Габаритов камень был впечатляющих, вровень с лицом Данилы. Формой он напоминал скалу, по которой скачет Медный всадник, хотя размерами уступал и потому в скалы не годился, а вот в придорожные камни так даже очень. Данила обошёл чудо природы, остановился, понурив голову, словно витязь на распутье. На крутой части камня перед ним чётко виднелись буквы. Снизу камень был замшел и уходил вглубь земли на неведомую глубину, а сверху чистеньким, лишь кое-где гранит пятнал лишайник. Но надпись было легко прочесть. Вернее, три надписи, исполненные затейливым старинным шрифтом:

Данила усмехнулся, скинул рюкзак и подошёл поближе, разглядывая глубоко врезанные буквы. Причудливый шрифт, еры в конце слов и ять, употреблённый как бы само собой, всё это не представляло ничего удивительного. Если у неведомого шутника есть камнерезное оборудование, всё остальное сделать нетрудно, даже состарить надпись при помощи пескоструйного аппарата. И всё же от придорожного оракула тянуло замшелой древностью, какой не даст никакая технология.

Хотя, какой он придорожный этот камень? — ни к нему, ни от него не только что дороги, но и малой тропинки не тянулось. Стоит себе у опушки на непрохожем месте, прельщая взгляд старинными письменами.

Сразу подумалось, что это тот самый Невозвратный камень, о котором с большой неохотой говорят по окрестным деревням. Один дед Прошка, бывый пастух о Невозвратном камне болтал много и со вкусом. О болотницах и лесовиках он тоже распространялся немало, а уж Коровью Смерть, если верить Прошке, он по всем выпасам кнутом гонял.

— Где же твой Невозвратный камень стоит? — спрашивал Данила.

— Того никто не знает. Может, он и вовсе не стоит, а бродит вдоль опушки. Я его мильон раз видал, и всегда в новом месте.

— И как узнавал, что это Невозвратный камень?

— Так он высокий, торчит ровно обелиск на кладбище, и буквицы на ём резаны. Мол, направо пойдёшь, чой-то будет, и налево пойдёшь — то же самое. А прямо путника смерть ожидает. Оно и неудивительно, камень всегда спиной к болоту стоит, а болота у нас — знаешь какие. Сам не потонешь — шишига поможет или кикимора. А то ещё Болотный Дед…

— Погоди, ты про камень-то доскажи.

— Чего про него досказывать? Стоит себе дурак дураком, а ежели кто по его указаниям пойдёт, то назад уже не воротится.

— А ты как же?

— Так я к нему близко не подходил. Моё дело бурёнок пасти, а не за колдовскими богатствами бегать. Как увижу на камне буквы, то, не читая, ноги в руки, кнут на плечо — и ходу.

— Откуда в таком разе знаешь, что на камне написано?

— Откуда, откуда?.. — сердился дед. — От верблюда! Это зверь вьючный у азиатов. Нам в войну на верблюдах товары всякие привозили. Материю бумажную, ещё кой-что по мелочи. Я тогда подпаском работал, вот и пришлось с верблюдами повозжаться.

— Нет, ты, всё-таки, про камень доскажи. Я понимаю, кто прямо пойдёт, где болото ожидает, тот назад не вернётся. А ежели вбок — что там? — женату быть или богатство сыскать… они почему не возвращаются?

— Я почём знаю? Может, им так тама понравилось, что возвертаться неохота.

И вот теперь Данила стоял перед вросшей в землю громадой и читал пророчества, адресованные случайному путнику:

Идти прямо было не с руки, там, совсем близко, стеной сплетался ивняк, за которым, тут и к деду Прошке можно не ходить, начиналось болото, у края с гнилым леском, а там и вовсе топкое, из которого не всякий выйдет.

Назад возвращаться тоже не хотелось; с самого утра Данила бродил там по заброшенным полям и неприкаянным перелескам, которые даже браконьеры под топор пускать брезговали. Но и вбок, что налево, что направо, дороги не было. Трава, в центре поля не особо высокая, возле леса оборачивалась настоящим бурьяном: купырь и свечи отцветшего кипрея грозили скрыть путника с головой.

— Положим, пойду направо… — принялся рассуждать Данила. — И какие мне там богатства наготовлены? Времена нынче не те, чтобы золото в котомках на дороге валялось. К тому же, если сказкам верить, где золото, то рядом и разбойники. Доходного бизнеса, боюсь, никакой камень устроить не сможет, да и не сумею я бизнесменом стать, конкуренты, читай, те же разбойники, меня мигом по миру пустят. И вообще, что считалось богачеством в ту пору, когда камень ставили? Окажется, что десять рублей на ассигнации? Нет уж, не надо такого удовольствия.

Оглядел другую надпись и такой же нетропленный путь налево.

— Любопытно было бы узнать, что, с точки зрения камня, значит знаменитым быть? Человек я неприметный, никому неинтересен. И как, скажите, меня прославлять? А впрочем, я ничем не рискую. Знаменитый человек богатства, может, не обретёт, но на хлеб с маслом всегда заработает. А если что — вильну хвостом — и пускай ищут. Ах, пропала знаменитость! А знаменитость по грибы ушла. Решено, пойду славу искать.

Данила надел рюкзак, вскинул на плечо ружьишко и решительно вломился в заросли кипрея.

Долгий скрип раздался позади. Такое частенько можно слышать в лесу, когда накренившаяся, но не упавшая берёза трётся стволом о соседнее дерево, которое сберегает её от падения. Вот только до леса далековато, чтобы так отчётливо слышать скрип.

Данила обернулся. Нет, позади ничто не изменилось: тот же много лет не кошеный луг, и камень, верхушка которого торчит из бурьяна.

Пожал плечами и пошёл дальше. Когда заскрипело вдругорядь, Данила уже не останавливался и не видел, как верхушка камня повернулась вокруг основания и замерла, словно всегда так и стояла. Только надпись теперь выглядела иначе:

Данила, не оглядываясь, шёл на поиск славы.