Галера была далеко не новой, ее изрядно потрепали боевые пиратские приключения и превратности морской погоды, к тому же в этом рейсе судно безжалостно перегрузили, но капитан Саед выбрал «старушку» не зря: он предпочитал опытность, даже если это касалось неодушевленных предметов. При условии, конечно, что опытность ни имела ничего общего с дряхлостью.

Но хотя этот корабль к дряхлым не относился, трюмная команда без перерывов вычерпывала воду. Причем самым примитивным способом — деревянными бадейками, спускаемыми на веревках, так как помпы сломались еще вчера, не выдержав натиска штормовой стихии. Плотники сейчас спешно пытались их привести в порядок, но честно предупреждали, что после ремонта долго они не протянут, да и работать будут еле-еле. Нужен хороший кузнец и к нему соответствующая кузня — слишком уж намудрили демы с этими несложными устройствами. Виданное ли дело, чтобы добрая половина деталей была выполнена из металла, да еще и соединялась хитроумно? Конечно, производительность и удобство несомненны, только криворукие сухопутные крысы, поставленные за коромысла рычагов, быстро набедокурили. Кто же знал, что тут ни лишку нельзя потянуть, ни вполсилы качать?

Если шторм вернется, то придется огромным черпаком горя похлебать. Или теми же бадейками…

Ни один человек даже в приступе самого необузданного гнева не назовет матийца сухопутной крысой. Все представители этого народа в той или иной мере жили морем, ведь на островах трудно найти место, с которого не получится разглядеть необъятный водный простор. Будто нива землепашца, он давал всем жителям архипелага пищу, но методы ее получения существенно разнились.

Батраки-фелты в предрассветных сумерках поднимали пестрые от декоративных заплаток паруса баркасов, чтобы успеть снять сети до пробуждения хронически голодных матийских бакланов, размеры которых потрясали взоры всех без исключения иностранцев, а обезьянья ловкость позволяла воровать улов, ныряя на огромные глубины и не запутываясь при этом. Затем рыбаки разворачивались к берегу, чтобы вернуться вечером и поставить снасти заново. И лишь непогода могла прервать этот круговорот.

Женщины общины эдемов, по легенде некогда сбежавшие с земель демов, за что и получили их название с приставкой отрицания, выходили в море уже после рассвета, зато возвращались на берег только к вечеру. Весь день они раз за разом погружались на дно с помощью просверленного по центру плоского камня на длинной веревке, собирая там моллюсков, съедобные водоросли, деликатесных кремово-розовых осьминогов и хитрющих матийских лобстеров, наотрез отказывавшихся забираться в ловушки из дубовых прутьев, как их северные сородичи. Мужья эдемок при этом занимались домашними делами и по очереди патрулировали зону добычи от любопытствующих, так и норовивших поглазеть на ныряльщиц. Учитывая, что последние работали в той же одежде, в которой появились на свет, желание неудивительное.

Несмотря на то что фелты, эдемки и прочие работяги составляли большую часть населения Матийских островов, славу архипелагу завоевали не они. Военный флот — вот ее единственный источник. Непобедимые корабли, способные в три вымпела растерзать эскадру из десятка демских галер, оставив от южан лишь перья ощипанной гордости на разбавленной кровью воде. Не зря южане ненавидели их до зубовного скрежета. Человек, схваченный с матийским мечом в руках, был обречен на мучительную смерть, даже если нога его никогда не ступала на землю островов.

Матийцы чтили родовитость, но еще выше у них ценились удача и личные способности. Те, кого Всевышний ими не обделил, имели высокий шанс стать первыми на палубе независимо от того, где родились — в лачуге бедняка или дворце аристократа.

Несмотря на столь серьезную конкуренцию, первым на палубе сумел стать Саед Макуратар аб Веллис из древнего рода Картарис. И сейчас, выслушивая поток брани со стороны Арисата, в которой «сухопутная крыса» было самым безобидным выражением, он ни на миг не изменил своему ледяному спокойствию.

Ему ведь не надо никому ничего доказывать — сама жизнь доказала, что он далеко не пустое место. Да, и ему доводилось совершать ошибки, но кто их не совершает? Оправдываться? В чем? В том, что случилось сейчас, нет его вины. Впустую кипятиться в ответ? Зачем? Это бессмысленно. И на кого прикажете кипятиться? На Арисата?! Бакайца, который море видел лишь с палубы примитивного пиратского струга и никогда не терял берега из виду?! Матийцев тоже обвиняют в пиратстве, и против такого обвинения не всегда есть что ответить, но помимо алчной заботы о добыче, у них имеется нечто более важное: честь, жажда славы и новых открытий, стремление к победе любой ценой и безразличие к собственной жизни, если ее требуется отдать ради блага Матии. А эти стервятники даже объединиться для совместного отпора не сумели, когда демы пришли на их острова с настоящей войной. Так и сидели в своих разбойничьих гнездах, откуда их выковыривали одного за другим, будто подгнившие ядра залежалых орехов.

И это сплошное недоразумение смеет обзывать матийца сухопутной крысой? Даже не смешно…

Бакайцы легко вспыхивают и так же легко гаснут. Вот и сейчас, накричавшись до хрипоты, Арисат, обескураженный непоколебимым безмолвием Саеда, выдал почти нормальным голосом:

— И что ты теперь собираешься делать, пес матийский?

Капитан ответил без паузы, будто только и ждал этого вопроса:

— Для начала надо выпить.

— Что?! Ты, объедок селедки, и твои люди!.. Нет! Не люди! Черви, которых зачали шлюхи от вонючих козлов, а роды проходили в куче перепревшего навоза, проворонили нашего адмирала, нашего стража, сэра Дана! Он был на твоем корабле, а теперь его здесь нет! И после всего этого ты говоришь, что собираешься выпить?!

— Да, я сказал именно это.

— Гореть тебе в аду на самом медленном огне! Тогда и мне прикажи налить!

— Глонарис, принеси-ка нам чего-нибудь покрепче воды.

— Насколько покрепче?

— Намного, Глонарис, намного…

Корабль был перегружен сверх всякой меры, как команда, так и пассажиры большей частью толпились на палубе, и сейчас не один десяток глаз внимательно наблюдал за ссорой капитанов и началом того, что могло вылиться в офицерскую попойку. А чем еще заниматься командованию, потерявшему своего адмирала? Логика моряка и сухопутного человека во многом противоречат друг дружке — никто здесь даже мысленно не посмеет упрекнуть Саеда. Матиец не впал в бездействие — он, похоже, собирается пьянствовать, а здесь это уважаемое занятие, тем более при таких обстоятельствах.

Потеря адмирала, мертвый штиль, последовавший после жестокого шторма, в котором сгинули четыре корабля. Судьба их до сих пор неизвестна.

Как и адмирала.

Так почему бы не запить?

Верный Глонарис выбрался из каюты, держа в руках оплетенную бутыль. Со звонким «чпок» отточенным движением выдернул пробку, нюхнул содержимое, отчего его длиннющий нос мгновенно налился подозрительной краснотой, и начал наливать в бокалы, поставленные на бочку. Звук разбивающейся о стекло струйки алкоголя сработал будто заклятие чернокнижника. Только вместо вызова демона из преисподней появилось нечто иное. Упитанный попугай изумрудно-зеленого окраса со взглядом наглее, чем вся наглость человечества, спикировал с вершины мачты, где укрывался последние часы и всем своим видом демонстрировал высшую степень презрения к человечеству, уселся на край бочки, пересчитал бокалы и голосом трактирного пропойцы озвучил претензию:

— Мы ведь на троих договаривались сообразить!

— Это можно, — кивнул Саед. — Но для начала надо решить кое-какой вопрос.

— Ну так выпьем, и сразу за работу, — попыталась увильнуть от дела ленивая птица.

— Выпьем, и не единожды, но только после работы.

— Ну и чего тебе от меня понадобилось, глист сортирный?

— Совсем немногое. Мы, знаешь ли, не можем понять, где сейчас находится сэр страж, и…

— Ох и дуралей же я! — воскликнул Арисат, хлопнув себя по лбу. — Из-за всего этого позабыл, что умная птица чует стража издали!

— Вот и я о том же, — не обидевшись на перебившего, продолжил Саед. — Скажи мне, мудрая птица: в какой стороне нам следует искать сэра Дана?

Попугай посмотрел на один бокал, затем на второй — и, с трудом оторвав затуманившийся от переполнявших его желаний взгляд, уставился на Саеда и хрипло выдал:

— Тут все плохо. Совсем плохо. Ни зги не видать. Туман и метель одновременно, хоть коней заворачивай.

— Ты не знаешь, где страж?

— Плохие края, народец жаден и злобен. Ноги надо уносить, покуда за шею не повесили.

— Плохие… Ты имеешь в виду, что мы в Проклятых водах?

— Да все это море трижды проклято, — буркнул Арисат.

— Дурачок-то правду говорит, — поддакнул попугай.

— Сам такой, петух крашеный. Саед, возле сильной погани у него, бывает, чутье иначе работать начинает, а после того как выпьет много, и вовсе ничего не замечает. Наверное, в проклятых местах даже пропажа нюха может случиться. Вот как здесь.

— Все это море не совсем обычное, но до этих пор никто не говорил, что у птицы снизилось чутье.

— Необычное?! Да тут одни острова поганые чего стоят! Не видал разве таких?! Вы, матийцы, любите о них трепаться.

— Доводилось видеть. Но не приставать. Нельзя к ним богобоязненному человеку приставать.

— Вот то-то! А вдруг под нами сейчас, на дне морском, храм темный, со старых времен оставшийся, или еще что-то такое, совсем уж нехорошее? Мы над ним проходим, не замечая, а вот птица вся в растерянности. У нее ведь нюх на темные дела. Пусть море затопило землю проклятых язычников, но сама тьма могла остаться. Даже наверняка осталась. Сам же знаешь, ведь на карте твоей это нарисовано. Гиблые воды, раз даже птица стража чутье потеряла.

— Не удивлюсь, если ты прав до последнего слова. Что предлагаешь?

— Надо поскорее убраться отсюда в такое место, где Зеленый опять сможет чуять. Тогда он и подскажет нам путь к адмиралу.

— Все так просто? И каким образом мы уйдем отсюда в штиль?

— За весла возьмемся.

— Ах, Арисат, Арисат… Я вижу, у тебя нет опыта управления большими судами, не говоря уже об эскадрах таких кораблей…

— И откуда, к чертям собачьим, у меня может появиться такой опыт?

— Объясню коротко: корабли перегружены, глубоко просели, вода усиленно сопротивляется их движению, скорость даже на парусах смехотворна, на веслах и вовсе плачевная. К тому же у нас ограниченный запас пресной воды. Через несколько дней он выйдет, но даже я не знаю, где здесь можно найти источники для его пополнения. Все местные острова прокляты как один, на карте их редко отмечают, приставать не советуют. Не иначе как сама тьма наслала бурю, что нас сюда занесла. Самое поганое место во всем поганом море. К тому же и без темных дел хватает опасностей: по слухам, рифов и мелей здесь не меньше, чем чистой воды. Даже демы не осмеливаются ставить в этих краях свои проклятые храмы, а это о многом говорит. Вспомните тот, который встретился на пути к Железному Мысу: он располагался на острове, что в стороне от этой сплошной мерзости. Сейчас штиль, мы стоим, но море никогда не стоит. Течение несет нас вглубь опасных вод. Если сэр Дан все еще жив, на что я очень надеюсь, то его также должно нести в ту сторону. Нам или надо рискнуть всеми и отправиться за ним, или разделиться. Оставить один-два корабля, сняв с них большую часть пассажиров на другие, и пусть отыщут адмирала. Остальные в это время пойдут на веслах, и, когда будет возможно, парусами, на север. Там не так далеко до Стрелки Ксанта, а за ее круговоротом течение понесет их на северо-восток, и они легко доберутся до Межгорья. Если, конечно, не пропустят Стрелки. Но ее трудно пропустить и еще труднее не найти там источников пресной воды. Унылая цепь бесплодных островов, но зато там куда безопаснее, чем здесь. Нам с вами, Арисат, следует хорошенько подумать, как поступить. Всем идти или разделяться. А если разделяться, то кого куда отправлять. Вот чем надо заниматься, а не глупые ссоры затевать.

Бакаец, решительно хватаясь за бокал, заявил:

— Мы должны довести всех людей до Межгорья. Но и стража бросать не можем. Разделяться? У нас мало мореходов с опытом, делить их будет непросто. Даже не знаю, как лучше поступить. На трезвую голову такое не следует обдумывать.

— А дурак-то не такой уж и дурак. Поразительно мудрые слова, — в своей стандартной манере отреагировал попугай.

Интересно, чем сейчас занимается моя команда? Точнее, команды всех судов эскадры. Наверняка ведь уже давно выяснили, что адмирал пропал. Адмирал не иголка, спохватиться должны были быстро. А куда можно пропасть в море? Известно куда: в этом самом море и пропадают. Далее неудачнику лишь два варианта остаются: либо в сторону дна двигаться, либо по горизонтали — это куда волны понесут.

Куда они меня несут, я сейчас понятия не имел. Ветер утих, будто в небесах рывком опустили рубильник запуска ураганов, но неунявшиеся водные валы продолжали перекатываться через мое неказистое плавсредство (и меня заодно). К великому счастью (хотя как еще на это посмотреть…), в моей биографии уже присутствовал эпизод аналогичного путешествия. Тогда я был глуп, неопытен, дезориентирован, плохо управлялся со своим новым телом, но даже это не помешало мне с помощью похожего бревна добраться до берега. Покоя, спасения и подспудно ожидаемого величия я там, правда, не обрел, но это уже к делу не относится.

Из еще не забытого опыта (всего-то год миновал) я хорошо усвоил простую вещь: пускай на дворе даже разгар лета, но замерзнуть придется до состояния, когда на позвоночнике будет явственно ощущаться слой льда. Руки и ноги при этом слушаются куда хуже обычного — особенно это касается пальцев. В спокойную погоду можно кое-как отогреваться в солнечных лучах, частично выбираясь на бревно, но сейчас эта возможность была недоступна из-за высоких волн. Да и небо облаками затянуло.

Пальцы одеревенели, я их почти не чувствовал. Как будто гроздью протезов цеплялся за бревно. Сломал пару ногтей, но даже не заметил этого — ни малейшей боли.

Кто бы мог подумать, что летнее море — это лучшая анестезия?

Хорошо, что я об этом вспомнил еще ночью, когда немного освоился с крахом карьеры. Только что был всеми уважаемым адмиралом, командующим приличной эскадрой, или даже небольшим флотом, и вдруг неожиданное предательство, бешеные глаза фанатика, его последний вопль, задушенный в треснувшем горле, — и ты уже низвергнут вниз, на должность…

Так какая же у меня теперь должность? Гм… А ведь не самая рядовая. Бревно ведь в данном случае — средство передвижения водным путем. То есть его можно приравнять к судам. Малотоннажным. На корабле всегда есть главный — капитан. А кто здесь главный? Никого? Тогда я главным буду.

Итак — я теперь не адмирал флота, а капитан бревна. Надеюсь, понижение временное, а то ведь буду скучать без причитающихся мне льгот.

На посту капитана я уже успел сделать немало. Прежде всего, еще ночью соорудил из штанов и куртки обвязку, прикрепив себя к бревну как можно крепче — не хотелось бы потерять и этот «корабль». Гибрида сапог и ботинок, который здесь принято называть «морские башмаки», я не потерял. Распустил шнуровку, привязал обувку покрепче. Пусть в море она мне ни к чему, но не вечно же водным процедурам предаваться.

Я был полон надежд добраться до суши. Любой суши. Пусть даже меня несет на юг и в конце концов выбросит к демам. Я и не из таких ситуаций выкручивался — выкручусь еще раз. А вот с морем заигрывать бесполезно. Ему плевать на твои выдающиеся физические данные, интеллект, умения играть на семиструнной гитаре и мухлевать в карточной игре, при этом не попадаясь. Ему ни до чего нет дела. Несет свои волны, куда ему вздумается, и горе тебе, если ему вздумалось нести их вдали от побережий.

Не люблю попадать в зависимость от таких непредсказуемых в своем выборе факторов.

Сейчас я замерз до такого состояния, что не смог бы ни узла завязать, ни даже куртку стянуть. Хорошо, что в темноте все успел сделать. Волны, ударяя в меня по десять раз за минуту, могли оторвать от бревна или даже украсть одежду. Довелось мне однажды видеть утопленницу на морском берегу. Бедняжку таскало недолго, но она осталась почти голой. Вот и опасался похожей участи.

Управлять движением бревна я мог, но даже не пробовал этим заниматься. А зачем, если понятия не имею, в какую сторону мне следует двигаться? Если ничто не изменилось с ночи, то течение должно тащить меня на восток. Там, примерно через тысячу километров, а может, и куда больше, располагаются проливы, ведущие в уютное внутреннее море. И суши завались, и людей полно. Но донесет ли туда потрепанный рыбами и соленой водой труп, прикрепленный к бревну? Боюсь, даже моя регенерационная система не сможет справиться с таким приключением.

Перспектива закончить героическую биографию таким неприглядным образом меня не устраивала, и поэтому я пытался от нее отвертеться единственно доступным способом. А именно — следил за волнами. Это только глупому человеку они все кажутся одинаковыми. Ничуть нет: силы, их порождающие, подчиняются строгим законам, не до конца, кстати, исследованным.

К примеру, есть такое явление, как волны-убийцы, ужасающие cape rollers. Прошу не путать с цунами — причины возникновения и механизм действия у них принципиально разный. Если встречи с цунами вдали от берега команда корабля может вообще не заметить, то этой напасти не заметить будет невозможно. На всю оставшуюся жизнь запомнят, если, конечно, жизнь после этого будет продолжаться.

До девяностых годов двадцатого столетия волны-убийцы творили что хотели, погубив немало кораблей и людей. Да и сейчас продолжают заниматься тем же самым, просто стали признанным явлением. А тогда маститые ученые напрочь отказывали им в праве на существование, безапелляционно причисляя к категории «глупых матросских баек». И лишь когда эти байки начали фиксироваться в массовом порядке, причем не глазами уцелевших очевидцев, а приборами, в том числе и спутниковыми, пришло время отказаться от незыблемого прежде постулата, гласившего, что в условиях Земли в открытом море волны выше двух десятков метров невозможны. До тех пор пароходства, обращаясь к страховщикам, из кожи вон лезли, пытаясь сочинить стройную версию, убедительно доказывающую, что гибель супертанкера, контейнеровоза или даже нефтяной платформы возможна за считаные минуты, а то и секунды.

В общем, к чему я веду: не все волны в море одинаковы. Есть побольше, есть поменьше. Если подняться на ту, которая повыше, можно заглянуть чуть дальше за горизонт. Именно этим я занимался все свое свободное время (шестьдесят минут в час): караулил «девятый вал», на подходе его изготавливался и, когда бревно поднималось, изо всех сил рвался наверх, натягивая скрученный жгут одежды, крепивший тело к «кораблю». На высшей точке бешено крутил головой, пытаясь разглядеть хоть что-то.

Но, кроме пенных барашков на вершинах волн, до сих пор не увидел ровным счетом ничего.

Хотя вру. Пару раз что-то мелькало в воде. Темное, неопознанное. Но явно не суша. Может, бревна, аналогичные тому, которое меня спасало, может, рыбы. Акул в этом море вроде бы не водилось, но вот именно что вроде бы. Ведь исследовано оно чуть хуже, чем кое-как. Даже на отличной по нынешним временам карте Арисата белые пятна занимали не меньше трети площади. Половину оставшейся украшали маловразумительные пояснения в духе «по слухам, где-то здесь имеется скалистый остров, пристать к которому можно лишь с запада, но делать это незачем, потому как воды на нем не найти даже малую кружку наполнить».

По тем же слухам, немало народу бесследно сгинуло в этом море при хорошей погоде и отсутствии признаков присутствия вражеских кораблей. Кто-то грешил на исполинских акул и спрутов, хотя таких здесь никогда не видели, другие населяли воды созданиями похуже, о которых мне сейчас лучше не вспоминать во избежание излишних стрессов.

В общем, каждая встреча с чем-то подозрительно-темным, болтающимся на поверхности, вызывала нервное напряжение. Жизнь научила меня не ждать от нее ничего хорошего, вот и сейчас я частенько косился на глубоко вбитый в бревно нож и с отвратительной ясностью осознавал, что воспользоваться им не сумею. Деревянные пальцы просто не смогут его ухватить и вытащить, а если и смогут, то ни за что не удержат. И полетит он в пучину морскую, пронзит ее сверху донизу, упадет на дно, даже не поцарапав шкуры вероятного противника.

Пока что у меня есть силы осматривать горизонт. Я еще не ослаб от голода, жажды и постоянного напряжения. Но долго ли так протяну?

Не знаю…

Своего я дождался лишь на следующее утро. Отупев от усталости и отсутствия сна, тем не менее не мог не заметить, что все то же течение (неоднократно проклятое) несет меня почти прямиком к новому островку. Этот на вид был куда солиднее предыдущего (по крайней мере, гораздо выше). Но все равно признаки не очень радостные. Опыт подсказывал, что передо мной, скорее всего, бесплодная скала, гнилым зубом торчащая из моря, — таких здесь хватает. Источников пресной воды на них не бывает, как и растительности с животным миром. Лишь чайки да бакланы, но даже яйцами из их гнезд не получится заглушить жажду (если это вообще возможно): птенцы давно вылупились.

Плевать — мне нужна земля под ногами. Полежать, поспать немного, чуток отогреться. Может, с вершины скалы получится оглядеться, найти более перспективную сушу и затем попробовать до нее добраться. Я не имею права упускать такой шанс — еще одни сутки в море могут стать для меня последними.

Трудно заставить плыть бревно не по воле волн, а туда, куда тебе требуется. Особенно если руки и ноги у тебя деревянные. Именно такими стали мои конечности за сутки с хвостиком. Но я старался, и старания мои были вознаграждены.

Даже деревянной ноге стало больно, когда от души приложился коленом о подводный камень. Взвыв изголодавшимся волком, я высказал все, что думаю об этом камне, этом море и всей этой планете, после чего начал двигаться осторожнее. Не прошло и минуты, как задел еще один камень, но уже не так сильно. Стало очевидно, что меня вынесло на отмель перед скалой. Возможно, и здесь когда-то была суша, но волны и течение оставили от нее лишь неровное основание, от контактов с которым сейчас страдают мои нижние конечности.

Попытался встать, и это даже удалось, но лишь на одну секунду. Я убедился, что руки не смогут удержать бревна — его вырвут все еще приличные, несмотря на сутки штиля, волны и понесут куда им заблагорассудится. Узлы на одежде не выдержат такой нагрузки. Уже после одного удара стало заметно свободнее, а дальше и вовсе развяжутся. Расставаться с «кораблем» не хотелось — даже беглого взгляда на скалу хватило догадаться, что успешно робинзонить здесь вряд ли получится. Значит, неизбежно встанет вопрос о продолжении плавания.

Двигался, толкая бревно к суше, пока волны не приложили о камень грудью. К счастью, не так уж и серьезно, но все равно больно до слез. Чуток посильнее — и не миновать переломов ребер.

Сменил тактику, попытавшись чуть ли не всем телом забраться на бревно. Управлять стало неудобно, зато ребра целее будут. Да и волны теперь помогали, несли туда, куда надо, на россыпь торчащих из воды камней, меж которых водные валы и гибли в бурлении пены.

Вот между такими камнями я и ухитрился протащить бревно. Оно обо что-то ударилось, затем меня накрыло водяным валом, и лишь все еще держащаяся обвязка не позволила утащить из последних сил барахтающееся тело непонятно куда.

Впрочем, после следующего удара обвязка наконец сдалась, и я стал свободен как птица (промокшая до позвоночника и вдобавок избитая). Барахтаясь в пене, старался ухватить одежду деревянными руками, одновременно совершая акробатические чудеса, чтобы не приложиться о камень чем-нибудь для меня очень дорогим. Как обычно в таких случаях бывает, приложиться все же пришлось, причем именно недешевым: головой. От удара в глазах потемнело, конечности еще более ослабели, и некоторое время я балансировал на тонкой границе, за которой следует потеря сознания. Но пронесло.

Вынырнул, едва опять не приложившись, на этот раз макушкой о бревно. Ухватил спутанную в жгуты одежду, оказавшуюся на расстоянии вытянутой руки. Сзади о выступающие из воды камни опять ударил водный вал, перекатился, на исходе сил толкнул в спину, понес. Я успел упереться в валун прямо по курсу, не позволив себя о него шмякнуть, оттолкнулся ногой от близкого дна, опять ухватился за бревно.

Это повторялось опять и опять. Меня ни разу в жизни так скрупулезно не избивали, как это проделывал здешний прибой. В синяках и ссадинах, с гудящей головой и водяными пробками в ушах, я наконец преодолел полосу громадных камней, за которой начиналось более-менее спокойное мелководье. И вот уж подвиг так подвиг: даже бревно сумел туда дотащить.

Хотя, если честно, все было как раз наоборот: тащило меня бревно, а я просто цеплялся за него как мог, изредка пытаясь корректировать курс, и далеко не всегда это получалось.

Пляжа в привычном понимании здесь не было, да и островом такое безобразие не назвать. Россыпь огромных камней на каменистой же отмели работала волноломом, не давая водяным валам добраться до скалы с раздвоенной вершиной. Высотой скала не превышала здания в пару этажей, а чтобы обойти ее по периметру, хватило бы пары сотен шагов.

Я прекрасно понимал, что площадь водосбора здесь слишком мизерна, чтобы рассчитывать на источник пресной воды, но уставший человек равноценен дураку, а дураки любят жить напрасными надеждами. Потому, кое-как застопорив бревно среди валунов, начал забираться наверх, в ложбину меж двух вершин. Если здесь все же есть вода, то лишь там. Впадинка с мутной жижей, оставшейся от давненько прошедшего дождя: пусть даже так, мне и грязной хватит, сейчас не до брезгливости.

Увы. Ничего подобного я не обнаружил. Даже гнезд чаек здесь не оказалось. Или для них недостаточно высоко, или по другим причинам забраковали это место.

Пришлось завалиться на камни, не напившись даже каплей.

Одно порадовало: камни оказались не такими уж и холодными, несмотря на затянутое облаками небо.

Четвертый день пошел, как я происками коварного врага оказался за бортом флагманского корабля. И должен признать, обстановка сегодня куда приятнее. С помощью ножа немного поработал над бревном, и теперь обвязка по нему не елозит, волнение очень слабое, почти не ощущается, денек солнечный, поверхностный слой воды хорошо прогрелся, переохлаждение мне уже не грозит. Хотя приходится шевелиться, иначе дело быстро доходит до озноба.

Не шевелиться нельзя не только по причине озноба. Остров, или то, что я принимаю за остров, располагается к северо-востоку, а течение, если не ошибаюсь, несет бревно почти строго на восток. По крайней мере, так было на подходе к скале, и вряд ли его направление дальше существенно меняется. На картах Саеда оно, кстати, обозначено, и еще там сказано, что вода движется по прямой линии от дальнего, неисследованного запада до самых проливов, причем с приличной скоростью. И еще одна странность: на глубине скорость сильно возрастает. Уж не знаю, как это выяснили, но теперь даже использовать научились. С носа на толстом тросе опускают приспособление, похожее на парус. На глубине около семидесяти-восьмидесяти метров его раздувает быстрая струя, трос натягивается, и корабль устремляется вслед за этим оригинальным буксиром. Штиль нипочем, встречный ветер тоже не может серьезно помешать. Если тебе срочно надо на восток, лучшего способа не придумать.

С помощью «подводного паруса» можно быстро пройти от океана до проливов, ведущих во внутреннее море. Правда, этот маршрут популярен лишь у демов, купцы им не пользуются ввиду отсутствия торговли севера с югом. Разве что контрабандисты, но чем они отличаются от тех же демов, если ведут дела с врагами рода человеческого?

К проливам мне не надо, слишком уж они далеко, если и доплыву, то неживым, а друзей у меня там нет, так что торжественных похорон никто устраивать не станет. Потому, удерживаясь пузом на бревне, гребу треснувшим колесом корабельного блока вместо весла, стараясь посильнее забирать влево.

Даже бесполезной на первой взгляд находке нашел применение — экий я сообразительный.

Волн нет, и это хорошо. Но в каждой бочке меда найдется своя ложка дегтя: отсутствие высоких валов не позволяет мне «заглядывать за горизонт». Я не вижу облачного признака земли и вообще ничего не вижу. Из ориентиров только солнце. Скорость продвижения непонятная, кажется, что барахтаюсь на месте, — и это сильно нервирует.

Несмотря на крайнюю степень усталости, спалось отвратительно. Ночи на островах даже летом нежаркие, к тому же я оказался гол. Не будешь ведь напяливать мокрую одежду! А еще в траве оказался перекресток сотни дорог, по каждой из которых, несмотря на ночной час, сновали орды насекомых. Некоторые из них были не прочь полакомиться моей кровушкой, другие просто шагали через неожиданно появившееся препятствие, раздражая кожу своими лапками, брюшками, усиками и не знаю чем еще. Где-то в кустах хрустели ветки под ногами или копытами. А может, и когтистыми лапами. В общем, не отдых, а страдание получилось.

Рассвет я встретил, скорчившись в три погибели под пышным кустом. Хотелось еще поспать, но не получалось — холодно и кожа зудит из-за насекомых. Кое-как отогревшись на утреннем солнышке, приступил к географическим исследованиям.

Быстро определил, что ровный пляж и примыкающая к нему равнина протягиваются не далее чем на пару сотен метров. Дальше начинается резкий подъем, еще дальше вздымаются холмы, изобилующие скальными выходами. Да и здесь, неподалеку от моря, камней хватало. Деревьев в этой части острова почти не было, зато кустов просто завались.

Что еще можно сказать? А то, что признаков пресной воды не наблюдалось. Но я не отчаивался, несмотря на нешуточную жажду. Здесь просто обязан отыскаться источник.

Как его найти? Да элементарно — если есть ручьи, то все они текут к морю. Надо всего лишь пройтись по пляжу.

Ходить босиком я не привык, так что скорость продвижения выходила несолидной. Эх, а ведь на том, первом острове бродил куда увереннее. Стопы у только что приобретенного тела были более приспособлены к отсутствию обуви, но за год вольготной жизни растеряли былые навыки.

И эту насыщенную милыми для любого мазохиста событиями жизнь я называю вольготной? Да уж, деградируешь ты, Дан…

Минута за минутой я двигался вдоль уреза воды, не забывая взглядом обыскивать пляж на предмет наличия полезных предметов или подозрительных следов. Ну и воду, само собой, высматривал.

Нашел позвонок какого-то очень крупного животного, скорее всего кита — габаритами и формой он корабельный винт напоминал. Деревяшек много валялось, в том числе и приличных бревен. Если постараться, можно даже плот неплохой собрать и на нем с комфортом добраться до проливов. Но это так — мысли на тему отдаленного будущего. Мне сейчас не о путешествиях думать надо, а просто переждать здесь несколько дней, пока Зеленый не приведет спасательную экспедицию. Не могут ведь они бросить своего любимого адмирала!

Ручей обнаружился, когда солнце уже начало припекать, без остатка разогнав следы ночного озноба. Ручьем даже назвать трудно — цепочка луж с едва заметным течением. В прозрачной воде резвились мириады каких-то микроскопических созданий, и тесно знакомить их со своим организмом я хотел так же сильно, как получить главную роль в учебном ролике для студентов-медиков под названием «Вскрытие жертвы острой кишечной инфекции».

Пришлось шагать вверх по течению, продираясь через кусты и терпя муки от впивающихся в босые ступни колючек. Но усилия были вознаграждены: у начала подъема обнаружилась узкая тропка, что слегка насторожило. Не ящерицы же ее вытоптали или чайки. Есть здесь серьезная живность, точно есть, не померещился мне ночью тот шум.

Но о своих подозрениях я забыл, когда увидел, что находится в конце тропы. Ура! Родник! Круглое зеркало чистейшей и очень холодной воды. Живности вроде жучков-паучков в ней на первый взгляд не наблюдалось. Наверное, их выносит течением в ленивый ручей, оттого и не накапливаются.

Хочется верить, что все до единого микроорганизмы туда уплыли. Особенно это касается болезнетворных.

Утолив жажду, начал смотреть на мир чуть веселее. Организм, за четыре дня свыкнувшийся с хроническим недоеданием, почти не требовал пищи. Так… намекал робко, что завтрак будет очень даже кстати. Но намек этот назойливым не назовешь. В общем, главной проблемой была жажда, и ее я только что успешно решил.

Не удержался, еще пару глотков сделал, используя вместо чаши сомкнутые ладони. Живот раздулся, будто я воздушный шарик проглотил, еще чуть-чуть — и лопну. Пожалуй, пора завязывать с водяной пирушкой.

Посмотрел на скалы, которые поднимались чуть дальше по склону. Ровные, светло-серые. Не знаю, что за порода, но они будто созданы для великих надписей. Можно пройтись по пляжу, найти камешки, оставляющие жирную ржавую черту, — и вперед. Чем я хуже того коллеги, оставившего о себе многозначительное «Бога нет»?

Да ничем.

И что написать? Как назло, в голову ничего приличного не лезло. Для меня ведь это в диковинку — никогда подобным не занимался. Даже «Здесь был Дан» ни разу не увековечил ни здесь, ни на Земле. Ну а если где и найдется такое, то выполнено не моей рукой. Честное слово.

Хотя вру. Один раз на бетонной стене оставил словесное выражение своих мыслей. Банальнее не придумаешь: «Цой жив». Возраст был такой, тянуло на самые разнообразные формы самовыражения, в том числе и стадные.

Повторить здесь? Со всем уважением к певцу, но, пожалуй, это не совсем то, что сейчас требуется. Наверное, голод, холод, жажда и прочие лишения отразились на способности связно мыслить. Меня почему-то зациклило на том человеке, скелет которого остался в гроте на скале. Откуда взялось тело? Какой смертью умер? О чем он думал, когда силы начали его покидать? Сколько дней или месяцев там пробыл, не решившись уйти по морю или не имея возможности для этого? Понятно, что немало времени провел на крошечном островке, раз успел прикончить всех взрослых мидий на мелководье и доступной глубине.

И, уже сходя с ума, почему-то нашел в себе силы и желание пустить кровь, чтобы самой яркой краской оставить после себя слова, понять которых в этом мире никто не сможет.

Кроме таких, как я: пришельцев, сотрудников секретных проектов разных стран.

Должно быть, бедолага сильно разочаровался в жизни, раз так выразился. Преодолеть границу миров лишь ради того, чтобы околеть на голой скале…

В высшей степени странная судьба. Может, именно он и был тем самым опасным психопатом, но мне его сейчас стало жаль. Я ведь имел неплохой шанс повторить его судьбу. И что бы тогда стал писать? То же самое? Вряд ли — я ведь атеист с богатым стажем, зачем мне лишний раз это подчеркивать.

Поднявшись, с сожалением покосился на манящую чашу родника, но сдержался из опасения лопнуть. Вернулся к берегу, походил, поднимая камешки. Каждый проверял на куске той самой светлой породы: какого цвета черта, жирно ли пишет, ярко или почти незаметно. Найдя оптимальный вариант, вернулся к роднику, выбрал на скале удобное ровное место и тщательно вывел большими буквами: «Думаю, ты был прав». Разумеется, на английском языке, как бы отвечая покойному собеседнику.

Уже было развернулся, но не сдержался и, подняв выброшенный «мелок», добавил на великом и могучем: «Здесь был Дан».

Вот теперь точно все.

Как ни странно, после этого акта самовыражения во мне будто переключателем щелкнули. Я вдруг четко и ясно осознал, что трачу бесценное время на абсолютно бесполезные занятия. Не иначе как от пережитого усугубились традиционные проблемы с головой. Вместо того чтобы наскальной живописью заниматься, мне следует как можно быстрее набить желудок чем-нибудь питательным. Плевать, что голод не терзает, как в первые дни, — это ощущение обманчиво. Тем более что мне требуется куда больше пищи, чем обычному человеку. За все приходится платить, вот и я плачу за черное сердце повышенным расходом энергии.

И где же мне найти еду? Хорошо было Робинзону, у него имелся корабль, набитый под завязку разной всячиной, в том числе и питательной. К тому же в тропиках по всему берегу обязаны расти кокосовые пальмы: одновременно еда и питье.

А что мы имеем здесь?

Кокосовых пальм не видать. Рифы, богатые мидиями, остались в море. На здешнем пляже и мелководье скал пока что не встречал, камни мелкие, не крупнее кулака человека, незнакомого с боксом, ракушки к таким прикрепляться не станут. Смутно припомнил, что вроде бы тут существуют устричные промыслы, но ни разу не видел этих моллюсков и не представляю, где их искать. Возможно, живут на такой глубине, где я со своими мизерными навыками ныряния могу оказаться лишь в качестве утопленника.

Не подумайте, что обожаю моллюсков. Все дело в практичности. Перед тем как здесь оказаться, я прошел краткий курс обучения всяким разностям. Краткость в этом случае не имела отношения к низкому качеству: готовили серьезно, на пределе моих возможностей, для посторонних мыслей и занятий не оставалось ни минуты. Сон; обучение; изнурительные тренировки. Иногда проводилось что-то вроде экзаменов в форме свободной беседы. Таким был мой распорядок дня в течение нескольких месяцев, без выходных и отпусков.

В принципе меня готовили для существования в относительно развитом обществе, ибо в случае примитивного уклада жизни аборигенов моя миссия не имела смысла. Но кто его знает, где именно я окажусь по прибытии? Представьте себе рафинированного ботаника в третьем поколении. Он почти не сомневается, что креветки и раки при жизни непременно красного цвета, на все нестандартные вопросы легко находит ответы в Интернете и свято при этом верит, что дело лишь в его уме и сообразительности, а не в легкости получения информации при помощи компьютера.

И внезапно он оказывается… Допустим, в тундре, за сотню километров от ближайшего жилья — метеостанции, и за двести от скопища домов, получившего статус города, ввиду того что надо же хоть что-то наносить на карту, кроме нескончаемых озер и болот. Или посреди огромной пустыни, в местности, куда даже бедуины никогда не заглядывают. Бесплодные высокогорья, Арктика, Антарктика, Сахара, тайга, сельва… В общем, мест, где, несмотря на индустриальный характер нашего общества, такому горемыке придется несладко, вспомнить можно немало. Ни розетки ноутбук подзарядить, ни соединения с Интернетом. Пропадет ведь человек, если чуда не случится.

В чудеса руководство проекта не верило и на всякий случай таких, как я, готовили к самым разнообразным ситуациям. Я знал, что, несмотря на кажущуюся привлекательность ягод, фруктов, грибов и корнеплодов, подходить к их потреблению стоит аккуратно. Во-первых, надо быть на сто процентов уверенным, что не отравишься. Я вот, к сожалению, в местной ботанике не слишком силен. Вон на кустах неподалеку что-то краснеет, но есть не спешу, так как понятия не имею, что это за растение. Вдруг в нем токсины покруче, чем в бледной поганке? Поем всласть, а потом, через пару-тройку дней, внезапно окажется, что у меня нет ни печени, ни почек. Нельзя же во всем полагаться на черное сердце.

Вторая причина: растительная пища уступает животной по калорийности, если, конечно, речь не идет о продуктах глубокой переработки и некоторых исключениях. Если у вас имеется выбор между ягодами и улитками или даже омерзительно выглядящими личинками, лучше выбрать последнее. При одинаковом расходе сил на заготовку вы получите куда больше питательных веществ и уж точно не будете испытывать неудобств от слабости в ногах.

Когда год назад добрался до северного берега моря, я утолил голод лягушками. По мне — омерзительное блюдо, но лучше в той ситуации раздобыть ничего не смог.

Лягушек я здесь пока что не встречал. Поохотиться попробовать? Возле родника было что-то похожее на звериную тропку, да и в кустах ночью кто-то трещал подозрительно. А при одной мысли о мясе рот слюной заполняется. Но как это осуществить? Имея лишь два ножа, один из которых очень плохого качества (не удержался, ограбил покойника в гроте). С моими охотничьими талантами быстрее от голода взвою, чем дичь замечу.

Вот и приходится обращать взор на море. Там моллюски (не любитель, но лягушки куда неприятнее), рыба (тоже не любитель, но сейчас пудового сома в сыром виде готов проглотить), и вроде бы черепахи есть. По крайней мере в брошенных рыбацких деревушках Межгорья не раз наблюдал целые кучи их разбитых панцирей.

Развесив на кустах все еще влажную одежду, забрался в воду и принялся обыскивать мелководье. Очень быстро заметил мелкую витую раковину, при попытке ее схватить побежавшую с завидной прытью. Еле догнал. Внутри обнаружилось ракообразное существо. Размеры его были смехотворны, а выковырять без применения ударных инструментов невозможно. Камнями разбить? А смысл? В нем ведь не больше грамма веса. Отправил мелкого бегуна в родную стихию и продолжил поиски.

Море будто вымерло. Лишь пара мелких медуз да рыбья мелочь шныряет. Первые мне неинтересны, вторых не знаю как поймать. В детстве с ребятами, используя рубашку вместо бредня, загоняли таких на берег, но для этого нужно четыре руки.

Отошел подальше, где едва доставал до дна. Нырнул пару раз, но, несмотря на прозрачную воду, мало что смог разглядеть. Маска нужна, но где ж ее взять?

На третьем «погружении» случилось неожиданное событие: дно перед моим носом резко дернулось, и целый пласт его куда-то резво умчался. Я даже не сразу понял, что наткнулся на камбалу. Рыбина маскировалась мастерски, такую, наверное, даже в маске рассмотреть непросто.

Ушла она недалеко, замерла в нескольких шагах. Осторожно подплыл, попытался схватить. Даже не дотронулся — сдернула так же шустро, но так же недалеко.

Умом я понимал, что голыми руками эту рыбу не взять, но эмоции заставляли снова и снова подкрадываться, задерживать дыхание, опускаться на дно и медленно, стараясь не спугнуть, тянуться к добыче. Она уходила метра на два-три, и цикл повторялся опять и опять.

Наконец устал от частых задержек дыхания, и разум возобладал над эмоциями. С сожалением развернувшись, я направился к берегу. Земляк, оставивший свой скелет в гроте, соорудил из палки и ножа подобие гарпуна. Возможно, именно для охоты на таких рыб. Пора воспользоваться его опытом. Палок на острове полным-полно, ножей у меня две штуки: берегись, наглая камбала.

Ножей я на берегу не обнаружил. Также не обнаружил одежды. Палок, правда, и впрямь было немало, но это меня почему-то не обрадовало. Стоя в костюме Адама, я всматривался в заросли, готовясь к драке или бегству. Ведь не такой уж дурак, прекрасно понимаю, что тряпье само уйти не могло. Животным оно тоже без надобности. Кто остается? Только разумное создание.

Хотя насчет дурака можно поспорить. Вместо того чтобы первым делом изучить остров на предмет наличия врагов, занялся гонками за рыбами. Очень уж проголодался, да и ничего подозрительного не замечал. К тому же с головой у меня время от времени проблемы случаются — с того самого дня, как здесь оказался. Вроде считаешь себя адекватным, а задним умом понимаешь, что иногда совершаешь вопиющие глупости. Не хочется верить, что недостатки врожденные, так что списываю это на побочные эффекты переноса сознания.

Не спуская взгляда с зарослей, присел, на ощупь выбрал увесистую гальку. Это чтобы не с пустыми руками разговор начинать. Каждую секунду при этом ожидал хлопка лука или арбалета, будучи готовым моментально перекатиться набок. Но неизвестный, взгляд которого я чувствовал всей поверхностью кожи, не торопился начинать бой.

Простояв пару минут, я решил, что хватит маячить на открытом месте — нельзя всецело отдавать инициативу врагу. Рванул резко, надеясь, что противник, убаюканный моей долгой неподвижностью, не успеет среагировать. В зарослях ни звука не раздалось — похититель потасканной одежды никак себя не проявил.

Пробежав по пляжу метров сто, свернул влево, вломился в кусты, шумно помчался в сторону подъема, но, когда достиг его, развернулся назад и, двигаясь уже как можно тише, добрался почти до пляжа, где затаился. Теперь надо ждать ответного хода.

Если противник пойдет вслед за мной, ему придется забираться на подъем, а там, у подножия, плотность кустарника такова, что бесшумно пройти будет непросто. Если начнет прочесывать заросли между подъемом и пляжем, тоже себя проявит: день почти безветренный, любое движение бросается в глаза издали, да и видимость здесь не такая уж плохая.

Хотя кто знает, чего можно ожидать от неизвестно кого? Он ведь прекрасно видел, что я остался без оружия. Почему не напал сразу? Тоже безоружен? Ну уж нет — у него как минимум два моих ножа имеется. Не понимаю я его, а это напрягает больше всего. Пусть лучше на меня десяток латников выскочит, чем подобная неизвестность. Не знаешь, что через секунду случится. Полная непредсказуемость врага.

А может, не враг? Может, кто-то шутит? Хотя надо быть психом, чтобы так шутить: за подобное даже в приличном обществе кулаком по лицу настучат, а уж на необитаемом острове и вовсе похоронят.

Прошло около получаса, а я как сидел, так и продолжал сидеть. Или неизвестный шутник тоже затаился, или обладает способностью передвигаться бесшумно. Или, что вернее, знает эти заросли получше, чем я, и воспользовался тропой, где его и за десять шагов трудно будет услышать.

Сколько мне еще здесь сидеть? До вечера? Нет уж, надо действовать.

Неизвестный вор будто мысли читал — зашевелился. Именно там, где заросли гуще всего, у начала подъема, хрустнула ветка, затем еще одна. Похоже, уходит.

И одежду мою уносит с ножами вместе.

Рвануть за ним? А зачем торопиться? Вдруг он специально меня выманивает на засаду. Пусть уходит. Остров не такой уж большой, гаду, кто бы он ни был, не спрятаться от моего праведного гнева.

Покинув укрытие, я начал продвигаться назад вдоль пляжа, к тому месту, где некогда забирался в воду. На это ушло минут пятнадцать — уж очень осторожно двигался. По пути никого не вспугнул, значит, противник был одиночкой, или его сообщники дальше прятались, или ушли всей толпой. Последнее маловероятно: ведь я одиночка, без оружия — зачем с таким осторожничать?

Будем считать, что я имею дело с таким же одиночкой, причем очень осторожным — это логичнее всего.

Чуть осмелев, начал обыскивать границу зарослей. Искал следы. Следопыт из меня не очень, да и галечник, местами подернутый тощим дерном, мало что сказал бы даже опытному взгляду. Моему он и вовсе ничего не выдал. Складывалось ощущение, что одежду невесомый дух утащил. Ни одной примятой травинки или сдвинутого с законного места камешка.

В духов-клептоманов я почему-то не верю. Что остается? Остается одно: здесь поработал хитрющий тип. И осторожный до трусоватости. Даже на голого и голодного не рискнул нападать. Значит, он меня опасается. Разглядел в тощем субъекте матерого диверсанта с Земли? Но я-то не матерый…

И он наверняка один: уж вдвоем они бы так пугаться не стали. Возможно, силенок у мерзавца маловато. Допустим — ребенок.

Догоню — выпорю как Сидорову козу! Непедагогично, но зато как действенно!

С удвоенной энергией начал обыскивать заросли, двигаясь от точки, где раньше висела одежда, по обрезанной кромкой пляжа спирали. И уже через несколько минут следы гнусного негодяя наконец обнаружились. Вот здесь он неосторожно продавил дерн на границе с каменистой проплешиной. А вон толстый стебель сочной травы сломан. Мне этого оказалось достаточно, чтобы убедиться — гад уходил по зарослям, двигаясь к центру острова. Именно под его ногами трещали ветки.

Смылся, обгадившись от понимания, что его сурово покарают за крысятничество, или за подмогой пошел? Если второе, то дело дрянь: я для серьезного боя слишком легко экипирован, да и форма не лучшая.

Исправляя первое, подобрал увесистую палку, обломал сучки так, чтобы не под основание. Пусть торчат пеньки, при удачном ударе они этой сволочи дополнительные страдания подарят. Лупить буду несильно, а то вобью кости черепа в глупый мозг и он даже толком пожалеть о содеянном не успеет.

Я уже почти не сомневался, что вор слаб, труслив и одинок. К тому же глуп: умный не стал бы воровать одежду. Это может взбесить обворованного (что и произошло).

Догнать и наказать!

Вор, может, и страдал клептоманией, прибирая к рукам все подряд, но мою одежду похитил не просто так. Он не сомневался, что я отнесусь к этому событию негативно и предприму энергичные шаги ради возвращения ценного имущества. Погоня с моей стороны была предсказуемой, оставалось лишь создать на пути ограбленного недотепы условия, при которых взять его можно будет так же просто, как кредит под грабительский процент.

Человек, с огромным трудом удерживающийся на склоне обрыва, — несложная добыча. Руки-ноги заняты, оружия нет. Вообще ничего нет. Даже палку пришлось внизу оставить.

Видимо, гад скрывался за одним из каменных выходов и, убедившись, что я решил штурмовать обрыв в лоб, покинул укрытие и терпеливо ждал, когда глупый Дан доберется почти до финиша.

Еще не разглядев вора, лишь краем глаза заметив его фигуру над головой, я понял, что крупно влип. Атаковать его не смогу — для этого надо чуть выше подняться, а вот он может делать со мной что угодно прямо сейчас. Достаточно просто пнуть ногой — удара мне не отбить. И отправлюсь вниз с высоты четвертого этажа.

Внизу, кстати, россыпь острых камней, вынесенных дождевыми водами из промоины, а не пуховая перина.

Какой же он гад — так банально перехитрить. Уж лучше бы я пошел дальше по ущелью, там в такое безвыходное положение не угодишь.

Сфокусировал взгляд на коварном мерзавце, и на душе стало еще паршивее. Было бы не так обидно, перехитри меня матерый мужик, видавший всякое, или, допустим, старый, но еще крепкий дед, видевший в жизни еще больше. Но вор не был стариком. К матерым мужикам его тоже отнести язык не поворачивался. И не только из-за типажа: не станешь ведь обзывать матерым человека лет семнадцати — девятнадцати от роду. Особенно если он к тому же женского пола и с внешностью эльфийки из тех книжек, которыми меня одно время пичкали перед заброской. Ну там обычно все стандартно до того, что описание можно смело пропускать: стройная донельзя фигура, длиннющие золотистые волосы, ярко-голубые или зеленые глаза и прочее-прочее. Ну разве что ослиных ушей у этой особы не хватало, а так все на месте.

Я полный дурак, раз позволил себя поймать какой-то гламурной особе…

Взгляд у «эльфийки» был тот еще. В зеленых глазищах можно было заметить всю гамму моих эмоций, но противоположных полярностей. Я был подавлен — она торжествовала, мне было невесело — а она радовалась, я чувствовал себя начинающим идиотом — а она возомнила себя гением над гениями. Мерзавка секунд пятнадцать упивалась своим триумфом, а затем звонким голосом прощебетала:

— Привет!

Я чуть с обрыва не рухнул. Нет, мне не один раз доводилось сталкиваться с приветствиями на разных языках. В том числе и на английском. Но одно дело, когда это происходит на Земле, а другое…

«Привет» было произнесено на чистом английском.

Год, который я провел в этом мире, был посвящен не околачиванию груш и прочим занятиям подобного рода, хотя ненужного и пустого пришлось сотворить немало. Я много чем полезным занимался, в том числе и сбором информации. И прекрасно знал, что аборигены общаются на одном языке, пусть в отдельных регионах и сильно искаженном. Если и есть где-то другие наречия, то в неизвестных землях за океаном, потому что даже на противоположном, восточном конце материка, понять собеседника было несложно.

Имеется, правда, еще секретное наречие стражей. Как я понял — упрощенная латынь. Но с английским ее не перепутаешь.

В общем, приветствие незнакомки меня, мягко говоря, удивило. Но не настолько, чтобы потерять дар речи или позабыть о правилах вежливости.

— Привет, землячка, — ответил я на том же английском.

— Землячка?

— Ну, здесь неизвестен язык моей родины… Туманного Альбиона. Значит, ты точно не местная.

Девушка, выдержав паузу, ухитрилась улыбнуться с неописуемым ехидством и произнесла:

— Акцент у тебя не оксфордский.

— И ты это по паре слов определила?

— Можно сделать паузу между ними, а не в конце. Янки?

Короткий диалог, но как много сказано. Теперь я знал, что перед мной не аборигенка. Такая же диверсантка, как и я. Вопрос только, что за страна ее сюда послала. И вопрос очень важный, учитывая, что в правой руке девушка держит на совесть заточенную палку. Даже без оружия ей меня спихнуть с обрыва труд невеликий, а уж с острой деревяшкой и вовсе плевое дело.

За американца меня приняла? С чего это вдруг? Намекает, что мой английский американизированный? Ну так с живыми англичанами я не общался ни разу, а вот с американцами частенько приходилось, по работе. К тому же далеко не у всех британцев оксфордский акцент. Тоже мне еще лингвистка выискалась…

А вдруг она просто не любит американцев? Почему не любит? А кто их вообще любит? Разве что полные дураки и какие-нибудь извращенцы-американофилы. Нет, лучше себя к гражданам США не причислять: не хочу отвечать за грехи чужой страны.

И к русским причислять себя не стоит. Их тоже почему-то не любят, а я не настолько патриотичен, чтобы страдать за мнимые или явные грехи Родины.

Тогда «чьих я буду»? С ответом надо поторапливаться, вопрос ведь простой и долгих раздумий не подразумевает.

Почти не задумываясь, легко сменил родину:

— Нет. Великобритания. Шотландец. Брюс Макклауд, Глазго, специалист по холодильным установкам.

Эк загнул, аж сам удивился своему вранью.

— Не из тех Макклаудов, которые прописались в нашем сенате от Мичигана?

Проверяет? И что на это можно ответить? Что Макклауд — единственная шотландская фамилия, которую смог вспомнить быстро? Да и то лишь из-за того, что такую носил герой фантастического фильма. Это того, где народ друг другу головы рубил с помощью средневековых мечей, принципиально игнорируя достижения прогресса.

Ответил туманно:

— Предки отличались плодовитостью, и род у нас многочисленный… — Помня, что лучшая защита — это нападение, добавил: — Кстати, как-то невежливо получается: я ведь представился.

Девушка сильно медлила с ответом, но затем совершенно другим голосом, не прежним звонким, а приглушенным, с непонятными нотками, выдала:

— Джон Лайонел Крюгер, Второй флот, Норфолк, лейтенант-коммандер.

— Янки?

— А что, в твоем Норфолке тоже есть Второй флот?[1]

— Никогда там не был, но сильно сомневаюсь. Кстати, а почему у тебя такое странное для девушки имя? У нас в Шотландии таким только мальчиков называют.

— Все потому что родилась мальчиком.

Я опять едва удержался от падения и выдавил короткое:

— Как?!

— Тебе, коллега, похоже, сильно повезло с телом. А мне не очень.

Только тут я вспомнил, что перед заброской меня честно предупреждали, что понятия не имеют, где я окажусь в случае успеха. С некоторым сомнением заверяли, что звериное тело мне не светит, но что касается остального — вариантов масса. В розовом младенце или пышущем здоровьем подростке, являющемся к тому же наследником императора, а может, в дряхлом старике или, того хуже, в еще более дряхлой старухе. Полная неизвестность. В итоге мне досталось очень даже неплохое вместилище — как минимум не хуже прежнего.

А вот этому американцу…

С виду его тело больным не назовешь, что плюс. В каком возрасте дослуживаются до лейтенанта-коммандера? Без понятия, но почему-то уверен, что далеко не в девятнадцать. А девице вряд ли больше — скорее даже чуть меньше. То есть с возрастом тоже все прекрасно.

Жаль только, с полом не подгадали.

Должно быть, сожаление слишком явно отразилось на моей физиономии, потому Джон немного смягчился и будничным голосом пояснил:

— Могло быть и хуже.

Не заметив в его тоне агрессивных ноток, я решил форсировать процесс налаживания взаимопонимания методом завлечения имеющимися за душой ценностями.

Из ценностей у меня была лишь информация…

— Джон, ты, похоже, здесь недавно, раз на местном говорить не научился?

— Почти месяц.

— Аборигенов не встречал?

— Кроме этого — нет. — Джон указал себе на грудь. — А ты разве не только что прибыл?

— Да я тут уже год торчу. Язык знаю отлично, обстановку местную, да и устроился неплохо.

Коллега сморщился и ответил на это с нескрываемым скепсисом:

— И это ты называешь неплохо?

— Да я просто за борт свалился. Между прочим, за борт собственного корабля. Флагманского.

— Да что ты говоришь! Хочешь сказать, что до адмирала успел за год дослужиться?!

— Что-то вроде этого. Нам, похоже, есть о чем поговорить, и тебе при этом придется гораздо больше слушать, чем мне.

— Год, говоришь?..

— Ага. Год. Знаешь: очень уж неудобно общаться в таком положении. Вот-вот сорвусь. Обидно погибнуть в расцвете сил. Не самый лучший финал карьеры для адмирала и владельца танка.

— Танка?!

— Ну да. У меня есть свой танк.

Джон, чуть помедлив, убрал копье, протянул руку:

— Забирайтесь наверх, разговор, похоже, и правда предстоит долгий.

Ну кто бы мог подумать: ржавый китайский танк, неспособный сдвинуться с места, без пулеметов и с пушкой, в стволе которой пауки гнезда устраивают уже не один десяток лет. И при всем этом он меня уже второй раз выручает.

Колючек на плато, занимавшем центральную часть острова, не просто хватало: местами ступить было невозможно, чтобы не напороться. Так что по пути я в основном смотрел под ноги, лишь изредка бросая взгляды по сторонам.

Бросать, если честно, было не на что. Тощие кусты, отдельные рощицы таких же тощих деревьев, высокие стебли какой-то ломкой травы, нагромождения камней и невысокие скалы. Пейзаж по-своему красивый, но однообразный. Достаточно на него один раз взглянуть, чтобы получить полное впечатление, — и желания повторять не возникнет.

Если бы меня попросили охарактеризовать облик острова одним словом, я бы сказал: «Желтый». Желтая корка высохшей глины, скрюченные пальцы невысоких скал, покрытые желтоватым лишайником, пучки желтушной травы, листва на кустах и деревьях желто-зеленая, и трудно сказать, какой оттенок в ней преобладает. Даже бабочки, которые порхают в стороне, как правило, лимонно-желтые.

Волосы Джона, или, раз он так вжился в роль, то пусть будет Нью, светло-золотистые, что тоже можно отнести к желтому. Зато одежда коллеги ярким пятном выделялась в общей гамме. Короткое платье из тонкой синей ткани. Той светлой синевы, что можно наблюдать на подсвеченных полуденным солнцем чистых песчаных отмелях. Я знал, что эта краска стоит здесь недешево. Добывают ее из какого-то редкого растительного сырья, произрастающего только на южном берегу внутреннего моря. Учитывая, что почти весь он находился под контролем демов, о серьезных поставках не могло быть и речи, а дефицит всегда в цене.

Похоже, та, кто прежде владела телом Нью, была не из пленниц, предназначенных для подземелий храмов и уединенных островов, где нет никого, если не считать отдельных медведей, да и тех непростых. Будь она из той категории — носить ей невзрачную серую хламиду. Видел такие на девушках, когда мы разгромили одно из жреческих гнезд.

Да и сам носил что-то похожее. Некрашеная шерсть, грубая работа, швы, раздражающие кожу.

Временами, когда колючек под ногами становилось чуть меньше и не надо было всецело занимать внимание избежанием встречи с ними, я начинал размышлять над ситуацией с увеличенной скоростью. Пару раз ловил себя на желании незаметно поднять увесистый булыжник и заехать Джону по затылку с такой силой, чтобы коллега упал и больше не поднялся. Жизнь моя станет такой же простой, как и прежде.

А она была простой? Нет. Но и сложности лишние мне ни к чему. А появление американца, ни единому слову которого я не верю, сложность та еще. Он, само собой, доверяет мне аналогично и, наверное, уже не раз пожалел, что не скинул источник беспокойства с обрыва. Мы с ним как две подводные лодки, сошедшиеся на глубине. Несовершенство приборов не позволяет определить национальную принадлежность друг друга, не говоря уже о невозможности заглянуть в мысли капитанов. Так не садануть ли торпедой на всякий случай?

Может он по акценту понять, что я не Макклауд, а Ванька Иванов? Много ли людей умеют определять шотландский выговор? Не думаю. С другой стороны, мне тоже трудно анализировать произношение нового знакомого. С виду вроде нормально чешет, но какие-то странные нотки даже мое отдавленное медведем ухо улавливает. Что это? Какой-нибудь «техасский выговор» или голосовой аппарат аборигенки не справляется с чужими словами?

Не знаю…

С этим Джоном надо держаться осторожнее, чем человек, решившийся пройтись по тонкому канату, держа при этом в каждой руке по ведру нитроглицерина. Кто он такой, что у него на уме — неизвестно. Пустым словам веры нет. По крайней мере, уже сказанным словам. Это потом, пообщавшись, можно начать ловить его на противоречиях. Сейчас для этого не хватает информации.

Он тоже будет пытаться меня поймать, так что мы с ним должны одинаково тщательно следить за своими языками. Если уж врать, то не попадаться. А как это делать? Да очень просто: чаще говорить правду, реже ложь. И чем реже, тем лучше.

По плоскогорью мы шли около получаса, прежде чем путь нам преградила глубоко врезавшаяся в него узкая долина. На дне ее желтый цвет безоговорочно капитулировал перед засильем зеленого собрата. Заросли здесь вымахали дивного изумрудного оттенка, да и пышности нездоровой. Я предположил, что богатство это вызвано наличием воды, и не ошибся. Сперва расслышал журчание ручья, затем вышли к бережку.

— Можешь напиться, вода здесь хорошая, — предложил Джон.

— Далеко идти еще?

— Примерно столько же.

— Зачем было с утра так далеко от жилья забираться?

— А ты пробудь здесь месяц — и еще не такие походы совершать начнешь, по любому поводу. Скучно. Часто ночую где попало.

— По тебе незаметно, что ночевка была «где попало».

— По всему острову у меня норы удобные. Мало ли что…

В кустах на другом берегу что-то подозрительно зашуршало. Я насторожился, но Джон успокоил:

— Здесь нет крупных животных. Дикобразов полно, кролики встречаются, и много мелких грызунов. Пару раз попадались на глаза зверьки вроде куницы, а по берегам озера, что на западе, живут крысы, похожие на ондатр. Дикобраз, наверное, и шумит, у них это здорово получается. Ночью от колючих здесь не протолкнуться, днем гораздо реже попадаются на глаза. Все тропы, что ты видел на острове, они натаптывают.

Хорошая новость. Я, помня, где оказался, не хотел бы разделять остров с крупными животными, которые в одну прекрасную ночь могут проявить себя с весьма неожиданной стороны.

Джону не терпелось выпотрошить меня на предмет ценной информации, и потому его опять прорвало на разговор:

— Не понимаю, откуда здесь взялись дикобразы и кролики. Крыс и мышей могли занести моряки, козам и свиньям тоже не стоит удивляться, их полно на многих островах Земли благодаря тем же морякам. Но разве на кораблях держат другую живность?

— Аборигены говорят, что море это образовалось сравнительно недавно. Помнят еще о тех временах. Острова как этот — бывшие вершины холмов и гор. Дикобразы и кролики, возможно, остались с тех пор, пережив потоп.

— А почему крупной дичи нет?

— С крупными животными в этом регионе не все просто.

— Это как?

— Они перерождаются. Превращаются в тех еще тварей. Своего рода демонов. Особенно это актуально с мертвыми зверушками. Скопытится, бедолага, зеленых груш обожравшись, а через пару часиков поднимается, уходит в темное место, отращивает там клыки, когти и чешую, затем выходит на людоедский промысел. По этой причине все здешние острова не пользуются популярностью. Корабли к ним подходят только в случае совсем уж безвыходных ситуаций или если на них команда отмороженная с пяток по макушку. Демов это, конечно, не касается.

— Демов?

Вздохнув, я коротко попытался обрисовать здешнюю геополитическую ситуацию. Земли южнее моря контролируются людьми, у которых с тварями или теми, кто контролирует тварей, что-то вроде договора о сотрудничестве. Несколько архипелагов на море, судя по некоторым данным, используются для опытов с новыми тварями и организованного перерождения захваченных на севере пленников. Как твари, так и южане год за годом пытаются расширять контролируемую территорию и очень часто достигают в этом успеха. Разобщенные мелкие и крупные страны севера, ослабленные междоусобной грызней и внутренними разборками на почве религии и передела собственности, мало чем могут им помешать.

— Так что если увидишь на острове крупное животное, убей, расчлени и сожги, — подытожил я. — Именно так поступают аборигены. Я, конечно, не южан имею в виду, а более-менее нормальных людей — тех, которые на севере.

— Дан, а ты уверен, что с тобой все в порядке?

— В каком смысле?

— Твой рассказ выглядит бредом. Или незамысловатым сюжетным костяком для недалекой книжки фэнтезийного жанра.

— Орков тут нет.

— Непринципиально.

— А тебя не удивило, что мы, двое землян, сумели здесь друг на друга наткнуться?

— Честно говоря, крайне маловероятное событие. Но мало ли что в жизни бывает. Мне вот, к примеру, ничего не известно о том, что в Британии, оказывается, ведутся аналогичные исследования.

— Когда мы, честные бритты, поделились с вами своими учеными-атомщиками и всеми наработками по физике разделения ядра, вы, янки, все захапали себе, ничего не дав взамен. Так почему мы должны опять забесплатно горбатиться ради вашего очередного «Манхэттена»?[4]

— Да? Впервые об этом слышу. Но ведь в итоге бомба есть не только у Америки, но и у Британии.

— Да бомбы сейчас только у Ватикана нет, да и то клясться в этом на Библии не стану. Вернемся к моему вопросу. Итак, мы, земляне, которые толпами здесь не шастают, сумели встретиться. И скажу еще кое-что. Здесь неподалеку, километрах в двадцати-тридцати к юго-западу, есть скала, на которой я нашел скелет еще одного землянина.

— При нем оказались водительские права и банка колы в костлявой руке?!

— Не совсем. Просто прежде чем умереть, он на камне оставил надпись «Бога нет» на языке, здесь неизвестном, а вот на Земле его много кто знает. Собственно, я занялся граффити по его примеру. И что мы теперь имеем? Три землянина на крошечной площади. Да от нас здесь просто не протолкнуться. А аборигены, наоборот, сюда не любят заглядывать. Все еще считаешь, что на этих островах нет ничего странного, а наше столпотворение — случайность?

— Даже если про скелет ты соврал, то и одной встречи достаточно, чтобы так не считать. Похоже, здесь есть что-то непонятное. То, что помогает облегчить перенос. Но вот что?

— Я тебе сказал уже, что тварей здесь растят и из людей хрен знает что делают. Кстати, тело, в которое я попал после переноса, было предназначено именно для этого. Южане выращивают из обычного человека растение безмозглое, а потом он перерождается. Я подоспел до перерождения.

— Каким образом они это делают?

— Как перерождается, не знаю, а как делают идиотом, кое-какое представление имею. Обычная медицина работает, а не какая-нибудь там магия. Когда здесь очутился, нашел на коже следы инъекций и что-то вроде мелких аккуратных ожогов. Еще на голове какие-то подозрительные бугорки прощупывались, зудели они слегка, потом прошли. У тебя ничего подобного не было?

— Знаешь… было. А что, прежняя личность полностью погибает?

— Сложный вопрос. Лично я ее остатков не замечал ни разу. Но должен сказать, с психикой у меня нелады. Нет, я не вою на Луну по ночам, но не раз замечал за собой странности, да и поступки совершал несвойственные старому Дану. И самое интересное: я прекрасно понимал язык аборигенов, едва их встретив. А немного послушав разговоры, легко заговорил. Это очень выручило на первых порах.

— Да? А скажи что-нибудь на их языке.

— Раз, два, три, четыре, пять. Понимаешь меня?

Джон резко остановился, обернулся, показав изумленное лицо:

— Ты считал до пяти! Я все понимаю, но впервые слышу такие слова!

— Вот! У меня так же было! Попробуй ответить мне на том же языке. Считай теперь до десяти.

— Не могу… Да я понятия не имею! Ни слова ни знаю!

— Гм… Мне, когда я заговорил, на латыни кое-что сказали, и я на латыни ответил. Давай попробуем. Ты вот русский немного знаешь, и я знаю. Давай скажу что-нибудь по-русски, ты ответь тоже по-русски, а потом переключимся на местный язык.

— Давай.

— Баня, водка, матрешка, балалайка. О! Да ты американец! Люблю Америку! Доллары не продашь по выгодному курсу?

— Продам, но не тебе.

— Жадина, — уже на местном вздохнул я. — Ну давай, теперь твоя очередь выдать что-нибудь на языке аборигенов.

— Не могу, — чуть не плача произнес Джон.

— Прекрасно вживаешься в образ, я бы тебе сейчас больше пятнадцати лет не дал, и уж никак бы не подумал, что под тонкой девичьей шкуркой прячется просоленный океанами военный моряк.

— Все понимаю, что ты говоришь, но выдавить из себя ничего не могу.

— Есть еще один вариант. Я тогда заговорил в стрессовой ситуации. Меня в тот момент немного повесить собирались. Дело житейское, но разволновался чересчур, вот и накатило озарение. Может, и тебя встряхнуть надо?

— Только попробуй.

— Ну… не обязательно вешать. Можно попытаться применить психологическое давление.

— Ну не знаю… примени.

— Давай на патриотизм твой гадить начну?

— Это как?

— Да очень просто. Ты вот, например, знаешь, что твоя страна дерьмо? И флагом вашим только дерьмо подтирать, не годится он больше ни на что. А самое главное ваше дерьмо — Второй флот. Он потому и не тонет, что является дерьмом. Ну? Я только что грубо обгадил абсолютно все твои патриотические ценности, включая флаг. Ответь на это что-нибудь.

Но Джон лишь покачал головой:

— Ты глупости с умным видом несешь. Смешно.

— Какой-то ты нетипичный американец… Ну хорошо. Переведем прицел на другую мишень. Каково тебе сейчас? Думаешь, в рай попал? Радуешься, что бриться больше не придется? Ошибаешься: еще как придется. Только не лицо, а подмышки и ноги. В носу и ушах тоже порядок придется наводить зеркальный, а то примут за свинью, а свиней здесь любят куда меньше, чем в мусульманских странах. И про кое-что совсем уж личное не забывай — это придется подстригать наголо в первую очередь, потому как здесь так принято. Еще у тебя фигура ничего так, даже по самым придирчивым земным меркам. Здесь, как правило, ноги коротковаты. Крестьянкам так удобнее над грядкой нагибаться, и еще рожать безопаснее в отсутствие современной медицины. А вот тебе рожать придется в муках, расплачиваясь за стройность ходуль и узость таза. И рожать придется не от прекрасного принца, а от какого-нибудь толстого, год не мывшегося матроса с пиратского корабля, потому как другие в эти края не попадают. На меня в этом вопросе можешь не рассчитывать, потому что никогда не забуду: внутри тебя сидит тупой янки, неспособный как следует выучить старый добрый английский язык, коверкая его, будто обезьяна. На такое убожество даже самый непритязательный шотландский гомосексуалист не польстится, не то что я, отпрыск древнего и всеми уважаемого рода Макклаудов.

Джон, слушая это, наливался нездоровой краснотой. Какой-то миг мне казалось, что он сейчас меня ударит, причем не хуком слева, а женской пощечиной. Но миг прошел, коллега расслабился, покачал головой:

— Да тебе прямая дорога в боц… Брюс! Я заговорила! На местном заговорила! Даже сама это не сразу поняла! Просто не смогла понять, как будет «боцман» на здешнем!

— Боцманы здесь имеются, как же без них. Просто в голове хозяйки твоего тела могло не быть этой информации. Кстати, удивлен: ты о себе даже в напряженные моменты говоришь в женском роде. На английском проще, там все более обезличенно, но у аборигенов совершенно иначе. Труднее придется.

— Ничего. Я слежу за своими словами. Местные не поймут, что со мной неладно.

— Поймут… Еще как поймут… Они в этом деле те еще мастера.

— Давай и дальше на местном говорить? Мне надо к нему привыкать.

— Не против. Я за год привык, лучше даже, чем на родном говорю. На своем старом я только отчеты диктую.

— Отчеты?

— Это другая история. Чего стоим? Ты вроде обещал накормить, а там и пообщаемся.

— Я за своим языком слежу внимательно. Следи и ты за своим: не обращайся ко мне в мужском роде.

— Извини, виноват, искренне каюсь, больше такого никогда в жизни не повторится. Даже думать о вас, сэр морской офицер, буду в женском роде… Нью.

Остаток дороги прошел в пустом обрывочном разговоре, где Нью скорее не общалась, а привыкала к новому для себя языку. Место, куда она меня привела (после выговора я и правда думать о «коллеге» в мужском роде побаивался), располагалось вблизи устья ручья. Он здесь разливался на десяток шагов, подмывая левый обрывистый берег. В одном месте там образовался приличный грот, который «робинзонша» переоборудовала под скромное жилище. Соорудила неказистую стенку из бамбука и жердей, переплетенных стеблями тростника, внутри, кроме лежанки из травы и листьев камыша, застеленной шерстяными одеялами, ничего не было. Зато чуть дальше, прижавшись к скале, стоял навес, под которым виднелась пара бочек разного размера и приличных габаритов сундук.

Стало очевидно: моей новой знакомой повезло с имуществом куда больше, чем мне.

В грот я лишь краем глаза успел заглянуть, Нью повела меня под навес, указала на меньшую бочку:

— Садись.

Затем она начала использовать большую бочку в качестве стола, доставая подвешенные к потолку навеса припасы (скудные), заодно прояснив причину столь странного их расположения:

— Крысы достают, куда ни прячь. Даже сундук прогрызть ухитрились.

Глядя на вязанку каких-то неаппетитно выглядевших комков, я потянулся за вяленой рыбой, с подозрением уточнив:

— А что это вообще такое?

— Попробовала вялить местных устриц. А может, и не устрицы это. Не знаю, как называются. Вроде ничего на вкус.

— Да, — распробовал я. — Есть можно. Жестковато правда.

— Пересыхают быстро.

— А соль откуда берешь?

— Оттуда же, откуда все это. — Нью указала на сундук, который использовала вместо стула.

— Ты, наверное, не сильно удивишься, если я спрошу: откуда именно?

— Только если ты сперва расскажешь, как сам здесь оказался.

— Ты же понимаешь, что наша программа засекречена, как и ваша.

— Мне малоинтересно, что и как у тебя было ТАМ. Мне интересно все, что происходило ЗДЕСЬ.

— А… Ну тут великих тайн нет. Когда очнулся, обнаружил, что барахтаюсь под водой. Еле выплыл. Демы выкинули это тело за борт возле одного из здешних островов. Там я впервые столкнулся с тварями, едва ноги унес. До сих пор не понимаю, почему не тронули ночью, только перепугали. И повезло, что течение вынесло меня на северный берег моря. Встретил людей, поселение ссыльных, оставленных там на верную смерть. Сумел завоевать кое-какой авторитет. Обстоятельства помогли. Потом пришлось бросить селение и всей толпой уходить на север, по пути отбивались от тварей. Меня здорово потрепало, к тому же попал к инквизиторам, где потрепали еще больше. Сумел удрать, мне помогли здешние высшие аристократы: у них свои интриги с церковью. В итоге я стал владельцем непомерных размеров территории, где почти не осталось людей после нашествия погани. Привел туда своих, кое-как обустроились. Отбили нашествие демов. Пытался заселить землю нормально, но ничего не получалось: никто ко мне не шел ни за какие коврижки — уж очень аборигены боятся нечисти. Решился на авантюру с набегом на южан. Думал освободить у них рабов, из тех, которые получше, и поселить их у себя. Рабов отбил, а среди них оказался церковник, причем тот еще фанатик. Рискнул напасть на меня прямо на корабле. Я его, похоже, прикончить успел, только сам за бортом оказался. Шторм, шум волн, кричи не кричи — не поможет. Держась за бревно, плыл, пока сюда не добрался. Вот и вся история здешней жизни.

— Чересчур уж кратко.

— Ну подробнее, думаю, еще будет время рассказать.

— Ничего похожего на эту твою нечисть на Земле нет.

— Тут много такого есть, чего на Земле не найти. Привыкай. А у тебя как все вышло?

— Я пришла в себя тоже в воде. Но не в море, как ты, а в темном помещении с деревянными стенками. За стенками ревела вода, все тряслось, мне казалось, что кто-то кричал. Затаилась, сидела не знаю сколько так, потом начал свет пробиваться сверху. Оказалось, что я сижу в каморке, в трюме большого корабля с веслами. Никого на нем не нашла, только на нескольких веслах висели прикованные мертвецы. Похоже, они утонули, когда корабль налетел на подводные камни. Потом волнами его приподняло, и они оказались выше уровня воды. Вокруг было море до горизонта, шторм затихал, но я поняла, что еще одного такого судно не переживет. Очень уж сильно его разбить успело. Из бочек и досок сделала плот, нагрузила его чем смогла — и плыла почти три дня, пока меня не вынесло сюда. Нашла ручей, по мелководью дотащила плот, разобрала. Вот уже двадцать девять дней живу здесь.

— Людей не видела?

— Нет. Но видела следы. На севере острова какие-то очень древние развалины, и там же у источника старое кострище и пни. Еще после штормов находила всякое. Доски, обрывки сетей, веревки, пустой бочонок, воняющий отвратительно.

— А платье твое откуда? В нем ты и оказалась по прибытии?

— Нет. По прибытии на мне было серое, длинное. Неудобное, тяжелое, шея от него чесалась. Это я сама сделала из материи, которую нашла на рифах.

— На рифах? Материя?

— Да. Когда плот еще не дошел до берега, вдали на скалах заметила что-то подозрительное. Потом уже из досок соорудила совсем легкий плотик и добралась туда. Там корабль, небольшой. Пузатый как бочка. Сильно разбит, его забросило далеко на скалы, волны только в сильный шторм до него добираются. Там в трюме и нашла отрезы материи. Это платье поудобнее старого, ткань легче и кожу не раздражает. Лучше бы, конечно, джинсы и рубашку сшить, но на такое меня не хватит. Да и нет ничего, кроме иголок и ниток, прихватила их еще с первого корабля.

— Завидую тебе белой завистью. Мне вот ничего приличного не попадалось. Самое ценное — бревно. Но зато два раза. Везло мне на них, — с сожалением отложив обгрызенный рыбий хвост, поблагодарил: — Спасибо. Хорошо посолено.

— Дан… А как вообще… Как здесь?..

— Слишком общий вопрос, но попробую ответить. Для начала, не пытаясь выведать ваших великих американских тайн, сделаю одно предположение. Тебя сюда прислали не загорать на необитаемом острове, а соорудить некое устройство. Давай назовем его порталом, если ты не против. Добавлю, что до восьмидесяти процентов массы устройства занимают катушки из провода разного диаметра общей длиной не один десяток километров и сердечники для них. В оставшихся двадцати используются конденсаторы из фольги, резисторы, скорее всего, из той же проволоки, немного полупроводников или вакуумных приборов, ну и разное там по мелочам. Схема портальной установки вбита в твою голову тяжелыми сапогами американской демократии, ты ее не забудешь, даже если в мозгу разорвется артиллерийский снаряд. Я советую тебе найти сапоги не хуже и выбить чертежи оттуда, чтобы память не засоряли.

— Я, конечно, не видела в небе спутников и самолетов, да и корабли выглядели как-то не очень современно, но неужели здесь все так запущено?

— Не то слово. Проволоку вручную изготавливают кузнецы и ювелиры. К первым обращаться нет смысла, потому как все, что менее пяти миллиметров, для них уже фантастические нанотехнологии. Разве что редкие умельцы способны на сверхтонкие работы. Вторые гораздо перспективнее, но проволока у них невыдержанного диаметра, толщиной менее миллиметра если и делают, то единицы, но даже они не справятся с работой, если задать размер, допустим, в две десятых. К тому же об электричестве никто здесь слыхом не слыхивал, специальных лаков не производится, решить проблему изоляции будет непросто. И самое главное, даже если собрать всех ювелиров в мире, эти десятки километров грубого, ни на что не годного провода они будут тянуть годами, а затем придется сращивать куски разной длины. О химической чистоте материалов сердечников тоже придется забыть, к тому же не факт, что нужные элементы вообще отыщутся. Я вот, допустим, ни разу еще не видел, чтобы здесь на базаре продавали хром или никель. Полупроводники даже не смешно — их и у нас не так просто изготавливать. Вакуумная техника… Гм… Ну лично я вряд ли бы сумел здесь даже работоспособный диод сварганить, не говоря уже о более сложных лампах. Доводилось сталкиваться с изделиями местных стекольщиков — это какое-то убогое убожество. В общем, думаю, все уже понятно: соорудить портал у тебя не получится.

— Ну это ваше, британское мнение.

— Хочешь сказать, что американское устройство можно собрать и в нетехнологическом обществе?

— Я такого не говорила. Но из твоих пояснений получается, что труднее всего решить вопрос с намоточными деталями, а это значит, что частотный диапазон выдержать не получится. Но что, если наша технология основана на использовании плавающих частот приемника? Достаточно дать кодовый сигнал порталом, и тот сам под него настроится, выделив из широкого диапазона?

— Не поверю, что янки до такого сами додумаются. Воровать чужие идеи вы умеете ловко и до совершенства их доводите быстро — этого тоже у вас не отнять. Но чтобы свое придумать — это вряд ли.

— Опять раздражаешь мой патриотизм?

— Случайно получилось. Не верю, что у проблемы есть простое решение, до которого никто, кроме вас, еще не додумался.

— Ничего простого там нет… Я очень плохо представляю себе процесс протягивания проволоки, тем более тонкой. А у тебя с этим как?

— Знаю лишь теорию, причем смутно. Сильно сомневаюсь, что добьюсь успеха. Много непонятного. Допустим, понадобятся алмазные фильеры для протягивания проволоки малого диаметра. Здесь их не купишь. Как изготовить? Понятия не имею — этому меня не учили вообще.

— Меня тоже. К тому же вопрос с размерами остается открытым — эталона метра здесь не найти.

— Могу поделиться. У меня в замке имеется офицерская линейка. Китайского производства. Точность, конечно, хромает, но лучше, чем ничего.

— В замке?

— Ну что за граф без собственного замка?

— А линейка у тебя откуда?

— Я ее нашел в своем танке.

— А танк здесь полагается каждому графу?

— Нет, только графу Мальрока.

— Так. Давай по порядку. Откуда здесь взялся танк?

— Хороший вопрос. То есть вы, янки, ответить на него не можете?

— Не-а.

— Мы тоже. Давай я назову тебе государственную принадлежность танка, а ты взамен скажешь, что думают ваши теоретики по поводу переноса тяжелых материальных объектов.

— Я бы и так сказала. Невеликая тайна. Ученые нашего проекта говорили, что, не имея канала между сопряженными вселенными, перенос объектов, имеющих массу покоя, требует затрат энергии, пропорциональных кубу их массы. Для переноса одного миллиграмма, допустим, надо истратить энергию всех ядерных арсеналов Земли, а для десяти миллиграммов — уже всю энергию Солнечной системы. К тому же при переносе есть вероятность, что все вещество планеты или системы станет частью образовавшейся черной дыры. Так что даже микроба переправить очень непросто. Матрица сознания массы покоя не имеет, потому мы здесь и оказались. Чтобы перенести даже самый мелкий предмет без затратного энергетического пробоя, необходимо в каждой из вселенных иметь специальное устройство. Основное условно называется приемник, вспомогательное, которое должен создавать засланный в другой мир сотрудник проекта, — передатчик. Его ты и называешь «портал». Передатчик должен быть строго настроен на частоты работы приемника, только тогда возможно создание транспортного канала. Широкого диапазона на приемнике не выставить, так как частота его работы привязана к ряду величин, в том числе и к скорости вращения планеты, на которой он располагается. Отсюда высокие требования к точному выставлению частот контуров передатчика. Есть и другие условия. К примеру, оба устройства должны находиться на массивных небесных телах, вращающихся со схожими угловыми скоростями. К сожалению, теории я не знаю и ничего существеннее сказать не могу.

— Этого достаточно. Наши теоретики мне тоже что-то подобное говорили, только про массу покоя припомнить не могу. Да и не суть важно это. Главное, что даже маковое зерно они переправить сюда не смогут, пока я не создам портала.

— И что там насчет танка?

— А ничего. Неподалеку от моего замка есть гора. На той горе древнее языческое капище. Чуть в сторонке от него сарай. А в сарае танк с атрибутикой китайской армии.

— Китайский танк?!

— Я не специалист по бронетехнике, но судя по всему — да.

— Обалдеть… И откуда он здесь?

— Аборигены говорят, что дело было темной ночью. Сверкали молнии, дул ледяной северный ветер, в небе сгущались черные тучи. А утром танк оказался возле капища, и при нем обнаружился человек болезненной внешности. Китайцев здесь никто до сих пор никогда не видел, так что, весьма вероятно, экзотический вид сочли признаком болезни. А может, я и не прав — ведь человек этот долго не прожил. Умер, оставив о себе добрую память и кое-какие новшества вроде эффективных водяных мельниц.

— Думаешь, китайцы нас опередили?

— Не удивлюсь. У них политика такая: всех опережать любыми способами. Страна у них бурно развивается, ей сырье нужно в немереных количествах. А тут под боком целая планета, считай нетронутая. Ценный приз. Кстати, танк до сих пор пользуется у местных дурной славой. Те, кто рядом с ним долго крутились, в итоге серьезно заболевали. Данных мало, но подозреваю радиацию.

— При переносе танк стал радиоактивным?

— Не исключено. Очень может быть, что при переносе использовалась ядерная энергия. Предположим, это был взрыв.

— Да, у Китая есть своя ядерная программа. Может, в рамках нее существует проект, подобный нашему.

— Если так, то одним танком дело не ограничилось бы. Но он здесь уже не одно десятилетие стоит, и больше никто ничего про китайцев не слышал. А я ведь специально разузнавал. И портала у них до сих пор нет, уж такой тайны они бы не смогли сохранять столько времени.

— Может, он случайно сюда попал? Какое-то неизвестное науке явление занесло?

— Все может быть. Я ответа не знаю. Так что если очень надо, линейку могу одолжить.

— Ты наткнулся на скелет одного землянина, затем на меня, а в замке у тебя есть танк земного производства. Тебе не кажется, что здесь становится тесновато?

— Есть такое. Или, что маловероятно, мне просто везет на приключения.

— Дан. Ты, если не врешь, хорошо здесь устроился. Зато на этом острове хорошо устроилась я. Тебе не кажется, что нам выгоднее объединиться, чем коситься друг на друга, стараясь лишнее слово не сболтнуть?

— Смотря что ты имеешь в виду под объединением.

— Даже твой китайский танк не поможет мне создать портал. Тебе, думаю, тоже. Нам здесь остается только выживать. Может, ты и хорошо устроился, но, вижу, проблемы у тебя случаются. А ведь вместе их проще решать. Может, тело у меня и не чета прежнему, но разум такой же… вроде бы. Тот китаец создавал водяные мельницы. Глядишь, и я что-то смогу создать полезное. В одиночку всегда труднее.

— Гм… Знаешь, перед заброской мне рассказывали кое-что о вашем проекте. Не знаю, откуда это стало известно, но наши знали, что один успешный запуск вы провели. Если не ошибаюсь — это был четырнадцатый. Слышала про такой?

— Да.

— Четырнадцатым янки выбрали психопата, маньяка. Его ранили, похоже смертельно, так что особого выбора у него не было. И здесь контакт с ним не разорвался сразу. Он жил некоторое время и благополучно вышел за пределы зоны, контролируемой операторами. Не знаю, какие у вас порядки, но меня сильно смущает, что вы запускаете сюда подобных личностей.

— Ты считаешь, что я кто-то вроде того психопата?

— Не похоже, но в голову всякое лезет.

— А хорошо подумать не пытался? Головой, а не иным органом.

— Да я только этим здесь и занимаюсь все свободное время.

— Похоже, у тебя свободного времени слишком мало, раз не замечаешь очевидного.

— Ага. Так и есть. То дерусь, то инквизиторы пытают, то пьянствовать приходится на пирушках для дружины, то пороть нерадивых холопов. Даже ночью покоя нет, приходится по два-три раза батрачить из-за проклятого права первой брачной ночи.

— Понятно. Трудно минутку выкроить.

— Ага.

— А ты представляешь, сколько денег вбухивают в такие проекты?

— Я до таких цифр считать не умею.

— Все же сосчитай и подели сумму на количество запусков. Грубо говоря, у тебя получится цена одного запуска. И подумай, кто будет выбрасывать такие деньги ради психопата, который ни за что на свете не станет обременять себя созданием какой-то там портальной установки. К тому же, если его привезут смертельно раненного, времени на то, чтобы вбить в его мозг схемы и технологии, не останется. То есть деньги налогоплательщиков будут выброшены на ветер. Всерьез думаешь, что наши на такое пойдут?

— Да я это понимаю, но кто вас, янки, знает…

— Все с тобой понятно: запущенная паранойя.

— Да нет. Лично тебе, пожалуй, доверюсь. — Я протянул руку и торжественно произнес: — Предлагаю в горе и радости быть вместе и помогать друг другу.

— Звучит будто брачная клятва.

— Даже не думай: мы, шотландцы, не такие, хоть и носим юбки. Пусть на этом острове нет ни овец, ни коз, мы все равно не пойдем на извращения.

Нью с подозрением спросила:

— А чего ты вдруг после всего сказанного решил со мной союз заключить?

— Потому что это выгодно и тебе, и мне. К тому же ты не стала меня убивать на том обрыве.

— А может, хотела сперва расспросить, а потом уже убить.

— Не верю. Психопат, месяц проторчавший на необитаемом острове, не станет задумывать долгоиграющие планы при виде добычи. Давай, соглашайся уже, сама предложила.

— А куда спешишь?

— Гремит, слышишь? Похоже, серьезный дождь приближается. А кроме твоего грота и навеса, других укрытий нет. Принимай уж на постой.

— Приятно, что ты наконец оценил выгоду нашего сосуществования.

Дождь, внезапно начавшись, так же внезапно закончился. Хорошо лило, на землю мгла водяная опустилась, а уж ветер разгулялся такой, что с треском ломались ветви деревьев.

Дождавшись окончания буйства стихии, мы выглянули наружу, и первое, что я заметил, — навес оказался повален. Пара подвяленных рыбин, похожих на ту камбалу, которую я так и не сумел поймать, само собой, тоже свалились, оказавшись в луже. Одну из них на моих глазах ухватила жирная крыса и потащила в кусты. Я швырнул в воровку камнем, но не попал — проворная тварь скрылась в зарослях.

— Прелестно, блин! Нью! Неужели трудно было столбы поглубже вкопать?

— Инструментов нет. И вообще — посмотри на меня. Не тот случай, чтобы тяжелыми работами заниматься.

Я хотел было поставить «соратнице» в пример отечественных шпалоукладчиц, но вовремя прикусил язык. Не надо слишком часто вспоминать родину. Союз союзом, а правильнее будет оставаться Брюсом из Шотландии. По крайней мере, первое время.

К тому же таких, как она, штук пять надо, чтобы одна шпалоукладчица получилась.

— Все вымокло. Такую рыбу есть не станешь. Да и устриц.

— Это все твои припасы были?

— Ага.

— Небогато. Уж за продуктами надо следить как можно тщательнее. Тебе, как военному моряку, должно быть известно это лучше, чем мне.

— Местные крысы везде достают. Все перепробовала. Лучше всего под навесом оказалось. По бамбуковым шестам они не умеют карабкаться.

— Где ты эту рыбу ловишь и чем?

— Утром, перед рассветом, они выходят на мель. Надо просто ходить по берегу с острогой и колоть их.

— Эту забавную деревяшку ты считаешь острогой?

— А что с ней не так?

— Да ничего. Часто мажешь?

— Ага.

— А два или три зубца придумать не суждено было? Ладно, проехали. Хрен с ним, с этим навесом. Все мокрое, не хочется возиться. Высохнет — поставлю как следует. Время около полудня, до вечера еще далеко. Не знаю как ты, а я опять голоден. Вынужденная диета последних дней сказывается. Рыба твоя была хороша, но хотелось бы чего-нибудь посущественнее.

— Можно сходить за молодым бамбуком. Это недалеко. Еще здесь топинамбур растет, печеный очень даже ничего. Правда, надоел уже. Он тоже недалеко.

— Я что, так сильно похож на кролика? Мне бы мяса…

— Дичи тут нет. Кроликов мало, я их редко встречаю. Можем весь день бродить — и ни одного не увидим.

— А крысы водяные, а дикобразы?

— Разве их можно есть?

— И это мне говорит военный моряк? Можно и даже нужно, если ничего другого нет. Тем более что у дикобраза мясо отменное. Вроде бы даже лучше кроличьего. Я, правда, не пробовал никогда.

— Некоторые и лягушек хвалят…

— Лягушек тут нет.

— Да полным-полно.

— Ни одной не видел.

— Они почему-то только в озере живут, неподалеку. Если очень хочешь, свожу туда.

— Нет уж. Это будет и правда крайний случай. Давай вернемся к тому месту, где в кустах трещало. Ты говорила, что это дикобраз.

— Зачем так далеко ходить? Если на ту сторону подняться, там полно нор. И вся земля засыпана иголками. Правда, охотиться лучше вечером или даже ночью. Днем они не любят высовываться.

— Ничего, выкурим. Огонь у тебя есть?

— Откуда?

— Да уж… А что у тебя вообще есть? Что ты взяла с той галеры, где оказалась по прибытии, и с разбитого корабля?

— Все в бочке большой храню и в этом сундуке. Крышка у бочки большая, удобно доставать.

— Можно взглянуть?

— Конечно. Раз мы союзники, имущество у нас общее.

— Интересно будет глянуть, что ты мне предлагаешь в обмен на половину замка и графства…

Как оказалось, Нью предлагала много чего, но обмен был вопиюще неравнозначным. К тому же не без странностей. В большой бочке и сундуке оказалось полным-полно малоценного в нашей ситуации хлама и совсем немного поистине полезных вещей.

Два тощих отреза цветной ткани, тусклое зеркало в серебряной рамке, подсвечник из полированной бронзы, тяжелый графин из дорогого красного стекла, лакированная коробка с катушками ниток и медными наперстками, шкатулка из черепаховой кости, заполненная неограненными самоцветами, и прочая ерунда, ценность которой была, как правило, спорной.

К сожалению, если брать по массе и объему, эта ерунда занимала процентов восемьдесят.

Настоящие сокровища можно было пересчитать по пальцам.

Узкий кинжал с иззубренным лезвием и неудобной серебряной рукоятью, сплошь утыканной драгоценными камнями. Деревянная фляга, стянутая кожаными ремнями. Несколько обрывков веревки и бухта тонкого прочного каната, почти не обтрепанного. Мешочек с солью. Еще один мешочек, на этот раз с молотым перцем, настолько жгучим, что даже крысы его не трогали. Керамическая кружка, две деревянные миски и деревянная ложка. Медный котелок.

— Это все? — не скрывая недоумения, спросил я.

— Да. Что-то не так?

— Да как сказать… Что с этим кинжалом? Он на пилу похож.

— Я им рубила бамбук и ветки. Затупился, а точила нет.

— Затупился?! Ну уж нет — дело куда хуже. А что, на кораблях не нашлось топора?

— Топора? Вроде попадался на глаза, но я не в том состоянии была, чтобы сообразить его прихватить.

Я еще раз взглянул в сторону бочки, заполненной зеркалами, яркими тряпками и прочей дребеденью, после чего начал подозревать союзника в укрытии совсем уж неожиданной информации. Ой темнит. Еще как темнит. Глаз да глаз за ним нужен.

Вслух подозрения не высказал, вместо этого вздохнул и выдал:

— Хоть бы огниво прихватила.

— Понятия не имею, как оно должно выглядеть. Может, добыть огонь трением дерева?

— Можно и так, хоть дело это муторное. Но ладно, это потом. Давай займемся дикобразами. Кроме остроги, у тебя ничего из оружия нет?

— Кинжал, и все.

— Знаешь, должен признаться, что никогда в жизни дикобраза живьем не видел. Только на картинках. Они большие?

Нью развела руки:

— Приблизительно такие. Бывают побольше немного, бывают поменьше.

— Остроги должно хватить, и дубину выломаю.

— Они, если разозлятся, разворачиваются задом, выставляют иглы и трещать начинают.

— Не страшно. Главное, чтобы не убегали.

— Вроде бегают не быстро.

— Это хорошо. Вот, прихвати эту палку. Будет легкая дубинка. А я этот дрын возьму. Им, если хорошо размахнуться, и слона можно озадачить, не то что местных ежиков-переростков.

До местности, которую я решил использовать в качестве охотничьих угодий, шагать оказалось недолго. Километр или полтора, вряд ли больше. Забрались на все то же плато, только оно чуть отличалось от прежнего, которое я созерцал по пути к жилищу Нью. Скал меньше, зарослей больше, и еще здесь видимо-невидимо мелких пичуг свиристело с каждой ветки. Не знаю, в честь чего концерт закатили, но от их пения можно было оглохнуть. Причем наглые были до невозможности, улетали, лишь когда приблизишься на расстояние вытянутой руки.

— Что-то птицы себя странно ведут, — тоже удивилась Нью.

— А раньше вели себя иначе?

— Ага. Впервые такое вижу.

— Наверное, меня решили поприветствовать, — скромно предположил я. — Так где здесь вкусные ежики обитают?

— Да везде.

Нью присела, подняла тонкую, плавно изогнутую веточку, протянула мне. Только тут я понял, что к древесине этот предмет отношения не имеет. Игла угрожающей остроты и внушающих уважение размеров — вот что это.

Оценив находку, я чуть поумерил пыл:

— Слышал, что дикобразы умеют стрелять такими штуками.

— Испугался? — усмехнулась Нью. — Не бойся, сказки все это. Если не подпустишь зверя к себе, не уколет. Но если уж уколет, будешь эти штуки из себя со слезами вытаскивать. Дикобраз тигра может инвалидом оставить. Никого не боится.

— Откуда так много про них знаешь?

— Нас, морских офицеров, хорошо учат.

— Жаль, вас не учат, что топор — главная вещь в хозяйстве.

— Ну… везде свои упущения. Вон кстати, нора. Но она паутиной затянута. Никто там не живет. Когда не надо, эти зверьки на каждом шагу встречаются, а сейчас, как назло, ни одного.

— Давай отойдем от этих птиц, может, шорох в кустах услышим. В этом свисте слон промчится в сотне шагов, а мы не заметим.

Я почти не сомневался, что Зеленый вот-вот захлопает крыльями над головой и гнусным голосом кабацкого пропойцы изречет очередную пошлость. Но в том-то и дело, что «почти». По всему выходило, что остров этот непростой, как и весь район. Ведь уже шестой день пошел, как я за бортом оказался, а зная скорость галеры, нетрудно подсчитать, что они уже раза три должны успеть меня разыскать. Воды здесь, конечно, опасные из-за обилия рифов и сильных течений, но Саед, при всех своих суицидальных наклонностях, утонуть если и согласится, то непременно в кровавом бою, получив не один десяток ран и уйдя на дно под тяжестью иссеченных мечами доспехов. Капитан он неплохой — это даже бакайцы признавали (хотя и скрипя зубами). Да и матийцы кому попало вряд ли доверят один из своих последних военных кораблей.

Тем не менее ни Саеда, ни попугая не наблюдается…

Или с ними что-то случилось, или нюх птица в этих местах работает не так хорошо, как хотелось бы. Ждать от моря погоды в такой ситуации — не самый лучший выход. Но и сломя голову срываться с острова тоже будет глупо. Здесь я вряд ли пропаду, а вот в море всякое может случиться.

В итоге выбрал компромиссный вариант: неспешно готовиться отплыть своими силами. Нью, пришибленная переносом, сменой пола и месяцем робинзонады, соглашалась со всеми моими предложениями, даже не пытаясь проявлять инициативу. Со временем, возможно, у нас дойдет до споров, но пока что никто даже словом не противился моим замыслам.

Для начала я хотел восстановить плот, на котором Нью добралась до острова, и поэтому с утра попросил мне его показать. Увы, в этом вопросе меня поджидал жестокий облом. Плавательное средство плохо пережило столкновение с рифами. Точнее, вообще не пережило. Вытащить на сушу удалось лишь часть вещей и обломков. По сути, ничего, кроме бочки и сундука, не уцелело. Пара досок не в счет.

На мой вопрос, где все остальное, Нью сообщила, что обломки унесло сильными волнами. Возможности вытащить разбегающееся добро не было, она с трудом спасла лишь самый ценный груз. Кое-какие мелочи потом нашла на берегу.

Из бочки, бочонка, сундука и пары досок соорудить морской плот вряд ли получится — уж это и кретин поймет. Также я представлял, что, не имея ни топора, ни пилы, будет очень непросто заниматься лесозаготовками. Можно, конечно, часами колупать деревья тупым кинжалом или пережигать их, обкладывая сушняком, но эти варианты меня не вдохновляли.

И еще запало в голову, что не так далеко, на рифах, лежит разбитый корабль. Как минимум — источник пиломатериалов, как максимум — можно разжиться инструментами, и не только ими.

Расспросив Нью, узнал, что добраться до обломков не так просто. Мешает все то же течение: двигаться придется ему навстречу. Лучший вариант — дождаться попутного ветра, тогда оно меньше будет мешать.

Но ждать мне не хотелось. Если этот коллега в хрупком девичьем теле сумел туда добраться, то я обязан повторить его свершение, пусть даже обстоятельства будут хуже не придумаешь.

На дело пошел один. Ветер далек от попутного, Нью может попросту выдохнуться на полпути, а лишние проблемы мне ни к чему. Оставил ей оба ножа, кинжал и ценные указания. Пусть пока занимается заготовкой бамбука, он обязательно пригодится при строительстве плота. И вообще нечего ей без дела сидеть.

Где-то очень глубоко в душе я человек, склонный к лени, поэтому с утра за работу браться не стал. Все равно ведь торопиться некуда. К тому же нашлась причина для отсрочки сооружения плота. Нью ведь рассказывала о руинах на севере острова и следах посещения его кораблями, так почему бы не сходить туда прямо сейчас? Обязательно надо осмотреть. Для общего развития полезно, да и ценные предметы могут обнаружиться.

Вот и отправились туда после завтрака. Дорога оказалась недлинной. А с чего ей быть длинной на острове километров пяти шириной? И часа не прошло, как мы, выбравшись из полосы кустарников, остановились, и Нью указала вперед:

— Вот.

Могла бы и не говорить, ведь я не слепой. Правда, ожидал увидеть нечто другое: круг из камней, аналогичных тем, что возле Мальрока и тут, у западного берега. По слухам, которые не было времени проверять, далеко не уникальные сооружения. Как минимум два имеются в дремучих лесах юга Межгорья — это из тех, что на моих землях. А дальше их и вовсе не счесть.

Язычники почему-то любили стаскивать в кучу исполинские камни. Не только здесь, но и на Земле.

Ничего похожего на Стонхендж здесь не наблюдалось. Нет, камни как раз были: маленькие, большие и огромные. Но никакого подобия круга. Такое впечатление, что когда-то здесь стояла исполинская статуя вроде земного Колосса Родосского. Время, стихия или руки вандалов потрудились над ней безжалостно. Сохранился лишь постамент, габаритами с двухэтажный дом на два подъезда, и россыпь обломков вокруг. Если присмотреться в сторону моря, можно было заметить прямоугольные контуры затянутых дерном фундаментов домов, под ногами встречались обломки керамики.

Нью указала в сторону остатков домов:

— Там до самого моря тянутся развалины. И дальше, по-моему, под воду уходят. Ничего целого не осталось, одни обломки. Наверное, очень древнее место.

— Может, и так, а может, кто-то хорошо постарался. История этого мира покрыта мраком, но есть у меня гипотеза, что нынешние аборигены — это пришельцы с Земли. Тех, кто жил здесь до них, они называют язычниками, а свое появление на этой планете — Исходом. Подозреваю, вырезали туземцев под корень: уж очень много грехов на них валят, ни одного хорошего слова не слышал. Остатки древних поселений и культовых сооружений считаются нехорошими местами, где богобоязненному человеку не место. Правда, это не мешает охотникам за киртом там копаться.

— Охотники? Кирт?

— Своего рода черные археологи. На себя работают, а не для музеев. Да и откуда здесь музеи? А кирт — это древние вещи. Иногда просто красивые безделушки, а иногда очень странные штуковины. И полезные. Есть у меня одна, осталась на корабле. С виду шест в рост человека, но нажми на что-то вроде кнопки — и выскакивает лезвие, превращая его в подобие алебарды.

— И чего же тут странного?

— Лезвие шире шеста, в нем ему не хватит места. Как оно там помещается — это ведь невозможно. К тому же металл необычно выглядит, похож на полированное серебро, и ничем не царапается.

— Даже алмазом?

— Алмазом не пробовал, не попадались мне они, но рубин не берет, а он тоже очень твердый. Я называю это оружие Штучка. Ею можно рубить стальные полосы, и на лезвии даже крошечной царапинки не остается. Она меня не раз выручала.

— Местные язычники делали такое оружие?!

— Сомневаюсь. Умей они это, предки нынешних аборигенов ни за что бы с ними не справились. Очень вероятно — это поделки куда более древней цивилизации.

— И куда подевалась эта цивилизация?

— Спроси что-нибудь полегче. Да мало ли… Тот же ядерный конфликт, тотальный, с последующим одичанием. Предполагать можно всякое. О том, что было здесь до язычников, информации нет. Да и про язычников ее мало. Разве можно верить россказням, что они могли делать кирт вроде Штучки, применяя ремесленную магию? Таким гениям ничего бы не стоило перебить пришельцев с их примитивными мечами и копьями.

— А зачем развитой цивилизации высокотехнологичное оружие, остающееся, по сути, холодным? Какой смысл, если армию солдат с ним можно передавить одним броневиком?

— Может, для парадных целей или чего-то вроде этого. Почем мне знать? Кстати, следов раскопок я не вижу. А это необычно. Обычно в древних местах трудно шаг сделать, чтобы не угодить в яму. Копают и охотники, и рейдеры, и просто местные жители, подрабатывающие время от времени. Местных жителей, допустим, здесь нет, охотники об этом поселении могут не знать, но почему на острове посреди поганейшего из морей нет погани… Прости, ты не знаешь. Рейдеры — это специализированные группы нечисти. Как правило, в этих группах не больше полдесятка тварей, и занимаются они как раз поисками кирта. Хотя не только. Попадаться им на пути в любом случае не стоит. Почему же они здесь не покопались…

— Может, это было давно и не осталось следов?

— Видела бы ты этих тварей… Есть среди них одна, вроде горнопроходческой машины шагающей. После нее следы и через тысячу лет заметны будут. Нет, Нью, — это совершенно нетронутое место. Если здесь был кирт, то никто его не унес.

— Предлагаешь заняться раскопками?

— Идея перспективная, вот только графу не с руки заниматься черной работой, а подданных поблизости нет. Лопаты тоже нет, как и кирки, а почва твердая, камней в ней больше, чем перегноя. Лучше уж вернуться в Мальрок и перекопать холм с капищем, что рядом с замком, — это куда перспективнее. Его местные побаивались, так что забирали лишь то, что сверху лежит. Кстати, тоже интересно. После непогоды там не только танки появлялись, но и другие предметы, относящиеся к кирту. Может, их тоже с Земли приносило?

— А ты их разве не видел?

— Нет. Появляются они нечасто и сразу оседают в сундуках богатых феодалов или церковников. Перед тем как я здесь оказался, в Межгорье случился конфликт, связанный с поганью. В итоге край разорили подчистую, жителей всего ничего осталось. А сундуков богатеев не осталось вовсе. Солдаты — народ жадноватый.

— Жаль. Было бы интересно взглянуть.

— Ну, у нас еще будет возможность. Главное — добраться до Мальрока, а там сиди себе и жди грозовой ночи, или теми же раскопками займемся. Никак руки не доходят. Точнее, нехватка рабочих рук. У меня ведь после визита армии почти не осталось населения. Как, по-твоему, — я кивнул в сторону «постамента». — Что это было?

— Похоже на остатки статуи.

— Я тоже так подумал.

— Огромная была статуя. Дальше пойдем?

— Еще развалины есть?

— Нет, мне не попадались. Но ты ведь хотел на следы посмотреть, что на берегу.

— Ну да. Пошли глянем.

— Угроза для ценного тела. Опасная ситуация. Незначительное повреждение опорно-двигательного аппарата. Незначительные повреждения поверхности тела. Нежелательные сотрясения электроактивного геля, осуществляющего оперативное руководство ценным телом.

— Первый раз мой мозг так страшно обозвали… Я так понимаю, мои дела сейчас не так уж плохи? Не сильно потрепан? Или что?

— Угроза для ценного тела. Опасная ситуация. Ценное тело может получить значительные повреждения. Анализ ситуации вариативен. Неблагоприятный прогноз. Ситуация требует немедленных изменений.

Когда нормальный человек теряет сознание, он спокойно лежит себе, ничего не чувствуя и не видя сновидений. Я тоже ничего не чувствую, да и сновидения не посещают, зато безликий голос, обитающий во тьме, тут же начинает разные гадости говорить, зачастую малопонятные.

Это не шизофрения. Это гораздо хуже. Оно поселилось во мне в тот миг, когда добрые аборигены, стараясь спасти мою жизнь, не поскупились потратить ценнейший предмет: черное сердце. Мерзко выглядящую начинку, извлеченную из одного очень неприятного создания. Орган сей полагается особым образом расчленить на сотни составляющих, используя каждую одноразово для лечения смертельных болезней и ран.

Моим друзьям не оставили времени для таких тонкостей. Я умирал на поле боя, в венах моих почти не осталось крови. Они не придумали ничего лучшего, чем использовать черное сердце целиком.

Я был спасен. Но вместе с чужеродным органом во мне поселился и некто, к нему привязанный. До сих пор не знаю, кто это. А может, что. Уж не человеческое сознание — это точно. Возможно, что-то вроде программы, управляющей имплантатом, с помощью которого контролируют захваченные или измененные тела. Ничего плохого она не делает, если не считать нескольких попыток завладеть моей тушкой. Да и те случались лишь поначалу. Теперь, похоже, это нечто затаилось во тьме и просто наблюдает.

Наблюдает за мной.

Очень вероятно, дожидается мига, когда я расслаблюсь или, скорее, расклеюсь. И тогда последует молниеносная атака, после которой я стану куклой с человеческим обличьем, модифицированным телом и разумом, глубоко чуждым всему человеческому.

Перерожденной тварью.

— Не в этот раз. Сегодня не обломится. Жди дальше.

— Некорректность. Отсутствие. Исчезновение связей. Непонимание смысла.

— А тебе и не надо ничего понимать. Скажи лучше — что делать? Тело ведь спасать надо. Может, что посоветуешь?

— Рекомендую смену координат на неугрожающие для ценного тела. Необходимость. Краткосрочная перспектива. Быстрые действия. Высокая скорость перемещения.

— Хороший совет. Особенно если учесть, что я, скорее всего, в плену.

— Смену координат надо произвести за короткое время. В данных координатах непрогнозируемая вероятность повреждения ценного тела. Имеется риск передачи тела для захвата. Высокий интерес занимающихся захватом к подобным телам. Уничтожение системы при захвате. Отсутствие возможности исследования после захвата.

— Ладно. Попробую прийти в себя и глянуть, что мне там угрожает. Ценному телу…

Спал я плохо. Отмутузили меня хоть и в щадящем режиме, но все равно болезненно. Отдохнуть в таком положении и состоянии на голых досках не у всякого йога получится, а я йогом не был. В общем, когда над головой загрохотали деревянные подошвы тяжелых ботинок и заскрипела поднимаемая крышка люка, не бодрствовал, а пребывал в некоем пограничном состоянии, где сон переплетался с явью. Потому не сразу понял, что в окружающей действительности, прежде незыблемой, начали происходить изменения.

Подняв веки, тут же прищурился. Света из люка лилось мало, но для глаз, часами не видевших ни лучика, это было будто мощный прожектор в упор.

Голос грубый, но без злобы, скорее даже добродушный, вопросил с высоты:

— Дрыхнете? А зря, утречко уже давненько наступило. Пора жрать, да и попить вам не помешает. Или не хотите?

— Не откажусь, — ответил я на это, пытаясь привести зрение в порядок и определить, нельзя ли каким-нибудь образом быстро и без шума вырубить заглянувшего. Не собирался это делать прямо сейчас, не зная обстановки, просто с прицелом на будущее мыслил.

— Ну раз так, то девка пускай наверх поднимается и ведро с собой прихватит. Вернется с питьем и кушаньями вкусными. А ты, говорливый и бойкий, посидишь пока на досках сырых. А то, говорят, прыткий больно, чуть Кобо без глаза не оставил. Был бы он с повязкой — вот умора. Зачем нам еще один кривой в команде, если уже Шнерх Молодой есть. А вдруг их путать начнут? Что тогда? Прям беда, ведь Шнерх в капитанах ходит. Ну, долго ты там, щепка ходячая? Аль ведро поднять не можешь? Ну так старайся, а то совсем слабую если и купят, так только жрецы. Им ведь без разницы, толстый у тебя зад или его вовсе нет. Рожать-то у них не придется. А к серым попасть — дело самое что ни на есть последнее. Их даже поминать лишний раз не принято у приличных людей, особенно к ночи, так что не сильно торопись с этим.

Под этот нескончаемый речитатив Нью поднялась наверх, и крышка люка опять захлопнулась. Но недолго я оставался в одиночестве. Опять загрохотали шаги, лязгнула щеколда, сверху ударило светом.

— Снеси вниз ему миску и чашку, — заявил тот же голос. — А сама наверх поднимайся, в другой трюм тебя переселяем.

— Зачем? — всхлипнула Нью.

— Да не боись ты, не обидят. Негоже тебе с этим охламоном вместе сидеть. Вчера думали, что сильно плох он, перемудрили с тумаками, но гляди ж ты: как быстро очухался. Эвон половину ночи языками трепали, да так чудно, что кто ни слушал, ни единого слова не понял. Прыткий он больно и живучий. А ну как возьмет и попортит тебя? И куда потом девать такое добро? В Альлабу за гроши сдавать? Кому это надо? Мало там, что ли, своих шлюх, чтобы тащить издали, место занимая и корм переводя. Да и сгорела, говорят, Альлаба подчистую. Северяне вконец обнаглели, раз такое удумали. Так что сидеть теперь порознь будете, от плотского греха подальше.

Хоть говорун и добродушно все это выдавал, но я начал его ненавидеть. Плохие вести принес. Не то чтобы я планировал весело скоротать морскую прогулку в эротических забавах с попутчицей, но сидеть одному куда скучнее, чем вдвоем. К тому же бежать в одиночку я не собирался, надо Нью вытаскивать, а это легче сделать, если она под рукой.

Да и воздержанности контрабандистов не доверял, хоть и на все лады нахваливал ее ночью. Скука морского перехода, горячая кровь головорезов, общая беспринципность и отсутствие такого понятия, как мораль. Всегда может найтись один, у которого жажда приключений окажется выше жажды наживы. Что стоит спуститься в трюм тайком от товарищей и повеселиться всласть? Будь мы вдвоем, я мог бы помешать любвеобильности моряков, но теперь это будет несколько сложнее.

Странно, но я начал чувствовать за Нью ответственность больше, чем за сестру.

Хотя как знать, ведь сестры у меня не было…

К своим обязанностям я приступил с деланым энтузиазмом, что было отмечено рядом членов команды. Один из них, тот самый, которого я сбил с ног в стычке на острове, по имени Уюм, даже подошел и сообщил, что не держит зла за былое. Но тут же предупредил, что Кобо, которому пришлось зашивать лоб, зло как раз мог затаить, и с ним надо держать ухо востро.

Несмотря на мрачную славу контрабандистов, в быту и в работе они выглядели вовсе не исчадиями ада, а вполне нормальными людьми. Под словом «нормальные» подразумеваю морскую публику. Те же бакайцы отличались от них разве что менее суровым загаром и повышенным количеством бородатых людей.

К трюмам, в одном из которых содержалась Нью, меня не посылали, а сам я не рисковал к ним подбираться. На корабле все на виду, сразу заметят, и последствия не заставят себя ждать. Неприятные.

Зато удалось попасть на раздачу пищи гребцам. Их оказалось двадцать восемь человек. Не так мало, если учесть, что в команде, не считая меня, было ровно двадцать моряков. Для такого небольшого суденышка более чем достаточно. Из них двое не бойцы, а смех: юнга лет десяти-одиннадцати и пухлый старичок, не принимавший участия в судовых делах. Судя по всему, именно на нем завязаны контакты с северянами, ничем другим его пребывания на борту я объяснить не смог.

Итак, если получится освободить невольников, считая меня, выйдет двадцать девять рыл против восемнадцати. Многообещающий расклад, вот только как практически это устроить, я не представлял.

Пока не представлял. Но я непрерывно над этим думал. Время еще есть, а каждый день и час усиливают доверие ко мне со стороны контрабандистов. Они будут расслабляться все больше и больше, а я вот так и останусь начеку, выжидая удачного момента.

И не прозеваю его.

Провонявший дерьмом от киля до верхушки мачт корабль носил гордое имя «Черный альбатрос», и я двенадцать дней честно нес на нем службу в должности рядового матроса. Мне доверяли все больше и больше, я накоротко сдружился с тем самым надсмотрщиком Стредом и поколоченным Уюмом, и даже подраненный Кобо перестал держать на меня зло, после того как получил обещание, что на первом нормальном берегу я свожу его в кабак, где мы надеремся как свиньи, а потом отправимся к продажным женщинам.

А еще меня все чаще и чаще посылали носить гребцам воду и еду. При этом я, высмотрев среди невольников пару ребят поумнее, сумел при помощи загадочных подмигиваний дать им понять, что у меня есть интересное предложение. Работая по плотницким делам, знал, где держат инструмент, и при случае мог достать пару топоров незаметно от команды. А если кто и заметит, для таких глазастых в укромном уголке припрятан хорошо заточенный гвоздь в полторы ладони длиной на деревянной рукояти. Близился миг, когда все это пригодится. Мне бы ночку пошумнее, с ветром и волнами, гулко бьющими в борта. Под них так замечательно снимаются кандалы подручными средствами. Ни одна собака не услышит.

На тринадцатый день все мои коварные планы рухнули, а их обломки похоронило под медным тазом.

Вот и не верь после этого в магию числа «тринадцать»…

Может, и мало кто поверил в заявление Нара, но погоня началась тотчас. Наверное, привыкшие иметь дело с рабами на бегущего человека отреагировали рефлекторно. За спиной послышалось улюлюканье, требования немедленно остановиться, но я лишь прибавил скорости, хотя и так до этого шел вроде бы на максимуме.

Как уже упоминал, остров не отличался буйной растительностью. Деревья по пальцам можно пересчитать, причем все они растут лишь возле источника, с кустарниками дела обстоят чуть лучше, но все равно настолько плохо, что даже кошке не спрятаться. Не знаю, в чем причина такой ботанической бедноты, но сейчас она играла против меня. С учетом того, что рельеф здесь почти идеально плоский, беглого стража можно было легко наблюдать с одного края до другого.

Впрочем, вру. Так не получится. Хоть рельеф и смахивает на днище сковороды, но в центре все же присутствовала слабовыраженная возвышенность. Она скроет меня от взглядов погони, но лишь до того момента, когда контрабандисты на нее заберутся.

И что потом? Бегать от них до темноты? Летом вечереет поздно, так что марафон получится тот еще. Они, правда, устанут куда быстрее. Вон на старте как оторвался — далеко им до меня. Но тоже ведь не дураки: разделятся на несколько групп, возьмут в полукольцо, прижмут к берегу — и там мне хана. Разве что морем вырваться? Сработает такое лишь раз, а потом они начнут использовать лодки.

Нет, бесконечно играть с ними в догонялки — проигрышный для меня вариант.

Я придумал кое-что другое, но для этого мне требовалось выполнение двух условий. Первое: надо обогнать погоню настолько, чтобы к моменту, когда она достигнет середины острова, оказаться на противоположном берегу. Второе: местная растительность пусть и скудна, но обязана мне кое-что подарить.

Так быстро я никогда в жизни не мчался. Не обращая внимания на колючки, впивающиеся в босые ступни, не оглядываясь, выбросив из головы все лишнее, ведь мысли тоже своего рода груз, а бегуну не следует себя обременять.

На бегу я хватался за стебли разных видов высокой травы. Почва здесь каменистая, слой ее тонок, так что обычно растения вырывались с корнем. На бегу изучая находки, забраковывал их одну за другой, пока не остановился на приемлемом варианте.

Оторвал от облюбованного стебля корневую систему и верхушку, обгрыз концы, счел результат удовлетворительным — и дальше мчался, уже не отвлекаясь на уничтожение флоры.

В диаметре остров был не более двух или двух с половиной километров. Я, наверное, рекорд поставил по бегу на эту дистанцию. До финиша, располагавшегося на береговой черте, добрался, дыша как паровоз и радуясь, что этот клочок суши не оказался чуть больше. Такое ощущение, что еще десяток метров — и подох бы. Хоть и несерьезное расстояние, но попробуй его преодолеть, не жалея легких, босиком по камням, колючкам и проплешинам, рыхлого песка.

Финиш оказался условным. Я задержался на нем лишь на минуту, если не меньше. Все это время не стоял, а занимался необычным делом. Сперва скинул рубаху, затем сделал из нее что-то вроде жгута, перетянув левую ногу в районе колена прямо поверх штанов.

А затем в левую же штанину набросал несколько увесистых камней. Найти их на галечном пляже можно не двигаясь с места.

Далее продолжил путь, но уже не бегом, а шагом. Все же не настолько я крут, чтобы мчаться по дну морскому лошадиным галопом. В темпе преодолев полосу мелководья погрузился по грудь, затем по шею. Начал задирать голову, но с каждым шагом волны мешали все больше и больше. Пришлось задержать дыхание. Левая штанина работала как якорь, и меня не выбрасывало наверх. Я двигался будто водолаз в тяжелом костюме.

Водолазу сверху подают воздух, а мне нет. Но это исправимо. Достигнув глубины, где голова находился ниже уровня моря даже в промежутках между волнами, я засунул в рот тот самый обгрызенный стебель. Не знаю, что за траве он принадлежал, но толщины приличной и внутри пустой. Эдакая трубка. Остается ее продуть и попробовать снабжать себя кислородом с ее помощью.

Получилось не так удобно, как предполагалось. Длина трубки оказалась недостаточной, и ее нередко заливало волнами. Но я быстро научился определять эти моменты, после чего продувал свой дыхательный прибор, так что не так уж много морской воды принимал. Волны создавали и другую проблему. Пусть основная их энергия приходилась на поверхностный слой, но и глубину затрагивало. Мое тело шатало туда-сюда, приходилось прилагать усилия, чтобы удерживаться на месте.

С диаметром тоже проблема получилась: слишком мал, и приходилось затрачивать немалые усилия, чтобы доставлять в легкие более-менее приличные порции воздуха. Наверное, наверху при этом чуть ли не свист раздавался. Остается надеяться, что шум волн заглушит подозрительные звуки.

И еще у меня не было часов, а день выдался пасмурным, солнца и на воздухе не разглядеть, а уж под водой тем более. Можно лишь гадать, сколько времени я тут просидел.

Казалось, что целую вечность.

Чтобы хоть как-то отвлечься от тягот, я начал размышлять: а чем же сейчас занимаются контрабандисты? Народ они пусть и бесхитростный, но все же не настолько, чтобы уверовать, будто страж провалился сквозь землю. Подумают, что утопился? Тоже вряд ли. Догадаются, где укрываюсь? Это нехороший и весьма вероятный вариант. Тогда им останется взять лодки и тщательно прочесать прибрежную полосу с этой стороны острова. Как ни тонок стебелек и как ни слабо выдается из воды, а все равно заметен. При невезении его даже с берега засечь смогут — ведь до него и сотни шагов нет.

Попробовать переместиться по дну на другую сторону острова, ближе к источнику? Уж там меня искать станут в последнюю очередь. Но в движении я стану куда заметнее. При слабом волнении трубочка будет оставлять на поверхности кильватерный след, что может издали броситься в глаза. Ведь нет ни малейших сомнений, что по берегу сейчас носятся группы преследователей, пытаясь понять, куда ж я подевался. Видеть их я не могу, потому как не имею перископа. Высовываться для наблюдений — гиблый вариант: быстро попадусь.

Надо сидеть на месте и надеяться.

Надеяться на то, что не заметят.

Как ни странно, подводный мир богат звуками. Шипят пузырьки возле уха ныряльщика, доносится набат прибоя, со скрипучим, ни на что не похожим треском бьют друг о друга потревоженные камни. Морские организмы тоже не столь молчаливы, пусть и говорится: «Нем как рыба». Нельзя сказать, что они разговорчивы, но послушать можно. Шелест непрестанной работы водных фильтров вездесущих мидий, что-то скрипит, булькает, хлюпает и даже попискивает.

Среди всех этих звуков я спустя не знаю сколько времени (похоже на вечность) уловил непривычные. Ритмичные, непонятной природы и какие-то подозрительные.

Подозрительные главным образом оттого, что их источник приближается, судя по нарастающей громкости звуков. В какой-то момент пришел к выводу, что ничего хорошего мне от новостей ждать не приходится, а потому во избежание проблем будет нелишним замаскироваться еще лучше.

И я присел.

Само собой, трубочка оказалась много ниже поверхности, и дышать стало невозможно. Но именно этого я и добивался. Теперь заметить меня будет куда труднее. Море здешнее такой чистоты, что погрузи на пару метров газету — можно будет даже мелкие буквы разглядеть. И каждый камешек, каждую мелкую рыбешку, креветку или краба. Но не сегодня. Даже самая слабая рябь осложняет видимость, а уж волнение, пусть и незначительное, вообще не позволит наблюдать за глубинами.

Остается сущая мелочь: сидеть до тех пор, пока угрожающие звуки не начнут удаляться.

А они продолжали приближаться. И даже, будто издеваясь, делали это все медленнее и медленнее. Перед глазами начало темнеть, вся сила воли была занята лишь одним: не дать рту раскрыться в инстинктивном желании хлебнуть воздуха. В стороне показалась здоровенная тень, я смутно различил очертания лодочного днища и завихрения от погружаемых весел. Именно они являлись источником настораживающих звуков, так что я не зря присел. Преследователи прошли в трех метрах — уж с такой дистанции не заметить трубочку невозможно. Будь дно песчаным, светлым — я бы попался, несмотря на волны. Уж сильно бы выделялся пятном необычного оттенка. Но пестрота камней укрыла — спасибо им огромное.

Лодка прошла дальше, а я, мучительно борясь с собой, выдержал еще пару десятков секунд и, уже едва не теряя сознание, встал, отчего в глазах потемнело, а поджилки охватила ватная слабость. Чудом на ногах удержался и сумел продуть трубку, проделав это как можно незаметнее.

— Угроза для ценного тела. Опасная ситуация. Значительные повреждения опорно-двигательного аппарата. Незначительные повреждения прочих систем. Шок. Состояние неудовлетворительное.

— Что там с ногой?

— Открытый перелом левой нижней конечности с раздроблением костной ткани. Повреждение крупных кровеносных сосудов. Кровопотеря. Нарушение кровообращения. Риск некротических процессов в поврежденной конечности. Угроза для ценного тела. Возможно получение дополнительных повреждений. Ситуация требует немедленных изменений.

— Вот как? В отпуск, что ли, съездить…

— Смысловое несоответствие. Отсутствие корреляций. Понятийное недопонимание. Рекомендую смену координат на неугрожающие для ценного тела. Необходимость. Краткосрочная перспектива. Требуются быстрые действия. Высокая скорость перемещения.

— С раздробленной ногой?

— Возможность исправления.

— Сам знаю. Но переломы залечиваются часами, и потом пару дней заметно хромать придется. А там человек двадцать на корабле, даже здоровому против такой кучи не справиться.

— Опасность потери ценного тела. Угроза доставки к интересующимся. Недопустимость этого. Рекомендация принимать любые меры. Меры, сопряженные с угрозой для ценного тела, считаю приемлемыми. Ситуация дает разрешение.

— Предлагаешь опять подключить свою голову непонятно к чему? Не поможет. Я ведь, что касается военного искусства, и так много оттуда утащить успел в прошлый раз. К тому же после этого у меня будет всего лишь несколько секунд, а потом чуть ли не в кому впаду.

— Несоответствие рекомендации. Рекомендую интенсификацию органических процессов без пиковых нагрузок. Кратковременность. Последующий линейный спад. Для ограничения периода спада рекомендую период интенсивного режима минимальный.

— О чем ты?

— Разгон через симбиотическую систему. С угрозой повреждения ценного тела. Кратковременный подъем физических характеристик. Без пиковых нагрузок. Рекомендую период использования минимальный.

— Уж не хочешь ли ты переключить меня в то состояние, при котором перерожденные расшвыривают народ будто котят?

— Принято соответствие. Рекомендован ограниченный разгон. Готовность к активации. Ожидание согласия активации.

— Я думал, что мне это недоступно.

— Принято. Симбиотическая система работает в некорректном режиме. Накопление сбоев. Неизбежность краха. Риск уменьшения периодов между перезагрузками. Недопустимость разгона из-за увеличения риска. Опасность необратимых повреждений. Опасность захвата интересующимися. Ситуация дает разрешение. Кратковременный разгон без пиковых нагрузок допустим.

— На кой хрен такое суперменство, если нога сломана? На одной, как ни разгоняй меня, особо не попрыгаю.

— Мобилизация резервов. Ускоренная реплантация. Регенерация интенсифицирована. Устранение повреждений. Кратковременная блокада нервных импульсов. Полные антишоковые меры. Последующий разгон. Неизбежный спад. Ограничение и интенсивность спада регулируется продолжительностью активной фазы. Рекомендация ее сократить.

— Сколько времени у меня будет?

— Незначительный период. Срыв разгона. Неизбежность. Симбиотическая система работает в нештатном режиме. Невозможность корректной поправки. Накопление сбоев. Повышение частоты сбоев. Перезагрузка системы нежелательна. Периоды между перезагрузками требуется удлинять. Рекомендация радикально сократить активную фазу. Рекомендованная продолжительность: минимально возможная.

— То есть ты вначале ускоренно меня вылечишь, а затем включишь режим, который сделает меня не слабее перерожденных, но я должен буду очень быстро решить свои проблемы, иначе могу свалиться, не успев все закончить?

— Соответствие. Угроза для ценного тела. Вынужденная мера. Необходимо предотвращение угрозы высшего порядка. Будут задействованы все резервы организма. Рекомендую в период спада принять все меры для их восстановления.

— Спасибо. Понял. Начинай… голос во мраке…

Я спал до того момента, когда наверху загрохотали узнаваемые шаги.

Все как в самом начале: добродушный увалень Стред несет еду и питье. Один из самых дисциплинированных матросов, хотя обожает задавать неудобные вопросы руководству и вообще ни во что не ставит авторитеты. Но капитан ему не то что невинность рабынь — ключ от пояса верности жены готов доверить.

— Нью, сейчас начнется, — произнес я, поднимая голову с колен девушки.

Та вздрогнула от неожиданности:

— Ты не спишь?!

— Уже нет. Готовься.

— К чему?!

— К тому самому…

Я замолчал, выискивая в себе ту то ли кнопку, то ли пункт меню, по которому следует кликнуть курсором мышки для активации того режима, в котором чуть ли не круглые сутки пребывают почти всемогущие перерожденные.

Но никаких действий выполнять не пришлось. Уж не знаю, как из своей тьмы следит за миром живых незримый собеседник, но он точно выполнил то, что обещал. И в нужный момент.

Тело на миг обмякло, ногу прострелило болью, но затем ее успокоило волной нахлынувшего тепла. В ушах приятно зазвенело, плечи неестественно расправились, будто намереваясь выпустить крылья.

И я вдруг понял, что если со всей силы ударю по переборке, то доски в четыре пальца толщиной вряд ли выдержат. Что при этом произойдет с кулаком, не знаю, но почему-то последствий не опасаюсь.

А чего бояться, если на мне быстрее, чем на собаке, все заживает?

Я и раньше был опасен, а сейчас стал вдесятеро опасен. Ну же… давайте… начинайте…

Время будто в резину превратилось — тянулось медленно как никогда. Лязгнул запор, люк начал медленно, очень медленно подниматься. До него от пола метра два с половиной, преодолеть их можно при помощи скрипучей лестницы, но я ринулся наверх, не побеспокоив ее ступеней.

Одной рукой ухватился за край, подтянулся на ней рывком, придавая телу дополнительное ускорение, и вылетел перед опешившим Стредом будто чертик из коробочки. «Хиракен-зуки», «плоский кулак» — это когда удар наносится не костяшками сжатого кулака, а четырьмя фалангами пальцев. Очень удобно бить по горлу. Даже не слишком сильный человек может серьезно травмировать противника.

Я не травмировал — убил. Размозжил все, что находилось между кожей и шейным отделом позвоночника. В пальцах при этом что-то нехорошо треснуло, но ни боли, ни каких-либо других неприятных ощущений не последовало. А здоровяк издал короткий всхлип, брызнул кровью изо рта и завалился на бок.

Извини, Стред. Ты здесь один, кого мне убивать неприятно. Хоть и виновен не меньше других.

Минус один.

Странно, но у здоровяка не оказалось напарников. Похоже, о возможностях стража Мальрока здесь мало что знали и потому были уверены, что перелом превратит меня в смирную овечку.

Зря вы так подумали.

Нож с коротким широким лезвием — вот и вся моя добыча. Ну да, ведь в плавании никто не таскает на себе лишнего груза. Плохо — хотелось бы разжиться чем-нибудь посущественнее. Но уже лучше, потому как между кулаком и железом не раздумывая выберу последнее.

Нагнулся над люком:

— Нью, сиди здесь, пока не позову. Поняла?

— Ага, — испуганно пискнули снизу.

Наверное, мой цирковой номер ее впечатлил. Хорошо, что не видела его финала. Стрелять в привязанную свинью — это одно, а видеть, как человека забивают насмерть одним ударом, — это совсем другое.

Выход из застенков был экспромтом. Я заранее не строил тщательных планов, полагая, что будет лучшим отталкиваться от обстоятельств. А главное обстоятельство заключалась в неизвестности ожидаемых возможностей.

Что ж, теперь я с ними познакомился. Надо сказать, впечатляет. Но не настолько, чтобы с криком «банзай» вылетать на палубу, брызгая пеной изо рта. Сейчас не ночь, люк к клетушкам у всех на виду. Тревога поднимется, как только рожу высуну. За спиной окажется площадка для рулевых, впереди мачта, возле которой в походе всегда кто-то крутится. Если там несколько матросов, то быстро мне их не перебить. Потеряю время, из кубрика выскочат остальные, вооружатся в каюте капитана, являющейся, помимо прочего, арсеналом.

Нет уж — начну с того, что отрежу их от оружия.

И заодно с рулевыми поздороваюсь…

По крошечному коридорчику, что шел над люками к рабским клетушкам, добрался до левого борта. Здесь узкое окно, недоступное для толстяков, но для моего худощавого гибкого тела в самый раз. Оп — и я уже снаружи. Рывок наверх, хватка за планшир, и на площадке появляется незваный гость.

Сюрприз — помимо пары рулевых, тут оказался капитан. Присел на дальний край скамьи, уставился в другую сторону. Наверное, морем любуется.

Теперь моя очередь ему сюрприз делать. Проскользнув мимо опешивших рулевых, ударил Шнерха в область правой почки, молниеносно провернув лезвие в ране. Одновременно с этим наклонился, потянул из ножен саблю. Капитан, эдакий пижон, обожал круглые сутки разгуливать с оружием.

Сабля, если честно, — дрянь. Одно название. Куда ей до наших, земных. Но спасибо ему и за это.

Все это было проделано столь молниеносно, что тело Шнерха, захлебнувшегося криком, только начало заваливаться, а я уже, развернувшись, возвращался к рулевым. Первого от души перетянул поперек лица, развалив морду на две несимметричные части. Вот этот завопил здорово, попятился, упал, перевалившись через рукоять весла. Вторым оказался Уюм. Или у него после взбучки, устроенной на острове при нашей встрече, на меня условный рефлекс выработался, или просто реакции была неплохая, но, даже не подумав сопротивляться или словесно выразить свой протест, он молча сиганул за борт.

Ничего страшного — движущегося под парусом корабля ему не догнать.

Минус четыре.

Никогда не понимал особенностей здешнего кораблестроения. Какой смысл делать площадку для рулевых так высоко, если лопасти весел находятся внизу? Или я в чем-то дурак, или они тупые.

Зато теперь мой прыжок с высоты площадки на палубу выглядел со стороны, наверное, эффектно. Приземлился я между дверьми в кубрик и капитанскую каюту. Вторую как раз начал открывать кто-то очень быстро соображающий. В наказание за шустрость крест-накрест расписался на его загорелой спине, с кажущейся ленью отступил на шаг, перед самым носом пропустив несущуюся рукоять лебедки. Другой ее конец находился в руках боцмана, ставшего следующей жертвой: почти срубленная голова свесилась на пласте неповрежденного мяса.

Минус шесть.

День был ветреный и солнечный, задействованная на вахте команда как раз возилась с парусами, отдыхающие развалились на палубе, предпочтя ее духоте кубрика.

Для начала я рубанул оттяжку гика, благо до нее было рукой подать. Низко расположенная подвижная рея, увлекаемая вздувшимся парусом, весело пронеслась над палубой, сшибая с ног тех, кто не успел пригнуться или увернуться. Следом за ней несся уже я и неприятностей принес куда больше.

У матросов были ножи, но никто даже не попытался меня пырнуть. Все до единого будто тупые бараны старались обойти свалившуюся беду стороной, чтобы помчаться дальше по направлению к каюте капитана. А я никого не пропустил.

Неполная минута резни — и на палубе осталось еще шесть тел.

Минус двенадцать.

Один хитрюга вскарабкался по вантам, наивно рассчитывая отсидеться в вышине. Я попросту перерубил ванты, отчего его, повисшего на обрывках, приложило о мачту. Приложило хорошо — от удара пальцы разжались, он с криком полетел вниз. Я поймал его на саблю в полете, успев освободить лезвие до падения. На палубу шлепнулось обливающееся кровью тело.

Минус тринадцать.

Обернулся. Один все же добрался до каюты капитана и выходил сейчас из нее, сжимая в руке копье. Кобо — старый знакомец.

Моряк размахнулся, собираясь швырнуть свое оружие. Я ответил тем же, но куда быстрее. Нож, со свистом преодолев разделяющее нас расстояние, по рукоять вошел в грудь.

Прости, Кобо, но в кабак мы с тобой не пойдем. И продажные женщины тоже отменяются.

Минус четырнадцать.

Раненые, должно быть, в кубрике затаились, как и струсившие. Ничего — ими можно заняться чуть позже, и даже не своими руками. Потери команды таковы, что «Альбатрос» можно считать захваченным. Остались последние штрихи. Для начала схожу в каюту капитана, а потом…

Уже спускаясь по лестнице на гребную палубу, я подвергся нападению надсмотрщика. Помимо плетки, ему ничего не доверяли, во избежание захвата оружия рабами, так что ему оставалось лишь от души меня стегануть. Я даже не стал саблю лишний раз марать, а попросту толкнул его на лавки с невольниками:

— Держите, ребята, он ваш.

Некоторые в неволе тупеют, но не все. Эти сразу суть ухватили и добычи тоже не упустили. Кто-то со звоном набросил на грязную шею цепь, другой начал рвать щеку, к празднику потянулись соседи.

Минус пятнадцать — этого не выпустят.

Не став тратить времени на зрелища, я подошел к гребцу, которого давно подметил. Чернобородый, тощий, высокий. Чем-то неуловимо напоминает епископа Конфидуса. Чувствуется твердый характер и отсутствие боязни крови. И похоже, у остальных он пользуется авторитетом. Это с ним мы чаще всего перемигивались.

Сейчас он не подмигивал, но смотрел на меня не отрываясь. Молча подойдя, я прихваченным из каюты капитана топором в несколько ударов перерубил рукоять его весла, спросил:

— Звать как?

— Норп.

Протянул ему топор:

— Сумеешь освободиться?

— А то, — уверенно ответил невольник. — Кто будешь?

— Я страж Межгорья, зовут меня Дан.

— Так это тебя вонючки вчера весь день искали?

— Меня.

— Вижу, что нашли.

— Да, удачно получилось. Но рядом идет второй корабль.

— Знаю. «Рыжий пес».

— Надо освободить всех и с ним разобраться.

— Еще топоры есть? Одним долго возиться придется.

— Я принесу.

В последнее время я что-то зачастил проваливаться в небытие, поэтому, наверное, в себя пришел мгновенно. Но понял, что в реальном мире времени прошло куда больше, потому как ни моря, ни перевернувшихся кораблей рядом не наблюдалось.

Я находился в крошечной каморке, очень похожей на те, где держат рабынь. В этой было окошко, сейчас приоткрытое, в него заглядывали солнечные лучи, хорошо освещая противоположную стену. Судя по их перемещениям, было понятно, что я действительно на корабле и волнение за бортом незначительное.

К кому на этот раз я в плен попал? И что было после моего неудачного прыжка?

Отвечать на невысказанные вопросы никто не торопился.

Изучив каморку, я убедился, что лежал не на досках, а на тонком, видавшем виды тюфяке. По местным меркам чуть ли не роскошь, так что обращались со мной хорошо. На бедре и левой руке — повязки с проступившими пятнами крови. Сорвал обе, обнаружив под ними лишь розоватые участки на месте ран. Смертельно хотелось пить, и я решил постучать в люк. Вдруг надсмотрщики смилостивятся настолько, что принесут кружечку, а то и больше. Заодно и пойму, к кому попал.

Постучал в люк. Никто не отреагировал. Стукнул сильнее и увидел, что крышка люка сильно подпрыгнула. Толкнул ее. Так и есть — не заперта.

Забыли щеколду задвинуть? Бывает и такое. Но в плен я теперь верил куда меньше, чем поначалу.

Выбрался наверх, оказавшись в узком коридорчике, где дальше виднелось два похожих люка. Система как на «Черном альбатросе». В удачном рейсе удобно разделять многочисленный живой товар. Хоть и девушки, а все равно хлопот от них может прибавиться, если одной кучкой держать.

Выбравшись на палубу, я прищурился от яркого света, но даже крох увиденного хватило, чтобы опознать судно. «Рыжий пес» — наш трофей. Получается, никто не брал меня в плен, просто для проживания почему-то выделили место в рабской клетушке.

Корабль стоял на якоре возле берега острова, как две капли воды похожего на тот, где мы запасались водой. Его новые владельцы сидели и лежали в тени под бортом или за частично поднятым малым парусом, превращенным в подобие тента. Их занятие можно было полностью описать одним словом: безделье. При виде меня некоторые оживились, но никто даже не подумал подняться на ноги.

Сверху прогудели смутно знакомым голосом:

— Приветствую, страж.

Обернувшись, я увидел на рулевой площадке Норпа. Бывший невольник приоделся и обвешался оружием с ног до головы. Видно было, что такие игрушки ему привычны, и выглядел он весьма опасным человеком.

Кивнув ему, я спросил:

— Где женщина?

— Не переживай за нее. Посмотри за парусом, отсюда не увидишь.

Я решил показать Норпу, что доверяю ему, и не помчался, выпучив глаза, разыскивать Нью. Свежо воспоминание о том, что произошло последний раз при таких же обстоятельствах.

Вместо этого поинтересовался:

— Почему стоим?

— Никто не знает, куда плыть.

— А что тут знать? Север найти не можете?

— Так и делали, но уткнулись в бесконечную мель, чудом не засели, повезло, что в последний момент ветер сменился.

— Как обстановка? Сколько времени я был без сознания? Что происходило?

— Ты вчера ударился. «Альбатрос» утонул. Наших осталось двадцать на ногах, шестерых сильно потрепало в бою, двоих убили сразу. Ночью еще один умер, но на «Псе» освободили двадцать семь душ, так что всего нас теперь получается пятьдесят два, и еще ты и твоя женщина. Ребята все с понятиями, разве что нашлась пара баламутов, но я их мигом приструнил. Веслами работать все могут, а вот дальше никто и ничего. Уходя от мелей, нашли этот остров, думали, вода здесь найдется. Воды нет, да и набирать ее трудно будет, если найдем. Потом несколько сволочей с «Пса» за борт сиганули, в неразберихе отвязали лодку, что за ним волочилась, и дали деру. Мы пока поняли это, пока кинулись, они далеко умчаться успели. Ветер помогал свиноедам: под парусом шли. Вот и все дела.

Глядел, как подтягиваются любопытные невольники, жадно прислушиваясь к нашему разговору, и меня слегка осенило:

— Норп, да вы никак ждали, когда я очнусь и укажу куда идти?

— Не без того. Ты ведь страж, а вы, по слухам, народ соображающий.

— Карта есть?

— Карта?

— Бумаги с изображениями берегов, островов и прочего?

— У капитана в каюте какие-то рисунки были. Но не знаю что, грамотных нет, чтобы объяснить. Мы тебя хотели там разместить, но твоя женщина была против. Сказала, что там сильно грязно.

Кстати о «моих женщинах»: надо все же ее проведать.

— Сейчас вернусь, — сказал я Норпу и направился в сторону паруса, на манер ширмы скрывающего носовую часть корабля.

Интересно, чем там Нью занимается.

Нью занималась благородным делом: возилась с раненым невольником, перевязывая ему пробитое копьем плечо какими-то сомнительной чистоты тряпками.

— Добрый день, — вежливо поздоровался я с ее спиной.

Девушка чуть не подпрыгнула, обернулась, продемонстрировав в высшей степени удивленное личико:

— Дан?! Ты встал?! Ты же ранен, тебе лежать надо!

— Со мной все в порядке, на нас, стражах, все мгновенно зарастает.

В доказательство я показал розовое пятно на левой руке.

Изумившись еще больше, Нью выдохнула:

— Ты должен это объяснить!

— Забыла, что с ногой моей было? Привыкай, у меня почти всегда так. Ладно, перевязывай этого бедолагу, а то он уже зубами скрипит от твоих бурных телодвижений.

— Дан, но я не врач! Здесь вообще никто ничего не понимает во врачебном деле! У нас человек от ран умер из-за этого!

— Ну первую помощь оказывать тебя учили, вот и вспоминай. Да и пора начать привыкать к крови, здесь без этого никак.

Женщин на корабле не терпят вовсе не по причине суеверий, а потому что в мужском коллективе, запертом на ограниченном пространстве, они почти неизбежно выступают зародышами очагов напряжения. Здесь, похоже, до этого дойти еще не успело, по крайней мере, толпы обожателей вокруг лакомого кусочка не вились.

Хотя какие тут могут быть обожатели? Просиди несколько месяцев за веслом по уши в дерьме, и на тебя даже последняя уродина смотреть не станет. Да и тебе они будут совсем неинтересны, пока не отъешься как следует и не перестанешь вздрагивать от постоянного ожидания свиста плетки.

В общем, опасной анархии на взбунтовавшемся корабле не наблюдалось. Матросы хоть и бездельничают, но винить их за это нельзя. Палуба чиста, жертв и разрушений не видать.

Да и безделье можно простить: сил набираются после долгого рабства.

А еще я заметил, что пара крепких ребят, обвешанных оружием не хуже чем Норп, расположилась возле дверей на камбуз. Оттуда легко контролируются проходы к клеткам рабов, кубрику и каютам. Стратегическая позиция. Видимо, они — одна из причин порядка на судне.

Пройдя мимо этой парочки, я кивнул подошедшему Норпу.

— Теперь заглянем к капитану, — и открывая дверь, спросил: — Что за ребята у камбуза трутся?

— Один из наемников, Окса, второй — с Бакая, жаль, что туповат и в корабельном деле смыслит меньше, чем я. Зато оба надежные парни, и каждый троих стоит.

Застыв на пороге каюты, я понял, что имела в виду Нью, когда отказалась меня здесь укладывать под предлогом антисанитарии. Беспомощные и слабохарактерные члены команды «Пса» почему-то решили, что это хорошее убежище. Тут их всех и прикончили, вероятнее всего, изрубив топорами. Судя по пролитой крови, здесь нашли смерть не один и не два человека. Забрызганы были стены и даже потолок, а пол залило чуть ли не от стенки до стенки.

И впрямь грязновато.

Помимо людей, попавшихся под руку, бунтовщики не пожалели и мебель. Шкаф разнесен чуть ли не в щепки, полки сметены, клетка с какой-то певчей пичугой сломана, а от ни в чем не виноватой пернатой остался заскорузлый от крови комок перьев.

Повеселились ребятишки…

— Вот бумаги и вот, — протянул Норп пару потрепанных пергаментов.

Разворачивая первый, я спросил:

— Почему здесь никто не поселился?

— Я подумал, что раз каюта капитана, то и жить в ней должен только капитан.

— Сам, значит, на его роль не метишь?

— Да я даже читать не умею, какой из меня капитан? Смеешься? Да и кто я, а кто ты. Ребята бы такого не поняли. Уж очень они благодарны за то, что ты сделал для них.

— Услуга была взаимная.

— Так-то оно, может, и так, но все равно надоело гнить в трюме.

Отбросил бесполезный пергамент. Там столбцами шли непонятные цифры. Возможно, записи сделок или финансовые расчеты. И то и другое мне сейчас совсем не интересно.

Занялся следующим, спросив о другом:

— Сам-то откуда?

— До того, как на весло попал, два года состоял в дружине Генсбоя. Это один из речных герцогов: мелкий, но гонору, как в императоре.

Мне это почти ничего не говорило, но уточнять не стал.

— А на весло как попал?

— Пошли в проливы за чужим золотом, а нарвались на три галеры свиноедов. Герцог ушел, а наше корыто за ним не угналось: уж слишком днище старое и нечищенное давно. Обросло, как мхом, где уж тут разогнаться. Хотели бой им дать такой, чтобы запомнили, но те пульнули пару раз огнем и пообещали, что всех зажарят, если не бросим оружие и бронь.

— Понятно.

— Ты нашел свою карту?

— Да, это карта.

— А как ты понимаешь, что здесь нарисовано?

— Пока что никак, надо сориентироваться…

— Что?

— Видишь все это пространство, усеянное согнутыми черточками? Будто чайки вдали летят.

— Эти закорючки не очень-то на чаек похожи.

— Напряги воображение. А можешь и не напрягать. Они обозначают все это море.

— Как это?

— Представь, что ты птица и взлетел высоко-высоко. Наш корабль будто становится все меньше и меньше, ведь он удаляется. Понимаешь?

— Ну да.

— Так вот: уменьшается не только корабль, но и все предметы. Даже самые громадные. И море в том числе. Вот когда оно станет таким маленьким, что его можно будет поместить на пергамент, получится такой рисунок.

— Это получается, демы умеют летать в такую высь?!

— Нет.

— А как тогда?

— Для начала тебе надо грамоте выучиться, иначе не объяснишь, — выкрутился я, так как подозревал, что уйдет не один час на разжевывание, и не факт, что меня поймут.

Карта была, конечно, та еще. Примитив похуже, чем у Саеда. Но куда лучше, чем та, первая, которую я обнаружил в сундуке павшего сэра Флориса. Ее вообще к картам можно было отнести разве что в шутку.

Хорошо, что на этой были достаточно точно обозначены южные земли. Ориентируясь на них, я быстро обнаружил подозрительный знак — спираль, окружающую разломанный пополам кораблик. Восточнее обозначался небольшой остров с изображением пары деревьев и чего-то похожего на ручей, текущий с востока на запад. Решив, что это, скорее всего, та самая Прорва, загадочным образом притягивающая к себе все, что плавает, а рядом с ней клочок суши, на котором я робинзонил вместе с Нью, стал пытаться понять, куда же нас отнесло от него во время плавания «Альбатроса».

И опять удача. Контрабандисты, очевидно, использовали одни и те же любимые стоянки, обозначая их с особой тщательностью. Я легко нашел остров, на котором они меня гоняли. Здесь в бухте было нарисовано сразу три кораблика. Возможно, таким образом показывали важность этого места и то, как часто здесь устраивают рандеву.

Сильно удалиться от него мы не могли, но и рассчитывать, что я найду островок, возле которого мы сейчас стоим, глупо. Здешнее море очень богато на подобные клочки суши. Учитывая, что неведомые картографы полностью игнорировали масштаб, им бы банально не хватило места даже четверть нанести, потому львиную долю игнорировали.

А вот мель была обозначена, правда с нечеткими границами. И пояснение имелось, что границы нечеткие не по вине составителя, а потому как меняются от шторма к шторму, и потому подходить сюда не следует, если дороги жизнь и корабль.

По сути, мели эти подступали почти к самому берегу, оставляя возле него лишь неширокий проход. Соваться через них напрямик даже с отличной командой — опасное дело, а с неопытной — верная гибель. Остается обойти западнее или восточнее. Мне, конечно, больше по душе восточный вариант, потому что там Межгорье, но море не суша, тут направление иногда выбираешь не ты.

— Норп, ветер какой сейчас?

— Западный. И вчера западный был.

— Попробуем пойти на восток и там обогнем эти мели. Потом развернемся на запад, пойдем между мелями и берегом. Если непогода, переждем ее на берегу. И отдаляться от него не станем. Так безопаснее.

— А что там за берег?

— Ратгул, Босах, Кеснийские камни.

— Плохо…

— Ты там бывал?

— Нет. Но я полтора года здесь веслом ворочал, много чего слышал. Иногда гребцы появляются знающие, иногда свиноеды разговорчивыми становятся, особенно если подопьют. Все те места, о которых ты сказал, лежат на восток от Межгорья.

— Так и есть.

— Горы там высокие к самой воде подступают. Земли хорошей, почитай, нет, лишь клочки мелкие. Честному человеку на них не прокормиться. И вообще не прожить ему, потому как морем часто лихой люд ходит, и все берегов придерживаются. Потому и нет там честных. А нечестные логова любят устраивать, бухточек удобных там немало для темных делишек имеется. Пропадем мы там, как цыплята в похлебке.

— Если обходить мели с запада, придется против ветра идти.

— Ничего, гребцов у нас теперь много. Будем подменивать друг друга, как-нибудь с божьей помощью доплетемся.

Глядя на карту, я покачал головой:

— Пишут, что к востоку камней много. Там знакомый матиец корабль потерял, а он капитан не чета мне. Трудно придется.

— Решать тебе, но я бы лучше рискнул. Можно днем идти, а на ночь останавливаться. Если море мелкое, то якоря бросать будем. Тогда камни не так страшны, ведь главная опасность в темноте.

— Говоришь, не моряк, а рассуждаешь как они.

— Ну так полтора года на весле… И еще одно сказать тебе хочу. При нас свиноеды говорят о своем не стесняясь. Слышал я, что за Кеснийскими камнями погань объявилась. Та самая, что Бакай без людей оставила. Перевезли их демы за море, и теперь там набег. Кто-то улепетывает, кто-то в замке засел, кто-то армию собирает. Как всегда при набеге, суматохи лишней много. А при этом кому какое дело, куда невесты выкупленные подевались. Понимаешь?

— Понимаю. Что-то я от этих слышал… В мутной воде легче рыбку ловить?

— Хорошо сказал. Чудно как-то, но хорошо. Да, рабами торговать проще выходит в такую пору. К тому же можно и бесплатно кое-что урвать. Старика помнишь, который на «Альбатросе» был?

— Ну?

— Зачем дряхлый старик на корабле? Я вот подумал и понял, что непрост он был. «Говорящий с тьмой», вот он кто. Ты понимаешь, о чем я, хотя у них много названий.

— Ты о том, что его взяли договариваться с тварями, чтобы они не трогали контрабандистов?

— Ну да. Иначе зачем такой дед им нужен был?

— А помоложе не могли найти?

— Те, кто помоложе, при отах все и при других делах, куда важнее, где и перепадет им куда больше, чем у работорговцев. А этого по возрасту уже на серьезные дела не брали, вот он и согласился с вонючками сходить.

— Очень может быть, что ты прав…

— И еще одно не сказал тебе. «Альбатрос» на дне, «Пес» теперь наш. Но свиноеды говорили, что кораблей у них будет пять. Откуда еще три? А оттуда: еще одна шайка согласилась со Шнерхами сходить. У них замысел — налететь на одну деревню. Взять там бесплатно рабов отборных. Уж не знаю, что за деревня такая и почему они думали, что погань до нее раньше не доберется и все получится, но уверенность была в их словах.

— И ты боишься нарваться на эти корабли, если пойдем к востоку?

— Можешь смеяться над моей трусостью, но это так. Я больше не хочу попадать к ним на весло. Лучше уж смерть принять от воды, если разобьем корабль.

— Даже не думаю смеяться. Я тебя понимаю. Но море огромное, встретиться в нем трудно.

— Они будут у берегов где-то, и нам тех мест не миновать. И не так много кораблей в этих краях осмеливается ходить. Все на виду. Вот и мы на виду окажемся. Я знаю Шнерхов, и старого, и молодого: оба людишки дрянь и слабаки. А этих, с кем они хотели пойти, не знаю. Но промеж себя вонючки поговаривали о них с опаской. Вот и думай дальше сам.

— Да уговорил уже, пойдем на запад.

Поспать я толком не успел. Проснулся даже не от заметно усилившейся качки, а от пронзительных завываний ветра за приоткрытым окошком. Пусть корабль отмыли, но все равно запах нечистот въелся в каждую доску и сдаваться не собирался, так что вентиляцией не пренебрегали.

Ладно окошко — это еще ерунда. Ведь сейчас открыты все люки и двери, а это уже серьезное покушение на стойкость корпуса перед непогодой.

Поднявшись, я посмотрел на спящую у противоположной стены Нью. Ей, похоже, ни качка, ни ветер не мешали.

Сон честного человека.

Ухватил раскачивающийся фонарь, потушил. На случай усиления волнения лучше избавиться от всех источников огня.

Тихо, стараясь не разбудить девушку, поднялся по лестнице, осторожно прикрыл за собой люк, как перед этим окошко.

Итак: первые меры по приведению судна в штормовую готовность приняты. Теперь осталось закрыть остальное и озадачить вахтенных.

Дверь на палубу оказалась закрыта, и ее едва из рук не вырвало, когда опустил ручку. Ветер усиливался на глазах, горизонт почти непрерывно светился от разрядов далеких молний. Да мы же идем прямиком навстречу буре! Волны пока не успели подняться, но, судя по специфическому шуму, издаваемому срывающимися под напором воздушной стихии пенными барашками, их недолго осталось ждать. Дождя еще не было, но ветер был пропитан тем свежим влажным духом, который предшествует грозе.

Прикрыв за собой дверь, я направился к рулевым. Помимо них на площадке обнаружил Норпа. Вожак рабов был мрачнее, чем надвигающаяся буря, и неотрывно всматривался в пылающий горизонт впереди по курсу.

— Норп, буря начинается.

— Вижу.

— Почему меня не предупредили? Или только заметили?

— Не только. Но тебе надо отдыхать после тех ран.

— Забудь про раны.

— Тебе не стоит волноваться, мы готовы к шторму.

— А почему не задраены люки?

— Забыл, сейчас пошлю людей.

— Люки чепуха, их задраить недолго, и нам это не помешает. Но придется закрыть весельные отверстия.

— Но ведь тогда мы не сможем грести.

— Останутся два рулевых весла, вот на них и будем держаться.

— Нас понесет на восток.

— Зато не утонем. Знаешь, сколько воды примет корабль при большой волне, пришедшейся в борт, где все открыто? Никакие помпы не успеют откачать. Или Шнерх поступал иначе?

— В сильные шторма мы не попадали. Он заранее за островами укрывался.

— Эх… надо было его пощадить, он был бы полезен…

— Справимся и без вонючих свиноедов.

— Буря будет, похоже, очень серьезной. Надо поставить штормовой парус.

— Это зачем?

— Специальный парус на носу. Я слышал, что его положено ставить. Тогда корабль не разворачивает бортом к волнам.

— А если развернет?

— Опрокинет, как «Альбатрос», если волна очень большая. А те, что поменьше, будут расшатывать борт, между досками начнут образовываться течи.

— С парусом нас понесет на восток еще быстрее.

— Я знаю, что тебе туда не хочется, но между дном морским и востоком что выберешь?

— Да понял я, понял… Но у нас нет никого, кто умеет ставить паруса. И где этот штормовой?

— Я помогу.

Можно было все это Норпу не объяснять, а просто приказать. Он бы подчинился, не выказав неудовольствия. Но этот невольник резко выделялся из общей массы любознательностью, смекалкой и организационными способностями. Глупо превращать такого «нестандартного сотрудника» в слепого исполнителя. Пусть знает, что и зачем делается, вдруг ему придется принимать быстрое решение в критической ситуации. Это лучше получается, если имеешь представление о происходящем, вникнув хоть немного в каждую мелочь.

Паруса я никогда в жизни не ставил. Имел лишь теоретические представления, базирующиеся на «лекциях» Саеда и наблюдениях за работой матросов на разных кораблях. Честно говоря, больше всего помогли контрабандисты: «Альбатрос» пользовался преимущественно ветровыми движителями. Бывшие галеры демов такой сложной оснасткой похвастаться не могли. Даже мачты на них были невысокими и съемными.

Может, мы где-то что-то не такими узлами вязали — не знаю. Но результат я признал удовлетворительным — узкий треугольный парус поставили, отделавшись лишь одним сорванным ногтем у зазевавшегося невольника. Ветер, мягко говоря, свежий, очень уж нам мешал.

Через минуту после того, как мы закончили возню, обрушился ливень. Такой, что даже молний через потоки воды разглядеть не получалось, и раскаты грома доносились приглушенными и какими-то необычными.

Чуть ли не на ощупь добрался до рулевой площадки, перекрикивая шум бури, заорал в ухо Норпу:

— Меняй рулевых каждый час!

— А как я узнаю, что час прошел?!

У Шнерха были песочные часы, но где же их теперь искать?!

— Как увидишь, что люди вымотались, сразу меняй! На рулях нужны свежие! Понял?!

— Да! Уходи вниз! Я присмотрю!

— Нет! Ты спустись в кубрик, там были плащи навощенные для непогоды и шляпы высокие, острые наверху, с них вода сама стекает! Отдохни и переоденься в это, затем поднимайся!

— Сперва ты!

— Нет! Я тут опытнее всех вас, хоть и плохой моряк! Надо посмотреть, все ли нормально будет! Если так, тогда уйду!

Норп кивнул, пошел вниз. Я, крепко держась за штормовой леер, передвинулся к углу площадки, начал наблюдать за ходом судна. Наверное, это удобнее делать с носа, но там не было под рукой рулевых, готовых немедленно отреагировать на приказ.

На первый взгляд «Пес» шел перпендикулярно волнам, равномерно взбираясь на их гребни. Некоторые рысканья имели место не из-за управления кораблем, а из-за сложного поведения поверхности моря. Ветер хоть и казался изменчивым, но направления не менял.

Но я все же начал побаиваться. В таких штормах мне никогда не доводилось бывать. Даже та буря, из-за которой весь мой флот переболел морской болезнью, а сам я в результате оказался посреди моря в обнимку с бревном, и близко не стояла с этим кошмаром.

Самое неприятное, что все только начиналось. Вода уже перекатывалась через палубу — волны заливали шпигаты. Скоро они начнут перехлестывать через борта, и тогда мы узнаем, сколько щелей в корпусе «Рыжего пса».

И еще я вспомнил, что не проверил состояние помп, а это вот-вот станет жизненно важным.

Ветер усилился до скоростей, когда каждый натянутый канат, каждая щель и даже рукояти рулевых весел превратились в свистки, насвистывающие разные мелодии. Эти звуки в сочетании с шумом ливня почти заглушали грохот волн.

Я нахожусь на деревянном неказистом суденышке размером с прогулочный теплоход посреди бури, которая в этих краях далеко не каждый год бывает.

Повезло…

Норп появился, казалось, спустя вечность. Хотя вряд ли прошло больше получаса. В островерхой войлочной шляпе, закутанный в плащ от шеи до пяток, он был похож на классическую ведьму. Только метлы не хватало для законченности образа.

— Дан, уходи вниз!

— Держи корабль на курсе! Видишь, какие волны?! Если развернет, мы долго мучиться не будем!

— Да понял я! Понял!

— Вода внизу есть?!

— В балласте полно, но ее уже откачивают!

— Схожу проверю, как там помпы!

— А что там проверять?! Если с помпами все плохо, то мы до утра не продержимся! В этом вонючем корыте щелей куда больше, чем честных досок!

На четырех помпах работали восемь человек. Рядом, на гребных скамьях, отдыхала смена. Наверху было холодно от ветра и ливня, а здесь жарко и одуряюще влажно. Тела невольников лоснились от пота, лица застыли в гримасе въевшейся усталости.

Помпы работали непрерывно, но через решетки, перекрывающие балластный отсек, было видно, что вода не исчезала. А если оглядеться, можно было заметить тончайшие ручейки, сочащиеся по бортам тут и там. Обшивка корабля будто плакала, избиваемая волнами.

Высказав несколько ободряющих слов и всем своим видом показывая, что опасаться нечего, я пошел к себе в клетушку, потому что долго находиться среди этих людей, изображая вовсе не то, что испытываю, не сумел бы.

Нью не спала. Я не успел спуститься, как она затараторила из темноты:

— Что происходит? Что там?

— Ничего страшного. Простой шторм.

— Ничего страшного?! Это же шторм!

— Мы в море, а здесь такое случается. Поболтает немного — и прекратится.

— Ты как-то странно это говоришь.

— Мы не тонем, если ты это имеешь в виду.

— Спасибо. Утешил. Я уже тонула один раз с кораблем вместе. Больше не хочу. Знал бы ты, как это было приятно. Чудом не запаниковала, и повезло, что не толстая, сумела выплыть через окошко. Просто ужасно, как боялась застрять.

— Догадываюсь…

— С нами правда все хорошо?

— Конечно, — как можно более естественно заверил я.

— А почему тогда корабль трещит?

— Так ведь волны большие. Когда корабль через них перекатывается, нос, корма или то и другое поочередно провисают. Отсюда возникают напряжения в корпусе, и ты слышишь эти звуки.

— И тебя это не волнует?!

— Так и должно быть. Он и в спокойную погоду потрескивает на малых волнах, просто гораздо тише.

— И не развалится?

— Если верить карте, здесь рифов быть не должно. А нам только они опасны.

— Ты же говорил, что не представляешь, где мы находимся?

— Ну приблизительно-то понять можно.

Я не стал объяснять девушке, что опасностей стоит ждать не только от них. Напряжения, возникающие в корпусе, вызывают деформации. Они упругие, то есть не приводят к разрыву элементов конструкции, но, учитывая, что в отличие от цельнометаллических судов набор у «Пса» состоит из множества деталей, разными способами соединенных, идет процесс расшатывания. Щели между досками, тщательно законопаченные, приоткрываются, порционно пропуская воду, волны, раз за разом перекатываясь через палубу, тоже потихоньку пробивают себе дорогу даже при тщательно закрытых люках.

«Рыжий пес» сейчас обливался солеными слезами. Скатываясь вниз, они сливались в тонкие ручейки, добирались до балластного отсека, откуда их откачивали помпами. Чем сильнее сила волн, тем больше приток воды. Если команда не сможет с ним справиться, судно примет столько лишнего груза, что не сможет держаться на поверхности.

Есть и другие способы нас похоронить. К примеру, большая волна может попросту накрыть судно, задавить своей мощью. Или швырнуть вниз с такой силой, что не выдержит корпус, и тогда мы получим уже не течь, а настоящий водопад, который зальет трюм если не за секунды, то за считаные минуты.

Не зря Шнерх заранее прятался при первых признаках бури. Море богато островами, и он этого никогда не забывал. И мы бы сейчас могли укрываться, не пойди на запад, бросив якорную стоянку.

Но кто же знал. А где сейчас искать другой остров, никто на «Рыжем псе» не представляет.

Те еще морячки собрались…

В крышку люка осторожно постучали. Мгновенно проснувшись, я первым делом положил руку на рукоятку сабли, вторым произнес:

— Кто там?

Люк приоткрылся, и голосом Шнейга, подвизавшегося у меня на роли то ли слуги, то ли еще кого, пробормотали:

— Норп велел передать, что ветер будто бы совсем стих и волна успокаивается.

— Скажи ему, что я сейчас поднимусь.

— Шторма больше нет? — сонно спросила Нью.

— Похоже на то.

— Но шатает ведь.

— Это ты качку так обозвала? Ай-я-яй! И еще выдавала себя за морского офицера. Как не стыдно.

— Очень смешно…

— Море еще не успокоилось. Волны ерунда, все зло в ветре.

Норп расхаживал по палубе, будто что-то выискивая. Увидев меня, он кивнул в сторону борта:

— Ветер стихает, волна тоже.

— Вижу, — сказал я, оглядываясь.

Куда ни кинь взор, всюду темная поверхность потревоженного бурей моря. Но волнение хоть и приличное, до опасного ему уже очень далеко. Ни признаков островов, ни рифов, ничто не выделяется. Все однородно.

— Можно разворачиваться на запад, — продолжил любимую песню Норп.

Мне эта затея не нравилась, и я объяснил почему:

— Представляешь, сколько придется идти? Нас почти два дня несло в обратном направлении с хорошей скоростью. На веслах это расстояние придется идти неделю. Даже больше, если ветер не изменит направления. И пресной воды у нас как раз на неделю осталось. Зато соленой хоть залейся: корпус протекает в сотне мест, помпы работают без перерывов. Надо срочно отремонтироваться и залить бочки.

— Найдем остров.

— С этой картой трудно даже берег моря найти, а об островах не мечтай.

— Плохо. Сколько дней нам потребуется, чтобы добраться до берега?

— Неизвестно. Ветер ведь не точно на восток дул, а немного менял направление время от времени. Мы можем сейчас быть где угодно: на краю мелей, за ними, или даже перед проливами.

— Но у тебя ведь есть карта.

— И что с того? Море везде одинаковое. Надо ориентиры какие-нибудь, чтобы привязаться. Те же рифы, мели, острова.

А еще лучше спутниковый навигатор или хотя бы секстант и точный хронометр, но говорить этого Норпу я, конечно, не стал.

Тот, заметно разочаровавшись в моих штурманских способностях, приуныл:

— Так что мы будем делать?

— Лучший выход — это болтаться в море, пока волнение не стихнет, а затем попробуем пойти на север.

— Прямиком к мелям?

— Нас, скорее всего, унесло восточнее них, так что не наткнемся. А если не так, то днем в спокойную погоду заметим их и развернемся.

— Значит, ночью лучше стоять?

— Да, в темноте двигаться не будем.

— И что потом? На севере?

— Водой запасемся, корпус проконопатим, где сможем, а дальше видно будет.

— Ты думаешь все же пойти на запад вдоль берега?

— Я этого не хочу. Если все будет хорошо, вернемся в море, обойдем мели южнее, а там уж до Межгорья недалеко. Лишь бы погода опять не испортилась.

— И каково там, в твоем Межгорье? Я слышал, что от тварей не протолкнуться.

— Как ты мог это слышать, если сидел на скамье гребцов?

— От новеньких. Так мы узнаем, что в мире происходит.

— В Межгорье не так все плохо. Погани нет, считай, но и людей мало. Зато земли бери сколько хочешь. Крестьяне на несколько лет освобождены от налогов, продукты у них только за деньги берут. И воины хорошие нужны. Те, кто порасторопнее, могут даже замок свой получить. Там теперь пустых хватает.

— Тебя послушать, так не Межгорье, а прямо рай какой-то.

— Не рай… всякое бывает. Но уж не хуже, чем в том же Ортаре. А во многом даже лучше.

— Не был я никогда в Ортаре.

— Не думаю, что он сильно отличается от того герцогства, где ты служил.

— И я не думаю. Была даже когда-то мысль в Ортар податься. Кенгуду постоянно нужны солдаты. Мрут они у него огромными толпами, однако и платит хорошо.

— Война у него с поганью, которая от побережья идет.

— Знаю. И еще имперцы у него оттяпали выход к Веге, загребли под себя всю торговлю между верховьями и низом. Наверное, мечтает вернуть свои земли.

— Не знаю, о чем он мечтает, я никогда с ним не встречался.

— А как же он тебе Межгорье доверил? Как же оммаж?[8]

— Мать его постаралась. Королева. Все делалось в спешке, обошлись без лишних церемоний.

— То есть ты не давал клятвы?!

— Можно сказать и так.

— Но это неправильно! Так не бывает! Твои права могут оспорить!

— Да кто оспаривать будет?

— Всегда найдутся охочие до чужого добра.

— Говорю же: спешили очень. У нас проблемы возникли с карающими. Вот королева и проделала все быстро.

— Слышал я, в молодости она той еще штучкой была. Интересной и не слишком строгой. Поговаривают даже, что Кенгуд нынешний не совсем от прежнего получился, а очень похож на одного смазливого баронишку, который при дворе в те времена ошивался. Рога у короля отросли такие, что ему даже в двустворчатые двери приходилось боком проходить, — все об этом знали.

— Я тоже разное слышал, но ничего сказать не могу, свечки там не держал.

— Где — там?

— Ну в опочивальне королевы, возле ложа.

Норп хохотнул:

— Смешные ты иногда вещи рассказываешь, страж. Не слышал такой шутки.

— Это еще что. Ты моего попугая не видел. Он тот еще весельчак.

— А где он?

— Не знаю. Надеюсь, в Межгорье уже с ним увижусь. Кстати, если надумаешь пойти служить к Кенгуду, спроси сначала у меня. У нас и платят серебром без задержек, и кормят не жалея, и не дохнут толпами, как у короля.

— А вообще воюете?

— Воюем. Зимой три оты к нам пришли на шести галерах.

— И что?

— Теперь у нас есть шесть галер.

— Это на них вы Альлабу разграбили, как мы слышали?

— На них. Там еще захватили, так что у нас уже целый флот.

— Добычу небось хорошую взяли?

— Еще не считали. Наших много освободили. Железный Мыс вообще безлюдей остался — всех подчистую вывезли.

— Это правильное дело, богоугодное.

— Да мы просто о своей выгоде не забывали. Людей в Межгорье мало, а там собрались лучшие мастера. У нас они пригодятся.

— Из рабов в рабы?

— Неволить никого не собираемся, и люди не дураки, думаю, большинство рады будут у нас остаться.

— Ну да. Ты умеешь уговаривать.

— Так ты согласен?

— На что?

— На Межгорье.

— А… Да тут и спрашивать нечего. Я раб вчерашний, ничего не имеющий. Меня карающие запрут в подвал на полгода и будут следить — вдруг что неладно. Закон у них такой.

— Слышал.

— Ты страж, ты не должен так делать.

— И не делаю. У меня погань попугай определяет.

— Ну так давай быстрей пойдем в твое Межгорье. Знал бы ты, как ноги по нормальной земле соскучились. Ненавижу море…

Край моря показался спустя пару часов после рассвета. Я не сразу это понял, но мгновенно насторожился, разглядев невысокую полоску еле заметной дымки у горизонта. На приближение непогоды это не походило, а вот на признаки суши — очень даже. Между мелями и проливами островов такого размера на карте не имелось. У этого пергамента были изъяны в виде неточностей, но крупных объектов составители не игнорировали.

Я приободрил команду, заявив, что берег недалеко.

А сам не очень успокоился. Даже когда сушу стало возможно разглядеть человеку с плохим зрением, я не мог понять, куда именно нас занесло. Какие-то холмы, долины между ними, гор, за которыми прячется мое графство, не видать, как и других бесспорных ориентиров.

Нью, пользуясь моментом, спешно училась читать и сейчас неотрывно смотрела на карту. Но, заметив, что я чернее тучи, поинтересовалась:

— Что случилось? Что-то не так?

— Я не пойму, где мы.

— Ну ничего страшного. Это ведь точно берег моря. Наберем воды и пойдем в твое Межгорье. Оно ведь не может быть слишком далеко.

— Кто знает…

— Ну если бы шторм занес нас далеко, мы бы не могли не видеть берегов проливов. Да и не прошли бы через них в бурю. Значит, мы все еще в большом море, а не в той луже, которая на востоке.

— Да я не о том. Видишь ли, политическая ситуация сейчас нехорошая. Погань и демы выбили людей с южного берега, затем со всех островов, кроме Матийского архипелага, и теперь атакуют север. На западе за Межгорьем побережье уже полностью безлюдно, здесь местами тоже разорено подчистую. Из других народ тоже бежит, неразбериха из-за этого сильная, власть почти ничего не может решить. Бандиты, мародеры, логова пиратских шаек, тайные базы демов — каша еще та образовалась. Солдаты местных армий, кстати, от этой публики мало чем отличаются, потому что шлют сюда, как правило, штрафников. Доходит до того, что пополнение из тюрем набирают. Сюда если соваться, так эскадрой, и пару сотен отборных воинов прихватить — не меньше. Очень нехорошие места.

— Ну воду хоть набрать здесь можно?

— Вода не дефицит — чай не пустыня.

— Ну так наберем и уйдем.

— Берег незнакомый, где брать, не знаем, ночью подойти не сможем, а днем нас видно издали. Может, и сейчас уже видят. Одинокий корабль с не слишком сильной командой. Мы — лакомая добыча. Нам надо побыстрее найти реку или бухту укромную, зайти туда, чтобы с моря не заметили, а то тут много разного отребья вдоль берега шляется. Вон между холмами видишь что-то вроде входа в залив?

— Не пойму… На залив не похоже. Чуть левее такое же — видишь?

— Может, река при впадении на два рукава разделилась? Хотя вокруг реки обычно заросли погуще, а я ничего подобного не вижу.

— По карте не понять.

— Да забудь ты о ней, такие мелочи там редко обозначают.

— Дан, тот остров, где мы стояли на якоре и где тебя… Ну… тебе они ногу… Он обозначен. Вот, наверное. Крестик с маленьким кружочком на нем.

— Знаю.

— На карте такие значки еще есть.

— Ага. В том числе и на том острове, где мы встретились. Они, похоже, таким знаком обозначают важные для них места.

— Я тоже так подумала. И посмотри на линию северного побережья. Здесь три таких значка. Один даже не на берегу, а на большой реке, в том месте, где в нее другая река впадает. Наверно, заходили туда зачем-то. Еще один в бухте узкой, почти в конце ее. Или залив. Не знаю точно, ведь масштаба нет.

— В описании сказано, что это бухта с высокими берегами.

— Вот третий еще. Между островом и побережьем, в узком проливе. И никаких других ориентиров нет. Что, если перед нами никакая не река, а остров неподалеку от берега? Тогда это не рукава речные, а входы в пролив.

— Ты хочешь сказать, что нас непонятно куда занесло бурей, затем мы вышли к побережью в случайно выбранной точке, надеясь сориентироваться, и первое, что увидели, — место, интересующее контрабандистов? Ни ты, ни я понятия не имеем, сколько здесь островов. Если верить карте, так чуть ли не один за другим идут. Сама хоть веришь в такое совпадение?

— Ну не знаю… Ты только посмотри: восточнее на карте холмы высокие показаны, густым лесом заросшие, западнее горы. Ни того, ни другого мы здесь не видим. Зато очень похоже на побережье с этим значком.

— Масштаба нет, сама же знаешь. Подобная местность может тянуться на сотню километров, а может, и больше.

— Согласна. Ну а вдруг то самое? Куда шли контрабандисты? И знаешь, очень даже возможно, что именно там у них место встречи с теми тремя кораблями из другой шайки. Посмотри внимательно: карта затаскана сильно, но этот значок выглядит совсем свежим. Его будто только что нанесли. Мне кажется, что это случилось перед самым плаванием, когда договаривались о месте встречи.

— Гм… Далеко идущее предположение, но с тем, что он свежий, согласен.

— И что делать будем?

— Ну… для начала не станем соваться в пролив, или реку, или что там окажется. Попробуем высадиться в сторонке, разведаем, выясним обстановку.

— Может, лучше отойти назад и выбрать другое место?

— Надо с Норпом поговорить… Хотя о чем там разговаривать? Ветер с западного на юго-западный меняется, небо затянуто сильно. Если к ночи не встанем на якорь, а при таких глубинах без подвернувшегося острова это не получится, то сильно рискуем. В темноте может дотащить до берега и посадить на камни.

— Веслами грести можно ночью против ветра.

— Куда? Компас здесь показывает куда угодно, но только не на стороны света. Не думаю, что ночью он станет работать правильно. Звезд при такой облачности не разглядеть, значит, и по ним не сориентируемся. На ветер смотреть? Да мы даже не заметим, если он изменится. Как ни крути, но для нас безопаснее всего, если засветло найдем стоянку.

— Не вижу я на берегу удобных мест, кроме этих заливов, или проливов, или не знаю что это такое.

— Пойду все же с Норпом поговорю.

— Ага. Сходи. Один ум хорошо, а полтора лучше.

— Чего это тебе Норп так не нравится?

— Я разве его имела в виду?

— Нью, не ехидничай. Тебе не идет.

— А ты не веди себя как последний дурак. Посмотри еще раз на карту и на этот знак. Все совпадает ведь. Нельзя нам здесь оставаться.

— Я еще раз говорю: таких островов здесь десятки или сотни. Шансы выйти именно к отмеченному, мягко говоря, низкие. А шансы встретить там остальные корабли их шайки еще ниже. Будешь и дальше панику разводить? Или у тебя есть информация, мне неизвестная?

— Информации нет. Но есть интуиция. И я ей верю.

— А я верю фактам. Пойду поговорю с Норпом.

Не было бури или даже самого захудалого шторма. Ну разве что волнение выше среднего, но все равно к серьезным его не отнести. Тем не менее из полусотни человек до суши добралось лишь тридцать пять.

Плавать никто не умел, приказ обзавестись индивидуальными спасательными средствами многие пропустили мимо ушей. Но и тем, кто не пропустил, тоже не всем это помогло. В итоге: треть команды на дне.

Как глупо…

Спасшийся народ выглядел потерянно. Стресс и все такое — неудивительно. И я знал, что надо как можно быстрее привести людей в чувство, а сделать это проще всего с помощью труда, пусть даже самого бессмысленного. И потому начал быстро озадачивать невольников ценными указаниями:

— Ты, ты и ты! Пройдитесь по берегу, вытащите из воды, все, что вынесло волнами. Ольб, ты, говорят, видишь как орел? Ну так сходи на тот бугор и посмотри с него, куда нас занесло. Только не задерживайся, быстрее возвращайся. Вы двое, к тем кустам и дальше. Зелень в той стороне сочнее — вдруг пресная вода найдется. А остальные не сидите на месте, надо натаскать дров и поставить навесы, а то небо пасмурное и может дождь пойти.

Озадачив всех без исключения, я теперь присматривал, чтобы никто не отлынивал. То есть осуществлял общее руководство. Занятие нехитрое. И заодно присматривался к поведению людей, выискивая опасно упавших духом. Но таковых не находил. Что меня до сих пор поражает в аборигенах — так это полное наплевательство на человеческую жизнь, пусть даже она своя. Нет, инстинкт самосохранения им не чужд, но к смерти они относятся примерно как к насморку.

Вы только представьте ситуацию у нас, на Земле: тонет корабль, треть пассажиров и команды при этом погибает. Что станет с остальными? Да они не один день будут пребывать под наблюдением врачей. Психологическая помощь, антистрессовые меры и все такое. Заставить их пойти на работу в этом состоянии не получится, да и никто не станет этого делать. Выжившие начнут давать пространные интервью, позже пойдут мемуары и многомиллионные иски к судовладельцу — ведь кто, как не он, обязан оплатить моральный ущерб.

Здесь и намека на такое нет. Попробуй местным расскажи про наши кризисные обычаи — меня бы попросту не поняли. Утонул корабль? Плохо. Куча народа вместе с ним утонула? Плохо. Сапоги тоже на дно ушли? Тоже плохо: почти новые были и не жали. Вот сейчас отдышусь, сплюну воду морскую, которой наглотался по уши, и пойду рубить жерди под навес, благо ножа своего не потерял. Как удачно получилось, что не потерял, ведь без него пришлось бы голыми руками деревца ломать.

Когда в бою погибла девушка, мне небезразличная, даже близкие мне люди недоумевали, не понимая, почему я так огорчен. Ведь надо радоваться разгрому демов, а не горевать по пустякам. Женщин всех возрастов и любого качества в Межгорье хватает, выбирай любую, а такая победа случилась впервые, и неизвестно, не станет ли единственной.

Нью, единственная, кого не озадачили работой, бесцельно шаталась по пляжу. Может, ракушки красивые хотела найти по своей привычке, или не знаю что. Хотелось думать, что к смерти она относится не так, как принято на родине, и сильно не приуныла, а то ведь ей здесь придется жить от стресса к стрессу.

Любят здесь люди умирать.

Насильственной смертью.

В итоге бродить в одиночестве ей надоело, и она темнее тучи вернулась ко мне и пожаловалась:

— Вся материя на корабле осталась. И нитки с иголками.

— Ты никак жалеешь, что в одном платье осталась?

— Я стерплю. Но у многих почти не осталось одежды, а ночью может быть холодно. Дан, как мы теперь доберемся до твоего Межгорья?

— Еще не знаю, но обязательно что-нибудь придумаю. Ты даже не представляешь, из каких мест мы до него добирались поначалу. И это тоже переживем.

Не знаю, куда бы нас дальше завела эта беседа, но ее прервали самым странным, я бы даже сказал, почти невообразимым способом.

Сперва раздался звук, от которого сердце мое замерло в радостном предчувствии. Я ведь уже почти не надеялся его услышать, приняв на веру предположение, что местное море прячет меня не хуже, чем стог иголку.

И тут на тебе…

Хлопанье крыльев. Обычный звук, который издает птица покрупнее скворца и поменьше вороны. Оборачиваясь, я начал растягивать рот в слюнявой улыбке идиота.

Зеленый. Сволочь пернатая, мой милый попугай, он наконец меня нашел. Теперь у нас все будет хорошо, потому как вслед за авиацией обязательно спешит кавалерия.

А затем на смену слюнявой улыбке идиота заявилась перекошенная челюсть племенного дегенерата.

Попугай здесь был. Именно такой, как я предполагал: больше скворца, но меньше вороны. Мало разбираясь в южных птицах, считаю (возможно, неверно) этот размер приличным. Характерно изогнутый клюв, нижняя половина которого столь подвижна, что превращает этот орган в инструмент, для которого доступны самые сложные работы вроде чистки перьев или борьбы со скорлупой орехов. Голые лапы с тонкими паучьими пальцами, способные удержать тело почти на любой поверхности. Еле заметный хохолок на прилизанной макушке. И глаза с хитринкой, выдающие нешуточный интеллект.

Вот только это был вовсе не Зеленый, на что указывало сразу несколько признаков.

Первым делом бросалось в глаза, что оперение у прилетевшей птицы радикально-белого цвета. Скорее даже перламутровое. И ни одного зеленого пятнышка, как у моего приятеля.

Мой птиц чистюля, а здесь заметно, что хвост грязноват. Вряд ли из-за неряшливости, просто им частенько приходится елозить по самым разным поверхностям, что не всегда можно поправить последующей чисткой, а на белом любая точечка хорошо заметна.

Еще этот попугай являлся самкой. Только не спрашивайте, как я это определил. Сразу понял, и точка. Может, вид у нее слишком гламурный, и неловкие попытки прикрыть от взглядов грязь на хвосте тоже в глаза бросались.

Но все это пустяки в сравнении с главным. Этот попугай… Попугайша… Самка, блин, женского пола, прилетев сюда, первым делом уселась на чужое плечо, напрочь игнорируя меня — стража!

— Ты не Зеленый… — пробормотал я, не замечая, что начал мыслить вслух.

Птица меня услышала и даже ответила. Томно закатила глаза, ахнула и хриплым голосом попыталась как можно сексуальнее выдать:

— Боже, какая же я красивая!

— Это точно не Зеленый, — придя в себя, констатировал я.

Нью стояла ни жива ни мертва, с опаской косилась на угрожающего вида клюв в нескольких сантиметрах от глаза и ничего не понимала. Наконец осторожно уточнила:

— Это твой попугай? Я думала, он зеленого цвета.

— Мой попугай и правда такой.

— Но тогда…

— Это не мой попугай. Это не Зеленый.

— Тогда чей же он?

— Раз эта блондинка на твоем плече, можешь считать ее своей подругой. Не бойся, не клюнет и не укусит. Но это касается только тебя, другим гарантии не дам.

— Я хорошенькая, — поддакнула птица.

— И что мне теперь делать?!

— Можешь ей песни петь и стихи рассказывать. Или анекдоты. Или истории пошлые. Даже пересказ «Войны и мира» сойдет. Им все равно что слушать, они просто обожают наш голос и все до единого слова запоминают.

— Я не о том! Что все это значит?!

— Хороший вопрос… Когда меня впервые увидели с этим попугаем, назвали…

Проходивший мимо Норп подчеркнуто уважительно произнес:

— Леди Нью, простите, мы не знали, что ты тоже страж.

— Видишь, смышленый туземец сам за меня закончил. У кого на плече попугай, тот и страж. Никто в этом не сомневается. Поздравляю тебя с зачислением в ряды ордена Полуденной Стражи. Ты теперь одна из нас: человек холода. Зарплаты не обещаю, отпуска тоже не предусмотрены, зато не придется скучать, а если имеется склонность к мазохизму, обещаю море незабываемого удовольствия.

Естественно, говорили мы между собой на русском. Если раньше в подобных случаях народ удивленно косился, то теперь все будут относиться с пониманием.

Ну как же: тайный язык стражей.

— С-спасибо… Но, Дан, так не должно быть! Почему птицы выбрали нас?!

— Знал бы — ответил. Но дай догадаюсь. Ты вообще чьих будешь? Не местная? И я тоже, вот совпадение-то. Птица тебя выбрала? И меня не проигнорировала. Еще одно совпадение. Не много ли совпадений ради нас двоих?

— Кто-то здесь знает про нас, про землян, — сделала Нью правильный, или похожий на правильный, вывод.

— Тоже к этому склоняюсь, потому что в такое совпадение ни за что не поверю.

— А зачем он посылает птиц? Почему сам не придет и не объяснит, чего ему от нас нужно? Его поведение бессмысленно.

— Это лишь твое мнение. А вот я думаю, что ему незачем приходить: мы и без него сделаем то, что от нас требуется.

— Не поняла!

— Один раз назвался стражем — и все, будешь им до конца. Местные четко знают, чего от нас следует ждать, и могут простить отдельные чудачества, но не игнорирование нашего основного призвания. Не позволят нам его игнорировать. Все от нас чего-то хотят, так или иначе. Кому-то нужны секреты, другие ждут свершений великих, третьи пытаются задействовать в своих интересах, используя репутацию ордена. Мы — своего рода признанные пророки этого мира: хоть нам не принято поклоняться, но и действия наши не оспариваются. Ценное качество, и не суть важно, что его носитель считает себя самым обычным человеком. Это ведь не помешает его использовать. Нью, с тех пор как Зеленый приземлился на мое бревно прошлым летом, я в основном шел туда, куда поток тащил. Не будь попугая, он бы тащил меня в другую сторону. Думаешь, это птица на плече? Нет, это — знак. Символ, знамя, паспорт, инструкция — все в одном флаконе. Это карма. У тебя она белая, у меня зеленая, но поверь: разница только в этом.

— Не совсем поняла: так у меня теперь неприятности?

— Ну… На севере тебя в общем-то будут уважать. Как и на юге, но с тамошним уважением сталкиваться не советую. Кроме того, есть некоторые, скажем так, сообщества людей по интересам, и они будут прилагать немалые усилия для твоего захвата с целью допроса на предмет выдачи тайн ордена. Ты ни одной не знаешь, и это обещает сделать допросы незабываемыми. Никому не доверяй, бойся всего, все время держись настороже. Скажем так: будь готова к неприятностям с любой стороны.

Нью покосилась в сторону рифов и печально произнесла:

— Я и так из них не выбираюсь.

— Все, что было раньше, считай тренировкой к главным проблемам.

— И что мне теперь делать?

— Ну… Для начала придумай прозвище.

— Кому?

— Ну не мне же! Курице своей пергидрольной.

— Пошлый хам, — обиделась птица.

— Странно, — пробормотал я.

— Чего странного? — не поняла Нью.

— Да эта, которая у тебя на плече, бурно отреагировала на мои слова. А русского языка они ведь не знают.

— По интонации легко можно догадаться.

— Пусть будет так.

— А дальше? Что еще надо сделать, кроме как придумать прозвище?

— Корм ищи. Птице надо хорошо питаться, иначе у нее испортится настроение.

— Корм?!

— Пшеницы и ржи не давай, овес можно, очень любят просо и семена конопли… наркоманы. Фрукты свежие, овощи, орешки. Хлебные крошки, если подсушенные, очень охотно трескают. Если увидишь, что птица волнуется, шипит, раздувается, будто дирижабль, определи, на кого она так реагирует. Если на человека поблизости, постарайся убить его быстрее, чем он убьет тебя. Рекомендую подкрадываться к таким со спины и как можно сильнее бить по шее. Если снести голову, то он сразу успокаивается.

— Ну спасибо…

— И еще сны — это очень важно.

— Какие сны?

— Не знаю, они неконтролируемые. Я думаю, эти птицы как-то на нас действуют. Не знаю как, но с результатом сталкивался. Учить меня было некому, так что случались проблемы. Тебе с этим больше повезло, у тебя имеется страж-наставник.

— Ты ненастоящий страж.

— Очень спорный вопрос. Хотя не суть, вернемся к снам. Допустим, ты озадачишься какой-то проблемой, для решения которой у тебя не хватает знаний, навыков или того и другого вместе. У обычного человека в таких случаях могут случаться озарения, но твое озарение будет вспышкой термоядерного взрыва на фоне пламени свечи. Ты узнаешь много и сразу, во сне. Если вовремя не проснешься. Рекомендую просыпаться как можно быстрее, потому как за все надо платить. За большой объем знаний, полученных так просто, ты заплатишь… Скажем так, очень неприятным недомоганием. Даже мне, носителю черного сердца, приходится себя беречь от этого. А ты можешь запросто погибнуть. Поверь, при любом, даже с виду нормальном, сновидении старайся переключаться на что-то другое.

— Ты и правда думаешь, что вот так, вдруг, я смогу начать контролировать свои сны?

— Представь, что ты превратишься в овощ, гадящий под себя и неспособный слово произнести. А теперь приятных сновидений.

— Ну спасибо…

— Нью, контролируй себя. Я тебя очень прошу. Очень.

— Очень?

— Признаюсь честно, коллега: хоть ты в последнее время бываешь несносной, но все еще очень дорога мне. К тому же мне нравится, когда ты проявляешь характер. А я не люблю терять тех, кто мне нравится. И кто дорог.

— Спасибо, Дан. Ты тоже себя береги.

— Да уж стараюсь…

— Черное сердце — где его можно достать?

— А вот это мне уже нравится! Деловой подход! Не похож на женский! Так ты точно не капитан Фредди Крюгер из Перл-Харбора, или как там тебя?

— Нет. Просто у тебя получилось меня напугать. Мне, пожалуй, тоже надо обзавестись такой штукой, раз все так плохо.

— Хочу предупредить, что добыть черное сердце непросто.

— Дорогое?

— Вовсе не в деньгах дело.

— Корабли! Там корабли! — прокричали со стороны жиденького леска, что начинался за пляжем.

Обернувшись, я увидел Ольба. Очевидно, тот успел добраться до холма, осмотрелся и теперь возвращался с результатами.

— Если он скажет, что мы оказались на острове, а за ним стоят три корабля, я начну верить в женскую интуицию, а тебя боготворить, — пробормотал я.

Ольб будто подслушивал, негодяй:

— Три корабля! Мы на острове, а за ним, в проливе, стоят три корабля!

— Боготворить, говоришь? Ну начинай.

Видимо, буря, которая потрепала нас так беспощадно, миновала эти края. Было заметно, что дождей здешняя земля не видела давненько. Пожухла листва на многих деревьях и кустах, засохли травы. Но лето не зима, и укрытий для тех, кто не желал показываться на глаза, оставалось предостаточно.

Я лежал меж двух кустов, несмотря на засуху, очень даже пышных. Позади начинался лес, впереди тянулся пологий склон берегового обрыва. Полоска пляжа внизу совсем узкая, к тому же ее дополнительно стиснуло приливом, но чем дальше, тем она становилась шире.

Именно там располагался лагерь контрабандистов. Или пиратов. Или не знаю как их назвать, но сомнений в том, что мы наткнулись на сообщников Шнерха и Нара, не оставалось.

Почему я был так в этом уверен?

Ну, во-первых, даже меня Нью убедила в силе своей интуиции. Ведь все как она говорила: мы имеем вытянутый с запада на восток остров, отстоящий от берега материка на километр или чуть больше. И вот совпадение: именно здесь обнаружились корабли в количестве тех самых трех штук.

Действительно совпадение? Передо мной совсем другая шайка? Поверить, конечно, можно… Но сложно.

Почему так сложно поверить в рядовое по местным меркам совпадение? Ну мало ли здесь островов и шаек сомнительного люда!

А потому что среди этой шайки было замечено хорошо знакомое лицо.

Морда.

Харя.

Жирная туша.

Нар Гердо, негоциант из статусного города Леполь. Бывший владелец корабля «Беро». Потеряв его в результате моей военно-грабительской операции, он не придумал ничего лучше, как поправить свое пошатнувшееся материальное положение с помощью работорговли. Уж не знаю какие связи подключил, но старший брат молодого Шнерха доверил ему корабль. Тот самый «Рыжий пес», вершина мачты которого сейчас выглядывает из моря возле рифов у южной оконечности острова.

Сам Нар Гердо в процессе смены владельца судна был обидно ранен, но не растерялся. Один ли, с помощью ли сообщников, пользуясь неразберихой, угнал лодку. Даже буря его не погубила, подтвердив практикой грубую поговорку, что некоторые субстанции не тонут.

Мало того: он не просто не пошел ко дну — он добрался до точки рандеву с шайкой, привлеченной к семейному бизнесу Шнерхов со стороны. Уж не знаю, что он им наплел, но, похоже, озадачил крепко, потому как я уже почти час за лагерем наблюдаю, а он все это время что-то обсуждает с какими-то мрачного вида мужиками, которые расселись вокруг него.

Сам Нар все это время держался на ногах, чем в итоге вызвал злорадное предположение Норпа:

— Этот кусок свиного жира сесть не может.

— Ага. У него теперь с этим сложности.

— Корабли у них хорошие. Получше «Пса».

— Что думаешь о них?

— Нехорошая публика.

— Но живут круче, чем Шнерхи. Почему сами не нашли умельца, который тварей уговаривает?

— Такие на дороге не валяются. Мало того: у многих даже свои оты есть — обычное дело. И еще думаю, что этим ребяткам даже на юг дорога закрыта. И на севере по ним все виселицы слезами исходят, и у демов. Считай, что их везде заживо отпели. Очень трудно сыскать нужного человека, если не пускают тебя никуда.

— Нар вроде купец. Странно, что общий язык с ними нашел. И как вообще смог связаться с такими? Откуда их знает?

— Да он мог в доле быть с ними.

— Как это?

— Да просто. Купцы ведь друг за другом вынюхивать любят. Узнает, что пойдет корабль с богатым товаром, и шепнет ребяткам. А те ему монеток в благодарность. Ну и его никогда не тронут, что тоже выгодно.

— Вот ты о чем… Ну да, может и так быть. Пришел без кораблей, без старика нужного, а они его слушают спокойно, вместо того чтобы прибить без разговоров.

— Зря слушают. Лучше бы прибили.

— Согласен. А это еще что такое…

Со стороны леса показалось несколько головорезов. Между ними, окруженный со всех сторон, шагал пригорюнившийся человек, которого я менее всего ожидал здесь увидеть.

— Трак, — сквозь зубы выдавил Норп.

Я знал его прекрасно. Один из гребцов с «Альбатроса». Молодой парнишка, в неволе не пробыл и пары месяцев, но успел сильно подпортить себя здоровье: уж очень желудком маялся.

— Где они его найти могли?! — не понял я, подозревая худшее.

— Доберись они до нашего лагеря, там бы их и покрошили.

— У этих оружие лучше.

Ну да — кожаные доспехи, копья, секиры. А наше железо все на дне, кроме нескольких ножей и кинжалов.

— Зато их только пятеро, а наших толпа. Нет, не выпустили бы их. Трак непоседа и пожрать любит. Он еще при нас бегал по опушке — не жерди таская, а ягоды выискивая. Вот и добегался. Наверное, дальше забрался, пока нас не было, и на этих нарвался. Теперь беда, он ведь слаб душонкой и все им быстро расскажет.

Глядя, как к пленнику стягиваются оживившиеся главари, прежде беседовавшие с купцом, я заметил, что Нар, будто удивившись, замер, потом подскочил к невольнику и с силой заехал ему кулаком в живот.

— Похоже, он его узнал, — констатировал Норп.

— Странно. Не думал, что жирный видел гребцов.

— На погрузке мог видеть. Нас расковывают при этом часто, чтобы портовым забулдыгам не платить. А этот над каждой монеткой трясется, мог следить за работой, вот и запомнил Трака. Теперь ему кожу снимут, даже если все расскажет. Взбунтовавшемуся рабу пощады не дают.

— Но перед этим он успеет рассказать все про нас. Или молчать будет? Как думаешь?

— А что тут думать? Говорю же: слаб он душонкой. Проще говоря — трус каких мало. Даже резать его не начнут толком, как запоет словно три церковных хора.

— Хреново… Бежим назад, надо народ предупредить.

— Что делать думаешь? — уже на ходу спросил Норп.

— А у тебя есть предложения?

— Ни одного. Просто хочу где-то далеко оказаться. Подальше отсюда.

— Аналогично. У них команды куда приличнее, чем у нас было. Думаю, сотня наберется, а может, даже чуть больше.

— Не знаю, я плохо считать умею. Но видел, что их гораздо больше.

— Драться мы не сможем: ни людей, ни оружия. Постараемся для начала затаиться.

— А потом что?

— Нью нашла птица. Может, и меня найдет.

— И что? Ну будет у нас две птицы. Какой нам от них толк?

— Толку сейчас от птиц нет, сколько бы их ни было. Но мой Зеленый не сам по себе. Я надеюсь, что он остался на корабле, а корабль этот меня ищет. Точнее, несколько кораблей. Целый флот.

— Я слышал.

— Мои ребята этих работорговцев в землю втопчут.

— А я вот думаю, что птица летает куда быстрее, чем корабль плывет. Та, что у Нью, тоже на корабле была?

— Нет, она отдельно.

— Ага. Получается, что белая нашла Нью, потому что сама собой, а вот ты свою будешь куда дольше ждать.

— Уверен? Хорошо разбираешься в попугаях?

— Нет. Просто думаю, что сильно надеяться на подмогу нет резона. Остров маленький, они про нас теперь знают, долго прятаться не получится, и в покое нас точно не оставят. Даже не будь тебя, стража, все равно бы искали нас, потому как мы бунтовщики. А с тобой вообще все плохо. Ведь за стража, живого или даже мертвого, им многое простить могут, а такого за монеты не купишь.

— Ты беги быстрее, успеем еще наговориться…

На здешнем острове люди если и бывали, то нечасто, и еще реже удалялись от берега больше чем на сотню метров. Пираты, контрабандисты, чудом угодившие в эти края честные моряки — им нечего было делать в глубине острова. Так что, возможно, сотни лет здесь нога человека не ступала.

Впрочем, это я загнул. Не так уж давно даже не по историческим меркам большая часть здешних островов была обитаема. На берегах сушились рыбацкие сети, на распаханных вырубках, пустошах и лесных полянах зеленели посевы. Ночью, убегая от врагов, мы наткнулись на остатки покинутой деревни. Полуразрушенные стены, провалившиеся крыши, один из невольников едва не сломал ногу, в потемках не заметив осыпавшегося колодца.

Пусть даже и так, пусть люди ушли отсюда относительно недавно, под давлением южан и сопутствующей им погани. Все равно слишком долго никого здесь не было. Даже одиночный след легко заметит понимающий взгляд, а тропы, оставленной тремя с половиной десятками беглецов, и слепой не пропустит.

Преследователи не спешили, показавшись лишь спустя пару часов после рассвета. Понимали, что нам некуда отсюда деваться. Не удивлюсь, если ночью они предусмотрительно растянули корабли по проливу, чтобы высматривать спасающихся вплавь.

Все эти два часа мы занимались важными делами, а не жалели себя, несчастных, умоляя при этом небеса устроить чудо или спасти нас способом попроще.

Для начала, как это ни странно, мы постарались еще больше утоптать тропу, по которой прошли ночью. Вдруг враги все до единого слепые, так что надо облегчить им задачу. При этом ни одного следа в сторону не оставили, чтобы преследователи не отвлекались и ничего не заподозрили.

В конце сделали эдакую «заячью петлю», по дуге вернувшись к тому самому оврагу и устроив над ним замаскированную позицию. Точнее, две позиции, по обе стороны от тропы. До нее от каждой не более пары десятков метров, но рассмотреть нас снизу, через густые заросли кустарников, даже в упор — нелегкая задача.

На одной позиции я поставил Ольба и тройку ребят, по их заверениям, хорошо метавших копья и при этом умеющих быстро и неутомимо бегать. Испытать их в деле было некогда — поверил на слово.

На другой позиции расположились я, Норп и два его верных помощника. Большая часть отряда скрывалась в паре сотен метров от нас на крошечной поляне.

Теперь оставалось дождаться врагов.

В лиман впадала крошечная речушка, скорее даже ручей. Вода в ней была теплой и до отвращения мутной. Я запретил ее пить, но некоторые не послушались, и еще до заката они столкнулись со всей прелестью желудочных расстройств.

Питьевую воду мы нашли, когда оставили баркас в зарослях тростника и километра на три поднялись вверх по берегу ручья. Местность, приближаясь к холмам, становилась все более неровной, именно здесь мы нашли крошечный родник. Углубили его, дождались, когда осядет муть, и начали черпать воду импровизированными посудинами, сделанными из листьев лопуха, коего у воды росло немало.

На ужин у нас был все тот же лопух. Точнее, запеченные молодые корни. Слышал, что японцы его даже специально выращивают как овощную культуру, но, попробовав это блюдо, начал сомневаться в их адекватности. Есть куда более вкусные растения, такое если и стоит употреблять, то лишь при безнадежной голодухе.

Вот прямо как у нас сейчас.

Настроение у народа было невеселым. Разговоров не велось, ни одной улыбки не видно. Зато все то и дело косились на Белоснежку, стараясь не пропустить момента, когда птица начнет беспокоиться.

После встречи с Вдовой Лодочника многие считали, что тварь чрезвычайно огорчена кражей баркаса и непременно накличет на нас беду в виде нападения ее не менее страшных сородичей. Нам и таких хватит, мы ведь не отряд, а кучка почти безоружных беглецов. Даже против человека деревянное копье смешно выглядит, а против толстых и крепких шкур тварей и железо не всегда помогает.

Прожевав один из самых худших ужинов в своей жизни, я решил перед сном пообщаться с Лотто. Как ни крути, а он самый информированный из нас во всем, что касается здешней обстановки.

— Эта деревня, где живут еретики, ты ее видел?

— Откуда про нее знаешь?

— Здесь я спрашиваю — ты только отвечаешь.

— Понял.

— Так видел?

— Да. Был там, когда Терек ее первый раз взять пытался.

— Она большая? Сколько в ней народу?

— Не могу сказать. Может, целая тысяча. Очень большая деревня.

— Тысяча? Считать умеешь?

— Так я же с купцами ходил, там дураков не терпят. Отец у меня с Бакая, у них принято учить детей.

— Почему вы не смогли взять деревню?

— Ее деревней даже не назовешь. Больше на крепость похожа или замок большой. Там река излучину дает, берег обрывистый у нее. Перед излучиной они насыпали высокий вал и ров провели, запустив в него воду. Вдоль берега, над обрывом, частокол в три роста человека из бревен хороших, ровных. Издали такие тащить пришлось, поблизости сосновых лесов я не видел. На валу даже не частокол, а стена деревянная. Наши ходили на переговоры — говорят, что там из бревен как бы две стены сделано, и между ними земля или глина, может, даже с камнями. Такой ширины получилась, что телега проедет. Очень надежные укрепления, нечего и думать такие взять с нашими силами. Нужны машины осадные, а откуда они у Терека?

— Вот он и связался со Шнерхами.

— Страж, ты сам все знаешь, так почему спрашиваешь?

— Не все, но многое.

— Проверяешь? Хочешь на вранье поймать?

— И это тоже. Ты помнишь, где деревня эта?

— Конечно.

— Далеко? За день дойдем?

— Если напрямик, то должны успеть. Только болота там соленые, берегом моря придется идти, а там сейчас где-то Терек засел. На остров он ни за какие сокровища не сунется теперь, так что или там останется, или уйдет. Попадемся. Лучше с севера болота обходить, подальше от него. Но не знаю, успеем ли засветло. Надо пораньше выходить. Твари к жилью тянутся, нарваться можно в темноте. Хочешь к еретикам податься?

— У нас мало людей. Если там и правда хорошие бойцы есть, то хорошо бы объединиться.

— Бойцы есть. Арбалетов не один десяток, судя по тому, как часто болты на нас сыпались. Еще крепостной арбалет есть, может, даже не один. Стрела чуть ли не с копье прилетела издали и одного нашего, будто муху иглой, прямо насквозь. Камнеметы еще пуляли, но негусто и нечасто. Не деревня, а крепость королевская. Терек тогда чуть слюной не изошел — ему ведь обещано было, что еретики вообще оружия в руки не берут. Вера у них такая чудная.

— Это, часом, не иридиане?

— Не могу сказать. Еретиков столько развелось, что всех разве можно знать.

— Кроме этой деревни люди на побережье есть?

— Если и есть, то прячутся очень ловко. Мы нашли старика и пацана в лесу. Старика поймали, мальчишка сбежал. Других не было. Здесь и в лучшие времена никто не любил селиться, а уж сейчас вообще желающих не осталось.

— А я вот думаю, что ты нас решил завести прямиком к Тереку, — буркнул Норп, дожевав свои лопухи.

— Неужто не понял еще, что нет у меня теперь с ним ничего общего?

— Да вижу я, что ты мастак складно заливать. Поди пойми — где наврал, а где правда? Может, тебя специально оставили на острове, чтобы ты нас в ловушку завел?

— И зачем? Вы и без того в ловушке были. Да и Вдову не забывай. Думаешь, Терек ее подослал тогда? Если так, то зачем ему вообще Шнерхи, он бы и сам деревню взял, даже в одиночку.

— Зачем вам вообще эта деревня? Попроще добычи не нашли? — поинтересовался я.

— Рабы там хорошие и много. Говорят, много мастеров искусных, за таких на юге хорошо платят. Детей хватает, за них тоже золота много можно выручить, а достать через северян трудно. Это ведь не девки, которыми всякий приторговывает. А еще Терек рассказывал, что, когда еретики уходили от ренийцев, много серебра с собой прихватили. Богато живут, по деревне заметно. Так что кроме живого товара можно и монетой поживиться. Вот он и облизывается, никак не может от такого кусочка сладкого отказаться, крутится рядом с самой весны. Ты, страж, думаешь вместе с деревенскими Терека отвадить?

— Посмотрим…

— Если так, то я буду тебе помогать. Если просто решишь сидеть за стенами, то, как появится возможность, уйду. Держать не станешь?

— Нет, если без обмана доведешь до деревни.

— Я не знаю дороги, не ходил ведь. Но по холмам если идти, то болото не должно мешать, вот и обойдем его с севера. Так думаю. Но если что преградит путь, так сразу скажу: не знал.

— Я, может, тебе и поверю, а вот Норп и все остальные — вряд ли. Так что молись о хорошей дороге без помех.

И без стимулирования моими опасениями люди готовы были до вечера двигаться быстрым бегом, лишь бы переждать темноту за надежными стенами. Каждый знал, чем чреват бой в чистом поле против даже нескольких тварей. Нам же, слабо вооруженным, в большинстве неопытным в военном деле, ничего не светило. Даже из повозок круга защитного не сделать по причине отсутствия этих самых повозок.

Что знал о нашествиях я? Не так уж и мало, потому что сталкивался как с практикой, так и с теорией.

Первое, что обычно бросалось в глаза: отсутствие логики, свойственной обычным человеческим войнам. Ведь как обычно принято: армия приходит или пограбить, или захватить территорию для своего правителя. Грабят и в последнем случае, но обычно, если армия дисциплинированна и военачальник не полный идиот, стараются полностью земли не опустошать, потому как без населения феодалу некого здесь будет стричь на предмет податей.

Если речь идет о стандартном набеге ради грабежа, часто совершаемом феодалами в отношении соседей, вырезать население тоже не стремятся. Агрессору выгоднее оставить всех в живых, чтобы потом, когда они вновь поднакопят жирок, нагрянуть еще раз и опять обчистить. Цикл смены собственников крестьянских накоплений будет повторяться вновь и вновь, до изменения местной политической обстановки.

При нашествии погани все не так. Твари не угоняют скота. Точнее, всякое случается, но все животные их не интересуют. Лошадей, к примеру, почему-то вообще не берут, а уничтожают их с лютой жестокостью. С коровами по-разному: часть забирают, часть забивают, некоторых вообще игнорируют. Собак, по слухам, раньше не жаловали, как и лошадей, но в последние годы наметились изменения, хотя уверен в этом быть не могу. Особую слабость темные по какой-то загадочной причине питают к свиньям. Северяне, отчаявшись, давно перестали их держать, и вообще прокляли, но диким кабанам они не указ, так что им приходится или мигрировать из ставших опасными мест, или превратиться в невидимок, потому как охота будет вестись упорная.

Я подозревал, что животные (да и люди) нужны как материал для пополнения армии нечисти. Но опять же — это только предположения. Объяснять, что именно с ними делают, мне никто не торопился, так что, возможно, я никогда не узнаю правильного ответа.

Людьми твари интересовались даже больше, чем свиньями. Не могло быть и речи, чтобы кого бы то ни было проигнорировали. Или смерть, или живым заберут, а то и мертвым. При этом стариков, как правило, убивали, а вот детей такая участь постигала редко, как и молодежь. Так что обилие тел девушек на дороге свидетельствует о том, что живыми, скорее всего, увели еще больше.

Тварей абсолютно не интересовали обычные материальные ценности. Хоть гору золота насыпь — пройдет мимо, глазом не моргнув. При этом кирт — древние вещи языческого периода — приводил их в нешуточное возбуждение. Они могли, не считаясь ни с какими потерями, штурмовать неприступный замок ради какой-то на первый взгляд бесполезной безделушки. При этом человеческие сооружения разрушали лишь в случае, если они мешали добраться до добычи. В первую очередь это касалось крепостных стен.

Большую часть активных действий нечисть предпринимала в темное время суток. Исключения: несколько дней в месяц, повторявшихся через неравные промежутки по сложной системе, которую знали все грамотные люди, проживавшие в опасных местах. Но даже неграмотный человек мог легко догадаться, что наступают плохие времена. Достаточно было посмотреть на небо, чтобы увидеть неописуемый словами объект. Больше всего он походил на металлически-серый футбольный мяч, весь в рваных дырах, из которых струились изгибающиеся потоки светящейся дымки. По моим наблюдениям, размеры этого объекта были в десятки раз больше, при этом вел он себя как далекий спутник планеты. Я мало что понимал в астрономии, но закрадывалось подозрение, что его масса ничтожно мала для таких габаритов.

Самое неприятное — в этот период твари вольготно себя чувствовали и под солнцем, хотя в полуденные часы при ясной погоде все же старались не проявлять чрезмерной активности. Оставалось радоваться, что сейчас не такие времена.

Погань в первую очередь интересовали люди. Раз она здесь появилась, не исключен вариант, что твари уже прознали о деревне. Если так, то ей теперь угрожают не только пираты Терека, но и кое-кто похуже. И пусть без «говоруна с тьмой» их некому натравливать на еретиков, нечисть сама с удовольствием на них пойдет, совершенно добровольно.

Хорошо бы развернуться и уйти куда-нибудь подальше, постаравшись забыть об этой деревне. Все равно мы им ничем не сможем помочь. Но куда прикажете двигаться? По берегу моря нам до Мальрока не добраться из-за обилия криминальной публики, что облюбовала по пути каждую бухточку. Удалиться от моря и пробраться горами? Но троп там никто не знает, по слухам, местность вообще непроходимая. Идти попробовать ночами на баркасе? С перегрузом, без припасов, к тому же при свете лун нас прекрасно будет видно в хорошую погоду, а в плохую, даже на небольшой волне, лучше не рисковать отчаливать на перегруженной посудине.

Километров триста-четыреста, вряд ли больше — столько нам придется пройти. Четыре часа езды на машине с минимальными нарушениями правил, а то и без них, если не забираться в насыщенные ограничениями населенные пункты. Моторному катеру потребуется куда больше времени, но и ему достаточно будет суток. У нас уйдет неделя, если никто не помешает и ветер будет способствовать (а на это глупо рассчитывать). К тому же в баркасе не нашлось паруса, так что даже попутный ветер не очень поможет.

Нужны другие варианты, и ничего лучшего, чем обратиться за помощью к еретикам, я пока не нашел. В крайнем случае можно будет с ними пересидеть угрозу за стенами, отдохнуть, набраться сил, а там уже двигаться дальше тем или иным способом. Скрываться на пустошах, питаясь корнями лопуха и каждый миг ожидая нападения тварей, — не лучший способ убивать время.

Наверное, я самый негодный в мире страж, раз до сих пор не придумал, как нам быстро и без дополнительных проблем добраться до Межгорья. После находки тел на дороге в голову начало закрадываться подозрение, что мы совершенно добровольно шагаем навстречу новым нехорошим приключениям.

Плохие предчувствия.

Затея с прорывом к деревне еретиков была тем еще экспромтом, вызванным не столько неизбежной необходимостью к ним прорываться, сколько отсутствием сведений о здешней обстановке. Кто знает, может, существовали куда более безопасные способы если не добраться прямиком до Межгорья, то хотя бы выбраться из мясорубки нашествия погани. Не зная о других вариантах, мы использовали единственный.

Что станем делать, добравшись до еретиков, я не знал. Лишь надеялся, что их религия не слишком далеко отошла от догм официальной церкви, а раз так, значит, к стражам они должны относиться почтительно. Как минимум — укроют; как максимум — помогут транспортом и всем прочим.

Хотя если вспомнить, как нехорошо со мной обошлись представители этой самой церкви, становится страшно представить, на что способны еретики. Вдруг это какие-то сектанты самого радикального толка? Сейчас возьмут и всех нас в жертву принесут.

Наверху никто не стал меня сразу заковывать в кандалы, что слегка приободрило: недурственное начало. Несколько мужиков в кожаных доспехах или стеганках обступили, смотрели с интересом, оружия при этом на изготовку не держали. Один, сматывающий ту самую веревку, с хитринкой спросил:

— Ты и правда тот самый страж? Из Межгорья?

— Мне что, на святой книге в этом поклясться? Говорил же уже.

— Не надо клясться, — зычным уверенным голосом произнесли справа.

Повернувшись, я не удивился, обнаружив, что обладатель такого завидного голоса выше меня чуть ли не на голову и раза в два пошире в плечах. Гранитная глыба, а не человек. Кольчуга из крупных толстых колец, волчий плащ, обшитый прядями конского волоса, приплюснутый бронзовый шлем, тяжелая секира с двумя лезвиями в руках.

Не похож он на обычного иридианина. Головорез тот еще…

— Я — Дан, страж из Межгорья, а ты кто?

— Татлос, простой человек, всего лишь помощник главы общины, преподобного Аратитиса. А что с тобой за девица-страж? Про тебя мы знаем, а вот про нее не слышали ни разу.

— А откуда про меня знаете?

— Так ведь ушей у нас сборщики податей не отобрали, хоть и старались обобрать до последнего. Слух прошел, что ты общину братьев наших вывел с гиблого побережья, и теперь они в Мальроке укрылись и от погани, и от черной братии. Я про церковников говорю.

— Общину ваших братьев вывел? Так вы что, иридиане?

— Да, страж Дан, мы смиренные люди Господа.

— По вас, и особенно тебе, это не сильно заметно.

— Ну мы тут подумали, что Конфидус хоть и уважаемый, но не всегда бывает прав. Надо знать, когда время мирного инструмента, а когда следует браться за оружие.

— Вы и Конфидуса знаете?

— А то! Я вообще-то его побратим. По старым временам, когда он еще не нашел бога и добывал хлеб свой кровью и сталью. Как он сейчас? Не сдал здоровьем?

— Со здоровьем у него полный порядок. Да и взгляды слегка изменились. Свой ртутный меч он уже не один раз вынимал из ножен.

— Вот как! А я думал, это сказки. Рад за него. Все к лучшему. Иридиан не так уж много, чтобы у каждой общины были свои обычаи. Это разъединяет. Да и времена такие, что меч поважнее плуга будет. Вы там за стеной Татена не встречали?

— Что за Татен? Второй раз про него спрашивают.

— Сын преподобного Аратитиса. Единственный сын. Малец больно горячий, покинул деревню тайком, девке своей похвастался, что принесет ей голову Терека. Было это перед закатом, мы спохватились, но поздно. Хоть и дурачок, но хитрый малый и ушел хитро. Боимся за него. Сердце у преподобного слабое, а это как-никак единственный сын. Дочек еще две есть, но это ведь просто девки. Слег наш Аратитис. И кстати, ты про девку-стража так ничего и не сказал. Откуда она взялась?

— Тайна ордена, не могу говорить, — загадочно ответил я, не представляя, что еще можно сказать на такое.

Татлос понимающе кивнул:

— Все иридиане чтят орден и его стражу. Тебе надо спуститься вниз, там наши женщины промоют и зашьют раны.

— Погань под воротами, драться надо.

— Да и пусть бесится себе внизу, кому какое до нее дело.

— Даже так?

— Стену им ни за что не проломить, забраться наверх арбалетчики не позволят. У нас и зелье огненное есть для самых прытких. Повизжат немного да разбегутся. Они уже приходили неделю назад и ни с чем убрались. Будь у нас побольше запас болтов — всех бы в ров отправили, а так стреляем лишь в самых наглых.

Две пожилые женщины, охая и причитая, обработали мою ногу и бок. Стоически выдерживая процедуры, я следил, как аналогичным образом мучают Норпа, Ольба и Лотто. Охраны рядом не видать, нас приняли как своих — это хорошо. Нью вообще не разглядеть: девушку обступили со всех сторон набежавшие жители, восторгаются Белоснежкой, не обращая ни малейшего внимания на визг тварей, беснующихся в полусотне шагов.

Странный мир, странные люди…

Хотя чему я удивляюсь? Иридиане местные те еще фрукты: с первого взгляда понятно, что слабонервные здесь не в чести. Держатся уверенно, боевито. Да и чего им бояться? У меня была возможность оценить толщину их стены — впечатлило. Даже появись бурдюк — мало ему не покажется. Пусть еще попробует перебраться через ров, на стенах и дне которого в изобилии натыканы толстые колья.

Поднявшись, сходил поинтересовался делами уцелевших. Лишь Ольб пострадал серьезно — лук в руки теперь не скоро возьмет, — очень уж порвали сильно, Норп и Лотто отделались царапинами, разве что очень вымотались.

Присев возле Ольба, я пообещал:

— Как рассветет, выпотрошим мертвых тварей. Если найдем годное сердце, вылечим твою руку.

— Вот еще! Это же сколько денег даже за кусок годного сердца получить можно!

— Рука дороже. К тому же у тебя жилы задели — кто знает, чем это может обернуться. Ты же не хочешь остаться калекой?

— Да кто ж такого хочет… Но твари могут своих унести.

— Попрошу местных стрелять по тем, кто к телам подбирается.

— Криков все больше, погань прибывает. На шум сбежались или на кровь. Говорят, они ее издали чуют.

В голове начала оформляться неожиданная идея. Обернувшись, я увидел приближающегося здоровяка-иридианина, и мысль созрела окончательно.

Шагнул ему навстречу:

— Татлос, тварей и в прошлый раз так же много было?

— Кто тебе такое сказал? Гораздо меньше. Они сейчас разорили всю Дальнюю долину и деревни по северной дороге, а теперь, наверное, всей ордой развернулись сюда. Уж очень много их под стеной собралось, и к ним все новые и новые прибегают.

— Возможно, это мы их привели на хвосте.

— Они и без вас про деревню знали — погань такого не забывает.

— По пути к вам мы нашли следы боя. Твари напали на обоз, убили нескольких воинов и девочек. Но часть обоза ушла. Не появлялись здесь?

— Не знаю, тот ли обоз, но какие-то телеги к пиратам пришли вечером.

— Ага… понятно… А пираты где сейчас, на кораблях?

— Лагерь у них на берегу. С южной стены его видно хорошо.

— Покажешь?

— Если тебе сильно надо, то покажу.

— Сильно.

По пути к стене Татлос приступил к расспросам:

— А зачем ты вообще сюда пришел? Да еще и со вторым стражем? Не подумай, что мы вам не рады, но как-то очень уж все это необычно. Какие-то важные дела у вас здесь?

— Нет, мы к вам не планировали попасть. Случайно сюда занесло.

— Жаль…

— Почему?

— Думал, может, чем поможете.

— Да нам самим помощь не помешает.

— Это понятно. Я о другом. Думал, вдруг дела какие у вас заворачиваться здесь начали. А всякому известно, что дела у стражей полезные для всех. А нам тут жить несладко. Хорошо, стены поставить успели, пока времени и денег хватало, которые имперцы не смогли отобрать. А теперь мы голые и босые. Земли полно, пусть и дрянной, жить кое-как можно, да обрабатывать не дают. Много охотников до чужого… Нас сюда, считая детей, девятьсот восемь душ пришло. Миновал год с небольшим — нас теперь восемьсот девяносто четыре. Это с младенцами, которые уже здесь появились. Понимаешь?

— Да. Население не растет. Наоборот, медленно уменьшается.

— Вот! Оттого Аратитис и начал сердцем хворать. Душа у него за всех болит. А ведь поначалу погани, почитай, не было, разве что рейдеры залетные объявлялись пару раз. Как прикажешь жить? Взгляни за стену. Хлеб ведь даже убрать не дадут, что посеять успели. Лебедой детей кормить? Так и ее попробуй накоси теперь. Или в море на промысел выходить, где не протолкнуться от пиратов и галер демов?

— И ты решил, что я вместе с Нью поправлю все?

— Не знаю. Но если так и дальше будет продолжаться, общине не выжить. Бросят этот край и нас вместе с ним. Уже, почитай, бросили. Защиты и раньше почти не было, а сейчас никакой не станет. Погубят нас всех до единого. Уходить через нашествие страшно. Да и с чем уходить? Денег ведь совсем не осталось. Кому нужна нищая орава? Припишут к земле, на баронов работать, батраками простыми. Мы простые иридиане, покровителей высоких у нас нет. А стражи люди непростые. Кто знает, с чем пришли, тем более два сразу.

— Татлос, я буду только рад вам помочь. И страж Нью тоже. Но сейчас не время об этом говорить. Давай чуть позже. Сейчас давай показывай мне лагерь пиратов.

— Да почти уже пришли, — произнес здоровяк, преодолевая последние ступени скрипучей лестницы.

Эта стена тянулась вдоль берегового обрыва неширокой реки. Нападения отсюда опасались куда меньше: подтащить сюда таран или загнать бурдюка невозможно, так что она была куда скромнее той, на которую меня подняли при помощи веревки. Бревна в один ряд, узкая площадка поверху, неподалеку возвышается что-то среднее между башней и вышкой: легкое укрепление, защищенное лишь с наружной стороны.

Татлос указал вдаль:

— Вон на берегу бухты их костры. Видишь?

Костров я не видел, лишь бледное сияние, но сказать об этом не успел, иридианин пояснил:

— Там обрыв к берегу спускается, от нас огни закрывает. Только отблески видно.

— Значит, они на кораблях, раз костры жгут?

— Ну, кто-то на кораблях всегда остается. В случае надобности и остальные туда могут быстро перебраться.

— Плохо… — нахмурился я.

— Чего плохого?

— Да есть идея натравить на них тварей. Только смысла особого не вижу: на корабли переберутся, там их не достать.

— Раз твари на них не лезут сейчас, то и не полезут. Есть у них кто-то, погань усмиряющий.

— Нет таких, я точно знаю.

— Демы и те, кто с ними якшаются, знают способы, как тварей не приманивать к себе. Те их если и замечают, то очень редко.

— Даже если так, можно помочь тварям их заметить.

— Да ты в здравом уме?!

— В этом не уверен, зато уверен, что шайка Терека мне мешает. И вам тоже. И захватить их корабли, или хотя бы один корабль, было бы неплохо.

— Ты откуда вообще про пиратов знаешь?

— Долгая история, потом расскажу.

— Гляжу я, слишком многое тебе потом рассказывать придется: все «потом» да «потом». И еще тебе следует знать: ни один корабль до полудня оттуда не уйдет, пусть даже вся орда тварей на них почему-то бросится, про нас позабыв.

— Откуда знаешь?

Здоровяк указал пальцем в небо:

— Видишь, как луны стоят? При таком положении, да в такое время, получаются самые высокие приливы. Они нечасто бывают: раз, два, иногда чаще — это за год. Отливы тоже выходят знатные. А сейчас как раз отлив начинается. Терек всего раз в нашей бухте стоял, причем недолго, и не знает, что при самых низких отливах воды в ней не хватит даже щенка утопить. Его корабли после полуночи днищем на песок лягут. Только все равно тварей ты никак на них не натравишь. Говорить с ними лишь темные чародеи могут — стражам это не дано. Потому как нечистое искусство: много зла надо сотворить, чтобы его постичь. А какое зло может быть за стражем?

— Не торопись с выводами. Нет, не думай, что я творил много зла, здесь вопрос в другом — ты уверен, что корабли лягут на дно?

— А ты видел ту старуху, которая зелья лечебные приносила, когда вашими ранами занимались?

— Видел. К чему ты о ней вспомнил? — удивился я.

— Скажи, как она тебе? Ну облик каков?

— Страшнее карги свет не видывал.

— Ага. Это Гульта, добрейшая вообще-то бабка, но после церковного подвала от лица у нее почти ничего не осталось. Такая страшная, что маленьких детей от нее прячут — не хватало еще, чтобы заиками остались. И вот что я тебе скажу: скорее наследник императора в нее влюбится без памяти и передаст ей свои права на престол, чем хотя бы один корабль Терека останется в полночь на плаву, а не лежащим на боку или стоящим на киле.

— Понял. Тогда мне понадобится кровь.

— Кровь?! Никак и впрямь ворожить собрался?! Ты же страж! Как можно такое!

— Кто сказал, что я собрался колдовством заниматься?

— А что тогда? Колбасу сделать хочешь?

— Нет.

— Говори уж — для чего тебе кровь понадобилась?

— Для важного дела.

— Не из тех ли дел, за которые карающие без долгих разговоров на костер посылают? И не только карающие.

— Нет. Я вижу, крепость у вас над самой рекой, и река не мелкая. Лодки на ней есть?

— Пристань правее, отсюда не видать. Там и лодки, и баркасы рыбацкие, даже два струга имеется, правда, плоскодонные, при сильном волнении в море им делать нечего.

— Если на лодке подойдем к лагерю поближе и разбрызжем пару ведер, что будет?

Татлос понимающе осклабился:

— Если ветер с моря, то на запах точно сбегутся твари отовсюду. И те, которые у нас под стеной, тоже туда подадутся, потому как всяко интереснее, чем на нас впустую выть. Любят они кровушку свежепролитую, прям дуреют от нее. Только поспешить надо, потому как бриз ночной в наших краях по лету хоть и запаздывает сильно, но не так долго до него осталось. Хотя чего это я… Может и не быть его при сильном отливе, такие вот дела тут с погодой.

В голову пролезла еще одна идея: неожиданная, безумная и одновременно многообещающая.

— Баркасы, говоришь… Татлос, а что у вас за баркасы?

— Баркасы как баркасы, что о них еще можно сказать.

— Тут такое дело… Остров, что почти напротив бухты, знаешь?

— Да кто ж его не знает?

— Вчера на него приплыла Вдова Лодочника.

— Святые старцы! Помилуй меня, Господи! Дан, вот как же нам теперь жить здесь, если такие страхи начались? Разбойники морские, погани орда, и теперь еще сама Вдова неподалеку зачем-то объявилась. Прошу тебя, никому не рассказывай о ней, и так народ в страхе.

— Есть у меня идея по поводу вашего переселения в более спокойное место, но об этом, как всегда, потом поговорим. Вернемся к Вдове. Она ведь так и торчит на этом острове. Ей теперь не на чем уходить: ее баркас мы забрали.

— Забрали баркас у Вдовы?!

— Ага.

— Не врешь?

— Спроси у моих людей, они помогали.

— Господи… И как наглости на такое хватило? Я бы помер, но и близко к ее лодке не подошел. Всякий знает, что вы, стражи, погань ни во что не ставите, но все равно удивил… крепко удивил… И она вот так прямо взяла и отдала тебе лодку?

— А кто ее вообще спрашивал? У Терека лагерь был на острове, но при виде Вдовы он оттуда быстро перебрался. На материк она ведь ногой не ступает.

— Говорят так, но не знаю, можно ли такому верить.

— Мы превратим один баркас в ее лодку.

— Чего???

— Ну как бы в ее лодку. Обольем кровью, посадим на весла ребят, прикажем вести себя будто неживые. Еще надо сделать, чтобы уключины скрипели на всю округу, пусть в темноте хорошо слышно будет. И черный плащ с капюшоном. Ночь лунная, тихая. Услышат скрип, потом увидят баркас, на котором стоит темная фигура. И баркас приближается к кораблям. Что сделает Терек и его люди?

— Ну… если самым первым делом, так перепачкают штаны. Свои штаны.

— Это понятно, что не чужие. А дальше чем займутся?

— Да помчатся прочь с кораблей.

— А на берег как раз начнет сбегаться погань, привлеченная запахом крови и шумом. Понимаешь?

— Что ж ты сразу так просто не объяснил, а только и делал, что Вдовой пугал? Как же трудно с тобой разговаривать!

— Как смог, так и объяснил.

— Я одного боюсь: переменится ветер — и не почуют твари кровь издали.

— А мы подожжем корабли, если их бросят при подходе баркаса. Огненное зелье ведь есть, сам говорил. Зарево будет такое, что издали увидят. Твари разве не заинтересуются костром?

— Им все интересно, лишь бы не тишина мертвая. Даже на колокольный звон примчаться могут, уж до чего святой звук. Так что должны прийти. А корабли точно бросят. Я бы точно бросил, а ведь посмелее Терека буду.

Не слишком скромное заявление, но хочется ему верить.

— Мне понадобятся восемь гребцов на баркас. За Вдову сам сойду, только плащ нужен подходящий.

— Да плащ найдем, а вот с гребцами беда: народ больно боязливый. Страшное ведь дело, да и грехом попахивает.

— Найди юнцов вроде сына преподобного. Они бояться еще не научились. У меня три человека, из них двоих тоже попробую на весла посадить. Им не привыкать, разок уже приходилось.

— Пойду я тогда плащ искать. И корова есть на примете болезная, брюхом хворает. С нее и возьмем кровь, хватит уже мучиться животине.

Я не так уж мало занятий и профессий перепробовал. Кем только не был за свою недолгую, но, без лишней скромности признаюсь, яркую жизнь. Даже экстремистом случилось побывать. Точнее, участником общественного движения, которое с какого-то перепугу внезапно объявили экстремистским (а ведь каких девочек я там кадрил, такая богатая поляна накрылась!). Был складским работником в международном фармакологическом концерне (хлопотная профессия: вся дворовая шпана уверена, что у тебя дома сорок ящиков первосортных таблеток с интересными свойствами). Был смертельно больным человеком и параллельно участником секретной программы по заброске диверсантов в параллельный мир. Диверсантом этим самым тоже был (хотя почему был: продолжаю им оставаться, ведь не уволили еще). Был стражем самого загадочного ордена этого мира (и тоже продолжаю им оставаться).

Кем я ни разу не был — так это трансвеститом. Не знаю, может, несовременный или воспитание неподходящее, но почему-то в высшей степени толерантная мысль напялить на себя женские трусы, а затем накрасить губы и требовать называть не Даном, а, предположим, Анжелой, почему-то не приходила мне в голову.

Интересно, найдется ли в двух мирах хоть один человек, у которого хватит духу назвать меня трансвеститом за то, что я сейчас выдаю себя за особу женского пола? Ведь Вдова Лодочника может быть кем и чем угодно, но только не мужчиной. Судя по прозвищу.

Вы себе можете представить парня-вдову?!

У меня вот воображения не хватает для такого…

Дожил… Наверное, начальная стадия знакомства с Нью сказывается. Дурное влияние.

Плащ из некрашеной шерсти сочли недостаточно черным, и «дефект» поспешно устранили с помощью смеси жира и сажи. Этой же «косметикой» вымазали лицо. И руки.

Увлекшийся Татлос предложил даже приклеить к пальцам ногти из покрашенных лент древесной стружки, чем вызвал целый теологический диспут на тему: а есть ли у Вдовы Лодочника когти или хотя бы пальцы? Сложный вопрос: ведь свидетелей, видевших ее воочию на дистанции, позволявшей разглядеть такие подробности, в наличии не имелось. В ходе прений было теоретически обосновано, что пальцы все же должны быть, ведь ей чем-то надо забивать гвозди, а что до ногтей, так про то никто не знает и лучше не тратить на них времени.

И вот, принаряженный, как мечта гота-некрофила, я статуей застыл на носу баркаса, изо всех сил надеясь, что торчу на ногах не просто так, а для провоцирования приступов диареи у вражеских дозоров. Ведь должны пираты кого-то на реке оставить.

Но время шло, а на берегу не отмечалось никакой активности. Разве что поначалу какая-то тварь, невидимая во мраке, привязалась. Долго бежала вслед, а затем оставила в покое, догадавшись, что от нас ничего хорошего не перепадет.

Река впадала в море в полукилометре к западу от лагеря пиратов. Ближе к пресной воде они останавливаться не рискнули из-за обилия песчаных наносов, угрожающих кораблям. Местами эти мели поднимались почти к поверхности и зарастали тростником. Таким образом, устье представляло собой лабиринт проток разной ширины, в котором даже днем было трудно разобраться.

Пару раз мы заплывали в тупик, но в итоге все же выбрались на открытую воду. К этому моменту ветер, к сожалению, переменился: начал задувать с суши. Это поставило под вопрос план с кровью, но сливать ее за борт я не стал.

Не зря же корову погубили, пусть и болезненную.

Стоянку пиратов здесь уже не прикрывал береговой обрыв, но все равно ничего нового рассмотреть не получилось. Сейчас костры почти погасли, головорезы вокруг них, наверное, спят и видят сладкие сны. И даже невыносимо-зловещий скрип лодочных уключин им не мешает.

Оглохли или Вдову перестали уважать?

Темная глыба ближайшего корабля приближалась, и там нашелся кто-то бодрствующий:

— Эй! Кого там чума принесла?! А ну отзовись?!

Я, естественно, даже звука в ответ не издал.

— Родис! Сюда бегом! К нам плывет кто-то!

— Спятил?! Кому мы понадобились в такой час?! Все спят уже давно!

— Да не от берега плывет, а от моря! Поднимай народ!

— Хватит уже дурь нюхать!

— Да ничего я не нюхал! Вот сам послушай: идет кто-то на веслах!

Родис оказался поглазастее: не только услышал, но и разглядел, благо луны не только высоту прилива увеличивали, но и свет давали приличный, хоть и не в зените стояли.

Заорал как резаный:

— Братцы, да тут Вдова!!! Вдова рядом!!!

— Ты чего несешь?!

— Вдова!!! Сама Вдова!!! И на весле у нее наш Лотто сидит!!!

В ответ последовал целый хор перепуганных голосов, причем не только на ближнем корабле, но и на соседних. Благо стояли все поблизости, волны нет и слышно все прекрасно.

Помимо криков отчетливо слышались звуки беготни многих людей по доскам палубы и плески, подозрительно похожие на звуки работы весел. Причем весел не корабельного размера, а, скорее, лодочных. И вроде бы кто-то плыл или брел по мелководью, образовавшемуся в отлив.

По крикам можно было сделать вывод, что у моряков внезапно нашлись срочные дела на суше:

— Она не может шагу на берег моря сделать! Только на остров!

Спорное утверждение. Не знаю, как там настоящая Вдова, но лично я не чувствовал в душе ни малейших препятствий для высадки на материк.

Может, так и сделать? Судя по реакции моряков, выступление пользуется немалым успехом. Вот уж не знал, что во мне пропадает актерский талант. Роль, конечно, несложная: стой себе статуей, загадочно уставившись вперед, но все равно без вдохновения не обошлось. Если ступлю на берег и к тому моменту не разоблачат, то побегут пираты дальше, прямиком навстречу погани, которая так и шныряет под стенами иридиан, плотоядно при этом завывая.

Нет, не стану рисковать. И так уже обнаглел до полного неприличия. Действовать буду как планировал. Долой импровизации, я ведь не профессиональный актер, а жалкий любитель, причем начинающий.

Пираты, добравшиеся до берега, сработали не хуже лисы, посреди ночи оказавшейся в курятнике. Вновь разгорались костры, от них зажигались точки десятков факелов, после чего начинали метаться по берегу. Тишина осталась в прошлом, теперь там во всю глотку надрывались десятки человек. Расстояние не позволяло разобрать, о чем разговор, но я не сомневался, кого там сейчас обсуждают так дружно и громко: нескончаемый рев поднялся.

Не выходя из инфернального образа, я еле слышно скомандовал:

— Этот корабль сжигаем, второй тоже, а третий занимаем.

Порядок такой не зря установил. Последний корабль стоял дальше всех от берега, и непохоже, чтобы брюхом достал до дна, несмотря на уверения Татлоса. В мои планы не входило подарить пиратам шанс сбежать. Есть среди них чересчур прыткий негоциант, слишком много мне задолжавший. Да и остальным нечего делать в море: чем меньше там бандитов, тем мне спокойнее. Если получится сделать из Межгорья не безлюдную страну, богатую разве что костями прежних жителей, а нечто куда приличнее, то все силы приложу, чтобы подобная шваль исчезла или хотя бы перебралась в другие края, не мешая торговому судоходству.

Странно, но не нашлось ни одного смельчака, согласившегося остаться на корабле, к которому зачем-то направляется баркас Вдовы. Эскадра пиратов обезлюдела в две минуты. Удирающим головорезам оставалось хвалить небывало низкий отлив, благодаря которому те, кому не нашлось места в лодках, сумели добраться до суши пешком.

Норп вытащил из-под одеяла, играющего роль светомаскировки, зажженный фонарь, поджег от него ярко затлевший фитиль, пропитанный насыщенным раствором селитры. За что люблю иридиан: у них всегда можно разжиться редкими химикалиями. Нефть тоже нашлась, причем, если верить Татлосу, добывали ее здесь же, среди холмов, что поднимались за соленой равниной. В некоторых местах там достаточно прокопать колодец в рост человека, чтобы потом едва успевать ее ведрами вычерпывать. На ручьях и озерах пленка, из-за которой там ничего живого не найти, то и дело приходится обходить коварные ловушки, где можно с головой провалиться в асфальт.

Прям Кувейт какой-то.

Фитиль вел в замотанную тряпьем горловину увесистой керамической фляги, заполненной все той же нефтью. Руки у гребцов-невольников неслабые, так что Норп без труда забросил зажигательный снаряд на палубу вражеского корабля. Следом полетел еще один. Не скажу, что пламя взвилось до небес, но и не заметить его было невозможно.

Среди хора панических голосов, который гремел на берегу, раздалось несколько недоуменных. Еще бы: Вдова Лодочника до сих пор в поджигательстве не замечалась.

Мы подошли ко второму кораблю и тоже устроили на верхней палубе пожар, после чего пришвартовались к последнему и начали забираться по оставленной веревочной лестнице. Бойцы, до сих пор скрывавшиеся на дне баркаса, смогли наконец подняться во весь рост.

Недоуменных голосов прибавилось, среди них появились неприятные:

— Да это никакая не Вдова! Держи их! Они наши корабли поджигают!

Восемнадцать человек сгрудились на палубе захваченного судна. Учитывая, что практически все люди сухопутные, я пояснил, что надо делать:

— Укрывайтесь за бортами и ждите. Они от суши пойдут, не давайте им приблизиться. Если все же залезут наверх, скидывайте, нельзя, чтобы их здесь много оказалось.

Я не только юнцов набрал на это дело. Среди иридиан нашлись и зрелые, бывалые мужики. Пираты и все остальное достали их настолько, что даже Вдовы Лодочника не испугались.

Ну или не так сильно испугались, как считал Татлос.

В том числе я смог взять семерых арбалетчиков и одного лучника. На них сейчас вся надежда.

Пираты больше не верили, что мы относимся чуть ли не к потусторонним силам, но и не лезли нахрапом. Пока что не лезли. Уже слышались крики команд, неорганизованную толпу приводили в чувство, готовя к атаке.

Нам бы чуть-чуть продержаться: твари не должны заставить себя ждать. Если не появятся, придется уходить на баркасе, устроив пожар и на последнем судне. Жаль губить такой трофей, но удержать его столь малыми силами не получится. Слишком поспешно мы действовали, не продумав плана. Надо было уговорить еще несколько мужчин, пусть бы шли следом на втором баркасе, не приближаясь, пока не дадим сигнала.

Лотто, с большой неохотой согласившийся на мое предложение изобразить из себя гребца (удачно, кстати, вышло: несмотря на ночь, его смогли опознать, что добавило паники), произнес:

— Ветер поменялся. Опять на сушу дует.

Бриз это или что — не хочу даже знать. Такое надо использовать без раздумий.

— Кровь выливайте. Поднимите бочонок наверх и облейте борта корабля. И на мачту брызните, и на палубу. На все, что видите.

Чем больше смоченная поверхность, тем значительнее площадь испарения, и, следовательно, концентрация паров будет меньше убывать в зависимости от расстояния до источника. Значит, почуять кровь твари смогут издали.

Быстрее бы…

Пираты полезли в воду. Сперва она едва доставала им до колен, затем поднялась по пояс, быстро поползла выше.

— Стреляйте! — приказал я.

Огонь оказался не слишком эффективным. Стрелки неважные, да и ночь не лучшее для них время. Но даже первым залпом свалили троих, из которых поднялся всего один, да и то выл на все лады, рассыпая проклятия. Крепко зацепило.

Ответная стрельба оказалась куда скромнее по результатам. Ни в кого не попали, хотя несколько гостинцев просвистело опасно близко.

— Не забывайте укрываться за бортами! И где кровь?!

— Да сейчас уже начнем разливать!

Еще несколько выстрелов. Враг теряет четверых, у нас один не первой молодости мужик беззвучно заваливается на палубу. Болт угодил бедолаге в глаз, убив наповал.

Подхватив его арбалет, я снял и пояс с крюком — без него взвести оружие проблематично. Зарядил, присел у борта, выбрал кучку врагов погуще, не рискуя вести точную стрельбу из незнакомого оружия. Спусковая скоба оказалась неудобной, да еще и декоративно закрученной. Поторопившись, не стал с ней разбираться, из-за чего прижал с непредусмотренным рывком и ухитрился промахнуться по толпе.

Надеюсь, никто не заметил моего позора.

Отошел назад, нагнулся, перехватил двойным крюком тетиву, натужно, скрипя хребтом, выпрямился, взведя оружие. Теперь достать болт — и назад, к борту. Едва успел присесть, как над головой что-то со свистом пролетело. Метко бьют, несмотря на темень.

На этот раз вышло получше: болт пронзил чье-то пузо. Не убил, но это уже не противник. Да и вряд ли выживет, учитывая уровень здешней медицины. Панацею из органов тварей на рядового пирата никто переводить не станет, к тому же далеко не во всех тварях можно найти годное к употреблению сердце. Дефицитный товар, отсюда и цена.

На третий раз мне не дали высунуться: еле успел голову убрать, как в том месте, где она только что была, просвистел болт.

А затем пираты начали неистово ругаться. Ну да, глубина чем дальше, тем становилась приличнее. И наконец настал момент, когда им пришлось остановиться. Дальше только вплавь, а с этим вопросом у местных все очень плохо. Тем более с тяжелой амуницией и оружием. Ерунда осталась: всего шагов тридцать, но никак не преодолеть. Разве что ждать, когда продолжающийся отлив это позволит.

Вожаки быстро поняли, что отборной бранью нас не победить, и скомандовали отход. Арбалетчики противника, прежде контролировавшие борт корабля, подкарауливая наших стрелков, вынуждены были развернуться, что развязало нам руки.

Я успел снять двоих, прежде чем пираты слишком удалились, чтобы переводить болты.

Передышка. Ни мы не можем теперь стрелять, ни они. Да и рукопашной не пахнет.

У нас двое убитых и четверо тяжелораненых. Как ни приказывай, а все равно иридиане ухитряются подставляться. Осталось двенадцать боеспособных. Хватит этого против сотни противников? Сильно сомневаюсь…

Враги не спешили возвращаться. На берегу застучали топоры, слышались отрывистые деловые команды вожаков.

— Что это они там делают? — удивился Норп.

Я его не сразу расслышал. В трех десятках метров полыхал исполинский костер на месте соседнего корабля. От жара горело лицо, треск стоял такой, что пришлось Норпу еще раз повторить, куда громче.

Ответ у меня был:

— Думаю, щиты сооружают. Установят их на лодки и под прикрытием подойдут.

— Зачем им щиты? Их и без того такая орава, что, как ни стреляй, много останется.

Лотто пояснил:

— Мы многих убили и ранили. Я не считал, но не меньше десятка, а то и двух. Это много, братство Тереку претензию может за потери предъявить.

— Интересное у вас какое-то братство. Я вот служил солдатом и скажу тебе, что офицерам всегда плевать было, сколько нас вернется из атаки. А это еще что такое…

На суше послышался истошный вопль, а затем заорали сразу десятки глоток. Приказы вожаков вместо деловитых стали паническими, суетливо замелькали огоньки факелов — судя по их движениям, пираты выстраивали стенку параллельно береговой линии.

Я даже не успел понять, что это может означать, как донеслись новые звуки.

Душераздирающий визг, омерзительное кваканье, шипение, рев, вой… та еще какофония.

Твари не подвели — заявились.

— Дан, неужто тебе так недорога жизнь? — продолжал свою заунывную песню Норп.

Никак не может успокоиться. Вчерашний невольник, похоже, привязался ко мне или планы великие строил насчет будущего, а тут я, его потенциальный сюзерен и благодетель, иду на явное, по его мнению, самоубийство. Ишь как разволновался. Пусть лучше пример с Лотто берет. Тот ни слова не произнес, с самым невозмутимым видом ворочает веслом, будто на лодочную прогулку вышел, а не на такое дело. Два иридианина, последние члены экипажа лодки, тоже тихо себя ведут. Правда, шепчут что-то непрерывно себе под нос. Похоже, молятся. Но, может, им положено в такое время молиться. Их ересь молодая, не обзавелась еще общепринятыми догмами, так что обычаи их общины могут отличаться от той, где заправляет Конфидус. У него работать предпочитали по утрам, а не поклоны в церкви отбивать.

— Норп, ты же знаешь, что без черного сердца Нью не выкарабкается. Черное сердце встречается в сильных тварях. Или ты считаешь, что тварь, которую я сейчас пойду искать, недостаточно сильная?

— Я так считаю?! Да кто тебе такое сказал!? Это не просто сильная тварь: все, кто ее видел, становились ее рабами! Страшнее трудно вообразить! Столько героев погубила!

— Ты ее видел, и Лотто, и я. И мы не стали рабами.

— Когда это мы ее видели?!

— Когда баркас забирали. Помнишь, она вышла из зарослей.

— Не знаю. Я не стал оборачиваться. На нее нельзя смотреть — про это каждый знает.

— Но я смотрел — и не стал при этом ее рабом.

— А как сойдешь на берег, так непременно станешь! Зря ты на нее тогда взглянул: она тебя теперь притягивает. Манит. Сам к ней идешь.

— Я бы не пошел, не выстрели этот жирный боров в Нью.

— Твоя Нью умрет, и ты тоже, если не развернемся.

— Я не дам Нью умереть. Достану черное сердце.

— Да ты вконец спятил!

— Возможно… Знаешь, Норп… У меня была девушка. Здесь. В этом мире. Впрочем, тебе этого не понять…

— Про девок я все понимаю, у самого бывали, чай не скопец. А про мир что сказал? Я не понял?

— Не суть важно… Той девушки я не спас. Не смог. Был в другом месте. А эту спасу. Я должен. Я за нее в ответе. Она ведь беспомощнее котенка. Да и нет здесь никого дороже нее. Для меня дороже. Тебе не понять.

— Чего тут непонятного? Приклеился к юбке, такое с каждым случиться может. Пусть она тебе и по душе, пусть сильно нравится, но такого она не стоит.

— Стоит, Норп, стоит…

Иридиане синхронно бросили весла. Лотто, тоже перестав грести, впервые за все плавание раскрыл рот:

— Вас паралич разбил?!

— Здесь мелко уже… — тихо произнес один иридианин.

— И что?!

— Можно до берега дойти, воды по пояс… — пробормотал второй.

— Да у вас девки храбрее, чем вы!

Лотто остервенело заработал веслами, компенсируя падение скорости.

— Не надо. Ждите меня здесь.

— А можно мы чуть дальше отойдем? — пряча глаза, попросил один из иридиан.

— Можно.

Воды и правда было почти по пояс. Бредя к берегу, я спросил Белоснежку:

— Тварь рядом?

— Нет.

Вот когда им очень надо, эти птицы умеют отвечать коротко и по существу. Жаль, конечно, что лишь в исключительных ситуациях это проявляется, все остальное время приходится выуживать капли полезной информации из моря чепухи.

Герои говорят о разных Норфолках. Первый — графство на востоке Англии; второй — главная военно-морская база Атлантического флота ВМС США.

Народно-освободительная армия Китая.

Новый — new (англ.).

Имеется в виду Манхэттенский проект (Manhattan Project), американская программа по разработке ядерного оружия. Ее результатом стало создание первых атомных бомб, проведение первых ядерных испытаний и бомбежка Японии.

Déjà vu — «уже виденное» (фр.), состояние, в котором человеку кажется, что он уже бывал в такой ситуации, но связать это ощущение с конкретными моментами из прошлого он не может. В той или иной мере с дежавю сталкивается практически каждый. Не считается патологией.

Гарри Гудини (наст, имя — Эрик Вайс) — иллюзионист, прославившийся сложными трюками с освобождением.

Общее название всех снастей на судне.

Феодальная церемония, присяга при оформлении вассального договора.