Еще с утра у капитана государственной безопасности Огурцова было вполне хорошее настроение. Да по утрам оно у него всегда было недурственным — когда оглядывал этот большой лубянский кабинет, доставшийся ему в наследство от майора Чужака. Это не то что прошлая конура, в которой сиживал, нося еще лейтенантские погоны, с двумя другими лейтенантами, которые, может быть, просидят в той конуре до самой пенсии.

А теперь и погоны, хоть и не майорские пока, но уже капитанские, от них и до майорских недалеко, а это уже будет высший комсостав. И должность у него теперь соответствующая, та же, что была у Чужака.

Кстати, покойному майору государственной безопасности обещали присвоить звание старшего майора, а чем он, Огурцов, хуже?

Да уж лучше, поди!

Потому как майор Чужак нынче где-то червей кормит, а он, Огурцов, — вот он! Живехонький! Наблюдает себе, как солнышко всходит за этим большущим окном! И у начальства, кажись, пока в фаворе, вон, лично Лаврентий Павлович три раза к себе по сов. секретным делам вызывал.

И бабы его любят! А чего ж его такого и не любить? Молод, статен, в хороших чинах!

И со спиногрызами этими у него все покамест тип-топ…

Тут, правда, капитан Огурцов на миг придержал свою радость. Смутные они, эти подземные спиногрызы: нынче у них так, а завтра у них совсем даже эдак. Порой настолько эдак, что не приведи господь: с майором Чужаком невесть что сотворили, а тоже ведь был уж насколько верный их человек!

Ну, крысятничал, правда, сверх меры, не любят они, ох не любят они этого.

В данном смысле он, Огурцов, не такой, он свою меру всегда знает, потому со спиногрызами ссориться ему вроде бы не с чего.

И вообще, лучше о них, о спиногрызах, лишний раз не думать (к чему капитан себя уже и начал приучать). Ты в окошко лучше смотри, солнышку восходящему радуйся да представляй себе, как красиво ромбик майорский у тебя на петлице вскорости смотреться будет. «А кто это шагает по коридору?» — «А это, брат, сам старший майор Огурцов!» — «Ох ты!» — «Во-во! И ты уж смотри, поаккуратней с ним: большой человек, далеко пойдет!»

Хорошо!..

Настроение у капитана Огурцова испортилось только после полудня, когда секретарша Любочка принесла сов. секретную докладную записку от начальника пересыльного лагеря, что в порту Ванино. Убёг у них, понимаешь, зэк один. Мало у нас по всей нашей необъятной Родине зэков этих бёглых — обо всех, что ли, прямо сюда, на Лубянку, писать надо? Тут у людей, понимаешь, делов других нет, как только бёглых зэков ловить!

Хотел было капитан Огурцов тому ванинскому начальнику позвонить по прямому и сказать ему, на какую букву тот называется, уже даже и трубку снял, однако, еще раз мельком взглянув на ту докладную и сообразив наконец, что это за такой беглый зэк образовался, трубочку-то сразу и положил.

Фамилия этого зэка была Непомнящий, имя Викентий, парнишка семнадцати годков. Вроде невелика фигура, но в том-то и фокус, что проходил этот паренек по делу вражеского центра (уже, слава труду, разгромленного) под названием Тайный Суд, и был не больше не меньше, как сынком палача этого самого Суда, тоже Викентия, не столь давно умершего страшной смертью — кто-то приколотил его железными костылями к стене, отчего тот и сдох. А уж кто так над ним постарался, то ли наши, то ли Суд этот самый, то ли (тьфу-тьфу!) спиногрызы — иди теперь гадай.

По правде, знать этого капитан Огурцов и не хотел. А вот насчет паренька…

Занимался тем Викентием-младшим (слыхано ли?!) самолично народный комиссар Лаврентий Павлович Берия, он-то и спровадил паренька на Колыму, золотишко рыть для нашей Родины. Сразу бы к стенке — и не было бы нынешней мороки.

Но капитан Огурцов знал, что товарищ народный комиссар имеет на такие дела свой взгляд. Зачем сразу к стенке? Пусть-ка месяца три повкалывает на золотодобыче, а дольше там, на Колыме, как известно, и не живут.

Нет, конечно, капитан не таков был, чтобы осуждать действия самого наркома — и все же…

Все же к стенке — оно насколько надежнее!..

Последнюю мысль капитан Огурцов сразу засунул куда подальше как совершенно лишнюю сейчас и задумался о другом: докладывать наркому об этом побеге или ну его (не наркома, а побег, разумеется!)?

Но по здравом размышлении понял, что «ну его» в данном случае никак не проходит — слишком большое значение придавал товарищ народный комиссар Тайному Суду и очень радовался, что тот наконец-таки ликвидирован.

Двоих там замочил ихний же сотоварищ, какой-то не то кочегар, не то доцент по фамилии Васильцев, а уж судьбой Васильцева этого и его крали, английской, кажись, шпионки, лично сам Лаврентий Павлович озаботился. Велел целый самолет, американский «дуглас», вместе с ними в воздухе взорвать, и поручил это дело не кому-нибудь, а самому капитану Хватову, академику, можно сказать, по такой части, так что от тех двоих небось и пыли-то не осталось.

«Дугласа», конечно, жаль, ведь за целую кучу валюты в Америке был куплен, но товарищ народный комиссар, если надо, никогда не считался с затратами, и это капитану Огурцову в Лаврентии Павловиче особенно нравилось.

Ни для вражин не скупился, ни для своих. И уже вновь словно бы поглаживал заветные майорские ромбики на своих петлицах мечтательный капитан Огурцов, но тут вдруг снова наткнулся взглядом на эту докладную, и опять совсем смутно сделалось на душе.

Ведь что оказалось? А то оказалось, что какой-то говнюк, имеющий отношение к этому странному Суду, теперь гуляет себе на волюшке! Пусть и персона не велика — но ведь нечисто, ах как нечисто вышло! И народного комиссара, хочешь не хочешь, а уведомить придется…

Любочка, машинистка, вошла, как она еще при майоре Чужаке привыкла, без стука:

— Так чё, Борис Витальич, я, как договаривались, чуток пораньше с работы уйду, а то на электричку опоздаю? Пятница у нас нынче, на дачу надо.

И тут капитан Огурцов взорвался, можно сказать, на пустом месте:

— Какой я тебе Борис Витальич! — сорвался он на постыдный петушачий визг. — Обращаться ко мне — товарищ капитан государственной безопасности!.. Распоясались, понимаешь! Я из вас эту чужаковскую вольницу!..

Вытянулась по струнке, вспомнив, что по званию она старший сержант, захлопала глазами:

— Виновата! Слушаюсь, товарищ капитан государственной безопасности!

Сразу капитану стало неловко за этот свой срыв, и он сказал уже намного мягче:

— Ладно, езжай на свою дачу. Только прежде свяжи меня с товарищем народным комиссаром.

Отчеканив: «Есть!» — Любочка строевым вышагала из кабинета.

Когда Огурцов снова снимал трубку, тяжелой она казалась, как горюч-камень.

О побеге Викентия-младшего народный комиссар Лаврентий Павлович Берия, однако, уже был осведомлен. Повышать голос на капитана Огурцова он не стал — не его был стиль, — а лишь зловеще-тихо проговорил в трубку:

— Поймать чего бы то ни стоило. Головой у меня отвечаешь. — И, не дожидаясь ответного «есть!», дал отбой.

А знал он об этом побеге из отчета, куда более подробного, чем та докладная, полученная капитаном Огурцовым. В частности, в этом отчете говорилось, что этот сучонок-палачонок не просто удрал, а перед тем голыми руками задушил волкодава, получил пулю в спину, раненый, обезоружил одного сержанта внутренней охраны (уже, к одобрению наркома, расстрелянного за разгильдяйство), выбил зубы другому (сейчас находящемуся под следствием) и лишь после этого был таков.

Да, выучка, однако, у паренька! Не то что у этих засранцев-сержантов.

Но Лаврентия Павловича задел не столько факт, что сержанты охраны там такие поносники, сколько то, что и с волкодавом этот волчонок вмиг расправился. «Небось нач. лагеря не только у охранников и у зэков, но и у собак жратву приворовывает, вот они у него и эдакие с недокорма», — заключил для себя народный комиссар.

Он взял трубку и спросил:

— Кто там, в порту Ванино, сейчас начальник пересыльного лагеря?

— Капитан Заяц!

— Зайца этого, — приказал нарком, — немедленно спецрейсом доставить сюда. — И, положив трубку, прошипел: — Заяц, понимаешь!.. Заяц!..

Побег недобитого палачонка был особенно досаден после сов. секретного донесения, которое как раз сейчас лежало у товарища Берия на столе. Составил его сам Юстас, прошло оно в зашифрованном виде через Берлин, Лондон, Женеву, с заездом в Бухарест и Белград, пока не очутилось на столе у Алекса, а уж оттуда, из ГРУ[1], верные люди передали его народному комиссару.

Это был отрывок из протокола беседы двух британских лордов, проходившей на поле для гольфа неподалеку от Берлина. («А Юстас им, что ли, мячики подавал?» — зло подумал нарком, прежде чем перечитать донесение.)

— …Федуло — в ухо надуло!..

Вдруг совсем рядом раздался взрослый голос:

— Тебе что, правда в ухо надуло, парень?

— А тебе, дядя, никак в другое место надуло? — спросил Федька с привычной, уже въевшейся в него, как смоляная сажа, грубоватостью и лишь затем приоткрыл глаза.

Подошедший был, судя по виду, деляга тот еще: здоровенного роста, в бежевом плаще, в начищенных башмаках, в бежевой, под цвет плащу, фетровой шляпе. На эдакого всем скопом навалиться где-нибудь в подворотне, раздеть да продать все это здесь же, на Сухаревке, — мешков на пять картошки небось потянет, эдак и зиму можно перезимовать, не помереть с голодухи.

Однако подумал об этом Федька так, безотносительно, в мечтаниях одних лишь. Ибо — ну и здоров же был этот Бежевый! Если к полдюжине таких горе-богатырей, как он, Федька, еще полдюжины наподобие Миньки Прыща прибавить, ему, Бежевому, с ними управиться — все равно что дюжину тараканов раздавить.

Но на Федькину грубость Бежевый отозвался вполне даже миролюбиво:

— Если правда надуло, — сказал он, — то пойдем, я тебе мазь дам согревающую, может, подлечишься.

Ох, наслышан был об эдаких добреньких дядечках Федька. Из их брата, из беспризорников, одни, поддавшись на чужую доброту, уже Беломорканал роют, а над другими вообще вытворили такое, что и подумать тошно. Плохо тут, в Москве, верилось в бесплатную доброту. Настоящие добренькие — Федька так полагал — небось еще при царе Николашке Кровавом все перемерли. Не для добреньких времена нынешние.

Впрочем, Бежевый был похож лицом на доброго по-настоящему, такие хоть и изредка, а тоже все-таки иногда попадались. Старушка вот одна была — в прошлом году за так печеньем два раза его угощала.

Где она, интересно, сейчас? Должно быть, уже на кладбище. Добрые — они долго сейчас на свете не больно-то живут.

Мазь для ушей Федьке нужна была, как мартовскому зайцу клизма. Это Минька придумал: раз он Федуло — значит, и «надуло».

Но Бежевому говорить этого он не стал, а лишь протянул — голосом на всякий случай уже не грубым, а слезно-жалостливым:

— Вы мне, дядечка, лучше рупь дайте — я сам чего надо куплю… (Про себя же подумал: «А вот мы и проверим, какой ты добренький!»)

Гляди ж ты!..

— Держи, — сказал Бежевый, и рублевка тут же очутилась у Федьки в руке. — А мазь все-таки — пошли, дам, — добавил он. — Да не бойся ты, я доктор. Читать-то умеешь?

— Ну — так… — ответил Федька неопределенно. Вообще-то он читать умел, даже выпуски про Шерлока Холмса читал втихаря, но скрывал это от остальных мазуриков, чтобы не засмеяли, не любят здесь больно-то грамотных.

— Тогда читай. — Бежевый протянул ему какую-то небольшую бумаженцию.

На ней было написано: «Доктор Непомнящий Викентий Иванович. Ул. Мясницкая, дом 8, вход со двора. Прием с 2 часов дня до 6 часов вечера».

— Так что не бойся, парень, пошли, — кивнул Бежевый. — Заодно и борщом горячим накормлю.

Если по правде, то уже месяца два у Федьки в брюхе горячего не было, ежели тепло и потреблял, так только через спину, от этого котла с кипящим варом. Да и бумажка, что доктор, все-таки как-то успокаивала…

Эх, все одно пропадать! А с борщом в брюхе — глядишь, выйдет еще и побарахтаться на этом свете малость… Так думал Федуло, уже шагая за Бежевым, держась, понятно, чуть на расстоянии, потому что был с понятием: не дело для доктора рядом с таким мазуриком по городу идти.

Хоромы на Мясницкой у доктора были прямо-таки буржуйские. Имелась даже ванная с беломраморным корытом. Федуло слыхал про такие: вон тот красный крантик повернешь — и на тебе сразу же горячая вода, потому что титан уже растоплен и впрок, не жалея угля, ту воду греет.

В ванную Бежевый завел его не случайно.

— Тебя, — усмехнулся он, — эдакого-то чумазого, и на кухню пускать нельзя. — Ты давай-ка, братец, сперва… — Пустил горячую воду, мочало и мыло хорошее, цветочное принес да шмотки какие-то — не новые, но вполне чистые. — Как отмоешься, — сказал, — переоденься. А старое положишь сюда, в мешок, — еще сгодится.

Тоже оказался с понятием: не выкидывать же, вправду, старое шмотье. Эта душегреечка на рыбьем меху, хоть и вся в смоле, а уже вторую зиму его, Федьку, спасала.

За понятие Федька его отблагодарил тем, что отмыл себя без обмана. Чуть не весь кусок мыла извел, даже голову помыл, чего уже года, наверно, полтора не делал. А мочалом — только что кожу с себя не содрал заживо.

Сам чистый, в чистом тоже шмотье, почувствовал себя Федька-Федуло прямо ни дать ни взять буржуём. А горячим борщом уже тянуло из кухни, ох как тянуло! И по запаху не ошибешься: с мясцом был тот борщец, точно, с мясцом!..

Вот что, правда, малость удивило: никакой прислуги у этого буржуя, Бежевого, в квартире его буржуйской не имелось. И борщ сам наливал, и хлеб резал сам. Зато как наливал, как резал! Наливал половником, большущим, как ковш, и таких половников три штуки в тарелку вбухал. А каждый ломоть хлеба отрезáл в два пальца толщиной! Это по теперешним-то карточным временам!..

Однако счастье такое свалилось на него, на Федьку, оказывается, все-таки не задаром. Когда он уже дохлебывал борщ, Бежевый (хоть он плащ свой и снял, но Федька про себя называл его так же, как окрестил с самого начала — Бежевым), — так вот, этот Бежевый вдруг сказал:

— Ухо я тебе, Федор, сейчас подлечу; только помощь мне твоя потом потребуется. А за это и впредь столоваться у меня будешь. И деньжат буду тебе немного подбрасывать, по трешнице, скажем, в неделю… А надобно мне только одно — чтобы ты проследил за одним человечком…

У Федьки в голове промелькнуло: неужто фартовый он, этот Бежевый? А его, Федулу никак себе в наводчики хочет приспособить… Для любого мазурика счастье — к фартовому люду прибиться, — а ему отчего-то колко стало сидеть на табурете…

Но фартовый — это еще что! А чего доброго, работает Бежевый в ГПУ и желает какого-нибудь хорошего человека упечь на Соловки. Федька как подумал — уже ни борща, ни трешницы ему не хотелось. Не приносят они счастье, иудины деньги.

Но, оказалось, следить надо за типом одним, которого давно бы удавить следовало. Про этого типа по прозвищу Упырь знали все мазурики на Сухаревке. Да упырем он, в сущности, и был самым настоящим! Иногда (тоже вот, кстати, деньжат или борща посулив) заманивал к себе кого-нибудь из мазуриков, и потом иного из них находили…

То есть трупешник его находили. Да в таком виде… Федька однажды увидел — его чуть не вырвало.

Зачем этот Упырь понадобился Бежевому, было неясно, но последить за ним, да еще за трешницу… Отчего ж не последить! Да и дело нехитрое: сиди, как прежде, грейся у своего котла, только не забывай втихаря за Упырем, если он появится, все время приглядывать. А вечером возвращайся на Мясницкую к Викентию Ивановичу, докладывай, видел ли Упыря, и получай свою тарелку борщецкого с мясцом да еще и деньги в придачу.

Чудеса!.. При таком довольствии, да ни за что, он, Федька, эту зиму уж точно как-нибудь перекантуется, не помрет!..

Впрочем… …

А что, если этот Викентий — легавый с Петровки, а то и с Лубянки? Тогда, коли мазурики узнают, к кому он по вечерам захаживает, живым, поди, утопят или в том же котле, или в говенной жиже. Не то что эту зиму не переживешь — и до зимы-то навряд ли дотянешь, тут уж никакой борщецкий не спасет. Так что умом думай, Федуло, коли вправду жить хочется…

Он и думал, подчищая тарелку ломтем хлеба.

Бежевый тем временем посмотрел в окно, откуда просматривался весь двор, и вдруг вид у него стал хмурый.

— Похоже, придется нам прервать наш разговор, — вздохнул он. — Ступай-ка ты покуда вон туда, в кабинет, и закрой хорошенько дверь. После поговорим.

Федька, перед тем как встать, тоже глянул в окно и увидел, что через двор к подъезду идет однорукий, пустой рукав телогрейки был у него засунут в карман. На душе сразу стало совсем погано, потому что этого однорукого он знал — кто-то на Сухаревке тайком ему показывал.

То был бандюга-одиночка, который звался Клешня, — пожалуй, самый страшный человек из всех, о ком Федька-Федуло когда-либо слышал. Поскольку уцелевшей своей клешней (давшей ему и прозвище) стрелял через карман из нагана без раздумий и всегда без промаха. Делал это обычно, когда бывал трезв, хотя трезвости в себе на дух не переносил, от нее становился злым, как дьявол. Если на Сухаревке углядывал Клешня, что у кого-то кошелек с деньгами, — всё, можно тому гроб заказывать. Зато сам Клешня к вечеру будет пьяный и безопасный до следующего утра.

— Если к вам — не открывайте ему, дяденька, — предупредил Федька.

Но тот на него, на Федьку же, и озлился:

— Я тебе что сказал? А ну марш в кабинет! — С этими словами крепкой ручищей схватил мальчишку за плечо, проволок по коридору, запихнул в какую-то комнату с книжными шкафами и закрыл за ним дверь.

В ту же минуту во входную дверь позвонили, и Бежевый пошел открывать.

Федька сжался, притих, ожидая, что вот сейчас громыхнет выстрел…

Выстрела, однако, не последовало. Федька-Федуло прильнул ухом к двери и услышал хриплый голос Клешни:

— Вольницкий, не узнаёшь?.. Вспомни, вспомни питерский университет, а потом, уже при совдепах, московский цирк… Ты там — борцом, а я — одноруким Вильгельмом Теллем: пулей из нагана яблоко с головы у ассистентки сбивал. Ну что, теперь узнал? — И что-то добавил не то на немецком, не то на французском.

— Я сразу тебя узнал, Долин, — сказал Бежевый. — Что ж, давай проходи.

Вот оно как! Значит, по фамилии он не Непомнящий вовсе, а какой-то Вольницкий!.. Это ладно бы еще; но Клешня-то, Клешня!.. И в университете, похоже, учился, и в цирке служил, и по-иностранному, оказывается, разговаривает!

Они вошли в комнату рядом с той, где сидел Федька, и голосов их более не было слышно.

Но долго тут сидеть мальчик не собирался. Если Клешня все же пристрелит Бежевого, или как там его (Непомнящего? Вольницкого? поди разбери), — то затем наверняка обшарит всю квартиру. Тогда уж вторая пуля — ему, Федьке, тут и к гадалке не надобно ходить.

На цыпочках он вышел в коридор, надеясь неслышно выскользнуть из квартиры, но в какой-то миг любопытство все-таки пересилило страх. Он подкрался к двери соседней комнаты.

Дверь была лишь слегка приоткрыта, и сквозь щель все было хорошо видно и слышно. Лишь сейчас он обнаружил, что в руках у него тяжелая кочерга — видно, попалась под руку по пути, в коридоре. Хотя что эта кочерга против нагана? Тут помощи от нее не больше, чем от кукиша.

Он услышал, как говорит Бежевый:

— В Крыму, значит, руку потерял?

— Да, в двадцатом годике, будь он трижды проклят, — сипло ответил Клешня. — Очнулся — руки нет, а вокруг уже ее величество совдепия. Надел я бушлатик какого-то убитого матросика — так и затерялся. Но обо мне-то что говорить… Однако ж не думаю, чтобы и тебе спокойно при совдепах жилось — зачем-то вон, гляжу, из Вольницкого Непомнящим заделался…

Бежевый между тем поставил на стол рюмки и наполнил их из какой-то бутылки с серебряным клювиком.

— За встречу? — предложил он.

— За встречу… — Клешня махом выпил и продолжал: — Только не знаю, господин Вольницкий, он же гражданин (или уже, может, товарищ?) Непомнящий, — к радости ли тебе будет эта наша встреча. Ну как в ГПУ заинтересуются, с чего это дворянский сынок господин Вольницкий стал товарищем Непомнящим?

— Уж это не с твоей ли подсказки?

Клешня усмехнулся:

— Да уж, чай, найдется, кому подсказать.

— Ну и чего же ты хочешь? — довольно спокойно спросил его Бежевый.

— Мог бы и догадаться, — по-прежнему усмехался Клешня. — Рассуди, справедливо ль это? Одни в хоромах живут, пьют хорошие коньяки, — он кивнул на бутылку с клювиком, — а другие ночуют невесть где, и даже на рюмку водки иной раз не хватает.

— Так тебе деньги нужны?

— А кому не нужны?

— Что ж… — Бежевый достал из кармана ключ, открыл дверцу какого-то железного шкафика. — Сколько тебе? — не оборачиваясь, спросил он.

Клешня, однако, уже держал в руке наган. Сказал насмешливо (а глаза волчьи):

— Это уж я, господин-товарищ Непомнящий, сам как-нибудь разберусь, сколько мне нужно. Не взыщи, что с тобой не посоветуюсь: как-то не привык советоваться с покойниками. Показал, где лежат, — и на том спасибо. Глядишь, ангелы зачтут тебе это на небесах. — С этими словами он взвел курок.

…Никогда Федька и не предположил бы, что способен на такое. С диким воплем он влетел в комнату и со всего размаха ударил Клешню кочергой по руке.

Наган выпал. Но Клешня оказался ловчее, чем Федька ожидал. Гибкий, как змея, он пронырнул под кочергой, избежав следующего удара — уже по голове; ловко эдак перекатился по полу и снова вскочил, уже снова держа в руке наган, теперь направленный на Федьку.

Федька распрощался с жизнью.

Клешня, однако, совершил ошибку, оставив Бежевого у себя за спиной. Тот сделал рукой одно стремительное движение — кажется, удар пришелся по шее, хотя поди заметь, — Клешня рухнул как подкошенный и теперь уже не шевелился. Федька замахнулся кочергой: эту гадину не добить — на второй раз уж точно жив не останешься, но Бежевый кочергу у него отнял.

Сам хочет добить, подумал Федька, однако тот отшвырнул кочергу в сторону.

— Лишнее, — пояснил он.

— Мертвый? — спросил Федька.

— Да живой он, мерзавец, живой, — ответил Викентий (а может, он такой же был Викентий, как и Непомнящий). — Но минут десять, обещаю тебе, будет лежать как мертвый — такова особенность удара по сонной артерии… Кстати, я бы с ним и без тебя справился. А ты, вижу, не умеешь слушать, что тебе говорят. Было тебе ясно сказано — сидеть в кабинете и не высовываться!.. Впрочем, — усмехнулся он, — ты повел себя храбро, это несколько оправдывает. — Он зачем-то сунул револьвер обратно Клешне в карман и добавил денег, рублей пятьдесят, не меньше.

Федька буркнул:

— Все равно добить его надо. Очнется — обоих положит, это как пить дать.

— Ну, положим, добьешь ты его, — пожал плечами Бежевый, — а дальше-то что? Порезать на куски в ванной и раскидать по всей Москве?

При мысли об этом Федьку передернуло. Отвечать он не стал.

— В том-то твоя и беда, — продолжал Бежевый, — что не умеешь думать дальше одного шага. Интересно услышать, что еще можешь предложить?

— Вынести во двор и положить с проломанной головой: мало ли кто мог тюкнуть.

— А если со второго этажа увидят, как мы его выносим? Там у окна всегда любознательная одна старушенция сидит, она такого не пропустит.

Федька посмотрел на него с недоумением. В живых он, что ли, вправду, собирается этого бандюгу оставлять? Да еще с заряженным наганом в кармане! Так уж лучше самому на себя удавку надеть.

— А надо, — объяснил Бежевый, — действовать так, чтобы не оставалось ни намека на нашу причастность. Ни даже тени такого намека! Надо уметь выстраивать цепь. Цепь, в которой неуязвимо каждое звено. В данном-то случае, — он кивнул на распластанного Клешню, — цепочка самая простенькая, звеньев всего в пять, ну в шесть. Но иногда звеньев бывает и множество…

Вот когда впервые будущий Викентий-второй и услышал про эту самую цепь, которую выстраивает опытный палач Тайного Суда.

Но тогда он был всего лишь Федькой-Федулой, поэтому не понял, в сущности, ничего. Нет, одно, впрочем, все-таки понял: Клешне долго на свете все равно не жить, и это принесло ему некоторое облегчение.

— Давай-ка выстроим цепочку вместе, — предложил Викентий. — Как думаешь — мой однорукий друг кому-нибудь рассказал о визите ко мне?

— Нет, не рассказал, — ответил Федька с уверенностью. — Если б кому-нибудь из фартовых рассказал — пришлось бы делиться барышом.

— Вот и я так думаю, — кивнул Бежевый. — Прекрасно! Стало быть, с этой стороны мы неуязвимы. Значит, первое звено в нашей цепи вполне крепкое. Пойдем дальше. Предположим, очнется он через десять — пятнадцать минут живой и здоровый перед моей дверью. Сунет руку в карман — там деньги и револьвер. Что он станет делать?

— Ясное дело, — хмыкнул Федька, — ухлопать вас решит.

— Безусловно! Однако решить — это еще не значит сделать. Через дверь-то он вряд ли станет палить, так?

Федька посмотрел — дверь у этого Бежевого была железная.

— Ну, так… — согласился он.

— Поджидать, когда я выйду, — дело долгое, согласен?

— Согласен…

— Ну — и? Пойдет он, как думаешь, закладывать меня в ГПУ?

Федька решился:

— Это бывший-то беляк, да еще с револьвером в кармане? Так ему там и дадут слово сказать!

— Верно мыслишь, — согласился Бежевый. — Но есть и еще один аргумент. Если он все же решит донести, то навсегда потеряет меня в качестве дойной коровы. Выходит, сразу по целым двум причинам он на такую глупость ни за что не пойдет. Так что и с этой стороны опасаться нам нечего. Значит, единственное, что ему остается, — это когда-нибудь еще раз меня подловить и с наганом войти в квартиру. Но сегодня у него это едва ли выйдет. Стало быть, он вынужден будет какое-то время терпеть, поджидать удобного случая… Ладно, теперь пойдем дальше. Представь себе: вместе с револьвером он находит в кармане немалые деньги и понимает, что это имеющееся у него время можно провести с пользой для себя. Ну-ка, что он, по-твоему, выберет?

— Думать нечего — деньги пропить, — сказал Федька.

— Вот-вот! К тому же незамедлительно! — поддержал его Бежевый. — По его лицу видно, что без того он уже через час будет совсем плох. И куда же, по-твоему, он двинется от моего дома?

Федька пожал плечами:

— В пивную, понятно.

— А какая тут ближайшая?

— В Армянском переулке. Пять минут ходу…

Бежевый взглянул на часы.

— Вот мы даже и отмерили ему время жизни. Стало быть, не далее чем через двадцать — двадцать пять минут в пивной, что в Армянском переулке, отойдет в мир иной бывший прапорщик Добровольческой армии Долин, ныне больше известный в миру под именем Клешня… Ну что, давай-ка покуда вынесем раба Божьего, а то, гляжу, он скоро очухается. — С этими словами Бежевый взял Клешню за ноги.

Федька взял его за руки, но, когда они уже выносили бесчувственное тело, решился все же спросить:

— И кто ж его, дяденька, там, в Армянском переулке, укокошит?

— Водка. Всего-навсего она, родимая! — беззаботно отозвался Бежевый.

Насмехался, что ли? Да и ведро водки насмерть не уложит Клешню, только еще злее к утру будет.

Лишь после того, как они усадили начинавшего шевелиться Клешню на лестнице, привалив его спиной к стене, и вернулись в квартиру, Бежевый сподобился объяснить.

— Вижу, не веришь ты, что водка его насмерть убьет? — спросил он. — И напрасно. Ты видел, что он до этого пил? Точнее — из чего?

— Вон то, из клювика…

— Верно! А вот это как раз и есть главное в нашей цепочке звено. Там, в этой бутылке, растворен порошок, сам по себе совершенно безвредный. Но при соединении со стаканом-другим водки он превращается в смертельный яд, разрушающий одновременно и сердце, и печень, и почки. Я так полагаю, уже минут через десять в Армянском переулке это смертельное соединение и произойдет. В итоге — последнее звено нашей не самой сложной цепи: не далее как через полчаса в пивной найдут мертвого пьяницу с отказавшими органами и с наганом в кармане. Как думаешь, долго будут доискиваться до причины смерти раба Божьего?

— Делать легавым больше нечего!

— Вот и я так же думаю, — кивнул Бежевый. — Кстати, сей раб Божий, как и тот твой Упырь, уже приговорен, просто сам ускорил исполнение.

— Кем приговорен, судом? — встрепенулся Федька, однако Бежевый отвечать на этот вопрос не стал.

— Ладно, пошли ухо твое лечить, — сказал он. — Последнее дело — когда ухо болит, по себе знаю. Однажды так болело — места себе не находил.

— Да не болит у меня ухо, дяденька, — признался наконец-таки Федька. — Это Минька Прыщ придумал в рифму: «Федуло — надуло».

Бежевый ничуть не рассердился. Сказал:

— Ну и славно… Тогда вот что. Надевай-ка ты опять свое рванье и возвращайся покуда назад, на Сухаревку, а то у меня сегодня еще дела. И — помнишь, что я тебе прежде сказал? Глаз не спускай с этого… Как вы там у себя его называете?

— Упырь.

— Вот-вот. Так что давай, Федор, переодевайся и ступай. А увидишь Упыря — сразу ко мне. Все понял, Федор?

Эдак — Федором — его, Федулу, называли впервые. Жаль, для Сухаревки — что Федор, что Федька, все одно: Федуло-надуло…

Вдруг неожиданно для самого себя он спросил:

— А можно, дяденька, я не Федором буду?

— Под псевдонимом хочешь работать? — озадачил тот непонятным словцом. — И как же ты теперь желаешь называться?

— Можно я тоже буду Викентием?

— Что ж, — усмехнулся Бежевый, — Викентием так Викентием, возражений не имею. Викентий-второй, стало быть.

И так хорошо стало Федьке от этого нового имени, что он повторял его на разные лады, пока шел к Армянскому переулку: Викентий, Викентий… Здóрово!

Там, в переулке, уже гудела толпа, обступившая кого-то, распростертого на тротуаре.

— Стакан только выпил, гляжу — мертвый уже! — громко рассказывала женщина в белом халате. — И как он так враз помер, не пойму! Я ему даже сдачу с полусотенной не успела дать!..

Кто-то в форменной фуражке на голове наклонился и вдруг воскликнул:

— Э, да у него ж в кармане наган!.. И морда вон какая бандитская! Надо звонить!

Да, ничего тут не скажешь, гладко складывалась у Бежевого эта его цепь!..

Дальше Федька-Викентий глазеть не стал и побыстрее дунул к себе на Сухаревку, пока никто не занял на ночь место у его котла.

…А среди ночи вдруг выдернуло из сна холодным, липким страхом. Что, если и к нему уже примеривался какой-то своей смертной цепочкой этот Бежевый? Больно он — хоть Федулой, хоть Викентием называй, теперь уж, может, это и без разницы, — больно он о Бежевом теперь знал много, а такие «знайки» долго на свете не живут.

До рассвета он больше не смыкал глаз — все казалось, та самая цепь у него на горле затягивается. Сейчас вот воздуха глотнет напоследок — да так, Викентием не успев побывать, ни за что ни про что и помрет…

Но утро настало, а он все не помирал. Подумал, что, глядишь, теперь и до вечера не помрет.

Ошибался, выходит, в Бежевом…

Ну а днем как раз и Упырь появился на Сухаревке. Недели три его не было видно — и вот нате!

Сразу понятливые сухаревские мазурики исчезли, словно их тут и не было. Из мазуриков остались только двое: Федька, притаившийся у котла, и еще один, новенький, сбежавший от голодухи из Самары, Ленькой звали, пока еще несмышленыш, всего дня три как прибился к сухаревским, еще ничего о здешней жизни не знал.

Упырь сразу — к нему: почуял, гад, легкую добычу! Каким-то нюхом особым он ее всегда вмиг унюхивал.

Уж на чем они сошлись, один черт знает, только потопал дурень Ленька вслед за Упырем.

Надо было спешить, поэтому Федька сразу дунул бегом на Мясницкую. Уже через пять минут выкладывал все, что видел, Викентию.

Тот медлить не стал, накинул свой бежевый плащ и выбежал из дома. Федька — за ним, но поди догони, когда у того ножищи что ходули.

Догнал только в переулке верстах в двух. Здесь же лежал на асфальте и Упырь, и голова его была расколота, как орех, здоровенным булыжником, а рядом трясся Ленька, не в силах сказать ни слова. Федька уж было подумал, что Бежевый сейчас — и его как ненужного свидетеля, но тот Леньку трогать не стал, а просто предупредил:

— Ты только, парень, лишнего не болтай, лады?

Ленька в ответ лишь головой затряс. На всякий случай еще и перекрестился истово.

— На Сухаревку больше ни ногой, понял?

И снова Ленька начал креститься, говорить все еще не мог, словно онемел.

Чтобы не выглядеть таким же дурнем, как этот самый Ленька, Федька подал голос:

— Я его в Питер переправлю, — сказал он, — у меня на поезде кочегар знакомый, он провезет. — И сразу от этих слов почувствовал себя человеком стóящим, не то что мазурик Ленька, а скорей кем-то под стать чуть ли не самому Викентию Ивановичу.

Викентий кивнул:

— Вот и лады. Только надо — не мешкая.

— Прямо сегодня отправлю, — пообещал Федька. И приказал дрожащему Леньке голосом старшего: — Дуй на Николаевский вокзал, жди меня.

Повторять не пришлось — тот дунул так, что пятки засверкали.

Теперь они остались с Викентием вдвоем. Викентий молчал, смотрел на Федьку испытующе. Федька еще раз взглянул на мертвого Упыря, и снова сердце заходило ходуном. Но сказать что-то было надо, иначе Викентий почуял бы сидевший в нем страх, а выглядеть слабаком очень не хотелось, поэтому, потрогав булыжник, убивший Упыря, он произнес одно только слово, потому что язык плохо слушался:

— Камень…

Викентий отозвался задумчиво, куда-то в пустоту:

— Да, камень… — И добавил что-то вовсе уж неясное: — Палка, камень, веревка, трава, страдание…[6]

— Что? — спросил Федька.

— Нет-нет, ничего, — сказал Викентий, — это я так… Забудь.

Но Федька не забыл. И долго еще по ночам вздрагивал и повторял про себя: «Палка, камень, веревка, трава, страдание».

Смысл их он узнал позже, гораздо позже.

Добираясь из дальневосточной тайги до Москвы, он не раз повторял эти пять слов: «Палка, камень, веревка, трава, страдание». Сейчас только они придавали ему силы, потому что были символом Тайного Суда, а только существование Суда делало его жизнь осмысленной.

В Москве Викентий очутился только через три месяца. Винтовка, которую отобрал у охранника, оказалась всего с двумя патронами. Одним ему один раз посчастливилось подстрелить барсука (сожрал сразу же, хоть мясо было и вонючее не приведи господь), другим вроде бы попал в медведя, но тот, зараза, ушел живой, унеся пулю в себе. Дальше, пробираясь через тайгу, кормил себя тем, что разорял птичьи гнезда, подбирал падаль, ел лягушек и слизняков, а то и просто еловую кору жрать приходилось, — но все-таки добрался до Амура живой.

Там прокрался на пассажирский корабль, украл сумку у какой-то зазевавшейся бабки, вспомнив старое свое беспризорное воровское ремесло, а в сумке этой — и картошечка вареная, и хлебушек, и пирожки с капустой; в общем, за эту часть дороги даже набрался сил.

Потом были еще долгие скитания по матушке-России, вспоминать про которые не хотелось — в основном из-за того, что за это время еще не раз пришлось приворовывать, а это совсем не красит будущего члена Тайного Суда. Но вот и она наконец — Москва, столица!

Здесь жил один человечек, служивший в НКВД и состоявший там в немалых чинах. Мало кто знал, что когда-то, в стародавние времена, он попал в поле зрения Тайного Суда, казнить его не стали, и он был переведен в поднадзорные[7] к Викентию-первому. Второй Викентий также был ему знаком. Ликвидация Тайного Суда, о чем он узнал в своем ведомстве, принесла ему, видно, несказанное облегчение, но при виде Викентия-второго в нем мигом ожили все его прежние страхи, и он выложил как на духу все, что знал.

А знал он, что Васильцев и его подельница взорвались в самолете, на котором летели невесть куда. Сами взорвались или им кто-то помог — этого поднадзорный не знал, но в том, что они взорвались, у него не имелось никаких сомнений: лично писал отчет для самого наркома госбезопасности. В его искренности можно было не сомневаться, ибо в глазах его тлел застарелый страх перед Тайным Судом. Он перевел дух лишь после того, как Викентий его покинул.

Версию, что взорвались сами, Викентий сразу отмел как несерьезную. Помогли взорваться?.. Что ж, вполне допустимо…

То есть было бы допустимо, не иди речь о таких людях, как Васильцев и Катя, надо полагать, прошедших школу не худшую, чем он, Викентий.

«А ведь и не найти лучшего способа исчезнуть так, чтобы никому в голову не пришло тебя разыскивать, — подумал Викентий. — Молодцы!» Всему учись. Он сам едва ли до такого додумался бы.

Теперь, правда, снова надо их искать, но к этому Викентий был готов. Он их найдет, непременно найдет! Всегда можно найти, если следовать per pedes apostolorum.

Найдет и докажет, что им без него не обойтись! Сами сразу поймут, как только увидят… А если их ищут — что ж, в этом случае он тоже будет им небесполезен.

Но ни Катю, ни Васильцева никто и не думал искать. Сейчас Викентий был единственным человеком на свете, который ни секунды не верил, что их нет в живых.

Ну разве что еще майор Н. Н. Николаев. Но тот не просто верил, тот знал.

Юрий Васильцев скакал верхом по ему одному известным тропкам в зауральской тайге. Собственно, он давно уже был и не Васильцевым, и не Юрием. Фамилия его теперь была Кучинский, имя — Александр, — вполне надежные документы удалось справить всего за двести пятьдесят рублей, — и служил он теперь лесником в одном заповедном лесничестве, по ту сторону Уральского хребта.

Служба оказалась вполне для них с Катей выгодной: хоть заработок и невелик, зато и казенная тебе крыша над головой, и даровые дровишки на зиму, а главное — никакого начальства вблизи: в эти места, окруженные лагерями для зэков, редко кто наведывался: стрёмно. Беглый зэк-уголовник — он, как известно, куда опасней медведя-шатуна, до него, до Васильцева (Кучинского то бишь — даже наедине с собой надо не забывать, чтобы приросло намертво!) — до него трех лесников убили.

Лесник для них, для беглых, — самая лакомая находка: тут тебе и конь, и ружьишко, и документы, и одёжа человеческая. А двух начальников, что три месяца назад приезжали с инспекцией из райцентра, — когда те возвращались назад, прямо на сосне повесили, да еще поиздевались прежде так, что даже ему, Васильцеву-Кучинскому, повидавшему в своей жизни всякого, смотреть было страшновато. Ну не любит беглый зэк начальников, по какому бы казенному ведомству они ни проходили.

Местные жители тоже, нетрудно сказать, в лесники не рвались, оттого предложение некоего Кучинского в райцентре восприняли как дар небесный, даже никаких лишних справок требовать не стали.

Сам Васильцев-Кучинский этих беглых не боялся. Дважды на него нападали — и оба раза едва расползлись, унося покалеченных. Тут не столько даже навыки, полученные от покойного Викентия, помогли, сколько ежедневные уроки с Катей, а уж ее чему только в свое время не научили! Тут тебе и тайский бокс, и японское карате, и китайское кун-фу — всем этим она владела в совершенстве.

Весть об ухаре-леснике разбежалась быстро, и больше на него уже не нападали. Несколько раз он видел вдали какую-нибудь фигуру весьма характерного вида, прячущуюся за кустами. Постоит, бывало, фигура эта, постоит, а сообразит наконец, кто это там на лошади скачет, и сразу — дёру.

Юрию, прирожденному городскому жителю, новая служба, как это ни странно, приглянулась сразу же, и здешнюю природу он полюбил больше, чем все прелести каменной Москвы. Впервые за долгие годы он очутился в мире, который действительно был, в отличие от того, московского, страшного своей нереальностью, из которого им с Катей так счастливо удалось испариться.

И начальство радовалось на расстоянии: браконьерство на территории нового лесника мигом почти сошло на нет, а он, Юрий, задался целью и вовсе его извести. По этой причине он и скакал сейчас в сторону Черного камня — с полчаса назад услышал донесшийся оттуда звук выстрела.

Километра полтора не доехав до Черного камня, вдруг увидел: мураши валом валят через тропу куда-то в глубь тайги, а за ними крысы, целыми выводками, — значит, учуяли где-то падаль. На браконьерские дела не похоже — браконьеры за собой падали не оставляют.

Юрий принюхался, но смрадного духа не почуял — стало быть, что-то здесь случилось совсем недавно. Он повернул коня и уже через несколько минут увидел…

На поляне лежал человеческий труп, весь уже облепленный мурашами, и семейка крыс шебуршилась у него на груди. Еще час-другой — и от трупа ничего не осталось бы: как известно, тайга мигом подчищает свою территорию.

Вначале подумал — зэк подраненный: бежал, бежал по тайге, да вот и помер.

И вдруг…

Могло ли это быть случайностью? Рядом с трупом, аккуратно выложенные, лежали палка, веревка, большой камень, явно кем-то сюда недавно принесенный, и специально кем-то вырванный пук травы. Было ли изображено страдание на лице трупа увидеть не представлялось возможным из-за облепивших лицо мурашей, но и так было видно, что смерть этот человек принял со страданием, ибо причиной смерти была не пуля, рана от которой виднелась на плече, а острый короткий кол, вбитый ему в живот, так что умирал он мучительно и, вероятно, долго.

Мало этого, на большой сосне, росшей рядом, были вырезаны пять крупных букв: SSSGG. Означать могло только одно: «Stock», «Stein», «Strick», «Gras», «Grein» — «палка», «камень», «веревка», «трава», «страдание». Эти слова не могли быть понятны никому, кроме членов Тайного Суда, а значит, именно к нему, к Юрию, и было обращено это страшное послание.

Он огляделся, прислушался — вроде поблизости никого, — лишь после этого слез с коня.

Преодолевая отвращение, Юрий разогнал крыс и мурашей с груди убитого, порылся в карманах его плаща и извлек оттуда два документа — паспорт и билет члена ВКП(б). С обоих на него смотрело одно и то же лицо: Бричкина Кузьмы Игнатьевича.

В иные моменты Юрий и сам готов был убить этого негодяя, одного из самых гнусных мерзавцев, обитавших в здешних местах. Жил Бричкин тем, что тянул жилы из раскулаченных, сбежавших сюда, за Урал. Таких тут было много — места отдаленные, энкавэдэшники ленивые, можно и пересидеть — глядишь, да и в Совдепии что-то переменится в лучшую сторону (иди жди!).

Но и никакой НКВД не нужен, если рядом такая гнида, как Бричкин. Он выслеживал этих бедолаг (нюхом на сей предмет обладал, мерзавец, отменным), поначалу, обещая не закладывать, вытягивал из бедолаг все, чем они были мало-мальски богаты, вплоть до последней ложки и плошки, потом девок их портить начинал — и те молчали; наконец, насосавшись крови вдоволь, все равно закладывал несчастных в НКВД, — и где они сейчас? В лучшем случае, золото для Родины добывают где-нибудь на Колыме. Это которые пока еще живы.

Катя уже не раз заговаривала о том, что надо бы освободить землю от этого Бричкина: дело нехитрое, тайга все спишет. Бывало, что он, Юрий, с ней и соглашался, но потом, по здравом размышлении, передумывал. Тайного Суда больше нет, никогда он уже не возродится, и какое у них теперь право быть вершителями чужих жизней, даже таких мерзких, как жизнь этого подлеца Бричкина?

Но, оказывается, Тайный Суд был!

Был, и желал их с Катей тоже превратить в свои щупальца. Никому другому, кроме них, не могло быть адресовано это страшное послание…

И тут Юрий услышал слабый стон, доносившийся справа, со стороны Черного камня. Он подумал: «Еще один. Жив еще…» — влез на коня и, озираясь по сторонам, направился туда.

Проехав меньше версты, увидел овражец, засыпанный валежником. Именно оттуда, из овражца, и доносился, похоже, этот стон.

Юрий спешился, раскидал валежник и увидел…

Там лежала девчушка, судя по одежде, из местных, голова у нее кровоточила, но когда Юрий ощупал рану, понял, что череп не пробит — значит, по всему, рана не тяжелая, выживет.

Когда он прикоснулся к ее голове, девчушка открыла глаза и снова застонала.

Юрий сказал:

— Не бойся, милая, я тебя не трону. — И спросил: — Кто ж это тебя так?

Девчушка хотела ответить, даже рот открыла, но произнести ничего не смогла, только промычала что-то — видно, еще не до конца пришла в себя. Смотрела на него по-прежнему со страхом.

— Не бойся меня, — повторил он.

С этими словами Юрий подвел коня, поднял девочку (легкой была, как пушинка), усадил в седло, веревкой приторочил ее ноги к стременам, чтобы не упала, и повел коня под уздцы.

Теперь страх в ее глазах стал понемногу угасать, смотрела уже более или менее осмысленно, и Юрий пообещал:

— Все будет, милая, хорошо. Сейчас приедем — перевязку тебе сделаем. Подлечим малость — тогда домой тебя отвезу. Где дом-то твой, помнишь?

Но девочка лишь помотала головой: не помнила.

— А кто тебя так?

И снова лишь головой помотала.

— Ладно, — вздохнул Юрий. — Ну, а хоть помнишь, как тебя зовут?

Думал, тоже не помнит, но девочка вдруг произнесла слабым голосом:

— Полина… Поля… — и с этими словами без сознания повалилась лицом на гриву коня.

Когда он вернулся домой, Катя, увидев Полину, всплеснула руками:

— Кто ж ее так?!

— Не помнит она ничего, — сказал Юрий. И добавил: — Бричкина убили.

Катя лишь кивнула удовлетворенно, пока что было не до разговоров. Она нагрела воды, промыла девочке рану, смазала какой-то мазью, сделала перевязку. Девочка все еще была в бесчувствии.

Они уложили ее в кровать, и лишь после этого Катя наконец спросила:

— Бричкина, говоришь, грохнули? Слава богу! И кто ж это его?

Рассказ Юрия она выслушала спокойно, в трудные минуты она умела держать себя в руках.

Дослушав, чуть усмехнулась:

— Выходит, добрались. Что поделаешь, надо быть готовым ко всему. — С этими словами она пошла в погреб и вернулась оттуда с разобранным карабином и двумя наганами — в свое время Юрий поотнимал это добро у каких-то здешних лесных бандюг. Собирая карабин, вздохнула: — Значит, Тайный Суд все-таки существует…

Тут девочка зашевелилась на кровати и открыла глаза.

— Так кто ж тебя так? — спросила Катя.

Теперь уже девочка была способна говорить.

— Не знаю, — прошептала она. — Я только шорох сзади услышала… Обернуться не успела… Больше ничего не помню.

Катя кивнула:

— Да, знакомый почерк: свидетелей они не убирают, Катехизис не велит. — Потом снова повернулась к девочке: — А где живешь — вспомнила?

Полина чуть было не сказала, но вдруг прикусила губу: почему-то не хотела говорить.

— Ну и ладно, — ласково улыбнулся Юрий, — не хочешь говорить — не надо. Ну а из каких ты будешь?

Девочка так и лежала с прикушенной губой. Потом собралась и проговорила жалостливым голосом:

— Дяденька, а можно я говорить не буду?

Уже хотя бы то было хорошо, что врать, судя по всему, не любила.

— Ну, дело твое, — согласился Юрий.

На лице ее появилось облегчение.

— Будешь пока жить у нас, — сказала Катя, — а там поглядим.

Но последних ее слов Поля уже не слышала. Она спала.

А ночью у нее случился жар, такой, что думали — не выживет.

Выжила.

Начало было положено. Теперь предстояло найти случай встретиться с теми двоими, Катей и Васильцевым, воочию. Но обстоятельства этой встречи надо было сперва хорошо обдумать, иначе можно запросто от них и маслину в лоб получить.

И Викентий думал. В иные дни думал с утра до вечера, даже поесть забывал, не до того было. А когда сваливало сном, сразу зачем-то появлялся Федька-Федуло, и вся та жизнь с Викентием Ивановичем представала перед ним.

Ночью Катя и Юрий устроили совет: что им грозит и как быть дальше. Оба не сомневались, что убийство Кузьмы Бричкина дело рук того самого парнишки, сына палача Викентия, но вот какую цель он преследует, оставалось только гадать.

За свою жизнь они могли пока не беспокоиться: если бы тот хотел убить их, он бы это сделал легко — в тайге для хорошего стрелка дичь не штука, стало быть, его планы были другие. То ли хотел показать им, на что он действительно способен, то ли пожелал их запугать — только вот во имя чего?

Пришли к тому, что мальчишка решил возродить Тайный Суд. В одиночку это было невозможно, и он решил, что будет восседать в этом Суде рядом с ними, с Катей и Юрием. Ну а поскольку тогда, в первый раз, они от этой чести отказались, он, наверно, всерьез возомнил, что теперь, узрев его способности, они согласятся из страха.

Это зная-то их! Видно, у мальчишки впрямь было что-то не в порядке с головой.

Но поэтому и ждать от него можно было чего угодно. Катя даже предложила сгоряча выследить его и убрать, но тут же сама воскликнула:

— Боже, да что я такое говорю!

В конце концов они пришли к выводу, что им надо снова бежать и раствориться где-нибудь так, чтобы мальчишка этот их уже никогда больше не нашел. Оставалось решить — куда?

Была еще одна проблема: чистых документов у них не имелось, а изготовить новые, такие же безукоризненные, сами они не могли. Нынешние документы Кате сделали в Лондоне, но туда путь для них был заказан.

Оставалось одно — возвращаться в Москву, там Юрий знал одного такого спеца, виртуозного мастера всяких липовых дел, когда-то их еще покойный Борщов познакомил. За хорошую плату этот мог сфармазонить любую ксиву, хоть бы даже удостоверение члена правительства. Значит, надо было собираться туда. Кроме того, в Москве имелись многочисленные тайники — его, Юрия, личные «схроны» с разными полезными вещами, сделанные Васильцевым еще в бытность свою членом Тайного Суда. Теперь они могли очень даже пригодиться, поэтому снова же путь должен был лежать через столицу.

Как это ни смешно, завершающую точку поставил кот Прохор, доставшийся им в наследство от покойного Борщова. Этот привереда с трудом приноровился к здешней простой пище, да и то приноровился не полностью — всякий раз капризничал, похудел изрядно.

Когда-то Борщов уверял, что его Прохор вполне понимает человеческую речь. Враль он был известный, но в данном случае, похоже, в его словах таилась какая-то доля истины, ибо, лишь только услышав слово «Москва», Прохор заурчал раскатисто, прыгнул к Кате и благостно к ней прильнул — видать, вспомнил столичные харчи, на которые никогда не скупился его прошлый хозяин, а знакомое слово возрождало надежду опять дорваться до всей этой вкуснятины.

И Юрий сдался.

— Ладно, — сказал он непонятно кому, Кате или Прохору, — в Москву так в Москву!

В ответ Прохор в чувствах даже лизнул ему руку, что вообще-то котам не свойственно.

Оставалось решить вопрос с Полей. Конечно, следовало доставить ее домой, но попробуй-ка это сделай, если девочка ни в какую не говорит, где ее дом.

К утру она вроде совсем поправилась, сама вскочила с кровати, хотела сразу начать что-нибудь делать по хозяйству, но Юрий остановил ее, усадил рядом с собой.

— Вот что, Поленька, — сказал он. — Все так сложилось, что нам с Катей сегодня же надо отсюда уезжать, так что хочешь не хочешь, а придется тебе домой возвращаться. Так что давай уж, говори, где живешь.

Поля долго молчала, сопела и наконец ответила:

— Нигде.

— Ну а родители твои все-таки — кто? — вмешалась Катя.

Снова долгое молчание и сопение в ответ, явно девочка соображала, можно ли с ними быть откровенной, и, видимо, в конце концов решив, что можно, произнесла тихо:

— Рубахины мы…

Теперь все становилось ясно. Семья раскулаченных Рубахиных, отец, мать и дочь, с год назад тайно обосновалась в землянке, в здешней тайге, Юрий их видел однажды. Но на днях все тот же подлец Бричкин выследил их, донес, и уже на другое утро всю семью погрузили в эшелон, уходящий еще дальше на восток, — все это Юрию рассказали верные люди. К нему здесь вообще относились с уважением и доверием. Однако о том, что дочке Рубахиных каким-то путем удалось сбежать, он узнал только сейчас.

— Понятно… — вздохнул он. — И где же ты собиралась дальше прятаться?

Она пожала плечами:

— Не знаю… Может, новую землянку себе бы построила… Или ушла бы куда-нибудь за Енисей, там, говорят, много таких прячется… — И вдруг взмолилась: — Дяденька Юрий, тетенька Катерина, а вы возьмите меня с собой в Москву! Я все умею, я вам обузой не буду, честное слово!

Тут и кот Прохор промурлыкал свое согласие и, трижды обойдя Полину по кругу, пометил ее своими боками и мордочкой со всех сторон. Своя, значит!

— Ну что с ней поделаешь, — покачала головой Катя, — придется ехать с ней.

На детском личике вспыхнула радость. Поля попыталась было поцеловать у Кати ручку, а когда та, убрав руку, пожурила ее за такие глупости, залопотала:

— Вы не бойтесь, на пропитание я себе сама заработаю. Могу стирать, кашеварить, шить могу. А то, если повезет, уборщицей где-нибудь пристроюсь. Я слыхала, в этой вашей Москве уборщицы зарабатывают, как тут начальник сельсовета… А спать я и в сенцах, и под дверью могу. Только возьмите, дяденька и тетенька!

— Не говори глупости, — строго сказала Катя, — ни в каких сенцах тебе спать не придется, и на еду зарабатывать не понадобится.

— Так что, вправду возьмете? — все еще робко спросила девочка.

— Раз сказали — значит, возьмем, — заверил ее Юрий, и Поля даже запрыгала от счастья.

К отъезду особо и не надо было готовиться. Васильцев приклеил себе бороду из Катиных запасов всякой бутафории, Катя же какими-то своими средствами навела в волосы седину, накинула на голову и на плечи большущий старушечий платок, так что никто не усомнился бы — едут куда-то старик со старушкой по своим делам и внучку с собой везут.

Проще всего было замести за собой следы. Юрий плеснул бензин на стены, чиркнул спичкой — через полчаса от дома остались одни головешки. Кто-нибудь увидит — поймет: достали все-таки браконьеры слишком бдительного лесника, а кто именно — здесь никто и искать не будет, дело обычное для тутошних мест, всех таких не переловишь. Разве что районное начальство озаботится: где теперь такого добросовестного и вдобавок непьющего лесника сыскать?

Выбирались так. Сначала прошли километров сорок по тайге до дальней станции, чтобы здесь кто-нибудь случайно не признал. Поля ни разу голоса не подала, что устала: стойкая была девочка.

На той дальней станции сначала переодели Полю в тамошнем сельпо, и она сразу стала выглядеть, как бедная горожаночка. Себе тоже купили дешевенькое, но городское.

Потом, доехав до Свердловска, снова переоблачились — теперь уже в одежду получше, Юрий бороду свою отцепил, а Катя свой платок выбросила.

А если случись, кто-то будет искать, куда делись те старик со старушкой? А никуда! Нету их! Может, и не было никогда, примерещились.

Когда скорым Свердловск — Москва прибыли в столицу, Юрий решил, что прятаться в каких-нибудь трущобах последнее дело: там-то их как нечего делать сразу и накроют — все тамошние давно под надзором у милиции, поэтому, не таясь (а честному человек чего таиться?), снял квартиру в большом доме на Первой Мещанской, с хорошей мебелью, даже с барским камином — благо, Катиных денег, оставшихся у нее с прежних времен, хватило бы еще на две жизни.

Хозяйке квартиры Юрий представился инженером, а когда та попыталась было уточнить, по какой части он инженерит, Васильцев так закатил глаза, что женщина сразу отлипла со своими вопросами, поняла: лучше-ка поменьше про него знать — тогда, как говорится, и проживешь дольше.

Конечно, НКВД, он знал, быстро установит слежку за непонятным «инженером», но Юрия это сейчас меньше всего беспокоило — все равно дня через два их троих уже не будет в Москве.

Квартира была по нынешним временам просто роскошная: две комнаты, кухня с газовой плитой, ванна с титаном, особенно поразившая Полину. Девочка даже прослезилась, обозрев все это роскошество:

— Вот жила, жила, а и не знала, как люди по-настоящему живут!

И Прохор довольно мурлыкал, уплетая дорогую печеночную московскую колбасу. Всерьез, видно, по ней, бедняга, исстрадался.

Из осторожности Юрий врезал во входную дверь аж три новых, весьма надежных замка. Квартира была на шестом этаже, так что гостя, влезающего в окно, тоже можно было не остерегаться. Боялся он не за себя и не за Катю — уж они-то могли за себя постоять, — а за Полю.

А оставаться одной ей приходилось бы часто: не для посиделок дома они с Катей приехали в Москву.

В первый день найти того липовых дел мастера не удалось, оказалось, он сменил адрес. Где он нынче обретается, никто из его дружбанов не знал. Вывели только на какого-то старого урку, первейшего дружбана этого фармазонщика, но тот жил в дальнем Подмосковье, так что встречу с ним пришлось отложить до следующего дня.

А когда они вернулись домой, квартиру просто не узнали: нигде ни пылинки, натертый паркет сиял как зеркало, окна были отмыты до такой чистоты, что и Москва за ними выглядела как-то краше, посуда сверкала, двери больше не скрипели, мебель была переставлена, отчего квартира стала удобнее и выглядела даже больше, чем была. Да, хорошей хозяйкой оказалась эта Поля.

И как бы в подтверждение этого, Прохор сидел у нее на коленях и довольно мурлыкал.

— А где мастику взяла? — спросил Васильцев, глядя на сверкающий паркет.

— В магазине купила, тут, через дорогу. Я — на свои, честное слово! У меня три рубля своих оставалось, ваших я бы ни за что не взяла!

— Не в том дело, — перебил ее Юрий. — Выходить ты из дома не должна, вот что! Без нашего разрешения — никуда! И мебель больше не двигай, а то весь дом переполошишь. А в дверь будут стучать — не подходи, затаись и сиди тихо, как мышка, поняла?

И Катя добавила:

— Поверь, Поленька, мы это не просто так говорим. Это действительно очень опасно.

Поля на миг приуныла — видно, хотела побродить по улицам, посмотреть на неведомую Москву. Спорить, однако, не стала, пообещала с грустью:

— Хорошо, тетя Катенька, из этой вот комнаты — никуда.

Кажется, этой девочке можно было верить.

На другой день Васильцеву и Кате предстояло отправляться за город на поиски этого спеца по документам.

В электричке тряслись часа три, потом долго блуждали в поисках нужного дома.

Все оказалось напрасно — оказалось, еще месяц назад помер их спец. Напился денатурата — и, посинев, отошел в одночасье. Так что теперь предстояло искать другой вариант.

Домой вернулись только к вечеру и, едва увидели Полю, сразу поняли: тут что-то недавно произошло. Девочка вся дрожала как осиновый лист.

— Что случилось? — тревожно спросил Юрий. — Тебя кто-то напугал?.. Кто?

— Он… — только и смогла ответить Полина и снова задрожала.

— Кто, кто «он»? — стала допытываться Катя. — Как он выглядел?

— Не знаю… — проговорила девочка. — Он был… Он был без лица…

С трудом удалось наконец понять, что лицо у неизвестного все-таки, видимо, имелось, просто оно было перемотано какими-то тряпками, а на глазах были странные, очень большие очки. Но в остальном он был вполне похож на человека, в том смысле, что имелись ноги, руки, голова.

— Только худенький очень, — добавила Поля, уже начиная приходить в себя. — Длинный такой и худенький. И голос то взрослый, а то детский совсем. Вообще, мне показалось, что это мальчик.

— Ясно… — произнес Юрий. Теперь он не сомневался, что знает, кто это был.

— Ладно, — сказала Катя, — ну а в квартиру он как попал? Дверь открыл?

Поля покачала головой:

— Нет, он — не через дверь. Он вошел через окно.

— Что значит «вошел»? — не поняла Катя. — У нас шестой этаж. По лестнице влез?

— Нет, он вошел, — упрямо повторила Поля. — У него там подставка была, с нее и вошел. А потом на нее и назад из окна вышел.

Сопоставив это с внешним видом незваного гостя, Юрий догадался наконец:

— Да он под пескоструйщика вырядился.

Катя кивнула, ей никогда не надо было объяснять лишнего. Возле дома на соседней улице еще со вчерашнего дня работала бригада пескоструйщиков — они, пескоструйщики, стоя на подмостках, струями песка отчищали стены домов от застарелой грязи. И вид у пескоструйщиков был вполне для этого подходящий: маска на лице, защитные очки, чтобы песок не попал в глаза.

Но с их домом эта бригада пока что не работала. Нетрудно было догадаться, что именно произошло. Кто-то угнал машину с такими подмостками и соответствующий наряд, ну а дальше все просто.

Догадаться, кто на такое был способен, не требовало большой сообразительности.

— А с тобой он что сделал? — спросил Юрий. — Ударил?

Покачала головой:

— Нет, не бил. Я просто испугалась очень, слова не могла произнести.

— А он что-то говорил?

— Да… Сказал, чтобы я не боялась, сказал, что я ему не нужна. И велел передать вот это. — Она протянула Юрию скомканную бумажку, которую сжимала в руке.

Сверху на бумажке стояло пять знакомых букв: «S. S. S. G. G», а ниже написано не слишком поставленным, почти детским почерком: «До скорой встречи! А пока подумайте». Вместо подписи стояли лишь инициалы: В. В.

— Викентий-второй, — догадался Юрий.

Катя кивнула.

Да, быстро же он их выследил! Выучка!

Но один след он все-таки оставил, хотя это показалось Юрию странным. При такой выучке обычно не оставляют следов.

Но — что ж! Если след оставлен, то по нему нужно и пойти. Юрий пока не знал, что он будет делать, когда наконец найдет этого юного наглеца, но как будет его искать, по крайней мере, теперь себе ясно представлял.

Оставалось надеяться, что ночь пройдет спокойно, а уж завтра с утра…

Да, он знал, что завтра делать…

Викентий лежал на ворохе соломы (он пристроился ночевать на чердаке этого заброшенного домишки на самой окраине Москвы, а особые удобства его никогда не заботили) и думал, думал…

Да, непростой нынче фрукт был этот самый Васильцев, такого на кривой козе не объедешь, а ведь когда-то его Чокнутым называл!

Но и он, Викентий, теперь не тот пацан, что был пару лет назад, теперь он непременно найдет к этому Васильцеву нужный подход.

В прошлый раз, когда говорил с ним и его женщиной в том доме на Тверской, неправильно он себя повел. Тогда все сказал им прямо в лоб, а так поступать никогда нельзя. Еще покойный Викентий Иванович учил, что ко всему основательный подход нужен.

Что ж, он, Викентий-второй, уж как-нибудь отыщет этот нужный подход! Те сбежать решили, но он их выследил — уже удача!

Нет, просто удача, она только у дураков бывает, а тут — умение! Надо надеяться, что при его умении и дальше все так же удачно пойдет.

Рассказать бы этому Васильцеву, сколько раз он, Викентий, спасал ему жизнь, — может, тот и по-иному с ним бы в тот раз разговаривал. Но рассказывать было бессмысленно. На что рассчитывать? Что тот из благодарности сразу поддастся на уговоры?

Нет, такие вещи просто за спасибо не делаются.

А спасал — да, было такое. Да как хитро! Даже сейчас приятно было вспомнить…

Этого Треугольного ему когда-то Викентий Иванович показал и поведал такую историю.

Служил мужик по фамилии Барабанов в артиллерии в империалистическую войну, там ему и снесло австрийским снарядом половину башки. А вместо этой половины ему в госпитале треугольник гуттаперчевый приляпали.

Но это неважно. Суть в том, что после этого открылась в треугольном Барабанове способность мысли чужие читать на расстоянии. Он на этом своем таланте поначалу какую-то мелкую деньгу зарабатывал, пока его не обнаружил сам товарищ Глеб Бокий[8], чьим именем даже пароход назван, возящий зэков на самые Соловки. Приютил его товарищ Бокий, пригрел. С той поры и стал Треугольный секретным агентом по кличке Рентген, и стольких, говорят, людей засадил, что и не перечесть!..

Ох, не случайным показалось Федьке, что Треугольный возле подъезда этого Васильцева обозначился!

Самого Васильцева он, Федька-Викентий, теперь уже Чокнутым не называл, потому как знал от Викентия Ивановича, что не занимается больше этот хромой Васильцев своей дурацкой математикой-хреноматикой и истопником больше не работает, а занимается теперь, напротив, настоящим делом: теперь он член Тайного Суда, в заседаниях участвует, фартит же некоторым!

Как раз нынче (Федька-Викентий это знал) должно было состояться одно такое заседание, для того-то Васильцев сейчас из дому и вышел. И тут — нá тебе! — Треугольный!

Он, Федька, сейчас просто Федька, все внимание — на него.

Приблизился Треугольный к Васильцеву, с минуту шлепал за ним — да вдруг стал как вкопанный. И на роже полное смятение написано, аж челюсть отвисла.

Сразу Федька понял — беда! Похоже, в один миг раскусил Треугольный Васильцева, теперь знает все — и куда тот идет, и зачем, и вообще все про Тайный Суд теперь знает. Ну, целиком, конечно, всего не понимает своей треугольной башкой, но чует, чует, гад, что на что-то очень важное вышел.

Так постоял, постоял, ошарашенный, да и развернулся идти в другую сторону. А это, стало быть, — на Лубянку. К гадалке не ходи — все сейчас вчистую там выложит!

Надо как-то действовать — а как?!

Тут женщина, позади этого Барабанова проходившая, вдруг рубль обронила да и, не заметив, пошла себе дальше. И Треугольный тоже не заметил. Федька только подумать успел, что надо бы сейчас рубль подобрать (Федьке-Викентию он без надобности, а Федуле-то — очень даже). Еще и не дернулся к рублю тому устремиться, а Барабанов — будто ему в ухо крикнули: мигом обернулся, ту рублевку увидел, схватил — и к себе в карман.

Понял Федька — вправду, похоже, чует чужие мысли в воздухе этот, с гуттаперчевой головой.

Решил, однако, на всякий случай еще проверить — поэкспериментировать, как говорил Викентий Иванович.

Барабанов как раз в это время под деревом стоял. Никаких птиц на дереве не было, но Федька подумал изо всех сил — убедительно подумал, так, что сам поверил почти: «Ого! Ворона на дереве сидит! Вон, кáкнуть приготовилась!.. Щас какнёт в точности этому, с треугольной башкой, прямо на эту самую башку — во смеху-то будет!..»

Снова все точно! Барабанова от этого дерева как ветром отнесло. Голову свою треугольную задрал, стоит, смотрит — где ж она, та ворона?

Еще, наверно, полчаса Федька так изгалялся над ним — то трамваем его припугнет (во всю силу представив, что стоит этот гуттаперчевый на трамвайных путях, а трамвай мчится прямо на него); тот сразу как ошалелый — в сторону. То представит себе, что из рогатки в него какой-то мазурик целится из-за своего котла — и тот немедля норовит за фонарный столб спрятаться.

Но шутки шутковать — оно, конечно, для какого-нибудь Федулы дело и веселое, а Федьке-Викентию уже пора было решать, как с этим калеченым теперь быть.

К Викентию Ивановичу бежать?.. Но того сейчас дома нет, ушел на заседание Тайного Суда. А если б даже и был — пускай бы Федуло бегал, а тому Федьке, который теперь Викентий, надобно научиться решать самому.

Напряг Федька-Викентий изо всей силы мозги — и таки додумался наконец.

Да как, вправду, здорово все придумал! Самому Викентию Ивановичу не зазорно было бы!

В чем главная сила этого, с треугольной башкой? В умении всякую чужую мысль чутко ловить. А в чем сейчас Федькина слабость? В том, что от мыслей своих не убежишь. Так значит, и бежать от них не след! Надо слабость эту обратить в свою же силу! И с трамваем-то, и с вороной — вон как лихо получилось! Но то было — для своего удовольствия; а если для пользы?

Для пользы дела думать надобно о таком, чтобы Треугольного за самую душу зацепило. А он жадный, этот Барабанов, сразу видать — вон как за рублевкой порхнул быстро! Так и думать надобно о них, о деньгах…

И представил себе Федька тех денег целую пачку — он такую у Викентия Ивановича однажды видал.

Бумажки новенькие, обрез у каждой пачки синевой светится, поверх — крест-накрест банковская бандероль…

При этих его мыслях Барабанов медленно как-то стал башкой своей треугольной то в одну, то в другую сторону шевелить и спину слегка почесывать, словно вши по ней вдруг разгулялись.

Стало быть, проняло калеченого!

А значит, думай, Федуло, думай крепче!..

Пачка такая не одна! Целый ящик таких пачек! Сотня их там… нет, двести даже штук!

Тесненько так лежат друг к дружке… А всего деньжищ там не меньше как на мульён!..

Совсем плох стал Барабанов, места себе не находит. Головой вертит во все стороны, руки дрожат — все папиросы в лужу рассыпал. Даже подбирать не стал: чего их подбирать, когда целый мульён живых денег лежит где-то поблизости?

Ну а где он спрятан, тот мульён?..

А вот где!

В проулке, в том, что слева, — во-во, в этом самом, куда Барабанов голову при его мыслях повернул! — за одноэтажным деревянным домишком железный люк в мостовой…

А проулок такой, что никто почти там не ходит…

И ежели по-незаметному тот люк приподнять, то под ним, родимым, тот ящичек с мульёном как раз-то и прячется!..

Очень живо это все Федька себе представил, потому что и проулок, и люк тот видел не раз.

Понятно, никакого мульёна в люке никогда не лежало, а прятал там вор по кличке Цыган свой маузер, потому как сам со своей марухой Стрелкой в этом деревянном домишке жил, а маузер в люке прятал на случай облавы — Федька однажды нечаянно проследил. Понятно, никому рассказывать не стал — Цыган, прознай он о том, в минуту башку бы отвинтил, не замедлился.

Но про маузер Федька сейчас не думал вовсе — уже сам верил, что в люке ящичек с толстыми, новенькими денежными пачками. С мульёном!

Хороший такой ящичек, струганый! А пачки в нем — и вовсе любо-дорого посмотреть!..

Так размечтался, что не заметил, как этого Барабанова уже и след простыл…

Хотя нет — вон мелькнула треугольная башка как раз при входе в тот самый проулок. Шустро торопился гуттаперчевый за смертью за своей…

Он же, Федька, — со всех ног к домишке тому деревянному, только с другой стороны. И ну колотить кулаками в дверь, ну орать:

— Дяденька Цыган, дядечка Цыган, откройте, дядечка Цыган!

Дрожал, конечно: Цыган — гроза всей Сухаревки; помня, однако, что нынче он не какой-то Федуло, а Викентий-второй, кое-как перемог свой страх.

Цыган наконец открыл, рожа заспанная, от самого перегаром разило за версту, потому был злой как черт и со зла, известно, на все способный.

— Ты чего, мазурик? Жить, что ли, наскучило?

И маруха его, Стрелка, голос подает:

— Кого там принесло? Поспать не дадут, черти! Дай ему, Ванечка, по макитре, чтоб не очухался!

— Простите мазурика, дядечка Цыган! — заторопился Федька, покуда вправду по макитре не получил. — Там, за домом, какой-то шнырь люк открывает. Думаю — надо бы вам по-быстрому сообчить.

Цыган хоть и был после попойки, но башка, видно, еще кое-как работала, мигом все сообразил.

— Шнырь — один? — спросил.

— Да один-одинешенек! Хилый такой! С башкой треугольной!

— И давно он там шустрит?

— Да вот только что люк открывал, гад. Я, как увидел, сразу к вам!

Маруха, видно, в окно выглянула — тоже из комнаты подтвердила:

— Ой, Вань, а он уже влез!.. Точно, треугольный! Вот же урод!

— Щас поглядим, с какой он башкой будет, покойник… — прохрипел Цыган. С этими словами оттолкнул Федьку, вышел и завернул за угол дома.

А Федька — назад, на Сухаревку. О Барабанове уже можно было и не думать: лишнее. Уж Цыган-то о нем позаботится. К лету, глядишь, отыщут. Может, тогда и узнают по гуттаперчевой голове…

Викентий Иванович, когда Федька ему обо всем рассказал, сначала похвалил, сказал:

— Действия вполне зрелого мастера. — Такой похвалы от своего названого отца он еще не слышал.

А на другой день спросил:

— Сколько ты классов-то окончил, оголец?

От этого вопроса Викентий-второй при своих трех классах снова почувствовал себя Федулой. С тех пор, как родители померли с голодухи, не до учебы было. Главная наука была — еще одну зиму перезимовать.

Но Викентий Иванович сказал:

— Вот что, завтра же подашь заявление в вечернюю школу. И чтобы там у меня без халтуры! Чтобы за год по два класса одолевал, в нашем деле безграмотные не нужны.

Ясное дело, он, Федька-Викентий, поступил в точности как было велено. Особенно подогревали эти слова «в нашем деле».

Значит, Викентий Иванович держал его уже целиком за своего!

А теми своими действиями на Сухаревке гордился в особенности. Правда, Треугольный выжил все-таки, говорят — недоработал, значит, Цыган. Его потом свои же, из НКВД, из того люка вытащили полуживого, только он, слава богу, уже не помнил ничего.

И замочили его потом тоже свои — машиной переехали[9]. Ладно, все равно был не жилец при этих своих умениях…

Правда, Викентий Иванович рассказывал, что имелся у НКВД еще некий Афанасий Хведорук, тоже находка Глеба Бокия, — тот раз в сто превосходит этого Треугольного по своим способностям; интересно, смог бы тогдашний Федуло и его перехитрить? И вообще — посмотреть бы в деле на этого самого Афанасия!

Но того прячут особо тщательно, едва ли их дороги когда-нибудь пересекутся, — так он думал, когда впервые услышал об этом Афанасии.

А теперь мог предположить, что когда-нибудь да и пересекутся их пути-дороги. Потому как случайно узнал, что и на Васильцева тот Афанасий тоже, оказывается, подрабатывает.

Что ж, поглядим, кто кого!

Но как ему хотелось, чтобы Васильцев знал, как спас его тогда какой-то неведомый ему Федуло с Сухаревки!

Да что толку? Дела прошлые. Другие теперь времена, и другие, совсем другие к нему подходы нужны.

Что ж, будут ему и другие…

Утром Катя отправилась искать другие каналы для добычи новых документов, а Юрий, заперев окна на все шпингалеты и еще раз строго-настрого приказав Полине сидеть тише воды, отправился по следу. В кармане лежало имевшееся у него еще со времен Тайного Суда удостоверение на имя капитана государственной безопасности Блинова.

В двух автопарках, обслуживавших бригады пескоструйщиков, его клятвенно заверили, что ни одна машина с подъемником не пропадала ни на минуту. Серьезность удостоверения была достаточным залогом того, что ему не врут.

Зато в третьем автопарке начальник повел себя как-то неуверенно, и Васильцев сразу же на него насел — произошло-де в Москве уже три крупных ограбления с использованием такой вот пескоструйной машины с подъемником, так что, если он, начальник автопарка, не хочет, чтобы его заподозрили как соучастника…

Тот прикинул все плюсы и минусы своего молчания и наконец выдавил:

— Да Колька Шурыгин баловал вчера…

Васильцев пожестче взял его в оборот и в конце концов выяснил: молодой водитель автопарка, некто Колька Шурыгин, вчера утром выехал на машине с подъемником, не захватив с собой бригаду, а вернулся лишь после шести вечера, причем как он вернулся живым, черт его знает — пьян был настолько, что на ногах не держался и внятных слов не произносил. Машина, однако, целехонькая стояла у ворот автопарка — подвез, видно, кто-нибудь его, сукиного сына.

Но больше, как пообещал начальник, ноги этого Шурыгина тут, в автопарке, не будет, кроме как при подписании обходного листа… И в общежитии доживает последний денек, потому как он, начальник автопарка, уже дал коменданту соответствующее распоряжение…

В медицинской карте комиссара Палисадникова Юрий вычитал вот что. Комиссару со временем грозила полная слепота — глаза этого альбиноса не переносили ультрафиолета.

В сущности, любое стекло почти не пропускает ультрафиолет, но даже те крохи его, которые все-таки проходили через обычные очки, были для этого комиссара совершенно губительны. Вот почему до поры он носил только затемненные очки, не предусмотренные уставом (приходилось каждый год особое разрешение испрашивать), пока откуда-то он не узнал, что в Америке начали выпуск особых очков, стекла которых не пропускают ультрафиолетовые лучи вовсе.

Для него такие очки дорогого стоили, даже от очередного ордена отказался, если взамен ему купят за валюту вот такие вот очки.

Комиссар в своем ведомстве находился на особом счету, и в виде исключения для него это сделали: через посольство в Вашингтоне приобрели для комиссара заветные очки, которые он с тех пор и носил не снимая.

И еще одну привычку комиссара узнал Юрий (благо, от бдительных чекистов ни одна деталь не ускользает, и все немедленно подшивается к личному делу). С некоторых пор комиссару не нравилось его надувшееся пивное пузцо, поэтому по утрам он делал обязательную физзарядку — каждый день минут по сорок бегал трусцой по Сокольническому парку, вблизи которого жил.

Теперь, сведя вместе эти детали — очки и утренние пробежки, Юрий был уверен, что комиссар наконец получит то, чего заслуживал…

Старик Вяземский, вернувшись с балета «Красный мак» с несравненной Екатериной Гельцер в главной роли, уселся писать аналитическую записку:

После исчезновения с Сухаревки Васильцева (будучи членом Тайного Суда, тот переехал на более комфортабельную квартиру в центре города) исчез оттуда и мазурик Федька-Федуло: некого ему было теперь подстраховывать, следя из-за своего котла.

Другие мазурики вернее всего решили, что помер Федуло. Вряд ли долго сокрушались…

Да он и вправду помер, Федька-Федуло — в ухо надуло, не было такого больше на земле. А был теперь чистенько одетый Викентий Викентиевич Непомнящий, проживающий в четырехкомнатной квартире на Мясницкой, сходства с тем Федькой-Федулой почти не имеющий. Этот Викентий Непомнящий трудился с утра до вечера, силясь постичь школьные премудрости, не доставшиеся ему в бытность тем самым чумазым Федькой-Федулой. В особенности налегал на математику. Трудная была наука!

Теперь даже того очкастого Васильцева зауважал больше, чем прежде. Надо же! Настоящий математик! По собственному желанию эту математику превзошел! С головой, стало быть, мужик.

Викентий Иванович учил другому, многому — и как одному, без оружия отбиться от шестерых, и как от слежки уходить, и как самому осуществлять слежку. Ученик платил за то учителю апостольским терпением и за год осилил то, что иному и за пять лет не превозмочь.

Уже несколько дней от Викентия-младшего не было никаких вестей, а Васильцев, признаться, этих вестей ждал, причем ждал с нетерпением. Какое бы новое состязание этот наглец ни навязал, все равно это означало, что Полина еще жива.

Он сам искал ее — но пока безрезультатно. Когда он возвращался с поисков, Катя не задавала лишних вопросов — и так по его виду все было ясно.

Сам удивлялся, насколько оба они за несколько дней привязались к этой девочке.

Когда вечером выходил из метро, вдруг почувствовал, что в этой давке кто-то запустил руку к нему в карман. Васильцев дернулся ухватить за руку воришку, но ничьей руки не поймал.

Кошелек был на месте, а кроме кошелька, в кармане появился какой-то листок бумаги.

Огляделся — рядом никого подозрительного.

Юрий достал листок, уже ожидая увидеть на нем знакомый почерк палачонка.

Однако вместо этого увидел текст, составленный из букв, вырезанных из газеты.

Этот текст гласил, что в Москву прибыл международный убийца по кличке Люцифер, в задачу которого входит устранение оставшихся членов Тайного Суда.

Подпись была: Ангел.

Когда вернулся домой, Катя по его лицу поняла — что-то произошло. Спросила:

— Что-то новое от этого дьявола?

— Да нет, скорее от ангела, — сказал Юрий, показывая ей листок.

— От того самого?

— Вероятно, — кивнул он, проходя в комнату. — Я, правда, его не видел, но не думаю, что вокруг нас роится целый сонм ангелов.

Прочтя послание, Катя проговорила:

— Да, это серьезно. Кстати, я тоже знаю, что Люцифер уже в Москве. — И призналась: — Мне страшно…

Это было совсем не похоже на нее. Ему казалось, что в мире нет человека более бесстрашного, чем она. Юрий прижал Катю к себе:

— Не бойся, малыш. Не забывай — у нас есть свой собственный ангел-хранитель, не всем так везет… А про Люцифера ты от кого узнала?

— От кого?.. Ну, если ты от ангела, то я, стало быть, — от дьявола. Вот, полчаса назад подсунули под дверь. — С этими словами она протянула ему записку.

Васильцев прочел:

На следующий день Юрий в форме официанта стоял в ресторанном зале гостиницы «Будапешт», что на Петровке, и тщательно протирал бокалы на одном из угловых столиков. Зал был закрыт на спецобслуживание — через несколько минут здесь должны были кормить обедом иностранцев. Накануне полковник Головчухин позаботился, чтобы на нового официанта тут не очень-то обращали внимание.

Среди этих иностранцев, по расчетам Юрия, должен был быть и Люцифер. Вычислить его помог тройной агент Эдуард Сидорович, давший сведения обо всех иностранцах, за последнюю неделю прибывших в СССР. Слава богу, не больно много иностранцев пересекало границы отгородившейся от мира Родины; таких из списка Эдуарда Сидоровича было всего-то двенадцать человек.

Четверых шахматистов Юрий сразу же отсек: все они давно и хорошо знали друг друга, а Люцифер всегда работал только в одиночку, а все, кто знал его в лицо, быстро отправлялись в мир иной.

Еще один, португальский коммунист, прибыл по делам Коминтерна для встречи лично с товарищем Димитровым. Конечно, Люцифер мог смастерить себе любую биографию, но, как решил Юрий, с Коминтерном все-таки едва ли стал бы связываться — и хлопотно, и опасно.

А вот это погорячее! Делегация куроводов из разных стран, числом семь человек, прибыла с целью перенять самый передовой в мире опыт нашего отечественного куроводства. Никто из этих куроводов, судя по всему, прежде друг друга не знал в лицо, так что лучшей компании для Люцифера и не придумать.

Если Люцифер один из них, то теперь предстояло вычислить, кто именно, и у Юрия имелся на сей счет некоторый план.

Обнаружить Люцифера было дело непростое. В лицо его никто не знал. Впрочем, и сам Люцифер уже, наверно, не помнил своего лица — все время менял внешность, даже, говорят, пластические операции делал.

План же Васильцева был такой. Во все, что вскоре должно было быть подано куроводам, даже в минералку, Вьюн сегодня утром подсыпал совсем немножечко мышьяка. Отравить человека такой дозой невозможно, разве что вызвать небольшое расстройство желудка. Но Люцифер распознает мышьяк моментально, у него — Юрий давно про это слышал — есть какой-то особый перстень, который сразу изменит цвет вблизи даже крохотных крупиц яда, поэтому уж он-то, Люцифер, не притронется ни к чему.

Наконец куроводы появились, и их начали рассаживать за большим столом. Васильцев приглядывался к ним из своего угла: который же из них?..

Нет, покамест, конечно, не распознать.

К холодным закускам не притронулись аж пятеро из семерых. Много!..

Вот француз и немец выпили немного пива — стало быть, их можно исключить. Итого осталось трое. Увы, тоже многовато.

После подачи горячих блюд таких, не притронувшихся, осталось лишь двое — худощавый пожилой итальянец и толстая, тоже немолодая, нарумяненная венгерка.

Выходит, итальянец…

Впрочем, и венгерку сбрасывать со счетов нельзя, с Люцифера станется и в женщину обрядиться. Двое — это тоже было несколько многовато, но уже относительно терпимо.

Да и скорее всего это итальянец: венгерка-то может не есть оттого, что соблюдает какую-нибудь особую диету, уж больно толста, а у итальянца с фигурой вроде все в норме.

Проверить, однако, необходимо было обоих, и сделать это надо по-быстрому, пока они еще сидят за столом.

Нынче от того же Головчухина он получил список, в котором значилось, кто из куроводов какой номер занимает. Дежурные на двух этажах, где разместились куроводы, в течение ближайших сорока минут будут отсутствовать — тоже Головчухина работа; как он того добился пускай так и останется его маленьким секретом.

Васильцев сначала поднялся на четвертый этаж, где проживал итальянец, проскользнул по коридору и универсальной отмычкой (подарок Вьюна) быстро открыл нужную дверь.

Из паспорта, оставленного в номере, Юрий узнал, что данный господин, являясь гражданином Италии, носит совсем не итальянскую фамилию Рубинштейн и имя Моше. Лежавшая на столе книга Талмуда и куча хасидских религиозных журналов свидетельствовали о том, что более правоверного иудея, чем сей господин Рубинштейн, нелегко сыскать. Васильцев тщательно осмотрел все его вещи, но никакого намека на то, что данный куровод как-либо причастен к Тайному Суду, не обнаружил.

Впрочем…

Впрочем, и Люцифер едва ли оставил бы какую-нибудь зацепку. И все же религиозная принадлежность Рубинштейна частично снимала с него подозрения. Васильцев вспомнил, что на столе стояли бутылки с можайским молоком. Какой же правоверный иудей притронется к пище, если на одном столе соседствует мясное и молочное?

Теперь вероятность того, что сей куровод и есть Люцифер, сильно уменьшалась.

Что это было, дьявольская хитрость Люцифера или изъян в хорошо продуманной Васильцевым цепи? Ах, если бы не ваши религиозные пристрастия, господин Рубинштейн, лежать бы вам через некоторое время мертвым на московском асфальте.

Ладно, есть, впрочем, еще и венгерская куроводка…

Спустя пару минут Юрий был уже в ее номере.

Тут густо пахло дамской парфюмерией, в шкафу висели дамские платья, и на полках лежали многочисленные лифчики и прочие дамские аксессуары. Обложки всех журналов были украшены исключительно фотографиями кур.

Оружия Васильцев не искал — не станет Люцифер оружие в номере оставлять. Да оно ему и без надобности. Юрий знал от Кати, что Люцифер предпочитает убивать безо всякого оружия — вилкой, гвоздем, да хоть даже пальцем, наконец. Выучку имел фантастическую!

Ну-ка, а это что? Пара резиновых накладок. Это уже что-то!

Судя по форме и размерам, такие накладки можно вставить в лифчик, чтобы сойти за женщину… Все-таки — Люцифер?

Не факт. Иная женщина может просто пожелать увеличить свои формы при помощи накладок, если Бог обделил собственными.

Нет, надо искать еще.

Один-единственный предмет мог указать на то, что это действительно Люцифер, и уж он-то, сей предмет, в таком случае спрятан как следует.

В чемоданах Юрий не стал искать — слишком было бы просто. Он хорошенько огляделся. Где бы спрятал этот предмет на месте Люцифера он сам?

Да, пожалуй, здесь. Большая коробка с духами, не распакованная, в такую горничные заглядывать не станут.

Ну-ка…

А ведь целлофан явно вскрывали, а потом клеем заклеивали. Вот и тюбик с клеем рядышком лежит. Васильцев тоже осторожно вскрыл целлофан…

Точно! Вот она! Миниатюрная электробритва!

Значит — Люцифер?..

Однако, уже обжегшись на Рубинштейне, Юрий принял дополнительные меры — открыл бритву и заглянул в нее. Вдруг это всамделишная венгерская куроводка, а бритву возит для того, чтобы, скажем, брить себе ноги, и так этого стесняется, что прячет бритву от посторонних глаз? Глупый аргумент, но проверить надо все, иначе может погибнуть невинный…

А вот и нет! Там была жесткая черная мужская щетина, которую ни с чем не спутаешь!

Сошлось!

Васильцев быстро упаковал бритву, заклеил все, как было, и спешно покинул номер.

Спустя несколько минут он, никем не замеченный, вышел из гостиницы (про потайной выход знал от Головчухина), сел в троллейбус, отъехал по Петровке на пару остановок и там встретился с Катей, ожидавшей его. Ждать у гостиницы было опасно: могла примелькаться. Все московские гостиницы, как он знал, находились под бдительным оком НКВД.

Объяснять ей долго не пришлось, схватила все с лету. Венгерскую куроводку он ей обрисовал. С этого момента главное дело было уже за Катей.

У нее имелась при себе духовая трубка и иголки, пропитанные ядом кураре. Метров на тридцать Катя стреляла из этой трубки без промаха.

До выхода делегации куроводов, отправлявшейся на Сельскохозяйственную выставку, оставалось минут десять, нужно было уже возвращаться.

Катя встала рядом с выходом из гостиницы, и укрылась за афишной тумбой. Юрий знал: трубку она выхватит в самый последний миг и потом так же мгновенно спрячет, на все уйдет пара секунд, никто ничего не успеет заметить.

Вот и делегация куроводов начала выходить.

Первым вышел господин Рубинштейн. Знал бы он, жертвой какой непоправимой ошибки едва не стал, если бы не его приверженность заветам веры своих предков. Бог спас — тут иначе и не скажешь.

Вот француз вышел… Немец… Двухметрового роста куровод из Австралии…

И вот наконец!..

Толстая «венгерка» выходила в гордом одиночестве. Юрий видел, как у Кати рука полезла в карман за трубкой. Сейчас все произойдет. Он успел подумать: большой сюрприз ожидает нынче санитаров одного из столичных моргов, когда разденут труп куроводки…

…Но что это?!

Несколько шагов не доходя до тумбы, за которой пряталась Катя, пышная куроводка вдруг как-то неестественно оступилась…

Боже, да какой там «оступилась», когда лежит неподвижно, а из головы фонтаном бьет кровь!..

Стреляли из гостиницы — это Юрий машинально определил по направлению падения тела. А выстрела никто не слышал, потому что винтовка, видимо, была с глушителем.

Но — кто, кто?!

Да ясно же кто!

Ай да палачонок!..

Он почувствовал себя так же беспомощно, как однажды в детстве, когда его, купавшегося в речке, вдруг неодолимо закрутило в омуте.

Юрий встряхнулся. Оставаться на месте больше было нельзя: через минуту-другую здесь будет полно милиции. Он ухватил за руку Катю, тоже ничего не понимавшую, и запихнул в подъехавший троллейбус, сам влез следом за ней.

Все было как во сне, в каком-то глупом, бессмысленном сне.

Мозг уже устал от непостижимой логики этого сна и из последних сил тужился уговорить себя: «Невозможно! Этого не может быть! Это всего лишь сон!»

Да, этого не могло быть! Но именно такова оказалась действительность: Викентий покончил с Люцифером, то есть он уже считал себя окончательно выбывшим из Тайного Суда. Убить главного палача! Теперь ему нет пути обратно, да и вообще нет жизни на этом свете.

Это теперь единило его и с Катей, и с ним, Васильцевым. Им всем не простят, и кара будет беспощадной, а если смогут скрыться, то их будут преследовать до самого конца.

Было чувство беззащитности, но в то же время и чувство тайной радости: они окончательно освободились и пока что живы. Ну а уж сколько времени продлится это «пока что», поглядим.

Наверно, все-таки в душе Юрий до сих пор причислял себя к Тайному Суду. Но теперь с этим было покончено. За это он сейчас испытывал даже нечто наподобие благодарности по отношению к Викентию.

Впрочем, и радость, и чувство благодарности — все это тут же упорхнуло, едва он снова вспомнил про Полину.

Что с ней? Жива ли еще? Ведь состязание с сыном палача он сегодня проиграл. Но если все-таки жива — он непременно вызволит ее…

Вот только уверенность в этом была слабее, чем прежде: слишком ловким и опасным был противник.

Когда они с Катей вошли в квартиру, Юрия уже почти не удивила записка, лежавшая на полу. Он знал, кто ее автор.

Поднял, прочел:

Почти сразу же после ухода вора Васильцеву позвонила Пчелка. По некоторой развязности тона Юрий понял, что бандерша, хоть и не сильно, но все же несколько навеселе:

— Ах, Юрочка, что бы ты, интересно, делал без своей Пчелочки, миленький?!

— Что, есть новости? — довольно сухо спросил он.

— А я стала бы звонить просто так, потрепаться? — ответила она вопросом на вопрос. — Больше мне трепаться, что ли, не с кем?.. Нет, я могу и на завтра отложить, если ты сейчас не в духе.

— Давай выкладывай! — потребовал Васильцев.

Но Пчелка из привычного кокетства заупрямилась:

— Грубо разговариваешь, Юрочка. Не душевный ты какой-то нынче. Я ему ласково, а он сразу — «выкладывай»!.. Вот и накажу тебя за недушевность твою. Небось не терпится узнать, что за новости, — а ты, Юрочка, теперь у меня потерпи. Вот приедешь, уважишь Пчелочку, бутылку хорошего ликерчика привезешь — тогда и получишь свой сюрпризик.

Ах, сыт был уже сегодня Васильцев всякими сюрпризами! И сейчас он сердцем чувствовал недоброе.

— Прошу тебя, будь осторожна, — попросил он.

— Ты же меня знаешь — я всегда осторожная, особенно с мужским полом, — игриво отозвалась Пчелка, — потому, наверно, и жива пока еще.

Это ее «пока еще» сейчас особенно не понравилось Васильцеву. Видела бы она полчаса назад полковника Головчухина — может, и разговаривала бы по-иному.

— Слышишь, ради бога, будь предельно осторожна! — почти с мольбой повторил он.

— Так ты едешь или нет? — не слушая его, отозвалась Пчелка. — Что-то мне кажется, ты, Юрочка, не особо торопишься. Ну, твое дело, смотри…

— Будь осторожна! — повторил Васильцев. — Ты где сейчас?

— Сижу у себя, пасьянсик раскладываю на одного знойного брюнета.

— Вот и сиди. Дверь обязательно запри, и все окна тоже. Засов на двери есть?

— Есть… Но ты какой-то сегодня, Юрочка…

— На засов тоже задвинь! — перебил ее Васильцев. — И до моего приезда никому — ясно? никому! — не открывай! — Больше не слушая ее, он положил трубку.

— Что там случилось? — спросила Катя.

— Пока еще ничего, — проговорил он. И снова это нечаянно брошенное «пока еще» не понравилось ему.

Катя решительно шагнула к двери:

— Я с тобой.

Юрий кивнул. Вообще-то при разговоре с Пчелкой Катя была лишней — бандерша женщин не особо жаловала и при них не разговаривала о серьезных вещах, да и Катя могла отбиться хоть от десятерых, так что, по всему, лучше ей было остаться дома. Но Головчухин тоже был не ребенок — а вон как оно… Нет, пусть лучше Катя будет с ним!

Выйдя из дома, они поймали такси, и Юрий, назвав адрес, приказал таксисту:

— Гони! Плачу двойной счетчик.

— Что, куда-то опаздываете, товарищ?

Юрий кивнул и про себя подумал: «Только вот не опоздать бы!..»

Благо, была ночь — машина мчалась по Москве на предельной скорости. Только по дороге он вспомнил, что не захватил для Пчелки ее любимый ликер «Бенедиктин» — глядишь, она из-за этого снова раскапризничается.

«Если доживет», — непроизвольно подумал он и сказал таксисту:

— Можно еще быстрее?

Пчелка жила на окраине Москвы, в роскошной двухэтажной вилле в престижном дачном поселке. В действительности эта вилла была борделем для самых высокопоставленных клиентов. Дорога, которая обычно занимала не менее полутора часов, при такой езде не отняла и сорока минут. Однако чем ближе была ее вилла, тем отчетливее Юрий чувствовал недоброе.

Без звонка они с Катей вошли в дом. Входная дверь виллы была почему-то не заперта, что не на шутку настораживало. И охранники не встречали на пороге. «Не успел…» — обреченно подумал Васильцев, быстро проходя через просторный холл.

Со второго этажа раздавались звуки ругани и увесистых шлепков. Они бросились туда и застали сцену, которая при других обстоятельствах могла бы показаться даже забавной. В гостиной стояли навытяжку два мордоворота-охранника, а сухонькая старушка, восьмидесятилетняя мать Пчелки, изо всех сил лупцевала их по откормленным щекам и, захлебываясь слезами, приговаривала:

— Не уберегли!.. Крошку мою не уберегли!.. Красавицу мою!.. Мало вам платили, гады?.. Мало себе рожи отъели, засранцы, на ее харчах?.. А вы не уберегли, не уберегли, говнюки!.. — При каждом слове она отвешивала по хорошей пощечине. Пощечины следовали с такой частотой и звучали так хлестко, что казалось, здесь полощут белье.

Когда старушка немного выдохлась и на миг перестала их лупцевать, один из охранников, с белыми, как у альбиноса, волосами, проныл жалостно:

— Так ить у самой двери стояли, не отходя, вот ей-ей…

— А из комнаты она ж сама нас выгнала, — вставил другой, чернявый. — И на засов заперлась… Кто ж знал?..

Старушенция после этих его слов обрела новые силы и стала хлестать по их бульдожьим рожам с удвоенной частотой.

— Кто знал?.. Кто знал?.. Вам за что, дармоедам, деньги плотят? Чтоб знать?.. Вам плотят — чтоб охранять!.. А вы — не уберегли!.. Перерезать вас, как боровов!..

Все было Васильцеву ясно: Пчелки уже нет в живых. Оставалось лишь узнать, как это было проделано. Подойдя сзади, он спросил:

— Где она?

Старушенция обернулась и при виде Васильцева, разрыдавшись, повисла у него на шее, запричитала:

— Убили крошку мою, красавицу мою!.. Звери!.. А эти дармоеды… Не уберегли… Говнюки эти!..

Она было собралась возобновить мордобой, но Васильцев придержал ее и гаркнул на охранников:

— Почему входная дверь открыта?!

— Так это ж — потом, — проговорил белобрысый.

— Потом открыли — когда искать выбежали, — подтвердил чернявый. — Ну, того, кто убил…

Блондин добавил:

— Во дворе никаких следов…

— Следов им нет! Следопыты …ные!.. — основательно отвесив ему, вставила старуха.

Юрий поспешил упредить новую серию оплеух — не столько было жалко этих охранников, сколько времени.

— Где она? — спросил он.

— Там… — Старушенция повела его в коридор, выходивший из гостиной.

Охранники с лицами, ставшими от побоев совершенно красными, вжав головы в плечи, уныло побрели следом.

Сразу же в коридоре Васильцев увидел, что дверь в одну из комнат выломана и болтается на одной петле. Под дверью валялся выбитый из гнезд засов.

— Вот здесь… — буркнул чернявый.

— Главное — никаких же звуков не было… — жалобно добавил белобрысый. — Видите, изнутри на засов было заперто. А мы вот тут стояли… Она, как вам позвонила, так сразу нас с Вальком выгнала и заперлась там…

Значит, Пчелка все-таки вняла его, Васильцева, совету и приняла какие-то меры предосторожности.

Юрий вошел в просторную, хорошо обставленную в стиле ампир спальню и там увидел…

Пчелка лежала на полу. Один глаз она прикрывала рукой. А между пальцев у нее торчала вязальная спица, примерно такая же, как та, которой немного ранее убили Головчухина.

Никаких следов борьбы Васильцев в комнате не узрел. Смерть явно произошла практически мгновенно, Пчелка лишь успела напоследок дернуть руку к этой спице.

Васильцев огляделся. Оба окна оказались заперты. И дверь, по словам этих оболтусов-охранников, была заложена засовом. Пчелка находилась в закрытой комнате и, судя по разложенным на столе перед трюмо картам, в ожидании его, Юрия, спокойно себе раскладывала солитер на неведомого знойного брюнета.

Как же это могло произойти?.. Не дать не взять, нечистая сила какая-то!..

— Что сделали!.. Что сделали с красавицей моей!.. — причитала старуха. — А вы!.. Дармоеды, засранцы!.. — Опять сзади послышались звуки смачных оплеух.

Теперь Васильцев не обращал на это внимания, он думал о своем. Что Пчелка собиралась ему нынче сообщить? Что именно — уже не узнает никто, однако скорее всего — что-то связанное с Полиной. Наверно, Пчелкины «ночные бабочки» все-таки где-то обнаружили ее след. Да, скорее всего именно так. За что она, Пчелка, и поплатилась жизнью.

Но все же — как это могло произойти? Как убийце удалось войти незамеченным и потом, снова же незамеченным, выскользнуть отсюда?

Катя думала о том же.

— Убийство в запертой комнате, классика для любителей детективного жанра и математиков, — заметила она. — Как у Гастона ле Ру[16]. Либо тут не обошлось без нечистой силы, либо произошло что-то такое, что мы с тобой за пять минут все равно не распутаем. Гастону ле Ру потребовалось написать целый роман, чтобы объяснить, как такое могло произойти. Пойдем-ка лучше отсюда.

Васильцев покачал головой. В нечистую силу он не верил и желал распутать этот клубок, чтобы хоть так уравняться в сообразительности со своим противником. Он не слыл большим знатоком детективных романов, но математиком когда-то работал, а математики не бывают бывшими. Бывший математик — это такая же глупость, как «бывший доберман-пинчер».

Да, пространство замкнутое. Но пространство — вполне наше, человеческое, не гильбертово[17], а мы, поди, и с гильбертовыми когда-то справлялись… И механика явно обычная, не квантовая.

Итак…

Пчелка сидела вот здесь, за столиком, и спокойно себе раскладывала пасьянс. Но вдруг что-то ее оторвало от этого занятия. Столик у одной стены спальни, а Пчелка лежит у другой. Что могло заставить ее подойти туда?

— Что вон там? — спросил он, указывая на стену, увешанную ковром, возле которой лежала покойница.

Старуха прервала свое занятие — отвешивание пощечин — и, всхлипнув, отозвалась:

— Там?.. Там гостевая…

Васильцев вышел и попытался открыть соседнюю дверь. Она, однако, была заперта.

— Откройте, — приказал он стражникам.

Чернявый поспешил выполнить приказание.

Взору Васильцева предстала вторая спальня, тоже превосходно обставленная, с таким же, как в Пчелкиной комнате, ковром на стене. Однако здесь окно было открыто настежь. Юрий спросил:

— Вы давно сюда заглядывали?

Охранник-блондин удивился:

— А чего заглядывать, когда там никого? Уже две недели никто не гостевал.

— Окно и раньше было открыто?

Тот почесал в затылке.

— Да вроде бы… Нет, не помню…

— Не помнит он, не помнит он ни хрена! — вновь накинулась на него старуха. — Только жрать он помнит да девок щупать помнит! — и поскольку белобрысый предусмотрительно чуть отодвинулся, принялась отвешивать пощечины теперь уже одному только чернявому, зато обеими руками.

— Не помню, ей-богу, не помню!.. — жалобно ныл тот. — Неделю сюда не заходил…

Между тем Васильцеву кое-что уже стало ясно. В эту комнату младший Викентий запросто мог влезть — вон, кстати, по тому дереву — и так же, никем не замеченный, вылезти отсюда. Зная Пчелкино любопытство, он мог догадаться, что ей частенько бывало интересно, чем занимаются ее гости, когда ночуют в этой спальне (хотя, в сущности, оно и так было ясно — чем).

Значит, в стене должно быть какое-нибудь смотровое отверстие. В таком случае надо поискать на этом ковре.

Он безошибочно ткнул пальцем в место, где узор ковра был особенно густым, и палец ушел в пустоту. Точно! Здесь была сквозная дырка в стене!

Катя поняла его без слов и кивнула.

Напоследок оставалось только понять, что же привлекло Пчелкино внимание, заставив ее оторваться от своего пасьянса…

Ну конечно! Вон осколки хрустальной вазы на полу! Значит, было так. Пчелка услышала в спальне по соседству звон разбитой вазы и, желая выяснить, что там такое происходит, прильнула к отверстию в стене.

Теперь уже никто не узнает, успела она увидеть лицо своего убийцы или тычок спицы сразу оборвал ее жизнь. Да и имело ли это теперь какое-нибудь значение?

Старуха оказалась достаточно смышленая — проследив за пальцем Юрия, ушедшим в дыру, а затем тоже увидев осколки вазы, быстро догадалась обо всем.

— Тут у них вазы колотят — а они и не шелохаются! — взвизгнула она и на этот раз врезала чернявому кулаком в зубы. — Расстрелять вас мало, долбо…бов!

— Так дверь-то — вон, а мы стояли вон там… — утирая кровь, заныл брюнет.

— Вон там они стояли, вон там! — Старушенция снова заехала ему кулаком, теперь уже в глаз. — Тут у них вазы бьют — а они «вон там»!.. Красавица моя, девочка моя на том свете, а они «вон там», козлы!.. — Белесый неосмотрительно приблизился, и она захлестала по щекам обоих.

Это было уже малоинтересно. Васильцев не стал больше отрывать старуху от ее дела, которым она была так увлечена, и вместе с Катей вышел из дома. Во дворе при свете зажигалки он тщательно осмотрел пятачок взрыхленной земли вокруг дерева — только здесь был шанс обнаружить хоть какие-нибудь следы.

Конечно, палачонок был осторожен, однако через минуту один след Юрию найти все-таки удалось. Другие следы тот явно зарыхлил, вон и палочка валяется, а этого следа, видимо, не заметил в темноте. Рельеф подошвы мало интересовал Васильцева, все равно не с чем сравнивать, главное было — размер и глубина.

Размер обуви был совсем невелик, а сам след вдавлен неглубоко. Ну да, все правильно. Викентий был чрезвычайно худ, так что казался почти невесомым.

Больше не заходя в дом — признаться, ему уже здорово надоели звуки оплеух и старухин визг, — Юрий вывел Катю на дорогу, они снова поймали такси и уже не так спеша, как на пути сюда, поехали прочь от проклятой Пчелкиной виллы.

Он взглянул на часы. Было половина двенадцатого ночи. Эти кошмарные сутки еще не кончились, а он уже успел потерять двоих из своей столь небольшой армии.

Почти половину!

Что там произойдет за оставшиеся полчаса?..

Мало уже рассчитывая на остатки своей армии, он попросил таксиста остановить машину.

Юрий написал небольшое послание, потом велел ехать и свернуть к Парку культуры. Увидев там одиноко стоявшего слепца с табличкой на шее: «РЕМОНТИРУЕМ ШВЕЙНЫЕ МАШИНКИ ВСЕХ МАРОК», сунул ему в карман свое письмо.

— Им? — с ужасом спросила Катя.

Васильцев лишь кивнул.

Больше Катя вопросов не задавала, все поняла.

То, на что он решился, было настолько страшным, что тут меркли любые слова.

Когда приехали домой, в почтовом ящике виднелся конверт. Юрий вытащил его и по отвратительному запаху, исходящему от конверта, сразу понял, от кого это послание.

Да, быстро же они постарались!

Дома он вскрыл конверт и достал листок в косую линейку. Судя по тому, как он был грязен и чем пах, его вырвали из найденной на помойке ученической тетрадки для первого класса.

Он прочел:

«А надо их просто убить…»

Почти всю ночь Юрий не спал, думал о том, как им живыми выкарабкаться из этой абсолютно безнадежной ситуации, но при малейшем анализе все эти планы тут же становились по-детски несерьезными. Странно, что под утро его все-таки сморило сном. Сон был тревожный, с какими-то мерзкими и страшными видениями.

Из сна вырвали именно эти слова: «А их надо просто убить…» — и Юрий, проснувшись еще не до конца, не понимал — то ли он сам их произнес, то ли их принесли первые солнечные лучи, просочившиеся в окно сквозь шторы.

И сразу стало так легко на душе! Убить! Ну конечно же, убить! Как все, действительно, просто!..

Но, оказывается, эти слова произнесла Катя.

— Да, нам надо их убить, — повторила она — то ли для него, то ли сама с собой рассуждая вслух.

Мозг наконец пробудился окончательно, и вместе с этим снова придавила тяжелым саваном безнадежность.

Катя тронула его за плечо:

— Я думала, ты уже не спишь. Слышишь, что я говорю? Просто их надо убить.

— Да, проще некуда! — скептически произнес он. — По-твоему, это так просто?

— А они что, бессмертные? — ответила она вопросом на вопрос.

Юрий промолчал. Бессмертными они, конечно, не были, эти подземные монархи, гибель тех, которые предшествовали нынешним, он однажды даже наблюдал воочию. И убили их вовсе не какие-нибудь чудо-богатыри, а обычные люди.

Она была права: их надо просто убить. Сейчас, когда рядом лежала его Катя, полная решимости, как всегда бесстрашная, все прежние сомнения куда-то вмиг улетучились и на душе вдруг стало совсем легко.

Боже, как он ее все-таки любил!.. Он прижал ее к себе и проговорил:

— Как же я жил-то без тебя, милая!

— Подожди, сейчас не время, — она отстранилась. — Встреча с ними уже сегодня, ты забыл? Надо готовиться… Ты не спрашиваешь, как мы это сделаем.

— И как? — спросил Юрий. — Имей в виду, нас там тщательно обыщут.

— А вот так! — Она вскочила с кровати и, даже не накинув халатика, выпорхнула в другую комнату. Вернулась через минуту с двумя дорогими паркеровскими авторучками в руках. — Вот этими штуками и убьем.

Юрий не смог сдержать улыбки.

— Перо в глаз всадишь? — спросил он.

— Зря улыбаешься. Во-первых, твой вариант тоже осуществим: если ты помнишь, у одного из них глаз на животе, дотянуться не так уж трудно.

— Да нам не дадут к ним даже приблизиться, — возразил он.

— Ты меня не дослушал… А во-вторых, это и не потребуется. Вот, посмотри…

Она разобрала одну авторучку, и из нее вывалился мелкокалиберный патрон.

— Это мне в Лондоне дали на всякий случай. Стреляет, правда, не бесшумно, зато с сильным боем. К сожалению, не сможем сейчас опробовать, у меня осталось всего три патрона. Два я дам тебе, а мне и одного достаточно, я из этой штуки никогда не промахивалась. Главное — ты уж постарайся хотя бы с двух выстрелов один раз попасть.

— Ладно, как-нибудь постараюсь… — проговорил Юрий, осматривая странное оружие.

Да, возможно, с двух-то выстрелов он хоть один раз попадет… Ну а дальше что? Их обоих тут же изрубят в куски, нашинкуют, как ту самую капустку, — монархи всегда предстают в окружении своей многочисленной челяди.

Видимо, по его лицу Катя догадалась, о чем он сейчас думает.

— Будем надеяться, что нас оставят в живых, — чуть улыбнулась она.

— Будем надеяться, — кивнул Юрий. А что еще оставалось, кроме как надеяться?

— Не слышу бодрости! — подмигнула Катя. — А надежда, кстати, вовсе не пустая. Ты вспомни: когда убили прежних монархов, новые претенденты были только счастливы. Думаешь, за это время других претендентов не появилось? Думаю, ты их даже знаешь!

Да, Юрий знал. Это те двое, что вывозили их в прошлый раз из тех подземных нор. Вполне подходящие претенденты: у одного тоже глаз на пузе — видимо, следствие каких-то внутридинастических мутаций, — у другого, как и положено, большой горб на спине.

— Да они будут просто счастливы! — воскликнула Катя. — Они нас на руках вынесут! И Полю вернут — на черта она им?! И, надеюсь, камешки нам простят — наша услуга будет дороже любых драгоценностей!

И так она убежденно это говорила, что Юрий и сам уже почти не сомневался: пройдет! Поцеловав ее, он скинул ноги с кровати.

— Ты куда? — спросила она.

— Ты, девочка, забыла главное, — усмехнулся он. — За капусткой на Центральный рынок.

Проходя через гостиную, увидел Афанасия, он так и дрых, одетый, на диване. Кот Прохор сидел рядом с ним, и казалось, что выслушивал какие-то наставления от своего недавнего недруга.

Или друга уже? Кто поймет психологию их, котов?

Выйдя из дому, Васильцев был настолько захвачен новыми, радужными мыслями, что даже не заметил двух «хвостов» в штатском.

«Полтора кила капустки? Ужо будут вам ваши полтора кила капустки!» — впервые за сутки по-настоящему весело думал он.

Другой человек вовсе не спал всю эту ночь.

Викентий лежал на веранде пустующей дачи, на подстеленной плащ-палатке, и думал о том, что должно будет произойти на следующий день.

Вообще-то на этой даче имелась вполне приличная спальня с двумя кроватями, но Викентий за все время ни разу туда даже не зашел — и вовсе не из-за того, что не хотел огорчать хозяев дачи, на них ему было глубоко наплевать; просто ему, в самом деле, было решительно все равно, где и как спать. Жизненным удобствам он не придавал никакого значения — чай, когдатошнему Федьке-Федуле и не в таких условиях приходилось порой кантоваться.

Рядом лежали два мешочка с драгоценными камнями, целое состояние, обеспеченная богатая жизнь, если умело этим распорядиться.

Но и богатая жизнь Викентия никак не прельщала. Может так случиться, что после совершенного им завтра и вовсе не будет у него никакой жизни. Но это ничуть не пугало его, разве что несколько огорчало: в таком случае он не выполнит свой план — возрождение Тайного Суда, только настоящего, справедливого, не такого, какой существовал прежде.

Что ж, значит — не судьба. Недорассчитал, значит, своих силенок Федька-Федуло, слабаком оказался! Ну а значит — туда ему, Федуле, и дорога.

Но все равно он сделает это — замочит тех гадов, которые когда-то убили Викентия Ивановича!

Их убьет он, Викентий-второй, накануне замочивший самого Люцифера, а это вам не хухры-мухры. И пристрелит их из того маузера, что остался от Викентия Ивановича, — так оно будет и символично, и вообще правильно!

Правда, самых главных гадов уже давно замочили, года полтора назад, остались только их наследнички, но и наследнички у них наверняка такие же упыри, и, стало быть, жизни тоже не заслуживают.

Он развязал один мешочек и оглядел камешки. Да, красотища! И ведь достались-то как легко! А нынче сделают свое дело — и так же легко уйдут невесть куда. Но это не вызывало у Викентия ни малейшего сожаления. Главное было — то дело, для которого они предназначены.

Вот с девчонкой что потом делать? Этого он пока для себя никак не решил.

Если нынче все выгорит — что, тоже ее потом замочить?

Настоящий палач Тайного Суда только так бы, конечно, и поступил. Уж больно много она теперь знает, и про него, и про Тайный Суд. Зачем ей рассказал в ту блажную минуту? Мальчишка, дурак! Уж Викентий-то Иванович, поди, ни за что бы так не поступил.

Да, надо с ней как-то решать! Настоящему палачу Тайного Суда такие «знайки» не нужны.

Но он вспомнил ее лицо — и понял, что просто не сможет это сделать. Может, оттого, что прав был этот очкастый Юрий Васильцев, и не дорос еще он, Викентий, до звания палача?..

Впрочем, эту беспокойную мысль он оставил на время. Вернее всего, вообще ничего такого не придется решать. Вряд ли он выйдет из нынешней передряги живым, а покойникам ничего такого решать не требуется.

Однако в этом случае и с Васильцевым не удастся снова встретиться, и Тайный Суд возродить — вот это вот по-настоящему жалко! Столько сил было положено…

Ну а если нынче все-таки выгорит?..

«Вот тогда и будем думать», — сказал он себе, поднимаясь со своей плащ-палатки, потому что в окно уже проник утренний свет.

И был еще один человек, тоже всю ночь продумавший о завтрашнем дне. Сколько всего еще предстоит в этот день! Справится ли?

Справится, обязан справиться! На то он и Невидимка, чтобы справиться со всем, что задумано…

Народному комиссару

Государственной безопасности СССР

(Сов. секретно, в 1 экз.)

…………………………………..

…и потому считаю своим долгом высказать Вам свои подозрения.

Как Вам известно, с тех пор, как я занял должность комиссара 3-го ранга Палисадникова, который, ослепнув, застрелился, и старшего майора Недопашного (насмерть загрызенного собственным псом), вверенный мне подотдел понес новые потери (о случаях самовозгорания и прямого попадания шаровой молнии Вы, конечно, уже знаете).

Если просуммировать все, то объяснить происшедшее лишь случайными совпадениями не кажется мне разумным. Тут прослеживается определенный почерк, и почерк этот удивительным образом совпадает с методами, которым обучали «невидимок», к подготовке которых я когда-то был причастен. И вот сейчас мне кажется…

«Кажется ему!.. Кажется — так креститься надо!» — в сердцах подумал читавший это донесение народный комиссар.

Проект с «невидимками» был не его, наркома, детищем, еще покойный Вячеслав Рудольфович Менжинский начал его готовить, и готовил в строжайшей тайне. Даже Самому нарком не стал докладывать, когда узнал о проекте: тот больно подозрителен, мог воспринять неправильно — что-де готовят этих «невидимок», на все способных, чтобы и до него, до Самого, когда-нибудь однажды добрались.

Закрыли проект с полгода назад. Собственно, он, нарком, и закрыл — уж слишком непредсказуемыми в своих действиях оказались подчас эти самые «невидимки».

Ну, самих «невидимок», понятно, ликвидировали, но один, гад, по некоторым сведениям, все-таки сбежал. А Сам вполне может посчитать, что отпустили того «невидимку» по его душу, с него, с Самого, станется. Глядишь, решит еще, что подкрадывается к нему сейчас какой-нибудь эдакий неуловимый «невидимка».

Страсть как не любил Сам тех, кто подкрадывается к нему втихую…

Был случай такой, можно сказать, даже забавный. Там, на Ближней даче в Кунцеве, один сержантик из внутренней охраны пошил себе тапочки, на свои кровные пошил, чтобы не тревожить покой вождя грохотом сапог. А тот ему: «Чего это ты подкрадываешься, как убийца?»

Больше того сержантика, понятное дело, не видели. А вся охрана теперь громыхала сапогами, как на плацу.

И еще было… Прибыл один хрен из закордона, нелегал, такой же хват, как этот Рамзай. И с таким же сообщением: мол, скорая война с немцем предстоит.

Он, нарком, решил было убрать этого хвата сразу же, в момент пересечения им границы, но тот ушлым оказался, ото всех, гад, ловко ушел, добрался до Москвы ему одному ведомыми путями и даже пробился на прием лично к Самому.

Вошел в кабинет, а Сам вроде как бы дремлет. Ну, тот к нему — на цыпочках, чтобы не разбудить…

И ведь всему этих орлов учили, а вот не объяснили, что вождь никогда не спит на своем посту, только может глаза прикрыть, но все слышит, все примечает.

Почуял, что к нему кто-то на цыпочках приближается, — да и влепил ему пулю прямо в лобешник, так что наркому потом не пришлось делать работу за вождя[18].

Да, стрелял Коба[19] метко, этого не отнимешь. У самого Камо обучался, когда вместе банк в Тифлисе грабили[20], а потом еще и отточил умение, когда грабил торговые корабли в батумском порту[21].

А ты, …, не подкрадывайся!

Ну ладно, в тапочках или на цыпочках; а тут — нате вам! — настоящий «невидимка». Ох как не обрадуется вождь такому известию!

И не только из-за этой докладной было плохое настроение у народного комиссара. Еще на столе лежала копия донесения от Рамзая, посланного тем из Токио и перехваченного людьми наркома в ГРУ. В том донесении дурень Рамзай тоже пугал близким нападением немцев.

Какое, на хрен, нападение?! У немчуры и танков с гулькин нос, и Пакт о ненападении у нас с ними, между прочим, имеется.

Эх, жаль, к его, наркома, мнению своевременно не прислушались, не вызвали этого …ного Рамзая в свое время в Москву. Скажем, для вручения ордена. Ну а там уже…

Нет, жив еще!..

Коба его донесению, конечно, не поверит, но расстроится. Он всегда расстраивается от чужой дурости. И на него, на наркома, посмотрит с укоризной: мол, чего ж ты?

А что он, что он?! Он ли не предлагал?!

Мелькнула еще одна мысль. Так, мыслишка. А что, если по своим каналам заложить этого Рамзая, к чертовой матери, япошкам! Больно много крови всем портит. Пускай сами косоглазые его и шлепнут[22].

Теперь этот, с «невидимками»…

Записку нарком дочитывать не стал, только взглянул на подпись: «И. о. нач. 5-го подотдела старший майор госбезопасности Рудаков», — и потянулся к телефонной трубке.

По внутреннему телефону.

— Рудаков слушает!

— Не Рудаков ты, а на другую букву должен начинаться!

— Товарищ народный комиссар?.. Но я — не понимаю…

— Ты что это, Чудаков (скажем так, для мягкости), что ж это ты, старший майор Чудаков, вытворяешь, а? Про Невидимку — и открытым текстом!

— Каким же открытым, товарищ народный комиссар?! Как положено — с грифом «Сов. секретно»…

— От кого «секретно»?!

— Как же! Служебная переписка… Я не понимаю…

— Боюсь, когда поймешь — уже поздно будет. Чтобы больше про невидимок ни слова, понял, Чудаков?

— Есть, товарищ народный комиссар!.. А как насчет?..

— Все, некогда мне тут с тобой, Рудаков-Чудаков, рассусоливать. Разговор окончен!

«И кого же мне на подотдел ставить после этого кандидата в покойнички? — положив трубку, подумал народный комиссар. — Ох, дурак же, дурак!..»

Из многотиражки

«На страже безопасности социалистической Родины»

…и как всегда исподтишка, затравленный враг нанес новый удар…

…вместе с нашим товарищем погиб и его водитель, старший сержант…

…Светлая память о нашем товарище, старшем майоре государственной безопасности П. В. Рудакове навсегда…

«Будет вам нынче полтора кила капустки!» — думал Васильцев, подходя к слепцу с табличкой на груди. К лжеслепцу, разумеется: Юрий видел глаз, зорко смотрящий на него сквозь прореху в куртке из того места, где у всех людей расположен пуп.

Все было, как и тогда, в первый раз. Лжеслепец свистнул в два пальца, и сразу подкатила та самая рухлядь на колесах, с фанерками вместо выбитых боковых окон. За прошедшие два года этот катафалк еще более обветшал, одна дверца совсем перекосилась, багажник вообще отвалился, и вместо него было приделано нечто наподобие кузова.

И водитель был прежний, все тот же горбун, но теперь, надеясь, что нынче все пройдет, как задумано, он, Васильцев, уже смотрел на этот горб по-другому. Нынче вполне могла произойти смена монархов, и можно было догадаться, кто их сменит, так что в этом горбе он видел что-то даже по-королевски величественное.

Снова, как и тогда, лжеслепец сел в машину на приставное сиденье, снова завязал Юрию и Кате глаза.

На этот раз машина колесила по Москве еще дольше, чем тогда, но он, Юрий, знал, что конечная точка маршрута будет та же самая.

Наконец остановились. Повязки с них сняли, хотя могли бы и не снимать — вокруг все равно была непроглядная тьма. Юрий и Катя на ощупь выбрались из машины, и кто-то — кажется, горбун — сразу начал их обыскивать. Достав авторучку у Юрия из внутреннего кармана, спросил:

— Пясатель?

— Журналист, — зачем-то соврал Васильцев.

— Хорош врать! — был ответ. — А то мы не знаем, кто ты есть, Васильцев, на самом деле! Что-то я, кстати, камешков на вас двоих не обнаруживаю.

— Не тебе предназначены — вот потому и не обнаруживаешь, — буркнул Юрий.

— Как знать, как знать, кому предназначены, — отозвался горбун. Из этого можно было сделать вывод, что они с Катей не ошиблись — кое-кто тут явно ожидает скорого государственного переворота. — И все же — камни-то где?

— Когда будет надо, появятся, уж будь уверен.

— Ну смотри, Васильцев, смотри. Если соврал — знаешь небось, что с вами будет?

— Знаю, — кивнул Юрий и положил авторучку на место.

…И тут вспыхнул свет, настолько ослепительный, что Васильцев на какое-то время потерял зрение. Да, электричества здесь не жалели — вероятно, втихаря подключились к сети метрополитена.

Наконец, несколько притерпевшись к этому свету, Юрий огляделся и увидел, что с прошлого раза здесь все переменилось — видимо, в соответствии со вкусами новых владык. Посреди огромной залы находился большущий бассейн, и в нем плескались в чем мать родила какие-то наяды весьма неприглядного вида.

Двойной трон монархов, Луки и Фомы, короля нищих и императора помоек, располагался по другую от Юрия сторону бассейна, только одеты монархи на сей раз были в римские тоги, и на головах у них сидели лавровые венки. Рядом стояла челядь, видимо, из числа самых приближенных, тоже одетая в тоги. Все это выглядело по-римски величественно. Однако, приглядевшись, Юрий отметил, что вода в бассейне грязно-желтоватая — ее, наверно, спустили из труб центрального отопления; что наяды престарелые и вислогрудые; что тоги приближенных сотворены из асбеста, которым утепляют те же трубы; в общем, вся эта роскошь была весьма второсортная. И только сами монархи были одеты в настоящие шелка — не иначе как их подданным удалось спереть для этого шторы из какого-то дорогого ресторана.

Император, глядя на Васильцева из-под тоги глазом, расположенным на животе, произнес:

— Nous vous accueillons à nouveau dans leurs possessions[23].

Юрий вспомнил, что здешним монархам полагалось говорить на языках всех народов, имеющих помойки и нищих, то есть, стало быть, на всех существующих и когда-либо существовавших языках. Правда, во французском император был явно слабоват, но — noblesse oblige[24].

— Курмалы обала́, — добавил горбатый король то ли на этрусском, то ли на шумерском, то ли вообще на какой-то придуманной ими тарабарщине.

— Ну а капустка где? — спросил император.

Юрий показал авоську. Она пошла по рукам, пока не достигла трона.

— С Центрального рынка? — строго спросил король.

— С Центрального. Полтора кила.

— Что ж, хорошо, хорошо…

Монархи стали поочередно засовывать руки в банку с капустой и с наслаждением чавкать. Челядь с завистью взирала на них.

Наконец они слегка насытились. Император поставил банку уже только с половиной «полутора кил» между собой и королем и сказал по-русски:

— Да, капустка хороша, это ты, Васильцев, молодец. Ну а теперь к делу! Не буду спрашивать, что вас привело сюда, потому как сами знаем. Однако я не вижу неких вещиц, кои вы должны были сюда принести для обмена на интересующий вас товар.

— А где товар? — в свою очередь спросил Юрий.

— Что ж, это разговор делового человека, — согласился император.

— Шеш анабеш, — подтвердил король.

Дальше они стали о чем-то торговаться с Катей на английском. Юрий слабовато знал этот язык, да и мысли его были сейчас заняты другим.

Бассейн, отделявший его от монархов, был очень широк; попадет ли он из этой авторучки с такого расстояния? Катя не промахнется, в этом Юрий был уверен; а вот он?..

Обязан попасть! Иначе…

О том, что будет «иначе», не хотелось даже и думать.

— Але це виходить за всякі рамки, — вдруг взвизгнул император. — Ми так не домовлялися![25]

— However, this is our pre-condition[26], — твердо парировала Катя, и они снова перешли на английский.

Первой должна была выстрелить Катя, а Юрий — сразу же вслед за ней, но она почему-то медлила, видимо, еще не достигла с монархами каких-то договоренностей.

Сзади кто-то тронул его за плечо и тихо произнес:

— Рад вас приветствовать, Васильцев.

Юрий обернулся и увидел своего старого знакомца, командира здешней гвардии, карлика со странным именем Вонмиглас. Позади выстроилась вся его гвардия.

На сей раз обмундирование у них было римское — мечи-гладиусы в ножнах, кожаные доспехи, деревянные щиты с медными набалдашниками. Все они, по какой-то странной здешней традиции, тоже были карликами и в обязательном порядке евнухами, как и сам Вонмиглас.

Но Юрий знал, что, кроме того, этот самый Вонмиглас, только под другим именем, служит еще и в НКВД, и даже до немалых чинов уже дослужился. Карликом, предположим, он был от рождения; а вот был ли он прежде кастратом или же мужественно пошел на эту операцию по долгу службы, оставалось только гадать.

— Тоже рад видеть вас, — кивнул ему Юрий. И неожиданно решился спросить: — Зачем вам это, Вонмиглас?

— Что? — не понял тот.

— Ну, служба эта. Я имею в виду — вот здесь.

— Таково задание, — сухо ответил тот. Потом, вдруг помягчев, добавил очень по-человечески: — Да и привык я тут, как-то оно тут даже поспокойнее, чем там. И пенсия двойная никому еще не мешала.

Значит, служба там, наверху, была, по его мнению, еще грязней, чем здесь, у этих упырей-монархов. Видимо, тамошние упыри все же покруче.

Впрочем, сейчас было не до него. Юрий, напрягшись, силился понять, в чем состоит суть спора между Катей и монархами. Наконец общий смысл понемногу стал до него доходить.

Поля сейчас находилась где-то в другом месте, монархи обещали, что подвезут ее тотчас, едва только увидят камешки. Катя же заверяла их, что камни тоже должны поднести — но не раньше того, как она увидит Полину.

Вот почему не стреляла: пока здесь не будет Полины, этого, конечно, нельзя было делать.

— Но вы же, надеюсь, не думаете, что мы станем вас обманывать! — воскликнул император, на что Катя ответила вполне по-базарному:

— Не держите нас тут за фраеров! — чем вызвала явное уважение к своей персоне со стороны стоявших возле трона «сенаторов».

— Но кто же принесет камни? Кто еще знает сюда дорогу? — спросил ее король.

Ответ Кати был прост, как московский рынок:

— Кому надо, тот и знает, — пожала она плечами, заставив монархов переглянуться.

Тут вдруг по рядам гвардии карликов пробежал какой-то ропот, затем один из них крикнул:

— Поймали! Лазутчика поймали!

Другие гвардейцы вволокли в зал какого-то мальчишку, связанного по рукам и ногам. И вдруг Юрий понял: да это же Викентий-младший, тот самый палачонок Викентий, который уже столько раз переигрывал его. Как он сюда проник? И попался так глупо!

— А камни при нем были? — спросил король.

— Были! Вот они! — ответил карлик и показал оба мешочка. — Но вот что было еще! — с этими словами он показал всем здоровенный маузер.

«Мальчишка! Дурак!» — про себя обругал Юрий Викентия. Да, глупость была неслыханная — принести сюда камни. Теперь Полю могут не вернуть или потребуют за нее еще что-нибудь. Эти монархи — обычные уголовники, а у уголовников только так и бывает.

Впрочем, что-то тут явно не складывалось. Не мог этот мальчишка так изощренно преследовать их с Катей и ни разу не проколоться, было видно, что не те у него мозги.

— Что ж, за камешки тебе, конечно, наше мерси, — ухмыльнулся император. — Ну-ка, подай сюда, — обратился он к гвардейцу.

Мешочки так же, как «полтора кила капустки», прошли по рукам, пока не очутились у трона.

Монархи несколько минут наслаждались, с благоговением перебирая камни руками. Затем император обратился к Викентию:

— Камушки ты принес, вроде даже ни одного не прикарманил, это ты, мальчик, молодец. Но в то же время ты и нехороший мальчик! Зачем ты заявился сюда с оружием? Признайся, хотел нас убить?.. Кстати, — обратился к страже, — как он сумел сюда пробраться?

— Мы его в кузове лимузина нашли, — выступил вперед один из стражников. — Должно быть, запрыгнул в кузов на ходу.

— Все эти багажники!.. — капризно надулся король. — Я когда еще хотел сменить лимузин! Почему мы, наши величества, должны ездить в этом драндулете?

— Так ведь традиция, — боязливо произнес один из «сенаторов».

— Удавить вас всех за такие традиции! — так же капризно отозвался король. — Традиция у них!.. Не традиция, а срамота! Вон к чему чуть не привело.

«Сенаторы» потупились.

Но этот мальчишка был действительно в чем-то молодец.

— Я вам камни принес, — сказал он недрогнувшим голосом, — теперь отдавайте девчонку.

С минуту монархи переговаривались между собой на каком-то мертвом языке, затем император с издевательской улыбкой произнес:

— Да, камни ты принес, и условие должно быть выполнено. То есть должно было бы! Если бы не эта твоя пистолетина. Но теперь ты, милок, сильно проштрафился, и в виде штрафа с тебя — еще пара таких же мешочков, тогда и забирай на здоровье свою девчонку, нам она не очень-то и нужна.

— Ынышик набузук! На фиг не нужна! — подтвердил король.

— Суки! Волчары поганые! — крикнул мальчишка, как какая-нибудь сухаревская шпана. — Отдайте девчонку! Был же договор!

— А насчет этого… — король потряс в воздухе маузером, — насчет этого у нас тоже был договор?

Крыть парню было решительно нечем.

Юрию уже стало ясно, что Полину они теперь ни за что не отдадут, да и их жизнь, и его, и Кати, и этого мальчишки, теперь не стоит ломаного гроша, а потому надо было немедленно стрелять, лишь тогда события могут обернуться по-другому.

— Кроме того, — ухмыльнулся король, — ты еще и осмелился на оскорбительные по отношению к нам слова, так что…

Монархи опять стали переговариваться на своей тарабарщине.

— Нет, нет, — подытожил император, — мы сейчас говорили не о девчонке, с ней все ясно. Ты ее не получишь, да она тебе и не нужна: зачем покойнику какая-то девчонка? Ведь ты уже понял, что твоей жизни, да и их жизням тоже (он кивнул на Катю и Юрия как на малосущественные предметы) подошел конец. Мы лишь обсуждали, каким он будет, этот конец. И пришли к выводу, что в назидание другим конец этот будет страшным…

Краем глаза Юрий увидел, что Катя опустила руку в карман, где у нее лежала авторучка. Он тоже изготовился выхватить свое оружие. Теперь он ждал лишь сигнала. Перед выстрелом Катя должна была подать сигнал.

— Да, да, страшным, — продолжал император. — Даже говорить неприятно, какой она будет, твоя смерть! Потому что никому, никогда и в голову не должно прийти…

«Сенаторы» согласно закивали головами.

— Не боюсь я вас, сучары! — перебил его Викентий. — Все равно вас всех когда-нибудь…

Ну, Катя! Ну же! Подай сигнал! Скажи!..

И она сказала…

— Разговор, милостивые государи, подошел к концу…

Это и был тот самый условный знак!..

Но почему, почему она не стреляет?! И голос у нее какой-то не такой…

Ладно, он, Юрий, выстрелит первым. Прямо в глаз этот ненавистный, ухмыляющийся из пуза!..

Однако — что это? Почему рука словно вата, почему не слушается?.. И почему Катя медленно оседает на пол? И почему все заволакивает какой-то дымкой?..

Падая, Юрий сквозь муть в глазах видел, как летят со своих тронов прямо в бассейн король с императором, как сыплются туда же вслед за ними «сенаторы». И наяды больше не плескались в бассейне — их там уже не было, должно быть, все пошли ко дну.

«Что, что это?!» — еще раз успел подумать он, прежде чем провалился в небытие.

— Ты как?..

Юрий открыл глаза. Это была Катя.

Глаза еще заволакивала муть, но говорить он мог.

— Все нормально… — проговорил он. Потом спросил: — Что это было?

— Кто-то пустил газ. Не смертельный, усыпляющий. Я первой почувствовала, поэтому вколола себе… У меня там, в авторучке, с другой стороны шприц, в нем такая ампула — она против всех подобных прелестей, тоже в Лондоне снабдили. Я уже собиралась выстрелить, но вдруг почувствовала, что не сумею, и сразу все поняла. Поэтому, прежде чем выстрелить, сделала себе укол. Но он не сразу действует, поэтому выстрелить так и не смогла. Зато видишь, я все-таки первой встала. Тебя я тоже уколола, так что только мы с тобой здесь в сознании.

Муть уже уходила из глаз. Юрий огляделся. Вокруг бассейна лежали вповалку люди. Гвардии карликов каким-то образом удалось и улечься строем. «Сенаторы», те, которые не упали в бассейн, распластались на его краю. Но все были, кажется, живы.

Явно иная судьба постигла тех, кто свалился в бассейн. У короля перевесил горб, и из воды торчали только ноги. Император лежал на воде лицом вниз. Сквозь грязную воду можно было разглядеть на дне нескольких наяд и «сенаторов».

Но те, кого не постигла такая участь, уже начали пошевеливаться, в том числе и Викентий. Хоть он и был крепко связан по рукам и ногам, но Юрий помнил, чего тот иногда стоил, поэтому спросил у Кати:

— А нельзя ли сделать так, чтобы этот паренек поспал подольше?

— Легко! — кивнула она. — Но для этого твоя авторучка нужна, там шприц со снотворным.

Юрий протянул ей свою авторучку, и она быстро сделала Викентию укол в руку. Заверила:

— Теперь еще часов десять проспит как цуцик.

Остальные стали понемногу подыматься, иные уже стояли на ватных ногах, во взорах было полное недоумение.

— А это вы здорово проделали! — раздался вдруг бодрый голос сзади.

Юрий обернулся. У входа в зал стояли подвозившие их сюда на драндулете горбун и лжеслепец.

— А я и не сомневался, что Васильцев что-нибудь эдакое выкинет, — с усмешкой кивнул горбун. — Голова!

— Да, голова! — подтвердил лжеслепец. Его глаз, на миг проглянув сквозь прореху, весело подмигнул. — Главное — как чисто сработано! Не то что когда прошлых короля с императором завалили. Отравили ядом: некрасиво. Что народ станет говорить? А тут — сами утопились, несчастный случай, и к нам никаких подозрений.

Юрий ничего не понимал, однако предпочел промолчать.

— Вообще они, старички, уже всех достали Римом своим! — пожаловался горбун. — Силов уже никаких! Рим, понимаешь, им подавай! В наше-то время!

— Да, достали, — согласился лжеслепец. Он кивнул на бассейн: — Болото вон себе соорудили, в нем кикиморы голые барахтаются, одна срамота. А от болота от ихнего только вонь и комарье… Ладно, — обратился он к своему напарнику, — пора уже и нам… Только без всяких этих Римов.

— Ну их, эти Римы, на фиг, — кивнул горбун. — Болото велим засыпать, гвардию переоденем, кикимор новых наберем. Другое дело — трон. Трон оставим.

Говоря это, он стал снимать с себя грязную хламиду, и под ней оказался вполне узнаваемый полувоенный френч. На ногах были сапоги.

«Ему бы еще усы… и горб как-нибудь вправить, — так и вообще вылитый нынешний вождь», — подумал Васильцев.

Лжеслепец тоже скинул свое рванье, и под ним оказался короткий пиджачок с жилеткой, в которой было аккуратно проделано отверстие для глаза. Шею украшал галстук в горошек, на голову он успел надеть кепку, тоже весьма узнаваемую. И вдруг прокартавил:

— В общем, вег’ной дог’огой идем, товаг’ищи!

Этой «верной дорогой» они прошагали к трону и одновременно уселись на нем.

— О! — обрадовался лжеслепец, или кто он теперь? — И капустка, смотри, осталась!

Вместе они минут пять уплетали капустку; тем временем и «сенаторы» уже потянулись к трону. Скоро и они снимут эти тоги, подумал Васильцев, впервые приглядевшись к их лицам. Вон тот, с козлиной бородкой весьма смахивал на товарища Калинина, а тот, полный, с маленькими усиками, — ну чем не товарищ Жданов?

— Ну, что надо сказать? — спросил их горбатый.

И недружно грянуло:

— Le Roi est mort, vive le Roi! Le Empereur est mort, vive le Empereur![27]

Потом еще и еще раз, все более уверенными и радостными голосами.

Смена власти свершилась! И — боже! — как этот мир, которого не должно было быть, походил на тот, другой, наземный, такой же, в сущности, почти нереальный и такой же жестокий!

Император произнес короткую тронную речь.

— За нами будущее! — провозгласил он.

Толпа загудела одобрительно, но он оборвал этот гул мановением руки и продолжил:

— А почему за нами будущее? — И сам же ответил на свой вопрос: — Потому что, хотя они там богатые (он указал куда-то на потолок, видимо, имея в виду весь наземный мир), но мы — духовные!

Васильцев вспомнил тот, другой мир, где совсем еще недавно от голода процветало людоедство, так что считать его слишком богатым едва ли приходилось. Впрочем, смотря с чем сравнивать. Большинство здешних обитателей жило, возможно, и похуже. С жиру не станут люди поклоняться помойкам, как идолам.

— Да, мы бедные — но мы духовные! — подтвердил второй вождь.

— Бедные — но духовные!.. — едва не прослезился «товарищ Калинин».

— Бедные — но духовные! — с жаром воскликнул «товарищ Жданов».

Дальше уже вся толпа кричала, постепенно входя в раж: «Бедные, но духовные! Бедные, но духовные! Ыш анабузык беш!..»

Вот когда Васильцев понял смысл этих загадочных слов, слышанных им здесь прежде. Он тогда думал, что это какой-то боевой клич…

Впрочем, это и был такой боевой клич: «Бедные — но духовные!» Вот и там, в стране, ощетинившейся танками против остального мира, возможно, в этот самый момент люди выкрикивают на каком-нибудь своем собрании ту же самую мантру: «Бедные — но духовные! Ыш анабузык беш!»

А может, где-то внизу, под этим полом, существует какой-то третий мир, а под ним — четвертый, и везде раздается тот же крик: «Бедные — но духовные! Бедные — но духовные! Бедные — но духовные!..»

Наконец новый император жестом оборвал этот шквал неистовства.

— Однако лимузин — сменить! — приказал он.

Со сменой монархов стремительно менялись и традиции.

— Надоел, пг’аво, — грассируя, согласился новый король. — Хоть мы бедны и духовны, но все же как-то стыдно, батеньки.

«Сенаторы» (или кем они там числились нынче) дружно закивали.

— А с этой машиной как быть? — решился спросить Вонмиглас.

— А ну его к чег’ту, этот дг’андулет! — прокартавил второй вождь. — И неожиданно предложил: — Вот этим отдадим (он кивнул в сторону Кати и Васильцева), пусть на нем отсюда и уматывают, а то уже, пг’изнаться, надоели!

— Мне тоже надоели, — сказал его напарник, — пускай и вправду уматывают.

Значит, отпускали. Да еще с таким царским подарком! Это было странно и вызывало у Юрия всякие подозрения.

— А поскольку, — проговорил второй вождь, — они все же оказали нам немалую услугу…

— Аг’хиважную! — уточнил его напарник по трону.

«Неужели?! — думал Васильцев. — Какую-нибудь подлость еще, конечно, придумают, непременно придумают, уж такова их подлая природа; но пока…»

— И камни у вас, как было договорено, — твердым голосом сказал он. — Теперь за вами — «товар».

— «Товар»… Да, «товар»!.. — задумался император. Он обратился к королю: — Нам нужен этот «товар»?

— На фиг он нам не нужен! — совсем не по-королевски отозвался тот. — Пускай забирают и катят себе… — В глазах его вдруг появился знакомый Васильцеву по фотографиям прищур. — Если, конечно, куда-нибудь докатят, — с хитринкой (тоже вполне классической) добавил он.

Значит, какая-то подлость действительно готовилась.

Но пока все выходило гладко. Вонмиглас подал знак двум своим подчиненным, те поспешно выбежали из залы и через пару минут вернулись, волоча какой-то мешок, имевший очертания человеческого тела.

Юрий перехватил у них мешок, надорвал его, и увидел лицо Полины. Она была жива, просто сейчас спала.

— Почему она еще спит? — шепотом спросил он у Кати.

— Наверно, была там, откуда шел газ, — тоже шепотом ответила Катя, — и ей досталось больше, чем другим.

— Что ж, как видите, мы слово держим, — важно сказал король. — Не возражаете, если ваш «товар» положат в кузов?

Юрий не возражал, и гвардейцы вынесли Полину из тронной залы.

— А с этим как? — кивнув в сторону Викентия, спросил у императора тот, что напоминал товарища Калинина.

— Может, распять? — предложил «товарищ Жданов».

— «Распять, распять»… — буркнул император. — Все не отвыкнете от своего Рима!

— У нас, батенька, теперь не г’аспинают, — король назидательно поднял палец. — Другие нынче времена! У нас, батенька, тепег’ь г’асстреливают.

«Сенаторы» дружно зааплодировали.

— Я сам, — предложил один из них, в пенсне, слегка похожий на товарища Берия, и взялся за маузер Викентия.

Сколько хлопот доставил Васильцеву этот парень, но смерти ему он сейчас не желал, да и Катя тоже.

— Он сюда больше не явится, — заявила она, — зачем вам его убивать? Отдайте его нам.

— И то правда — зачем? (Та же хитринка промелькнула в глазах короля.) Пускай себе поживет. Иное дело — долго ли?

«Сенаторы» заулыбались, из чего Юрий заключил, что и Викентию, и всем им, по какой-то дьявольской задумке монархов, жить все равно было предначертано недолго. Но это случится потом, да и то еще надо побарахтаться.

— Этого — тоже в кузов, — приказал король, и гвардейцы подхватили и понесли спящего Викентия. — Теперь — насчет вас… — обратился монарх к Кате и Юрию. — Ступайте отсюда и езжайте себе… Если доедете…

«Сенаторы» едва не расхохотались в ответ на веселую, судя по всему, шутку своего вождя.

Юрий и Катя в сопровождении гвардейцев двинулись к выходу.

— Вы отсюда не выберетесь, — услышал Васильцев шепот Вонмигласа. — Из этого лабиринта еще никто сам не выбирался. Но все же попытайтесь. Я вам, ей-богу, желаю удачи.

— Спасибо тебе, Вонмиглас, — кивнул Васильцев.

Теперь дьявольская задумка монархов была ясна. Но и просить о снисхождении он ни за что не стал бы.

Гвардейцы вывели их из залы и подвели к знакомой колымаге. Юрий заглянул в багажник. Спящие Викентий и Полина действительно лежали там.

Катя села за руль.

— Счастливого пути, — бросил один из гвардейцев.

Остальные гвардейцы прыснули со смеху. Всем им было ясно, сколь счастливым будет этот путь.

Минуты через две езды Катя сказала:

— Бензин почти на нуле. И фары садятся.

Да, пешком, не зная дороги из лабиринта, связующего два мира, которых не может быть, одинаково нелепых: наружный и его пародийный подземный дубликат. Значит, им суждено умереть где-то посредине между этими мирами.

Но пока машина еще двигалась, только вот куда? Каждая дорога имела по нескольку ответвлений, Катя сворачивала наугад, и спустя минут десять, увидев оставленную Васильцевым отметку на стене, они поняли, что сделали полный круг. Что ж, надо все начинать заново, хотя уже почти вслепую: фары горели едва-едва, высвечивая мечущихся по подземелью здоровенных крыс…

Вскоре они выехали на утренний свет. Значит, они провели в подземелье весь вечер и всю ночь. Здесь Прохор впрыгнул в машину, улегся к Кате на колени и заснул. Теперь он имел на это полное право.

На полпути к дому Юрий попросил остановить машину — он вспомнил, что в доме нет печеночной колбасы. Оставить Прохора без нее было бы нечестно. Не заслуживал этого кот, спасший им жизнь.

Бензин совсем закончился, когда колымага аккурат подъехала к их подъезду. Совпадение или снова какая-то проделка Афанасия? Трудно сказать. С недавних пор Юрий уже не так уверенно мог давать всему материалистические объяснения.

Оставалось внести на четвертый этаж все еще спящих Полину и Викентия. Для этой цели Васильцев решил использовать двух этих сержантов — пускай хоть таким образом заплатят за проезд. Те выполнили это безропотно.

На благодарность Юрия Ухов отозвался:

— Да вы что, товарищ инженер! Мы же вам — Христом Богом!

— Христом Богом, — хоть и борясь с собой, но все же повторил-таки за ним Сундуков.

Глаза у обоих были иными, не такими, как прежде. И по лестнице они спускались походкой, которой не было у них ранее. Это была походка свободных людей. Хоть и придавленных жизнью, но все же свободных, как большинство людей, живущих вокруг.

Прохор, едва войдя в гостиную, сразу впрыгнул на грудь спящего Афанасия и вопреки всем кошачьим привычкам лизнул его в щеку.

— Кыся… — открыв глаза, погладил его Афанасий. — Ну як, задание Родины выполнив?

Кот гордо приосанился, что означало, должно быть: «Выполнив!»

Юрий спросил:

— Это ты кота надоумил нам помочь?

— А што его надоумлять? — спросил в свою очередь Афанасий. — Животина сама знает.

— Мы скоро отсюда уберемся, — предупредил Юрий. — Может, поедешь с нами? — Хотя куда ехать — этого он, Юрий, еще и сам не знал. Впрочем, портвейн «Бело-розовый», надо полагать, везде добыть можно.

— Нэ! — твердо отозвался Афанасий. — Звиняйте, товарищ Юрий Андреич, но — нэ! Страху я с вами натерпевся; старый я вже такие страхи пытать. Я лучше — к себе, у больничку, там сестры добрые, усегда «Било-розовый» принесут, если с ими по-хорошему.

— А если не принесут? — улыбнулся Юрий.

— Принесут, — уверил Афанасий. — Мы им «петушиное слово» скажем — як миленькие принесут.

«Знаем мы твое петушиное слово, — подумал Юрий. — По твоему петушиному даже вон — коты…»

Афанасий вдруг взмолился:

— Товарищ Юрий Андреич, а котика вы бы мне отдали! Скорешились мы с им.

— Ему с тобой там, в больнице, хорошо будет? — спросил Васильцев.

— А як же!.. Да животина вам сама скажеть!

Прохор посмотрел на Юрия и промяукал нечто очень похожее на «да», во всяком случае, именно так Юрий понял его.

Жаль было отдавать такого кота, но Юрий кивнул:

— Ладно, забирай, чего уж там.

Афанасий радостно вскочил с дивана:

— От за то — спасибо вам пребольшое, товарищ Юрий Андреич! За животину не сумневайтесь — со мной будет як у Хрыста за пазухой.

А Прохор, явно из благодарности, теперь уже и Юрию руку лизнул.

Покуда Васильцев не передумал, Афанасий напялил на голову свой треух, бережно взял в руки кота и побыстрее зашлепал своими галошами в сторону уборной.

Юрий, однако, знал, что из уборной они не выйдут. Действительно, когда он минуты через две открыл дверь, никого там уже не было. Не было и флакона с жидкостью для бритья «Свежесть». Юрий, улыбнувшись, подумал: «Надо же этому чудищу чем-то поддерживать силы, пока дорвется до своего «Бело-розового».

Он вошел в спальню. Там на кроватях лежали Полина и Викентий. Катя сидела рядом, поглядывая на них.

— Я Прохора отдал Афанасию, — сообщил Юрий. — Прости, что тебя не спросил.

— Да я все слышала, — сказала она. — Правильно сделал: между ними явно какая-то мистическая связь. Впрочем, тебе, как математику…

Да нет, с некоторых пор он, Юрий, не столь уж нетерпимо относился к любой мистике.

Спросил:

— Когда они проснутся?

— Судя по всему, скоро, — сказала Катя. — Сначала она, потом он. Но что же мы с этим палачонком теперь делать будем?

— Сначала поговорим. Надеюсь, он что-нибудь все-таки поймет, парень-то не такой уж плохой, как казалось.

— Неплохой-то неплохой, — проговорила Катя, — однако больно… — Не договорив, она на всякий случай достала из шкафа пистолет и спрятала его в карман.

Что ж, предосторожность в данном случае едва ли была чрезмерной.

— Новые документы есть, — добавила она. — Что, будем вещи собирать? Когда Полина проснется…

— Пусть сначала оба проснутся, — сказал Юрий.

Он уже почему-то ничуть не боялся этого Викентия. Или все-таки напрасно теряет бдительность?..

Было еще одно дело — может, и не такое важное, но Юрий не любил оставлять даже мелкие загадки неразгаданными. В кармане у него лежал цилиндрический баллончик, он таких никогда прежде не видел и теперь хотел как следует осмотреть.

Да, баллончик был изготовлен с умом. Нажмешь на пипочку — из него и брызнет. До чего только люди не додумаются, когда играют во всякие шпионские игры!

Впрочем, он знал, что в многочисленных лабораториях НКВД еще и не такое изобретают.

Сам не зная зачем, он решил проделать над баллончиком еще одну процедуру — проверить на отпечатки.

На кухне имелось все необходимое для снятия и сравнения отпечатков пальцев — он, Юрий, перенес сюда из своего «схрона» целую криминалистическую лабораторию.

Да, отпечатки на баллончике имелись. С чем бы их только сравнить?

То, что он сделал, было чисто машинальным, без всякой надежды на результат.

Результат, однако, был. Да какой!..

Юрий бессильно опустился на стул и смог лишь проговорить:

— Не может быть!.. Этого не может быть!..

Теперь они сидели на кухне втроем — он, Катя и Полина.

— Я так вам благодарна, дядечка Юрочка, тетечка Катенька! — тараторила Полина. — Второй раз меня спасаете!.. А это что? — она кивнула на баллончик, стоявший на столе.

— Там особый усыпляющий газ, — ответила Катя, — может повалить целую армию. Произведено в секретной спецлаборатории НКВД.

— Ох ты! А откуда он у вас…

— Я бы лучше спросил — откуда это у тебя? — вместо Кати отозвался Юрий.

— У меня?! Дядечка Юрочка…

— Перестань, — жестко сказал он. — Это я нашел у тебя в кармане.

— Наверно, подбросили…

— Нет, не подбросили. На нем твои отпечатки пальцев.

— Ничего не понимаю, дядечка Юрочка… — Девочка нервно крутила в руках вилку.

— Брось вилку! — приказала Катя и, достав из кармана пистолет, взвела курок. Пояснила Юрию: — Она и вилкой может убить, наверняка их и такому учили.

— Что вы такое говорите, тетечка Катечка!..

Вилку, однако, Полина из рук выпустила.

Катя приказала:

— Спрячь в стол.

Нехотя — но подчинилась.

— Значит, говоришь, Рубахина ты? — спросил Юрий.

Закивала:

— Рубахины мы, да, Рубахины. Из Уманской области…

Юрий уже успел прояснить это, позвонив одному из бывших своих поднадзорных.

— У раскулаченных Рубахиных не было дочери, — медленно проговорил он. — Был сын, младенец, но он умер очень быстро. Как видишь, мы знаем много, так что давай уж уговоримся не водить друг друга за нос. Так кто ты такая?

Глаза девочки на миг стали грустными.

— Если бы я сама знала… — проговорила она.

— Ладно, пока оставим это. Буду спрашивать о том, что ты знаешь наверняка. Первый вопрос: никакого пескоструйщика, пробравшегося в квартиру не было?

Вдруг Юрий понял, что Полине (или кто она теперь?) вовсе не тринадцать-четырнадцать лет, как он думал прежде, а все девятнадцать-двадцать. На него смотрела умная женщина с твердым взглядом, в общем, совсем уже другой человек.

— А вы только сейчас доперли? — усмехнулась она. — Я думала, вы умнее окажетесь, математик все-таки.

— И записки вместо Викентия ты писала?

— Смотрите-ка, начинаете прозревать. Раньше бы! Хоть почерк бы догадались сличить… Хотя вам и сличать-то было не с чем; ладно, тут вы, положим, не виноваты…

— И камни ты украла?

— Нет, это уж Викентий. Я только дверь открыла и объяснила ему, где они лежат и для чего предназначены.

— А Люцифера — зачем?..

Полина погрозила пальцем:

— А вот это не надо. Люцифера завалил Викентий, я его только на этого Люцифера навела и винтовку ему дала с оптическим прицелом. Ему только напомни, что он палач, — он что угодно сделает.

— Но — зачем?! — воскликнула Катя.

— Считайте — просто не понравился он мне, этот Люцифер. Да и вас хотела оставить чистенькими, вы же, в отличие от Викентия, не палачи, это он бредит… Хотя, если хотите правду… Мне по фигу, поверите или нет, но я просто не хотела, чтобы этот Люцифер вас грохнул. А он бы вас грохнул обязательно, уж будьте уверены, подготовка-то у него не хуже моей.

— И ты воспользовалась Викентием! — процедила Катя. — Задурила парню голову, сделала игрушкой в своих руках! По-моему, все-таки это подло!

— А вот это не надо! — насупилась та. — Вы, Екатерина, не знаю как по батюшке, — вы тоже из Англии приехали не для того, небось, чтобы нищим милостыню раздавать. И вообще, если с вами сравнивать…

— А Палисадникова зачем ослепила? Зачем заставила пса тому старшему майору горло перегрызть? — перебил ее Юрий. — Только лишь для того, чтобы меня раззадорить?

— Не только. С теми двоими у меня свои счеты. — Взгляд Полины стал злобным. — Если бы вы все об этих гадах знали!..

— Ладно, — отмахнулся Юрий, — оставим до поры до времени и это. — А Головчухина и Пчелку — их-то за что?

— Полковник меня каким-то образом выследил, так что иначе было нельзя. И с Пчелкой то же самое. Я ведь одно время среди ее «ночных бабочек» пряталась, вот они меня по вашей фотографии и срисовали. Успели ей доложить, так что…

— А как уговорила полковника, чтобы он сел с тобой рядом, чтобы коньяк пил?

— Дело техники. Я хорошо умею внешность менять. Его встретила не я, а ваша «домработница», даже он, такой волчара, не допер, что это я и есть. Сказала, что вы просили его немного подождать, коньячком велели угостить

— Ну а Вьюн?

— Ему полковник рассказал, так что у меня просто другого выхода не было.

— Все-то у тебя «просто»… — проговорил Юрий. — Ну а как ты выманила его? Он же, я знаю, услышал мой голос по телефону.

— На то вот и существуют спецсредства, меняющие голос.

— Понятно… А винтовка с оптическим прицелом, которую дала Викентию, — она откуда?

— Да нас… ну, таких, как я… учили: у каждого должны быть свои потаенные места.

— «Схроны», — подсказал Юрий.

— Во-во. У меня таких штук пять по Москве. Не только, кстати, в Москве — по всей стране. Да если хорошо поискать, то и в Мадриде найдутся.

Юрий кивнул:

— Ладно. Ну а туда, в подземное логово, зачем пробралась, зачем столько народу там на тот свет отправила?

— Потому что гадов не люблю, во что бы они не рядились, — сказала девушка жестко. — И потом — не хотела, чтобы они убили и вас, и Викентия. — Помолчав, она добавила: — Да и еще кое-какая причина была. Личная.

— Хочешь сказать, ты не хотела нашей смерти? — удивилась Катя.

Полина удивленно подняла глаза:

— Вашей? Зачем? Вы же мне вроде бы ничего плохого не сделали.

— Ну, допустим, — кивнула Катя. — Но зачем, скажи, зачем было навязывать нам эти дурацкие состязания?

— А-а… Ну это уже — для Викентия. Я же знала, что он не всамделишный сын палача этого вашего Суда. Ну, не сын он того Викентия, а так вы в свой Суд вроде бы не берете. Он мне сказал: хочет, мол, вам доказать, что он, может, даже достойнее вас. Ну а я уж решила ему помочь. — Она улыбнулась: — А что, неплохо помогла!

Да, сыт уже по горло был Юрий этой ее помощью. Немного помолчав, он сказал:

— Ты тут говорила: «таких, как я»… Так кто же ты такая, в конце концов? «Такие, как ты» — кто это?

— Ну вот! — Полина закатила глаза. — Снова та же сказка про белого бычка: кто да что?.. — Она взглянула на Катин пистолет, похоже, не вызывавший у нее ни малейшего страха, и добавила: — Впрочем, почему бы и не рассказать? — Хмыкнула: — Напоследок-то!.. Только имени-фамилии не спрашивайте — вправду не знаю я их! Просто жила-была девочка…

Юрий и Катя слушали внимательно. Все это было похоже на какую-то страшную сказку, но, по-видимому, так оно все в самом деле и было. Перед ними открывался еще один мир, которого не должно было быть. Не имел такой мир права на существование!

В общем, жила-была одна девочка…

Конечно, у той девочки было какое-то имя, но сейчас она его не помнила. Жила она с родителями, которых, если и помнила, то лишь едва-едва. Ей было не то пять, не то шесть лет, когда однажды в дом заявились люди с наганами, и больше она своих родителей не видела уже никогда.

Потом был детский дом — какой-то особо зверский, голодный, холодный, с садистами-воспитателями.

— Но знаете, — немного помолчав, сказала вдруг Полина, — даже в такие дома счастье иногда все-таки пробирается, как в самый темный чулан иногда пробивается свет. Там, в этом детдоме, я встретила Полину… Да не смотрите на меня так, я не сумасшедшая! Да, я встретила Полину. А меня звали Ульяной. Или, может, так назвали уже в этом детдоме, в точности сказать не могу.

— Понятно, — кивнул Юрий, — ты решила назваться нам ее именем.

— Ничего вам не понятно! — воскликнула она. — Мы с ней по сути были одним человеком! Я даже не о внешнем сходстве говорю — там все мы были похожи друг на дружку как две капли воды: все стрижены наголо, все худющие, с голодными глазами. Нет, я не о том. Мы с этой Полиной, оказалось, даже думаем совершенно одинаково, и судьбы у нас одинаковые, и книжки мы одинаковые любим, и имена у нас почти что одинаковые: Поля — Уля. Нас с ней все время даже путали. Это было настоящее счастье — убежать с ней вместе куда-нибудь и говорить, говорить… Представляете, при той голодухе мы даже к обеду иной раз не прибегали — все никак наговориться не могли.

А потом вдруг отобрали из нас, из воспитанников этого детского дома, двадцать пять человек, мальчишек и девчонок, привезли в Москву. Здесь нас встретили два добрых с виду дяденьки (по ее описанию Юрий понял, что это были Менжинский и Глеб Бокий) и сказали: «Теперь будете «невидимками». Хотите?»

Ясное дело, все закричали: «Хотим!» И мы с Полей, конечно, тоже закричали: «Хотим! Хотим!»

И началось…

Спецшкола для нас, «невидимок», была в нескольких километрах от Москвы. Иногда к нам приезжали в гости те два дяденьки, всегда с подарками, но в остальное время там была жуть, про которую всего и не расскажешь. Били, обливали ледяной водой, выгоняли голыми на мороз, подвергали самым настоящим пыткам. Нет, не со зла — просто «программа» такая была в этой школе для «невидимок». Нам, будущим «невидимкам», объясняли, что все это на тот случай, если мы когда-нибудь попадемся в руки к злобному врагу; в общем, чтобы пока привыкали.

Но мы с Полей были вдвоем, нам было легче, чем другим. А если бы не Поля, я бы, наверно… Ладно, чего уж теперь!..

Потом начались занятия. Чему только нас не учили! Стрелять из всех видов оружия, минировать дороги, убивать голыми руками, буквально испаряться с места. Отсюда и «невидимки». Думаете, я сейчас бы от вас не ушла, если бы захотела? — спросила девушка, презрительно кивнув на Катин несерьезный дамский пистолетик. — Да запросто! Как миленьких положила бы вас обоих голыми руками — и ушла бы. Что, не верите?

Юрий верил. Катя, кажется, тоже.

Впрочем, ничего такого Полина, слава богу, демонстрировать не стала, а продолжала свой рассказ:

— Еще нас обучали пользоваться всякими спецсредствами — газами, ядами, взрывчаткой, снотворными, техникой… Научили открывать любые замки без ключа. Научили подключаться к любой спецсвязи. Это мне, кстати, как раз недавно пригодилось. — Впервые улыбка промелькнула на ее лице. — Я тут на днях к спецсвязи самого НКВД сумела подключиться — так всю, наверно, Лубянку на уши поставила!..

Еще там, в этой школе для «невидимок», над девчонками вытворяли всякое… Тоже чтобы не слишком раскисали, если такое начнет вытворять враг. Особенно усердствовали Палисадников и Недопашный, — что, знакомые фамилии?

— Теперь понимаю, за что ты их так, — произнес Юрий.

Полина покачала головой:

— Ничего вы еще не понимаете!.. Но если не хотите слушать дальше…

— Хотим! — отозвались хором Катя и Юрий.

— Что ж, тогда слушайте… В общем, лет через пять все мы стали настоящими «невидимками», сильными, смелыми, беспощадными, неуловимыми. Тогда нас стали выпускать поочередно на задания. Задания эти были всегда одинаковые — убрать того, на кого нам указывали, причем убрать как-нибудь по-хитрому, чтобы никто не догадался как. Убрать — и исчезнуть. Как невидимка.

С заданием справлялись все: подготовочка у нас у всех была что надо! Но мы с Полей и на этом фоне выделялись как лучшие.

Катя спросила:

— И сколько же вам тогда было лет?

— Когда, в самом начале? Тринадцать, четырнадцать.

— И в этом возрасте вы уже…

— Убивали? — закончила за нее Поля (Уля то есть; Васильцев уже и сам начал путаться в их именах). — Да мы, по сути, больше-то ничего и не умели, кроме как убивать. Зато уж это мы умели делать, поверьте, очень хорошо.

Был, правда, у нас с Полей один провал… Ну, не совсем, конечно, провал — задание-то мы выполнили, но вот потом — попались. В Испании это было, в тридцать седьмом году, нам обеим тогда по шестнадцать лет стукнуло. (Значит, Юрий не ошибся — сейчас девушке было девятнадцать.)

Забросили нас туда с заданием убрать одного важного франкистского генерала. И это мы, конечно, в конце концов сделали, хотя задание было непростое, даже почти невыполнимое: он всегда находился в окружении не меньше полусотни солдат, а ездил только в сопровождении машин с автоматчиками или танков.

Но нашли мы у него одну слабину: был он, этот генерал, до девок больно охоч. А нас, кроме всего, выучили выглядеть на любой возраст. В общем, переоделись мы, накрасились, вот нас к нему и допустили.

Обыскали, ясное дело, даже заколки из причесок повынимали; но оружие нам ни к чему, одних рук было вполне достаточно.

Первой Полину к нему впустили… Уж не знаю, до чего у них там дело дошло, знаю только, чем все закончилось. Поля его убила, ткнув пальцем в глаз. Потом еще и шею сломала — на всякий случай. Конечно, шла она на верную смерть: окна там были зарешечены, у дверей охрана, так что она просто сидела и дожидалась, когда ее схватят.

Только утром, наконец, всполошились. Взяли ее, в общем…

А я могла бы запросто уйти, но решила: пускай со мной будет то же, что и с Полей. Жили вместе — ну так и умрем вместе…

Сразу нас убивать не стали, изгалялись два дня: и на дыбу за руки подвешивали, и иголки под ногти загоняли, и каленым железом жгли… Мы слова не проронили — вот как нас в этой спецшколе выдрессировали!

— Бедные девочки! — тихо проговорила Катя.

— А мы никакими такими «бедными-несчастными» себя не чувствовали. Наоборот! Вот так вот, под пытками, умереть за Родину — мы воспринимали это как настоящее счастье!

— Вот потому я и говорю — «бедные», — шепнула Катя, но Полина (Ульяна то есть) ее, кажется, не поняла.

— Но оказалось, умирать еще пора не пришла, — продолжала она. — Когда нас вели вешать в ближний лесок, отряд нарвался на испанских партизан, те нас и отбили. Доставили нас в Мадрид полуживыми. Потом спецрейсом — назад, в Москву.

Поле за это орден Красного Знамени дали. Товарищ Калинин лично вручал… Ну а мне — выговорешник с занесением в личное дело, — краешками губ улыбнулась она.

— За что это? — нахмурился Юрий.

— Как «за что»! Ну я же, в отличие от Поли, могла сбежать, а не сбежала. Не пожелала, значит, сберечь себя для нового задания Родины. А всякие такие дела, наподобие дружбы до гробовой доски, — это там не поощрялось, называлось «буржуазными пережитками».

Но, несмотря ни на что, я для себя решила: пускай «пережитки», но случись еще раз такое — я все равно Полю не оставлю. Да и была уверена — она меня в тот раз тоже не оставила бы. И правильно была уверена! Потом нас еще выпускали на задания — и она, Поля, ни разу не бросила меня в трудную минуту. У нее за это потом было целых три выговорешника, хоть она и орденоноска, там на это не обращали внимания…

Юрий смотрел на Полину-Ульяну и в каждый миг видел в ней то одного, то другого человека — то совсем девчушку, то совсем взрослую женщину. Впрочем, тут не было ничего удивительного. Она, несмотря на возраст, действительно оставалась девочкой-подростком, не видевшей в жизни ничего, кроме жестокости и убийств. В то же время глаза у нее были взрослые от пережитых бед, это уж никуда не спрячешь.

Она между тем продолжала:

— …Это случилось года полтора назад, уже после того, как вражину Ежова расстреляли. Нашу спецшколу «невидимок» вдруг спешно перевели из-под Москвы куда-то в Сибирь. И порядки стали совсем другие. Нас держали, как зэков. Лагерь — а теперь это был самый настоящий лагерь — обнесли колючей проволокой, поставили вышки с пулеметами, по ту сторону проволоки — псы-людоеды. И занятия стали проходить уже совсем по-другому. Они стали бессмысленными какими-то: прыгать с высоченной горы (выживали немногие), нырять в прорубь, которую тут же закрывали щитом; потом из-под воды извлекали труп и хоронили где-то за проволокой без всяких почестей. Я вот все-таки сумела как-то задержать дыхание — поэтому и жива. Поля тоже сумела. А человек пять на этом погибли, и никто из начальства о них больше не вспоминал.

Еще некоторых отправляли, как нам говорили, на спецзадания, но никто живым назад не возвращался. Такое и раньше бывало, но тогда хоть к орденам представляли посмертно, а тут — ничего, тишина. Исчез человек — и все, концы в воду.

Тут-то и слухи между нашими поползли: нас всех уже списали. Начались побеги. Мы все-таки не простые зэки были, таких попробуй-ка поймай…

Да живыми и не ловили. Иногда целая рота автоматчиков выходила прочесывать тайгу, потом приносили трупы, закапывали в безымянной могиле. А если кого приводили живым — его тогда Ингусу отдавали, псу Недопашного. Он, Недопашный, тогда еще капитан госбезопасности, у нас нач. режима был. Хоть нас и учили голыми руками обученных псов убивать, но этот Ингус, видно, был натаскан не хуже — никто от него живым не уходил…

Но только они все равно забыли, с кем имеют дело. С «невидимками»! Нас к этому времени в живых только двое осталось — Поля и я. Однажды ночью я пробралась в кабинет начальника (им тогда Палисадников был, этот чертов альбинос; тогда еще ходил в черных очках). Сейф открыть для меня, как понимаете, не проблема…

Открыла — а там папочки с нашими личными делами. Некоторые папки сверху перечеркнуты красным карандашом и внизу приписано: мол, тогда-то ликвидирован, и номер приказа за подписью самого наркома Берия, в соответствии с которым произведена ликвидация. Номер везде один и тот же. Стало быть, нас всех одним приказом уже и списали, теперь просто каждому из нас оставалось только дожидаться своей очереди.

А наши с Полей папки еще не перечеркнуты, но дата ликвидации в соответствии с этим приказом уже стоит. Оказалось, нас должны — завтра…

Значит, надо было бежать, будет хоть какой-то шанс, иначе точно уж смерть.

Но то-то и беда, что бежать вдвоем не могли. Нас накануне заставили босыми сделать десятикилометровую пробежку по двадцатиградусному морозу. Такие пробежки придумал зам. нач. режима лейтенант Коловратов… Сейчас уже майор госбезопасности… То есть — был майором до вчерашнего дня, а теперь покойник, как ему и положено, — при этих словах девушка опять улыбнулась.

— Ты его? — спросила Катя.

— Я или Поля, — она пожала плечами, — какая теперь разница?

Юрий спросил:

— Так Поля, что, тоже сейчас жива?

Девушка помотала головой:

— Нет… У меня как-то обошлось, а вот Поля ноги отморозила, гангрена у нее уже начиналась, горела вся. Вот она мне и говорит: беги, Улька, одна, обо мне не думай. Ты, если живая останешься, за меня отомстишь. Если, как говорят попы, есть жизнь на небеси, мне там, если ты отомстишь, легче будет.

Вправду бежать не могла. Была уже не жилец. К утру и отошла…

Но я так для себя решила: это не Полина умерла, а Ульяна. А Полина живой остаться обязана, она сама отомстит. И за себя, и за Ульяну…

Ну а утром… Сама даже не понимаю, как мне удалось… Четырех охранников голыми руками прикончила, двух псов задушила, сейчас думаю — может, это Полина мне с небес помогала, потому у меня и получилось. В общем, уйти-то ушла! Ну а дальше как быть?

Сперва прибилась к нищим, думала, так зиму и перекантуюсь как-нибудь.

Но у них тоже свои законы, немногим лучше лагерных. Несколько раз крепко подраться пришлось, так вот и выдала сдуру свое умение.

А у них, у нищих, вы же знаете, свои царьки-начальники. Вот меня к ним и переправили, как такую умелую. Они из меня свою телохранительницу решили сделать.

Что ж, это была бы работенка как раз для меня.

Но потом один из этих царьков, сифилитик, да еще с глазом на брюхе, решил меня в любовницы себе приспособить. А когда я ему врезала… Не хочу даже рассказывать, через какие муки пришлось пройти. Никакое НКВД такого не придумает, как эти твари… В общем, если без подробностей, сбежала в конце концов и от них. И подумала: ничего, вам, гадам, тоже не жить! Полина с небес позаботится.

И позаботилась — нынче вы сами видели…

Потом откуда-то прослышала, что существовал некогда такой Тайный Суд, который якобы мочил всяких гадов и который вроде бы весь уже ликвидировали. Но в полную ликвидацию этого Суда я почему-то не поверила и подумала, что если прибьюсь к нему…

— Ясно, — вздохнул Юрий. — И как же тебе удалось нас выследить?

— Я бы, конечно, сумела и сама, — призналась она, — но тут вдруг подвернулся этот парень…

— Викентий?

Полина-Ульяна кивнула:

— Он тоже не верил, что вас больше нет, и все время бредил, что обязательно станет палачом этого Тайного Суда. Он-то вас первым и выследил.

— А ты вскружила ему голову…

— Да, этому нас тоже учили: как мужиков обхаживать. Ну а пацанов — того легче. В общем, влюбился он с первого взгляда, а потом уже раскололся как миленький. Через него я и про методы Тайного Суда узнала, и про все его порядки, и про эти «камень», «палку», «веревку»…

— И поспешила использовать их там, в лесу, — вставил Юрий.

— Ну а как еще мне было выйти на вас?

— Ладно, вышла… Потом решила с нами поиграться… Ну, допустим, это ради Викентия — чтобы его взяли в палачи…

— Нет, не только. Хотела еще проверить, на что вы способны. И вообще — приглядеться, кто вы такие. Может, такие же гады, как все, с кем я прежде… Устала я от всяческих гадов…

Катя спросила:

— И к какому же выводу ты пришла? Гады мы или нет?

Девушка усмехнулась:

— А вы сами догадайтесь, если пока еще живы.

— Стало быть, не такие уж и гады, — подытожил Юрий.

Ульяна ответила уже серьезно:

— Какие ж вы гады, если вы сами гадов убиваете? А вот я… Кто я такая, если сама всяким гадам служила? Это я потом уже поняла. И тогда я решила… — Тут она примолкла на миг.

— Что же ты решила? — осторожно подтолкнул ее Юрий.

Немного помолчав, девушка ответила:

— Решила, что прежде, чем прибиться к этому вашему Тайному Суду, сначала кое с какими гадами надо успеть посчитаться. Чтобы хоть Полина там, на небесах, немного порадовалась.

— Ну теперь-то со всеми посчиталась?

— Со всеми не посчитаешься, — вздохнула Ульяна, — жизни не хватит. Больно много их, гадов, по земле ходит…

Наступила долгая пауза. Потом Васильцев проговорил:

— Знаешь, кого мне во всей этой истории больше всех жалко?

— Кого?

— Викентия. Ведь он полюбил тебя по-настоящему, он там, в подземелье, готов был отдать за тебя жизнь. Каково ему будет узнать, что его просто использовали?

Она махнула рукой:

— Уж как-нибудь. Небось не я последняя…

И тут Юрий внезапно очутился на полу, на нем сверху лежала Катя, в дверях стоял Викентий с пистолетом в руке, а Полина буквально летела на него по воздуху.

Прогремел выстрел, но Викентий промахнулся, пуля ушла в форточку, и в следующий миг паренек оказался на полу, а Полина скручивала ему руки полотенцем.

— Все равно убью! — сквозь зубы процедил он, и слезы выступили у него на глазах.

Юрий и Катя поднялись, а Викентий так и лежал, придавленный к полу коленкой Ульяны. Слезы у него на глазах были совсем детские. «Какой он палач? — подумал Юрий. — Мальчишка и есть!»

— Убью!.. — мычал он. — Я все слышал… Ты — меня… Я для тебя был… — Он рванулся изо всех сил, но безуспешно.

— Да, — призналась девушка, — я тут наговорила всякого, но ты не верь, мальчик, не верь…

— Я тебе не мальчик!

— Хорошо, пускай не мальчик. Но все равно не верь. Ты — мужчина! Вон как ты пытался спасти меня от тех упырей, — кто бы еще так смог? И смерти не побоялся, а ведь знал, что она будет лютая. Нет, ты настоящий мужчина. А мы, женщины, мы иногда бываем такими…

— Суками! — вырвалось у Викентия.

— Ну ладно, считай так. Думаешь, я сама о себе лучше думаю?.. Но поверь, иногда я была убеждена, что я тебя действительно… — Она примолкла, не решаясь произнести это самое нужное сейчас слово.

— Ты меня — что? — уже не плача, спросил Викентий, жадно глядя ей в глаза: вдруг да и дождется слова этого.

Но она лишь щелкнула его по носу:

— А вот это — если ты мужчина — догадайся сам. Только мальчишки задают такие вопросы, а мужчины сами должны угадывать.

— Но я же слышал! Катя говорила — ты просто использовала меня! И ты тоже говорила…

Ульяна сказала назидательно:

— А надо никого не слушать, надо — самому. Любовь такая штука, что человек должен сам пройти этот путь.

— Рer pedes apostolorum, — произнес парень непонятное латинское изречение. И сам же перевел: — Стопами апостолов, — но понятнее от этого оно не стало. Потом вздохнул: — Развяжи, что ли.

— А ты будешь вести себя как хороший маль… Молчу, молчу! Будешь хорошо себя вести? — Не дожидаясь ответа, Ульяна начала развязывать полотенце.

Викентий поднялся и, разминая затекшие руки, спросил тихо:

— Так ты говоришь, ты — меня… ты меня вправду…

— А вот спрашивать об этом все время — не мужское занятие, — буркнула она.

После паузы он проговорил:

— А если всяких гадов мочить, то я тебе помогу… Ты правильно сказала: главные гады — они там, наверху заседают. Но мы их с тобой…

— Ну конечно, конечно, миленький, — улыбнулась девушка и поцеловала его в щеку.

От этого «миленький» и от поцелуя Викентий совсем посветлел (нет, мальчишка, мальчишка!) и взглянул на Катю и Васильцева:

— А Тайный Суд будет?

Юрий не знал, что ответить. Еще недавно он был уверен, что пришел конец Тайному Суду, но теперь… Теперь он не знал, как оно выйдет на самом деле. Поэтому он сказал единственное, что мог сказать:

— Поглядим…

Народный комиссар госбезопасности сидел в наушниках в комнате спецпрослушки. Да, правильное решение — установить спецпрослушку в квартире этого подозрительного «инженера», на деле оказавшегося эвон кем! Значит, выжил-таки, мерзавец! И он, и баба его! Вот, однако, живучесть!

Но не это было страшно, с ними двоими он как-нибудь разберется. Невидимка — вот кто главная опасность теперь. Тоже, конечно, не выживет после сегодняшнего «бабах!» (для которого все уже на всякий случай было подготовлено, и тут нарком гордился своей прозорливостью), но когда весть о существовании «невидимок» дойдет до Кобы, тут такое может выйти, что не приведи господь!

Всю контору вычистят еще тщательнее, чем после Кольки Ежова.

Вот это и есть самое главное: так все зачистить, чтобы до Кобы не дошло ничего.

Напротив наркома сидел майор из отдела спецпрослушки (кандидат в покойники), тоже в наушниках, и слушал, вытаращив глаза. Ну, с этим майором не проблема…

Дослушав до слов: «А Тайный Суд будет?» — «Поглядим…» — нарком снял наушники: уши запотели. Кандидат в покойники последовал его примеру.

Продолжать прослушку нарком более не желал: уже не имело смысла, он знал, в сущности, все. Теперь оставалось сделать этот «бабах», но только не допустить каких-нибудь ляпов, чтобы не получилось, как в прошлый раз, со взрывом «дугласа».

— Динамит заложили? — спросил он «кандидата».

— Так точно! Заложили!

— Сколько?

— Всю квартиру вынесет вчистую — так оно при взрывах газа и бывает.

— Не слишком ли?

— В самый раз. Ну, может, еще пару квартир захватит.

— Да, — согласился нарком, — пожалуй, так оно правильнее — чтоб уж было заподлицо. («Потом, — подумал он, — спишем на иностранную разведку, с этим все готово».) Ладно, майор, ступай.

— Есть!

Тот направился к дверям.

«А выправка неплохая, — подумал нарком, глядя сзади на «кандидата в покойники». — Даже немного жаль… Но тут уж ничего не поделаешь…»

Он поднял трубку:

— Саркисов, ну, ты все понял?

— Так точно!

— Он уже вышел. Выполняй.

Ульяна начала было что-то говорить, но услышала со стороны телефона характерный щелчок и осеклась. Это произошло в тот миг, когда народный комиссар в комнате спецпрослушки снял свои наушники.

— Тсс, — прошипела она.

С этими словами на цыпочках вышла куда-то и быстро вернулась с какой-то маленькой коробочкой. Подключила эту коробочку к телефонной розетке и лишь после этого сказала: — Черт! Они нас все это время прослушивали! Ничего, сейчас можно говорить, я включила глушилку.

Викентий спросил:

— И что, они всё слышали?

— Уж не сомневайся.

И тут он зарделся. Юрий понял: парень вспомнил свой разговор с Ульяной, и теперь ему стыдно, что разговор был услышан другими, недобрыми ушами. Совсем все-таки мальчишка, что бы он там ни думал на свой счет! Для него это самое неприятное.

А вслух Юрий сказал:

— Если все знают — они нас отсюда живыми уже не выпустят.

— Это и к гадалке ходить не надо, — подтвердила Ульяна. — Только интересно, как они это сделают?

— Очень просто, — глухо донесся откуда-то голос, показавшийся Юрию отдаленно знакомым. — Взорвут сейчас эту голубятню — и все дела.

Все вздрогнули. Юрий первым понял, что голос доносится из камина.

Еще миг — и оттуда, из этого высокого, в человеческий рост камина, вышел мужчина непримечательной внешности. Катя и Ульяна вскинули пистолеты.

— Ты еще кто такой? — рявкнула Ульяна, взводя курок.

— Господи, — проворчал тот, — опять они со своими пистолетами. Когда-нибудь мне это действительно надоест…

— Опустите пистолеты, — приказал Юрий.

Девушка спросила:

— А что это за черт?

— Подозреваю, это не черт. Наоборот, ангел. Наш ангел-хранитель. Я угадал? — обратился Юрий к мужчине.

Тот улыбнулся в ответ:

— Ну, если вам так приятнее думать, то лично я не возражаю. Уж лучше быть ангелом, чем чертом.

— И давно вы тут? — спросил Юрий.

— Да уже порядочно. Но пока наша дорогая Невидимка не включила глушитель, я не мог выйти. — Он повернулся к Ульяне: — Молодец, догадалась! Значит, этому вас тоже учили. Да, неплохие, видно, были учителя.

— Да, кое-чему научили, покойнички, — согласилась девушка. — Так они что, из-за нас весь дом решили взорвать?

— Ну, не весь дом, — «ангел» пожал плечами, — это даже для них было бы слишком. Но ваша квартира точно вылетит, простите, к чертовой бабушке. Хорошо, если только ваша. Вполне допускаю, что соседние квартиры тоже может как следует зацепить.

— Вот же суки! — вырвалось у Викентия.