут же повторился. Билодо охватило странное чувство — смесь облегчения и досады. Кто посмел побеспокоить его в этот решающий момент? Его, человека, к которому вот уже несколько месяцев никто не заглядывал! Почтальон снял петлю с шеи, слез со столика, подошел к двери и заглянул в глазок. На него смотрело искаженное оптикой лицо Тани.

Таня. Он ее почти забыл. Если Билодо на этом свете и нужно было с кем-то объясниться, так это с молодой официанткой. Испытывая в душе смутный страх, он открыл три замка, снял четыре цепочки и открыл дверь. Увидев его в проеме двери, Таня, казалось, удивилась еще больше, чем он. Встревоженно его рассматривая, она спросила, все ли у него в порядке, и призналась, что он очень изменился. Почтальон ничуть не удивился: после стольких волнений и уж тем более после решения объять Смерть он наверняка выглядел как живой мертвец. Выдавив из себя бодрую улыбку, молодой человек ответил, что в жизни не чувствовал себя лучше. Это Тано явно не убедило. Путаясь в словах, молодая женщина извинилась за беспокойство и объяснила, что его адрес ей дал Робер. Билодо, в свою очередь, тоже хотел было извиниться за то, что произошло тогда в «Маделино», но она его опередила, настойчиво заявив, что во многом виновата сама: устроив Роберу допрос с пристрастием, она добилась от него признания и поняла, что Билодо в той истории действительно был ни при чем. К тому же, по ее убеждению, если бы она тогда… ничего не напридумывала, то и вовсе ничего бы не было, правда? Девушка нервно топталась на месте, явно смущаясь, и будто ждала, что он либо подтвердит ее слова, либо опровергнет. Но поскольку он ничего такого не говорил, она сказала, что ее визит преследует еще одну цель, сообщила, что уезжает, уходит из ресторана и теперь будет жить в пригороде. Может, она надеялась на какую-то особенную реакцию с его стороны? Может, его бесстрастность ее разочаровала? Когда почтальон никак не обнаружил своих чувств, девушка протянула ему клочок бумаги, сказав, что это ее новый адрес… на тот случай… если ему когда-нибудь захочется… в общем, на всякий пожарный. Присмотревшись к записке, Билодо увидел, что свои новые координаты она тщательно вывела кистью, изобразив их на японский манер. Результат произвел на него самое приятное впечатление, и он рассыпался перед ней в комплиментах. Она попросила с ней как-нибудь связаться. Почтальон ответил, что обязательно. И пусть ничего такого не думает, с вымученной улыбкой добавила она. Потом повисла неловкая пауза. Они стояли на наружной лестнице, ни слова не говоря и не осмеливаясь поднять друг на друга глаза. Так продолжалось больше десяти секунд, показавшихся каждому из них вечностью. Наконец Таня решила прервать затянувшееся молчание, сказала, что ей пора, попрощалась и на негнущихся ногах стала спускаться по ступеням. Ступив на тротуар, она оглянулась, чтобы посмотреть, провожает ли он ее взглядом, потом прибавила шагу и быстро ушла. Билодо показалось, что на ее щеке что-то блеснуло. Слеза? Глядя ей вслед, молодой человек почувствовал, что его накрыла целая волна эмоций. Он будто оказался в обжигающей пустоте, ощущение было такое, что в голове родилась какая-то мысль, собралась было взлететь, но тут же угасла, даже не успев окончательно оформиться. В горле образовался горячий ком, и Билодо вдруг понял, что в глазах у него стоят слезы. Он испытал жгучее желание позвать Таню, крикнуть ей, пока она еще не ушла далеко. Его рука поднялась и протянулась к ней, он уже открыл рот, чтобы ее окликнуть, но с его уст так и не сорвался ни один звук. Таня дошла до перекрестка, повернула направо и скрылась из виду. Рука Било-до опустилась. На улице ветер кружил в бешеном вихре, поднимая в воздух клочки бумаги. Билодо поднял глаза на серое, свинцовое небо, устланное тяжелыми, разжиревшими тучами. Небо, обещавшее грозу. Почтальон вздрогнул и вернулся в квартиру.

Билодо рассеянно запер дверь и уставился на листок бумаги с новым адресом Тани, очарованный не столько красотой каллиграфически выведенных символов, сколько новым потенциалом, который они в себе содержали. Буквы и цифры будто парили по поверхности бумаги, поблескивая в полумраке. Пытаясь объять размах перемен, которые произвел в его душе этот неожиданный визит, Билодо никак не мог прийти в себя: волнение, вызванное слезами молодой женщины, и безумная надежда, исходившая от оставленного ею адреса. Может, внутри его естества до сих пор таилось что-то очень и очень важное? Может, все же есть и другой выход, кроме того, которым он еще совсем недавно собирался воспользоваться? Может, можно придумать что-нибудь получше? Неужели и в самом деле существует жизнь после смерти или, что еще лучше, до нее?

Переступив порог гостиной, он увидел перед собой свисавшую с потолка веревку и застыл как вкопанный. Живот скрутило судорогой. Перспектива умереть, еще совсем недавно казавшаяся спасительной, теперь его пугала, а от одной мысли о поступке, который он чуть было не совершил, к горлу подступила тошнота. Почувствовав неистовый рвотный позыв, он побежал в туалет и изрыгнул все содержимое желудка. А когда наконец поднялся на ноги, то почувствовал себя опустошенным в самом прямом смысле этого слова и ухватился за раковину, чтобы не упасть. Нужно было освежиться. Он включил холодную воду и долго брызгал ею в лицо. Умывшись, почтальон почувствовал себя лучше. Он вытерся, взглянул в зеркало и увидел, что на него смотрит рожа настоящего зомби.

Увиденное повергло его в ужас. Рама обрамляла растрепанную, бородатую физиономию Гастона Гранпре.

Билодо смотрел и не верил своим глазам. Этому лицу не полагалось быть там, оно не могло красоваться в зеркале вместо его собственного по той простой причине, что принадлежало покойнику. Желая прогнать наваждение, он с силой зажмурился, стеганул себя рукой по щеке, но Гранпре упрямо не желал уходить, повторяя каждый его жест и глядя на него с тем же изумлением, с каким на него взирал Билодо. Молодой человек тут же пришел к вполне очевидному выводу: он сошел с ума. Но потом некоторые детали отражавшейся в зеркале физиономии привлекли его внимание и заставили пересмотреть это суждение — вероятно, слишком поспешное. Это не совсем Гранпре. У него голубые глаза, как у Билодо, а совсем не зеленые, которые были у покойного, не такие кустистые брови, приплюснутый нос и не столь мясистая нижняя губа… Постепенно узнавая себя в чертах этого чужого, впалого лица, почтальон был вынужден признать, что это не сон и не сумасшествие. Это действительно он, хотя и преобразившийся самым невероятным образом. Сделав над собой невероятное усилие, чтобы найти логическое обоснование произошедшего, он понял, что отражение в зеркале — не что иное, как плод нескольких месяцев полного небрежения собой. Погрузившись с головой в эту поэтическую авантюру, он совершенно забыл о себе, пренебрегал элементарными правилами гигиены и даже не утруждал себя тем, чтобы смотреться в зеркало. И вот результат: визуальное потрясение, декадентский вариант его собственного «я». Но разве столь поразительное сходство с Гранпре можно объяснить лишь чистой случайностью? Может, все дело в том, что он сам подсознательно стремился быть похожим на предшественника? Неужели Билодо так хотел превратиться в Гранпре, что в конечном счете стал физически почти что его близнецом? Как бы там ни было, иллюзия была захватывающей: отпустив за эти несколько месяцев бороду и торчавшую в разные стороны шевелюру, сто лет не знавшую расчески, да тем более в кимоно, он был поразительно похож на покойного. Неудивительно, что Таня, увидев его в таком виде, так поразилась: на какое-то мгновение ей наверняка показалось, что перед ней призрак покойного Гранпре.

Решив безотлагательно взяться за эту густую бороду, покрывавшую его щеки, Билодо включил горячую воду, вытащил бритву, но тут же замер. В голову пришла мысль: если обозналась Таня, хорошо знавшая покойного, если даже он сам на мгновение принял себя за Гранпре, то уж человек, видевший его только на фотографии, уж тем более ни о чем не догадается!

Билодо вдруг преобразился и отложил бритву. Неужели осень вдруг стала возможной?

Может, воспользоваться этим уникальным шансом и встретить Сеголен? Разве ему не хочется слиться с ней не только словами, но и телами? Разве он не мечтал, пусть даже в шкуре другого, любить ее не только во сне, любить на самом деле, как она того заслуживала, как заслуживал он сам? Может, пора уже жить по-настоящему?

Разве может он не воспользоваться столь чудесной возможностью изменить судьбу? Разве у него есть на это право? Так чего же он тогда ждет? Почему не пригласит Сеголен вместе с ним насладиться прекрасной канадской осенью, о которой она так мечтала?

Охваченный эйфорией, Билодо уже грезил о том, как приедет в аэропорт встречать прекрасную островитянку, как она скромно появится в зале прилета, как они потом покатят с ней в машине, как их волосы будут развеваться на ветру в окружении великолепного бабьего лета, будто срисованного с почтовой открытки. Он уже ощущал вкус первого поцелуя, предвкушал пыл первых объятий, мысленно запускал на рассвете руку в распущенные волосы Сеголен. Но чтобы эти великолепные видения приобрели очертания реальности, сначала нужно было послать хайку.

Едва Билодо наклеил на конверт марку, в небе на улице загрохотало. Раздался раскат грома. Грозно нависая все утро над городом, тучи наконец разразились грозой, и первые крупные капли дождя забарабанили по оконному стеклу гостиной. Не допуская и мысли о том, чтобы из-за ненастья не послать вовремя стихотворение, почтальон схватил зонт и вышел. Когда он еще даже не спустился по лестнице, вспышка света залила улицу ярким фотографическим светом, в ту же минуту гулко громыхнуло, и дождь превратился в настоящий тропический ливень. Сквозь завесу воды он увидел через дорогу почтовый фургон. Неужели уже пришло время забирать почту? По-видимому, да, потому что Робер, не обращая внимания на ливень, торопливо перегружал содержимое ящика в свою сумку. Билодо заколебался и замер. Присутствие коллеги было ему неприятно. После того случая весной он с Робером больше не разговаривал, и сейчас у него не было никакого желания сносить его насмешки. К тому же Робер был не один; рядом с ним сидел почтальон — вероятно, тот самый, который теперь обслуживал этот район. Он этого типа никогда не видел, но в последнее время подозревал в том, что он перехватывает и вскрывает письма Сеголен.

Теперь дождь лил как из ведра. Торопясь как можно быстрее от него укрыться, Робер закрыл почтовый ящик и забросил сумку в фургон. Еще мгновение, и он сорвется с места. Когда желание отправить хайку взяло верх над всем остальным, Билодо решил наступить на горло собственной гордости и громко крикнул, стараясь привлечь внимание бывшего коллеги. Тот обернулся и увидел его. Потрясая в воздухе письмом, Билодо скатился по лестнице и побежал по залитой водой улице. Второй почтальон замахал руками и выкрикнул что-то невразумительное, затем яростно засигналил автомобиль, и его с силой ударило.

Мир закружился вокруг Билодо — медленно, будто во сне. Он вращался в пространстве, спрашивая себя, что произошло. Еще один удар — и мир остановился, навалился на него, и он почувствовал спиной, какой он жесткий и твердый. Небо грохотало и полыхало молниями, бомбардируя тяжелыми каплями глаза. Он попытался пошевелиться, но не смог… и вдруг почувствовал, что ему ужасно плохо. В этот момент грозовое небо закрыл чей-то силуэт. Лицо знакомое, это Робер. Потом появился еще один лик, почтальона. Его он тоже узнал, потому что тот был не кто иной, как Билодо. У почтальона было лицо бывшего Билодо, Билодо до случившихся с ним превращений, того самого Билодо с гладко выбритыми щеками и ясным взором, которым он когда-то был.

Над ним склонилось его собственное бывшее «я».

Как так может быть — он лежит на мокром асфальте и в то же время смотрит на себя сверху? Что это еще за магия? Билодо отчаянно пытался понять, пока еще не поздно, и вдруг внутренний голос прошептал ему слова хайку, которое предваряло и заканчивало сборник Гранпре:

Именно это с ним сейчас и происходило. Прошлое повторялось. Время сыграло с ним злую шутку. Завихрившись у скалы, вставшей у него на пути в тот момент, когда Гранпре бился в агонии, оно образовало водоворот, пленником которого и стал Билодо.

Неужели Гранпре это предчувствовал? И знал ли, когда писал это хайку, что оно станет пророческим?

Жизнь в виде петли. Билодо разбился о подводные рифы времени. Это было так монументально, чудесно и абсурдно, что он, превозмогая дикую боль, расхохотался. Он смеялся, глотая капли дождя, и чем больше смеялся, тем смешнее казалось ему происходящее. Потом у него перехватило горло, и смех тут же затих. По сути, ничего веселого в этом не было. Напротив, это была не комедия, а трагедия: он умирал, не зная утешения, потому что прекрасно понимал, что его смерть не станет избавлением, ведь достаточно было бросить один-единственный взгляд на Билодо и увидеть его глаза, жадно впившиеся в зажатое в его руке письмо, как тут же становилось понятно — на этом фильм не закончится, рано или поздно придет и его очередь, время опять побежит по кругу и образует петлю, наступит уже его конец, а потом та же самая история повторится с тем, кто придет ему на смену… и так далее до скончания веков.

Это было жестоко: Билодо был обречен на вечную, без конца повторяющуюся смерть, и ничто не могло отвратить этого проклятия. Разве что…

Не выпустить из рук письмо? Не дать ему исчезнуть в ливневом стоке? Держать его до тех пор, пока двойник его не заберет, не прочтет и, может быть, не решит отправить. Как знать, может, тогда его жизнь двинется по другому временному потоку? Он разорвет петлю и снимет проклятие? Билодо собрал последние силы и направил их в пальцы правой руки, которые чуть сильнее сжали письмо. Потом закрыл глаза, чтобы сосредоточить остатки воли, и вдруг увидел на экране закрытых век необычную картину: красный круг, точнее, вращавшееся огненное колесо.

Все та же проклятая петля. Змея, кусающая себя за хвост. Время, пожирающее само себя. Вдруг в памяти Билодо всплыло непонятное последнее слово, которое Гранпре пробормотал перед тем, как испустить дух: ему показалось, он тогда услышал «внису». Тогда он не понял, что оно означало, это слово, но теперь его смысл вспыхнул в голове со всей ясностью.

— …Энсо, — выдохнул он с последними эманациями жизни.

Плас-Виль-Мари — крупный офисно-торговый центр в Монреале. Состоит из четырех зданий, самым высоким из которых является 47-этажная башня высотой 188 метров.

Салако — широкополый головной убор, хорошо защищающий от солнца и дождя.

Футон — традиционный японский матрас.

Сямисэн — японский трехструнный щипковый инструмент.

Сё — японский духовой инструмент.

Хитирики — традиционный старинный духо вой японский инструмент.

Мон-Руаяль — холм, возвышающийся над Монреалем.

Анри Жюльен Феликс Руссо (1844–1910) — французский художник-самоучка, один из самых известных представителей примитивизма. Работал во Французской таможне, за что получил прозвище «досмотрщик».

Пепельная среда — день начала Великого поста в латинском обряде католической, англиканской и ряда других церквей. В православии ей соответствует Чистый понедельник.

Фраза, которую постоянно повторяют участники одного из традиционных квебекских народных танцев.

В переводе с французского слово «розо» (roseau) означает камыш, тростник.

Кузовок-кубик — морская иглобрюхая рыба.