Морниваль. Восстановленный. Впрочем, он никогда и не пропадал, лишь временно раскололся.

Аксиманд шел рядом с Эзекилем Абаддоном. В своем шипастом боевом доспехе Первый капитан Сынов Хоруса на голову превосходил Аксиманда ростом. В его движениях читалась агрессивная дикость, его грубо вытесанные черты лица подчеркивали выступающие скулы. На его черепе не было волос; исключение составлял лишь лоснящийся черный пучок, торчащий на темени, словно племенной фетиш.

Они с Абаддоном были ветеранами, входили в Морниваль еще до того, как Галактика сошла с резьбы и рывком повернулась в другую сторону. Они проливали кровь на сотне миров во имя Императора и во многих сотнях других — во имя магистра войны.

И когда-то они смеялись, сражаясь.

Двое новых членов Морниваля шагали рядом со своими рекомендателями. Отраженный свет луны Двелла рисовал на их шлемах полумесяцы. Один из них был известным воином, другой — сержантом, снискавшим себе репутацию во время катастрофы при падении Двелла.

Головорез Кибре командовал терминаторами-юстаэринцами. Один из людей Абаддона и истинный сын. Кибре был опытен и проверен в бою, но Грааль Ноктюа из Заколдованных был новичком в легионе. Воин обладал разумом, похожим на стальной капкан, и Абаддон сравнивал его ум с неторопливым клинком.

С появлением Кибре на одну чашу Морниваля лег тяжкий груз гневливости. Аксиманд надеялся, что это уравновесится присутствием флегматичного Ноктюа. Благосклонность, которую Аксиманд проявлял к сержанту, вызывала у некоторых ворчание, однако Двелл заставил их всех умолкнуть.

Вместе с двумя новыми братьями Аксиманд и Абаддон шли к центральному залу Мавзолитики, откликаясь на зов магистра войны.

— Думаете, будет приказ о мобилизации? — спросил Ноктюа.

Как и всем им, ему не терпелось получить свободу. Война здесь давно закончилась, и, если не считать нескольких вылазок за пределы системы, основная масса легиона оставалась на месте, пока примарх уединялся с мертвыми.

— Возможно, — отозвался Аксиманд (ему не хотелось строить домыслы относительно мотивов магистра войны остаться на Двелле). — Скоро узнаем.

— Мы должны двигаться, — произнес Кибре. — Война набирает обороты, а мы бездействуем.

Абаддон остановился и ткнул рукой в центр нагрудника Головореза.

— Думаешь, будто знаешь о ходе войны больше, чем твой примарх?

Кибре покачал головой:

— Конечно, нет. Я просто…

— Первый урок Морниваля, — сказал Аксиманд. — Никогда не решай за Луперкаля.

— Я за него и не решал, — огрызнулся Кибре.

— Хорошо, — произнес Аксиманд. — Значит, сегодня ты усвоил нечто важное. Может быть, магистр войны нашел то, что ему было нужно, а может, нет. Может быть, мы получим приказ о мобилизации, а может, нет.

Кибре кивнул. Аксиманд видел, как тот силится обуздать свой бешеный нрав.

— Как скажешь, Маленький Хорус. Расплавленное ядро Хтонии, что горит в каждом из нас, бурлит во мне сильнее, чем во всех остальных.

Аксиманд усмехнулся, хотя это прозвучало непривычно. Мышцы двигались под кожей немного иначе.

— Ты говоришь будто о чем-то плохом, — заметил он. — Просто не забывай, что пламя полезно, когда его контролируют.

— В большинстве случаев, — добавил Абаддон.

И они двинулись дальше.

Пересекали высокие сводчатые вестибюли с рухнувшими колоннами и залы с изрешеченными болтерами фресками, где раньше было поле боя. Воздух гудел от вибрации зарытых генераторов и имел привкус, как в бальзамировочной мастерской. Между фресок, изображавших кобальтово-синих воинов легиона, которых приветствовали гирляндами, на вмурованных пластинах были выложены сусальным золотом десятки тысяч имен.

Захороненные мертвецы Мавзолитики.

— Похоже на Проспект Славы и Скорби на «Духе», — сказал Аксиманд, указывая на мелкие надписи.

— Его так не называли с Исствана, — фыркнул Абаддон, даже не взглянув на имена.

— Пусть некрологистов больше нет, — вздохнул Аксиманд, — однако он такой же, каким был всегда: место памяти о мертвых.

Они поднялись по широким мраморным ступеням, с хрустом ступая по раздробленным остаткам опрокинутых статуй, и вышли в поперечный вестибюль. Аксиманд проходил его вдоль и поперек с боем: вскинув щит, высоко подняв клинок Скорбящего и расправив плечи. По локоть вымокнув в крови.

— Опять замечтался? — спросил Абаддон, заметив крошечную заминку.

— Я не мечтаю, — бросил Аксиманд. — Просто размышляю, как нелепо, что армия людей смогла мешать нам тут. Когда вообще смертные создавали нам при встрече хлопоты?

Абаддон кивнул.

— В Граде Старейших сражалась Цепная вуаль. Они меня задержали.

Дополнительных слов не требовалось. То, что какая-то армия — смертных или транслюдей — смогла задержать Эзекиля Абаддона, красноречиво говорило о ее отваге и умениях.

— Однако в конечном итоге все они умерли, — произнес Кибре, когда воины прошли под огромной погребальной аркой и углубились в могильный комплекс. — Будь то Цепная вуаль или обычные солдаты, они стояли против нас строем, и мы перебили их всех.

— То, что они вообще стояли, должно было намекнуть нам, что нас ждет что-то еще.

— В каком смысле? — спросил Аксиманд, уже зная ответ, но желая услышать его.

— Люди, которые сражались здесь против нас, верили, что смогут победить.

— Их оборону организовывал Медузон из Десятого Железного, — сказал Аксиманд. — Можно понять, почему они ему верили.

— Такую стойкость смертным придает лишь присутствие легиона, — продолжил Ноктюа. — Имея рядом военачальника Десятого легиона и истребительные команды Пятого легиона, они считали, что у них есть шанс. Считали, что смогут убить магистра войны.

Кибре покачал головой.

— Даже если бы Луперкаль попался на их очевидную уловку и явился лично, он бы с легкостью убил их.

Скорее всего, Кибре был прав. Невообразимо, чтобы всего лишь пятеро легионеров смогли прикончить магистра войны. Даже с учетом эффекта внезапности мысль, будто Хоруса можно повергнуть наскоком группы убийц с клинками, казалась смехотворной.

— Он обманул пулю снайпера на Дагонете и избежал мечей убийц на Двелле, — произнес Абаддон, пинком опрокинув гравированную урну, украшенную расколотой Ультимой. — Должно быть, Медузон пребывал в отчаянии, если решил, будто у Шрамов есть шанс.

— Именно в отчаянии он и пребывал, — отозвался Аксиманд, ощущая зуд на восстановленном лице. — Просто представь, что было бы, добейся они успеха.

Никто не ответил, никто не мог представить себе легион без Луперкаля во главе. Одно не существовало без другого.

Однако Шадраку Медузону не удалось заманить магистра войны в ловушку, и Двелл потерпел жестокое поражение.

Столкнувшись с армиями Хоруса Луперкаля, все в конечном итоге терпели поражение.

— Зачем вообще защищать мертвецов? — спросил Кибре. — Если не считать господства на возвышенности над открытым городом, удержание Мавзолитики не несет реальной стратегической пользы. Мы могли просто разбомбить ее и послать ауксилии Армии Литонана добить выживших.

— Они знали, что магистр войны захочет захватить столь драгоценный ресурс нетронутым, — произнес Ноктюа.

— Это дом мертвых, — настаивал Кибре. — Какой из него ресурс?

— Ты теперь в Морнивале, отчего не спросишь у него сам? — отозвался Ноктюа. Кибре резко обернулся. Он не привык, чтобы к нему столь неформально обращался младший офицер. Требовалось время, чтобы Головорез сжился с равенством Морниваля.

— Полегче, Ноктюа, — предостерег Абаддон. — Пусть ты теперь и один из нас, но не думай, будто это освобождает тебя от необходимости соблюдать почтительность.

Аксиманд ухмыльнулся гневу Абаддона. Эзекиль был бойцовой гончей на истончающейся привязи, и Аксиманд гадал, известно ли тому об этой его роли.

Разумеется, Эзекилю было известно. Воин, которому недостает ума знать свое место, не стал бы Первым капитаном Сынов Хоруса.

— Мои извинения, — произнес Ноктюа, оборачиваясь непосредственно к Кибре. — Я не хотел проявить непочтительность.

— Хорошо, — сказал Аксиманд. — А теперь ответь Фальку, как следует.

— Мавзолитика занимает лучшее место для обороны в рифтовой долине, однако она практически не укреплена, — произнес Ноктюа. — Из чего следует, что двелльцы чрезвычайно ею дорожили, однако не воспринимали как военную цель, пока им об этом не сообщил Медузон.

Аксиманд кивнул и хлопнул рукой в перчатке по отполированным пластинам наплечника Ноктюа.

— Так почему Железные Руки считали это место ценным? — спросил Кибре.

— Понятия не имею, — ответил Аксиманд.

Лишь позднее он понял, что гораздо лучше было бы, если двелльцы уничтожили бы Залы Мавзолитики и разбили их аппаратуру на куски, лишь бы не дать ей попасть в руки Сынов Хоруса.

Лишь гораздо позднее, когда последние страшные спазмы галактической войны на мгновение стихли, Аксиманд осознал колоссальную ошибку, которую двелльцы допустили, позволив Мавзолитике устоять.

С появлением криоцилиндров купол Возрождения заполнился мерцающим флюоресцентным светом, и Аксиманд ощутил небезосновательную тревогу при виде тех, кто был жив, но должен был быть мертв. Мысль вызывала воспоминание о сне, недослышанное эхо чего-то, что следовало забыть.

— Кто они? — спросил Мортарион, смертельная бледность которого стала еще более походить на трупную в свечении жизнеподдерживающих машин Мавзолитики.

— Величайшее сокровище Двелла, — отозвался Хорус. Фулгрим двинулся среди подвешенных цилиндров, его противоестественная плоть кожисто поскрипывала о битое стекло. — Тысяча поколений его лучших умов, навеки удержанных на пороге смерти в последний миг жизни.

Хорус подал Аксиманду знак выйти вперед, и тот занял место по правую руку от магистра войны. Хорус положил ему на наплечник свою когтистую перчатку.

— Вот Аксиманд, который руководил захватом округа Мавзолитика, — с гордостью произнес Хорус. — Он сам немало заплатил за это.

Фулгрим повернулся к Аксиманду, и тот увидел, что преображение Фениксийца зашло гораздо дальше физической трансформации. В Фулгриме буйно расцвел тот нарциссизм, который, как всегда подозревал Маленький Хорус, лежал в основе навязчивого стремления Детей Императора к совершенству. Ничто из сказанного им нельзя было принимать за чистую монету, и Аксиманд задумался, не доверие ли к Фулгриму привело Пертурабо к падению. Хорус ведь наверняка не совершит подобной ошибки?

— Твое лицо, — произнес Фениксиец, — что с ним случилось?

— Проявил беспечность рядом с клинком с Медузы.

Фулгрим протянул одну из верхних рук и взял Аксиманда за подбородок, повернув его голову из стороны в сторону. Прикосновение отталкивало и опьяняло.

— Лицо целиком срезало одним ударом, — сказал Фулгрим с завистливым восхищением. — Каково это было?

— Болезненно.

— Люций бы одобрил, — заметил Фулгрим. — Но тебе не следовало возвращать его на место. Только представь блаженство от боли каждый раз, когда надеваешь шлем. И нет ничего плохого в том, что ты стал бы меньше похож на моего брата.

Фениксиец двинулся дальше, и Аксиманд ощутил странную смесь облегчения и сожаления, что примарх более к нему не прикасается.

— Так ты говоришь с ними? — спросил Мортарион, изучая механизмы управления криоцилиндром. Техноадепт возле него повалился на колени, обделавшись и рыдая от ужаса.

Магистр войны кивнул.

— Все, что знали эти люди, сохранено и перемешано с сотнями летописцев и итераторов, которые прибыли на этот мир после того, как Жиллиман вернул его в Империум.

— И что же они говорят?

Хорус направился к мягко светящемся цилиндру, в котором навзничь лежало тело пожилого мужчины. Морниваль двинулся следом, и Аксиманд увидел, что оно завернуто в красно-золотое знамя с аквилой, а судя по чертам лица, человек был родом не с Двелла.

— Они пытаются ничего не говорить, — ухмыльнулся Хорус. — Им не по вкусу, как изменилась Галактика. Они вопят и беснуются, стараясь не дать мне расслышать то, что я хочу, однако они не в силах кричать постоянно.

Фулгрим обвил механизмы цилиндра змеиной нижней частью своего тела, приподнялся и уставился сквозь заиндевевшее стекло.

— Я знаю этого человека, — произнес он, и Аксиманд понял, что тоже узнал его, представив законсервированное лицо таким, каким оно было почти два столетия назад, когда его владелец высадился на борт «Духа мщения».

— Артис Варфелл, — сказал Хорус. — Его итерации в конце Единения внесли решающий вклад в умиротворение Солнечной системы. А его монографии о преимуществах, что в долгосрочной перспективе даст внедрение агентов-адвокатов в туземные культуры, перед прелюдией к согласию стали обязательными к прочтению.

— Что он здесь делает? — спросил Мортарион.

— Варфелл входил в экспедиционные силы Тринадцатого, когда они добрались до этого мира, — произнес Хорус. — Робаут очень хвалил его за бескровное воссоединение Двелла с Империумом. Однако вскоре после приведения к согласию сердце старика начало отвергать омолаживающие процедуры, и он предпочел не продолжать их, а быть помещенным в Мавзолитику. Ему понравилась идея стать частью общей памяти целого мира.

— Это он тебе рассказал?

— В конце концов, — отозвался Хорус. — Мертвые нелегко расстаются со своими тайнами, но я спрашивал без деликатности.

— И что же мертвецы этой планеты знают о богах и их роке? — требовательно спросил Фулгрим.

— Больше, чем мы с тобой, — сказал Хорус.

— Что это значит?

Хорус прошелся между рядами криоцилиндров, притрагиваясь к некоторым из них, а у некоторых ненадолго останавливаясь, чтобы взглянуть на их светящихся обитателей. На ходу он заговорил, будто пересказывая нечто несущественное, однако Аксиманд видел, что за натренированной беззаботностью скрывается важная суть.

— Я прибыл на Двелл, поскольку недавно узнал, что в моей памяти есть несколько пробелов: пустота там, где должны быть безупречные воспоминания.

— Чего ты не мог вспомнить? — поинтересовался Фулгрим.

— Я даже не знаю, что это, если не глупый вопрос, — проворчал Мортарион, издав звук, который мог означать смешок.

Фулгрим рассерженно зашипел, но Повелитель Смерти не обратил внимания.

— Разумеется, десятки лет назад я читал хронику Великого крестового похода, касающуюся Двелла, — продолжил Хорус, — но выбросил ее из головы до того, как произошло какое-либо противоречие. Однако когда я послал Семнадцатый на Калт, Робаут говорил о великой библиотеке, что соорудил его верховный эпистолярий. Он утверждал, что это сокровищница знаний, соперничающая с Мавзолитикой Двелла и ее огромным хранилищем мертвых.

— Так ты явился на Двелл узнать, сможешь ли заполнить пустоты в памяти? — спросил Фулгрим.

— В некотором роде, — согласился Хорус, возвращаясь туда, откуда начал круг около цилиндров. — Все мужчины и женщины, помещенные сюда за тысячелетия, стали частью общего сознания, мировой памяти, которая содержит все усвоенное каждым из индивидуумов от первой большой диаспоры до настоящего времени.

— Впечатляет, — признал Мортарион.

— Едва ли, — сказал Фулгрим. — Мы все обладаем эйдетической памятью. Что здесь такого ценного, чего я еще не знаю?

— Фулгрим, ты помнишь все свои битвы? — поинтересовался Хорус.

— Конечно. Каждый взмах меча, каждый маневр, каждый выстрел. Каждое убийство.

— Названия отделений, имена воинов? Места, людей?

— Всё, — настаивал Фулгрим.

— Ну, тогда расскажи мне про Молех, — сказал Хорус. — Расскажи, что помнишь о том приведении к Согласию.

Фулгрим открыл рот, чтобы заговорить, но не последовало ни единого слова. У него сделалось лицо озадаченного новичка, который ищет ответ на риторический вопрос сержанта-инструктора.

— Не понимаю, — произнес Фениксиец. — Да, я помню Молех, его леса, высокие замки и рыцарей, но…

Он умолк, наведя Аксиманда на мысль о воине, страдающем от тяжелой травмы головы.

— Мы оба были там, ты и я, до того, как Третий легион набрал численность для самостоятельных действий. И Лев? Погоди, Джагатай тоже там был?

Хорус кивнул.

— Так сказано в хрониках, — сказал он. — Мы четверо с Императором отправились на Молех. Разумеется, он подчинился. Какая планета смогла бы противиться силам легионов под предводительством Императора?

— Несметная сила, — произнес Мортарион. — Ожидалось мощное сопротивление?

— Вовсе нет, — отозвался Хорус. — Правители Молеха ревностно хранили записи и помнили Терру. Его обитатели выдержали Старую Ночь. Когда Император спустился на поверхность, их согласие было неизбежно.

— Мы провели там несколько месяцев, так? — спросил Фулгрим.

Аксиманд бросил взгляд на Абаддона и увидел на лице Первого капитана такое же выражение, которое чувствовал на своем собственном. Он также помнил Молех, однако, как и примархи, испытывал трудности с воссозданием точных деталей. Аксиманд почти наверняка бывал на поверхности планеты, но ему было сложно сформировать связную картину ее мира.

— Согласно хронологам «Духа мщения», мы пробыли там сто одиннадцать стандартных терранских дней, или же сто девять местных. После нашего отбытия там осталось почти сто полков Армии, три когорты Титаникус и гарнизонные отряды из двух легионов.

— На планете, которая приняла Согласие? — переспросил Мортарион. — Неслыханная трата ресурсов. Какая нужда была Императору укреплять Молех такими силами?

Хорус прищелкнул пальцами.

— Именно.

— Полагаю, у тебя есть ответ на этот вопрос, — заметил Фулгрим. — Иначе зачем было звать нас сюда?

— У меня есть нечто вроде ответа, — произнес Хорус, постукивая по криоцилиндру с Артисом Варфеллом. — Конкретно этот итератор специализировался на ранней истории Императора, войнах Единения, а также разнообразных мифах и легендах, окружавших Его вступление на трон Старой Земли. Воспоминания Двелла чисты, а многих из первых поселенцев привели сюда бушующие волны Старой Ночи. То, о чем они помнят, тянется очень глубоко в прошлое, и Варфелл поглотил всё.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Фулгрим.

— Я имею в виду, что некоторые из старейших двелльцев прибыли с Молеха, и они помнят первое появление Императора на их планете.

— Первое? — переспросил Фулгрим.

Мортарион крепче стиснул Безмолвие.

— Он бывал там раньше? Когда?

— Если я правильно толкую грезы мертвых, то наш отец впервые ступил на Молех за много веков, или даже тысячелетий до войн Единения. Он прибыл на звездолете, который так и не вернулся на Землю. На звездолете, из которого, как я полагаю, сейчас состоит сердцевина Цитадели рассвета.

— Цитадель рассвета… Помню, — произнес Фулгрим. — Да, там, в конце горной долины было отвратительное сооружение из снятых частей звездолета! Лев построил вокруг него один из своих мрачных замков, верно?

— Несомненно, построил, — ответил Хорус. — Императору потребовался звездолет, чтобы добраться до Молеха, однако не потребовался, чтобы вернуться назад. Что бы Он там ни нашел, оно сделало Его богом, или настолько приблизило к этому, что нет никакой разницы.

— И ты думаешь, это нечто еще там? — с предвкушением поспешно спросил Фулгрим.

— А зачем еще оставлять на планете такую мощную оборону? — произнес Мортарион. — Это единственное объяснение.

Хорус кивнул.

— Благодаря Артису Варфеллу я очень много узнал о первых годах Молеха, а также о том, что мы четверо там делали. Кое-что из этого я даже вспомнил.

— Император стер ваши воспоминания о Молехе? — на мгновение забывшись, спросил Абаддон.

— Эзекиль! — зашипел Аксиманд.

Возмущение Абаддона пересилило внешние приличия, всплеском гнева он пытался дать выход своей злости. За ним показались звезды, которые залили Тижун мерцающим светом. По городу метались лучи патрульных воздушных кораблей. Некоторые из них были близко, некоторые далеко, но ни один не приближался к каркасу купола.

— Нет, не стер, — сказал Хорус, не придав значения порыву своего Первого капитана. — Столь радикальные меры быстро привели бы к разновидности когнитивного диссонанса, который привлек бы к себе внимание. Это в большей степени была… манипуляция, ослабление одних воспоминаний и усиление других, чтобы заслонить пробелы.

— Но изменить память трех полных легионов, — выдохнул Фулгрим. — Необходимая для такого сила…

— Так, стало быть, на Молех? — спросил Мортарион.

— Да, братья, — произнес Хорус, разводя руки. — Мы последуем по стопам бога и сами станем богами.

— Наши легионы готовы, — сказал Фулгрим, на теле которого от лихорадочного предвкушения замерцали коронные разряды.

— Нет, брат, для этой войны мне нужен только легион Мортариона, — ответил Хорус.

— Тогда зачем вообще было меня звать? — со злостью спросил Фулгрим. — Зачем оскорблять моих воинов, исключая их из твоих планов?

— Потому что мне нужен не твой легион, а ты, — сказал Хорус, метя в самое средоточие тщеславия Фулгрима. — Мой подобный Фениксу брат, ты нужен мне более, чем все.

Глазные фильтры Аксиманда потемнели, когда сквозь погнутые опоры купола метнулся луч прожектора. Закланялись и заизвивались резкие тени.

Все посмотрели вверх.

За куполом поднялся темный силуэт воздушного корабля, двигатели которого ревели нисходящей тягой. В воздух взметнулась метель битого стекла. Мерцающие отражения ослепляли, словно снег.

— Кто, черт побери, летает так близко? — произнес Абаддон, прикрывая глаза от слепящего света. Шум усилился, и на другой стороне купола возникли новые прожектора.

Еще два корабля.

«Огненные хищники». Убийцы орд, прославившиеся на Улланоре. Покрашенные в матово-черный цвет. Парящие вокруг купола. Символы на покатой броне гордо сияли после месяцев маскировки.

Серебряные перчатки на черном поле.

— Это Медузон! — закричал Аксиманд. — Шадрак-чтоб-его-Медузон!

Три курсовых пушки «Мститель» взревели в унисон. Мгновением позже к ним присоединились ревущие счетверенные орудия на бортовых турелях.

И купол Возрождения исчез в адском покрове рыжего пламени.

Кроваво-красный рыцарь длинными размашистыми шагами пробирался по скалистым каньонам и вечнозеленым горам плоскогорья Унсар. Механическая громада высотой почти в девять метров крушила нижние ветки огромных деревьев-горьколистов. Какие-то разламывались от удара, какие-то начисто срезались жесткими кромками ионного щита рыцаря. Чудо древней технологии — рыцарь являлся меньшим сородичем легионов титанов, грациозным хищником на фоне грохочущих боевых машин.

Он назывался «Бич погибели». На одном из его плечевых креплений извивался потрескивающий кнут, на другом завывали от энергии топливных блоков сгруппированные ряды стволов тяжелых стабберов.

Пластины корпуса рыцаря были окрашены в багрянец и цвет слоновой кости. Они были сегментированы и накладывались друг на друга, как полированные чешуйки наги. Он совершал набеги на границы между воюющими государствами Молеха за тысячу лет до прихода Империума. Рыцарь был хищником, бродящим по горным лесам в поисках дичи.

Находившийся в кабине пилота Рэвен Девайн, второй сын имперского командующего Молеха предоставил сенсориуму окружать его ступенчатыми проекциями ландшафта. Он был подключен к «Бичу погибели» посредством инвазивной технологии Механикум Трона и руководил каждым шагом и движением.

Его конечности были конечностями машины. Что испытывала она, ощущал и он. Порой, когда он отправлялся в потаенные каньоны, чтобы присоединиться к Ликс и ее одурманенным последователям, сердце рыцаря захлестывали воспоминания предыдущих пилотов: призрачный парад войн, в которых он никогда не участвовал, враги, которых он никогда не убивал, кровь, которую не проливал…

Энергетический кнут принадлежал прапрадеду Рэвена (ему приписывалось убийство последней великой нагагидры в далеком Офире).

Золотой значок орла на сенсориуме отображал рыцаря его отца, который находился в тысяче метров внизу. Киприан Девайн, имперский лорд-командующий Молеха, быстро приближался к стодвадцатипятилетию, но до сих пор управлял «Адским клинком» так, словно считал себя ровней омоложенному шестидесятичетырехлетнему Рэвену.

«Адский клинок» был древним, гораздо древнее «Бича погибели». Говорили, что это одна из первых ваджр, которые шли по Фульгуритовому пути вместе с Владыкой Бурь тысячи лет тому назад. Рэвену это казалось маловероятным. Сакристанцы еле-еле могли обслуживать боевые машины знатных домов Молеха без указаний своих мрачных надсмотрщиков из Механикум.

На что же они могли надеяться раньше?

Вокруг отцовского рыцаря двигались мечущиеся значки, отображающие вассалов, загонщиков и хускарлов дома Девайнов, но Рэвен уже давно оторвался от них, уйдя к туманным пикам гор.

Если кто-то и убьет зверей, так это он.

Следы пары необычных маллагр вели в самые верхние области плоскогорья Унсар — остроконечный горный хребет, который фактически делил мир пополам. Огромные звери — некогда столь распространенные на Молехе, но ныне почти истребленные — редко показывались на глаза людям, однако вместе с численностью сократились и их охотничьи угодья.

Три последних зимы выдались суровыми, а весны — немногим лучше, и снег завалил горные проходы. Хищные звери были вынуждены уйти в более теплые низины, так что неудивительно, что и проснувшимся от спячки маллаграм пришлось спуститься из своих логовищ в разломах.

Притаившиеся у подножия плоскогорья Унсар поселения — разрозненные ульи открытых разработок и перерабатывающие блоки-конурбации теперь оказались на охотничьей территории голодной маллагры и ее спутника. Уже погибло триста человек, и примерно тридцать пропало без вести.

Рэвен сомневался, что кто-то из схваченных остался жив, а если и так, то вскоре они бы пожалели, что не умерли сразу. Рэвену доводилось слышать истории о маллаграх, которые пожирали своих жертв в течение нескольких дней — по одной конечности за раз.

В город Луперкалия — исключительно безвкусное название для этих дней восстания — пошли жалобные петиции, умолявшие рыцаря-сенешаля выступить и убить зверей. Невзирая на большую тревогу, которую вызвало на Молехе предательство магистра войны, отец Рэвена решил повести охотничью команду на плоскогорье Унсар. При всей ненависти к отцу Рэвен не мог отрицать, что старик знал цену своему слову.

Хотя Ликс принесла Змеиным богам бесчисленные дары, чтобы те прервали жизнь Киприана, пока они этого не могли. Рэвен никогда по-настоящему не разделял приверженность сестры-жены к старой религии, потакая ее верованиям лишь ради развратных и пьянящих развлечений, которые давали отдохнуть от ежедневной скуки.

Тропа, по которой он шел, пролегала по краю отвесного утеса. Через просветы в тумане и облаках в тысячах метров внизу виднелись равнины. Тянувшиеся почти до самого обрыва деревья были переломлены там, где прошла чудовищная маллагра.

По следу было несложно идти. Землю пятнали кровавые полукружья, тут и там постоянно попадались раздробленные куски брошенных костей, торчащие из-под снега. Рэвен загрузил в ауспик «Бича погибели» биосигнал, полученный при последнем нападении, и теперь обнаружение зверей было лишь вопросом времени.

— Раньше, чем я думал, — произнес он, выбираясь на широкую прогалину, и остановил продвижение своего рыцаря, увидев на снегу впереди громадное растерзанное тело.

Рост маллагр доходил почти до семи метров. У них были объемистые обезьяньи плечи и длинные мускулистые руки, которые могли порвать неумелого рыцаря на куски. Кошмарные конические головы с тупыми носами обладали жвалами, щупальцами и многочисленными рядами зазубренных треугольных зубов.

У них было по шесть глаз. Два глядели вперед, как у хищников, два служили для бокового зрения, а еще два располагались в морщинистой складке плоти на загривке. Эволюционная адаптация делала охоту на маллагр дьявольски сложной, однако Рэвен всегда наслаждался ее трудностью.

Впрочем, этот зверь не представлял собой особой угрозы.

Самец-подросток пятиметрового роста с шерстью цвета слоновой кости лежал на боку со вспоротым брюхом. Густая красная кровь дымилась на морозе, блестящие жгуты розовато-синих внутренностей валялись около живота, словно мясницкая требуха. Вокруг тела валялись трупы дюжины шахтеров.

Рэвен повел своего рыцаря вокруг мертвого зверя, поглядывая на сенсориум в поисках признаков самки. Кровавые следы уходили в лес, дальше от края утеса.

Прежде чем он успел продолжить охоту, земля задрожала. «Адский клинок» наконец-то нагнал его. Следом появилось множество мотоскиммеров, сенсориум «Бича погибели» зашипел от помех, и на пикт-манифольде возникло морщинистое патрицианское лицо Киприана Девайна.

— Рад, что ты смог ко мне присоединиться, — произнес Рэвен, желая, чтобы первое слово было за ним.

— Проклятье! Мальчишка! Я же велел дождаться меня! — рявкнул его отец. — Ты еще не рыцарь-сенешаль! Не тебе совершать первое убийство.

Мотоскиммеры окружили двух рыцарей, несколько вассалов спешились проверить, не подают ли шахтеры признаков жизни.

— Как всегда, твоя резкая оценка моих поступков совершенно неверна, — ответил Рэвен, опуская кабину к телу маллагры и изучая изорванную массу на боках и груди. Сами по себе раны не были смертельны, однако каждая из них должна была причинять мучительную боль. Зверя убило ранение в живот — потрошащий удар чем-то чрезвычайно острым и обладающим достаточной силой, чтобы прорваться сквозь крепкую шкуру к внутренним органам.

— Я его не убивал, — сказал Рэвен, поднимая кабину обратно на полную высоту.

— Не лги мне, мальчик.

— Отец, ты же меня знаешь. Я не стесняюсь приписывать себе чужие поступки, но этот зверь пал не от моей руки. Взгляни на эти раны.

«Адский клинок» наклонился над трупом, и Рэвен воспользовался моментом, чтобы поизучать изуродованное лицо отца в манифольде. Киприан Девайн отказывался от омолаживающих процедур, которые носили сугубо косметический характер, позволяя лишь те, что активно продлевали ему жизнь. В мире Киприана все остальное являлось тщеславием, изъяном характера, который он наиболее ясно видел в своем втором сыне.

Любимым сыном Киприана всегда был единокровный старший брат Рэвена Альбард, однако неудачная попытка соединения с рыцарем сорок три года назад разрушила его разум и фактически ввергла в кататонию. Его держали взаперти в одной из башен Девайнов, и продолжение его существования было пятном на древнем имени дома.

— Эти дыры в плоти зверя неаккуратны, такие бы оставило что-то наподобие твоего цепного меча, — произнес Рэвен, пока вассалы Девайнов несли тела шахтеров к мотоскиммерам. Судя по тому, что одним из людей занимались медики, и впрямь нашелся выживший.

— Должно быть, это сделала самка, — заявил отец. — Они подрались за добычу, и она выпотрошила его.

— Маловероятное объяснение, — заметил Рэвен, обходя труп.

— У тебя есть лучшее?

— Если самка убила своего спутника, то почему оставила тела? — сказал Рэвен. — Нет, ее что-то прогнало отсюда.

— Что может прогнать самку маллагры от ее спутника?

— Не знаю, — ответил Рэвен, приподняв одну из когтистых ног своего рыцаря и перевернув огромную маллагру на живот. — Нечто такое, что в состоянии сделать вот это.

Спину существа покрывали кровавые воронки. Все они, без сомнения, были выходными отверстиями от разрывных боеприпасов.

— Его застрелили? — прошипел Киприан. — Проклятье! Дом Котиков, не иначе. Должно быть, эти безбожные мародеры перехватили просьбу о помощи и отправили в горы своих рыцарей, рассчитывая украсть славу с моего стола!

— Посмотри на эти раны, — указал Рэвен. — Дом Котиков немногим лучше, чем дикари Тазхара. Их сакристанцы едва в состоянии обслуживать любимые ими развалины с термоядерным питанием, не говоря уж о чем-либо настолько мощном.

Отец проигнорировал его и зашагал к дереву, возле которого терялись запятнанные кровью следы второй маллагры.

— Разберись с вассалами, а потом следуй за мной, — распорядился Киприан. — Самка ранена, так что не могла уйти далеко. Еще до утра ее проклятая голова будет над Серебряными Вратами, парень. И запомни мои слова, если кто-то встанет у меня на пути, их головы окажутся рядом.

Киприан направил «Адский клинок» во мрак под кроной горьколиста, оставив Рэвена заниматься рутиной, недостойной его внимания. Рэвен развернул «Бич погибели» и наклонил фонарь кабины к кругу мотоскиммеров, куда собирали мертвых шахтеров.

Он вышел на связь с вокс-лакеем и произнес: «Верните тела туда, откуда их уволокли, что бы это ни был за гадюшник. Выдайте семьям стандартную компенсацию за гибель на службе и отправьте адептам-аэкзакторам уведомления о смерти».

— Мой господин, — отозвался старший вассал.

— Любопытства ради: выживший говорит что-нибудь интересное?

— Ничего, что мы в состоянии понять, мой господин, — произнес медик, приложив одну руку к своему шлему. — Сомнительно, что он долго протянет.

— Так он что-то говорит?

— Да, мой господин.

— Не будь все время таким идиотом, — рявкнул Рэвен. — Скажи мне, что он говорит.

— Он говорит «лингчи», мой господин. Повторяет снова и снова.

Рэвен не знал такого слова. Оно звучало знакомо, как будто относилось к языку, на котором он не говорил, однако смутно знал о его существовании. Он выбросил это из головы и повернул «Бич погибели», зная, что отец не одобрил бы его возни с низшими сословиями.

Он повел своего рыцаря в тень границы громадных горьколистов. Он следовал по следам «Адского клинка» и биосигналу раненой маллагры, и его настроение было паршивым.

Один зверь мертв, а второго наверняка убьет отец.

Какой же колоссальной тратой времени оказалась эта охота.

В бытность свою технодесантником Ультрамаринов Аркадон Кирон научился множеству вещей, но лучше всего он усвоил, что не бывает двух машин с абсолютно идентичным нравом и манерой вести себя. Каждая из них была столь же индивидуальна, как и воины, которых они несли на битву, и у них также было свое, заслуживающее памяти наследие.

«Царица Савская» служила для этого лучшим примером, который можно было пожелать. Сделанная на Терре «Грозовая птица» возглавляла триумфальный пролет над Анатолией в последние дни перед тем, как XIII легион вместе с XVI и XVII легионами начал кампанию по очистке лунных анклавов от культов Селены. Кирон тогда еще не родился, но чувствовал гордость «Царицы Савской» от участия в первом настоящем сражении Великого крестового похода.

Это был горделивый, даже надменный воздушный корабль, но Кирон скорее был согласен пилотировать гордую машину, чем возмущенную плохим обращением рабочую лошадку. Он направил «Царицу Савскую» в вираж вокруг пиков на восточной оконечности плоскогорья Унсар, резко сбросив высоту и подстегнув двигатели, когда с местности внизу открыли огонь. Облет полуострова Энатеп с целью проверки готовности к обороне был долгим, и «Грозовая птица» заслужила возможность размять крылья.

До горы Железный Кулак на горизонте тянулись бурые холмы и золотистые поля. Молех напоминал очень многие из Пятисот миров, его испещряли успешные общины земледельцев и крест-накрест пересекали широкие дороги, магнитные магистрали и поблескивающие ирригационные каналы. Планету привели к Согласию, не испытав нужды воевать, однако — по неизвестным Кирону причинам — она до сих пор могла похвастать многомиллионными гарнизонными силами.

На земле еще были свежи следы Ультрамаринов, недавно размещенных в рамках регулярной ротации сил легиона между Ультрамаром и Молехом. Варед из 11-го ордена с честью возвратился на Макрагг, передав Аквилу Ультима Кастору Алькаду, легату II боевой группы 25-го ордена.

Говорили, что воинство магистра войны находится где-то на северных границах, и на Молехе, скорее всего, нельзя было снискать особой славы, но мало кто из воинов так нуждался в славе, как Кастор Алькад.

До сих пор карьера Алькада была непримечательна. Он получил мантию легата как следствие своего послужного списка, свидетельствующего о нем как о воине с должным усердием и необходимыми способностями, однако без большого таланта.

Под руководством Алькада II боевая группа получила во многом незаслуженную репутацию невезучей. Перешептывания в арсеналах начались из-за двух конкретных происшествий в последние тридцать лет.

На Мире Варна они сражались вместе с 9-й и 235-й ротами, чтобы сокрушить орду зеленокожих из скопления Геннай. Алькад координировал утомительную фланговую кампанию, выбивая диких зеленокожих с горных просторов, и прибыл спустя час после того, как Клорд Эмпион полностью сокрушил вражеское воинство в битве за дельту Сумаэ.

В ходе финального штурма пещерных городов Горстела наступление Алькада по нижним мануфактурам из-за серии сбоев маркеров ауспика по ошибке свернуло в тупиковые аркологии. Роты II боевой группы безнадежно заблудились в лабиринте туннелей, и Эйкосу Ламиаду с его воинами пришлось драться против биомеханической армии Кибар-Мекаттана без поддержки.

Героически вырванная Ламиадом победа укрепила его и без того внушительное положение и привела к назначению его тетрархом Конора, в то же время подтвердив репутацию Алькада — который не был ни в чем виноват — как очевидной посредственности.

Говорили, что даже сам Мстящий Сын высказался по этому поводу, заметив: «Не каждый командир может быть гордым орлом, некоторые должны кружить около гнезда и дать прочим лететь дальше».

У Кирона были сомнения насчет подлинности реплики, но, судя по всему, это не имело значения. Те, кто знал о репутации Алькада, именовали его «Запасной Тетивой» — Филум Секундо — забывая, что изначально запасная тетива лучника должна была быть столь же прочной и надежной, как первая.

В ухе Кирона зачирикало сообщение ауспика об угрозе — батарея противовоздушных орудий «Гидра» на вершине горы демаскировалась и навелась на «Царицу Савскую». Он передал союзный импульс, сообщая стрелкам, что является своим, и угроза пропала с планшета.

— Пушки плоскогорья Унсар? — спросил легат Алькад, появившись в люке между кабиной и десантным отсеком.

— Да, сэр, — отозвался Кирон. — Слегка запоздали с захватом наших, но я заставил их попотеть.

— Немного пота сейчас сбережет много крови, когда псы Хоруса доберутся до Молеха, — сказал Алькад, пристегиваясь к креслу второго пилота напротив Кирона.

— Вы действительно думаете, что предатели явятся сюда, сэр?

— Должны. Принимая во внимание расположение Молеха, — произнес Алькад.

Кирон услышал в его голосе надежду, что это произойдет как можно быстрее. Алькад хотел, чтобы война дошла до Молеха. Он чуял аромат славы.

Кирон понимал славу. Ему доставалась часть ее. Такой соблазн действовал сильнее, чем любые опиаты апотекариев. Потребность в ней была столь сильна, что ее следовало опасаться даже воинам-транслюдям, утверждавшим, будто находятся выше подобных слабостей смертных.

Алькад изучал бортовой дисплей. Встроенные системы доспеха уже сообщили бы ему приблизительное местонахождение «Грозовой птицы», но Ультрамарины не оперировали приблизительными значениями.

— Итак, каков твой вердикт о полуострове Знатен?

Кирон неторопливо кивнул:

— Сносно.

— И все?

— Подойдет, если им придется сражаться только против смертных и ксеносов, но нет стойкости по меркам легионов.

— Как бы ты его укрепил? — спросил Алькад. — Дай мне теорию.

Кирон покачал головой.

— В кузнице мы предпочитаем понятия спекулятивного и эмпирического — все возможности и рабочие факты. Даже лучшая практика не становится эмпирической, пока не покажет себя эффективной в бою существенное число раз.

— Незначительная разница, — сказал Алькад. — Слишком незначительная для большинства, когда болты уже в воздухе.

— Поэтому-то технодесантники так ценны, — произнес Кирон, ведя их вниз, к долине Луперкалии. Название явно необходимо было поменять в свете измены магистра войны. — Мы высчитываем, как все должно быть, чтобы этого не приходилось делать командирам в поле.

На них нацелились очередные дальномеры с «Гидрами», и Кирон позволил «Царице Савской» с надменной презрительностью отменить запросы.

— И что бы мы делали, если бы наши отважные братья из кузницы не держали нас, простых командующих, в строгости? — заметил Алькад.

— Приятно знать, что вы нас цените, сэр, — отозвался Кирон.

— А ты сомневался? — ухмыльнулся Алькад. — Но ты не ответил на вопрос.

Кирон искоса глянул на легата. Тот выглядел так же героически, как и любой другой воин XIII легиона. Даже трансчеловеческие генные модификации не смогли сгладить патрицианские черты или тонко очерченные скулы. Глаза цвета светлого аквамарина окружала кожа, похожая на сухую березу, поверх которой Алькад носил натертую воском бороду, раздвоенную, как у сынов Хана. Возможно, он полагал, что это придает ему щегольской и грозный вид, однако в сочетании с седыми волосами и лысиной борода скорее делала его похожим на монаха, чем на воина.

— Я бы добавил еще один орден Тринадцатого легиона, чтобы поддержать дух солдат, — произнес Кирон. — Затем больше артиллерии. По меньшей мере, три бригады. Возможно, несколько когорт киборгов-таллаксов Модуэн. И титаны, титаны не повредят.

— Всегда так точно, — рассмеялся Алькад. — Если бы я спросил у тебя, сколько времени, ты бы рассказал, как сделать часы.

— Потому-то меня и выбрали для отправки на Марс, — ответил Кирон.

Перед «Грозовой птицей» Луперкалия углублялась в горы, тянувшиеся вдоль степной долины из охряного камня. Имея ширину шесть километров в начале, долина постепенно сужалась, поднимаясь к горе Торгер и Цитадели рассвета, откуда Киприан Девайн правил Молехом рукой, жесткость которой заслуживала восхищения. Стены городских укреплений впечатляли внешне, однако были архаичны и по большей части бесполезны против врага, обладающего реальной военной силой.

Предыдущие командующие из Ультрамаринов изо всех сил старались изменить их, пользуясь «Примечаниями к воинской кодификации» примарха, однако сталкивались с сопротивлением непреклонного населения.

— Ты хочешь что-то добавить, — произнес Алькад.

— Я могу говорить свободно, сэр?

— Конечно.

— Проблема Молеха не в стационарных укреплениях и не в военной мощи, а в присущей ему культуре.

— Изложи мне свою теорию, извини — спекуляцию.

— Хорошо. Как мне это видится, жители Молеха росли на историях о героических рыцарях, которые выходят сражаться в славных поединках, — сказал Кирон. — На их планете веками не случалось настоящих войн. Им неизвестно, что новой реальностью стали многочисленные армии из обычных людей с огнестрельным оружием. Факторами, которые определяют, кто победит, а кто умрет, стали численность, логистика и планирование.

— Мрачная точка зрения, — заметил Алькад. — Особенно для легионов.

— Эмпирическая точка зрения, — произнес Кирон, постучав двумя пальцами по Ультиме с выбитым черепом на своем нагруднике. — А, не обращайте на меня внимания, сэр, мне всегда лучше всего удавалось представлять худшие сценарии. Однако если вы правы, и предатели действительно явятся на Молех, то они в первую очередь будут стремиться перебить не полки Армии.

— Верно, это будем мы и Кровники Саликара.

— У нас три роты, и одному Императору известно, сколько на Молехе Кровавых Ангелов.

— Я бы сказал, их численность в два с лишним раза меньше нашей, — сказал Алькад. — Варед говорил, что Вит Саликар — воин, который не слишком подвержен духу сотрудничества.

— Итак, пятьсот легионеров, — произнес Кирон. — И если отбросить гиперболы, этого недостаточно для обороны планеты. Следовательно, основное бремя защиты Молеха должно лечь на полки Армии.

— Пусть это смертные, однако на этой планете почти пятьдесят миллионов боеспособных мужчин и женщин. Когда на Молех придет война, она будет невообразимо кровавой и закончится не скоро.

— Но с точки зрения окончательной практики, смертные просто не в состоянии оказывать сопротивление в массовой войне против легионов, — заметил Кирон.

— Ты не считаешь, что почти сто полков могут удержать один из миров Императора?

— Как бы вы оценили практические шансы любой армии смертных против сил легиона? Честно. Вам известно, как называют то, что происходит, когда простые люди оказываются в бою против подобных нам воинов?

— Трансчеловеческий ужас, — отозвался Алькад.

— Да, трансчеловеческий ужас, — согласился Кирон. — Мы оба это видели. Помните прорыв в Парсабаде? Казалось, у них кровь застыла в жилах. Мне было почти жаль несчастных ублюдков, которых нам пришлось убить в тот день.

Алькад кивнул.

— Это было все равно, что молотить пшеницу.

— Когда это благородные семейства Макрагга сами молотили свою пшеницу? — поинтересовался Кирон.

— Никогда, — признал Алькад. — Но мне доводилось видеть пикты.

На дисплейных планшетах перед Кироном появились векторы сближения. Алькад умолк, и «Царица Савская» начала спуск в пещерный ангар прямо под огромной цитаделью в сердце долины.

Непрерывно звенели предупреждения об опасности, но Кирон заглушил их, выровняв летающую машину с грохочущей вспышкой торможения, за которой последовал удар, когда посадочные опоры коснулись земли.

Алькад расстегнул удерживающие крепления и вернулся в десантный отсек, где параллельными рядами вдоль центральной линии и фюзеляжа корабля сидели пятьдесят Ультрамаринов. Кирон отключил двигатели, дав «Грозовой птице» прийти в равновесие, а затем открыл запорные механизмы штурмового люка.

Наземная команда бросилась обслуживать воздушную машину, а Кирон отстегнул собственные фиксаторы и закончил последние послеполетные проверки. Он приложил кулак к аквиле на консоли управления, а затем сотворил символ Механикум, дабы почтить и Терру, и Марс.

— Благодарю, — произнес он, и нырнул в десантный отсек. Несомненно, пять отделений собравшихся и готовых к высадке Ультрамаринов, закованных в броню цвета кобальта и слоновой кости, являли собой славное зрелище.

Через опущенную аппарель задувало запахи опаленного железа, горячих двигателей и выбрасываемого топлива. От их пьянящей смеси Кирон перенесся назад в кузницу, к простому удовольствию придания металлу формы.

Собрав контейнеры для оборудования, где хранилась его сервоупряжь, Кирон последовал по аппарели за строевыми воинами, пока чернорабочие посадочной площадки и палубная команда готовили «Грозовую птицу» к следующему вылету.

Дидак Ферон уже ждал их на посадочной полосе, и по лицу центуриона было ясно, что он принес мрачные новости. Низкорожденный бродяга с Калта заслужил высокое положение в легионе благодаря тому, что почти шестьдесят лет назад спас жизнь Таврону Никодему на хребте Териот.

— Неприятные известия, — произнес Ферон, когда легат приблизился к нему.

— Говори, — распорядился Алькад.

— Киприан Девайн мертв, — сказал Ферон, — и это еще не самое худшее.

— Имперский командующий мертв, и это не самое худшее? — переспросил Кирон.

— И рядом не стояло, — ответил Ферон. — Пятьсот миров атакованы, а этот сукин сын, магистр войны направляется к Молеху.

Цитадель Владыки Бурь была возведена на северном мысе острова Дамесек — проклятой косе поражаемых молниями пиков, вырезанных из вулканического черного камня. Остров был практически необитаем, его связывала с материком только фульгуритовая дамба из города паломников Авадона.

Цитадель и мол у ее основания были единственными рукотворными сооружениями на Дамесеке. Мол сохранился по большей части неповрежденным, однако цитадель представляла собой разрушенный опорный пункт, построенный в более древнюю эпоху вокруг одиночного базальтового пика. Светлый камень, из которого она была сооружена, не встречался в этом регионе, и было невозможно поверить в те колоссальные усилия, которые обитатели дотехнологического Молеха должны были приложить, чтобы доставить его сюда.

Одна из старейших легенд планеты повествовала о мифической фигуре, известной как Владыка Бурь. За ним по пятам следовал гром, а его Фульгуритовый путь когда-то был маршрутом местных паломничеств.

До роспуска Библиариума Кровавых Ангелов Дразен изучил великое множество подобных легенд в поисках скрытой за ними истины, и этот миф большинство жителей Молеха игнорировали, считая аллегорией.

Большинство, но не все.

На нижних уровнях цитадели до сих пор жила уменьшающаяся с каждым поколением, преданная легенде группа нищенствующих монахов, кормившихся подаянием и дарами, что оставлял любопытный народ, приходивший поглазеть на руины.

Дразен Акора впервые увидел цитадель два года назад, и с тех пор много раз тренировался здесь вместе с капитаном Саликаром и Кровниками. Он находил в голодающих мужчинах и женщинах, живших в развалинах на этом бесплодном побережье, много того, что заслуживало восхищения.

Как и Кровники, они хранили верность долгу, который казался малоосмысленным, однако у них никогда не возникло бы и мысли его бросить. Они больше не называли себя жрецами — в эпоху разума подобный термин опасен, — однако это было подходящее слово.

В здешнем воздухе что-то чувствовалось. Еще не так давно Акора открыто назвал бы это призрачным. Однако слова вроде этого давно остались в прошлом вместе с лазурным цветом Библиариума, который он некогда с гордостью носил. Камни цитадели шептали о чем-то невероятном, доселе неизведанном, и он с трудом сдерживался, чтобы не раскрыть свои чувства и не подслушать их тайны.

Восемьдесят три избранных воина IX легиона проводили тренировочные поединки под непреклонным взором Аганы Серкана, их Смотрителя в черной броне. Они входили в число лучших воителей легиона, и Сангвиний лично выбрал их на роль своих доверенных лиц. По приказу самого Императора Кровавые Ангелы более столетия отправляли на Молех боевой отряд Кровников. Исполнять прямой приказ Повелителя Человечества было великой честью, однако воины скорбели, что не имеют возможности сражаться подле своего примарха против ненавистных им нефилимов в скоплении Сигнус.

Акора разделял их горе, однако никакая сила во вселенной не смогла бы заставить его нарушить обет долга. Саликар принял багряный грааль, наполненный смешанной жизненной влагой предыдущего отряда Кровников капитана Акелдамы. Саликар и все его воины испили из чаши, освободив своих предшественников от клятвы, а затем наполнили ее собственной кровью, дабы принести новую.

Он отстранил воспоминания о своем прибытии на Молех и подошел к краю мола. Когда-то океанские суда бросали вызов коварным морям, чтобы доставить сюда паломников, однако уже много веков здесь не швартовался ни один корабль.

Нищенствующие жрецы, постоянно суетившиеся вокруг, расступились, освобождая ему дорогу. Даже самый высокий из них едва доставал до нижнего края наплечника Акоры, полностью облаченного в свой кроваво-красный боевой доспех. Они благоговели перед ним, однако страх заставлял их держаться поодаль, и Акору это радовало.

От их страха у него во рту появлялся привкус желчи.

Им не нравилось, что Саликар регулярно взбирается на самую высокую башню, но это не останавливало капитана. Они не могли выразить свой протест в категориях кощунства или осквернения и вместо этого ссылались на неустойчивость руин.

Акора услышал вздох ужаса одного из попрошаек и прикрыл глаза рукой, обращая свой взгляд к вершине башни.

Он уже заранее знал, что увидит.

Вит Саликар по дуге летел с вершины башни. Закат окружал его распростертые руки ореолом, придавая им сходство с крыльями перерожденного феникса.

Акора моргнул, когда поверх фигуры Саликара мимолетом промелькнули образы падающего в огне красно-золотого ангела, прекрасного юноши, возносящегося ввысь на распахнутых крыльях, дерзкого сына, мчащегося по небу на солнечной колеснице.

Он ощутил вкус пепла и кислого мяса и подавил потребность позволить силе псайкера течь сквозь него так же свободно, как раньше. Он сплюнул желчь, а Саликар обрушился в глубокую скальную чашу с водой, которую лишь за долю секунды до того заполнил нахлынувший прилив.

Вода откатилась назад, и появился капитан, стоящий на коленях на черном камне между двух копьевидных сталагмитов. Голова Саликара была опущена, и когда он выпрямился, Акора увидел на его лице то же выражение фатальности, оставшееся с момента возвращения из Общинной Черты.

Прежде чем море успело налететь и вновь заполнить бассейн, Саликар подбежал к молу и прыгнул. Акора опустился на колено и поймал руку капитана, вытащив того наверх. Лишившись добычи, вода сердито зарокотала о кладку, окатив обоих холодной пеной.

— Теперь удовлетворены? — поинтересовался Акора, когда Саликар выплюнул полный рот морской воды.

Тот кивнул:

— До следующего раза.

— Менее разумный человек мог бы решить, что вы хотели умереть.

— Я не хочу умереть, — ответил Саликар.

Акора снова взглянул на верх башни.

— Почему же тогда вы совершаете подобные рисковые поступки?

— Ради вызова, Дразен, — ответил Саликар, направляясь к сражающимся Кровникам. — Если мне не бросают вызов, я застаиваюсь. Все мы застаиваемся. Вот почему я сюда прихожу.

— Это единственная причина?

— Нет, — произнес Саликар, но не стал вдаваться в подробности.

Акора почувствовал, как кончики его пальцев пощипывает от желания применить те силы, которые ныне провозглашены противоестественными. Подлинные мотивы капитана было бы так легко узнать! Но этот путь ему запрещала другая клятва.

Они подошли к месту, где рабы легиона поставили боевой доспех Саликара: мастерски сработанный костюм с алой броней, золотыми крыльями и черной отделкой. Мечи висели на поясе из бежевой кожи, к набедренной кобуре был примагничен украшенный золотом пистолет. Шлем представлял собой нефритовую погребальную маску, лишенную выражения, будто автомат.

— Нищие предпочли бы, чтобы вы не лазали на башню, — произнес Акора, когда Саликар взял полотенце и начал вытираться.

— Они боятся, что я наврежу себе?

— Думаю, их больше заботит башня.

Саликар покачал головой.

— Она переживет всех нас.

— Только не в том случае, если вы продолжите вышибать из нее куски, — заметил Акора.

— Ты суетишься вокруг меня, будто слуга-подхалим, — сказал Саликар.

— Кто-то должен это делать, — ответил Акора.

Саликар повесил на шею пару блестящих личных жетонов. Даже не обладая трансчеловеческими чувствами, было невозможно не заметить на них пятнышки крови.

— Разумно ли их хранить? — спросил он.

Саликар мгновенно утратил дружелюбие.

— Неразумно. Но необходимо. Их кровь на наших руках.

— Мы не знаем, что произошло в тот день, — произнес Акора, отгоняя кошмарное воспоминание о том, как вышел из состояния фуги и обнаружил себя окруженным трупами. — Никто не знает. Но если и есть вина, то мы делим ее в равной мере.

— Я капитан Кровников, — ответил Саликар. — Если не мне нести бремя вины, то кому?

Рассуа везла следопытов из Старой Гималазии на Ультиму Туле, самое дальнее сооружение из тех, что находились на орбите Терры. Если не считать еще незавершенный Пламенный Риф, Ультима Туле была самым последним дополнением к обитаемым платформам, степенно кружившимся вокруг родной скалы человечества. Она была меньше, чем суперконтинент Лемурия, менее производительна, чем промышленная энергостанция Родиния, и лишена величественной архитектуры Антиллии, Ваальбары и Каньякумари.

Ее построили шестьдесят два года назад рабочие, впоследствии переведенные в дальние сектора Империума. Старшие братья затмевали ее по размерам и мощности, так что ее внесли в орбитальный реестр Терры не более чем сноской.

За время своего существования Ультима Туле была тихо позабыта большей частью обитателей Терры. У большинства орбитальных архитекторов подобная участь своего детища вызвала бы скорбь, однако незаметность изначально была целью Ультима Туле.

Она состояла из двух матово-черных цилиндров длиной по пятьсот метров и диаметром в двести, которые соединял между собой центральный сферический узел. Сооружение не пронизывали бронированные окна, и о его существовании не предупреждало мигание противоаварийных фонарей. Любому звездоплавателю, которому бы повезло краем глаза заметить Ультиму Туле, было бы простительно принять ее за мертвый орбитальный мусор.

Внешний вид был намеренно обманчив. Ультима Туле представляла собой одно из самых сложных сооружений, вращающихся вокруг Терры, и ее бесчисленные комплексы ауспиков тихо отслеживали космическое сообщение по всей системе.

На темной стороне открылся посадочный ангар, который оставался видимым ровно столько, сколько требовалось для приема пригодной для полетов в пустоте «Валькирии». За штурмовым транспортом закрылись защищенные от ауспиков противовзрывные двери, и Ультима Туле продолжила свой путь вокруг планеты внизу, словно ее никогда и не было.

Незаметная и забытая.

В точности как постановил Малкадор, отдавая приказ об ее постройке.

Вырубленный в горной скале задолго до того, как I легион построил Цитадель рассвета, Зал пламени представлял собой ступенчатый правительственный амфитеатр. В последующие долгие столетия вокруг него был сооружен свод, вокруг свода — крепость, а вокруг крепости — город.

С тех пор на Молехе многое изменилось, однако Зал по большей части сохранил изначальное назначение. Здесь делали ритуальные прижигания перворожденным дома Девайнов, а правители планеты все еще принимали тут решения, затрагивающие жизни миллионов. Впрочем, он перестал быть местом, где механические воители решали вопросы чести поединком насмерть.

Сейчас Рэвен практически жалел об этом.

Шквал огня стабберов «Бича погибели» быстро бы разобрался с бранящимися представителями и заглушил их крикливые голоса.

Фантазия была приятной, но Рэвен глубоко вдохнул, пытаясь следить за тем, что происходило вокруг. Восседая на троне посреди амфитеатра, Рэвен держал скипетр с бычьей головой, о котором говорили, будто его носил сам Владыка Бурь. Артефакт, несомненно, был древним, однако казалось маловероятным, будто что-либо может пережить тысячелетия без повреждений.

Он вновь перевел внимание на пятьсот мужчин и женщин, заполнявших многоярусный зал, — старших военных офицеров Молеха. Помощники, писцы, калькулус логии, саванты и энсины окружали их, словно аколиты, и Рэвену вспомнились Шаргали-Ши и его последователи из Культа змеи.

Кастор Алькад и трое Ультрамаринов с мрачными лицами восседали на каменных скамьях нижнего уровня напротив Вита Саликара. Тот также был не один, слева от него находился Кровавый Ангел в красно-золотом облачении, а справа — в черном.

По центру следующего уровня неподвижно сидела одетая в зеленое стоическая и непреклонная Тиана Курион, лорд-генерал гранд-армии Молеха. Вокруг нее, словно мотыльки, привлеченные благим огнем, собрались полковники из дюжины полков. Рэвен не был с ними знаком, однако признал в них непосредственных подчиненных Курион.

Под символами, обозначающими каждую из сторон компаса, сидели командующие четырех оперативных театров.

Знаменитый бурнус из драконьей чешуи и золотистые очки носила маршал Эдораки Хакон с Северного океанического, а напротив нее сидел полковник Оскур ван Валькенберг с Западных пределов, форма которого выглядела так, словно он месяц спал, не снимая ее. Командор Кушитских восточников Абди Хеда была одета в полный доспех, будто собиралась пробиваться обратно на свою позицию через джунгли. И, наконец, хан Южной степи Корвен Мальбек сидел, скрестив ноги, с длинным мечом и винтовкой на коленях.

За четырьмя командующими сидели сотни полковников, майоров и капитанов из разных полков Имперской Армии, все в боевой броне. Огромное многообразие формы придавало собравшимся солдатам вид гуляк с веселого карнавала. До настоящего момента Рэвен и не представлял, сколько полков размещается на Молехе.

Его мать и Ликс находились в огромной галерее наверху и уже ожесточенно спорили о том выборе, который ему надлежит сделать.

Ликс говорила о видении, которое посетило ее в ночь Становления Рэвена. О том, как его поступки определят ход великой войны на Молехе.

Они обе заявляли, что в силах видеть будущее, однако ни та, ни другая не могли сказать, что же это должны быть за поступки, или же в чью пользу он повернет войну. Должен ли он принять сторону Хоруса и за это получить власть над системами вокруг Молеха? Или же ему предначертано судьбой сразиться с магистром войны и заслужить славу и доброе имя поражением? Оба пути давали надежду исполнить пророческое видение сестры, но какой же из них выбрать?

В дополнение к наземным силам Молех мог похвастаться значительным флотом, куда входило более шестидесяти кораблей, включая восемь линкоров и множество фрегатов, которым было менее ста лет. Казалось, что лорд-адмирал Бритон Семнер спит, хотя посреди такого шума это, несомненно, было невозможно. Одетый в форму рядовой состав делал для него пометки, но Рэвен подозревал, что Семпер не будет их читать. Его не интересовала война пехоты. Если бы силы магистра войны добрались до поверхности Молеха, он бы уже сгинул в пустоте.

Отдельно от подразделений обычных воинов сидели представители Механикум, задумчивые фигуры, закутанные в смесь красных и черных одеяний, державшиеся своими небольшими анклавами. Познания Рэвена о Механикум были существеннее, чем у большинства, однако даже они являлись лишь слухами и сплетнями из вторых рук, полученными от шпионов среди сакристанцев.

Наиболее важное положение занимал механикум, именуемый Беллоной Модвен из Ордо Редуктор. Старший адепт Марса была полностью облачена в глянцевозеленую кибернетическую боевую броню, придававшую ей вид сидящего саркофага. Она командовала когортами зловещих механических воинов-таллаксов, а также грозным арсеналом боевых машин, танков и неведомых технологий, запертых в катакомбах горы Торгер.

Ее магосы обучали сакристанцев и поддерживали функциональность рыцарей. Как следствие, марсианское жречество представляло собой существенный центр силы на Молехе и обладало правом посещать все военные собрания, хотя и редко пользовалось этой привилегией.

Пусть Механикум с флотом и держали свой собственный совет, однако отсутствие их голосов компенсировали младшие офицеры Армии. Они перекрикивали нижестоящих ораторов, то ли чтобы выразить полное одобрение, то ли чтобы заглушить то, что считали ужасной глупостью.

Рэвен не мог определиться, что именно.

Текущее Право Голоса принадлежало разжигателю войны из Легио Фортидус — одетой в заляпанный маслом комбинезон цвета хаки и похожей на амазонку женщине по имени Ур-Намму. Изъясняясь на готике с сильным акцентом, она излагала позицию своего Легио, которая, насколько слышал Рэвен, выглядела следующим образом.

Принцепсы Ута-Дагон и Уту-Лерна не одобрят никакой план, в котором титаны Легио Фортидус не атакуют врага в лоб в тот же миг, как тот высадится.

Опиник, инвокацио Легио Грифоникус, придерживался точки зрения, что остаткам Легио Фортидус нет смысла самопожертвенно бросаться на мечи только из-за того, что остальная их часть была уничтожена на Марсе.

Насколько понял Рэвен, Ур-Намму и Опиник занимали в своих Легио примерно одинаковое положение — нечто вроде посредников между лишенными человечности принцепсами титанов и теми, с кем им волей-неволей приходилось сражаться бок о бок.

Их пикировка не имела смысла, поскольку еще предстояло высказаться Карталу Ашуру, обладавшему суровой красотой калатору мартиалис Легио Круциус. Младшим посланникам в итоге пришлось бы считаться с ним, так как крупнейшим титаном на Молехе была машина Круциус: древний колосс, известный как «Идеал Терры». Ашур представлял принцепса магнус Этану Калонис, и если ту пробудили от грез о войне под горой Железный Кулак, то меньшие Легио, несомненно, будут подчиняться ей.

Наконец, посланники Легио закончили разговор, и обсуждение перешло к вопросам логистики: к организации линий снабжения, артиллерийских складов и накоплению резервов. Предел терпения Рэвена — уже истощенного многочасовыми спорами — оказался пробит долгими перечислениями норм снабжения. Высказалось уже с дюжину клерков-аэкзакторов, и еще десятки ждали своей очереди.

Рэвен поднялся с трона и ударил скипетром по каменному полу зала, что вызвало испуганные вздохи хранителей реликвий. Он вытащил пистолет и направил его в сторону ближайшего писца и извергающего пергаменты инфопланшета.

— Ты! Заткнись! Сейчас же, — произнес он, прервав обнажением оружия монотонную сводку о нехватках силовых батарей к лазерным винтовкам на Кушитской общинной черте. — Вы все, послушайте очень внимательно, что я скажу. Я выстрелю в следующего писца, который посмеет зачитать инвентарный список или норму запаса. Прямо в голову.

Клерки опустели инфопланшеты и тревожно заерзали на местах.

— Как я и думал, — сказал Рэвен. — Итак, кто-нибудь, сообщите мне что-то действительно чертовски важное. Пожалуйста.

Кастор Алькад из Ультрамаринов поднялся и заговорил.

— Что вы хотите услышать, лорд Девайн? Именно так и ведутся войны: с правильным размещением линий снабжения и полностью работающей инфраструктурой, готовой поддержать силы на передовых. Если вы хотите удержать этот мир против магистра войны, вам необходимо знать эти вещи.

— Нет, — ответил Рэвен. — Это вам нужно знать эти вещи. Все, что нужно знать мне — где я отправлюсь в бой. Чтобы разбираться с цифрами и списками, у меня есть целая армия писцов, квартирмейстеров и савантов.

— Пятьсот миров горят, — бросил Алькад, — и все же мои Ультрамарины готовы сражаться и умереть за чужую планету. Скажите еще раз нечто подобное, и я заберу всех воинов назад в Ультрамар.

— Сам Император поручил вашему легиону и Кровавым Ангелам защищать Молех, — произнес Рэвен с насмешливой улыбкой. — Вы бросите этот долг? Сомневаюсь.

— С вашей стороны было бы мудро не проверять эту догадку, — предостерег Алькад.

— Я полноправный правитель Молеха, — огрызнулся Рэвен. — На меня ложится военное командование этим миром, и если я чему-то и научился у своего отца, да упокоится он с миром, так это тому, что правителю следует окружить себя лучшими из возможных людей, передать им полномочия и не вмешиваться.

— Имперский командующий может передавать полномочия, — сказал Алькад, — но не ответственность.

Рэвен старался обуздать злость, чувствуя, как та извивается в груди, словно отравленный клинок.

— Мой дом правил Молехом на протяжении поколений, — произнес он с холодной враждебностью. — Мне известно, что значит ответственность.

Алькад покачал головой.

— Я в этом не уверен, лорд Девайн. Ответственность — это неповторимая вещь. Вы можете делить ее с другими, однако ваша доля при этом не уменьшается. Вы можете передавать ее, однако она остается с вами. Кровь дала вам власть над Молехом, и его безопасность — ваша ответственность. Ее нельзя переложить на других никаким избеганием или же сознательным уклонением от этого факта.

Рэвен заставил свое лицо принять хладнокровное выражение и кивнул, словно признавая покровительственные слова легата мудрыми.

— В ваших словах проницательность вашего примарха, — произнес он, и от каждого слова его желудок наполнялся едким ядом. — Разумеется, я в надлежащее время просмотрю рекомендации сборщиков десятины, однако, быть может, сейчас время военных стратагем, а не сухих перечней чисел и споров между союзниками?

Алькад кивнул и поклонился, выражая осторожное согласие.

— Несомненно. Все так, лорд Девайн, — сказал он и сел на место.

Рэвен выдохнул яд, и показалось, что тот обжег ему гортань. Он остановил взгляд на Бритоне Семпере, потратив мгновение, чтобы успокоиться и дать помощнику лорда-адмирала время пихнуть того локтем в ребра.

— Адмирал Семпер, можете ли вы сказать нам, сколько у нас есть времени, прежде чем силы магистра войны достигнут Молеха?

Одетый в царственно-пурпурный сюртук с барочным орнаментом Бритон Семпер поднялся и застегнул верхнюю пуговицу. Серебристо-белые волосы лорда-адмирала были собраны в длинный чуб, а лицо представляло собой покрытую шрамами, частично аугметическую маску.

— Конечно, мой повелитель, — произнес он, загружая содержимое инфопланшета помощника на свой глазной имплантат. — Астропатические хоры сообщают о множестве надвигающихся кораблей, в общей сложности, возможно, сорок или пятьдесят. Приближающийся флот не скрывает свое прибытие. Мне докладывают всевозможную чушь, якобы астропаты слышат, как в варпе воют волки, а корабли выкрикивают свои названия. Более чем вероятно, что это какие-то эмпирические помехи или же просто отраженные вокс-передачи, однако очевидно, что магистр войны хочет, чтобы мы знали о его приближении. Хотя если он полагает, что мы — кучка трусов, которые с воплями разбегутся при первых признаках врага, его ждет суровое пробуждение к реальности.

Прежде чем лорд-адмирал успел продолжить, его прервал Вит Саликар.

— Будет ошибкой думать, что вы одержите верх лишь потому, что превосходите флот магистра войны в численном отношении. Война в пустоте, которую ведут легионы, свирепа и беспощадна.

Семпер поклонился Кровавому Ангелу.

— Я очень хорошо знаю, насколько опасны космические десантники, капитан.

— Не знаете, — печально произнес Саликар. — Мы — убийцы, жнецы плоти. Вам никогда нельзя забывать об этом.

Еще до того, как лорд-адмирал мог ответить на меланхоличный тон Кровавого Ангела, вмешался Рэвен.

— Как скоро враг будет здесь?

Явно стараясь сдержать гнев от высказанного Саликаром пренебрежения по отношению к возможностям его флота, Семпер заговорил неторопливо и осторожно.

— Согласно наилучшим оценкам магистра астропатов прорыв в реальное пространство произойдет со дня на день, что означает, что они окажутся возле Молеха примерно через две недели. Я уже отдал приказ о сборе, чтобы вернуть дозорные корабли от края системы.

— Вы не станете атаковать предателей в открытом космосе?

— Поскольку не имею обыкновения разбрасываться жизнями своих экипажей, — нет, не стану, — ответил Семпер. — Как любезно указал капитан Саликар, боевые корабли Космического Десанта нельзя недооценивать, а потому наилучшей тактикой будет направить провоцирующую группу, чтобы заманить изменников на стволы наших орбитальных орудий. Наш основной флот останется в тени орбитальных батарей на линии Кармана. Когда корабли предателей окажутся между молотом и наковальней стационарных пушек и боевого флота, мы сможем выпотрошить их еще до того, как они успеют высадить хоть одного воина.

Несмотря на напыщенность тона, Рэвену понравилось упорство Семпера, и он кивнул.

— Сделайте это, лорд-адмирал, — сказал он. — Отрядите провоцирующую группу и пожелайте им доброй охоты.

Локену было скверно, когда он не знал о существовании обитателей безымянной тюремной крепости, но осознание того факта, что у него нет иного выбора, кроме как оставить Мерсади в заключении, пронзало до костей. Дверь камеры закрывалась так, будто ему в живот входил нож, однако она была права. Вероятнее всего, на территории Солнечной системы, а возможно, что и на самой Терре находились агенты магистра войны, так что не было никаких шансов на ее освобождение.

Возможно, сопровождающие почувствовали, как в нем нарастает злоба, потому что они вели его обратно на погрузочную палубу, обходясь без ненужного запутывания маршрута. Как и подозревал Локен, конечный пункт назначения находился поблизости от места посадки «Тарнхельма».

Обтекаемый корабль покоился в пусковой люльке, уже готовый к отправке. Брор Тюрфингр назвал его драугръюкой, кораблем-призраком, и был прав, однако не из-за маскировочных качеств.

Он вез людей, которые с тем же успехом могли быть призраками. Тех, кого никто не замечал, и — что более важно — чье существование никогда бы не признали.

Локен увидел Вану Рассуа в куполе пилота на стреловидной передней секции. Арес Войтек ходил вокруг машины вместе с Тюрфингром, пользуясь своими серворуками, чтобы указывать на особо примечательные элементы конструкции корабля.

Когда Локен подошел, Тюрфингр поднял глаза. Он наморщил лоб, словно учуяв мерзкий смрад приближающегося врага.

Его взгляд прошелся по лицу Локена, и рука скользнула к кобуре.

— Хо! — произнес Тюрфингр. — Прямо человек, у которого ледоступ съехал с плиты. Нашел проблемы?

Локен проигнорировал его и поднялся по задней рампе внутрь фюзеляжа. Центральный спальный отсек был заполнен только наполовину. Каллион Завен сидел за центральным столом вместе с Тубалом Каином, превознося преимущества индивидуального боя над массовыми штурмами. В дальнем конце Варрен и Ногай сравнивали шрамы на бугрящихся предплечьях, а Рама Караян чистил разобранный остов своей винтовки.

Тилоса Рубио было нигде не видно, а из прохода с низким потолком, ведущего в пилотский отсек, появился Круз.

— Ты вернулся, хорошо, — заметил Завен, ухитрившись совершенно неверно истолковать настроение Локена. — Может быть, мы и впрямь сможем убраться из этой системы.

— Круз, — бросил Локен, потянувшись к поясу. — Это тебе.

Кисть Локена сделала резкое движение, и лакированная деревянная коробочка вылетела у него из руки, словно метательный клинок. Она стремительно полетела к Крузу, и, хотя Вполуха был уже не столь быстр, как когда-то, он поймал ее в пальце от своей груди.

— Что… — начал было он, но Локен не дал ему закончить.

Кулак Локена врезался в лицо Круза, словно сваебойная машина. Почтенный воитель пошатнулся, однако не упал. Его тело было слишком закалено, чтобы его сразил один удар. Один за другим, Локен нанес еще три — с силой, от которой трещали кости.

Круз согнулся пополам, инстинктивно наваливаясь на кулаки нападающего. Локен вогнал ему в живот колено, а затем крутанулся, чтобы ударить локтем в висок. Кожа лопнула, и Круз рухнул на колени. Локен пнул его в грудь. Вполуха отлетел к шкафам, сталь смялась от столкновения. Погнутые дверцы распахнулись — на пол посыпалось сложенное туда снаряжение: боевой клинок, кожаные ремни, два пистолета, точильные камни и множество рожков с боеприпасами.

Странствующие Рыцари рассыпались, когда среди них внезапно началась драка, однако никто не двинулся с места, чтобы вмешаться. Локен в одно мгновение оказался над Крузом, его кулаки молотили Вполуха, словно стенобойные гири.

Круз не отбивался.

Удары, наносимые Локеном, ломали зубы.

Кровь брызгала на голый металл доспеха.

Ярость Локена из-за заключения Мерсади окутывала все красной мглой. Ему хотелось убить Круза, как не хотелось убить еще никогда и никого. При каждом наносимом им ударе он слышал, как кто-то зовет его по имени.

Он снова был среди руин, в окружении смерти и существ, в которых было больше от трупов, чем от живых. Он чувствовал, как их лапы касаются доспеха, таща его вверх. Он отшвырнул их, чуя окутавший всю планету смрад разлагающегося мяса и горячего железа отстрелянных боеприпасов. Он вновь стал Цербером и находился в самом центре.

Поддавшись безумию на смертных полях Исствана.

С шипением выдохнув, Локен взмахнул боевым клинком. Лезвие блеснуло в приглушенном свете, зависнув в воздухе, словно палач, ожидающий сигнала от своего господина.

На какое-то мгновение перед глазами Локена возник не Круз, а Маленький Хорус Аксиманд, меланхоличный убийца Тарика Торгаддона.

Клинок рухнул вниз, метя в неприкрытое горло Круза.

Он остановился в сантиметре от плоти, словно ударившись о невидимую преграду. Локен закричал и надавил на него с силой, но клинок отказывался сдвинуться с места. Рукоять замерзла в руке, кожа пошла волдырями от лютого холода, а затем почернела от обморожения.

С болью пришло просветление, Локен поднял взгляд и увидел Тилоса Рубио, который вытянул руку, окутанную маревом коронного разряда.

— Брось его, Гарви, — раздался чей-то голос. Локен не чувствовал руки, она совершенно онемела от ледяного касания психосилы Рубио. Он рывком поднялся на ноги и отшвырнул клинок. Тот раскололся на обледенелые обломки, разлетевшиеся по вогнутому фюзеляжу.

— Трон, Локен, что это было? — требовательно вопросил Ногай, протолкнувшись мимо и опустившись возле обмякшего тела Круза. — Проклятье, ты чуть его не убил.

Круз запротестовал, но распухшие губы и сломанные зубы искажали слова до неразборчивости. На лицах окружающих воинов читалось ошеломление. Они глядели на Локена, как на безумного берсерка.

Локен направился к Крузу, но перед ним шагнул вперед Варрен. Рядом встал Брор Тюрфингр.

— Старик повержен, — произнес Тюрфингр. — Привяжи своего волка. Сейчас же.

Локен проигнорировал его, но Варрен положил ему на грудь руку — твердый, непоколебимый упор. Пожелай он пройти, пришлось бы драться и с бывшим Пожирателем Миров.

— Что бы это ни было, — сказал Варрен, — сейчас не время.

Варрен говорил спокойно, и злость Локена слабела с каждым ударом сердца. Он кивнул и сделал шаг назад, разжав кулаки. От вида крови брата-легионера, капающей с потрескавшихся костяшек, пелена окончательно спала с его сознания, уступив место здравому смыслу.

— Я закончил, — произнес он, пятясь назад, пока не добрался до стены и не сполз на корточки. Нападение не слишком его вымотало, но грудь тяжело вздымалась от напряжения.

— Хорошо, мне было бы неприятно тебя убивать, — сказал Тюрфингр, садясь у стола. — И кстати, ты должен мне нож. Я целыми неделями придавал ему правильный баланс.

— Извини, — произнес Локен, наблюдая, как Ногай трудится над изуродованным лицом Круза.

— Ах, это всего лишь клинок, — отозвался Тюрфингр. — И это Тилос его поломал своим колдовством.

— Я? — спросил Рубио. — Я удержал Локена от убийства.

— А ты не мог вырвать клинок у него из руки? — поинтересовался Тубал Каин, изучая разбитые обломки ножа. — Я как-то видел, как псайкер Пятнадцатого легиона вырывал клинки из рук эльдарских мечников, так что мне известно, что это возможно. Или Библиариум Ультрамара был слабее, чем на Просперо?

Рубио оставил колкость Каина без внимания и направился в свой личный спальный отсек. Локен поднялся на ноги и пошел через палубу в направлении Круза. Варрен и Тюрфингр двинулись было ему наперерез, но он покачал головой.

— Я хочу только поговорить, — произнес он.

Варрен кивнул и отступил в сторону, однако продолжал держаться напряженно.

Локен взглянул сверху вниз на Круза, глаза которого практически скрылись под вздувшейся плотью. Борода свалялась от запекшейся крови, по всему лицу Вполуха разлились лиловые кровоподтеки. На коже отпечатались удары перчаток Локена. Ногай счищал кровь, однако от этого нанесенные Локеном повреждения не выглядели менее серьезными. Услышав, как он приближается, Круз поднял голову. Казалось, его не пугает продолжение избиения.

— Как долго ты знал, что она здесь? — спросил Локен. Его спокойный голос контрастировал с цветом постепенно светлеющей кожи.

Круз потер щеку, где лопнула кожа, и сплюнул комок кровавой слизи. Сперва Локен подумал, что он не собирается отвечать, однако слова прозвучали, и в них не было враждебности.

— Почти два года.

— Два года, — повторил Локен, и его руки вновь сжались в кулаки.

— Давай, — тихо произнес Круз. — Выпусти это из себя, парень. Побей меня еще, если поможет.

— Заткнись, Йактон, — сказал Ногай. — И, Локен, отойди, иначе я серьезно пересмотрю свою клятву апотекария.

— Ты бросил ее гнить здесь два года, Йактон, — произнес Локен. — После того, как рискнул всем, чтобы спасти ее вместе с остальными. Эуфратия и Кирилл? Где они? Они тоже здесь?

— Я не знаю, где они, — ответил Круз.

— С чего мне тебе верить?

— Потому что это правда, клянусь, — сказал Круз, скривившись, когда Ногай воткнул ему в череп еще одну иглу. — Возможно, Натаниэль представляет, где они, но я — нет.

Локен прошелся по палубе. Он был зол, растерян и уязвлен.

— Почему ты мне не сказал? — спросил он, и в это время на посадочной рампе возник силуэт огромной фигуры воина в золотой броне.

— Потому, что я приказал этого не делать, — произнес Рогал Дорн.

«Просвещение Молеха» был быстрым кораблем. Быстрейшим во флоте, как любил хвастать его командир. Капитан Аргаун пользовался малейшим поводом, чтобы превозносить достоинства своего корабля — эсминца типа «Кобра» с двигателями, которые лишь тридцать лет назад прошли капитальный ремонт, и с вышколенным экипажем.

И что более важно, «Просвещение Молеха» успел вкусить крови, чего нельзя было сказать о большинстве звездолетов боевого флота Молеха.

Капитан Аргаун сражался с налетчиками-ксеносами и с орудовавшими годами предприимчивыми пиратскими катерами из астероидного пояса в центре системы. В нем грамотно сочетались агрессивность и профессионализм.

И что самое главное, ему везло.

— Как они смотрятся, мистер Кайру? — спросил Аргаун, откинувшись на своем капитанском троне и отстукивая на встроенном инфопланшете обновленные командные замечания. Позади него младший рядовой состав выдирал из лязгающих самописцев свитки с приказами и бежал их исполнять.

— Никаких изменений поведения, скорости или строя, капитан, — отозвался лейтенант Кайру со своего места над бригадами боевых ауспиков. — Крупные силы в авангарде, по меньшей мере, семь кораблей. Остальная часть флота следует расширяющимся фронтом позади, за ними — грузовые транспорты и челноки с титанами. Похоже на развертывание окружения планеты.

Аргаун заворчал и поднял взгляд на обзорную панель — сплющенный, окантованный сталью эллипс, куда загружали позиционную информацию многоуровневые ряды встроенных сервиторов.

— Стало быть, стандартная тактика легионов, — произнес он практически с разочарованием. — Я ожидал от магистра войны большего.

Обзорную панель заполнила вращающаяся сфера пространства атаки, освещенная опознавательными значками и проматывающимися потоками данных. Некоторым капитанам нравилось видеть открытый космос, но Аргауну подобное всегда представлялось совершенно бессмысленным. Учитывая дистанции в пустотной войне, самое большее, что мог увидеть капитан, да и то если повезет, — это мерцающие точки света, исчезающие сразу после появления.

Он увеличил проекцию поля боя. Руны-сигнификаторы определили большинство кораблей приближающегося флота.

Гвардия Смерти и Сыны Хоруса.

Ни тот, ни другой легионы не отличались изяществом. Оба были знамениты свирепостью. Именно на последнем качестве и строилась провоцирующая стратегия адмирала Бритона.

«Просвещение» возглавляло быстроходную флотилию из шести скоростных ударных кораблей, и их задачей было заманить предателей под зубы орбитальных платформ.

— Вот ты где, — произнес Аргаун, выделяя алый символ, отображающий «Дух мщения», и почувствовал, как по его аугметическому позвоночнику прошла дрожь предвкушения. «Просвещение» и сопровождавшие его корабли находились далеко за пределами досягаемости орбитальных пушек. Они были без прикрытия, однако Аргауна это не тревожило. Он слышал, как Тиана Курион говорила, что легионы в бою подобны богам войны, но это был типичный армейский бред.

В пустоте воинская доблесть не стоила ничего.

Выстрел лэнса или взрыв торпеды с равной легкостью убивал как легионера, так и палубного чернорабочего, а любой капитан, которому хватило бы безалаберности подпустить корабль Космического Десанта на достаточно близкое расстояние, получил для начала абордаж, а после и все остальное, что предполагается получить в подобной ситуации.

— Время до огневого контакта?

— Восемь минут.

— Восемь минут, принято, — произнес Аргаун, открывая канал вокс-связи с остальной частью провоцирующей группы.

— Всем капитанам, мои поздравления, — сказал он. — Начинайте процедуры запуска носовых торпед. Полный охват и доброй охоты.

— Торпеды в пустоте, — произнес Малогарст, наблюдая, как по дисплею плинта поползли голографические залпы.

— Время до столкновения? — спросил Хорус.

— Сэр, вам действительно нужно, чтобы я вам это сообщал?

— Нет, но все равно скажи, — отозвался Хорус. — Они играют свою роль, давай позволим им думать, что и мы играем нашу.

Малогарст кивнул и прикинул время полета вражеских торпед.

— По-моему, девяносто семь минут.

— На самом деле, девяносто пять, — произнес Хорус, складывая пальцы пирамидой и наблюдая за неотвратимо разворачивающейся перед ним битвой.

— Девяносто пять, да, — сказал Малогарст, когда боевые когитаторы подтвердили расчет магистра войны. — Простите меня, сэр, мне долго не приходилось исполнять обязанности на палубе. Я не питаю никакого энтузиазма к этому делу.

Хорус отмахнулся от извинений Малогарста и согласно кивнул.

— Я всегда ненавидел войну в пустоте сильнее, чем все прочие виды боя.

— Тем не менее, как и во всех видах войны, вы в ней преуспели.

— Командующему не следует слишком отстраняться от накатывающихся метаморфоз битвы, — произнес Хорус, как будто Малогарст ничего не говорил. — Я — существо, сотворенное для войны примитивных масштабов, где разменной монетой смерти выступают сила, масса и храбрость.

— Иногда я почти скучаю по этому, — отозвался Малогарст. — Простота открытого поля боя, заряженный болтер в руке и враг, которого нужно убить.

— Все уже давно не так просто, Мал.

— Да и было ли…

— Да уж, — согласился Хорус.

Еще одна истина относительно пустотной войны заключалась в том, что пока боевые корабли не сходились в смертельной схватке, можно было только ждать. Скорость сближения противостоящих авангардов была огромна, но столь же огромны были и расстояния между ними.

Когда же приходила смерть, она действовала быстро.

Обе авангардные флотилии извергли артиллерийские залпы. Каждая из торпед имела длину пятьдесят метров и представляла собой громадную ракету с необыкновенно смертоносной боеголовкой. Когда множество торпед рванулось из пусковых труб, носовые батареи ударили шквалом бронебойных снарядов.

Все залпы были беззвучны в пустоте, однако по каждой из оружейных палуб разносилось страшное эхо, похожее на бой барабанов титанических надсмотрщиков за рабами, которое оглушало всех, кто еще не утратил чувствительность к бесконечному грохоту.

Между флотами перекрещивались мерцающие плазменные трассы, которые затем расходились в поисках цели.

Первая кровь осталась за «Просвещением». Движущаяся по спирали торпеда, выпущенная из труб правого борта мастером-командором Гуннером Вордхином и его заряжающей командой из семидесяти человек, пробила бронированную обшивку фрегата Сынов Хоруса «Ракша».

Столкновение инициировало второй двигатель внутри торпеды — он сбросил главную боевую часть в центр цели. Словно убийца с арены, клинок которого нашел трещину в доспехе противника, торпеда прорвалась сквозь десятки переборок, а затем основная боеголовка взорвалась в самом сердце звездолета.

Киль «Ракши» переломился пополам, и больше четверти семисотенного экипажа испепелила буря атомного пламени. Листы бронированной обшивки разлетелись, словно колышущиеся паруса в шторм. Сжатый кислород мгновенно выгорал по мере того, как отсек за отсеком раскрывались навстречу пустоте. Обломки, оставшиеся после гибели фрегата, продолжили движение вперед расширяющимся конусом разваливающегося железа, словно залп дроби из картечницы стрелка.

Следующие попадания достались имперскому эсминцу «Непреклонная решимость»: торпеда в заднюю четверть и заряд лэнса, срезавший командную башенку. Корабль нарушил строй, описывая дугу, разворачиваясь вокруг вертикальной оси и извергая кометный хвост обломков и сброшенных плазменных паров. Не имея капитана и командной палубы, которые могли бы скорректировать курс, корабль удалялся от авангарда, пока бушующий внутри корпуса огонь, наконец, не добрался до нижних складов и не разорвал его сферой бурлящего пламени.

В быстрой последовательности было подбито еще три корабля: «Право Девайнов», «Возвышение Хтонии» и «Жнец Барбаруса». Пара кумулятивных зарядов пробила носовую броню имперского корабля, и струя перегретой плазмы с ревом прошла по всей его длине. Выпотрошенное жгучим огнем «Право Девайнов» взорвалось несколько секунд спустя, когда воспламенились его арсеналы. От эсминца Гвардии Смерти остались только радиоактивный остов и критическое излучение реактора, светящееся, будто маяк, на предупреждающих ауспиках имперцев. Фрегат Сынов Хоруса исчез, потеряв ход; его системы питания и жизнеобеспечения отказали в первый же миг столкновения.

Оба авангарда были побиты, однако кораблям изменников пришлось хуже. В авангарде магистра войны осталось четыре пригодных к бою звездолета, хотя все они получили попадания при первых выстрелах стычки.

Их капитаны жаждали крови и подстегнули свои двигатели, стремясь вгрызться во врага на близкой дистанции. Позади флотилии Гвардии Смерти и Сынов Хоруса последовали их примеру.

Они собирались вступить в бой и отомстить за мертвых.

Имперским кораблям предстояло узнать, что значит противостоять магистру войны.

Однако боевой флот Молеха не намеревался сходиться лоб в лоб с гораздо более крупной армадой. Как только артиллерия ударила по авангарду изменников, капитан Аргаун отдал провоцирующему флоту приказ разворачиваться. Его оставшиеся корабли помчались обратно к Молеху, под прикрытие его орбитальных орудийных платформ.

И, как и планировал лорд-адмирал Семпер, флот магистра войны, которому пустили кровь, устремился в погоню.

«Вот оно. Вот что я упустил».

— Могильные корабли, — прошипел адмирал Семпер, видя на гололите крупно начертанные в реальности описания из образовательного учебника времен своего кадетства. — Чертов Трон всемогущий! Могильные корабли. Они еще раз бьются за покорение Луны. Трижды проклятой чертовой Луны.

Гололит рассказывал кошмарную историю. О разорванном в клочья плане, о высокомерии и, в конечном итоге, о смерти.

— Будь это кто угодно, кроме Сынов Хоруса, я бы не поверил, — шептал Семпер. — Кому, кроме магистра войны, хватило бы безрассудства запустить четверть своего флота в пустоту и надеяться, что они прибудут вовремя и в нужное место?

Только, разумеется, магистр войны не надеялся, что могильные корабли долетят туда, где они были ему нужны. Он знал. Знал с очевидностью, от которой Семпера до костей продирал мороз.

— Орбитальных платформ больше нет, — произнес магистр сканеров, едва осмеливаясь верить свидетельству гололита. Семпер разделял его ошеломление.

— Хуже чем нет. Они у врага, — отозвался он, наблюдая за тем, как самые мощные платформы, «Вар Криксиа» и «Вар Зерба», раскололи орбитальные станции, не захваченные вражеским штурмом. «Вар Зон» запустила — и продолжала запускать — множество торпед по его безнадежно рассеянному флоту.

— Сражение проиграно, лорд-адмирал?

Ответ, конечно же, был очевиден, однако человек заслуживал того, чтобы получить взвешенный ответ. Лорд-адмирал окинул взглядом катастрофический крах того, что начиналось как нерушимая стратагема.

Он рассмеялся, и ближайшие таллаксы повернули свои торсы на незнакомый звук. Семпер покачал головой. Он забыл о первом правиле войны, касающемся контакта с врагом.

Правой группировки Семпера больше не было. Все корабли подло выпотрошил обстрел с захваченных орбитальных станций. Когда звездолеты дрогнули после ошеломляющего изменения расстановки сил, Гвардия Смерти нахлынула на них, словно хищники, которые из засады хватают отбившихся от стада. Каждый из имперских кораблей, оставшихся в одиночестве и задавленных числом, терзали до тех пор, пока от него не оставался лишь дымящийся остов.

Затем тупоносые таранные корабли направляли изувеченные останки во власть гравитации Молеха. Останки падали в атмосферу. За ними тянулись вниз пылающие хвосты от вхождения в плотные слои.

Семпер проследил траектории, вопреки всему надеясь, что обломки войдут в атмосферу под слишком острым углом и сгорят, не успев достигнуть поверхности. Или же под слишком пологим углом — и отскочат, отклонятся в глубокий космос.

Но кто бы ни высчитывал угол повторного входа в атмосферу, он был точен, и каждый запущенный остов должен был врезаться в Молех с кинетической энергией тяжелого боевого атомного заряда.

Сыны Хоруса роились вокруг «Адрануса». Его нова-орудие было бесполезно на ближней дистанции, а бортовые залпы не могли сдержать хищные стаи «Громовых ястребов», «Грозовых птиц» и штурмовых капсул под названием «Клешня ужаса», которые врезались в его борта.

Когда орбитальные станции обездвижили корабли сопровождения, «Доминатор» стал легкой добычей, и его выпотрошили стервятники. Неблагородная, кровавая смерть. «Доминатор» умирал тяжело.

Всплески вокса вопили о тысячах воинов легиона и тварях из воющей тьмы, которые рвали его на части изнутри. Семпер приказал отключить вокс. Крики экипажа «Адрануса» были слишком ужасны, чтобы их слышать.

Еще продолжал держался только центр.

«Наставление огнем» совершало маневр, когда на орбитальные станции обрушились первые штурмовые команды. Его капитан отдал приказ подать на двигатели аварийный импульс, чем, несомненно, спас корабль. Пока спас. Бортовые лэнсы уничтожили «Вар Ункад», превратив в дымящиеся руины.

«Слава Соляра» горела, но продолжала сражаться. Благодаря уничтожению «Вар Ункад» она избежала полной мощи обстрела, что должен был ее обездвижить. Под роем торпед устояла горстка легких крейсеров, однако ни один из них не был в состоянии дать бой предателям. По меньшей мере, шестерых ждала смерть в пустоте через считаные минуты, а четверым оставшимся едва ли удастся сманеврировать или образовать огневую линию.

Пробудить спящих богов в их горных убежищах было немалым делом. Подземная тьма была прохладна и соблазняла обещанием покоя. Десятилетия дремы сделали богов забывчивыми, однако песнь сирены войны не отступала. Сны превратились в кошмары. Кошмары — в воспоминания. Марширующие ноги, ревущие рога и грохочущие пушки.

Их сотворили для войны, эти машины разрушения, так что многолетний сон был не для них. В залитых красным хоральных залах напев воинств Легио уносился под купола пещерных святилищ божественных машин.

Под горой Железный Кулак, что являлась оплотом Легио Круциус, проснулся реактор «Идеала Терры». Тлеющие угли его ярости были раздуты, ритуальные подключения к командному саркофагу принцепса Этаны Калонис осуществлены. Возрождению помогали девятьсот сорок три адепта, по одному на каждый год существования божественной машины. Они пели, благословляя Омниссию за ее жизнь, и декламировали литанию ее побед. Картал Ашур руководил песнопениями пробуждения с нетронутой вершины горы. Бинарная субвокализация загружала информацию о кошмарной реальности тактической обстановки на Молехе.

На мысе Калман, твердыне Легио Грифоникус, инвокацио Опиник добавил свой голос к голосу Ашура. Его басовитая интонация взмывала ввысь, наполняя постепенно пробуждающиеся божественные машины желанием сражаться.

Дальше на север, в Безднах Зарнака, где похоронил себя в тени катакомб Легио Фортидус, разжигатель войны Ур-Намму стучала в бинарные барабаны. Ее гортанный призыв к оружию был песнью об утрате и жестокости. Предательство на Марсе уничтожило машины ее братьев по Легио, и последние уцелевшие намеревались отомстить.

Десять тысяч жрецов Механикум питали боевые машины Легио энергией. Их сердца наполнялись силой, броня — целеустремленностью, а оружие — запахом врага.

Война пришла на Молех, и вскоре мир зазвенит от поступи божественных машин.

«Лендрейдер» покачнулся, когда ему в борт ударил близкий взрыв. Аксиманд крепко схватился за опору, когда тяжелая машина нырнула в воронку. Двигатель заревел, и она начала карабкаться на противоположную сторону. Броня штурмового транспортера глушила большую часть шума боя, но гудящие басовитые ноты ударных волн стучали все чаще и сильнее.

— Приближаемся, — произнес Йед Дурсо, линейный капитан 5-й роты.

— Беспокоишься? — спросил Аксиманд.

— Нет, — ответил Дурсо, и Аксиманд ему поверил. Чтобы смутить ветерана вроде Дурсо требовалось нечто большее, чем оборудованные огневые точки, роты сверхтяжелой техники и полки Армии.

Подчиненный Аксиманда вертел что-то в руке, с ловкостью опытного окорщика перемещая это между пальцами.

— Что это?

Дурсо глянул вниз, будто не сознавал, что делает.

— Ничего, — сказал он. — Просто баловство.

— Покажи.

Дурсо пожал плечами и разжал ладонь. Золотой символ на пеночке, который носят на шее. Око Хоруса сияло красным в освещении отсека.

— Ты суеверен, Йед?

— Как выясняется, теперь мне это можно, Маленький Хорус, — отозвался Дурсо.

Аксиманд кивнул, допуская это. Еще недавно подобное поведение стало бы основанием для дисциплинарного взыскания. Теперь же оно выглядело исключительно естественно. Аксиманд оглянулся на своих воинов — десять Сынов Хоруса с тяжелыми прорывными щитами и мультиспектральными приспособлениями на шлемах. На пластинах брони каждого из воинов были вытравлены символы банд Хтонии. Болтеры украшали отметки убийств, а на поясах висели жуткие трофеи.

Безмолвный Орден возродил старые практики родной планеты. Сергар Таргост, горло которого было замотано антисептическими бинтами, предложил вернуть хтонийскую символику, и магистр войны согласился с ним.

— Я думал, мы покончили с дикарскими тотемами, — произнес он.

— Совсем как в старые времена, — сказал Дурсо. — Это хорошо.

— Но сейчас не старые времена, — бросил Аксиманд.

Дурсо покачал головой.

— Ты действительно хочешь сейчас в это углубляться?

— Нет, — ответил Аксиманд. Его странным образом беспокоила новая варварская манера воинов держаться. Он полагал, что с уходом Эреба XVI легион возродится. Было похоже, что именно это и произошло, но не в том виде, которого он ожидал. Грани, сглаженные веками Согласия, снова заострялись.

Аксиманд соединил визуальный канал своего шлема с внешними трансляциями пиктов «Лендрейдера».

Там было не на что особо смотреть.

Глушащие бомбы затягивали сланцевые пляжи и гранитные утесы впереди волнами электромагнитных помех. Из мглы появлялись призраки сплющенных противотанковых ловушек и акры разорванной снарядами колючей ленты. Дисплей зашипел от помех, и на вершинах скал полыхнули дульные вспышки артиллерии. Спустя считаные секунды «Лендрейдер» содрогнулся от близкого попадания высокомощных фугасов. Машина затряслась, преодолевая останки чего-то, что когда-то могло быть «Носорогом».

Аксиманд беззвучно поторопил водителя.

Кампания на Двелле его испортила. Поспешная яростная толкучка того боя напоминала о первых днях Великого крестового похода, когда легионы еще разрабатывали свой модус операнди. То было время испытаний, повторного усвоения уроков войн, только начинавших эволюционировать из ада, где два бесформенных воинства племен техноварваров, состоявших из плоти и пота, рубили друг друга.

Новое оружие, новые технологии, новые трансчеловеческие тела и новые братья, с которыми сражаешься бок о бок. Одно дело создать легион, другое — научиться сражаться как легион.

— Десять секунд, — крикнул водитель.

Аксиманд кивнул, проверил, заряжен ли болтер, и сдвинул ножны Скорбящего на плечо. Полностью заряжен, полный порядок. Совсем как в прошлый раз. Он вышел на линию готовности. Размял плечи и крепко прижал щит. Сжал и разжал челюсти.

— Пять секунд!

Визг двигателя усилился, водитель выжимал для воинов на борту еще несколько десятков метров. От взрыва машина встала на одну гусеницу. Она приземлилась с сокрушительным грохотом дробящегося камня и протестующего металла.

— Пошли, пошли, пошли!

«Лендрейдер» со скрежетом остановился. Штурмовая аппарель упала вниз, и внутрь ударило ревущее крещендо. Взрывы, стрельба, крики и лязг металла о металл. Громкость мира вышла на красную отметку.

Аксиманд услышал в ухе дыхание и закричал: «Убивайте за живых, убивайте за мертвых!»

Старинный боевой клич невольно сорвался у него с губ, когда он бросился в водоворот.

Его воины взревели в ответ.

Рыцари устремились к магистру войны, и Рэвен еще никогда не чувствовал себя столь уверенным и справедливым, предвкушая убийство. Его руки пылали от готовности стабберных пушек и трескучих энергетических петель кнута.

Воины, стремившиеся к славе еще до того, как «Бич погибели» стал принадлежать ему, кричали на него, подавляя чувства своими раскатистыми боевыми кличами. Он слышал их голоса, хор бессловесной ярости. Никто из них никогда не совершал столь великого убийства, и каждому хотелось ощутить то, что ощущал Рэвен.

Он направлял их умения и силу, пользовался ими.

«Бич погибели» был острием клина, его копье было нацелено в сердце магистру войны. Эгелик и Бэнан держались вплотную по бокам. Головы опущены, ионные щиты выставлены перед сердцами.

Цепные клинки-жнецы отведены назад для удара.

Он разразился диким хохотом. Он был имперским командующим. Ему принадлежало право Первого Убийства, и каким обещало стать это убийство!

Хоруса окружали воины, броня которых казалась горящей, но странное зрелище не задержало Рэвена. Сенсориум сообщал, что другие воины направляются спасти своего предводителя. Они опоздают.

Он сжал кулак, и с наплечной установки ударил пылающий поток высокоэнергетических лазеров. Четверых черных воинов практически испепелило. «Лендрейдер» разрезало надвое.

Хорус поднялся на ноги, и, хотя на нем и был шлем, Рэвен мог вообразить страх в его глазах. «Бич погибели» щелкнул кнутом, и магистра войны отшвырнуло на разбитый «Лендрейдер». Он силился встать. На его плечах и груди вспыхивали лиловые дуги молний.

Плавающие перекрестья прицела Рэвена сошлись на янтарном оке, что было на груди магистра войны.

— Попался, — произнес Рэвен, дав волю яростной мощи оружия, которое берег для этого мгновения: термального копья.

От сотен машин Гвардии Смерти, грохотавших на границе джунглей, отделился один «Носорог». Он ничем не выделялся внешне, старый корпус покрывали рубцы повреждений. На башенке отсутствовали болтеры, и было похоже, что символика Гвардии Смерти выгорела в бою за захват Офира. Он проехал между высоких башен, возведенных для наблюдения за джунглями, и скрылся из виду.

Одинокая машина следовала по старой охотничьей тропе, некогда использовавшейся домом Нуртенов, пока последний из этого рода не погиб, когда самец маллагры в сезон гона порвал его рыцаря на части. Заросшая и неудобная для любого транспорта, кроме гусеничного, тропа была едва проходима.

Шумы и вибрация двигателя не могли не привлечь внимания. За «Носорогом» следовала стая колючих ксеносмилусов — помесь саблезубого тигра с крокодилом, — обладающих мимикрирующей шерстью, мускулистыми телами и неуемным аппетитом.

Вожаком стаи был чудовищный зверь, шины которого напоминали копья, а клыки — мечи. Он был столь же крупным, как «Носорог». Его шкура рябила от пестрых теней джунглей и мимолетных колонн солнечного света. Когда «Носорог» двинулся по тропе вдоль края скалистого склона, стая захлопнула ловушку. Три зверя подбежали сбоку. Они врезались в «Носорог», скребя по корпусу и бороздя металл пожелтевшими когтями.

Вожак выпрыгнул из укрытия, и его похожие на кувалды лапы снесли машину с тропы. Она опрокинулась набок и покатилась по склону туда, где когда-то располагался бассейн реки.

Теперь же он стал местом для убийства.

Остальная стая атаковала, раздирая перевернутый «Носорог» и отрывая его броню, словно бумагу. Прежде чем они успели полностью разрушить машину, на борту распахнулся увеличенный люк, и в высохшую пойму вышла громоздкая фигура.

Закованная в герметичный экзоскафандр для внутреннего обслуживания плазменных реакторов — предшественник терминаторских доспехов — фигура оказалась в челюстях вожака.

Крючковатые зубы в глубине челюстей зверя вгрызлись в слои адамантия и керамита. Тяжеловесные пластины застонали, но чудовище не ощутило вкуса плоти. Взревев от злобы, ксеносмилус махнул головой и швырнул фигуру на каменный откос. Скала раскололась, но броня выдержала.

Пассажир «Носорога» плавно поднялся, будто для него не имело никакого значения, что громадные хищники бросают его, как тряпичную куклу. Стая оставила в покое «Носорог» и встала кругом. С челюстей капала едкая слюна.

Облаченный в броню воин поднял руки и расстегнул сложную последовательность стопорных болтов и вакуумных затворов. Он снял шлем и бросил его наземь. Показавшееся лицо постоянно перетекало между жизнью и смертью. Между вздохами кожа успевала сгнить до состояния мертвечины и восстановиться.

— Стайные хищники? — произнес Игнаций Грульгор. — Досадно. Я надеялся на более крупных зверей.

Ксеносмилусы не атаковали. Они учуяли в добыче порчу, и их шипы встали дыбом. Даже падальщики не трогают плохого мяса.

Первыми погибли высокие камыши, окружавшие Грульгора. Расходящаяся волна смерти покрыла землю черной сгнившей растительностью. Он выдыхал токсины, болезни, бактерии и штаммы вирусов, которые некогда были запрещены, но уцелели благодаря человеческой алчности.

Каждый его вздох превращал воздух в смертельное оружие.

Вожак стаи рухнул, откашливая омертвелые комки растворяющейся ткани легких. В мгновение ока плоть растаяла на костях, словно с ускорением запустили замедленную пикт-запись процесса разложения. Стая умерла вместе с ним, а Грульгор расширял зону охвата Пожирателя Жизни. Его сила нарастала по экспоненте с каждым вздохом, который не был вздохом.

Окружавшие его джунгли умирали. За период времени, равный одному удару сердца, деревья падали, превращаясь в разлагающийся перегной, реки сворачивались, становясь прахом, а растительность — насыщенной газом слизью.

Он был отправной точкой, нулевым пациентом и всеми мыслимыми переносчиками.

Его прикосновение означало смерть. Его дыхание означало смерть. Его взгляд означал смерть. Там, где он ступал, джунгли гибли, и им уже не суждено было вырасти вновь.

Игнаций Грульгор был Пожирателем Жизни, получившим разум, ходячей пандемией. Богом чумы, способным поспорить с Нозоями, освобожденными безрассудством Пандоры, или ужасным Морбусом романиев.

То, что когда-то было непроходимыми джунглями, таяло, будто лед перед огнеметом. Тысячи гектаров оседали и растекались вокруг перерожденного сына Мортариона, словно плавящийся воск.

Игнаций Грульгор подобрал свой шлем и вернулся к «Носорогу», который теперь покоился в болоте пораженной раком растительности. Пропитанное варпом тело с легкостью смогло перевернуть машину, и траки ударились о влажный ковер гнойной материи.

Там, где он раньше едва мог видеть на десять метров в любом направлении, теперь горизонт уходил все дальше, по мере распространения им своей буйной порчи до самого дальнего предела.

Игнаций Грульгор вновь забрался в «Носорог» и продолжил путь на запад по чумной гнилостной пустоши.

В пятидесяти километрах позади за ним следовала Гвардия Смерти.

Судя по грубой форме, в которую была одета женщина, та работала в порту, возможно, разнорабочим или такелажницей. Точнее сказать затруднительно из-за покрывавшей ее крови. Грудь женщины вздымалась и опадала сбивчивыми рывками; каждый вздох давался ей как победа. На «Гален» Ноамы Кальвер ее принес рыдающий мужчина с двумя детьми. Он умолял Ноаму спасти ее, и они обещали постараться.

— Что с ней случилось? — спросила Ноама, срезая с женщины окровавленную одежду.

Мужчина не мог сразу ответить: его тело содрогалось от рыданий, слезы текли по открытому, честному лицу. Обеим девочкам лучше удавалось сдерживаться.

— Я смогу сделать для нее больше, если буду знать, что произошло, — сказала Ноама. — Скажи, как тебя зовут, ты ведь можешь это сделать, верно?

Человек кивнул и вытер чумазое лицо рукавом, будто ребенок.

— Джеф, — произнес он. — Джеф Парсонс.

— И откуда ты, Джеф? — спросила Ноама.

Женщина застонала, когда Кьелл начал очищать ее кожу и прикреплять пластины считывания биологических показателей. Она попыталась оттолкнуть его, и достаточно сильно для столь тяжело раненного человека.

— Спокойно, — сказал Кьелл, прижимая ее руку.

— Джеф? — снова спросила Ноама. — Смотри на меня.

Тот глядел на растерзанную плоть тела своей жены и видел, как кровь капает с каталки. Женщина потянулась вверх и взяла его за руку, оставив на запястье красные следы. Ноама видела, что она сильна. Серьезно ранена, но все еще способна успокаивать близких.

Джеф сделал глубокий вдох.

— Ее зовут Аливия, но она ненавидит это имя. Считает, что оно звучит слишком формально. Мы все зовем ее Лив, и мы прибыли из Ларсы.

Сыны Хоруса высадились в Ларсе большими силами, уничтожив размещенный там контингент Армии за одну ночь жестокого боя. Портовые сооружения теперь находились в руках врага, что могло означать лишь плохое.

— Но ты вытащил ее и ваших детей, — произнесла Ноама. — Это хорошо. Ты справился лучше, чем большинство.

— Нет, — сказал Джеф. — Это все Лив. Она сильная.

Ноама уже успела прийти к такому же выводу. У Аливии была поджарая, волчья наружность солдата, но она была не из Армии. На ее правой руке виднелась выцветшая татуировка: вписанный в круг треугольник с глазом посередине. Написанные по периметру окружности слова покрывала кровь, но Ноама в любом случае не узнавала языка, к которому они относились.

Ей в бок попал осколок, лицо посекло стеклом. Ничего из этого не выглядело опасным для жизни, однако она теряла много крови из одной раны, что под ребрами, и показатели на планшете не рисовали ободряющих прогнозов.

— Мы присоединились к колонне беженцев на радиале Амброзиус, — произнес Джеф, и слова полились из него, будто прорвало плотину. — Она думала, что выбралась из Ларсы, но предатели нас догнали. Танки, думаю, но не знаю, какие. Они обстреляли нас и подбили. Зачем они это сделали? Мы же не солдаты, просто люди. У нас были дети. Зачем они по нам стреляли?

Джеф покачал головой, не в силах постичь, как кто-то мог открыть огонь по гражданским. Ноама в точности знала, что он чувствует.

— Ей почти удалось, — сказал Джеф, обхватив голову руками. — Она почти нас вытащила, но прямо возле нас произошел взрыв. Вышибло ее дверь и… Трон, вы сами видите, что с ней стало.

Ноама кивнула, копаясь в ране под ребрами Аливии. Она почувствовала, что рядом с сердцем зарылось что-то зазубренное.

Фрагмент осколка. Крупный. Количество крови, вытекающей из раны, могло указывать на рассечение левого желудочка. В специализированном медицинском учреждении спасти Аливию было возможно, однако «Гален» не предназначался для столь сложной хирургии.

Она подняла взгляд на Кьелла. Тот увидел биологические показатели и понял то же, что и она. Он приподнял бровь.

— Попытаемся, — произнесла она, отвечая на невысказанный вопрос.

Джеф пропустил суть этих слов мимо ушей и продолжил рассказ.

— Они бы убили всех, но Лив вела эту грузовую «пятерку», словно воздушный истребитель. Нас по всей кабине швыряло на резких поворотах, при торможении, и всякое такое.

— Она вывела вас из-под атаки вражеских танков? — с впечатлением спросил Кьелл, раскладывая инструменты, которые могли понадобиться для операции, чтобы вскрыть Аливию и добраться до ее сердца. — Вот это женщина!

— Чуть не угробила двигатель, — согласился Джеф. — Думаю, потому она и хотела «пятерку». Не самая большая комплектация, но движки сногсшибательные.

Ноама накрыла рот и нос Аливии анестезионной маской, увеличивая темп подачи. Скорость кровопотери означала, что им было необходимо действовать быстро.

— Ты вытащила своих детей, — сказала она. — Ты их спасла.

Глаза Аливии открылись, и Ноама увидела в них отчаяние.

— Прошу, книга… там сказано… надо… попасть… в Луперкалию, — судорожно выдохнула она в маску. — Обещай мне… доставишь нас… туда.

Аливия взяла кисть Ноамы и сжала ее. Ее хватка была сильной, настойчивой. От нее исходила волна убеждения и смелости, и Ноаме вдруг стало важно лишь воплотить последнее желание Аливии в реальность. Та расслабилась, только когда подействовал газ.

— Я тебя туда доставлю, — пообещала она, зная, что намерена это сделать тверже, чем намеревалась сделать что-либо за всю свою жизнь. — Я вас всех туда доставлю.

Но Аливия не услышала ее обещания.

Они совершили переход в систему Молеха на самой внутренней границе точки Мандевилля. Рискованный маневр, но при наличии столь хорошего корабля, как «Тарнхельм», и с таким искусным пилотом оно того стоило.

Приближение к Молеху осуществлялось почти в полной тишине, системы «Тарнхельма» работали на нижнем пределе. Краткий импульс мощного ускорения в момент активности пятен на солнце направил корабль-невидимку к Молеху. Остальное должна была сделать инерция.

Три следующих дня следопыты провели в уединенных размышлениях, готовя свое боевое снаряжение и проводя собственные процедуры подготовки. У Рубио они включали в себя медитацию, у Варрена с Северианом — многократную разборку и сборку оружия. Войтек с Крузом ежечасно играли в регицид, а Каллион Завен оттачивал мономолекулярное лезвие своего клинка из рубящего когтя. Алтай Ногай проводил время, обучая Раму Караяна разновидности боевого искусства, которая выглядела странно умиротворенной. Лишь Брор Тюрфингр не знал покоя, он расхаживал по палубе, словно разгоряченный олень в сезон гона.

Локен проводил время в одиночестве, пытаясь не обращать внимания на скрытые тенью очертания фигуры в капюшоне в углу своей спальной ниши. Он знал, что там ничего нет, только обретшее форму воспоминание, но от этого оно не исчезало.

Оно говорило с ним, пусть даже ему было известно, что все слова звучат у него в сознании.

«Убей меня. Когда увидишь меня, убей».

Первыми появились ажджархиды. Самые быстрые из великих зверей мчались впереди черной волны, охватывающей джунгли. Длинные шеи покрывала чешуя и перья, крокодильи клювы растягивались и щелкали в животной панике.

Когда они оказались в тысяче метров от Общинной черты, настенные орудия открыли огонь. Шум был ужасающим даже под прикрытием брони рыцаря. Лорд Донар отфильтровывал крики и наблюдал, как стаи атакуют сквозь стремительный ураган огня роторных пушек. Не обращая внимания на бойню, подскакивающие нелетающие птицы вопили, когда их срезали безжалостные снаряды.

На расстоянии шестисот метров начали стрелять рыцари дома Донаров. Заряды боевых пушек оставляли после себя пятиметровые воронки и разлетающиеся расчлененные тела. Стабберные орудия прорезали в орде кровавые борозды. Многие падали, и следующие за ними растаптывали их в кашу. Поле боя превратилось в болото из пропитанной кровью земли и не поддающегося опознанию мяса. Воздух заполнился красной дымкой и приобрел привкус металлической стружки.

Следующими стали стаи ксеносмилусов. Сотни чудовищных четвероногих с рыком отчаяния бросились на стену. Орудия размазывали их. Тысячи кровавых взрывов рвали плоть и кости. «Василиски» и «Медузы» Железной бригады Капикулу метали через стену снаряды, подняв стволы на максимальный угол возвышения.

Сейсмические ударные волны и сокрушающее давление от близких детонаций сотрясли стену, и кладку на фасаде рассекли острые трещины. Целые участки Общинной черты заметно просели.

Слово «резня» было недостаточным для описания бойни, однако вскоре беснующиеся стаи нашли просветы, где настенные орудия Общинной черты были неэффективны. Оказавшись слишком близко для артиллерийской атаки, потоки хищных зверей хлынули к стене.

— За мной! — закричал лорд Донар, зашагав закрыть просветы. Он покрутил плечами, и его рыцарь отреагировал. Орудия зарядились, лотки с боекомплектом встали на места. Твердые пули загнало в казенники. В поле зрения защелкали значки целеуказания. Слишком много, чтобы выбирать. Слишком много целей, чтобы промахнуться. Лорд Донар почувствовал дух рыцаря и возбуждение всех его предыдущих пилотов в мгновения близости смерти.

Другие аристократы наделяли своих рыцарей именами, однако для дома Донаров важен был человек внутри. Машина может обладать славным прошлым, но соедините ее с плохим воином, и никакая слава уже не будет иметь значения.

Лорд Донар насчитал, по меньшей мере, две сотни ажджархидов и вдвое больше ксеносмилусов. Зверей было больше, чем он видел за всю свою жизнь. Шипящие, ухающие и каркающие стаи и впрямь пытались проложить себе дорогу сквозь стену при помощи когтей и зубов. Что же настолько плохое находилось у них за спиной, что заставляло их уничтожать себя подобным образом?

От линии деревьев сочились черные миазмы, гряда рыскающего дыма. Все насекомые планеты явились понаблюдать за убийством.

Не было времени размышлять, требовалось сражаться.

Ажджархиды находились в ловушке у подножия стены, они верещали и бились до смерти у заваленного трупами основания. Стаи ксеносмилусов карабкались на стену, словно осаждающие, погружая твердые как железо когти в осыпающуюся и трескающуюся кладку и подтягивая свои громадные тела вверх по наклонной поверхности.

Лорд Донар наметил толкущуюся стаю у подножия стены и дал сдвоенный выстрел из установки боевого орудия. Поднялись два грибовидных взрыва. В воздухе разлетелись изуродованные тела, обожженные до неузнаваемости. Стабберная пушка прошлась из стороны в сторону, срывая ревущих зверей со стены. Трупы соскользнули вниз, присоединяясь к постоянно растущей груде мертвых животных у основания.

Турель справа от него разлетелась от преждевременного взрыва пары дефектных снарядов. Раскуроченный овал почерневшего металла, пылая, рухнул со стены. Все больше турелей смолкало по мере того, как истощались их резервы боеприпасов.

— Закрыть просветы! — скомандовал лорд Донар. — Робард! Разберись здесь.

Рыцарь его сына зашагал к осыпавшемуся участку стены, где еще стояло дымящееся основание турели. Уперевшись в стену одной ногой, Робард наклонился и всадил в орду свое термальное копье. Разогретый до температуры магмы воздух с визгом полыхнул среди ажджархидов, испарив, по меньшей мере, девять из них. Стаббер очистил стену.

Однако на каждую дюжину убитых ими зверей возникало вдвое больше. Распадающиеся джунгли покидал непрерывный поток монстров. Смерть от имперских пушек была для них предпочтительнее встречи с тем, что выгнало их из логовищ. Черные миазмы растворяли толстые стволы деревьев, превращая их в разложившийся перегной.

Ксеносмилусы взобрались на вал. Их массивные лапы были окровавлены, когти практически выдрало в ходе подъема. Лорд Донар обезглавил зверя одним выстрелом.

— Слишком близко для основной пушки! — закричал Робард.

— Идеально для работы «жнецом»! — ответил лорд Донар, ведя свою машину к самому плотному скоплению зверей, рвущихся на зубцы стены.

С ревом ожил его клинок-жнец, шестиметровая цепная пила с бритвенно-острыми зубьями. Первых зверей, перебравшихся через стену, рассекло надвое одним-единственным взмахом. Крутящиеся зубья клинка отшвырнули расчлененные тела на двадцать метров. Обратный удар снес со стены сломанные зубцы. Лорд Донар мог так сражаться целый день. Пусть идут все звери джунглей. Он прикончит всех.

Рыцари перемещались по вершине стены. Стабберы вели огонь, пока не опустели или пока стволы не раскалились слишком сильно для стрельбы. Клинки «жнецов» поражали все, что добиралось до стены. Избиение происходило механически. Смерть, которую машина несла животному, словно робот-забойщик на бойне.

Клинок-жнец Робарда заклинило костями и жженой плотью, так что он пользовался своим термальным копьем как дубиной. Собственный вес также служил ему оружием, и он давил противников когтистыми ногами. Он был один. И в окружении.

Однако прорывавшиеся мимо звери не поворачивали, чтобы атаковать его уязвимую спину. Они спускались к эспланаде, беспорядочно убегая, чтобы оказаться как можно дальше от стены. Отделения Девсирмов открыли по ним огонь, однако уложили лишь горстку тварей.

Лорд Донар развернул своего рыцаря как раз вовремя, чтобы увидеть, как почерневшая гниющая кромка джунглей распалась на части, и появились маллагры. Обезьяноподобные колоссы бежали к стене длинными скачками, волоча кулаки по земле. Их жучьи головы были пригнуты, словно тараны.

— Люфиас, Урбано, ворота! Сейчас же! — распорядился лорд Донар. — Робард, стена на тебе, не сдай ее, сын!

Два названных рыцаря оторвались от рубки на валу и последовали за своим господином.

Пара ксеносмилусов прыгнула на спину Урбано и помешала работе его «жнеца» на достаточное время, чтобы еще шестеро забрались на стену и потянули его вниз. Продолжавшего стрелять Урбано перетащили через вал. Лорд Донар и Люфиас зашагали сквозь схватку к воротам.

Немногочисленные оставшиеся «Малкадоры» Капикулу разместились в капонирах по обе стороны от ворот. Стрелковые группы Бельгарских Девсирмов заняли высокие брустверы и доты из мешков с песком.

По стенам бил огонь ручного оружия. Лазерные заряды, ракеты, тяжелые болтеры. Несущественно в сравнении с вооружением рыцарей.

Лорд Донар и Люфиас добрались до ворот как раз в тот момент, когда в них ударила первая маллагра. Металл вмялся, а затем вмялся еще и еще. Одна за другой, маллагры объединяли свой колоссальный вес, чтобы сбить ворота с креплений, хотя при этом наверняка ломали кости в плечах и шеях. Петли размером со стволы орудий «Сотрясатель земли» сорвались со своих мест, и ворота, наконец, уступили напору.

Сквозь проем вломился вал покрытых серой шерстью гигантов. Сплошные мышцы, клыки и ярость. Лорд Донар снес первым двум черепа снарядами стаббера. Люфиас испарил трех следующих термальным копьем. «Малкадоры» рвали плоть в клочья, превращая ворота в сплошное кровавое месиво.

Лорд Донар стрелял, пока его стаббер полностью не сжег резервные лотки с боекомплектом. Он увидел, что значок Тирэ погас. Смерть того прошла незамеченной, и после потери еще одного рыцаря все новые и новые звери взбирались на вал.

Бойницы оказались потеряны. Волна беснующихся чудовищ переливалась через стену.

Люфиас погиб, когда пара вставших на дыбы маллагр пробила панцирь и рассекла его надвое отточенными обрубками когтей. Лорд Донар ожидал, что гигантские существа развернутся к нему, однако те просто продолжили движение, тяжело удаляясь от стены.

Только тогда лорд Донар заметил то, что должен был увидеть еще в начале атаки. Звери не представляли собой опасности. Они не нападали на Общинную черту как военная сила, они нападали потому, что она стояла у них на пути. Ему давным-давно следовало открыть проклятые ворота.

— Всем силам, отход, — скомандовал лорд Донар. — Уходите у них с дороги. Дом Донаров, ко мне!

Его раздражало позволять тварям спокойно проходить, однако сражаться здесь означало умереть. Приближалось нечто худшее, нечто такое, для боя с чем им требовалась большая численность. Последние четыре рыцаря отступили в сторону, по мере возможности заняв укрытие, пока лавина порождений джунглей заполоняла собой стену и покидала поле боя.

Солдаты Капикулу и Девсирмов все еще гибли, раздавливаемые бегущим стадом, но лорд Донар ничем не мог им помочь. Он плотно прижимал своего рыцаря к внутренней стороне стены. Ему было стыдно, что Общинная черта оказалась прорванной, однако удержать ее не было шансов. Скорее всего, звери найдут прибежище в горных пещерах на краю Тазхарской степи. Тех, кто этого не сделает, если они направятся дальше на запад или север, уничтожат Кушитскиие восточники Абди Хеды.

Прошел еще час, прежде чем волна тварей из джунглей закончилась. Последние из зверей, безусловно, были жалкими представителями своего вида — искалеченными, дряхлыми и больными. Когда они проходили мимо, Девсирмы стреляли по ним, и это были убийства из милосердия.

Общинная черта лежала в руинах — ворота были завалены мертвыми животными, целые участки стены пробило артиллерийскими выстрелами, произведенными с близкой дистанции.

На стену можно было попасть лишь по одной рампе из лесов, и лорд Донар поднимался по ней осторожно, прислушиваясь к каждому скрипу древесины и стону перегруженного металла. Вершина стены представляла собой разрушенные развалины со сломанными пеньками в тех местах, где когда-то можно было укрыться за защитными зубцами. Весь арсенал турелей был уничтожен или же остался без боеприпасов.

Лорд Донар немедленно увидел, что все это не имеет значения.

Кушитские джунгли исчезли, их полностью стерли с лица земли.

Шестьсот миллионов гектар пышной растительности теперь представляли собой бескрайнее болото из омертвелой черной слизи. Лорду Донару было известно лишь одно оружие, способное полностью уничтожать жизнь с такой скоростью.

Черные миазмы на краю того, что когда-то было несравненно глубокими и плодородными джунглями, начали рассеиваться, словно ночь перед рассветом. Сенсориум забило гудящими помехами, и над океаном гнили по ту сторону стен поднялось нечто, похожее на триллион мух.

Лорд Донар ударил по запорному механизму кабины, позволив сегментированному капюшону рыцаря сложиться внутрь панциря. Первым на него обрушился смрад, парализующее зловоние тухлого мяса, навоза и зараженной почвы.

Миазмы продолжали подниматься, и лорд Донар увидел, как по разлагающимся остаткам джунглей пробивает себе дорогу армия вторжения. Громадные топливные танкеры с золотыми гербами прометеевых гильдий Офира тянулись к горизонту, где тяжеловесно вышагивали титаны.

Возглавляемое буквально разбитым «Носорогом», воинство боевых машин и гигантских артиллерийских орудий взметало из-под гусениц огромные комья черной грязи, надвигаясь на стену. Рядом с ними мрачно маршировали тысячи воинов легиона в доспехах, которые когда-то имели цвет светлой слоновой кости, однако теперь были покрыты нечистотами и разлагающейся материей.

Во главе армии находился закованный в броню гигант, облаченный в плащ, сплетенный из лохмотьев и железа. Его лицо выглядело как зловещий череп, рот закрывал бронзовый респиратор. Он держал клинок жнеца, имевший такие размеры, что представлялось вероятным, будто он вырубил джунгли без посторонней помощи.

Лорд Донар увидел, что во множество чудовищных кулеврин и крупнокалиберных орудий заряжают громадные бреширующие снаряды. Его сердце застыло, он развернул своего рыцаря и спустился со стены.

— Отец? — спросил Робард, когда лорд Донар оказался на земле.

— Рыцари дома Донаров, — произнес тот. — Идите со мной.

Лорд Балморн Донар прошел через ворота, его рыцари быстро последовали за ним по заваленному трупами проходу.

Рыцари стояли перед невероятной армией Гвардии Смерти. Рокочущие сверхтяжелые танки нацелили на них вооружение, способное убивать титанов: орудия «Вулкан», плазменные бластеры и ускорительные пушки. Переизбыток огневой мощи был нелепым. На ауспике лорда Донара возникли отметки цели, слишком много, чтобы их сосчитать.

На них и стену, на защиту которой они потратили всю жизнь, было направлено достаточно оружия, чтобы уничтожить дюжину рыцарских домов. Пушки лорда Донара были пусты и бесполезны. Пригодным для использования оставался только клинок-жнец, и он намеревался противопоставить его ублюдку-повелителю Гвардии Смерти.

— Осталось отдать только один приказ, — произнес Робард.

— В атаку! — вскричал лорд Донар.

В главном военном шатре Сынов Хоруса было жарко и сыро, будто в пустыне после дождя. Землю устилали толстые ковры из звериных шкур, вдоль колышущихся матерчатых стен тянулись стойки с оружием, в центральном очаге медленно горело низкое пламя. Как и в покоях вождя равнинных варваров или же на одной из редких аудиенций Хана, тут отсутствовали удобства, которых можно было бы ожидать от примарха.

Хорус стоял с западной стороны костра, читая книгу, обернутую человеческой кожей. Лоргар утверждал, что переплет и страницы сделаны из трупов с Исствана III, и у Хоруса в кои-то веки не было причин ставить его слова под сомнение.

Символизм — вот какое слово употребил его брат в ответ на вопрос, зачем столь омерзительная обложка книге, и без того источающей ужас. Хорус понимал подобное и разместил прочих деливших тесное пространство военного шатра соответствующим образом.

Напротив него, на восточной стороне, олицетворяющей дух и дыхание жизни, навытяжку стоял Грааль Ноктюа. Он был высок и горделив, невзирая на полученные на Молехе ранения. Аугметическая рука уже практически полностью срослась с его нервной системой, однако там, где когда-то билось сердце, до сих пор оставалась пустота.

На севере, стороне земли, стоял Гер Геррадон, фарфорово-белые кукольные глаза которого совершенно не отражали света пламени. Его аспектом были рождение, жизнь, смерть и перерождение. Напротив предводителя луперков, на южной позиции огня, парила фигура Красного Ангела. Они глядели друг на друга с напряжением, от которого как будто потрескивал воздух — нематериальные чудовища, связанные со смертной плотью.

Один — добровольный носитель, другой — добровольная жертва.

Книга позволила Хорусу много узнать о том, как Красный Ангел появился на пропитанном кровью Сигнусе Прим. Равно как и позволила передать Малогарсту ритуалы призыва.

Слова, которые произносил Хорус, были не словами как таковыми, а гармониями, резонирующими на ином уровне бытия, словно музыкальные ноты или ключ в замке. От их использования смердело черной магией — слыша этот термин, Лоргар презрительно улыбался, однако упоминание о магии здесь было более уместно, чем полагал его колхидский брат.

С каждым стихом охватывающие Красного Ангела цепи натягивались сильнее. Все, кроме одной. Его доспех скрипел и трескался еще больше. Трещины лизало шипящее белое пламя. Цепь, окружавшая череп, плавилась, стекая изо рта раскаленными добела ручейками.

— Мудро ли это? — спросил Ноктюа, когда Красный Ангел выплюнул последние остатки пут.

— Может, и нет, Грааль, однако необходимость заставляет.

Красный Ангел обратил свои горящие глазницы к Хорусу.

— Хорус Луперкаль, я — оружие, муки тысячи проклятых душ, согнанные в создание из чистейшей ярости, — произнес он. — А ты держишь меня связанным цепями из холодного железа с древними заговорами? Я жажду убивать, калечить, разрушать тех, кто некогда называл эту оболочку своим братом!

Его слова были словно зазубренные крючья, пронзавшие уши. Демон источал злобу, и даже сам Хорус ощутил себя уязвленным его силой.

— Ты получишь свою долю крови, — сказал Хорус.

— Да, — произнес Красный Ангел, принюхиваясь и облизывая свое безгубое лицо почерневшим языком. — Перед тобой собирается вражеское воинство в неисчислимом количестве. Миллионы сердец, которые можно поглотить, целая эра страдания, которое можно учинить на костях мертвецов. Трупы, заполняющие пустошь, станут игрушками для пускающих кровь.

Ноктюа повернулся к Геру Геррадону.

— Все создания варпа столь нелепо вычурны?

Геррадон ухмыльнулся.

— Те, кто служит владыке убийства, несомненно, любят определенные кровавые гиперболы.

— А кому служишь ты? — поинтересовался Хорус.

— Вам, мой повелитель, — ответил Геррадон. — Только вам.

Хорус в этом сомневался, однако сейчас было не время обсуждать верность. Ему требовалась информация такого рода, которую можно было получить лишь у существ не из этого мира.

— Смерть стража моего отца внутри горы открыла мне многое, но я все еще хочу кое-что узнать.

— Все, что тебе нужно знать, — что есть враги, чью кровь еще предстоит пролить, — ответил Красный Ангел. — Освободи меня! Я омоюсь в океане крови, глубоком, словно сами звезды.

— Нет, — сказал Хорус, выдвинул из перчатки когти, развернулся и вонзил их в грудь Красного Ангела. — На самом деле мне нужно узнать немного больше.

Красный Ангел издал вопль, шквал перегретого воздуха всколыхнул крышу военного шатра. Цепи заскрипели и извергли мерцающие частицы энергии варпа. По лицу демона пошли трещины, как будто окутывавшее его пламя теперь получило право поглотить его.

— Я тебя уничтожу, — произнес Хорус. — Если ты не сообщишь мне то, что я желаю знать. Что я найду под Луперкалией?

— Врата в мир по ту сторону снов и кошмаров, — прошипел сломавшийся демон. Трещины расходились по его шее и пластинам доспеха. — Губительное царство безумия и смерти для людей, абсолютные владения хаоса, где обитают боги Истинного Пантеона!

Хорус погрузил когти глубже в грудь Красного Ангела.

— Лучше что-нибудь несколько менее туманное, — сказал он.

Несмотря на страдания, Красный Ангел расхохотался. От этого звука в костре потухли последние остатки пламени.

— Ты ищешь ясности там, где ее нет, магистр войны. Царство Эмпирей не предоставляет смертным простых определений, понимания и цельности. Это вечно меняющийся водоворот силы и жизненной энергии. Я не могу дать тебе того, что ты ищешь.

— Ты лжешь, — отозвался Хорус. — Расскажи, как я могу последовать за моим отцом. Расскажи про Обсидиановый путь, что ведет к дому очей, Медной цитадели, Вечному городу и Беседкам энтропии.

Красный Ангел в припадке ярости оскалил зубы на Гера Геррадона. Цепи, которые связывали его руки, заскрипели. Звенья растянулись.

— Тормагеддон, ты предаешь свой род! Называешь то, что нельзя называть!

Геррадон пожал плечами.

— Хорус Луперкаль — мой господин и всегда им был, я служу ему. Но даже мне неизвестно то, что знаешь ты.

— Обсидиановый Путь закрыт для смертных, — произнес Красный Ангел.

— «Закрыт» не значит «невозможен», — заметил Хорус.

— То, что вероломный Злоумышленник прошел дорогой костей, не означает, что ты можешь последовать за Ним, — зашипел Красный Ангел. — Ты — не Он, ты никогда не сможешь стать Им. Ты — его незаконный сын, жертва аборта того, чем Он был и чем однажды станет.

Хорус повернул когти, погружая их вглубь и чувствуя внутри лишь пустоту сожженных органов и испепеленной плоти.

— Тебе меня не убить, смертный! — завопил демон. — Я — порождение Вечного Хаоса, жнец крови и душ. Я вынесу любые пытки, которые ты в силах придумать.

— Возможно, ты на это действительно способен, однако эти пытки придумал не я, — ответил Хорус, кивнув в направлении книги из содранной кожи. — Их придумали подобные тебе.

Хорус произнес слова силы, и Красный Ангел закричал. Расползающиеся черные вены становились толще, растягиваясь. От его конечностей пошел дым, источником которого было не пламя, а растворение самой его сущности.

— Теперь я привлек твое внимание? — поинтересовался Хорус, сжимая когтистый кулак внутри тела Красного Ангела. — Я могу разорвать твой огонь на части и приговорить каждый обрывок тебя к небытию. Подумай об этом, когда заговоришь в следующий раз.

Красный Ангел повис на цепях.

— Говори, — прошипел он. — Говори, и я отвечу.

— Обсидиановый путь, — произнес Хорус. — Как на него пробиться?

— Как и всегда, — ощерился демон. — Кровью.

— Вот теперь дело пошло, — сказал Хорус.

Следопыты столкнулись с Сынами Хоруса, когда направлялись отметить арсенал для торпедного удара третьей волны. Они нацарапали на стенах указательные символы футарка, выслали штурмовые группы оповещения и остановились, чтобы Тубал Каин нашел путь к близлежащей артиллерийской сигнальной системе.

Севериан и Караян проводили разведку возможных маршрутов, когда прямиком в радиальный узел вышли Сыны Хоруса.

Это был сектор наблюдения Локена, но тот их пропустил.

Он их не слышал и даже не сознавал, что они приближаются.

Он был поглощен созерцанием Ока Хоруса на противоположной переборке и борьбой с собственным слухом, отмечавшим голоса, скребущиеся на пределе восприятия.

Он осознал присутствие врагов лишь, когда сержант окликнул их, требуя назваться. Глупо. Первым делом ему следовало стрелять.

Только общее удивление и спасло следопытов.

Ни одна из групп не ожидала встретить другую. Мгновения ошеломления как раз хватило, чтобы Локен поднял тревогу.

Алтай Ногай и Брор Тюрфингр открыли огонь, и Сыны Хоруса перегруппировались в радиальном коридоре, ведущем к арсеналу.

— Контакт! — сообщил Каин.

Круз высунулся наружу и дал короткую очередь.

— Давай же, Локен, — крикнул он в промежутке между очередями. — Мне надо, чтобы ты продвигался вперед со мной!

Под резкие хлопки от выстрелов болтеров и ритмичное пыхтение стационарной автопушки коридор заполняла буря, вызываемая взрывами снарядов. От стен бешено отскакивали рикошеты. Осколок снаряда смял металл рядом со шлемом Локена.

Он стиснул свой болтер, и эта хватка грозила раздавить приклад.

«Это неправильно».

— Сыны Хоруса — предатели, а магистр войны — Архипредатель.

«Но это же твои братья. Ты принял узы братства с ними и дал клятву ответить им как брат».

— Нет, — прошипел он, ударив болтером по лицевому щитку шлема. — Нет, это предатели, и они заслуживают смерти.

«Ты — Сын Хоруса. Как и Йактон. Как и Севериан. Убей их и себя, если так хочешь погубить весь род Луперкаля!»

Локен силился отогнать голос.

Раздался треск вокса.

— Начинайте, когда услышите нас, — произнес Севериан.

Штурм арсенала наверняка означал, что в конечном итоге предстоит столкнуться с каким-то чрезвычайно мощным вооружением, но какой у них оставался выбор?

— Тубал? Ходов только два? Вход и выход? — крикнул Круз.

Каин кивнул, листая слои схем палубы.

— Да, согласно планам.

— Оба закрыты?

— Войтек с Рубио блокируют второй, — сказал Варрен, который не стрелял, но держал наготове свой цепной топор.

— Итак, им не выбраться, — произнес Круз. — Но они прямо сейчас станут вызывать помощь по воксу.

— Войтек применяет вокс-глушилку, — сказал Каин, увеличивая изображение их текущего местонахождения.

— Как скоро адепты наладят резервный канал? — спросил Завен, стреляя в коридор, ведущий к арсеналу. — И никого больше хоть немного не тревожит, что мы палим в арсенал?

— Восемнадцать секунд до запуска резерва, — отозвался Канн. — Если ты там не прострелишь ничего чувствительного, в это время с нами все будет в порядке.

— Чувствительного? — переспросил Брор. — Хьолда! Это проклятый арсенал, там все чувствительное!

— Напротив, я полагаю, что ты обнаружишь… — начал было Каин, но его прервал Круз.

— Прекратите, — произнес он, оглянувшись и бросив взгляд на Локена. — Всем продолжать стрелять и быть наготове.

— Ты сказал, в арсенале только два выхода? — спросил Завен.

— Да, — подтвердил Каин.

— Тогда как Севериан попадет внутрь?

«Вар Зерба» была одной из старейших защитных платформ на орбите Молеха и за десятки лет накопила внушительный арсенал. Торпедные блоки, ракетные шахты, коллимирующие бозерные орудия и бесчисленные батареи макропушек создавались, чтобы полностью разбивать атакующие флотилии.

Однако подобное вооружение также было способно бить и по планетарным целям.

Эзекиль Абаддон захватил «Вар Зерба» практически нетронутой, и фрегаты «Копье Селенара» и «Сожаление бесконечности» едва не сожгли свои реакторы, пока перетаскивали ее с геостационарной позиции над океанами Молеха к точке ровно над агропоясом к северу от Луперкалии.

Западнее поля боя, чтобы учесть вращение планеты, но все же идеальное положение для удара сверху.

Орбитальные обстрелы не являлись изощренным оружием, равно как и избирательным. Практически никому не доводилось слышать, чтобы их применяли в ходе боевых операций. Огромный объем огня был бы слишком опасен, слишком непредсказуем и слишком разрушителен, пойди что-нибудь не так. Отказа боеприпаса, вспышки атмосферного разряда или простой ошибки в расчете хватило бы, чтобы направить артиллерию, способную сравнивать города с землей, мимо цели.

Однако когда целью выступала крупнейшая гора Молеха, риск, вероятно, можно было счесть допустимым.

Возле шеи подул вздох из прошлого, прохладный и пронизывающий, несмотря на изоляцию брони. Локен двигался медленно, стараясь сконцентрироваться на спине доспеха Ареса Войтека. Три серворуки того были плотно прижаты к телу, четвертая держала пассивный ауспик, следивший за окружающим пространством.

На этом уровне внутри «Духа мщения» уже присутствовали внутренние охранные сканеры, и всякий раз, когда Войтек вскидывал ладонь, они останавливались, и Тубал Каин разрабатывал обходной маршрут. Часто таким образом они попадали в места, которые стоило отметить, и указания символов футарка Брора стали еще сложнее.

— Что, если их увидит один из Сынов Хоруса? — поинтересовался Варрен.

— Не увидит, — отозвался Брор. — А если и увидит, то что?

— Ну, они их попросту не сотрут?

Локен уже размышлял о том же самом, но Брор лишь пожал плечами.

— Сотрут, а может, и нет. Нет смысла тревожиться на этот счет.

Локен услышал звук, похожий на шлепок ладонью по трубам. Он остановился и опустился на одно колено, вскинув в воздух кулак.

— Что такое? — прошипел Ногай.

— Мне показалось, я что-то слышал.

— Севериан? Есть что-нибудь впереди?

Вокс зачирикал, захлебываясь помехами. По мере их приближения к носу корабля так бывало все чаще. Войтек утверждал, что дело в повышении плотности машинных духов, но Локен не был в этом так уверен, хотя и не мог сказать, что бы это могло быть по его мнению.

— Ты не думаешь, что я бы об этом сказал? — отозвался Севериан.

— Это значит «нет»?

— Да, это «нет». А теперь заткнись и дай мне работать.

Таргост, или тварь внутри Таргоста, потянулся к Йактону Крузу. Его лицо пузырилось, словно поверхность грязевой трясины. Смрад был ужасающим. Круз отползал на спине, нащупывая пистолет.

Брор Тюрфингр бросился на тварь-Самуса, но это было все равно, что пытаться остановить ногу титана «Полководец». Самус ударом отшвырнул фенрисийца прочь, как человек прихлопывает надоедливую муху. Брор приземлился на горящую бочку и покатился, разбрасывая ее содержимое дождем тлеющих углей.

Челюсти твари с треском широко распахнулись, и изнутри черепа начал сочиться кипящий черный ихор. Из обрубка шеи высунулись зазубренные треугольные зубы, и появилось множество хлещущих туда-сюда вертикальных языков, шершавых и раздвоенных. В бурлящей вязкой массе призрачного черепа возникли многочисленные светящиеся глаза.

Тело вытянулось вверх, из нижних конечностей прорастали пораженные болезнью корни, которые расходились по полу, словно маслянистые канаты.

— Я — Самус, — хрипло дыша сквозь мускус, пробулькало существо, и это имя затронуло ужасную струну в сердце Локена. В воздухе появился привкус электричества и металла. На стенах задвигались тени, не зависящие от света пламени.

Самус. Он знал это имя. Знал по миру, который привели к Согласию давным-давно в другой жизни. Слышал по воксу и в воздухе Шестьдесят Три Девятнадцать. Слышал, как его произнес Ксавьер Джубал прямо перед тем, как открыть огонь по своим братьям.

«Шепчущие вершины».

Локен вновь оказался там, в той поблескивающей пещере, сражаясь с товарищем-легионером, когда распались основы его мира.

У него в руке был меч, но он не мог его поднять.

«Это страх».

Это было то, с чем смертные имели дело каждый день своей жизни. Страх перед чужими, страх перед войной, страх перед болью, перед болезнью. Страх подвести тех, кто им доверился.

«Как возможно было так жить?»

Локена парализовало, налившиеся свинцом руки висели по бокам.

Варрен атаковал, погрузив лезвие своего топора в живот Самуса. Пилящие зубья вгрызлись глубоко. Тварь согнулась и оторвала Варрена от пола, ее круглый рот сомкнулся на его плече. Брызнула кровь, и руку Варрена свело судорогой, он выпустил топор.

Руки Войтека рубили бока существа, Севериан рассекал хрящевидные отростки, которые хлестали из преображающейся плоти Таргоста. Сделанный сверху выстрел пробил призрачный череп.

«Караян».

Круз наконец-то достал свой пистолет и вгонял в грудь существа один болт за другим. Оно полностью поглощало массореактивные заряды без какого-либо эффекта.

Самус захохотал и швырнул Варрена в сторону. Тот упал на расстоянии в сорок метров, возле алтаря из давинского камня. Брор Тюрфингр поднялся и заорал что-то Крузу с Северианом. Алтай Ногай что-то крикнул в ответ, в его голосе слышалось удивление.

Доспех Локена зафиксировал внезапное падение температуры.

А затем появился Рубио.

Бывший кодиций бросился на Самуса, его меч казался куском голубой стали, окутанным пламенем. Топор Варрена мало что дал, однако клинок Рубио глубоко рассек плоть твари. Огонь перекинулся с оружия на Самуса, и остатки одеяния Таргоста вспыхнули с ревущим свистом.

Существо завопило, ему, наконец, причинили боль.

Локен почувствовал, как что-то вцепилось ему в ногу, глянул вниз и увидел, что его броню царапает рука Тубала Каина.

Другую руку тот сжимал на собственной шее. Между пальцев била кровь, бурными толчками изливавшаяся из ужасного разрыва на горле. Воин сорвал свой шлем, и его взгляд приковал Локена железной хваткой. Тубал Каин источал злость, поддержку и нечто такое, чего Локен не мог распознать. В расширенных зрачках мерцали трепещущие отражения белого пламени Рубио. Умирающий воин пытался заговорить, но раздавался только влажный булькающий хрип.

Локен увидел, как его глаза остекленели, и понял, что Каин мертв.

И сковывавший его страх исчез.

Он уже сражался с Самусом раньше.

«Они с Випом убили его».

Аливия выводила на поверхности врат узоры, которые запомнила тогда и помнила все эти годы. От каждого движения по ней проходила дрожь болезненного отвращения.

Ей лучше, чем большинству, было известно, что лежит по ту сторону врат.

Ей было известно, как оно жаждет того, что находится по эту сторону.

Закрытые врата — лучше, чем никаких врат. Воющие, безумные, хищные твари с другой стороны не собирались отдавать даже столь непрочную опору без боя.

Эмпатический дар Аливии теперь стал проклятием. В такой близости от врат все неприятные мысли, когда-либо посещавшие ее, усиливались. Она вновь переживала боль, причиненную ей каждым предавшим ее возлюбленным, каждым ранившим ее нападавшим и каждым брошенным ею самой.

И все эти мысли, чувства и состояния принадлежали не только ей одной. Возле нее стояли на коленях, прижав свои винтовки к плечам, Баланс и четверо из его людей. Они были солдатами, и у них было множество скверных воспоминаний, которые также заполняли ее мысли. По лицу струились слезы, грудь сводило сокрушительными спазмами рыданий.

Она уже не в первый раз выругалась на мертвом языке из-за того, что именно ей предоставили сделать это. Ей было известно, что он не мог этого сделать. После того что он совершил в мире по ту сторону, для него было бы самоубийством подойти так близко к тем, чью силу он похитил.

Все мантры, что она шептала, сбивались. Все линии, которые она выводила лунной содой, гасли прежде, чем она успевала наполнить их силой. Она не могла сконцентрироваться. Она провела столько лет, ожидая этого момента, и не могла добиться проклятой концентрации.

На самом деле, едва ли в этом было что-то удивительное.

Шум боя был невероятен. Болтеры и прочее, более тяжелое вооружение заполняли проход разрывными снарядами, но она знала, что этого не хватит, чтобы остановить магистра войны.

Ей было известно, что в конечном итоге Хорус отыщет это место. И он нашел его — быстрее, чем она надеялась. Она бы никогда не согласилась с решением скрыть существование и природу варпа, но если Аливия чему-то и научилась за свою долгую жизнь, так это тому, что совершенно бесполезно искать виновных, когда все уже произошло.

Вместе с ней и ее телохранителями стояли четверо Ультрамаринов — живая стена из плоти и керамита. Только в этом месте смертные могли уцелеть. Находиться в центре перестрелки легионов и при этом быть без брони — верный способ расстаться с жизнью.

Кастор Алькад взял с воинов, защищавших ее маленький отряд, клятву сражаться так, будто позади них — сам Император.

Этим людям предстояло умереть за нее.

Они не были первыми, кого постигнет такая участь, но она всей душой надеялась, что они станут последними.

Помещение сотряслось от взрыва, и Аливия закашлялась от едкого дыма движущихся газов. Она почуяла в воздухе привкус дымки распыленной крови. Плохо. Особенно, когда каждый из присутствующих полыхает агрессией. Ультрамарины любили свою практику, однако они принесли в жертву слишком многое, чтобы сражаться беспристрастно, когда причина их боли находится так близко.

Аливия глубоко вдохнула, представляя Вивьен и Миску. Даже Джефа с его печальными глазами пристыженной собаки и нелепой верой в то, что он должен ее защищать. Она скучала по ним и надеялась, что «Просвещение Молеха» уже набирает скорость, двигаясь к точке Мандевилля системы.

Нет, это не помогало. Ей требовалось нечто большее, нечто нежно лелеемое. Она вспомнила, как ауспик идущего из Офира транспортного погрузчика дал сбой, и тот налетел на затопленную мину в гавани Ларсы. Она была не на корабле, но видела, как он утонул со всем экипажем. Вернувшись домой, она узнала, что Вивьен с Миской думали, будто она находилась на борту, и несколько часов оплакивали ее, считая погибшей.

Она вспомнила, как обнимала обеих, когда их, уставших, сморил, наконец, сон. Их теплое дыхание и запах волос напомнил Аливии о давно минувшем времени, о завершившейся жизни, когда она пребывала в блаженном неведении относительно собственной природы и рока, приближавшегося к Аркадии.

Тогда она была счастлива, и она воспользовалась этим, чтобы подавить жестокие мысли, вторгающиеся в ее душу. Аливия рисовала символы, которые ей показывали. Точные сочетания пересекающихся линий, которые не могли пересекаться. Кривые, нарушавшие все установленные правила исчисления. Геометрия безумия.

Она произносила слова, не являвшиеся словами, вливая в свои действия желание запечатать каждый дюйм этих врат. Руки описывали представляемые ею жесты, двигаясь по поверхности гладкой черной преграды.

Во всяком случае, выглядевшей и казавшейся твердой преградой, но не являвшейся ею.

Это, скорее, был струп на прорехе, которую никогда не следовало проделывать. Невозможный объект, существовавший в бесконечном числе возможных реальностей. Он не был ни реальным, ни нереальным.

Ведущая в преисподнюю дверь, которую Аливия теперь пыталась уничтожить.

Окружающее пространство посерело, мир стал монохромным факсимиле, на котором она была единственным цветным пятном. Она слышала выстрелы, крики боли и взрывы. Все это было приглушенным и невыразительным, словно доносилось с далекого поля боя.

Ее руки сияли, оставляя за собой отголоски свечения варпа. Начал возникать узор. Разобщенное знание, рассеянное в ее душе, собиралось в многомерную структуру, которая отчасти была нерушимой печатью, а отчасти — подрывным зарядом.

Аливия улыбнулась, увидев хитрость замысла, ту аккуратность, с которой все это таилось внутри. Конструкция была столь сложной, что она практически не возражала, чтобы ее использовали подобным образом.

Несомненно, она бы не возражала, даже если завершение этого дела убьет ее.

Аливию окатило струей крови — она закричала. Один из ее защитников упал — в его кобальтово-синем нагруднике была пробита дыра. Ударная волна обрушилась на нее и сбила наземь. Крутящийся осколок раскаленного металла вспышкой боли полоснул ее по плечу. По спине потекла кровь.

Реальность вновь просачивалась в ее сознание. Шум, страх, удушливые облака дыма. Аливия услышала тяжелую поступь и скрежет железа по камню. Она перекатилась на бок, моргая, чтобы прогнать слезы от боли в плече.

Двор Луперкаля. Темный самоцвет в короне Питера Эгона Момуса.

Если раньше Локен, вернувшийся на «Дух мщения», с огромным трудом незаметно пробирался его тайными коридорами и секретными нишами, то теперь пребывание внутри Двора Луперкаля стало утонченной пыткой. Локен стоял возле магистра войны, когда они планировали кампанию на Исстване.

Тогда он был горд, даже более горд, чем в тот день, когда его выбрали для вступления в XVI легион. Теперь же он чувствовал только замешательство.

Геррадон и Ноктюа протащили их по кораблю и привели на пневмопоезд, идущий в сторону носа. Сперва Локен думал, что они направляются в стратегиум, однако после высадки в Музее завоеваний точно понял, куда лежит их путь.

С высокого потолка все так же свисали необычные знамена — частично новые, частично пыльные и гниющие. К толстым колоннам липли тени, из-за которых было невозможно сказать наверняка, одни ли они. Двадцать три луперка — он пересчитал их, пока те шли через Музей завоеваний, — рассредоточились и повели их к громадному базальтовому трону в дальнем конце зала.

— На колени, — произнес Геррадон, и им оставалось повиноваться.

Слева от Локена были Йактон, Брор и Севериан. Справа — Варрен, Тархон, Рубио и Войтек. Луперки окружили их, словно палачи. Они же стояли на коленях, лицом к трону, глядя в необозримый космос через одно из дополнений к залу: витражное окно, похожее на соборное.

На невообразимом расстоянии мерцали огоньки света далеких звезд размером с булавочное острие. Луна Молеха раскрашивала пол ромбами млечного сияния.

— Хороший трон, — заметил Варрен. — Стало быть, изменник все еще считает себя королем. Это давно следовало предвидеть.

Гер Геррадон пнул бывшего Пожирателя Миров в спину. Варрен растянулся на полу и оскалился, потянувшись к отсутствующему топору. Четверо луперков держали воина на прицеле болтеров, а другие вздернули его обратно на колени.

— Королем? — переспросил Геррадон с ухмылкой, которую Локену захотелось разорвать пошире. — Вы, Пожиратели Миров, всегда мыслили мелко. Хорус Луперкаль не считает себя королем. Вы не почувствовали? Теперь он — бог.

Севериан расхохотался, и Грааль Ноктюа плашмя ударил его болтером по лицу. Продолжая смеяться, Севериан завалился на бок и поднялся. Локену хотелось высмеять театральное поведение Геррадона, однако он едва мог дышать. То, что вскоре ему предстояло оказаться лицом к лицу с магистром войны, перенапрягало его сознательную память.

Уголки Двора Луперкаля превратились в разрушенные руины, где собирались мертвецы Исствана, жаждущие плоти. Расписывающий пол свет луны стал сверканием бурь атомного огня, а дыхание возле уха принадлежало его убийце.

— Локен, — произнес Круз.

Он не отрывал глаз от черного трона и не отвечал.

— Гарвель!

Локен моргнул и поднял голову.

Громадные железные двери Двора Луперкаля открывались.

В них, глядя на Локена с отеческой гордостью, стоял Он.

Его генетический отец, его Магистр Войны.

Хорус Луперкаль.

Хорус знал всех присутствующих лучше, чем они сами, а теперь еще и видел то, что они скрывали: тайные сомнения, пагубные мысли и — глубоко внутри — страх, что они выбрали путь, который может закончиться плохо.

Война на Молехе подогрела пламя амбиций Эзекиля. Его недолго будет устраивать должность капитана, пусть даже Первого капитана Сынов Хоруса. При наличии силы, которой теперь повелевал Хорус, и древних знаний Терры в его распоряжении были способы создать новых Легионес Астартес.

Почему бы величайшим из его воинов не стать хозяевами самим себе?

Фальк Кибре… простой человек, свободный от больших амбиций. Он знал свое место, и все мысли об улучшении своего положения ясно относились к службе магистру войны. Фальк будет верен до самой смерти.

После момента сомнения, последовавшего за Исстваном V, Аксиманд скрупулезно воссоздал себя. Даже Двелл, несмотря на все связанные с ним болезненные ассоциации, послужил воодушевлению Маленького Хоруса желанием выиграть войну. Откровение, что Гарвель Локен выжил, потрясло их всех, но по Аксиманду оно ударило особенно жестоко. Меланхолия, доминирование которой в своем характере он так долго отрицал, теперь окутывала его страхом, что Локен был прав, отвергая магистра войны.

И все же самая сильная перемена произошла с Граалем Ноктюа. Хорус видел два пламени, горящих внутри него: одно злобное и мрачно сияющее, другое — подавленное и подчиненное. Фенрисиец погубил плоть Геррадона, и призванному Таргостом демону потребовалось новое тело, которое стало бы носителем его сущности.

— Сир, каковы ваши приказы? — спросил Кибре.

Хорус улыбнулся новой гласной в почтительном обращении. Естественная эволюция, учитывая силу, которая теперь наполняла его.

Силу, приобретение которой едва не стоило ему жизни.

Глядя на него, никто не узнал бы об этом.

Казалось, многочисленные раны, которые он получил, чтобы завоевать Молех, давно зажили, однако утверждать наверняка было сложно. Сыновья говорили, его не было лишь несколько мгновений — как он мог сказать им иное?

Теперь Молех был для Хоруса далеким воспоминанием.

За эти мгновения он сражался в войнах, убивал чудовищ и бросал вызов богам. Вырывал власть у тех же самых богов во главе громадных армий демонов. Сражался в битвах, которым предстояло незримо бушевать вечность.

Он завоевал в эмпиреях тысячу царств, миллиарды вассалов, однако отверг это. Он мог взять любое удовольствие, любой трофей, но отказался. Он взял ту силу, что взял и его отец. Он сделал это честно, без обмана.

Он взял ее силой оружия и благодаря вере в себя.

Не было никаких сделок, никаких обещаний, которые необходимо исполнять.

Сила принадлежала ему и только ему.

Наконец, после всего, Хорус стал богом.

— Сир, каковы ваши приказы? — повторил Эзекиль.

Хорус вперил взгляд в звездную пелену, словно мог разглядеть весь путь от Молеха до Терры. Он простер руку с когтями, как бы охватывая драгоценную игрушку колыбели человечества.

— Я иду за тобой, отец, — произнес Хорус.