САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ЭГОС

1994

Джиму и Джуди Блиш посвящается

— Боль — наш учитель, — с присвистом выдохнул Дункан Чок.

По хрустальным скобам он принялся взбираться на восточную стену своего тронного зала. Там, наверху, находился полированный стол с установкой селекторной связи, эффектно стилизованной под инкрустацию, — оттуда Дункан Чок управлял своей империей. Разумеется, одолеть стену можно было бы в мгновение ока с помощью гравитронов, но каждое утро он предпочитал совершать восхождение.

Его сопровождала разномастная свита: Леонт д’Амор с подвижными, как у шимпанзе, губами; Барт Аудад; широкоплечий Том Николаиди и другие. Но центром всей группы был Чок, каждое утро по-новому усваивающий урок, преподанный наставником-болью.

Плоть его пульсировала и колыхалась. Внутри огромной массы взывал об освобождении из плена белый костный остов: Дункан Чок весил шестьсот фунтов. Большое кожистое сердце бешено колотилось, гоняя кровь к конечностям и обратно. Чок карабкался вверх. Ведущая к трону на вершине лесенка из хрустальных скоб петляла прихотливыми зигзагами по сорокофутовой стене. Пятна термолюминесцентного мха с готовностью начинали светиться, почуяв приближение Чока, а желтые астры с красными кончиками испускали яркие теплые пульсации.

Снаружи была зима. На тротуарах седыми извилистыми прядями лежал свежевыпавший снег. Громадные пилоны дня упорно струили вверх потоки ионизирующего излучения, и свинцовое небо только-только начинало отзываться на раздражитель. Чок кряхтел. Чок карабкался вверх.

— Сэр, имбецил выступит перед вами через одиннадцать минут, — сообщил Аудад.

— Представляю, что это будет за скука, — отозвался Чок, — но все равно взгляну на него.

— Почему бы не попробовать пытку? — пронзительным голосом предложил хитроумный д’Амор. — Может, тогда его дар засияет еще ярче.

Чок сплюнул. Леонт д’Амор отпрянул, словно в него плеснули струйкой кислоты. Восхождение продолжалось. Бледные мясистые руки цеплялись за блестящие скобы. Под жировыми складками перекатывались мускулы. Чок струился вверх по стене; неумолимо, без передышки.

Пьянящие, почти сексуальные по интенсивности, послания боли безмерно восхищали Чока. Как правило, он предпочитал косвенно переживать чужое страдание, но по утрам ему было нужно что-то особенное. Символическое. Вперед и вверх. К трону. К воплощению власти. Скоба за скобой, скоба за скобой — Чок карабкался вверх; сердце глухо возмущалось, кишки извивались змеями, — кости гнулись под чудовищным весом.

Вокруг терпеливо поджидали ясноглазые шакалы. А вдруг он упадет? Понадобится человек десять, чтобы снова взгромоздить его на лесенку. А вдруг отчаянно грохочущее сердце выдаст фибрилляцию? А вдруг прямо у них на глазах за ним явится старуха с косой?

Возрадуются ли они тому, как власть его просочится сквозь пальцы с последними каплями крови?

Захихикают ли они злорадно, если он оступится и полетит вниз и железная власть его над их жизнями растает, как дым?

Разумеется. Несомненно. Узкие губы Чока скривились в холодной усмешке — губы худощавого спортсмена, губы до костей прожаренного солнцем бедуина. Почему природа отказала ему в толстых и влажных губах?

Перед глазами возникла скоба номер шестнадцать, и Чок ухватился за нее обеими руками. Изо всех пор огромного тела градом исторгался пот. Мучительно медленно он перенес свой вес с пятки правой ноги на носок левой. Неблагодарное это занятие — не говоря уж о том, что безрадостное — быть ступней Дункана Чока. На мгновение весь огромный вес навалился на правую лодыжку, свирепым рубящим движением Чок накрыл последнюю скобу, и перед ним раскинулся трон.

Чок погрузил свое тело в поджидавшее его кресло. Сразу же в глубине обивки задвигались крохотные массажные щетки, успокаивая измученную восхождением плоть. Призрачные губчатые волокна скользнули под одежду осушить от пота складки кожи, скрытые иглы пронзили эпителий, впрыснув живительные растворы. Сбивчивый грохот перетруженного сердца постепенно утих до ровного стука. Узловатые бугры мускулов расслабились. Чок улыбнулся. Начинался день — все было в порядке.

— Сэр, — произнес Леонт д’Амор, — меня восхищает, с какой легкостью вам дается восхождение.

— Вам кажется, я слишком жирный, чтобы самостоятельно двигаться?

— Сэр, я вовсе…

— Притягательная сила трудностей, — сказал Чок, — вот что заставляет крутиться наш шарик.

— Э… я приведу имбецила, — произнес д’Амор.

— Ученого имбецила, — поправил его Чок. — Просто имбецилы меня не интересуют.

— Разумеется. Ученого имбецила.

Д’Амор поспешно попятился и выскользнул через открывшуюся в задней стене щель-диафрагму. Сложив руки на необъятной груди, Чок откинулся в кресле. Он обвел взглядом обширное пространство тронного зала. Тот тянулся на многие метры вверх и вниз; в воздухе парили огромные светящие черви — у Чока была давняя и стойкая слабость к живым люминофорам. Да будет свет! И будь у Чока хоть немного свободного времени, он позвал бы лучших хирургов-косметологов и сам превратился бы в огромный живой люминофор.

Далеко внизу, на полу зала, откуда Чок начинал свое ежеутреннее восхождение, деловито суетились крошечные фигурки подчиненных. За стенами громоздились одна за другой сотни комнат, плотно упакованные в ячейки восьмиугольного здания, сердцем которого был тронный зал. Организация Чока функционировала без перебоев. В огромной безразличной Вселенной он сумел застолбить себе внушительный, по земным меркам, личный участок, потому что мир по-прежнему нуждался в боли. Если обсасывание на голубом экране деталей картин массовых убийств, войн и авиакатастроф, вкупе с патологически-востор-женной дрожью, в значительной мере отошли в прошлое, то Чок мог предложить человечеству более сильные, непосредственно действующие заменители. Даже сейчас, откинувшись в кресле, он в поте лица работал над тем, чтобы доставить удовольствие широким массам, причинить боль немногим избранным и одновременно доставить удовольствие себе, причинив себе боль.

Случайное сочетание генов сделало из него пожирателя боли; как одни питаются мясом и хлебом, Дункан Чок питался человеческим страданием в чистом виде. Являя собой вершинное воплощение вкусов массовой аудитории, он прекрасно представлял, что этой аудитории нужно. И хотя с годами способности его потихоньку начинали сходить на нет, аппетит был все еще далек от насыщения. Теперь он выступал в роли постановщика эмоциональных пиршеств, лениво прохаживаясь среди ломящихся от снеди столов, иногда останавливаясь запустить зубы в кусок сырого мяса или отщипнуть от бифштекса с кровью. Но таким образом он мог разве что слегка заморить червячка, а главный аппетит приберегался для гораздо более гротескных разновидностей жестокости. Вечный поиск новых или давно забытых ощущений…

— Вряд ли нам пригодится этот ученый имбецил, — произнес Чок, повернувшись к Барту. — Ты все еще ведешь наблюдение за астронавтом Беррисом?

— Ежедневно, сэр. — Аудад перевел на Чока преданный взгляд своих мертвенно-серых глаз; остроконечные уши его нервно дрогнули. — Днем и ночью.

— А что у тебя, Ник? Как там девушка?

— На редкость однообразно, — ответил Николаиди. — Но я продолжаю наблюдение.

— Беррис и девушка, — задумчиво пробурчал Чок. — Сумма двух несчастий. Нам нужен новый проект. Может быть… Может быть…

Из стены бесшумно выдвинулась полка, и снова появился д’Амор. Рядом с ним в безмятежной неподвижности застыл ученый имбецил. Чок наклонился вперед, могучий живот его сложился складками. Чок изобразил интерес.

— Познакомьтесь, — Давид Меланжио, — произнес д’Амор.

Меланжио недавно исполнилось сорок лет, но его гладкий лоб не бороздило ни единой морщины, а глаза были доверчивыми, как у ребенка. Кожа отсвечивала влажной бледностью, словно бы Меланжио только что выкопали из земли. Д’Амор одел его в модный, переливающийся всеми цветами радуги плащ, вытканный железистыми нитями, но эффект получился совершенно гротескный: утонченный наряд в сочетании с детской невинностью.

«Невинность — это не то, на что купится публика, — пронеслось в голове у Чока. — Но невинность плюс что-нибудь еще…»

— Доброе утро, Давид, — произнес Чок и нажал несколько кнопок на панели компьютера в правом подлокотнике. — Как ты себя чувствуешь?

— Вчера вечером шел снег. Я люблю снег.

— Скоро он весь растает.

— Я хотел бы поиграть в снегу, — ответил тот мечтательно.

— Ты продрог бы до костей, — сказал Чок. — Давид, какой день был пятнадцатое февраля две тысячи второго года?

— Пятница.

— Двадцатое апреля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого?

— Суббота.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю и все, — просто ответил Меланжио.

— Тринадцатый президент Соединенных Штатов?

— Филлмор.

— Что делает президент?

— Живет в Белом Доме.

— Да, я знаю, — терпеливо произнес Чок. — Но какие. у него обязанности?

— Жить в Белом Доме. Иногда его выпускают оттуда.

— Каким днем недели было двадцатое ноября тысяча восемьсот девяносто первого года?

— Пятница. — (Моментально.)

— В какие месяцы одна тысяча восемьсот одиннадцатого года пятое число попадало на понедельник?

— Только в августе.

— Когда в ближайший раз двадцать девятое февраля попадет на субботу?

— Ну, это просто, — хихикнул Меланжио. — Двадцать девятое февраля бывает только раз в четыре года, так что…

— Хорошо-хорошо. Теперь объясни мне, что такое високосный год, — сказал Чок.

Тишина.

— Давид, ты не знаешь, откуда берется лишний день?

— Сэр, — вступи д’Амор, — он может выдать вам любую дату за последние девять тысяч лет, начиная с года первого, но он не может ничего объяснить. Спросите о погоде.

— Давид, — дрогнули тонкие губы Чока, — расскажи мне о четырнадцатом августа две тысячи тридцать первого года.

— Утром было прохладно, — зазвучал высокий, с присвистом голос, — к двумя часа дня температура на восточном побережьи поднялась до ста трех градусов по Фаренгейту. К семи часам вечера температура опустилась до восьмидесяти двух градусов и до полуночи больше не менялось. Потом пошел дождь.

— А где ты был в тот день? — спросил Чок.

— Дома. С братом, сестрой, мамой и папой.

— Ты был счастлив в тот день?

— ?..

— Кто-нибудь обижал тебя в тот день?

— Брат, — закивал Меланжио, — пнул меня по ноге. Сестра дернула за волосы. Мама заставила съесть на завтрак синтет-кашу. Какой-то мальчик бросил камнем в мою собаку. Потом…

Голос его звучал совершенно бесстрастно. О своих детских кошмарах Меланжио рассказывал так же отстранен-но, как будто его просили назвать дату третьего вторника в сентябре 1794 года. Но под непроницаемой блестящей поверхностью затянувшегося детства жила настоящая боль. Чок ощущал ее. Меланжио продолжал монотонно бубнить, Чок иногда задавал наводящий вопрос.

Чок сомкнул веки: так было легче раскинуть сеть рецепторов, дотянуться до боленосного слоя, залегающего в глубинах чудо-мозга Давида Меланжио, и вычерпать этот слой. Над залом, как разряд внезапно вспыхнувшей электрической дуги, стремительно пронеслись воспоминания о старых обидах: мертвая золотая рыбка, отец громко бранится, обнаженная девушка с колышущейся розовой грудью поворачивается и произносит убийственные слова. Все было здесь, все было доступно, кровоточащая искалеченная душа сорокалетнего Давида Меланжио; человек-остров, отгородившийся высокой без единого просвета стеной от бушующего людского моря.

В конце концов бормотание смолкло. На какое-то время Чок насытился; ему надоело нажимать на кнопки и дергать за ниточки. Напоследок он снова обратился к удивительному дару Меланжио.

— Давид, запомни эти цифры: 9-6-7-4-8-7-5-9.

— Есть.

— И эти: 3-2-8-0-7-8-7.

— Есть.

— И еще: 3-3-3-1-4-1-8-7-6-9-8.

Меланжио замер в предвкушении.

— Давай, Давид, — произнес Чок.

— 9-5-7-4-8-7-5-9-3-2-8-0-7-8-8-7-3-3-3-1-4-1-8-7-6-9-8, — мерно гудящим потоком хлынули цифры.

— Давид, сколько будет семью двенадцать?

Пауза.

— Шестьдесят четыре?

— Нет. Шестнадцать минус девять?

— Десять?

— Если ты можешь запомнить весь календарь вдоль и поперек, почему такие сложности с арифметикой?

Меланжио добродушно улыбнулся. И ничего не ответил.

— Давид, ты когда-нибудь задумываешься, почему ты не такой, как все?

— Какой?

Чок удовлетворенно кивнул. Как он и ожидал, от Давида Меланжио удалось получить только самое примитивное удовольствие. Утреннюю порцию. Ну а безликую публику, может, и позабавит уникум, который с пулеметной скоростью сыплет датами, днями недели и метеорологическими сводками. Но истинного удовлетворения Давид Меланжио не доставит никому.

— Спасибо, Давид, — произнес Чок и кивком дал понять, что тот свободен.

Д’Амор неуютно поежился. Извлеченный им на свет божий вундеркинд не оказал должного впечатления на повелителя, а оттого, насколько удачно идут раскопки, зависит его благополучие. Его, Леонта д’Амора. Неудачники недолго задерживались на службе у Чока. Полка бесшумно ушла в стену, унеся с собой двух человечков: озабоченного тонкогубого и безмятежного гладколицего.

Чок задумчиво посмотрел на блестящие кольца, глубоко врезавшиеся в его толстые короткие пальцы. Потом откинулся на спинку трона и закрыл глаза. Ему представилось, что тело его состоит из сегментов концентрических сфер, где каждый сегмент отделен от соседних слоем ртути. Отдельные, изящно изогнутые пласты Дункана Чока плавно скользят, неторопливо дрейфуют в море ртути, а мягкие стенки темных каналов податливо прогибаются, когда по ним движется холодная тяжелая жидкость…

— Нам следует как можно больше узнать об астронавте, — сказал он Барту Аудаду.

— Сэр, я лично запрограммирую круглосуточный мониторинг, — кивнул Аудад.

— И девушка, — сказал Чок Тому Николаиди. — Наша печальная девушка. Мы проведем эксперимент. Синергия. Катализ. Попробуем их свести. Кто знает? Может, удастся в результате получить боль. Истинное человеческое чувство. Ник, от боли можно кое-чему научиться. Она учит нас тому, что мы живы.

— Этот Меланжио, — вставил Аудад. — Похоже, он не чувствует боли. Он регистрирует ее, запечатлевает в мозгу. Но не чувствует.

— Именно, — кивнул Чок. — Это-то я и имел в виду. Он ничего не чувствует, только записывает и воспроизводит. Боль есть — много боли, но ему она недоступна.

— Может, помочь ему? — предложил Аудад. И улыбнулся довольно зловеще. — Разомкнуть нервные окончания…

— Слишком поздно. Он сгорит в одно мгновение, столько всего там у него накопилось. Нет, Барт, пускай себе развлекается календарями, он нам еще пригодится. Выступит со своим трюком, все поаплодируют, и наш друг Давид вернется в свое болото. Но астронавт — это что-то особенное…

— И девушка, — напомнил Николаиди.

— Да. Астронавт и девушка. Это должно быть интересно. Мы узнаем много нового.

Потом, гораздо позже, когда руки его будут запятнаны кровью, а в сердце мерно и ровно забьется новая жизнь, все это покажется ему кошмарным сном. Но до этого далеко; до этого ему еще предстоит пересечь сверкающий мост Хеймдалла[1]. Пока же боль оставалась его неизменным спутником. Вокруг Миннера Берриса кошмар наслаивался на кошмар.

В прошлой жизни он спал крепко и без сновидений. А теперь в снах явный перебор сюжетов: массивные лбснящиеся призраки, неслышно скользящие между переборок, золотые наручники, разложенный и готовый к употреблению набор хирургических инструментов.

— … — говорил рябой монстр слева.

— … — елейным голосом отзывалось существо справа.

Потом они принимались разбирать Миннера Берриса на части.

Тогда — это тогда, а сейчас — это сейчас; но, наяву или во сне, ему было никуда не деться от этого груза боли и чужеродности, от вечного напоминания о том, что сотворили с ним там, за завесой темноты, в пронизывающем до костей черном мраке.

Три недели назад он вернулся на Землю и поселился в однокомнатной квартирке в «Мартлет-Тауэрз». Не считая скромной правительственной пенсии, он мог рассчитывать только на себя. Нелегко смириться с таким ударом судьбы: попасть в лапы к монстрам, чтобы и тебя превратили в монстра. Но Беррис сопротивлялся изо всех сил.

Если б только немного утихла эта боль…

Обследовавшие его врачи поначалу уверенно заявили, что уж с болью-то они как-нибудь справятся. Последние достижения микрохирургии, последние достижения анестезиологии, черта лысого…

— …заглушить часть нервных окончаний…

— …впрыснуть минидозу нейтрализатора, чтобы заблокировать центронесущие каналы, и потом…

— …незначительная косметическая хирургия…

В теле Берриса привычные коммуникационные каналы были безнадежно перепутаны. Что там ни сделали с ним инопланетные хирурги, а постарались они на славу: последних достижений земной медицины оказалось недостаточно даже для того, чтобы понять, в чем, собственно, дело, не говоря уже о том, чтобы исправить. Обычные болеутоляющие не действовали. Нервные сигналы путешествовали в мозгу самым причудливым образом; ощущения усиливались, перемешивались, приходили не по адресу. Земным врачам только и оставалось, что в бессилии кусать локти, и в конце концов Беррис в буквальном смысле уполз от них такой же изуродованный, еще более ожесточившийся, чтобы спрятаться в темной меблирашке, затерявшейся среди сотен ей подобных в рассыпающемся от времени архитектурном колоссе.

Семьдесят лет назад комплекс «Мартлет-Тауэрз» считался последним словом в жилом строительстве: глянцевитые уступы высотой в милю сомкнутыми рядами карабкались по некогда зеленым склонам Адирондакских гор — и при этом, можно сказать, рукой подать до Нью-Йорка. Для современного жилого строительства семьдесят лет — долгий срок. Теперь «Мартлет-Тауэрз» был покрыт патиной времени, пронизан ощущением упадка. Некогда шикарные апартаменты превратились во множество однокомнатных клетушек. Идеальное место, чтобы спрятаться, думал Беррис; укрыться в нише, как полип в своей известняковой пещере. Можно предаться праздности или раздумьям, можно попытаться привыкнуть к тому ужасу, что сотворили с твоим беспомощным телом.

Из коридоров постоянно доносились скрежещущие звуки. Беррис даже не пытался выяснить, что это такое. Может быть, таинственным образом мутировавшие ракушки и креветки мигрировали на сушу и теперь заселяют пространство между перекрытиями «Мартлет-Тауэрз»? Или многоножки ищут уюта в теплом лиственном перегное? Или шебуршатся игрушки, забытые подслеповатыми детьми? Беррис не выходил из комнаты. Он часто думал о том, что можно было бы устраивать ночные прогулки, бесшумно ступать по коридорам, как призрак, плавно скользить в темноте и наводить ужас на случайных встречных. Но он так и не покидал стен своей комнаты с того самого дня, как через подставное лицо снял эту квартирку — островок спокойствия посреди бури.

Он лежал на кровати. Стены источали бледно-зеленый свет. Убрать куда-нибудь висящее напротив зеркало не представлялось возможным, оно было вмонтировано на века, его можно было только выключить, и Беррис лежал, уставившись в темный овал на дальней стене. Время от времени, в качестве дисциплинарной меры, он включал зеркало и оказывался лицом к лицу с собственным отражением. Может быть, подумал он, сегодня я так и сделаю.

Когда встану с кровати.

Если встану с кровати.

Зачем мне вставать с кровати?

В мозг его непонятно из каких соображений было вживлено многожальное шило, внутренности то и дело сводило судорогой, невидимые гвозди пронизывали лодыжки. Веки при каждом моргании терли глаза, как наждак. Боль все время была рядом, не отступая ни на шаг; постепенно она становилась другом.

Как там сказал поэт? Тело — свидетельство…

Беррис открыл глаза. Новые веки его не умели двигаться вверх-вниз, как обычные человеческие. То, что теперь служило ему веками, распахивалось от центра к периферии, как диафрагма. Зачем? Зачем вообще инопланетным хирургам понадобилось демонстрировать на нем свое искусство? То, что они сделали с веками, казалось особенно бессмысленным. Чем плохи обычные веки — вверх-вниз, вверх-вниз, — новые ничуть не лучше, они только воздвигают еще один барьер между отстальными людьми и Беррисом. Едва моргнув глазом, он уже возвещает о своей чужеродности.

Он перевел взгляд на потолок. Человеческий глаз двигается коротенькими суматошными скачками, а мозг уже сплавляет из них иллюзию непрерывности. Теперь глаза Берриса двигались, как панорамирующий объектив идеально установленной кинокамеры: непрерывно, плавно, не моргая. То, что сейчас представлялось взгляду Берриса — стены, низкий потолок, выключенное зеркало, виброраковина, задраенный люк продуктопровода, — было стандартными аксессуарами дешевой меблирашки. С момента, как Беррис появился в «Мартлет-Тауэрз», он держал окно матовым. Он понятия не имел ни о времени суток, ни о погоде, ни даже о времени года; хотя, когда он сбежал от врачей, стояла зима — и, скорее всего, продолжалась до сих пор. В комнате постоянно царил полусумрак. Неяркие зеленоватые узоры вспыхивали на стенах самым произвольным образом. Иногда несколько дней подряд мир казался ему погруженным в туманный сумрак, словно дно илистой заводи. Потом происходил спектральный сдвиг, и нескольких фотонов было достаточно, чтобы в мозгу вспыхнуло нестерпимой яркости пламя.

Из мглы проявились черты до боли знакомого лица. В плавно изгибающемся углу рядом с зеркалом неторопливо возник ушедший в небытие Миннер Беррис и принялся с интересом разглядывать Берриса теперешнего.

Диалог облика и души.

— Ты вернулся, грязная галлюцинация!

— Я тебя никогда не оставляю.

— Ты — это все, что у меня есть, так, что ли? Ну ладно, добро пожаловать. Как насчет рюмочки коньяку? Чем богаты, как говорится, тем и рады. Да садись же, садись!

— Спасибо, я лучше постою. Как дела, Миннер?

— Прескверно. Тебе-то какое дело?

— Ужели я слышу в твоем голосе жалобы на судьбу?

— А что если и так?

— Ну и голос! Я тебя такому не учил.

Беррис теперь не умел потеть, но облачка пара поднялись над порами-терморегуляторами. Недвижным взглядом уставился он на свой прежний облик.

— Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется? — угрюмо пробурчал он. — Чтобы ты попал к ним в лапы, и они сделали бы с тобой то же самое, что и со мной. Тогда бы ты понял.

— Миннер, Миннер, со мной ведь это уже сделали! Ессе homo![2] Ты лежишь передо мной как живое доказательство этому.

— Нет. Это ты стоишь передо мной как живое доказательство обратному. Твоя поджелудочная железа, печень, глаза. Кожа… Мне больно, понимаешь — мне, не тебе!

— С каких это пор ты стал так жалеть себя? — мягко усмехнулся призрак. — Миннер, это что-то новенькое.

— Может, ты и прав, — оскалился Беррис. Не поворачивая головы, он снова обвел взглядом комнату, от стены до стены. — За мной наблюдают, вот что неприятно.

— Кто?

— Откуда я знаю? Глаза. Телекамеры в стенах. Я пытался искать их, но все без толку. Две молекулы в диаметре — как их найдешь! Но они видят меня.

— Пускай себе смотрят. Тебе нечего стыдится. Ты не смазлив и не уродлив, ты просто неповторим, тебя не с кем сравнить. Мне кажется, тебе пора начать выходить на люди.

— Тебе легко говорить! — огрызнулся Беррис. — На тебя-то никто не пялится!

— Ты пялишься на меня. Прямо сейчас.

— Допустим, — признал Беррис. — Но ты прекрасно понимаешь почему.

Усилием воли он заставил свое зрение совершить спектральный сдвиг. В комнате стало гораздо светлее. В его новых глазах не было сетчатки, но органические фокусирующие электроды, вживленные в мозг, работали ничуть не хуже. Он впился взглядом в свой прежний облик.

Высокий, широкоплечий, довольно массивного сложения, волосы русые. Таким он был. Таким, в общем-то, и остался. Должно быть, возиться с подобной ерундой инопланетные хирурги посчитали ниже своего достоинства. Но все остальное…

Когда-то у него было круглое скуластое лицо, небольшие уши и широко посаженные темные глаза. Губы твердо сжаты в нервную линию. Щеки и нос покрывала россыпь светлых веснушек, а почти все тело — легкий золотистый пушок. В прежнем его облике не было ничего необычного. Один беглый взгляд — и все становилось ясно: да, мужчина, вероятно, сильный, вероятно, умный; вероятно, умелый, выделяется из толпы не благодаря какой-то одной броской положительной черте, а благодаря целому созвездию неброских положительных черт. Успех у женщин, успех у друзей, успех в работе. Все это осталось в прошлом.

— Я не собираюсь больше жаловаться на судьбу, — тихо произнес Беррис. — Разрешаю пнуть меня, если я опять завою. Помнишь, как мы ходили смотреть «Величайшее шоу уродов»? Человек без носа… девушка, сложенная, как конверт, шеи нет совсем, а наружу торчит полруки… Уроды? Жертвы? И мы еще пытались представить себе, каково это — быть уродом.

— Миннер, ты не урод. Ты просто другой.

— Да подавись ты своей вонючей семантикой! Сейчас я — то, на что не могут не пялиться. Я монстр. Я больше не принадлежу к вашему миру, мой мир — мир уродов. Уроды прекрасно понимают, что на них постоянно пялятся. Они уже не могут существовать сами по себе, — только как приложения к собственным уродствам.

— Миннер, это все теория. Откуда ты знаешь?

— Я знаю, потому что я теперь такой же, потому что со мной все именно так. Вся моя теперешняя жизнь крутится вокруг того, что Твари сделали со мной. Никакого другого существования у меня нет. Это главный факт, единственный факт. Как можно отделить танцора от его танца? Я не могу. Если я когда-нибудь выйду отсюда, то сразу превращусь в ходячий аттракцион.

— Миннер, у горбатого есть целая жизнь, чтобы привыкнуть к своему горбу. А ты пока новичок. Потерпи. Постепенно ты привыкнешь и забудешь о том, что на тебя пялятся.

— Когда? Когда же?

Видение исчезло. Беррис осмотрел комнату в нескольких спектральных диапазонах — призрак не обнаружился. Беррис приподнялся на локтях, чувствуя, как иголки вонзаются в тело. За малейшее движение теперь приходилось расплачиваться дозой боли — постоянное напоминание, что от нового тела ему уже никуда не деться.

Неуловимо быстрым, текучим движением он поднялся с кровати. Новое тело причиняет мне боль, подумал он, но, ничего не поделаешь, другого у меня нет. Я должен научиться любить его.

Он замер посередине комнаты.

Бессмысленно жаловаться на судьбу, сказал себе Беррис. Я не должен упиваться своим несчастьем. Я должен к нему привыкнуть. Приспособиться. Я должен снова выйти в мир.

Когда-то я был сильным человеком — и не только физически. Неужели вся моя сила — та сила — ушла, как вода в песок?

Внутри у него сплетались и расплетались витки пульсирующих труб. Крошечные запорные краны испускали загадочные гормоны. Сердечные камеры колыхались в ритме сложного танца.

За мной наблюдают, подумал Беррис. Пусть себе наблюдают! Пусть хорошенько смотрят!

Яростным взмахом руки он включил зеркало и узрел в нем свое обнаженное тело.

— Может, поменяемся? — предложил Аудад. — Ты последишь за Беррисом, а я за девушкой.

— Не-а, — растянув гласные, отозвался Николаиди. — Чок поручил астронавта тебе, девушку мне. Все равно с ней одна скука. Какой смысл меняться?

— Он мне надоел.

— Смирись, — посоветовал Николаиди. — Невзгоды формируют характер.

— Ты наслушался Чока.

— А ты, что ли, нет?

Они улыбнулись. Никакого обмена не будет. Аудад ударил кулаком по кнопке; машина, резко вильнув, перестроилась с одной компьютерной сети на другую и понеслась на север со скоростью сто пятьдесят миль в час.

Машина эта была спроектирована специально для Чока лично Аудадом. Внутри автомобиль больше всего напоминал материнскую утробу: весь мягкий, теплый и розовый, он был оборудован всем, чего только душа пожелает. Правда, Чоку машина быстро наскучила, и он предоставил развлекаться ею ближайшим подчиненным. Довольно часто ею пользовались Аудад и Николаиди. Каждый из них считал себя первым доверенным лицом Чока, а другого — лакеем и подхалимом. Чок не спешил рассеивать это полезное заблуждение.

Главная хитрость заключалась в том, чтобы застолбить себе отдельный участок бытия — пускай крошечный, но независимый от Дункана Чока. Своих подчиненных Чок эксплуатировал все часы, когда те бодрствовали, и не прочь был прихватить вдобавок несколько часов от сна, и выжить можно было, если существовало в жизни что-то, в чем можно было считать себя полноценным, независимым индивидуумом. Для Николаиди такой отдушиной был спорт: водные лыжи, альпинизм в компании вулканологов, воздушная гребля, пешие походы через пустыню. Аудад тоже практиковал физические упражнения, но не столь изматывающие, — женщин Аудада можно было бы выложить лентой через несколько континентов. У д’Амора и остальных были какие-то другие способы самоутвердиться. Тех, у кого таких способов не было, Чок в конечном итоге пожирал.

Снова пошел снег. Коснувшись бетона, изящные снежинки тут же таяли; автострада быстро стала скользкой, автомобиль начало заносить. Сервомеханизмы оперативно внесли коррективы и машина выровнялась. Пассажиры ее отреагировали по-разному. При мысли о возможной, пусть и мимолетной опасности Николаиди заметно оживился, Аудад же мрачно подумал о том, что пышущие жаром бедра могли бы его и не дождаться.

— Насчет предложения поменяться… — произнес Николаиди.

— Тема закрыта. Нет — значит нет.

— Мне просто интересно. Скажи вот что, Барт: тебя привлекает эта девушка?

— За кого ты меня принимаешь, черт побери! — изобразил возмущение Аудад.

— Ни за кого я тебя не принимаю, я же тебя прекрасно знаю, да и кто тебя не знает? Я просто размышляю… А вдруг тебе пришло в голову поменяться поручениями, чтобы в конечном итоге завладеть Лоной?

— Я знаю, где надо провести границу! — брызжа слюной от возмущения, заявил Аудад. — Я и помыслить не мог… Ради Бога, Ник, подумай сам! Эта девчонка слишком опасна. Семнадцатилетняя девственница, она же — мать-героиня. Что я — псих, что ли? Да я и пальцем к ней не притронусь! Как ты мог подумать!

— Ничего я не думал.

— Тогда в чем дело?

Николаиди пожал плечами и уставился на мельтешащий за ветровым стеклом снег.

— Этот вопрос тебе поручил задать Чок? — очень тихо поинтересовался Аудад. — Он опасается, что я стану к ней приставать? Ну, что ты молчишь?

Николаиди ничего и не ответил. Аудада затрясло. Если Чоку пришла в голову такая мысль, он должен был совсем потерять веру в своего Аудада. Барт всегда проводил четкую границу: вот работа, а вот женщины — и никогда этой границы не переходил, и Чок прекрасно об этом знал. Что случилось? В чем он подвел Толстяка? Почему ему больше не доверяют?

— Клянусь тебе, Ник, — тусклым голосом произнес он. — У меня и в мыслях такого не было, когда я предлагал поменяться. В сексуальном смысле эта девушка мне абсолютно не интересна. Абсолютно. Неужели ты думаешь, что меня может привлечь такая… такая… Просто я устал смотреть на этого урода. Мне хотелось немного отвлечься. А ты…

— Барт, прекрати.

— …подумал уже черт знает что…

— Ничего я не думал.

— Значит, Чок подумал, а ты его поддержал. Это что, заговор? Кто-то метит на мое место?

Николаиди ткнул пальцем кнопку — из панели выдвинулся набор релаксантов. Не говоря ни слова, он вручил Аудаду тюбик цвета слоновой кости. Тот поспешно прижал тюбик раструбом к предплечью. Через мгновение напряжение спало. Аудад задумчиво помассировал кожу за левым остроконечным ухом. Последние месяцы приступы подозрительности случались с ним все чаще и чаще, но такого сильного не было давно. Его начинали мучить опасения, что с ним происходит что-то серьезное, и Дункан Чок подпитывается его эмоциями, а он, Аудад, движется предначертанным курсом через паранойю и шизофрению к полной кататонии.

Не бывать этому! решил Аудад. Пускай развлекается, как хочет, но вцепиться мне в горло я ему не позволю.

— Итак, мы продолжаем заниматься каждый своим делом, пока Чок не решит иначе. Идет? — громко спросил он.

— Хорошо, — отозвался Николаиди.

— Почему бы не понаблюдать за ними, пока едем?

— Не возражаю.

Автомобиль влетел в туннель под Аппалачами, в свете фар казалось, что плавно изгибающиеся стены надвигаются на машину, угрожая расплющить. Дорога пошла вниз, ускорение вжало Аудада и Николаиди в мягкую спинку, и в глазах Тома зажегся огонек возбуждения. Он поудобней устроился на огромном сиденьи, предназначенном для Чока. Аудад, примостившись рядом, нажал клавишу на панели. Зажглись экраны.

— Твой слева, — произнес Аудад, — мой справа.

Он перевел взгляд на свой экран. При виде Миннера Берриса его больше не бросало в дрожь; но до сих пор, честно говоря, зрелище казалось несколько жутковатым. Беррис стоял перед зеркалом, так что Аудад мог видеть целых двух Беррисов.

— Все там будем, если бы не чья-то благодать, — пробормотал Аудад. — Интересно, что бы ты сказал, сотвори с тобой подобное?

— Покончил бы с собой, — ответил Николаиди. — Но мне почему-то кажется, что девочке гораздо хуже. Ты видишь ее со своего места?

— Что она делает? Она одета? Раздета?

— Принимает душ, — произнес Николаиди. — Подумать только, сто детей! И девственница! А мы принимаем это как должное. Взгляни, Барт.

Аудад взглянул. Квадратный экран показывал девушку под вибродушем.

Надеюсь, Чок читает сейчас мои эмоции, подумал Аудад, потому что я не чувствую ничего. Абсолютно ничего.

Лона Келвин весила не больше ста фунтов. Плечи у нее были покатыми, лицо — малоподвижным, глаза — тусклыми; маленькая грудь, тонкая талия, узкие бедра. На глазах у Аудада она повернулась к ним спиной, продемонстрировав поджарые мальчишечьи ягодицы, и выключила вибродуш. Потом начала одеваться. Движения ее были замедленными, выражение лица печальным.

— После Берриса, — произнес Аудад, — мне кажется, что с ней все гораздо проще. Глупышка, которой просто не повезло. Что он может в ней увидеть?

— Он увидит в ней человеческое существо, — ответил Николаиди. — Не исключено, что этого будет достаточно. По крайней мере, весьма вероятно. Мы ничего не потеряем, если попробуем их свести.

— Да ты, я посмотрю, гуманист, — подивился Аудад.

— Просто мне не нравится смотреть, когда людям плохо.

— Кому это нравится, кроме Чока? Но чем могут быть интересны эти двое? Аномалия. Гротеск. Не понимаю, под каким соусом Чок собирается преподнести их аудитории.

— По отдельности они гротескны, — терпеливо, как малому ребенку, объяснил Николаиди. — Но вместе из них могут получиться Ромео и Джульетта. У Чока просто гениальное чутье на такого рода вещи.

Аудад перевел взгляд на ничего не выражающее лицо девушки, потом на чудовищно искаженную маску, заменившую лицо Миннеру Беррису. Аудад покачал головой.

Машина неслась вперед — блестящая игла, пронизывающая черную ткань ночи. Аудад выключил экраны и зажмурил глаза. Перед его мысленным взором в неторопливом танце проплыл длинный хоровод женщин. Настоящих. Взрослых. С округлыми мягкими формами.

Снегопад усилился. Даже защищенный от стихии теплыми розовыми стенами автомобиля-утробы, Аудад почувствовал, что его пробирает дрожь.

Лона Келвин принялась облачаться для выхода на улицу. Нижнее белье (два наименования), верхнее белье (два наименования) — и процедура была завершена. Лона подошла к окну своей комнатки и выглянула на улицу. Снегопад. Белые завихрения на черном фоне ночи. Как только снежинки касались земли, в дело вступали снегоуборочные машины, но воздушная стихия была им еще неподвластна. Пока.

Прогуляюсь-ка я по Пассажу, решила Лона. Потом лягу спать, и еще один день можно считать вычеркнутым.

Она накинула куртку и задрожала в предвкушении прогулки. Огляделась.

Стены комнаты были аккуратно оклеены фотографиями детей. Вряд ли там было сто фотографий, скорее, шестьдесят или семьдесят. Да и дети изображены не ее. Но какая, собственно, разница, шестьдесят фотографий или сто? Какая разница для такой матери, как Лона, ее ли это дети?

Они выглядели, как самые обыкновенные младенцы: округлые неоформившиеся лица, носы-пуговки, блестящие слюнявые губы, невидящие глазки. Крошечные, до боли совершенные глазки. Пухлые пальчики, невероятно чудесные ноготки. Мягкая кожа. Протянув ладонь, Лона коснулась ближайшей фотографии и представила, что гладит живого ребенка, мягкого, как бархат. Потом той же рукой она провела но собственному телу. Плоский живот. Крепкая грудь. Покрытое пушком лоно, которое, если подумать, дало миру сто детей, а если еще подумать, то не дало никого. Лона покачала головой; могло показаться, что она жалуется на судьбу, но ничего подобного: обида на судьбу давно прошла, оставив после себя только затверделый осадок беспорядочных мыслей и пустоту.

Лона вышла на улицу, за ней бесшумно затворилась дверь.

В считанные секунды кабина гравишахты доставила ее на землю. В узком пространстве между громадами зданий неистовствовал ветер; высоко над головой ночной мрак отступил под натиском искусственного блеска — светящиеся всеми цветами радуги шары бесшумно порхали туда-сюда. Между ними суматошно плясали снежинки. От мостовой шел пар. Здания вокруг струили потоки света. В Пассаж! Сказали Лоне ее ноги. В Пассаж! В снежную ночь! В тепло и свет!

Никто не узнавал ее. Просто одинокая девушка. Мышиного цвета волосы, тоненькая шея, покатые плечи, худощавое тело. Возраст? Лет семнадцать. Хотя, может быть, и четырнадцать. Никто ни о чем не спрашивает. Девушка-мышка. Тихоня.

Доктор Те Пинг Лин. Сан-Франциско, 1966:

«Мыши-самки породы черный агути С3Н/HeJ на стадии гормонально вызванной овуляции помещались в одну клетку с половозрелыми самцами породы белый агути BALB/c или СА1А (изначально A/Crg1/2). Через девять-двенадцать часов после предполагаемого спаривания яйцеклетки извлекались из яйцевода самок; оплодотворенные яйцеклетки определялись по наличию второго полярного тела или наблюдением протоядер».

Это был один из самых сложных экспериментов в практике доктора Те Пинг Лина. Даже в те времена микроинъекция живых клеток не была новым словом в биологической науке, но аналогичные опыты с клетками млекопитающих преследовали неудачи. Экспериментаторам не удавалось сохранить структурной или функциональной целостности яйцеклеток.

Никто не взял на себя труд сообщить Лоне Келвин:

«Яйцеклетки млекопитающих труднее поддаются микроманипуляциям из-за большой толщины Zona pellucidae и желточной мембраны, которые очень эластичны и оказывают сильное сопротивление проникновению микроинструмента, особенно до оплодотворения».

Как обычно, в вестибюле перед входом в Пассаж толпилось множество юнцов. Некоторые были с подружками. Лона застенчиво разглядывала их краешком глаза, медленно проходя мимо. На этот вестибюль власть зимы не распространялась, и девушки сбрасывали термоизолирующие накидки и гордо выставляли себя на обозрение. Эта покрыла соски фосфоресцирующей краской. Та побрилась наголо, чтобы все могли полюбоваться изысканной формой черепа. А эта пышнотелая рыжая на седьмом или восьмом месяце беременности обняла за плечи сразу двух высоких парней и, громко хохоча, непрерывным потоком извергает непристойности.

Лона завистливо оглядела рыжую. Неуклюжая ноша, огромный выступающий живот. Интересно, она увидит свои носки, если посмотрит вниз? Грудь набухла. Интересно, это больно? Старомодно зачатый ребенок. Ахи, охи, ритмичное движение тазом — и вот вам ребенок. Один ребенок. Может, два. Лона расправила узкие плечи и набрала полные легкие воздуха. Грудь ее решительно приподнялись под тканью, худые щеки налились краской.

— В Пассаж собралась? Пошли вместе!

— Эй, малиновка! Давай почирикаем!

— Подруга, приятель нужен?

Водовороты разговоров. Басовитое гудение голосов. Это не для нее. Никогда.

Я — мать.

Я — та самая мать.

«Потом оплодотворенные яйцеклетки были помещены в среду, состоявшую из трех частей модифицированного раствора Локе, одной части 2.9-процентного дигидратированного цитрат натрия и 25 миллиграммов бычьего гамма-глобулина (БГГ, Армор) на миллилитр раствора. Туда же были добавлены пенициллин (100 единиц на миллилитр) и стрептомицин (50 микрограмм на миллилитр). При температуре 22 °C вязкость среды составляла 1.1591 ср. pH = 7.2. Для последующего микроманипулирования яйцеклетки содержались в капле бычьего гамма-глобулин-цитрата-раствора Локе (ГЦЛ), которая с добавлением минерального масла и в оболочке из вазелина помещалась на предметное стекло».

Сегодня вечером Лону ждал небольшой сюрприз. К ней направился один из подпиравших стену зевак. Он что, пьян? Или настолько сексуально ущемлен, что даже Лона кажется ему привлекательной? Или ему просто жаль бедного ребенка? Или он узнал ее и не прочь погреться в лучах чужой славы? Впрочем, последнее — наименее вероятно. Не мог он узнать ее. О какой славе речь?

Не красавец, но и не урод. Рост средний; набриолиненные черные волосы начесаны на лоб почти до переносицы; форма бровей слегка исправлена косметической хирургией — теперь они скептически подняты домиком; глаза серые, блестят напускной уверенностью; подбородок вялый; нос длинный и острый. Лет девятнадцать. Желтовато-бледная кожа с еле заметным узором неглубоко под эпидермисом — чувствительные к солнечному свету полоски, в полдень вспыхивающие величественным блеском. Взгляд страждущего. Прежде чем начать разговор, он резко выдыхает, и на Лону веет смесью запахов: дешевое вино, имбирный хлеб, легкая примесь (бахвал!) очищенного рома.

— Привет, милашка. Пошли вместе. Меня зовут Том-Свистун, я сын Тома-Свистуна. А тебя как?

— Пожалуйста… нет… — пробормотала Лона и отступила в сторону. Он загородил дорогу и снова резко выдохнул.

— Что, забита стрелка?

— Нет.

— Почему бы тогда не я? Бывают и хуже.

— Пустите меня. — Еле слышное хныканье.

Он похотливо оскалился. Блестящие серые глазки, как два неутомимых буравчика, впились ей в глаза.

— Я астронавт, — произнес он. — Только что оттуда. Закажем столик, и я расскажу тебе о далеких мирах. Нехорошо отказывать астронавту.

Лона наморщила лоб. Астронавт? Далекие миры? Сатурн, окруженный хороводом колец, зеленые солнца за гранью ночи, бледные многорукие твари? Никакой он не астронавт. Космос метит душу, а на душе Тома-Свистуна явно не было ни единой отметины. Явно даже для Лоны.

— Ты не астронавт, — произнесла она.

— Астронавт. Я расскажу тебе о звездах. Бетельгейзе, Ригель, Альдебаран. Я был там. Пошли, красотка. Пошли с Томом.

Он беззастенчиво врал. Напускал романтического флеру, дабы усилить свои чары. По спине Лоны пробежала холодная дрожь. За плечом Тома светились огни Пассажа. Он подошел ближе. Опустил руку на ее бедро, сладострастно провел пальцами по тощей ляжке.

— Кто знает, — хрипло прошептал он, — чем кончится эта ночь. А вдруг я сделаю тебе ребенка? Обещаю, тебе понравится. У тебя еще не было детей?

Ее ногти пробороздили по щеке Тома кровавые дорожки. Он удивленно отшатнулся, зажимая царапины, и на мгновение полоски узора под кожей ярко вспыхнули даже в искусственном свете. Глаза Тома безумно блеснули. Лона отшатнулась от него и затерялась в запрудившей вестибюль толпе.

Сосредоточенно работая локтями, она принялась прокладывать себе путь в Пассаж.

Том, Том, сын Свистуна, хочешь девочку — вот она…

«Свежеоплодотворенные яйцеклетки — триста одна, — содержавшиеся на предметных стеклах в оболочке из вазелина, были подвергнуты следующим экспериментальным процедурам: а) ни пипеточной пункции, ни инъекции не проводилось; б) яйцеклетки подвергнуты пипеточной пункции, инъекция не произведена; в) произведена инъекция 180 μ³ раствора, содержащего примерно 5 пикограмм БГГ; г) произведена инъекция 770 μ³ из раствора, содержащего 20 пикограмм БГГ; д) произведена инъекция 2370 μ³ раствора, содержащего 68 пикограмм БГГ».

Пассаж сверкал огнями. Под одним прозрачным сводом был собран сразу миллион дешевых удовольствий. На входе Лона прижала подушечку большого пальца к приемной пластине автокассира — отметить свое присутствие и внести плату за вход. Войти в Пассаж стоило совсем недорого. Но деньги у Лоны были, об этом позаботились.

Она пошире расставила ноги и задрала голову, рассматривая, как громоздится ярус за ярусом, футов на двести, до самого стеклянного купола. В черноте за куполом кружились снежинки, но не касались прозрачной поверхности: мощные вентиляторы сдували их в сторону, и несчастных ждала липкая смерть на распаренной мостовой.

На первом ярусе располагались игорные дома, где кто угодно мог рискнуть какой угодно ставкой в какой угодно игре. Обычно ставки бывали не слишком высоки. Большинство заведений тут рассчитывалось на молодежь, не страдавшую избытком средств. На прижимистых. Но, если задаться целью, за вечер в Пассаже можно было просадить внушительную сумму. Что некоторым с успехом и удавалось. Там, наверху, вращались колеса рулетки, дергались рычаги, вспыхивали огни, нажимались кнопки. Лона не понимала азартных игр.

Еще выше, в лабиринте коридоров второго яруса, на продажу выставлялась плоть — для страждущих или не нашедших иного развлечения. Женщины для мужчин, мужчины для женщин, мальчики для девочек, девочки для мальчиков, в любой мыслимой комбинации. Почему бы и нет? Человек волен как угодно распоряжаться своим телом, если это никоим образом не покушается на благоденствие ближнего. Не нравится — можешь открыть мелочную лавку. Лону не интересовали дома, где торгуют плотью.

Внизу, на главном уровне Пассажа, бесконечными рядами выстроились киоски мелких торговцев. Расставшись с жалкой пригоршней монет, можно было обзавестись целым карманом самых неожиданных диковин. Девушка, как насчет светящихся бус — оживить серые будни? Хотите инопланетного зверька? (Хотя какой там инопланетный: на самом деле улитки с блестящими, как самоцветы, глазами на стебельках выращивались в бразильских лабораториях.) А-вот-целая-шкатулка-поэзии-баюкает-в-два-счета-знаеттриста колыбельных! Фотографии великих людей — умеют смеяться и разговаривать! Лона бродила между прилавками. Лона просто глазела. Лона ни к чему не притрагивалась, ничего не покупала.

«Потом яйцеклетки были подвергнуты испытанию на жизнеспособность трансплантацией инбредным реципиентам белый агути BALB/c или Ca1A. Чтобы овуляция у репициентов происходила одновременно с донорами агути С3Н, репициентам произвели гормональную инъекцию, после чего было осуществлено спаривание с половозрелыми самцами агути BALB/c или Са1lА.»

Когда-нибудь и мои дети придут сюда, сказала себе Лона. Купят себе игрушек. Будут веселиться. Смешаются с толпой и…

…хотя они сами по себе уже толпа…

Она почувствовала на своей шее чье-то дыхание. Чья-то ладонь погладила ее но крестцу. Том-Свистун? В панике она повернулась. Нет-нет, никакой не Свистун, просто долговязый, как жердь, парнишка, усердно рассматривающий вывески яруса для страждущих плоти. Лона отшатнулась и затерялась в толпе.

«Вся процедура, от вымывания яйцеклеток из яйцевода донора до их трансплантации в воронку реципиента, потребовала тридцать-сорок минут. Многие яйцеклетки, содержавшиеся то же время in vitro[3] при комнатной температуре, претерпели сморщивание в границах zonae pellucidae[4]».

А вот зоопарк. Клетки. Странные твари вышагивают из угла в угол, умоляюще смотрят сквозь прутья. Можно подумать, это последние на Земле животные! Вот, например, гигантский муравьед. Где у него нос, где хвост? Древесный ленивец неторопливо, с размаху вонзил в узловатую кору все свои огромные когти. Носухи нервно мечутся в узком вольере. Даже вплотную у клеток вонь почти не ощущается: под вымощенным плитняком полом негромко гудят вентиляторы.

«…кроме чисто механического сморщивания, содержавшиеся in vitro яйцеклетки оказывались практически неповрежденными и в дальнейших экспериментах считались жизнеспособными…»

Животные почему-то напугали Лону. Она торопливо ушла из зверинца и снова направилась по главной галерее Пассажа. Ей показалось, что в толпе снова мелькнул Том-Свистун. Преследователь. Она отступила за колонну и легонько скользнула локтем по натянутому, как барабан, животу той же, что на входе, рыжеватой беременной.

«…во вскрытых реципиентах исследовалось количество неразвившихся зародышей, а также участки резорбции…»

Лона поняла, что хочет домой. Домой — в тепло, в безопасность, в одиночество. Она не понимала, что больше ее ужасает: огромные толпы народа или перспектива того, что придется терпеть общество одного-единственного человека. Себя.

«…как выяснилось, значительное количество яйцеклеток переживают как микроманипуляции, так и вторжение инородной субстанции…»

Хочу домой, решила Лона.

Выход… Выход… Где же здесь выход? Выход тут не предусмотрен. Тут главная задача — заставить остаться. А что, если случится пожар? А ничего. Из потайных ниш в стенах выскользнут роботы-пожарные и в мгновение ока ликвидируют возгорание. Я хочу выйти.

«…таким образом, разработан полезный метод…»

«…устойчивость протоядер яйцеклеток к различным микроманипуляциям отражена в таблице 1…»

«…зародыши, развившиеся из яйцеклеток, подвергнутых микроинъекции, как правило, оказывались мельче, чем зародыши собственно реципиентов в том же помете; никаких других внешних аномалий не замечено…»

Спасибо вам, доктор Те Пинг Лин из Сан-Франциско.

Безумным замкнутым кругом стали ее метания по залитому светом чреву Пассажа. На пути снова оказался Том-Свистун, что-то выкрикнул, протянув руки. Он безобиден. И тоже одинок. Может быть, он действительно астронавт?

Лона обратилась в бегство.

В какой-то момент перед ней возникли двери гравишахты, и через мгновение Лона оказалась на улице. Шум Пассажа в ушах затих. Вокруг было темно, и постепенно она успокоилась; пот начал испаряться и принес ощущение прохлады. Потом озноба. То и дело оглядываясь через плечо, Лона заспешила к дому. На дне притиснутой к бедру сумочки покоились средства самозащиты, которые, в случае чего, утихомирили бы любого насильника: сирена, дымовая шашка, небольшой, но ослепительно мощный импульсный лазер. Надеяться-то, конечно, можно и на лучшее, но готовиться не мешает к худшему. Этот Том-Свистун, например; кто его знает — за каким углом скрывается, на что способен?

Мои дети, подумала она, заходя в кабину гравишахты. Мне нужны мои дети.

Бесшумно затворилась дверь квартиры. Включился свет. Со стен на Лону уставились шестьдесят или семьдесят восхитительных мордашек. Лона протянула к ним руки. Может, пора поменять им пеленки? Пеленки — это неоспоримая истина. Интересно, пузырится у них на розовых щечках молоко? Можно, я приласкаю их курчавые головки? Мягкие волосики, нежные косточки, носики-курносики. Мои дети. Лона погладила стены. Сбросила одежду. В конце концов ее одолел сон.

Вот уже три дня почти все свое бесценное время Дункан Чок только и тратил, что на просмотр подготовленных Аудадом и Николаиди видеопленок. На исходе третьего дня ему казалось, что он знает о Миннере Беррисе и Лоне Келвин абсолютно все. Также ему казалось, что имеет смысл попробовать свести их.

Интуитивно Чок знал это с самого начала. И хотя ни разу еще интуитивные озарения не подводили его, Чок предпочитал не предпринимать никаких решительных действий, пока не будет выработано более-менее рациональное обоснование. Что же, рациональное обоснование появилось. Аудад и Николаиди подготовили по выборке из результатов наблюдений за астронавтом и девушкой. Впрочем, Чок всегда предпочитал подстраховаться и поручил независимым экспертам подготовить свои записи ключевых эпизодов. Выборки оказались почти идентичными. Не зря, значит, он так доверяет Аудаду и Николаиди. На них можно положиться.

Раскачиваясь взад и вперед в своем пневматическом кресле, Чок обдумывал план действий, а вокруг деловито гудела и суетливо пульсировала выстроенная им организация.

Проект. Предприятие. Свести вместе два страдающих человеческих существа. Человеческих ли? Да, когда-то они были людьми. Исходный материал был вполне человеческий. Сперма, яйцеклетки, набор генетических кодов. Хныкающий ребенок. Пока все хорошо. Маленький мальчик, маленькая девочка — две tabula rasa[5], на которые жизнь еще должна нанести отпечатки и обрушиться всем своим сокрушительным весом.

Миннер Беррис. Астронавт. Умница, жизнелюб, превосходно образован. Попался в лапы к инопланетным хирургам, которые взяли и превратили его во что-то чудовищное. Любой другой на его месте давно бы сломался, рассыпался на кусочки. Берриса же только согнуло. Как интересно! Воскликнет многолицая телевизионная аудитория. Какой молодчина! Но теперешний Беррис был существом не просто согнутым, а еще и страдающим. Весьма интересно, отмечал про себя Чок.

Лона Келвин. Девушка. Рано осиротела. Приют, государственная опека. Не слишком привлекательна — но зрелые годы еще впереди; вполне может расцвести. Довольно безалаберна, бессознательно тянется к мужчинам, не слишком умна. (Впрочем, подумал Чок, не исключено, что на самом деле она гораздо умнее, чем позволяет себе казаться.) С Беррисом у нее есть кое-что общее. Она попала в лапы к медикам-эксперимен-таторам, не к каким-нибудь жутким инопланетным тварям, а к добрым благожелательным бесстрастным абстракциям высокого порядка в белых халатах, у которых и в мыслях не было нарушать заповедь «Не навреди!». Они просто изъяли из ее организма десяток-другой бесполезных для нее крошечных клеток и использовали в эксперименте. Ничего больше. И в данный момент сто детей Лоны готовились выйти на свет из блестящих пластмассовых утроб. Или… Чок справился в календаре… да, уже родились. Оставив внутри Лоны сосущую пустоту. Страдание.

Это будет просто акт благотворительности свести вместе нашу парочку страдальцев, решил Дункан Чок.

— Вызовите Барта, — обратился он к своему креслу.

Тут же появился Аудад, будто вкатившись на невидимых колесах, словно бы все это время он нервно расхаживал по приемной, ожидая, когда же его призовут. Нервозен, отметил про себя Чок, это обнадеживает. Когда-то давно Аудад искрился жизнью, но в последнее время, как прекрасно чувствовал Чок, испытал череду стрессов. А причина — его всепоглощающее распутство. Впрочем, для человека со стороны он мог все еще казаться воплощением силы: спокойные глаза, твердо сжатые губы, но чуткие рецепторы Чока улавливали эманации глубинного страха и напряжения. Аудад выжидательно замер.

— Барт, — произнес Чок, — ты мог бы прямо сейчас привезти ко мне Берриса?

— Но он уже несколько недель не выходил из своей комнаты…

— Знаю, знаю. Мне к нему ехать бесполезно. Необходимо убедить его снова появиться на публике. Я решил приступить к осуществлению нашего проекта.

Чок почувствовал, как от Аудада исходит настоящий, животный ужас.

— Хорошо, сэр, — наконец выговорил Аудад. — Я сейчас выезжаю за ним. Я уже довольно давно обдумывал, какой к нему применить подход, какие предложить стимулы. Я привезу его.

— Только о девушке ему пока ни слова.

— Разумеется, сэр.

— Барт, ты наверняка справишься, я рассчитываю на тебя. Очень многое поставлено на карту, но я верю, что ты меня, как всегда, не подведешь.

Чок улыбнулся. Аудад улыбнулся в ответ. Для одного улыбка была оружием, для другого — средством защиты. Чок ощутил волнение. На полную силу включились его аномальные железы внутренней секреции, и на нервозность Аудада его организм отозвался горячим всплеском удовлетворения. В глубине серых спокойных глаз Аудада появилась растерянность. Тем не менее, Чок сказал правду: он действительно верил в то, что Аудад не подведет. В это не верил только сам Аудад, и похвалы Чока упали, как соль на свежую рану. Чок давным-давно освоил такую тактику.

— Где Ник? — поинтересовался Чок.

— В городе. Скорее всего, следит за девушкой.

— Вчера вечером он чуть не оплошал. Девушка отправилась в Пассаж, и он не успел приставить к ней охраны. Какой-то придурок пытался лапать ее. Нику повезло, что девушка отшила того типа. Я хочу поберечь ее.

— Само собой разумеется.

— Естественно, ее никто не узнавал. О ней позабыли. В прошлом году о ней трубили вовсю, а теперь она ничто. Но, — продолжал Чок, — если правильно подать, может выйти неплохая история. Все наши планы пойдут насмарку, если она попадет в лапы какому-нибудь грязному тупице, и тот оставит на ней пятно. Пусть Ник повнимательней следит за ней, а ты позаботься о Беррисе.

Аудад поспешно ретировался. Чок откинулся в кресле и негромко замурлыкал себе под нос. Все должно получиться, как по нотам. Публика будет просто в восторге от такой трактовки старого, как мир, сюжета. Это должно принести немалые деньги. Разумеется, деньги как таковые давно уже перестали интересовать Чока. Когда-то — да — им двигало накопительство. Но это было очень давно. К тому, чтобы стать более могущественным, он тоже не особенно стремился. Определенного могущества он уже достиг, и теперь был бы не прочь прекратить расширять дело — если бы только он мог быть уверен, что сумеет удержать то, что есть. Нет, теперь при формировании стратегии он руководствовался соображениями чисто личного свойства. Когда жажда денег и жажда власти утолены, остается жажда любви. Утолить эту жажду так, как это делают простые смертные, Чоку не представлялось возможным, но в глубине души такая жажда жила. Не исключено, что эту жажду сумеет удовлетворить Миннер Беррис и Лона Келвин. Катализ. Синергия. Посмотрим. Он смежил веки.

Ему представилось, что одежда больше не стесняет его, и он плывет в море, рассекая сине-зеленые волны. Его огромная туша движется легко и плавно, на мерно колышущейся груди океана он легок, как пушинка, впервые избавлен от изгибающей кости тяжести. В этой стихии Чок быстр и стремителен. Неподалеку резвятся дельфины, головоногие, марлини. Среди них колышется нелепая масса рыбы-солнца — которая сама далеко не карлик, но теряется в блеске невероятной туши Чока.

На горизонте Чок видит лодки. Шлепанье весел ближе и ближе. В лодках сидят люди; они напряжены, губы их мрачно поджаты. Теперь Чок — добыча. Он громоподобно хохочет и устремляется лодкам навстречу, дразня экипажи, призывая показать, на что они способны. Вот он уже у самой поверхности, отсвечивает в полуденном свете слепящей белизной. Со спины его каскадами срываются потоки воды.

Лодки совсем близко. Чок резко разворачивается. Могучие хвостовые плавники секут воду; одну из лодок подбрасывает высоко в воздух, и она разлетается в щепы, вываливая свой трепыхающийся живой груз в океан. Одно движение мускулами — и незадачливые преследователи остаются далеко позади. С победным ревом Чок взметает в воздух фонтан воды и устремляется в глубину; через мгновение его белоснежное сиятельство исчезает в царстве, куда никогда не проникает свет.

— Тебе следовало бы начать выходить на люди, — предложило видение. — Покажись миру. Тебе нечего бояться.

— Опять ты! — простонал Беррис. — Ты когда-нибудь оставишь меня в покое?

— Как это, интересно, я могу оставить тебя в покое? — поинтересовалось его другое «я».

Беррис напряг зрение, всматриваясь в полумрак который, казалось, медленно сгущался, слой за слоем. Значит так, прикинем: сегодня он ел уже трижды, то есть, должен быть вечер… Какая, впрочем, разница? Блестящий люк продуктопровода по первому же требованию обеспечивал любой пищей. Реконструкторы его тела модифицировали к лучшему пищеварительную систему, но, слава Богу, не внесли в нее никаких кардинальных изменений. И на том спасибо; по крайней мере, можно было питаться обычной земной пищей. Одному Богу ведомо, какой орган в его теле теперь вырабатывал энзимы, но это были те же самые энзимы. Реннин, пепсин, липаза, панкреатическая амилаза, трипсин, птиалин — вся усердная семейка в полном сборе. Как там поживает малая кишка? Какова судьба двенадцатиперстной? Что пришло на смену брыжейке и брюшине? Пропали, исчезли, бесследно сгинули, но реннин и пепсин все так же трудятся без единого простоя. Так сказали Беррису исследовавшие его земные доктора. В конце концов у Берриса сложилось впечатление, что они готовы препарировать его — лишь бы добраться до разгадки.

Вскрытие покажет. Вскрытия не избежать, но — чуть позже.

— Ну что у тебя за лицо! — сказал призраку Беррис. — Веки просто идиотские — верх-вниз, щелк-щелк. Глаза как стамеской выдолблены. Ноздри пропускают в носоглотку всякий мусор. Согласись, по сравнению с тобой, я — значительно усовершенствованная модель.

— Согласен. Потому-то я и предлагаю тебе выйти отсюда. Пусть человечество восхитится.

— Когда это человечество восхищалось подобными усовершенствованиями? Что, скажешь, питекантропы виляли хвостами перед первыми неандертальцами? Неандертальцы аплодировали кроманьонцам?

— Некорректная аналогия. В твоем случае речь не идет о более высокой ступени развития. Ты был изменен искусственно — и против своей воли. У человечества нет причин тебя ненавидеть.

— Совершенно не обязательно именно ненавидеть. Достаточно просто пялиться. К тому же, меня постоянно мучает боль. Мне легче, когда я один.

— Неужели боль так невыносима?

— Скажем так, — после короткой паузы произнес Беррис, — я начинаю привыкать к ней. И все равно хожу, как по иголкам. Твари же только экспериментировали. Естественно, не обошлось без накладок. Например, лишняя сердечная камера: когда она сжимается, боль отдается в горле. А этот мой «гениально сконструированный», как тут изящно выразились, водопроницаемый пищевод? Да каждый раз, когда я ем, меня чуть только наизнанку не выворачивает! И вообще, давно надо было покончить с собой. Сразу полегчало бы.

— Найди утешение в литературе, — посоветовал призрак. — Кто тебе мешает читать? Когда-то ты много читал. Миннер, ты был очень начитанным человеком. В твоем распоряжении три тысячелетия земной литературы, ты заешь несколько языков. Гомер, Чосер, Шекспир.

— «Помилуй мя, Боже, и дай умереть», — процитировал Беррис, глядя прямо в серьезные глаза видения.

— Продолжи цитату.

— Остальное плохо подходит к случаю.

— Все равно.

— «Чтоб ценою жизни своей искупить грех Адама и заблудшего человечества».

— Так умри, — не моргнув глазом, посоветовало видение, — чтобы искупить грех Адама и заблудшего человечества. Или оставайся жить. Миннер, ты что, думаешь, ты Иисус?

— Он тоже пострадал от рук чуждых ему людей.

— Чтобы они обрели искупление. Ты думаешь, Тварям светит искупление, если ты вернешься на Манипул и умрешь у них на пороге?

— Я не Искупитель, — пожал плечами Беррис. — Мне и самому не помешало бы искупление. Я на ложном пути.

— Опять хныканье!

— «И тело его свисало с дуба, покачиваясь на ветру».

Беррис улыбнулся. Для этого его новое лицо было приспособлено просто изумительно: губы рывком раздвинулись, как кромки люка-диафрагмы, обнажив редкий частокол сверхпрочных зубов.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он.

— А чего хочешь ты, Миннер?

— Избавиться от уродства. Вернуться в свое прежнее тело.

— То есть, ты уповаешь на чудо. И ты хочешь, чтобы оно произошло в этих четырех стенах?

— Чем это место хуже любого другого? Вероятность одинакова.

— Нет. Выйди к людям. Попроси о помощи.

— Я уже был у людей. В меня долго и задумчиво тыкали пальцами и всякими железками. О помощи никто и не заикался. Что мне теперь делать — продаться в какой-нибудь музей? Изыди, чертов призрак! Прочь!

— Искупитель твой жив[6].

— Адресок не подскажешь?

Ответа он не получил и вдруг обнаружил, что пялится в темный угол на неторопливо пляшущие среди паутины тени. В ушах зазвенела тишина. Его продолжало грызть беспокойство. Его новое тело было просто идеально приспособлено к тому, чтобы поддерживать физический тонус в условиях длительного безделья. Очень подходящее для космонавта тело; как подумаешь о долгом дрейфе от звезды к звезде, в бесконечной тишине…

Как-то раз на пути его дрейфа оказался Манипул. В космосе человек был, по сути, еще новичок и забираться далеко от хорошо освоенных планет решался редко. Черт его знает, что там ждет и что может случиться! Беррису не повезло. Он выжил. Коллеги его остались лежать, каждый в своей веселенькой могилке, под изрытым оспинами солнцем. Итальянцы Малкондотто и Пролиссе не пережили операции. Им суждено было послужить черновыми вариантами истинного манипулианского шедевра — Берриса. Перед тем как приняться за него, манипулиане показали ему мертвого Малкондотто. На Малкондотто снизошел покой. Он выглядел абсолютно умиротворенным — если монстр, даже мертвый монстр, вообще способен выглядеть умиротворенным. Перед Малкондотто был еще Пролиссе. Что сделали с Пролиссе, Беррис не видел; оно и к лучшему.

Когда-то к звездам отправился цивилизованный человек Миннер Беррис. Не зашоренный стереотипами. Не рабочая лошадь, не мальчик на побегушках. Офицер Космической Академии, высший продукт развития человечества, владеющий высшей математикой и самой продвинутой топологией, какую только можно вообразить, с мозгом, напичканным шедеврами мировой литературы. Человек, который умел любить и умел усваивать уроки. Теперь Беррис был рад, что не женился. Женатым астронавтам и так тяжело, но еще тяжелее вернуться монстром к своей милой женушке.

— Обратись к Аудаду, — посоветовал призрак, снова проявившись из темноты. — Он сумеет помочь тебе. Он снова сделает из тебя человека.

— К Аудаду?

— К Аудаду.

— Ну его к черту.

И Беррис опять остался в одиночестве.

Он посмотрел на свои ладони. Длинные тонкие кисти, почти не измененные, если не считать цепкого щупальца, подсаженного Тварями за мизинцем, уже на тыльной стороне ладони. Юмористы. Почему бы, например, было не приделать пару таких же по бокам, где от них мог быть хоть какой-нибудь прок? Или не пришить длинный цепкий хвост, как у бразильской мартышки? Но эти две узловатые штуковины, дюйма три в длину каждая, — от них-то какой прок? Только сейчас он заметил, что кисть его стала несколько шире, чем была, чтобы щупальце воспринималось как естественное продолжение ладони, чтобы не нарушать пропорции. Какая забота! Каждый день Беррис обнаруживал в себе что-нибудь новенькое. Ему вспомнился мертвый Малкондотто. Он вспомнил Пролиссе. Он вспомнил Аудада. Аудад? Как это, интересно, Аудад мог бы ему помочь?

Его растянули на операционном столе — точнее, на манипулианском эквиваленте операционного стола — бугристом и бесформенном. Ему устроили капитальное обследование. Что они хотели узнать? Температуру, пульс, кровяное давление, как работает перистальтика, как расширяются зрачки, как функционируют капилляры, какая реакция на йод и так далее, и тому подобное. Они измерили микрометром соляную пленку над глазными яблоками. Они подсчитали, сколько клеток у него в семенном тракте. Они отследили все каналы нейровозбуждения, чтоб их можно было эффективно блокировать.

Наркоз. Удачно!

Операция.

Отделите кожу. Найдите гипофиз, гипоталамус, щитовидную железу. Утихомирьте трепещущий желудочек сердца. Крошечными неосязаемыми скальпелями идите глубже и глубже. Тело, подозревал Гален[7] [8], это, главным образом, мешок с кровью. Существует ли система кровообращения? Существует ли вообще кровообращение? На Манипуле всей тайны человеческого тела были разгаданы за три несложных урока. Малкондотто, Пролиссе, Беррис. Два наглядных пособия пошли в мусорную корзину. Третье выжило.

Они перетянули кровеносные сосуды. Они обнажили шелковисто-серую мозговую ткань. Вот тут живет Чосер. Тут — Пирс Плаумэн. Здесь агрессивность. Мстительность. Чувственность. Бескорыстие. Вера. Вот в этом блестящем бугорке живут Пруст, Хемингуэй, Моцарт, Бетховен. Тут — Рембрандт.

«Смотри, смотри! Вот кровь Христа по небесам струится»[9].

Он знал, что с минуты на минуту его начнут оперировать; что Малкондотто пал жертвой загадочных манипуляций Тварей, и что Пролиссе, освежеванный и нарезанный кубиками, упокоился вечным сном. «Свой бег остановите, сферы неба, чтобы время прекратилось, чтоб вовек не наступила полночь роковая![10]» Полночь наступила. В мозг Берриса зарылись покрытые слизью ножи. Он был уверен, что ничего не должен почувствовать, и все равно боялся боли. Его единственное тело, его незаменимый облик. За что? Он явился к Тварям с миром, невинный, аки агнец.

Когда-то, еще маленьким мальчиком, играя на деткой площадке, он чем-то порезал ногу — глубоко, до крови; края пореза широко разошлись, обнажив яркокрасное мясо. Рана, отчетливо помнил он мелькнувшую тогда в голове мысль; я получил рану. Кровь лилась ручьем. Рану залечили — конечно, не так быстро, как это сделали бы сейчас; но тогда, наблюдая за тем, как накладывают швы, он размышлял об изменении, что происходит у него на глазах. Никогда больше нога его не будет такой, как прежде; на ней останется напоминание — шрам. Помнится, в двенадцать лет мысль эта тронула его до глубины души: подумать только, такое фундаментальное изменение, и не на где-нибудь, а на собственном теле! Такое вечное! Именно об этом вспоминал он в бесконечно растянувшиеся последние мгновения, перед тем как Твари принялись за него. «Громады гор, скорей, скорей обрушьтесь и скройте вы меня от гнева божья! Нет, нет! Мне лучше в землю ринуться стремглав! Земля, разверзнись![11]»

Тщетный призыв.

«Нет, меня не примет![12]»

Закрутились бесшумные лезвия. Участок мозговой ткани, отвечающий за вестибулярный аппарат — отсечен. Базальный ганглий. Извилины и борозды. Бронхи с хрящевыми кольцами. Эти удивительные альвеолы. Надгортанник. Отводящие сосуды. Лимфатические сосуды. Дендриты и нейриты. Докторам было любопытно: как работает этот диковинный организм? Из чего состоит?

Они размотали каждый нерв по отдельности, пока весь одурманенный эфиром Миннер Беррис не развернулся перед ними на столе, от минус бесконечности до плюс бесконечности. Интересно, в тот момент его следовало считать живым, или как? Пучки нервов, горы потрохов. «Тело, в воздух превратись, иль в ад тебя утащит Люцифер! Душа моя, стань каплями дождя и в океан пади, будь там незримой![13]»

Потом они терпеливо собрали его из разрозненных кусков. Восстановили по памяти, иногда внося усовершенствования, когда такое приходило в голову. И наконец — наверняка чрезвычайно гордясь этим — они, манипулиане, вернули его Земле.

«И не являйся больше, Люцифер![14]»

— Обратись к Аудаду, — посоветовал призрак.

К Аудаду?

В комнате стояла вонь. Жуткая вонь. Неужели он никогда не проветривает, подивился Аудад и торопливо ввел себе обонятельный депрессант. На мозге это не скажется никак — сейчас Аудаду как никогда необходимо ничем не замутненное сознание, просто обоняние временно отнимется.

Вонь там или не вонь, но ему фантастически повезло, что его вообще согласились впустить. Этой редкой привилегии он добился упорным обхаживанием.

— И вы можете без нервной дрожи смотреть на меня? — спросил Беррис.

— Запросто. Честно говоря, даже восхищаюсь вами. А вы что, думали, ваш вид обязательно внушит мне отвращение?

— Большинству обычно внушает.

— В большинстве своем люди — просто болваны, — горячо произнес Аудад.

Естественно, он не собирался признаваться в том, что ведет наблюдение за Беррисом уже много недель — достаточно долго, чтобы привыкнуть к некоторым странностям внешнего облика. Да, странный — это самое подходящее для него слово; в чем-то, конечно, отталкивающий… но в чем-то уже и привычный. Конечно, Аудад еще не дорос до того, чтобы самому согласиться на пластическую операцию в манипулианском салоне красоты, но таким шокирующим, как поначалу, уродство Берриса ему уже не казалось.

— Вы говорите, что можете помочь мне? — спросил Беррис.

— Мне кажется да.

— В том случае, если мне нужна помощь.

— По-моему, нужна.

— Не уверен, — пожал плечами Беррис. — Можно сказать, я начинаю привыкать к своему теперешнему облику. Не исключено, что через пару дней я уже начну выходить на улицу.

Аудад прекрасно понимал, что это неправда. Трудно сказать, кого из них Беррис пытался ввести в заблуждение. Но, как умело Беррис ни маскировал бы свою горечь, Аудад точно знал, что она подтачивает бывшего астронавта изнутри. Больше всего на свете Беррис хотел бы вернуться в нормальное человеческое тело.

— Я работаю на Дункана Чока, — произнес Аудад. — Слышали о таком?

— Нет.

— Но… — Аудад с трудом подавил изумление. — Да, конечно. Вы, можно сказать, почти и не бывали на Земле. Чок — один из главных магнатов индустрии развлечений. Может быть, даже самый главный. Если вам случалось бывать в Пассаже, или в Луна-Тиволи…

— Я слышал о них.

— Это все принадлежит Чоку, как и многое другое. Он делает счастливыми миллиарды людей в этой системе; в ближайшее время он планирует разворачивать дело на колонизованных мирах. — Гиперболическое преувеличение, но Беррису знать об этом совершенно не обязательно.

— Ну и что?

— Понимаете, Чок очень богат. И он гуманист. Неплохое сочетание, правда? По крайней мере, для вас в нем есть определенная выгода…

— Понимаю, — оборвал его Беррис и со щелчком сомкнул пальцы в замок; коротенькие подвижные щупальца переплелись. — Вы хотите нанять меня в какую-нибудь из кунсткамер Чока в качестве экспоната? Контракт на восемь миллионов в год, и все такое прочее. Каждый зевака в Солнечной системе сочтет своим священным долгом забежать поглазеть. Чок разбогатеет еще больше, я стану миллионером, а любопытство широких народных масс будет удовлетворено. Угадал?

— Нет, — ответил Аудад. Его поразило, как близка к истине оказалась догадка Берриса. — Вы просто шутите, я уверен. Вы же должны понимать, что мистеру Чоку и в голову не могло прийти попробовать нажиться на вашем… э-э, несчастье.

— Не такое уж это несчастье, — произнес Беррис. — Мое новое тело весьма эффективно. Боль, конечно, есть, но… Например, я могу пробыть под водой пятнадцать минут. Что, слабо? Так что жалеть меня совершенно не обязательно.

Как умело он уводит разговор в сторону, подивился Аудад. Вот дьявол! Чок от него будет просто в восторге.

— Разумеется, — произнес Аудад. — Рад за вас… если теперешнее положение дел кажется вам достаточно сносным. Но позвольте мне быть откровенным: я уверен, что вы не отказались бы вернуться в нормальное человеческое тело.

— Совершенно уверены?

— Совершенно уверен.

— Мистер Аудад, вы потрясающе проницательны. Волшебную палочку не забыли захватить?

— Никакого волшебства, уверяю вас. Но если вы согласитесь, как говорится, оказать нам quid за нашу quo[15], не исключено, что Чок сумеет вам помочь вернуться в нормальное человеческое тело.

Слова его произвели на Берриса поразительное впечатление.

Показное безразличие как ветром сдуло. Беррис сбросил маску иронической отстраненности, за которой открылась такая бездна боли, что Аудад невольно отступил на шаг. Все тело Берриса затрепетало, как нервно тенькнувший от дуновения ветра стеклянный цветок. Контроль за мускулами на мгновение ослаб; рот несколько раз конвульсивно дернулсялся в ухмылке, диафрагмы век быстро-быстро задвигались.

— Как это может быть? — потребовал объяснений Беррис.

— Пусть Чок объясняет сам, я не специалист.

Пальцы Берриса железной хваткой сжали руку Аудада. Тот даже не поморщился.

— Это что, действительно возможно? — прохрипел Беррис.

— Не исключено. Техника еще до конца не отработана, но…

— Я что, опять буду подопытным кроликом?

— Пожалуйста, не волнуйтесь так. Чок же не собирается вас ни к чему принуждать. Просто все находится пока на стадии экспериментов. Вы согласны поговорить с ним?

Сомнение. Снова непроизвольно задрожали веки и губы. Потом самообладание вернулось, Беррис выпрямился, скрестил ноги и решительно сложил на груди руки. Интересно, мелькнула у Аудада мысль, сколько у него сейчас коленных чашечек? Беррис молчал. Прикидывал. Взвешивал.

— Если Чок действительно может дать мне человеческое тело… — наконец проговорил Беррис.

— Да?

— Ему-то какая от этого выгода?

— Я же сказал: Чок — гуманист. Он знает, что вы страдаете. Повидайтесь с ним, Беррис. Он хотел бы вам помочь.

— Кто вы, Аудад?

— Никто. Выразитель воли Дункана Чока.

— Это ловушка?

— Вы слишком подозрительны, — сказал Аудад. — Мы же хотим как лучше.

Молчание. Беррис поднялся с кровати и прошелся по комнате необычно плавной, текучей походкой. Аудад напряженно замер.

— К Чоку, — наконец пробормотал Беррис. — Да. Отвезите меня к Чоку!

В темноте Лоне легче было притворяться, что она мертва. Она часто оплакивала собственную кончину. Заливалась горючими слезами на своей могиле. Ей представлялось, что она сидит на поросшем травой холмике, на мягкой груди планеты, и у ног ее из земли торчит крошечная табличка. ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ ЖЕРТВА НАУКИ.

Она поплотнее укутала свое худенькое тело в одеяло. Крепко сжатые веки сдерживали поток слез. ПОКОЙСЯ В МИРЕ, УПОВАЙ НА ИЗБАВЛЕНИЕ. Что сейчас делают с мертвыми телами? Швыряют в печь! Ослепительно жаркая вспышка. Свет ярче солнечного. И потом прах. Просто прах. Долгий сон.

Один раз я уже чуть не умерла, напомнила себе Лона, но меня вовремя остановили. И вернули к жизни.

Шесть месяцев назад, в самый разгар лета. Неплохое время, чтобы умереть, подумала тогда Лона. Ее дети как раз появились на свет. В пробирке вовсе необязательно ждать все девять месяцев. Хватит и шести. Эксперимент имел место ровно год назад. Шесть месяцев зародыши развивались до полноценных детей.

Для Берриса это было все равно, что заново родиться. Он столько недель не выходил из своей комнаты, что она стала казаться приютом на веки вечные.

Аудад предусмотрительно постарался организовать первый выход Берриса на люди в наиболее щадящем режиме. «Мартлет-Тауэрз» они оставляли в тиши ночной, когда весь город спал. Беррис был в длинном плаще с капюшоном. Капюшон полностью закрывал лицо и, если не поднимать головы, спасал Берриса от случайных взглядов. Всю дорогу вниз в кабине гравишахты Беррис оставался в дальнем углу, под перегоревшей лампочкой, и молил про себя только об одном: чтобы никто не вошел. Никто не вошел. Но когда они уже направлялись через вестибюль к выходу, мерцающий сгусток дрейфующего в воздухе света на мгновение выхватил из полумрака его лицо — как раз в тот момент, когда навстречу Беррису с Аудадом неторопливо шаркал кто-то из жильцов. Тот замер и уставился под капюшон. Лицо Берриса оставалось таким же каменным. Человек неуверенно моргнул — такого он никак не ожидал увидеть. Искаженный лик Берриса продолжал неподвижно смотреть прямо ему в глаза. Мужчина наконец ожил и направился к гравишахтам, Этой ночью его наверняка будут мучить кошмары. Что гораздо лучше, подумал Беррис, чем когда вся жизнь превращается в один сплошной кошмар — как, например, у меня.

У самого выхода из «Мартлет-Тауэрз» их ждала машина.

— Обычно в это время Чок уже отдыхает, — стрекотал Аудад. — Но вы должны понять, что это совершенно особенный случай. Чок необычайно предупредителен…

— Я восхищен, — мрачно отозвался Беррис.

Они сели в машину. Это было все равно, что перебраться из одной утробы в другую, более комфортабельную. Беррис разместился на сиденьи-кушетке, достаточном по ширине на несколько человек, но явно спроектированном в расчете на одну-единственную чудовищного размера пару ягодиц. Аудад устроился рядом в кресле более привычного вида. Негромко завелись турбины, автомобиль плавно отделился от обочины; импульсные повторители подстроились под сигнал ближайшего шоссе, и через несколько минут, поколесив по городским улицам, Аудад с Беррисом на полной скорости вырулили на автостраду со знаком на въезде «Только по спецдопуску».

Окна в машине были матовыми; это успокаивало. Беррис отбросил капюшон. Привыкать к обществу других людей он решил маленькими дозами, и Аудад, который почти не реагировал на его уродство, был идеальным объектом для такого рода тренировки.

— Как насчет чего-нибудь выпить? — заботливо поинтересовался Аудад. — Закурить? Какие-нибудь стимуляторы?

— Спасибо, не надо.

— Но вам это не противопоказано… в вашем состоянии?

— В основном, обмен веществ у меня работает так же, — мрачно оскалился Беррис. — Изменилась только, так сказать, система прокладки труб. Я вполне в состоянии есть вашу пищу. Пить ваши напитки. Но сейчас ничего не хочется.

— Мне просто было интересно. Прошу прощения, если я слишком любопытен…

— Ничего.

— А функции организма…

— Систему выделения они улучшили. Что там с воспроизведением, честно говоря, понятия не имею. Органы, по крайней мере, на месте, но как они работают… Все что-то не было случая проверить.

На левой щеке у Аудада спазматически дернулся мускул. Это не ускользнуло от внимания Берриса. Почему коротышку так интересует моя сексуальная жизнь? Обычная похотливость? Или что-то Другое?

— Прошу прощения, если я слишком любопытен… — повторил Аудад.

— Конечно, конечно, — Беррис откинулся на спинку и почувствовал, что сиденье вытворяет с ним странные вещи. Что-то типа массажа. Ничего удивительного: он все время в напряжении, и бедное кресло пытается помочь. Но его рецепторы явно рассчитаны на более массивный груз. Послышалось негромкое вибрирующее гудение; перегрузка в какой-нибудь сети, подумал Беррис. Может быть, кстати, дело не только в разнице в весе, не исключено, что необычная анатомия пассажира — дополнительный повод для беспокойства.

Он поделился своими соображениями с Аудадом, и тот выключил кресло. Черт побери, все-таки мне удалось расслабиться! поздравил себя Беррис. С момента появления Аудада он не то что ни разу не вышел из себя — не сказал ни одного резкого слова. Он был абсолютно спокоен, ему казалось, он дрейфует в крошечной лодочке на мертвенно тихой воде в глазе тайфуна, а где-то в стороне буйствует стихия. Прекрасно. Слишком долго он просидел взаперти, слишком долго страдание подтачивало его изнутри. Да этот идиотик, Аудад — настоящий ангел-спаситель. Спаситель Берриса от самого же Берриса. Я же благодарен ему, с удовольствием заметил Беррис.

— Вот мы и приехали, — произнес Аудад.

Появившееся прямо по курсу здание было сравнительно низким, всего три или четыре этажа, по бокам от него на значительном удалении выстроились ряды башен. Недостаток высоты компенсировался огромностью здания в плане. На мгновение автомобиль притормозил возле угла сооружения, и в глазах у Берриса запечатлелся четкий стоп-кадр: влево и вправо тянутся длинные, почти бесконечные стены. Заметно обострившееся периферийное зрение позволило Беррису оценить форму здания. Вероятнее всего, восьмиугольник. Стены были облицованы каким-то тускло-коричневым металлом и украшены сложными рядами выпуклостей — на первый взгляд, чисто орнаментального назначения. Из здания не пробивалось ни лучика света, впрочем, не было видно и ни одного окна.

Прямо перед ними в стене образовалась брешь, машина устремилась в проем, и створка ворот за ними тут же бесшумно опустилась. Колпак машины со щелчком откинулся, и Беррис обнаружил, что буквально в метре стоит какой-то невысокий тип и в упор глядит прямо на него.

Безо всякого предупреждения оказавшись под прицелом чужих глаз, Беррис испытал самый настоящий шок. Впрочем, он достаточно быстро пришел в себя и уставился незнакомцу в глаза. На коротышку стоило посмотреть. Помощи инопланетных компрачикосов незнакомцу не понадобилось — он и так был потрясающе уродлив. Очень короткая шея, скорее даже, ее и вовсе нет; длинные густые темные волосы беспорядочно рассыпались по воротнику; большие уши норовили свернуться в трубочку; очень узкая переносица; невероятно длинные тонкие губы поджаты, на лице отвращение смешано с восхищением. Не красавец.

— Позвольте представить — Миннер Беррис, — произнес Аудад. — А это Леонт д’Амор. Тоже на службе у Чока.

— Чок не спит. Он ждет вас, — сказал д’Амор. Даже голос у него был пренеприятного тембра.

Но он не пытается спрятаться от мира, задумчиво отметил про себя Беррис.

Снова накинув капюшон, он позволил увлечь себя в лабиринт пневнотруб; миновав последнюю диафрагму, он плавно выплыл в огромный многоэтажный зал-пещеру. В зале было очень тихо; многочисленные рабочие столы на жердочках-ярусах пустовали, выключенные экраны матово отсвечивали в полумраке. Неярко пульсировали пятна термолюминесцентного мха. Медленно поворачиваясь, Беррис обводил взглядом зал, пока не уперся в ряд хрустальных скоб на дальней стене. Скобы вели под самый потолок, где высилось напоминающее трон кресло. В кресле сидел гигант.

Чок? Очевидно.

На мгновение Беррис позабыл о миллионе крошечных иголочек, терзающих его тело, и замер, задрав голову, не в силах оторвать взгляда. Такой огромный? Да чтобы набрать такой вес, надо было сожрать несколько стад парнокопытных!

Весь изогнувшись, так и не решившись тронуть Берриса за плечо, Аудад дал ему понять, что пора бы сдвинуться с места.

— Дайте мне взглянуть на вас, — раздался голос Чока. Беззаботный, добродушный голос. — Поднимайтесь сюда, Беррис.

Еще мгновение — и лицом к лицу.

Беррис отбросил капюшон, потом скинул плащ. Пускай себе глядит, перед этой горой плоти ему нечего стыдиться.

Лицо Чока оставалось таким же безмятежным.

Он осмотрел Берриса с ног до головы, и во взгляде его была одна только глубокая заинтересованность, ни капли отвращения. Он небрежно махнул пухлой рукой, и д’Амор с Аудадом ретировались. Беррис и Чок остались одни в огромном полутемном зале.

— Однако же они постарались от души, — наконец произнес Чок. — Не знаете, случайно, зачем они с вами так?

— Из чистого любопытства. Плюс из неутолимой жажды усовершенствования. В своем, нечеловеческом смысле они были очень даже человечны.

— Как они выглядели?

— Кожистые, рябые лица… Нет, лучше не надо.

— Хорошо. — Чок продолжал по-прежнему сидеть в кресле. Беррис стоял перед ним, скрестив на груди руки; коротенькие щупальца за мизинцами бешено извивались. Он почувствовал, что за ним появился стул, и сел, не дожидаясь приглашения.

— Да у вас тут целый дворец, — произнес он.

Чок улыбнулся и оставил реплику без ответа.

— Вам больно? — спросил он после небольшой паузы.

— В каком смысле?

— Вообще… после всего, что с вами сделали.

— Скажем так, я постоянно ощущаю сильное неудобство. Земные болеутолители практически не помогают. Твари перепутали все нейро-каналы, и теперь никто не понимает, что и как блокировать. Но боль не то чтоб уж совсем невыносимая. Говорят, после ампутации фантомный зуд может мучить долгие годы. Со мной, скорее всего, примерно то же самое.

— А вам что-нибудь ампутировали… там?

— Все, — ответил Беррис, — а потом пришили назад, но по-другому. Доктора, которые обследовали меня после возвращения, были в восторге от моих новых суставов. А также от связок и сухожилий. Видите — это мои собственные ладони, только слегка модифицированные. Ступни… Вообще-то, я сам толком не понимаю, сколько сейчас во мне моего, сколько чужого.

— А что внутренние органы?

— Все по-другому. Полный хаос. Результаты обследования, кажется, обрабатываются до сих пор — я же совсем недавно вернулся на Землю. Какое-то время меня изучали, а потом я взбунтовался.

— Почему?

— Я почувствовал, что становлюсь объектом для изучения. Вещью. Не только для них, но и для себя. А я не вещь. Я человек. «Если меня уколоть — разве у меня не идет кровь?[18]» Чем вы можете помочь мне, Чок?

— Терпение, терпение, — успокаивающе махнул мясистой рукой Чок. — Я хочу побольше узнать о вас. Вы были офицером Космофлота?

— Да.

— Академия и все такое прочее?

— Естественно.

— Наверняка вы были на хорошем счету. Ответственное назначение, контакт с новой расой — и тут такой прокол. Сколько вас было?

— Трое. И всех троих… прооперировали. Первым умер Пролиссе, потом Малкондотто. Им повезло.

— Вам не нравится ваше теперешнее тело?

— Свои достоинства у него есть. Врачи говорят, я проживу лет пятьсот. Но эта постоянная боль и… неловкость. Я же не собирался становиться монстром.

— Вы вовсе не так уродливы, как вам кажется, — заметил Чок. — Да, конечно, завидев вас, дети будут прятаться в подворотни. Но дети — консерваторы. Они ненавидят все новое. Мне кажется, ваше лицо не лишено своего рода привлекательности. Осмелюсь предположить, женщины будут валиться вам под ноги пачками.

— Не знаю. Не пробовал.

— Беррис, в гротесковости есть своя притягательная сила. Я, например, когда родился, весил двадцать фунтов. Но мой вес никогда не мешал мне. Наоборот, я считаю его дополнительным ценным качеством.

— У вас была целая жизнь, чтобы свыкнуться со своими размерами, — сказал Беррис. — Вы сумели приспособиться. Более того, вы предпочли остаться именно таким. Я же стал жертвой непостижимого каприза. Это противоестественно. Чок, меня попросту взяли и изнасиловали.

— И вы хотите, чтобы все снова стало, как прежде?

— А вам как кажется?

Чок кивнул. Веки его смежились, и могло показаться, что он погрузился в глубокий сон. Беррис, недоумевая, ждал; прошла, наверное, целая минута.

— Земные хирурги, — произнес наконец Чок, продолжая сидеть все в той же окаменелой позе, — научились успешно пересаживать мозг из одного тела в другое.

Беррис вздрогнул, охваченный невероятно сильным, лихорадочным возбуждением. Неизвестный орган в глубине его тела впрыснул порцию какого-то загадочного гормона странному желудочку рядом с сердцем. Голова пошла кругом. Приливная волна опрокинула его в песок, он забарахтался на спине, как перевернутый жук, а безжалостные валы продолжали один за другим накатываться на берег.

— Техническая сторона дела интересует вас? — спокойно поинтересовался Чок.

Коротенькие щупальца за мизинцами Берриса непроизвольно извивались.

— Мозг, — хлынули ровным потоком слова, — должен быть, в первую очередь, хирургически отделен от всех прилегающих тканей. Черепная коробка временно сохраняется. Естественно, все то время, пока вводятся антикоагулянты, должно поддерживаться абсолютное химическое равновесие; еще необходимо надежно изолировать основание черепа и лобную кость, чтобы предотвратить потерю крови. Информация о состоянии мозга снимается электродами и термодатчиками. Кровоток поддерживается замыканием друг на друга внутренней верхнечелюстной и внутренней сонной артерий. Сосудистыми петлями, сами понимаете. Так уж и быть, избавлю вас от подробного описания того, как тело постепенно, так сказать, слущивается, слой за слоем, пока в конце концов, не остается один мозг — живой мозг. Самый последний этап — отделение от позвоночного столба; и мозг остается сам по себе, подпитываясь кровью из собственной сонноартериальной системы. Тем временем уже должно быть подготовлено тело-реципиент, у которого рассекаются сонная артерия и яремная вена, а также удаляются главные поперечно-полосатые мышцы в шейном отделе позвоночника. Пересаживаемый мозг обрабатывается раствором антибиотиков и помещается на свое новое место. Сонная артерия изолированного мозга соединяется силиконовым протезом с проксимальной сонной артерией реципиента. В яремную вену реципиента вставляется канюля. Все это делается при очень низкой температуре, чтобы свести к минимуму последствия возможных микротравм. Как только пересаженный мозг включается в кровеносную систему реципиента, температуру постепенно поднимают до нормальной, и начинаются обычные послеоперационные процедуры. Разумеется, не обойтись без долгого и нудного обучения — прежде чем пересаженный мозг полностью обретет контроль над телом-реципиентом.

— Впечатляюще.

— Не такое уже великое достижение по сравнению с тем, что сделали с вами, — великодушно признал он. — Опыты с высшими млекопитающими прошли удачно. Даже с приматами.

— А с людьми?

— Нет.

— Значит…

— Все эксперименты с людьми пока проводились со смертельно больными. Мозг пересаживался в тело сразу после клинической смерти. Впрочем, пока еще слишком много «но», чтобы можно было говорить о полном успехе. Точного попадания не было еще ни одного, но некоторые промахи легли обнадеживающе близко к цели. Беррис, еще какие-нибудь три года, и пересадка мозга станет таким же рядовым событием, как сегодня пересадка рук и ног.

Беррис ощутил, как в нем всколыхнулась волна надежды, и ему это не понравилось. В горле запершило; ему казалось, от него пышет жаром, как от доменной печи.

— Мы соберем для вас новое тело, — произнес Чок, — максимально похожее на ваше старое. Понимаете, мы как бы слепим голема — и пересадим ему ваш мозг. Естественно, полного сходства с прежним Беррисом обещать не могу; но, по крайней мере, это будет полноценное человеческое тело. Как, интересно?

— Чок, хватит надо мной издеваться.

— Честное слово, я совершенно серьезно. Не буду скрывать, перед нами две серьезные технические проблемы. Во-первых, надо отработать процедуру сборки голема; во-вторых, сохранить его живым до самой пересадки мозга. Вторая проблема, как я уже сказал, решается года за три. На сборку голема положим еще два. Беррис, через пять лет вы снова станете человеком.

— И сколько это будет стоить?

— Миллионов сто. Может, больше.

Беррис хрипло расхохотался. Между зубами мелькнул слегка раздвоенный язык так похожий на змеиный!

— Я готов взять на себя все расходы, — произнес Чок.

— Сказки!

— Пожалуйста, поверьте, мне это вполне под силу. Вы готовы расстаться с вашим теперешним телом, если я подыщу для вас что-нибудь… более традиционное?

Этого вопроса Беррис не ожидал услышать ни от кого и никогда. Он сам даже удивился, насколько сильное вдруг ощутил сомнение. Новое тело было ему отвратительно; даже мысль о том, что случилось на Манипуле, — невыносима. Но… неужели эта омерзительная чужеродность становится его второй натурой?

— Чем раньше я избавлюсь от этого… кошмара, тем лучше, — наконец произнес он.

— Прекрасно. Тогда возникает другая проблема: чем вы будете заниматься эти пять лет? Для начала предлагаю вам попробовать что-нибудь сделать хотя бы со своим лицом. Ведь вы хотели бы, наверное, находиться на людях и не испытывать при этом неловкости? Что вы на это скажете?

— Невозможно. Об этом я уже говорил с врачами, которые обследовали меня сразу после возвращения. У меня внутри — жуткая мешанина непонятных антител, и никакая пересадка кожи не приживется.

— По-вашему, это правда? Или им зачем-то надо было заставить вас в это поверить?

— По-моему, это правда.

— Давайте все же пошлем вас в клинику, — предложил Чок. — Проведем еще серию тестов — подтвердить или опровергнуть предыдущее заключение. Если да, то да. Если нет, мы сумеем немного облегчить вам жизнь.

— Чок, вам-то это все зачем? Где тут quid pro quo?

Толстяк резко развернулся и всей своей тушей угрожающе свесился с края кресла, так что глаза его оказались в нескольких дюймах от лица Берриса. За несколько долгих секунд Беррис успел изучить на удивление изящные очертания губ, тонкий нос, огромные щеки и пухлые веки.

— Цена очень высока, — наконец басовито прошептал Чок. — Вас затошнит от отвращения. Вы не пойдете на сделку.

— И что это за цена?

— Как вы уже, наверное, слышали, я занимаюсь увеселением масс. Я понимаю, что полностью компенсировать все, что уйдет на операцию, невозможно… Но хотелось бы вернуть хоть что-то.

— Не тяните. Что за цена?

— Эксклюзивные права на коммерческую эксплуатацию вашей истории, — заявил Чок. — Прямо от печки: как вас захватили инопланетники, как вы вернулись на Землю и никак не могли привыкнуть к своему новому состоянию, и далее весь период реадаптации. Мир уже знает, что три человека высадились на планете Манипул и попали в лапы к тамошним хирургам-экспериментаторам, что двое погибли, а третий вернулся на Землю. Сообщения об этом в свое время мелькали, а потом вы исчезли из виду, и о вас забыли. Я хочу, чтобы о вас вспомнили. Я хочу показать миру, как вы постепенно вновь обретаете человеческий облик — и в прямом, и в переносном смысле, — как вы опять начинаете общаться с людьми, упорно карабкаетесь вверх из своей преисподней и в конце концов очищенным выходите из этого тяжелейшего испытания. Разумеется, это означает вторжение в вашу личную жизнь, и я не удивлюсь, если услышу отказ. В конце концов, логично ожидать…

— Это новая форма пытки, так?

— Скорее, своего рода суд божий! — отозвался Чок. На лбу его выступили бисеринки пота, он весь покраснел и сильно напрягся, словно в преддверии некой эмоциональной кульминации.

— Очищенным… — прошептал Беррис. — Вы предлагаете мне пройти через Чистилище?

— Можно сказать и так.

— После нескольких недель затворничества я пять лет занимаюсь душевным стриптизом на виду у всей Вселенной. Так?

— С оплатой всех расходов.

— С оплатой всех расходов… — повторил Беррис. — Да. Чок, я согласен на вашу пытку Теперь я ваша игрушка, можете делать со мной все, что хотите. Только человек мог бы отказаться от вашего предложения. Но я согласен. Я-то согласен!

— Он в клинике, — произнес Аудад. — Его начали обследовать. — Он потянулся к вороту ее платья. — Ну скорее, Элиза.

Элиза Пролиссе раздраженно отмахнулась.

— Что, серьезно, Чок может вернуть его в человеческое тело?

— Без сомнения.

— Значит, если бы Марко вернулся живым, его тоже?..

— Слишком много «если», — пробурчал Аудад. — Марко умер. Раздевайся, родная.

— Подожди. Меня пустят к Беррису в клинику?

— Не исключено. Зачем тебе это?

— Просто так. Поговорить с ним. Он был последним, кто видел моего мужа живым. Он может рассказать мне, как умер Марко.

— Вряд ли тебе захочется это знать, — пробурчал Аудад. — Марко умер, когда с ним пытались сделать то же самое, что сделали с Беррисом. Как только ты увидишь Берриса, сразу поймешь, что Марко повезло.

— Все равно…

— Вряд ли ты захочешь это знать.

— Как только он вернулся, — мечтательно закатив глаза, произнесла Элиза, — я просила о встрече с ним. Я хотела расспросить о Марко. И третий, Малкондотто, — у того тоже осталась вдова. Но нас даже близко не подпустили к Беррису. А потом он исчез. Ты мог бы провести меня к нему?

— Держись от него подальше, для твоего же блага советую, — сказал Аудад и дрожащими пальцами провел по магнитным застежкам ее платья. Щелчок, щелчок, еще щелчок — полы платья разошлись. На свет появились массивные, удивительной белизны полушария с ярко-красными кружками сосков. Аудад хрипло задышал и потянулся к Элизе, но та на полпути перехватила его руки.

— Ты поможешь мне увидеть Берриса? — спросила она.

— Я…

— Ты поможешь мне увидеть Берриса. — На этот раз как утверждение.

— Да.

Руки, преграждавшие А уд аду путь, опустились. Дрожащими пальцами он снял с Элизы платье. Какая красивая, в очередной раз пронеслось у него в мозгу, не девчонка, зрелая, пышнотелая женщина — и какая красивая. О, эти итальянки! Белая кожа, темные волосы. Sensualissima! [19] Пускай посмотрит на Берриса, если так приспичило. Интересно, Чок не станет возражать? Босс определенно дал понять, кого он хотел бы увидеть вместе: Берриса и эту девчонку, Келвин. Но, может, сначала — Берриса и вдову Пролиссе? Мозг Аудада бурлил идеями.

Его худощавое тело нависло над Элизой; та подняла на него затянутые поволокой глаза.

Последняя деталь ее нижнего белья с шуршанием сползла на пол. Под Аудадом раскинулись бесконечные акры абсолютной белизны, с редкими островками красного и черного.

— К Беррису. Завтра, — прошептала Элиза.

— Да. Завтра.

Он обрушился на ее наготу. На левом бедре Элизы он увидел узкую полоску черного бархата. Траур по Марко Пролиссе, которого постигла непостижимая кончина от рук непостижимых существ на непостижимой планете. Pover’nomo! [20] Элиза дышала жаром, светилась изнутри. Тропическая долина призывно манила Аудада, приглашала спуститься. Он с размаху ворвался в долину, и тут же прозвучал приглушенный крик экстаза.

Клиника стояла на самом краю пустыни. Это было длинное низкое строение в форме буквы «П», ножки которой указывали на восток. По утрам вдоль здания украдкой ползли лучи восходящего солнца, пока ранний рассвет не окрашивал ярко-розовым длинную перекладину между двумя параллельными крыльями. Здание было облицовано серо-красноватым песчаником. Чуть западнее, сразу за главным корпусом, была разбита узкая полоска сада, а уже за ней начинались владения безводной коричневатой пустыни.

В пустыне была своя жизнь. Тут и там бросались в глаза темные пучки полыни. Иссушенная, как пергамент, почва вся была изрыта ходами мелких грызунов. Отдельным счастливчикам из числа пациентов или персонала доводилось узреть ночью малых прыгунов, а днем — кузнечиков. Из земли торчали кактусы, кактусы, кактусы.

Наиболее активные представители пустынного биогеоценоза проникли и на территорию клиники. Садик на задворках буквально заполонила всевозможная колючая флора. Внутренний двор между ножками «П» весь усажен кактусами. Вот стоит переус гигантский, с шероховатым центральным стволом раз в шесть выше человеческого роста, воздев к небу свои многочисленные руки. А вот поросль причудливых раковых кактусов: мощный ствол, пучок перекрученных отростков на верхушке, две короткие ручки взывают о помощи. Пройдя по тропинке несколько шагов, можно наткнуться на белую (в самом прямом смысле) ворону царства кактусов — чолью. Прямо напротив, ощетинясь кольцом колючек, прижимается к земле ферокак-тус пурпуровый. А вот опунция — плоские сероватые подушечки и колючие стебли; вот чарующе раскинул свои петли эхиноцереус. В другое время года эти шипастые меланхоличные колючки могли быть усеяны изящными цветами — желтоватыми, лиловатыми, розоватыми. Но сейчас зима. Сухой воздух, пронзительно-голубое безоблачное небо, ни единой снежинки. В этом месте земного шара, где влажность приближалась к нулю, времени как бы и не существовало. В июле или в январе, ветер одинаково пробирал до костей, и единственное, что менялось от зимы к лету — это температура, причем градусов на пятьдесят.

Именно сюда Лону Келвин привезли шесть месяцев назад когда она пыталась покончить с собой. К тому времени большинство кактусов уже отцвели. Сейчас она снова попадала не в сезон цветения, явившись месяца на три раньше; в прошлый раз на те же три месяца она опоздала. Ну никак ей правильно не подгадать свои саморазрушительные импульсы.

Над ее койкой стояли врачи и разговаривали так, словно бы Лоны тут вовсе и не было.

— На этот раз вообще все проще простого; ни костей сращивать, ничего — только пересадить легкие.

— Пока она не удумает что-нибудь новенькое.

— Это уж не моя забота. Пусть пошлют ее на психотерапию. Моя задача — восстановить покалеченное тело.

— На этот раз даже не покалеченное. Просто слегка попорченное.

— Рано или поздно она добьется своего. Если уж человек решился на самоубийство, его ничто не остановит. Есть же всякие серьезные машинки — ядерный конвертор, например. Или просто спрыгнуть этажа с девяностого. Не можем же мы восстановить до исходного вида бесформенный комок.

— А ты не боишься, что она последует твоему совету?

— Во-первых, не факт, что она вообще слушает. А во-вторых, это вполне может прийти ей в голову и без посторонней помощи — если серьезно задуматься.

— В этом что-то есть. Может, она стремится вовсе не к самоубийству, а к саморекламе.

— Согласен. Вторая попытка покончить с собой за последние полгода, и опять халтурная, хотя достаточно было просто открыть окно и…

— Что там у нас с альвеолами?

— Не так уж плохо.

— Давление?

— Поднимается. Адренокортикальный ток уже меньше. Дыхание чаще. Она выкарабкивается.

— Дня через три она уже будет на ногах. Гулять по пустыне.

— Ей нужен отдых. И хороший уход. Какого черта ей сдалось кончать с собой?

— Понятия не имею. На первый взгляд, мрачная метафизика не для нее.

— Страх и трепет. Отвращение к жизни.

— А еще говорят, что преступить черту — это удел более сложных натур…

Они отошли от койки; голоса стали удаляться и затихли. За все время разговора Лона так и не открыла глаз. Интересно, сколько человек стояли над ней? Скорее всего, трое — так ей казалось. Но их голоса были так похожи… И ведь они даже не спорили — просто громоздили одну реплику на другую и тщательно промазывали стыки раствором. Зачем вообще утруждать себя, возиться с ней, если все равно они ее ни в грош не ставят?

На этот раз она была уверена, что умрет.

Способов свести счеты с жизнью бесчисленное множество. Лона была достаточно сообразительна, чтобы понимать, какие сработают наверняка, но не позволяла себе даже думать о них; ее страшила не собственно смерть, а то, что может встретиться по пути. В прошлый раз она бросилась под грузовик. Не на автостраде, где колеса мчащихся со скоростью сто пятьдесят миль в час трейлеров в мгновение ока размололи бы ее в фарш, а на городской улице — где ее скрутило, перекувырнуло и с переломанными костями отбросило на тротуар. Кости срастили за месяц так, что даже шрамов не осталось.

А вчера… казалось, это так просто — спуститься к люку мусоросжигателя, проигнорировать все заботливо перечисленные на крышке правила безопасности, просунуть голову внутрь и полной грудью вдохнуть едкого газа…

Горло, легкие и лихорадочно бьющееся сердце должны были выгореть дотла. За какой-нибудь час. Но уже через несколько минут извивающуюся в конвульсиях Лону подняли с холодного пола. Залили в горло какой-то нейтрализатор, положили на носилки и запихнули в белую машину. Больница скорой помощи, потом клиника, в тысяче миль от дома.

Лона осталась жива.

Разумеется, ей требовалась врачебная помощь. Она выжгла себе практически всю носоглотку и потеряла большой кусок легочной ткани. Носоглотку восстановили еще в больнице скорой помощи. А через два-три дня и легкие тоже будут в порядке. На этой земле для смерти не осталось места.

Щеки Лоны ласкал бледный солнечный свет. День близился к концу, светило клонилось к Тихому океану. Веки ее затрепетали и приоткрылись. Белые халаты, белые простыни, салатные стены. Несколько книг, несколько кассет. Целый стеллаж разнокалиберного медицинского оборудования, благоразумно запечатанный прозрачной пленкой твердого аэрозоля. Одиночная палата! Кто же за нее платит? В прошлый раз все расходы взял на себя государственный Институт экспериментальной медицины. А теперь?

Из окна палаты открывался вид на дворик с садом; высокие человекоподобные силуэты вздымали к небу словно бы скрученные невероятной мукой, утыканные колючками руки. Сощурившись, Лона заметила на тропинке, вьющейся среди одеревенело застывших растений, какое-то движение; к зданию направлялись двое. Один из незнакомцев, высокий и широкоплечий, был одет в светло-желтый больничный халат; все лицо и кисти рук его были обмотаны бинтами. Наверное, он попал в пожар, решила Лона. Бедняга. Вокруг него суетился низенький худощавый мужчина в деловом костюме. Человек в халате указывал на высокий кактус, весь утыканный колючками, и о чем-то оживленно говорил; должно быть, читал лекцию по ботанике. Из жизни кактусов. Вот он вытянул забинтованную руку. Провел ладонью вдоль ряда длинный иголок. Осторожно! Так можно и уколоться! Он что, специально тычет пальцами в самую гущу колючек? Теперь поворачивается к своему спутнику. Приглашающе машет рукой. Тот в ответ решительно мотает головой; он не хочет тыкать пальцами прямо в колючки.

У высокого с головой что-то не в порядке, решила Лона.

Тропинка выводила странную пару прямо к ее окну. Лона разглядела, что у низенького мужчины остроконечные уши, а глаза — серые и маленькие, как бисеринки. Лицо же высокого было плотно обмотано бинтами; в двух-трех местах непроницаемую белую стену прорезали узенькие щели. Лона живо и в подробностях представила себе, какие увечья скрывают бинты: сморщенная кожа, расплавленная невыносимым жаром, застывшая в неузнаваемых формах плоть, разошедшиеся в неподвижной издевательской усмешке губы. Но с ожогами в клинике наверняка справятся. Дадут бедняге новое лицо. С ним все будет в порядке.

Лона почувствовала укол зависти. Да, когда-то этот человек страдал от жестокой боли, но врачи сумеют ему помочь. Его боль лежит на поверхности. Скоро он снова станет здоровым, сильным; вернется домой — к жене…

…к детям…

Отворилась дверь. В палату вошла медсестра — живая, не робот. Хотя очень похожая на робота. Неподвижные глаза. Профессиональная улыбка.

— Вы уже проснулись, милочка? Как спалось? Нет-нет, вам еще рано разговаривать, просто кивните. Вот так, умница. Я пришла подготовить вас к операции.

Только не волнуйтесь; вы просто закроете глаза, а когда откроете, ваши легкие будут как новые.

Это была всего лишь правда.

Лона открыла глаза и увидела над собой знакомый салатный потолок. Было утро. Значит, операция уже позади. Теперь она сама была забинтована чуть ли не с ног до головы. За прошедшие часы ее разрезали, подсадили новую легочную ткань и зашили. До сих пор не отошла анестезия, и Лона ничего не чувствовала. Характерный болезненный зуд появится позже. А вдруг останется шрам? Даже сейчас после операций иногда оставались шрамы, хотя и нечасто. Лона представила себе ярко-красный след, начинающийся в ямке у горла и зигзагом сбегающий по груди. Нет, пожалуйста, только не шрам!

Она надеялась умереть на операционном столе. Это был ее последний шанс. Теперь придется отправиться домой — живой, ни капельки не изменившейся.

Высокий пациент в желтом халате снова гулял в саду. На этот раз он был один. И без бинтов. Хотя он все время оказывался спиной к окну, Лона могла разглядеть часть шеи и челюсти. Он снова был поглощен кактусами. И что так привлекает его в этих колючих уродах? Вот он присел на корточки и несколько раз неторопливо ткнул пальцем в самое средоточие иголок. Вот поднялся на ноги. Обернулся.

Бедняжка!

У Лоны перехватило дыхание от изумления. Человек стоял слишком далеко, чтобы можно было разглядеть детали, но страшная неправильность черт бросалась в глаза сразу.

Ничего себе пластическая операция! подумала Лона. Какой же тогда он был сразу после пожара? Ему что, не могли восстановить нормальное лицо? К чему этот кошмар?

Она не могла отвести глаз. Вид этих искаженных черт заворожил ее. Неторопливой, уверенной походкой пациент в желтом халате направился к зданию клиники. Это явно был сильный человек; человек, которому под силу нести груз своего страдания. Как мне жаль его, подумала Лона. Если б только я могла как-нибудь помочь…

Только без глупостей, сказала себе Лона. Наверняка у него есть семья. Как-нибудь выкарабкается.

На пятый день пребывания в клинике Беррису сообщили плохие новости.

Как обычно, он гулял в саду. К нему присоединился Аудад.

— Пересадки кожи не получится. Врачи категорически против. У вас полно каких-то странных антител…

— Это я уже слышал. — Совершенно спокойно.

— Даже ваша собственная новая кожа отторгается.

— Как я ее понимаю! — отозвался Беррис.

— Может, попробовать что-нибудь вроде маски? — после некоторой паузы предложил Аудад; они проходили мимо цереуса гигантского. — Конечно, это не очень удобно… Но в последнее время появились совершенно фантастические полимеры. Маска практически дышит. Почти невесомый пористый пластик. Не пройдет и недели, как вы привыкнете.

— Я подумаю об этом, — пообещал Беррис и присел на корточки возле маленького ферокактуса пурпурового. Утыканные шипами меридианы сходились к вершине-полюсу. Крошечные бутоны набухли и, казалось, вот-вот были готовы раскрыться. Из земли торчала маленькая светящаяся таблица.

— Echinocactus grusonii, — вслух прочел Беррис.

— Вы зачарованы этими кактусами, — произнес Аудад. — И что вы в них нашли!

— Красоту.

— Что? В этих колючках?

— Мне нравятся кактусы. Я был бы не прочь всю жизнь провести в саду среди кактусов. — Кончик пальца прикоснулся к шипу. — Вы знаете, что на Манипуле не растет почти ничего, кроме колючих суккулентов? Не кактусы, конечно, но близкие родственники. Манипул — это планета-пустыня. Вокруг полюсов есть плювиальные зоны, а чем ближе к экватору, тем климат суше. На экваторе дождь случается раз в миллиард лет, в умеренных зонах — несколько чаще.

— Что, ностальгия замучила?

— Не совсем. Дело в том, что именно там я познал красоту терний.

— Терний? Это шипов, что ли? Но они же колючие!

— В этом и есть красота.

— Теперь вы говорите прямо как Чок, — пробормотал Аудад. — Боль — наш учитель, любит говорить он. В страдании — познание. Шипы прекрасны. А розы что, не прекрасны?

— Не бывает роз без шипов, — негромко напомнил Беррис.

— Тогда тюльпаны. — Аудад был чем-то сильно раздражен. — Тюльпаны!

— Шип — это всего лишь видоизмененный лист, — произнес Беррис. — Идеально приспособленный к враждебному окружению. Кактусы просто не могут позволить своим листьям иметь такую же поверхность испарения, как у обычных растений. Они вынуждены приспособиться. Не понимаю, почему вам такая адаптация кажется уродливой.

— Если честно, я просто никогда об этом на задумывался… Послушайте, Беррис, Чок хотел бы, чтоб вы задержались тут еще на неделю-другую. Надо сделать дополнительные анализы.

— Но если пластическая хирургия ничего не может…

— Речь идет об общем обследовании. Чтобы начать работу над… э-э, новым телом.

— Понимаю, — коротко кивнул Беррис и повернулся лицом к солнцу. Зимние лучи упали на изувеченное лицо. — Как здорово все-таки снова увидеть солнце! Барт, вы даже не представляете, как я вам благодарен. Вы силком вытащили меня из моей берлоги. Развеяли сгущавшийся в душе мрак. Теперь я чувствую, как внутри у меня все оттаивает, приходит в движение… Или я уже запутался в метафорах? Сами видите, я уже не та ледышка, что несколько дней назад.

— Вы достаточно оттаяли, чтобы принять посетителя?

— Кого именно? — Тут же вернулась настороженность.

— Вдову Марко Пролиссе.

— Элизу? Я думал, она в Риме.

— Рим отсюда в часе лету. Она очень хочет увидеться с вами, говорит, якобы к вам ее не пускают власти. Не хочу давить на вас… но почему бы действительно не принять ее? Можно опять намотать бинты…

— Нет. Только не бинты. Когда она будет здесь?

— Она уже здесь. Скажите только слово, и я позову ее.

— Хорошо, я увижусь с ней. Проведите ее в сад. Здесь так похоже на Манипул.

Аудад как-то странно замялся.

— Лучше к вам в палату, — наконец произнес он.

— Как скажете, — пожал плечами Беррис. И снова погладил колючки.

Медсестры, санитары, врачи, техники, пациенты в инвалидных колясках — все уставились на Берриса, когда он вошел в вестибюль. Даже два робота-уборщика изумленно наставили на него свои линзы, пытаясь совместить приходящее на фотоприемники изображение с заложенными в памяти возможными конфигурациями человеческого тела. Беррис не возражал. День ото дня он чувствовал себя все более естественно в своем новом обличье. Что за нелепость — эти бинты, которыми он обмотался в первый день! Все равно, что первый раз в жизни выйти на сцену со стриптизом, подумал он; поначалу немыслимо, потом все привычней и привычней, пока вообще не перестанешь обращать внимание на публику. Главное — привыкнуть.

Он стоял у окна, ждал Элизу Пролиссе, и нервы у него были, как натянутые струны.

В дверь постучали. Сам толком не зная почему (Тактичность? Страх?), он так и остался стоять спиной к двери. Петли нерешительно скрипнули. Беррис не видел Элизы пять лет, но она запомнилась ему как пышнотелая, очень привлекательная женщина. Своим нечеловечески острым слухом он уловил, что она пришла одна, без Аудада. Дыхание ее было шумным и неровным. Щелкнул, закрываясь, замок.

— Миннер? — негромко произнесла она. — Миннер, обернись. Не бойся, я не испугаюсь.

Это оказалось совсем не то же самое, что красоваться перед безымянным персоналом клиники. К своему удивлению, Беррис ощутил, что с таким трудом завоеванное за несколько последних дней спокойствие рассыпается в прах. Его охватила паника. Больше всего ему сейчас хотелось куда-нибудь спрятаться. Но из паники родилась жестокость, ледяное желание причинить боль. Он резко отвернулся от окна, и облик его отразился в больших темных глазах Элизы Пролиссе.

Надо отдать ей должное: она быстро оправилась от шока.

— О… — прошептала она. — О, Миннер… — Плавное переключение передачи, — …это вовсе не так ужасно, как мне рассказывали.

— Скажешь, я красив?

— Мне не страшно. Почему-то я думала, что мне будет страшно. — Она подошла вплотную. На ней было облегающее черное платье; возможно, аэрозольное. Высокая грудь в последнее время снова вошла в моду, а Элиза всегда в точности следовала моде; казалось, внушительные полушария с глубокой ложбинкой посередине начинаются прямо от ключиц. Пекторальная хирургия, вот в чем секрет. Платье полностью скрывало высокие холмы плоти, хотя какое там скрывало — что может скрыть пленка толщиной в микрон? Бедра Элизы расходились крутыми дугами, ляжки вздымались подобно колоннам; но она явно потеряла в весе. Напряжение и бессонница последних нескольких месяцев заставили эти монументальные формы сделаться в обхвате изящней на дюйм-другой. Теперь Элиза стояла совсем близко к Беррису. В ноздри ему ударил непонятный головокружительный аромат; бессознательным усилием Беррис заставил обоняние проигнорировать его.

Элиза крепко сжала его руку.

Их глаза встретились. Веки ее задрожали, но лишь на мгновение.

— Марко храбро держался? — спросила она.

— Он держался, как мужчина. Как настоящий мужчина.

— Ты видел…

— Как он умер? Нет. Только как его увели. А мы остались сидеть и ждать своей очереди.

— Ты думал, что тоже умрешь?

— Я был уверен в этом. На всякий случай я сказал последние слова за Малкондотто, а он за меня. Но я вернулся.

— Миннер, Миннер, как это, наверно, было ужасно! — Она продолжала цепляться за его ладонь. Она поглаживала пальцы… даже маленькое гибкое щупальце за мизинцем. Беррис едва удержался от того, чтобы не выдернуть руку. Удивительно, пронеслось у него в мозгу, как только не противно ей трогать этот омерзительный отросток! Глаза ее были широко раскрыты, серьезны и совершенно сухи. У нее, кажется, двое детей… или трое? Молода. Полна жизни. Хоть бы она отпустила руку. И отошла чуть подальше. Его модифицированные зрачки ясно видели исходящее от Элизы инфракрасное свечение, и Беррис думал: о Боже, меня вот-вот начнет трясти. Если бы он мог, то прикусил бы губу, но его новые губы не умели загибаться внутрь.

— Когда тебе сообщили о нас? — торопливо спросил он.

— Как только твой сигнал поймала станция на Ганимеде. Когда они связались со мной, то были очень тактичны. И я тут же стала воображать себе совершенно черте-то что. Я должна тебе во всем признаться. Я спрашивала у Бога, почему ты остался жив, а Марко умер. Миннер, мне очень стыдно.

— Ну и зря. Если бы я мог выбирать, то предпочел бы смерть. И это не просто высокие слова. Честное слово, Элиза, я с радостью поменялся бы местами с Марко.

Ну и лицемер же я, подумал он. Разумеется, лучше умереть, чем остаться жить изувеченным до неузнаваемости! Но она поймет его слова совершенно иначе: выживший холостяк благородно готов положить жизнь свою, чтобы друг вернулся домой, к жене и детям. Ну что еще тут можно сказать? Он был готов завыть в голос.

— Расскажи мне, как это было. — Она потянула его за руку, и они присели на краешек кровати. — Как вы попались к ним в лапы. Как они обращались с вами. Я должна знать!..

— Обычная посадка, — начал Беррис. — Стандартная процедура первого контакта. Вполне приличная планета: сплошная пустыня — дать ей побольше времени и будет вылитый Марс. Через два миллиона лет. А по состоянию на сейчас, это что-то среднее между Аризоной и Гоби с хорошей примесью Сахары. Мы первый раз увидели их. Они первый раз увидели нас.

Глазные мембраны его плотно сомкнулись со щелчком. Он ощутил обжигающий порыв ветра. Он увидел серые силуэты похожих на кактусы змеевидных растений, колючие ряды их тянулись по песку на сотни метров. К нему снова приближались странные пескоходы аборигенов.

— Они были очень вежливы с нами. К ним раньше не раз прилетали разные расы, и они очень хороши усвоили процедуру первого контакта. Сами они в космос не летали… но только потому, что это их не интересовало. Они знали несколько языков. Малкондотто мог разговаривать с ними. Он у нас был полиглот. В числе прочих, он знал наречие системы Сириуса, а оттуда, оказывается, когда-то прилетали на Манипул. Они вели себя приветливо, но отстраненно… совершенно чуждо. Они увезли нас от корабля.

Над головой — потолок, из которого растут какие-то твари. Не то, чтобы низко организованные, не какой-нибудь там термолюминесцентный мох. Самые натуральные позвоночные растут прямо из сводчатого потолка.

Кадки, в которых бродит сусло, а в нем копошится какая-то живность. Крошечные розовые вилочки-двузубцы с безостановочно молотящими воздух ножками.

— Странное место, — произнес Беррис. — Но довольно уютное. Они вежливо отвечали на наши вопросы, сами тоже о чем-то спрашивали. Мы отвечали. Мы все записывали. Через какое-то время до нас дошло, что мы в заключении.

Глаза Элизы блестели. Она, не отрываясь, смотрела Беррису в рот, ловила каждое слово.

— Передовая научная культура. Может быть, даже постнаучная. По крайней мере, постиндустриальная точно. Малкондотто казалось, что всю энергию они получают термоядерным синтезом, но это были только догадки. А на третий или четвертый день мы уже не могли ничего проверить.

Ей это вовсе не интересно, внезапно осознал Беррис. Слова влетают в одно ухо и со свистом вылетают из другого. Зачем тогда было приходить? Зачем расспрашивать? Казалось бы, эта история, перекроившая — в самом буквальном смысле — его судьбу, должна интересовать ее; но она сидит, смотрит на него своими большими глазами и не слышит ни слова. Он мрачно оскалился. Дверь заперта. Но нет, она не уйдет. И взором молнию метнул и молвил Мореход[22].

— На шестой день они явились к нам и увели Марко.

Наконец какая-то реакция. Дрожь. Трещина в гладкой холодной стене.

— Больше мы его не видели. Но мы сразу почувствовали, что с ним… собирались сделать что-то плохое. Марко ощутил это первым. У него была потрясающе развитая интуиция.

— Да-да, это у него было. Дар предчувствия.

— Его увели. Мы с Малкондотто остались одни. Сидели и строили домыслы. Прошло несколько дней. Потом они явились за Малкондотто. Марко мы больше не видели. Малкондотто успел поговорить с ними, прежде чем его увели. Он узнал, что с Марко… проводили эксперимент. Неудачный. И сразу похоронили где-то в пустыне, даже не дав нам проститься с ним. Потом они принялись за Малкондотто.

Она опять не слушает, понял Беррис. Ей нет до этого ни малейшего дела. Крохотная искорка интереса, когда я рассказывал о том, как умер Марко. И снова… nulla[23].

Но ей ничего не остается, кроме как сидеть и слушать.

— Потянулись дни. Потом явились за мной. Они показали мне Малкондотто. Мертвого. Он выглядел… примерно, как я сейчас. Совершенно не по-человечески. Жутко. Я не понимал, что они пытаются сказать мне. Монотонное гудение, торопливый скрежет. Наверное, так разговаривали бы кактусы, обрети они вдруг дар речи. Потом меня вернули в… камеру и промариновали еще немного. Похоже, они пересматривали свой эксперимент, пытаясь понять, в чем ошиблись, какой орган нельзя трогать. Я ждал миллион лет, пока они вернутся. Они вернулись. Растянули меня на операционном столе. Результат налицо.

— Я люблю тебя, — сказала Элиза.

— ?

— Миннер, я хочу тебя. Я вся горю.

— Лететь домой было очень одиноко. Они отвезли меня назад к кораблю. Я по-прежнему мог управляться с приборами… главное было привыкнуть. Постоперационная реабилитация была очень короткой. Потом они направили наш… мой… корабль к Солнечной системе. Весь полет я прескверно себя чувствовал.

— Но ты долетел до Земли.

Но как же ты сейчас вне сферы ада?

О нет, здесь ад, и я всегда в аду[24].

— Да, долетел, — ответил он. — Элиза, пойми меня правильно, я сразу повидал бы тебя… но я же не был вольной птицей. Мне тут же вцепились в глотку. Потом хватку слегка ослабили, и я сбежал. Прости меня, пожалуйста.

— Миннер, я люблю тебя.

— Элиза…

Она придавила пальцем крохотный бугорок в ямке у шеи. Полимеризованные цепочки платья испустили дух. Невесомые черные черепки ссыпались на пол.

Столько плоти. Столько жизни. От Элизы волнами бил дурманящий жар.

— Элиза…

— Иди сюда. Прижмись ко мне своим странным телом. Погладь меня этими руками. Маленькими отростками.

Какие широкие для женщины плечи. Массивные груди крепко посажены на торс, закреплены мощными контрфорсами и натянутыми, как струны, кабелями мускулов. Бедра матери-земли, ляжки куртизанки. Она стояла невыносимо близко к нему. Он задрожал, чувствуя, что начинает плавиться в волнах жара, и она отступила на шаг, чтобы он мог рассмотреть ее в полный рост.

— Элиза, это неправильно.

— Но я люблю тебя! Разве ты не чувствуешь?

— Да.

— У меня не осталось никого, один ты. Марко больше нет. Ты был последним, кто его видел. Ты — моя цепочка к нему. И ты такой…

Ты Елена, подумал он.

— …красивый.

— Красивый? Я — красивый?!

Так говорил Чок, Дункан Дородный: «Осмелюсь предположить, женщины будут валиться вам под ноги пачками… в гротесковости есть своя притягательная сила.»

— Элиза, пожалуйста, не надо. Оденься.

— Ты же здоров! — В темных манящих глазах блеснула настоящая ярость. — Ты вполне нормален!

— Может быть!

— Ты что, отвергаешь меня? — Дрожащим пальцем она ткнула ему в область поясницы. — Эти чудовища… они… ты по-прежнему мужчина?

— Может быть.

— Тогда…

— Элиза, я через столько прошел…

— А я что, нет?

— Ты потеряла мужа. Это старо, как мир. А то, что случилось со мной, не имеет аналогов. Я не хочу…

— Ты боишься?

— Нет.

— Тогда покажись мне, какой ты есть. Сними халат. Вот же постель.

Он замялся. Разумеется, его тайная вина не могла быть для Элизы секретом: он жаждал ее уже много лет. Но негоже заводить интрижку с женой друга, а она принадлежала Марко. Теперь Марко был мертв. Элиза сердито сверкнула глазами; казалось, она в раздумьи: то ли сгореть до пепла во вспышке страсти, то ли в ярости заледенеть. Настоящая Елена.

Она бросилась на него.

Грудь ее колыхалась, плоский твердый живот плотно прижался к Беррису, сильные руки обхватили его плечи. Какая высокая женщина. Сверкнули зубы. Жадным поцелуем Элиза впилась в его неподвижный рот.

Ее уста мою исторгли душу. Смотри, она летит![25]

Под ладонями он ощутил гладкую кожу ее спины. Скрюченные пальцы его глубоко зарылись в белую плоть. Маленькие щупальца чертили быстрые концентрические круги. Она заставила его отступить на шаг, к самой кровати. Самка богомола настигла самца. Елена, дай бессмертье поцелуем![26]

Они рухнули на кровать. Черные завитки волос прилипли к ее щекам, пот заливал глаза; грудь ходила ходуном, глаза тускло отсвечивали нефритом. Она принялась стаскивать с него халат.

Бывают женщины, которым подавай горбатых, безруких, припадочных, хромых, разваливающихся на ходу. Элизе потребовалась жертва хирургического эксперимента. Беррис почувствовал, как в нем вскипает горячая волна. Халат отлетел на пол, и жертва науки предстала перед Элизой во всей красе.

Что же, смотри.

Беррис молил Бога, чтоб она не выдержала этого испытания, но она выдержала. Более того, пламя вспыхнуло только еще ярче. Ноздри раздувались, кожа источала жар. Беррис был ее пленником, ее жертвой.

Победа за ней, мелькнуло в мозгу у Берриса. Но я еще способен на контратаку.

Повернувшись к ней лицом, он стиснул ее за плечи и что есть силы вжал в матрас. Последний женский триумф, подумал он. Выигрыш в том, чтобы красиво проиграть в победное мгновение. Он погрузился в шелковистую глубину ее бедер, заелозил по ним своей неестественно гладкой кожей. Взрывная волна демонической энергии выплеснулась наружу, и Беррис расколол Элизу до самой сердцевины.

Отворилась дверь, и в одиночную палату вошел Том Николаиди. Девушка уже не спала; она сидела у окна и смотрела в сад. В руках Николаиди был уродливый кактус в горшочке, совсем маленький, серовато-зеленый — скорее сероватый, чем зеленый — и с угрожающе длинными иглами.

— Ну, как дела. Пошли на поправку?

— Да, — ответила Лона, — на поправку. Меня что, уже выписывают?

— Еще нет. Вы знаете, кто я такой?

— Даже не догадываюсь.

— Том Николаиди. Зовите меня просто Ник. Я занимаюсь социальной психологией.

Лона никак не отреагировала на полученную информацию. Николаиди поставил кактус на столик рядом с кроватью.

— Лона, я знаю о вас все. В каком-то смысле, я даже имел отношение к тому прошлогоднему эксперименту. Наверно, вы забыли… в самом начале вы проходили у меня тест. Я работаю на Дункана Чока. Слышали о нем?

— А я должна была о нем слышать?

— Один из самых богатых людей в мире. Один из самых могущественных. Ему принадлежат газеты, видеостудии… Пассаж. Он очень интересуется тем, как идут у вас дела.

— Зачем вы принесли это растение?

— Терпение, терпение. Я…

— Оно отвратительно.

— Лона, — улыбнулся Николаиди, — как вы посмотрите на то, чтобы под вашу опеку перевели несколько ваших детей? Например, двоих. Самой заняться их воспитанием.

— По-моему, это неудачная шутка.

Под взглядом Николаиди на впалых щеках ее появился румянец, в глазах зажегся жадный огонь. Николаиди чувствовал себя невероятным подлецом.

— Чок может это устроить, — произнес он. — Вы же все-таки их мать, разве не так? Например, одного мальчика и одну девочку.

— Я вам не верю.

Подавшись вперед, Николаиди включил искренность на максимум.

— Лона, вы должны мне поверить. Я точно знаю, что вы несчастны. И я точно знаю, почему вы несчастны. Все эти дети… Целых сто младенцев, которых у вас взяли и отобрали. А вас потом просто отпихнули в сторону за ненадобностью. Даже думать о вас забыли. Как будто вы — вещь, робот-детопроизводитель.

Похоже, наконец у нее проклюнулся интерес. Но все еще скептический.

Он снова взял в руки маленький кактус, погладил блестящий керамический горшок, поковырял пальцем в дренажном отверстии.

— Мы можем помочь перевести под вашу опеку двоих детей, — повторил он, добившись, чтобы она слушала, затаив дыхание, — но это будет трудно. Даже для Чока. Ему придется потянуть за множество ниточек. Он сделает это, но хочет, чтобы вы тоже сделали кое-что для него.

— Что ему нужно от меня, если он так богат, как вы говорите?

— Он хочет, чтобы вы помогли ближнему своему, который тоже страдает; просто как личное одолжение. И тогда он поможет вам.

Ее лицо снова застыло.

— Прямо здесь, в этой клинике, — доверительно зашептал Николаиди, склонившись к Лоне, — проходит обследование один человек. Может быть, вы даже видели его. Может быть, слышали о нем. Он астронавт. На далекой планете его захватили какие-то чудовища и всего покорежили — разобрали на части, а собрали неправильно.

— Прямо, как со мной, — произнесла Лона. — Только меня даже разбирать не понадобилось.

— Хорошо, хорошо. Так вот, этот астронавт часто гуляет в саду. Такой высокий тип в желтом халате. Издали может показаться, что с ним все в порядке, но стоит взглянуть ему в лицо… Веки у него открываются… вот так, в стороны. А рот… мне даже не показать — но это нечеловеческий рот. Его вид вгоняет в дрожь. Но внутри-то он остался человеком и, кстати, совершенно замечательным человеком; только он очень сердит из-за того, что с ним сделали. Чок хочет помочь ему, и вот каким образом. Надо, чтобы кто-нибудь по-добро-му отнесся к бедняге. Например, вы. Лона, не мне вам объяснять, что такое страдание. Познакомьтесь с этим человеком. Будьте к нему добры. Покажите ему, что никакой он не изгой рода человеческого, что кому-то он может даже нравиться. Короче, попробуйте привести его в чувство. И тогда Чок позаботится о том, чтобы вы получили своих детей.

— Имеется в виду, что я должна спать с ним?

— Имеется в виду, что вы должны быть добры к нему. И я не собираюсь разъяснять вам, что это значит. Делайте все, что вам угодно — лишь бы этот астронавт почувствовал, что кому-то нужен. Судить только вам. Просто возьмите собственные эмоции и обратите вспять, наруже. Вы-то должны понимать, что он сейчас испытывает.

— Потому что из него сделали урода, что-то противоестественное. И из меня тоже.

На это у Николаиди не нашлось, что возразить. Он был вынужден ограничиться кивком.

— Этого человека зовут Миннер Беррис, — произнес он после паузы. — Его палата на вашем этаже, прямо напротив. Бог знает почему, но он без ума от кактусов. Почему бы вам не послать ему этот кактус, вместе с коротенькой запиской. Желаю, мол, скорейшего выздоровления, ну и так далее. Как говорится, мелочь, а приятно. Может, мелочь и разрастется во что-нибудь покрупнее. Ну что?

— Какое имя вы называли?

— Николаиди.

— Да не ваше! Его.

— Миннер Беррис. Так вот, насчет записки… Лучше, если она будет от руки. Не возражаете, если я продиктую? Потом можете поправить, что не понравится. — В горле у Николаиди пересохло. — Вот. Вот перо.

Поскольку двое самых доверенных его приближенных совершали на дальнем западе сложное балетное па-де-куа с Беррисом и Лоной, практически во всем Чоку приходилось полагаться на Леонта д’Амора. Разумеется, д’Амор был не лишен способностей, иначе он не забрался бы так высоко в иерархии. С одной стороны, ему не хватало хладнокровия и уравновешенности Николаиди; до аудадовской гремучей смеси импульсивности и честолюбия ему было тоже далеко. В уме ему, конечно, было не отказать, но во многом даже для Чока он оставался загадкой: человек-зыбучий-песок.

Чок был дома, в своем дворце у озера. Обступив его тесным кругом, на разные голоса позванивали многочисленные термотелеграфные аппараты, но Чок с легкостью управлялся с ними. Чуть сбоку в постоянной готовности маячил д’Амор, а Чок разгребал скопившиеся завалы деловых бумаг. Если верить тому, что говорят, император Цинь Ши Хуань-Ди в день лично разбирался со ста двадцатью фунтами документов, и еще успел построить Великую Стену. Правда, в те дни документы писались на бамбуковых дощечках, а не на легкой, как нерышко, миниленте. Все равно трудно было не восхититься стариком Ши Хуань-Ди, одним из главных кумиров Чока.

— Когда звонил Аудад? — спросил Чок.

— За час до того, как вы проснулись.

— Меня следовало разбудить. Я, кажется, так и сказал. И вам, и Аудаду.

Подвижные губы д’Амора изобразили элегантное антраша. Похоже, он был сильно раздосадован.

— Кризисной ситуации не возникло, и я думал…

— Вы были неправы. — Чок развернулся в кресле и убийственным взглядом пригвоздил д’Амора к полу. Какое-то удовольствие из его трепыханий Чок, конечно, извлекал, но все это было несерьезно. Не сытнее соломы. Чоку же требовалось сырое мясо. — Итак, — после небольшой паузы произнес он, — Беррис и девушка познакомились.

— Все прошло без сучка без задоринки.

— Жаль, я этого не видел. Как они отнеслись друг к другу?

— Несколько настороженно. Но с явной симпатией. Аудад считает, что все должно сложиться удачно.

— Вы уже составили для них программу?

— Составляю. Луна-Тиволи, Титан — весь обычный тур. Хотя, по-моему, лучше начать с Антарктиды. Детали еще прорабатываются, но все под контролем.

— Хорошо. Медовый месяц в космосе. И для начала даже неделька-другая светлой тихой радости, чтобы все смотрелось не так уж мрачно. А если выяснится, что он не стерилен, это будет просто что-то! Она-то уж точно не стерильна!

— Да, вот еще что, — озабоченно вставил д’Амор. — Как раз сейчас у вдовы Пролиссе берут анализы.

— Ага, значит, ее перехватили! Прекрасно, прекрасно. Она не очень сопротивлялась?

— Ей изложили вполне правдоподобную легенду.

Она думает, что анализы берут ксеновирусологи. Когда она очнется, мы уже будем знать результат.

Чок коротко кивнул, и д’Амор удалился. Толстяк снял со стеллажа пленку с записью визита Элизы к Беррису и вставил в проектор. Поначалу, несмотря на настойчивые рекомендации Аудада, Чок был категорически против. Через какое-то время он увидел в предложении Аудада определенные достоинства. Ведь после возвращения на Землю Беррис ни разу еще не имел дела с женщиной. А синьора Пролиссе, если верить Аудаду (а тот был эксперт!), испытывала острую тягу к изувеченному телу сослуживца ее покойного мужа. Хорошо, пускай они встретятся, посмотрим, как отреагирует Беррис. Хорошо бы все-таки, прежде чем заявлять перед широкой аудиторией программу гибридизации, проверить, не импотент ли громогласно разрекламированный племенной бык.

Пленка была предельно выразительна и недвусмысленна. Три скрытых камеры, с линзами объективов всего несколько молекул в диаметре, засняли все, не упустив ни малейшей детали. Чок видел эту пленку уже трижды и каждый раз выяснял для себя какие-то новые тонкости. Старое, как мир, зрелище зверя о двух спинах не вызывало у Чока душевного трепета; вуайеризм — это инфантилизм, говаривал он, я предпочитаю более утонченные развлечения. Просто ему было интересно знать, как покажет себя Беррис.

Он промотал несколько минут разговора. Как ей скучно, когда он рассказывает о своих злоключениях! Как он напуган, когда она сбрасывает платье! Что его так ужасает? В делах амурных он далеко не новичок… но это все было в прошлой жизни. Может быть, он опасается, что она сочтет его новое тело омерзительным и в последний момент пойдет на попятный? Момент истины. Чок задумчиво нахмурился. Камерь не могли зафиксировать, о чем думал Беррис; даже о простейших эмоциях по выражению этого лица толком нельзя было судить. Оставалось догадываться.

Несомненно, поначалу Беррис был тверд, как кремень. Несомненно, синьора Пролиссе была настроена весьма решительно. На глазах у Чока обнаженная тигрица загоняла добычу в угол. Поначалу казалось, что Беррис неколебим. Интересно, что его больше ужасало — мысль о сексе вообще или конкретно синьора Пролиссе? Слишком благороден, чтобы путаться со вдовой друга? Или по-прежнему боится раскрыть ей свои чувства, даже когда она взяла инициативу в свои руки? Что же, он попал под плотный обстрел. Элизу было не остановить. Врачи, которые обследовали Берриса после возвращения, указывали в отчете, что он способен к половому акту — по крайней мере, теоретически; что ж, очевидно, они были правы.

Руки и ноги Элизы взметнулись в воздух. Чок задумчиво теребил свои подбородки, а крошечные фигурки на экране совершали свой ритуальный танец. Приближалась кульминация, и Чок терял интерес к зрелищу. На экране мелькнул последний кадр — две фигуры, изможденно распростершиеся на развороченной постели, — и пленка закончилась. Итак, заниматься любовью Беррис в состоянии, но как насчет детей? Сразу после того как Элиза вышла из палаты Берриса, ее перехватили люди Чока. Сейчас сладострастная вдовушка лежала под наркозом на столе в клинике, безвольно раскинув ноги. У Чока было предчувствие, что на этот раз его ждет разочарование.

— Поступил доклад из клиники, — снова возник д’Амор.

— И что?

— Вся сперма стерильна. Точнее, они вообще толком не могут сказать, сперма это или что, но весь материал стерилен. И тут Твари постарались!

— Прискорбно, — вздохнул Чок. — Ладно, без этой сюжетной линии придется обойтись. Итак, предполагаемой миссис Беррис не светит детей от мистера Берриса.

— Своих ей мало, что ли? — оскалился в улыбке д’Амор.

Особенно привлекательной девушка Беррису не показалась, по крайней мере, в сравнении с Элизой Пролиссе. Но она ему понравилась. Это был добрый, хрупкий, трогательный ребенок. Совершенно бесхитростный. Кактус в горшочке тронул Берриса до глубины души. Слишком скромный — если не сказать смиренный — жест, чтобы за ним стояло что-то еще, кроме простого дружелюбия.

Плюс ко всему, его внешность не вызывала у нее отвращения. Сочувствие — да. Невольную тошноту с непривычки — и это тоже. Но она смотрела на него, не отводя глаз, и всеми силами старалась не показать замешательства.

— Вы живете поблизости? — поинтересовался Беррис.

— Нет, на востоке. Пожалуйста, садитесь. По-моему, вы весь день на ногах.

— Спасибо, я лучше постою. Это не такое уж большое напряжение.

— Что говорят врачи? Они смогут вам помочь?

— Пока что меня просто обследуют. Но якобы есть возможность пересадить мой мозг в нормальное человеческое тело.

— Как здорово!

— Только между нами — но мне кажется, у них ничего не выйдет. Пока что все это очень высокая теория, и когда еще ее спустят на Землю… — Он пожал плечами и крутанул столик, на который поместил кактус в горшочке. — Лона, а вы с чем сюда попали?

— Мне лечили легкие. И носоглотку.

— Сенная лихорадка? — поинтересовался он.

— Нет. Я сунула голову в люк мусоросжигателя, — просто ответила она.

На мгновение под ногами у Берриса разверзся бездонный кратер. Он с трудом удержал равновесие. Не меньше, чем сами слова, его потряс безразличный тон, какими они были сказаны. Как будто это в порядке вещей — позволить кислоте разъесть собственные бронхи.

— Вы… пытались покончить с собой? — вырвалось у него.

— Да. Правда, меня быстро поставили на ноги.

— Но почему? В вашем возрасте! — (Какой отеческий тон — самому противно слушать.) — У вас еще вся жизнь впереди!

Глаза ее расширились. Но им явно не хватало глубины, и Беррис поймал себя на невольном сравнении с пылающим взором Элизы.

— Вы… ничего не слышали обо мне? — спросила она все так же тихо.

— Боюсь что нет, — улыбнулся Беррис.

— Меня зовут Лона Келвин. Может, вы просто не обратили внимание на имя. Или просто забыли. Ах, да, вы же были в космосе, когда все это произошло.

— Теперь я вообще ничего не понимаю.

— Это был эксперимент. Многозародышевая трансплантация яйцеклеток — кажется, так он назывался. У меня изъяли несколько сотен яйцеклеток, искусственно оплодотворили и стали выращивать. Какие-то зародыши подсадили другим женщинам, какие-то засунули в инкубаторы. В конце концов, родились сто детей. Через шесть месяцев. Эксперимент был примерно год назад.

Под ногами осыпался последний уступ, и Беррис сорвался в бездну. Девушка представлялась ему обыкновенной школьницей — вежливой, пустоголовой, из простодушного добросердечия пожалевшей странного типа из палаты напротив, — но которую интересуют, в основном, всякие тряпки и последние моды… кстати, о современных модах, тем более подростковых, у Берриса не было ни малейшего представления. Откуда ему знать — может, ее привезли в клинику убрать аппендикс или подправить форму носа. Но земля содрогнулась, и внезапно Лона представилась ему в совершенно другом, космическом свете. Жертва вселенной.

— Сто детей? Лона, я ничего не слышал об этом!

— Наверное, вы еще летали в космосе, а тут была большая шумиха.

— Сколько тебе лет?

— Недавно исполнилось семнадцать.

— То есть, ты сама… не вынашивала ни одного ребенка?

— Нет. В том-то и дело. У меня забрали яйцеклетки, и этим все закончилось. Для меня. А газеты и программы видеоновостей устроили жуткий трезвон. Совершенно лишний. — Она застенчиво подняла на него глаза. — Вам, наверное, скучно — я все о себе да о себе…

— Но я действительно хочу знать.

— Ничего интересного тут нет. Меня много раз показывали в новостях, все время осаждали журналисты. И никак не хотели оставить в покое. Понимаете, мне же было нечего сказать им, я ничегошеньки не знала — донор и все. Но когда всплыло мое имя… это был просто конец света. Репортеры, репортеры, все время вокруг толпа, но на самом деле жуткое одиночество, понимаете? А мне было нужно так немного — пара собственных детей вместо сотни инкубаторных. Так что я попыталась покончить с собой.

— Засунув голову в люк мусоросжигателя.

— Нет, это был уже второй раз. А первый раз я прыгнула под грузовик.

— Когда это было? — спросил Беррис.

— Прошлым летом. Меня привезли сюда же и быстренько залечили. Потом выписали домой. Я жила одна в маленькой комнате. Всего боялась. В конце концов, я от страха стала сама не своя и даже не заметила, как спустилась в подвал, открыла мусоросжигатель и… Короче, опять ничего не получилось. Я снова жива.

— Лона, и ты все так же сильно хочешь умереть?

— Не знаю. — Худые пальцы цепко стиснули воздух. — Если бы у меня было на что опереться, какое-нибудь дело… Ладно, все это не важно. Я просто хотела, чтоб вы знали, почему я здесь. А вы…

— Почему это не важно? С чего вы взяли?

На впалых щеках вспыхнул румянец.

— О, не знаю! Давайте лучше поговорим о космосе, полковник Беррис.

— Не полковник. Просто Миннер.

— Там…

— Там живут Твари, которые хватают всех, кто им под руку попадется, и выворачивают наизнанку. Вот это, Лона, и есть космос.

— Кошмар!

— И мне так же кажется. Только не надо меня убеждать по новой.

— Не понимаю.

— Мне очень жалко собственную драгоценную персону, — произнес Беррис. — Стоит обронить одно ключевое слово, как я заведусь с пол-оборота и порасскажу вам такого, что вы не сможете заснуть. Буду в голос выть, что у них не было никакого права так со мной поступать. Буду бить себя пяткой в грудь и с пеной у рта кричать, что Вселенная слепа, как богиня правосудия и справедливости, а в остальном ей полная противоположность. Не говоря уже о том, что глупо…

— Но у вас есть полное право злиться! Вы ничего им не сделали, а они вас взяли и…

— Да.

— Совершенно непорядочно!

— Я и сам знаю. Как раз об этом я очень долго говорил — в основном, сам с собой, но иногда находились слушатели. Ни о чем другом я не могу ни говорить, ни думать. Таким образом, я претерпел вторую трансформацию. Сначала из человека в монстра; потом из монстра — в ходячее воплощение вселенской несправедливости.

Она озадаченно наморщила лоб. Наверное, я слишком сложно говорю, подумал он.

— Вот что я имею в виду, — произнес он. — Я позволил той жуткой вещи, что случилась со мной, СТАТЬ мной. Теперь я — вещь, предмет обихода, тезис из науки о морали. У других людей есть амбиции, желания, свершения, достижения… У меня же есть только мое увечье, и оно пожирает меня. Уже пожрало. Так что я пытаюсь убежать от себя.

— То есть, вы… не хотели бы говорить об этом? — нерешительно спросила Лона.

— Примерно так.

Она медленно кивнула. Тонкие губы дрогнули — она улыбнулась.

— Знаете что, полков… Миннер. Со мной… почти все то же самое. Ну, в смысле, я тоже как бы жертва, и мне себя очень жаль. Со мной тоже поступили очень плохо, и весь год я только и делаю, что вспоминаю об этом и страшно сержусь. Или мне становится очень тошно. А на самом деле надо было просто обо всем забыть и заняться чем-то другим.

— Да.

— Но я не могу. Вместо этого я пытаюсь покончить с собой, потому что думаю, что не могу больше этого вынести. — Она уставилась в пол. — Простите, пожалуйста… я хотела спросить… вы… не пытались… (Пауза.)

— Покончить с собой? Нет! Я только сидел и предавался мрачным раздумьям. Это называется медленным самоубийством.

— Нам надо… заключить сделку, — произнесла она. — Давайте вместо того, чтобы сидеть поодиночке и жалеть каждый себя, сделаем так: вы будете жалеть меня, а я — вас. И я объясню вам, как жестоко мир обошелся с вами, а вы — мне. Нет, наоборот! Я… путаюсь в словах, но вы поняли, что я хотела сказать?

— Общество взаимного сочувствия. Жертвы Вселенной, объединяйтесь! — Он рассмеялся. — Да. Я понял. Прекрасная идея! Лона, это как раз то, что мне… что нам надо. Как раз то, что надо тебе.

— И тебе.

Она была очень довольна собой. Удивительно, подумал Беррис, как улыбка изменила ее. Она словно повзрослела на год-другой, в осанке появилась уверенность. Даже женственность. На мгновение трогательная худышка куда-то исчезла. Но блеск померк, и перед Беррисом снова стояла маленькая девочка.

— Вы любите играть в карты?

— Да.

— Умеете в «Десять планет»?

— Нет. Но если ты меня научишь…

— Сейчас я сбегаю за картами.

Вприпрыжку она выбежала из комнаты — полы халата развевались вокруг ее худеньких лодыжек. Мгновением позже она вернулась с колодой ярких глянцевых карт и присела рядом с Беррисом на краешек кровати. На долю секунды верхняя магнитная застежка у нее на халатике разошлась, и в широко распахнувшемся вороте Беррис увидел маленькую белую грудь. Лона тут же автоматически хлопнула по застежке ладонью, восстановив статус-кво. Еще не женщина, подумал Беррис, но уж не ребенок. И тут же опомнился: эта худышка — мать ста детей?

— Вы ни разу не играли в «Десять планет»? — поинтересовалась она.

— Ни разу.

— Все очень просто. Сначала я раздаю по десять карт…

Они вместе стояли у главного энергозала клиники и смотрели через прозрачную стенку. Внутри что-то огромное и волокнистое, подрагивая и извиваясь, отбирало энергию у ближайшего пилона и передавало дальше, по цепочке, в преобразователь-накопитель. Беррис пытался объяснить Лоне, что такое передача энергии без проводов. Лона честно пыталась вникнуть, но ее едва хватало на то, чтобы изображать вежливый интерес. Очень тяжело было сосредоточиться на чем-то столь далеком от всего ее опыта. Особенно когда рядом он.

— Совсем не то, что в старину, — говорил он. — Кстати, я еще помню времена, когда весь мир был расчерчен линиями высоковольтных передач — на миллион, кажется, вольт, и собирались переходить на полтора миллиона…

— Ты столько всего знаешь! Когда это ты успел выучить про электричество, если был астронавтом?

— Я ужасно стар, — сказал он.

— Да ну! Тебе еще нет и восьмидесяти.

Она пыталась пошутить, но у Берриса в последнее время с чувством юмора было напряженно. Лицо его странно дернулось, края губ (если это по-прежнему можно было называть губами) отъехали до середины щек.

— Мне сорок лет, — мрачно произнес он. — Похоже, для тебя это уже почти восемьдесят.

— Не совсем.

— Пойдем погуляем в саду.

— Все эти колючки!

— Тебе они не нравятся? — произнес Беррис.

— Да нет, что ты, — торопливо поправилась Лона. Ему нравятся кактусы, напомнила она себе. Я не должна критиковать то, что нравится ему. Ему надо, чтобы рядом был кто-нибудь, кому нравится то же самое. Даже если это что-то малосимпатичное.

Прогулочным шагом они направились к саду. Бледное солнце стояло в зените, на сухую мерзлую землю падали короткие четкие тени. Лоне стало зябко. Поверх больничного халата она набросила теплый плащ, но даже в полдень, в пустыне, холод пробирал ее до костей. Беррис же утеплился чисто символически; похоже, холод ему был нипочем. Интересно, подумала Лона, может, его новое тело умеет приспосабливаться к морозу… как змеи? Спросить она не решилась. Она вообще старалась не заговаривать об его теле. И кстати, чем больше она об этом думала, тем увереннее вспоминалось, что, когда начинает холодать, змеи уползают в укромное место и впадают в спячку. Нет, этот вопрос лучше замять.

Тем временем Беррис рассказывал ей о кактусах.

Они исходили сад вдоль и поперек между рядами ощетинившихся колючками растений. Ни листочка, ни даже сучка. Ни единого цветка. Правда, сказал он ей, вот бутоны. Например, этот красавец к июню выбросит большой красный плод, очень похожий на яблоко. А ют из этого делают леденцы. Что, прямо вместе с колючками? Нет-нет, без колючек. Он рассмеялся. Она тоже рассмеялась. Ей хотелось взять его за руку. Интересно, он не обидится, если потрогать этот отросточек за мизинцем?

Почему-то она думала, что он будет внушать ей страх. Странно, но никакого страха она не испытывала.

Ей только очень хотелось вернуться в тепло.

— Смотри-ка! — показал он на размытый силуэт, трепещущий в воздухе возле одного из самых неприятных на вид кактусов.

— Такой большой мотылек?

— Глупышка, это же колибри! И как его занесло в такую даль! — Беррис осторожно приблизился к птичке; он был явно взволнован. Маленькие щупальца быстро-быстро извивались, как это часто бывало, когда он не обращал на них внимания. Он присел на корточки, рассматривая колибри. В профиль Лона видела волевой подбородок и плоскую дергающуюся барабанную перепонку в том месте, где должно быть ухо. Потом она перевела взгляд на птичку; наверняка ему такой спонтанный всплеск интереса к орнитологии будет приятен. Лона разглядела крошечное тельце и… скорее всего, это был непропорционально длинный прямой клюв. Вокруг колибри пульсировало темное облачко.

— Это что, крылья? — поинтересовалась Лона.

— Да. Только бьются с чудовищной скоростью. Ты их поэтому не видишь.

— Нет, все расплывается.

— А я вижу два отдельных крыла. Лона, просто невероятно! Я вижу крылья колибри! Вот этими глазами!

— Миннер, как здорово.

— И как только эту птаху сюда занесло? До Мексики сотни миль… и до ближайшего цветка немногим меньше. Как бы я хотел помочь бедняжке!

— Может, поймать ее? Отправить по почте в Мексику?

Беррис перевел взгляд на свои ладони, словно оценивая, сумеет ли поймать колибри молниеносным взмахом руки. Потом помотал головой.

— Нет, у меня не настолько быстрая реакция даже сейчас. Или я просто раздавлю бедняжку. Смотри — улетает!

Птица улетела. Лона проследила взглядом за коричневым расплывчатым пятном. По крайней мере, колибри направился на юг.

— Наверное, иногда ты забываешь, что оно чужое? — спросила Лона, повернувшись к Беррису. — Наверное, иногда… оно тебе даже нравится?

— Кто «оно»?

— Твое новое тело.

Он вздрогнул. Она тут же пожалела, что завела об этом речь. Было видно, с каким трудом он сдержался, чтоб не взорваться.

— Признаюсь, — наконец произнес он, — определенные достоинства у него есть.

— Миннер, я замерзла.

— Вернемся?

— Если не возражаешь.

— Как скажешь.

Шагая рядом, они направились к зданию клиники. Медленно, по капле, тени их перетекли влево от тропинки и поплыли вслед за ними под острым углом. Он гораздо выше. Наверное, на целый фут. И очень сильный. Мне хочется. Чтобы он заключил меня. В свои объятия.

Его внешность нисколечко не смущала ее.

Разумеется, она пока что видела только его лицо и руки. Может быть посередине груди у него огромный немигающий глаз. И зияющие рты под мышками. Хвост. Большие лиловые пятна. Вереница кошмарных видений вихрем пронеслась у нее в голове, но она поймала себя на мысли о том, что ей совершенно не страшно. Если она так быстро привыкла к его лицу и рукам, вряд ли с остальным возникнут проблемы. Да, у него не было ушей, нос вряд ли можно было назвать носом, глаза и губы с непривычки вызывали шок, а язык и зубы позаимствованы у какого-то монстра из кошмарного сна. Плюс еще на каждой ладони этот отросток. Но она сама не заметила, когда перестала обращать на все это внимание. У него совершенно нормальный, приятного тембра голос, и вообще он такой умный, такой интересный. И, похоже, она ему нравится. Есть у него жена? Ума не приложу, как об этом спросить.

Учуяв их приближение, створки двери-мембраны выгнулись внутрь вестибюля и со щелчком разошлись в стороны.

— Пойдем ко мне? — произнес Беррис. — Или к тебе?

— А что мы будем делать?

— Посидим. Поговорим. Сыграем в карты.

— Тебе скучно играть в карты.

— Я такого не говорил.

— Ты просто не хотел меня обидеть. Но это было ясно. Написано прямо… — ее голос упал до шепота, — …на лице.

Опять начинается, подумала она.

— Вот моя комната.

Их палаты были абсолютно идентичны, только окно одной выходило на внутренний дворик, другой — на сад с кактусами. Кровать, столик, стеллаж с медицинским оборудованием. Беррис опустился на стул рядом с кроватью. Лона присела на краешек постели. Она хотела, чтобы он подошел к ней, прикоснулся, согрел ее окоченевшую плоть; но, разумеется, она не решалась сделать первый шаг.

— Миннер, когда тебя выписывают?

— Скоро. Через несколько дней. А тебя, Лона?

— Мне кажется, я могу уехать отсюда, когда захочу. Что ты собираешься потом делать?

— Еще не знаю. Наверное, немного попутешествую. Мир посмотреть, себя показать…

— Мне всегда хотелось посмотреть мир, — произнесла она. Плохо. Грубовато сработано. — Я нигде толком не была.

— И что бы ты хотела увидеть?

— Луну-Тиволи, — ответила она. — Или «Хрустальную планету». Или… не знаю. Китай. Антарктиду.

— Никаких проблем. Стоит сесть на лайнер, и ты уже там. — На мгновение ей показалось, что лицо его превратилось в маску; она не знала даже, что и подумать. Губы-створки захлопнулись, веки-диафрагмы сомкнулись со щелчком. Как у черепахи, подумала Лона. Через мгновение лицо его снова ожило, и она ушам своим не поверила. — Почему бы нам не поехать вместе? — предложил он.

Над самой границей атмосферы парил Чок. Посмотрел он на свой мир и увидел, что тот хорош. Океаны были зеленовато-голубоватые или голубовато-зеленоватые, и Чоку казалось, что он может разглядеть отдельные дрейфующие айсберги. На севере белела земля под властью зимы — ниже экватора царила зелень лета.

Чок предпочитал как можно больше времени проводить в ближнем космосе. Эго был лучший способ — по крайней мере, доставляющий наибольшее эстетическое удовлетворение — одурачить силу тяжести. Может быть, пилот субатмосферного челнока чувствовал себя несколько неуютно, так как Чок не позволял включать ни реверсивных гравитронов, ни центрифуги, обычно создающих иллюзию тяготения. Но пилоту платили достаточно, чтобы он мирился со столь незначительным неудобством — если это вообще можно было считать неудобством.

Для Чока же разговор о неудобствах был просто смешон. При нем оставалась его масса, его огромная бронтозавроподобная туша, но все присущие тяжеловесности недостатки оставались на Земле.

— Одна из редких возможностей, — объяснял он Беррису и девушке, — на законных основаниях получить кое-что задаром. Представьте себе: при взлете гравитроны поглощают лишние «же», и мы не испытываем ни малейшего неудобства. Итак, безо всяких лишних неприятных ощущений мы оказываемся прямо в невесомости. При посадке — все то же. Нормальная тяжесть, невесомость, снова нормальная тяжесть. Ну не здорово ли?

— Но разве все это действительно задаром? — спросила Лона. — В смысле, не могут же гравитроны работать, ничего не затрачивая? Если подвести баланс, посчитать, сколько ушло на ускорение, сколько на торможение, разве получится «кое-что задаром»?

— Она, оказывается, умница, — развеселившись, повернулся к Беррису Чок. — А вы не замечали?

— Замечал.

— Вы смеетесь надо мной! — покраснела Лона.

— Ничего подобного, — заверил ее Беррис. — Дело в том, что ты только что сама сформулирована закон сохранения гравитации. Теперь понимаешь? Не будь так строга с нашим радушным хозяином. Он смотрит на все со своей точки зрения. Если он сам не чувствует ускорения, то считает, что оно ему ничего не стоит — в самом прямом смысле слова. А все «лишнее» ускорение поглощается гравитронами. М-м… это примерно… как если совершил преступление и заплатил кому-нибудь, чтобы тот взял на себя вину и прошел курс реабилитации. Разумеется, каких-то денег это стоит. Как бы получается, что преступление совершил, а реабилитации не проходишь. А с учетом денежного эквивалента…

— Ладно, не важно, — произнесла Лона. — В любом случае, тут, наверху, очень приятно.

— Вам нравится невесомость? — поинтересовался Чок. — Это у вас не первый опыт?

— Практически первый.

— А вы, Беррис, что скажете? Вам без силы тяжести хотя бы чуть-чуть легче?

— Именно чуть-чуть. По крайней мере, перестают ныть те органы, которые засунуты не на свои места. Ничего не давит на ребра. Мелочь, конечно, но и на том спасибо.

Мелочь или не мелочь, мысленно отметил Чок, а Берриса по-прежнему окружает океан боли. Может быть, волнение чуть улеглось, но не более. Интересно, каково это — ощущать постоянное физическое неудобство? В некотором смысле в этом вопросе Чок мог считать себя специалистом: каждый шаг на Земле отдавался во всем его теле глухо резонирующей болью.

Но его же раздуло не вдруг, он был таким с самого рождения, у него было время привыкнуть к ноющему зуду в костях. А Беррис? Каково это, когда вдруг, ни с того ни с сего, каждая клеточка, каждый нерв начинают громогласно заявлять о себе, как будто в живую плоть ежесекундно загоняют гвозди? Беррис не возмущался. Только иногда наружу прорывались нотки тщетного бунта. Беррис на глазах прогрессировал, приспосабливался к своему изменившемуся состоянию. Но Чок с его обостренной чувствительностью по-прежнему улавливал боль. Не только боль душевную — физическую тоже. Да, Беррис явно немного успокоился, выкарабкался из бездны черной депрессии, где его обнаружил Аудад, но почивать на ложе из розовых лепестков еще рано.

Девушка же, заключил воображаемую дискуссию Чок, была в сравнительно лучшей форме. Не настолько сложный механизм.

Судя по всему, им было хорошо вместе — Беррису и девушке.

Разумеется, с течением времени это изменится.

— Видите Гавайи? — поинтересовался Чок. — А вот, на самом краю мира, Китай. Великая Стена. Недавно мы ее восстановили, почти по всей длине. Видите полоску — начинается от залива и идет в глубь материка — севернее Пекина и дальше, к горам. Центральный участок, через пустыню Ордос, мы восстанавливать не стали; впрочем, и в лучшие времена там была не стена, а так, глиняный заборчик. А вот она опять поднимается во всей красе, видите, за Синкьянгом? Мы уже развернули вдоль стены сеть ресторанов, очередной открывается на днях с монгольской стороны. «Чертог земных соблазнов Кубла-Хана»[28] — Чок рассмеялся. — Впрочем, ничего особенно царственного вы там не найдете. Все что угодно, кроме царственности.

Беррис и девушка держатся за руки, заметил Чок.

Он сконцентрировался на том, чтобы ощутить их эмоции. Пока ничего полезного. От девушки исходит спокойное, бесформенное, сродни материнскому, удовлетворение; как и следовало ожидать. А что Беррис? Пока практически ничего. Он спокоен; таким спокойным Чоку его еще не доводилось видеть. Очевидно девушка его забавляет. Ему приятно ее внимание. Но сам он не испытывает к ней никаких сильных чувств, вообще мало думает о ней как о личности. Скоро она по уши влюбится в него. Маловероятно, что чувство будет взаимным. Пожалуй, эта разница потенциалов может дать интересный ток. Так сказать, эффект термопары. Посмотрим.

Субатмосферный челнок медленно плыл над Китаем с востока на запад, мимо долины Кансу, вдоль Великого Шелкового пути.

— Насколько я понимаю, — произнес Чок, — завтра вы отправляетесь в круиз. Так мне сказал Ник.

— Именно так, — отозвался Беррис. — Маршрут уже намечен.

— Скорей бы! Я уже боюсь не дождаться! — воскликнула Лона.

Всплеск школьной непосредственности; Беррис недовольно шевельнулся. Чок, приучившийся отличать тончайшие оттенки настроения этой пары, раскинул сеть своих рецепторов, уловил прорвавшийся выплеск раздражения и жадно проглотил. Неожиданная прореха в казалось бы непроницаемом бархатном занавесе. Черный зигзаг на гладком сером перламутре. Началось, подумал Чок. Началось.

— Завидую, — произнес он. — Миллиарды телезрителей желают вам приятной поездки.

Доверьтесь Дункану Чоку: глазом не успеете моргнуть, как он уже доставит вас куда только душа пожелает. Клиника — личный космопорт Чока — перелет через весь земной шар — гостиница — алле-гоп! И не просто гостиница, а самый шикарный отель во всем западном полушарии — факт, восхищавший Лону и неуловимо раздражавший Берриса.

Войдя в вестибюль, он поскользнулся и стал заваливаться на бок.

Теперь, когда он начал бывать на людях, такое случалось с ним сплошь и рядом; должно быть, от нервов. За все время он так толком и не научился пользоваться своими новыми ногами. Его нынешние каленные чашечки представляли из себя сложные шарнирные конструкции, по замыслу явно призванные работать без трения, но имеющие пренеприятную привычку давать сбой в самые непредсказуемые моменты. Как, например, сейчас. Беррису показалось, что левая нога его распалась на части, и он стал заваливаться на мягкий желтый ковер.

На помощь к нему рванулись бдительные роботы-коридорные. Аудад, чьи рефлексы были гораздо хуже, запоздало вцепился Беррису в предплечье. Оперативней всех среагировала Лона. Она подставила плечо и покрепче уперлась ногами в пол, удерживая немалый вес Берриса, который молотил руками по воздуху в попытке сохранить равновесие. Удивительно, дальним уголком сознания отметил Беррис, как она сильна для такого хрупкого сложения! Тут подоспела помощь, и вокруг забурлила суета.

— С тобой все в порядке? — испуганно выдохнула Лона.

— Более-менее. — Он сделал ногой несколько махов вперед-назад, дабы убедиться, что шарнир встал на место. Жгучая боль прострелила бедро. — Какая ты сильная. Не думал, что ты меня удержишь.

— Все случилось так быстро. Я сама не успела понять, что делаю. Один шаг — и ты уже опирался на меня.

Аудад продолжал все так же цепко держаться за предплечье Берриса; наконец он мотнул головой и ослабил хватку, как будто до него только сейчас дошло, что он, собственно, делает.

— Вы уже можете… сами стоять? — осторожно поинтересовался он. — Что случилось?

— Похоже, две ноги — это для меня слишком много, — объяснил Беррис. Боль от колена отдавалась по всему телу, в глазах у него потемнело. Он сжал зубы, взял Лону под руку и повел всю процессию к лифтам. Николаиди тем временем разбирался с дежурным регистратором. По плану на этот отель отводились два дня. Беррис, Лона и Аудад зашли в кабину гравишахты.

— Восемьдесят два, — объявил Аудад плоской решетке микрофона.

— А у нас будет большая комната? — спросила Лона.

— Номер люкс, — заверил ее Аудад. — Там много комнат.

Комнат оказалось семь. Спальня, спальня, еще спальня, кухня, гостиная и миниатюрный конференц-зал, где потом предполагалось созвать пресс-конференцию. Особенно того не афишируя, Беррис устроил так, чтобы у них с Лоной оказались смежные спальни. До сих пор между ними не было ничего. Беррис прекрасно понимал, что чем дольше он тянет, тем тяжелее будет в конечном итоге, и все равно сдерживался. Он не мог оценить, насколько глубоки чувства Лоны, а в собственных сильно сомневался.

Чок не скупился на расходы. Это был всем люксам люкс, увешанный драпировками из инопланетных материалов, лучащихся игриво подмигивающим светом. Скатерть, вытканная термоузорами стекловолокна, начинала мурлыкать нежные мелодии, стоило приблизить руку. Наверняка ручная работа: стоит целое состояние. На кровати в спальне Берриса мог бы вольготно встать лагерем взвод солдат. Кровать Лоны была круглой и по команде голосом начинала медленно вращаться. Потолки в спальнях были зеркальными. Их можно было заставить преломиться тысячью алмазных граней, засверкать ослепительным блеском или отразить происходящее внизу, но крупней и резче, чем в жизни, или просто стать матовыми. Беррис не сомневался в том, что эти семь комнат должны скрывать еще много всякого забавного.

— Сегодня вечером — обед в Галактическом Зале, — объявил Аудад. — Завтра, в одиннадцать утра, — пресс-конференция. Днем — встреча с Чоком. Затем вы улетаете на южный полюс.

— Замечательно. — Беррис опустился в кресло.

— Может, позвать доктора, чтобы он посмотрел вашу ногу?

— Не стоит.

— Тогда я вернусь через полтора часа и провожу вас на обед. Все наряды — в гардеробе.

Аудад ретировался.

Глаза Лоны горели от восторга; сказка стала былью, страна чудес — явью. Беррисом же, которого было не так просто удивить роскошью, овладел азарт исследователя. Он улыбнулся. Ее глаза вспыхнули еще ярче. Он подмигнул.

— Давай посмотрим все, что здесь есть, — пробормотала Лона.

Они медленно обошли номер, комнату за комнатой. Его спальня. Ее спальня, кухня. Лона с благоговейным восторгом прикоснулась к клавиатуре кулинарного архива.

— Если хочешь, сегодня можно пообедать в номере, — предложил Беррис. — Заказать сюда все, что угодно.

— Нет, лучше в этом… в Галактическом Зале.

— Конечно, конечно.

Новая кожа Берриса не требовала ни бриться, ни даже мытья. Что ж, и на том спасибо. В этом отношении, Лона — гораздо более человек, чем он. Вот она замерла, завороженно уставившись на виброаэрозольную установку с панелью управления сложнее, чем у космического корабля. Пускай девочка поиграется.

Беррис перешел в свою комнату и занялся изучением гардероба.

Можно подумать, из него готовились сделать звезду стереодрамы; гардероб был плотно набит банками самых разных аэрозолей, наименований по двадцать на каждой полке. Беррис принялся наугад вытаскивать банки и рассматривать яркие этикетки. Зеленый смокинг и лиловые брюки, вытканные серебристым узором. Просторный, словно бы струящийся в воздухе плащ, обмазанный каким-то люминофором. А вот что-то такое аляповато-павлинье, с эполетами и выступающими вертикальными ребрами. Как правило, Беррис предпочитал гораздо менее замысловатые одеяния; и даже не аэрозольные. Лен, хлопок, прочая архаика. Но его личные вкусы не играли первой скрипки во всем этом предприятии. Играй его личные вкусы первую скрипку, он до сих пор сидел бы, забившись в угол обшарпанной комнатушки в «Мартлет-Тауэрз», слушая, как осыпается известка, и беседуя с собственным призраком. И вот теперь Чок дергал за ниточки, а Беррис, марионетка-доброволец, выделывал замысловатые танцевальные па. Главное — попадать в такт, он сам выбрал чистилище. Он остановился на эполетах с ребрами.

Так; а годится ли для него виброаэрозоль?

Пористость и другие физические свойства его кожи сильно отличались от человеческой. Аэрозоль может не закрепиться вообще. Или — кошмар, кошмар! — молекулярные цепочки могут начать медленно расцепляться, чтобы в один прекрасный момент ссыпаться к ногам невесомой красочной кучкой, и Беррис предстанет в чем мать родила перед толпой зевак в Галактическом Зале… Нет, не просто в чем мать родила, а во всей своей жуткой чужеродности. Ладно, придется рискнуть. Пускай себе пялятся. Пуская видят все. На мгновение ему вспомнилась Элиза Пролиссе: как она подносит руку к горлу, нажимает невидимую кнопку, и в мгновение ока черное платье исчезает, обнажая манящую белизну. Ненадежно. Ну и ладно. Беррис разделся, вставил банку в приемное гнездо виброустановки. И встал к жерлу воронки.

Вокруг него взвихрилась яркая молекулярная пыль.

Процедура облачения заняла каких-то пять минут. Оглядев себя в зеркале, Беррис остался доволен. Лона будет просто в восторге.

Он принялся ждать.

Прошел, наверное, целый час. Из ее комнаты не доносилось ни звука; наверняка она уже должна быть готова.

— Лона, — позвал Беррис, но никто не откликнулся.

Его пронизал внезапный панический страх. У девушки же склонность к самоубийству! Помпезное великолепие отеля вполне могло оказаться последней каплей. До земли добрая тысяч футов; на этот раз осечки может не быть. Ни в коем случае нельзя было оставлять ее одну! выругал себя Беррис.

— Лона!

Он вбежал к ней в комнату, и у него вырвался вздох облегчения. Она стояла нагишом спиной к двери перед распахнутыми створками гардероба. Узкие плечи, узкие бедра, совсем узенькая талия. Выступающий хребет напоминает подводную горную гряду, каждый позвонок отбрасывает отдельную четкую тень. Поджарый мальчишечий зад. Беррис снова выругал себя — на этот раз за неуклюжее вторжение.

— Я звал тебя, — произнес он. — Ты не отвечала, и я уже начал беспокоиться…

Она обернулась, и Беррис понял, что нарушение приличий волнует ее сейчас далеко не в первую очередь. Веки ее покраснели и набухли, по щекам текли слезы. Она подняла руку, прикрывая маленькую грудь, но жест был чисто символический и не мог ничего скрыть. Губы ее дрожали. Беррис ощутил сильное возбуждение и отстраненно подивился, почему вид столь худосочной наготы так действует на него. Потому, решил он, что преодолен последний остававшийся между ними барьер, даже не преодолен, а напрочь сметен с пути.

— Миннер, мне так стыдно. Я стою тут уже полчаса!

— И в чем дело?

— Мне нечего одеть!

Он подошел поближе. Она отступила на шаг, продолжая прикрывать грудь. Беррис заглянул в гардероб. На полках выстроились десятки баночек аэрозолей. Пятьдесят. Сто.

— Ну?

— Не могу же я надеть это!

Он вытащил наугад банку. Судя по рисунку на этикетке, это было платье, изысканно-элегантное в своей простоте, сотканное из ночи и тумана.

— Почему?

— Мне нужно что-нибудь попроще. Здесь нет ничего попроще?

— Попроще? Для Галактического Зала?

— Миннер, мне страшно.

И правда, всю ее покрывала гусиная кожа.

— Иногда ты такой ребенок! — вырвалось у Берриса.

Слова глубоко ранили ее. Лона отпрянула, в уголках глаз ее показались крупные слезы. Слова давно отзвучали, а ощущение несправедливой обиды осталось висеть в воздухе, как взбаламученный ил в речной воде.

— Если я ребенок, — хрипло произнесла она, — что мне тогда делать в Галактическом Зале?

Обнять ее? Утешить? Беррис явственно ощутил, как его бросает из одного водоворота неуверенности в другой.

— Лона, пожалуйста, только без глупостей, — произнес он, изобразив голосом что-то среднее между отеческим гневом и фальшивой заботливостью. — Ты теперь важная персона. Сегодня вечером миллиарды увидят тебя на своих экранах и будут говорить: какая красавица, как ей повезло. Надень что-нибудь, во что было бы не стыдно нарядиться самой Клеопатре. А потом скажи себе, что ты Клеопатра.

— Разве я похожа на Клеопатру?

Он смерил ее медленным взглядом. Именно этого, похоже, она и добивалась. Да, вынужден был мысленно признать он, до Элизиных роскошных форм ей далеко. (Именно это признание, скорее всего, она и хотела вырвать у него.) Но что-то по-своему привлекательное в ее изящной фигурке было. Даже… женственное. В ней проглядывала то озорная школьница, то престарелая невротичка.

— Надень любое, — произнес Беррис. — Вот увидишь, ты быстро привыкнешь… — из глубины памяти выплыл высокопарный оборот, — …расцветешь, как роза. Расслабься. Смотри, какой дурацкий костюм я нацепил, и мне кажется, что все это потешно донельзя. Тебе надо найти что-нибудь столь же бредовое. Давай, одевайся.

— У меня проблема. Мне никак не выбрать.

Тут с ней было нельзя не согласиться. Беррис уставился в шкаф. Выбор был невероятно широк. У самой Клеопатры голова пошла бы кругом, что уж говорить о бедной замухрышке — та просто остолбенела. Беррис наугад извлек несколько банок, надеясь, что какая-нибудь с ходу подойдет. Но ни один из этих шикарных нарядов не был задуман для бедных замухрышек, и чем глубже Беррис зарывался в шкаф, тем безнадежней казалось ему это занятие. В конце концов, он вернулся к тому наряду, который первым попал к нему в руки: простота, элегантность, изыск, — ночь и туман.

— Вот, — произнес он. — По-моему, как раз то, что надо.

— Да? — Лона неуверенно взглянула на этикетку. — Я буду все время смущаться в таком… экстравагантном наряде.

— Лона, эту тему мы уже закрыли! Одевайся!

— Я не знаю, как пользоваться распылителем. Ни разу не приходилось.

— Что может быть проще! — взорвался он, через секунду уже кляня себя за ту легкость, с какой скатывался на церберские интонации. — Видишь, здесь напечатана инструкция. Вставь банку в гнездо…

— Вставь сам, пожалуйста.

Приемное отверстие со щелчком заглотило банку. Лона встала к раструбу воронки, и вокруг ее бледной стройной фигурки заклубилось серовато-черное облачко. У Берриса начало зарождаться подозрение, что им всю дорогу манипулировали, и при этом весьма умело. Одним гигантским прыжком они преодолели барьер стыдливости, и вот уже она, ни капли не смущаясь, дефилирует перед ним в чем мать родила, как будто они уже много лет в браке. Спрашивает его совета, какое надеть вечернее платье. Заставляет стоять рядом, когда она в облаке молекулярной пыли совершает медленный пируэт под раструбом распылителя. Маленькая ведьма! Какая техника! Зареванная, конфузящаяся школьница… Или это все одни домыслы? Да, наверное, домыслы. Скорее всего.

— Ну как? — поинтересовалась она.

— Потрясающе. — И это не преувеличение. — Вон зеркало. Полюбуйся сама.

Вспыхнула улыбка в несколько киловатт. Наверное, зря я навоображал всякого, подумал Беррис; неспособна она на такую тонкую игру. Все гораздо проще, все на поверхности: искренний ужас при мысли о том, что предстоит, столь же искренний восторг при взгляде на то, что получилось.

А получилось действительно нечто потрясающее. Наряд был не то чтобы совсем прозрачным и не то чтобы совсем облегающим; он легким облачком зависал вокруг Доны, обволакивая худенькие ноги и покатые плечи, искусно намекая на роскошность не существующих в природе форм. С аэрозольным нарядом никто не носил нижнего белья, и голое тело прикрывала только молекулярная пленка толщиной в микрон, но благодаря хитроумию модельеров ниспадающие широкие складки давали богатую пищу воображению.

Подбор цветов был просто восхитительный. Наверное, постарался безымянный маг от молекулярной химии — платье не придерживалось какого-то определенного цвета. Лона делала шаг, другой, и наряд с готовностью изменил окраску, от закатно-серой бархатистости до ярчайшей голубизны летнего неба — и далее до черного, серо-коричневого, жемчужного, розовато-лилового тона.

Платье наложило на Лону печать утонченности. Беррису показалось, что девушка стала выше, старше, оживленней, уверенней в себе. Она расправила плечи, и воздушно-облачный лиф завораживающе всколыхнулся.

— Тебе нравится? — тихо спросила она.

— Невероятно.

— Так странно… Я никогда не надевала ничего подобного. Золушка отправляется на бал!

— А Дункан Чок в роли феи-крестной?

Они прыснули.

— Надеюсь, в полночь он превратится в тыкву, — отсмеявшись, объявила Лона и подошла к зеркалу. — Миннер, я буду готова минут через пять, хорошо?

Он вернулся к себе в комнату. На то, чтобы уничтожить следы слез, ей понадобилось не пять, а добрых пятнадцать минут, но Беррис простил ее. Когда она появилась, ее было не узнать: искрящиеся глаза, полные, лучащиеся матовым блеском губы, большие золотые сережки. Она вплыла к нему в комнату, как утренняя дымка, колышущаяся на ветру.

— Теперь можно идти, — глубоким горловым голосом произнесла Лона.

Берриса такая трансформация позабавила и приятно удивила. С одной стороны, Лона походила на девочку, которая изо всех сил старается казаться солидной взрослой дамой. С другой стороны, в ней было что-то от женщины, которая в один прекрасный момент вдруг обнаружила, что она больше не девочка. Жила-была себе гусеница, а потом взяла и превратилась в бабочку. В любом случае, на Лону было просто приятно смотреть. Само очарование. Оно и к лучшему: чуть меньше народу будет пялиться вслед ему, чуть больше — вслед ей.

Рука об руку они направились к гравишахте.

Перед тем как выйти из номера, Беррис позвонил Аудаду и сообщил, что они спускаются на обед. Через мгновение они были уже в кабине гравишахты. В желудке засосало, и Беррис в зародыше подавил приступ паники. После возвращения на Землю это будет его первое настоящее появление на публике. Обед в ресторане ресторанов. Не исключено, что его странное лицо испортит аппетит сотне-другой посетителей, и икра покажется им скисшей; со всех сторон его будут рассматривать чужие глаза. Что же, к этому надо отнестись, как к «суду божьему», по выражению Чока. Странно, но от присутствия Лоны он черпал силы; он постарался придать лицу выражение беззаботности — столь же чуждое ему, как элегантный наряд Лоне.

Они спустились в вестибюль, и до Берриса донеслись приглушенные вздохи зевак. Удивление? Зависть? Восхищение? Frisson[29] отвращения? Шипящий на вдохе воздух даже обостренному слуху мало что может сказать о конкретных эмоциях. Как бы то ни было, а толпа в вестибюле глазела на появившуюся из гравишахты экстравагантную парочку и реагировала — каждый по-своему.

На лице Берриса застыла непроницаемая маска. Пускай себе глазеют, вертелась у него в голове мысль. Уникальная парочка. Астронавт-инвалид и мать-героиня, она же девственница. Эпохальное шоу.

Толпа, как и положено толпе, пялилась во все глаза. Беррис физически ощущал взгляды, попадания следовали одно за другим: плоские барабанные перепонки на том месте, где должны были быть уши, веки-диафрагмы, странные узкие губы. Удивительно, отметил про себя Беррис, никогда бы не подумал, что смогу при этом оставаться совершенно равнодушным. На Лону тоже глазели, но гораздо меньше, что не удивительно: ее увечье не лежало на поверхности.

Внезапно слева от Берриса возникло какое-то движение.

Мгновением позже из толпы вынырнула Элиза Проллисе и, выкрикивая «Миннер! Миннер!», устремилась к нему.

Больше всего она была похожа на берсеркершу. Косметика на лице скорее напоминала древнюю боевую раскраску, нежели просто макияж; щеки были расчерчены синими полосами, над глазами выступали ярко-красные объемные мазки вполовину лба. На этот раз она пренебрегла модой на аэрозоли и облачилась в платье из какой-то соблазнительно шелестящей натуральной ткани; в глубоком вырезе виднелась молочно-белая грудь. Элиза призывно распахнула Беррису объятия. На кончиках пальцев ярким лаком блеснули длинные заостренные ногти. Когти.

— Я давно пыталась добраться до тебя, — выдохнула она. — Меня не подпускали. Они…

— Элиза… — попытался вмешаться Аудад.

Та, взмахнув рукой, пробороздила ногтями у него на щеке глубокие царапины. Аудад, громко вскрикнув, отшатнулся, а Элиза, бросив ядовитый взгляд на Лону, развернулась к Беррису и потянула его за локоть.

— Пойдем со мной. Теперь я тебя нашла и никуда больше не отпущу.

— Убери руки! — вступила Лона. Каждый слог со свистом разрезал воздух, как бешено вращающееся лезвие.

Элиза метнула на Лону бешеный взгляд. Беррису показалось, что они вот-вот сцепятся. Элиза весила фунтов на сорок больше и, как Беррис уже имел возможность убедиться, в мгновение ока могла обернуться разъяренной тигрицей. Но и Лона была неистощима на сюрпризы.

Сцена в вестибюле, с отстраненной ясностью представилось ему. Все по полной программе.

— Я люблю его, слышишь, ты, сука малолетняя! — хрипло выкрикнула Элиза.

Лона ничего не ответила, только сделала короткий рубящий жест; прозвучал смачный хлопок, Элиза с шипением отдернула руку и встала в боевую стойку, высоко занеся растопыренные когти. Лона пригнулась, готовясь прыгнуть.

Все это заняло буквально секунды. Ошарашенные зеваки успели прийти в себя, и в толпе возобновилось обычное беспорядочное шевеление. Беррис тоже наконец вышел из оцепенения и загородил собой Лону. К Элизе снова подскочил Аудад и схватил ее за руку. Та попыталась высвободиться, и грудь ее заколыхалась. С другой стороны Элизу подхватил Николаиди. Та завизжала и что есть силы принялась отбиваться. Вокруг сомкнулось кольцо роботов-коридорных. Общими усилиями бешено извивающуюся Элизу потащили к гравишахте.

Лона прислонилась к колонне из оникса. Она тяжело дышала и вся раскраснелась, но с превеликим тщанием наложенный макияж оставался таким же безупречным. Она казалась скорее удивленной, чем напуганной.

— Кто это такая? — спросила она.

— Элиза Пролиссе. Вдова Марко, нашего биолога.

— Что ей было надо?

— Откуда я знаю? — покривил душой Беррис. Но Лону было не так-то легко одурачить.

— Она сказала, что любит тебя.

— Это ее право. Она просто переутомилась. Нервный срыв.

— Я видела ее в госпитале. Она навещала тебя. — В глазах у Лоны вспыхнули зеленые огоньки. — Чего она от тебя хочет? Зачем она устроила сцену?

На помощь Беррису пришел Аудад.

— Мы дали ей успокоительное, — сообщил он, прижимая к щеке окровавленный платок. — Она больше не будет к вам приставать. Глупая истеричка…

— Давай вернемся в номер, — заявила Лона, демонстративно обращаясь к одному Беррису. — Мне что-то расхотелось обедать в Галактическом Зале.

— Нет-нет, — торопливо произнес Аудад, — ни в коем случае. Я дам вам какой-нибудь релаксант, и сразу станет лучше. Нельзя, чтобы какой-то идиотский эпизод испортил весь чудесный вечер…

— По крайней мере, не будем торчать в вестибюле, — произнес Беррис.

Втроем они поспешили в ярко освещенный регистрационный зал; Лона опустилась на диван. Беррис почувствовал, как наружу рвется давно сдерживаемое напряжение, и все тело его — ноги, грудь, руки — пронизала жгучая боль. Аудад тем временем извлек из кармана набор релаксантов, один тюбик вручил Лоне, другой взял сам и предложил коробочку Беррису. Тот только отмахнулся: ни один земной релаксант, эйфорик или возбудитель на него больше не действовали. Что до Лоны, то не прошло и мгновения, как она уже снова улыбалась.

Беррис понимал, что ошибки быть не может: минуту назад в глазах Лоны пылала самая настоящая ревность. Элиза обрушилась на них, как гром среди ясного неба, как ураган живой трепещущей плоти, угрожая отнять немногое, что было у Лоны, и та грудью встала на защиту. Беррис был, конечно, польщен, но и немало обеспокоен. Он не собирался отрицать того, что, как и любому мужчине, ему было приятно оказаться объектом такого рода борьбы. Но для него явилось настоящим откровением, насколько серьезно, оказывается, Лона увлечена им. Он же не чувствовал ничего даже отдаленно схожего. Да, девушка ему нравилась, он был благодарен ей за компанию, но никакой любви тут и близко не лежало! Вообще, он сильно сомневался в том, что когда-нибудь сумеет полюбить кого бы то ни было. Ну а Лона, должно быть, выстроила в своем воображении воздушный замок, романтическую фантазию. В этом, понимал Беррис, кроется зародыш серьезных будущих неприятностей.

Улыбнувшись, Лона поднялась с дивана; Аудад просиял, несмотря на продолжающие кровоточить царапины.

— Ну что, вы уже в порядке? — поинтересовался он.

— Да, мне гораздо лучше, — отозвалась Лона. — Просто все это было так неожиданно…

— Пять минут в Галактическом Зале, и ты обо всем забудешь, — пообещал Беррис. Лона снова взяла его под руку. Аудад проводил их к отдельной гравишахте, которая вела прямо в Галактический Зал. Кабина устремилась вверх. Ресторан находился на крыше отеля; вознесенный под самые небеса сибаритский Ураниборг, храм чревоугодия. Кабина стала тормозить, и Беррис, еще не успевший оправиться от внезапного явления Элизы, ощутил прилив нового беспокойства. Пока что ему удавалось не терять самообладания, но не даст ли непроницаемый фасад трещину в божественном великолепии Галактического Зала?

Один раз он уже бывал здесь. Но это было очень давно… и в другом теле… и та особа умерла…

Кабина замерла, и перед Лоной с Беррисом вспыхнуло золотистое сияние.

— Галактический Зал! — напыщенно промолвил Аудад. — Столик для вас заказан. Желаю приятно провести время.

Он исчез. Беррис улыбнулся Лоне, но улыбка вышла какой-то деревянной; девушка, казалось, оцепенела. На лице ее замерла маска ужаса, смешанного с восторгом. Призывно распахнулись хрустальные двери. Беррис и Лона переступили порог.

Такого ресторана история человечества не знала со времен Вавилона. Уступ за уступом, бесчисленные террасы карабкались к звездному куполу. На рефракцию здесь было наложено вето, и, казалось, ресторан открыт небесам; но на самом деле огромное помещение было надежно защищено от любых капризов стихии. Обрамлявший фасад отеля абсолютно черный экран поглощал многоцветье городских огней, и над Галактическим Залом круглые сутки сияли звезды.

Казалось, до самых дальних уголков Вселенной подать рукой. Плоды звездой жатвы придавали залу неповторимое великолепие. На плавно изгибающихся стенах теснились искусно подобранные инопланетные диковины: яркие камешки всевозможных расцветок, глиняные черепки, картинки, мелодично звенящие чудо-деревца из загадочных сплавов, светящиеся живые зигзаги — и все аккуратно расставлено по нишам, ряд за рядом. Казалось, столики растут прямо из пола, а под ногами покоилось коврообразное существо с одной из планет системы Альдебарана — не имевшее нервной системы, но по всем биологическим канонам — живое. Строго говоря, по строению и жизненным функциям организм этот почти не отличался от земной илистой плесени, но сие дирекция предпочитала не афишировать, а впечатление исключительной роскоши слегка шевелящийся ковер, безусловно, производил.

В изысканно декорированных уголках Галактического Зала высились в горшках цветущие кусты и даже карликовые деревья — все (по крайней мере, так утверждалось) импортированные с других миров. Главная люстра также была инопланетного происхождениях: колоссальных размеров гроздь отполированых руками неземных мастеров золотых светящихся слезинок, напоминающих янтарь, — продукт органов внутренней секреции неповоротливой морской твари, обитательницы серых прибрежных вод одной из планет системы Центавра.

Обед в Галактическом Зале обходился в астрономическую сумму. Но ни одно место не пустовало, и столик приходилось заказывать за несколько недель. Тем, чья очередь подошла в этот вечер, повезло, они могли наблюдать бесплатный аттракцион — астронавта и мать ста детей, но большинство обедающих сами были знаменитостями в той или иной области и если и уделяли внимание Лоне и Беррису, то не более, чем на секунду. Мимолетный взгляд — и назад, к чудесам на собственной тарелке.

Когда они проходили между массивными прозрачными дверями, Лона вцепилась Беррису в руку и сжала с такой силой, что ему наверняка стало больно. Через мгновение они оказались на краю узенькой платформы, за которой зияла бездонная пропасть; высоко над головой ослепительно сияли звезды. Внутри ресторан-купол был несколько сотен метров в поперечнике, а ярусы со столиками лепились, как ряды чешуек, к стенкам, так что можно было сказать, что каждому досталось место у окна, и никому не обидно.

Лоне показалось, что она начинает валиться в разверзающийся под ногами бездонный черный океан.

— Ай! — Пронзительно, даже у самой в ушах зазвенело. Коленки дрожат, в горле пересохло; Лона несколько раз качнулась с носка на пятку, быстро зажмурила и открыла глаза. Ледяные уколы страха пронизали ее сразу в тысяче мест. Сейчас она упадет и затеряется в бездне; или шикарный наряд расплывется в воздухе, растает капельками тумана, и она предстанет в чем мать родила перед этой ордой снобов; или в самый разгар обеда снова появится старая ведьма с гигантским выменем; или она, Лона, возьмет вилку в правую руку, или ее внезапно вытошнит прямо на живой ковер. Может случиться все, что угодно. Этот ресторан напоминает сон, внезапно обернувшийся явью; не то чтобы кошмарный сон, но могущий в любой момент стать кошмаром.

— Мистер Беррис, мисс Келвин, — вкрадчиво зашелестел голос из пустоты, — добро пожаловать в Галактический Зал. Будьте так добры, проследуйте к своему столику.

— На гравидиске, — пояснил Беррис.

Поблескивающий медью гравидиск, дюйм толщиной и ярда два в диаметре, был пришвартован сбоку от платформы. Придерживая Лону за локоть, Беррис подвел ее к самому краю. Как только они встали на диск, тот сразу же отделился от «причала» и плавно заскользил по воздуху вперед и вверх. Вниз Лона старалась не смотреть. Гравидиск перенес их через весь огромный зал и пришвартовался возле свободного столика, опасно прилепившегося к укрепленному на кронштейне уступу. Беррис подвел Лону к ее месту, и диск тут же унесся обратно; короткое мгновение Лона видела его с ребра, в красочном нимбе отраженного света.

Казалось, одноногий столик растет прямо из пола. Лона с облегчением опустилась в кресло, которое тут же зашевелилось, подстраиваясь под очертания ее тела. В этой уверенной хватке было что-то не совсем приличное, но в то же время обнадеживающее. В случае чего, подумала Лона, если закружится голова, кресло не даст мне упасть.

— Ну как? — поинтересовался Беррис, заглядывая ей в глаза.

— Невероятно. Такого я не могла даже представить. — Впечатление было настолько сильным, что ей казалось, будто ее вот-вот стошнит от волнения, но об этом она умолчала.

— Наш столик — самый престижный. Когда здесь бывает Чок, он всегда берет именно этот столик.

— Никогда бы не подумала, что звезд так много!

Они подняли глаза. С их места открывался вид почти на сто пятьдесят градусов небесного свода. Беррис принялся показывать Лоне звезды и планеты.

— Марс, — произнес он. — Ищется проще простого, вон та большая оранжевая точка. А вон Сатурн… видишь? Колец, разумеется, не разобрать, но… — Он взял ее за руку и, периодически тыкая в звездную черноту над головой, стал объяснять, как устроены небеса; в конце концов, ей показалось, что в общих чертах она понимает, что он хочет сказать. — Ничего, скоро ты посмотришь на Сатурн вблизи. Отсюда, правда, Титана не видно, но… какой оттуда вид на кольца! А теперь посмотри во-он туда. Вот это Орион. А это Пегас. — Он очертил ей узоры созвездий. Он назвал ей все звезды, и слова звучали у него раскатисто и упруго, словно артикуляция доставляла ему физическое наслаждение. Сириус, Арктур, Полярная звезда, Ригель, Алгол, Антарес, Бетельгейзе, Альдебаран, Процион, Денеб, Вега. — Каждая из них — целое солнце, — говорил Беррис, — у многих есть планеты. И все они перед нами, как на ладони!

— А сколько солнц ты видел сам?

— Одиннадцать. Из них девять с планетами.

— А к каким-нибудь из тех, которые ты называл, ты летал? У них такие красивые имена.

— У тех звезд, к которым я летал, нет названий, — покачал он головой, — только порядковые номера. Нет земных названий. Но на большинстве тех звезд, куда я летал, кто-нибудь живет, и они как-то называют свои солнца. Некоторые названия я даже выучил. — Лона увидела, как уголки губ его дернулись в стороны и быстро вернулись на место. Значит, он нервничает. Может, не стоило заговаривать о звездах? Может, ему больно вспоминать?

Но, сидя под сияющим звездным пологом, трудно свернуть на другую тему.

— Ты собираешься опять улететь с Земли? — спросила она.

— Из Солнечной системы? Вряд ли. Меня же уволили в отставку. А межзвездных туристских трасс пока не проложено. Но, в принципе, улететь с Земли я смогу, и очень скоро — наш с тобой межпланетный тур. Немного не то, что ты имела в виду. Но гораздо безопасней.

— А ты не мог бы… — Она замялась, потом ринулась вперед, очертя голову —…показать планету, где тебя… с тобой…

Губы дернулись быстро-быстро. Три раза.

— Это голубоватое солнце. Из северного полушария его не видно. Из южного, если невооруженным глазом — тоже. Шесть планет. Манипул — четвертая. Когда мы готовились к посадке, у меня появилось какое-то странное предчувствие. Как будто на Манипул меня привела сама судьба. Может, я действительно немного ясновидец? Трудно не согласиться с тем, что Манипул оказался в моей судьбе поворотной точкой. Шучу, шучу. Предсказатель из меня никудышный. Иногда меня, как вспышка, озаряет предчувствие, что я еще вернусь на Манипул. Какая чушь! Вернуться туда… Снова встретить их… — Кулак его неожиданно сжался странным конвульсивным щелчком; Лоне показалось, что вся кисть, со здоровым куском предплечья, свернулась в тугой шар. Голубые цветы с толстыми лепестками в стеклянной вазе чуть не улетели в пустоту. Лона едва успела подхватить их. Она заметила, что когда Беррис сжал кулак, щупальце за мизинцем аккуратно улеглось вдоль костяшек. Своими легкими ладонями Лона накрыла его стиснутую кисть и успокаивающе поглаживала, пока пальцы не расслабились.

— Давай не будем больше о Манипуле, — предложила она. — Но звезды все равно очень красивые.

— Да. Мне это даже не приходило в голову, пока я не вернулся из первого полета… С Земли звезды кажутся нам просто точечками света. Но когда летишь в космосе, под перекрестным огнем звездных лучей, и кажется, что от попадания каждого лучика корабль шарахается на добрый парсек… это совершенно другое дело. Звезды оставляют на человеке отметину. Кстати, знаешь, этот вид звездного неба над нами — практически такой же, как из рубки космического корабля.

— А как это получается? Никогда не видела таких ярких звезд!

Он принялся объяснять ей об абсолютно черном экране на фасаде отеля. Уже на третьей фразе Лона потеряла нить, но продолжала внимательно смотреть прямо в его странные глаза, изображая благодарного слушателя, а то он еще может обидеться. Как много он знает! И все равно, в этой обители наслаждений он казался чем-то напуганным не меньше, чем Лона. Пока шел разговор, это воздвигало против страха своего рода барьер. Но как только повисала пауза, Лоне становилось неуютно в окружении сливок общества; великолепие зала ее подавляло, пропасть по левую руку страшила до дрожи в коленках, а собственные невежество и неопытность давили на психику. В ослепительном сиянии звезд она чувствовала себя голой и беззащитной. Когда повисала пауза, даже Беррис казался ей чужим, а искаженное хирургией лицо, к которому она давно привыкла, внезапно представлялось выплывающей из темноты угрожающей маской.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил он.

— Да-да. Закажи, пожалуйста. Что-нибудь.

Нигде поблизости не было видно ни одного официанта — ни человека, ни робота. Беррис заказал напитки, просто наклонившись к золоченой решетке на левом подлокотнике и шепнув туда несколько слов. Как он спокоен, подумала Лона с благоговейным испугом, и сколько всего знает… Впрочем, не исключено, что именно такое впечатление он и хотел создать.

— Ты часто бывал здесь? — спросила Лона. — Мне кажется, ты знаешь тут все до мелочей.

— Я был тут один раз. Больше десяти лет назад. Такое место нелегко забыть.

— Ты уже был астронавтом?

— Да. В отпуске, после второго полета. И хотел произвести впечатление на одну девушку.

— О!

— На нее это впечатления не произвело. Она вышла замуж за другого, и они отправились в медовый месяц на Колесо. Колесо взорвалось, и они погибли.

Десять лет назад, подумала Лона. Мне еще и семи не было! Ей показалось, что разница в возрасте вдавливает ее в кресло, расплющивает, делает совсем крошечной. От полного исчезновения ее спасло только прибытие напитков.

Крошечный гравидиск-поднос молнией прочертил черное пространство купола и затормозил возле их столика. Только сейчас Лона заметила, что воздух буквально кишит такими подносами, и подивилась, как они не сталкиваются. Впрочем, для компьютера не должно составить особой проблемы запрограммировать непересекающиеся траектории.

Предназначенный для нее напиток прибыл в чаше из полированного черного камня, весьма увесистой и с массивным основанием, но с удивительно тонким, почти прозрачным краем. Лона автоматически поднесла чашу к губам, но мгновение помедлила и осознала свою ошибку; Беррис чего-то ждал, его бокал оставался перед ним нетронутым.

Господи, как он похож на какого-нибудь зануду школьного учителя, когда вот так улыбается, подумала Лона. Ни слова не говоря, дает понять, какая я дура. И я прекрасно понимаю, что сейчас он думает: маленькая неграмотная бродяжка, которая и вести-то себя толком не умеет.

Так же неожиданно, как всколыхнулось, раздражение утихло. Через мгновение Лона уже понимала, что на самом-то деле сердится не на него, а на себя. Почему-то это помогло успокоиться.

Она бросила взгляд на его бокал.

Там что-то плавало.

Бокал из прозрачного кварца был на три пятых наполнен тягучей зеленой жидкостью. На поверхности неторопливо плавало кругами крошечное существо, напоминающее по форме слезинку. За ним тянулся фиолетовый след.

— Это что, так и должно быть? — вырвалось у нее.

— Мартини «Денеб»! — рассмеялся Беррис. — До чего же дурацкое название! Один из главных предметов гордости здешней кухни.

— А кто там плавает?

— В общем-то, обычный головастик. Крошечное земноводное с одной из планет в системе Альдебарана.

— И… мартини надо пить вместе с ним?

— Да. Живьем.

— Живьем! — Лона содрогнулась. — Зачем? Это что, очень вкусно?

— Если уж на то пошло, бедный головастик совершенно безвкусный. Чистой воды украшательство. Утонченность замкнула круг и вернулась назад, к варварству. Один глоток — оп! — и все.

— Но оно живое! Как ты можешь…

— Лона, ты когда-нибудь ела устриц?

— Нет. Что такое устрицы?

— Моллюски. Очень популярное некогда блюдо, подавались к столу прямо в своих раковинах, спрыскивались лимонным соком — от лимонной кислоты они морщились и выделяли что-то особенное — и съедались живьем. У них был вкус моря. Прошу прощения, Лона, но такова жизнь. Устрицы не осознают, что происходит с ними. Они не умеют ни бояться, ни чувствовать боли, ни надеяться на лучшее. И этот головастик — точно такой же.

— Но он же живой!..

— Лона, невозможно есть и не соучаствовать в убийстве. Если до конца следовать моральным принципам, придется есть одну синтетику. — Беррис смущенно улыбнулся. — Прошу прощения. Я не стал бы заказывать мартини «Денеб», если бы знал, что это… оскорбит твои чувства. Сказать, чтобы унесли?

— Нет, не надо. Не ты, так кто-нибудь другой все равно выпьет. Миннер, прости пожалуйста, я вовсе не хотела портить тебе аппетит, просто разволновалась и… В конце концов, это твой напиток. Не обращай внимания.

— Я скажу, чтобы унесли.

— Миннер, пожалуйста. — Она прикоснулась к маленькому щупальцу на левой руке. — Знаешь, почему я так разволновалась? Потому что когда мы глотаем живое существо, то как будто… становимся богами. В смысле, вот ты сидишь, такой большой, и одним легким движением уничтожаешь крошечную тварь, а она даже не понимает, зачем. Так же… — Она осеклась.

— Так же, — закончил за нее Беррис, — как Твари на Манипуле взяли низший организм и швырнули на операционный стол, даже не позаботившись объяснить, что и зачем? Так же, как здешние врачи безобидно, с их точки зрения, поэкспериментировали с одной молодой девушкой, не дав себе труда задуматься о психологических последствиях? Черт побери, Лона, нам следует как можно меньше думать об этом, а не возвращаться все время к одному и тому же!

— А что ты заказал для меня? — спросила она.

— «Гаудо». Не очень крепкий сладкий аперитив с одной из планет системы Центавра. Тебе наверняка понравится. Твое здоровье, Лона.

— Твое здоровье.

Он сделал своим бокалом плавный пируэт вокруг чаши из черного камня. Потом они пригубили напитки. Аперитив с Центавра приятно защекотал язык; на вкус жидкость оказалась слегка маслянистой, но с неуловимо тонким, очень приятным букетом. От удовольствия по коже побежали мурашки. Тремя быстрыми глотками она опорожнила свою чашу.

Когда Беррис отставил прозрачный бокал в сторону, там уже никто не плавал.

— Хочешь попробовать мой? — предложил он.

— Пожалуйста, не надо.

— Тогда, — кивнул он, — заказываем обед. Еще раз прошу прощения, что не подумал.

В самой середине столешницы, грань к грани, лежали два зеленых кубика, с ребром дюйма в четыре. До этого момента Лона думала, что назначение их чисто декоративное, но Беррис придвинул один из кубиков к ней, и оказалось, что это меню. Лона прикоснулась к гладкой зеленой поверхности, кубик вспыхнул теплым светом, и в глубине его поплыли ровные, ярко мерцающие строчки. Первое, второе, десерты, закуски…

Ни одного знакомого названия.

— Миннер, мне тут нечего делать. Я привыкла к самой простой еде. Это все так странно… и жутко… Я просто не понимаю с чего начать.

— Мне сделать заказ за тебя?

— Да, пожалуйста. Только наверняка у них тут нет того, что я действительно хочу — протеиновой отбивной. И молока.

— Постарайся ненадолго забыть о протеиновой отбивной. Попробуй что-нибудь из деликатесов.

— Но — это будет так фальшиво. Я… и в роли гурмана.

— Не надо играть роль. Просто попробуй получить удовольствие от еды. На протеиновой отбивной свет клином не сошелся.

Какая-то часть его уверенности и спокойствия передалась ей, но явно недостаточная. Беррис сделал два заказа. Как ловко он управляется с меню, подумала Лона. Не такое уж великое умение, но… он столько всего знает! Остается только благоговеть. Если бы я познакомилась с ним до того, как… Лона заставила себя не думать об этом. Даже самая невероятная цепочка безумных случайностей не смогла бы привести к знакомству Лоны с еще не изувеченным Миннером Беррисом. Он просто не обратил бы на нее внимания, он тогда развлекался со всякими старыми вертихвостками типа Элизы. Которая до сих пор, кстати, рвалась к нему, но… обломись, бабка! Он мой, чуть не выкрикнула вслух Лона. Он мой! Мне швырнули сломанную вещь, чтоб я починила ее, чем я и занимаюсь, и никому не отдам!

— Суп будешь? Или только закуски? — поинтересовался Беррис.

— Вообще-то, я не очень хочу есть.

— Все равно попробуй хоть немного.

— Зачем зря тратиться?

— О тратах здесь никто не думает. К тому же, платим все равно не мы. Попробуй чуть-чуть.

На столике начали появляться многочисленные блюда — обязательно импортированные с других планет или хотя бы с превеликими тщанием приготовленные по инопланетным рецептам — одно другого диковинней. Тарелки, чаши, огромные блюда и крошечные розетки. У Лоны рябило в глазах и кружилась голова. Беррис неустанно объяснял ей, что есть что и как называется, но она отключилась почти сразу. Что это за белое слоистое мясо? Золотистые ягоды в меду? Полупрозрачный суп, спрыснутый ароматическим сыром? На одной только Земле столько всяких разных кулинарных школ… а когда Лона представила, что в ее распоряжении вся Галактика, аппетит пропал напрочь.

Лона отщипывала по кусочку тут, пробовала пол-ло-жечки там. Она чувствовала себя все более и более нелепо. В каждое блюдо, в каждую чашечку она всматривалась до рези в глазах: а вдруг там опять окажется какая-нибудь живность? Не попробовав и половины закусок, задолго до главных блюд она поняла, что сыта по горло. Прибыло вино двух сортов. Беррис смешал в своем бокале бирюзовую и рубиновую жидкости, и, к удивлению Лоны, в результате получилось нечто матово-молочное.

— Каталитическая реакция, — объяснил Беррис. — Здесь принимается в расчет не только вкусовая, но и зрительная эстетика. Попробуй. — Но Лона едва пригубила ароматную жидкость.

Ей кажется, или звезды действительно сдвинулись с мест и выписывают медленные зигзаги?

Со всех сторон доносился гул разговоров. Целый час им с Беррисом удавалось притворяться, что ничего, кроме их столика, не существует, но внешний мир начал все-таки просачиваться в их уединение. На них смотрели. Отпускали комментарии. Порхали от столика к столику на своих гравидисках, обмениваясь впечатлениями. Вы видели? И что вы скажете? Очаровательно! Занятно! Ужасно!

— Миннер, давай вернемся в номер.

— Но еще не подали десерт.

— Черт с ним, с десертом.

— Ликер из системы Проциона. Кофе «Галактика».

— Миннер, не надо. — Веки-диафрагмы распахнулись во всю ширину: Беррис был глубоко задет. Но ей было очень плохо, и, похоже, он это почувствовал.

— Пойдем, — произнес он. — Попробуем десерт как-нибудь в другой раз.

— Миннер, мне очень стыдно, — пробормотала она. — Я вовсе не хотела испортить обед. Но все это место… Мне тут страшно неуютно. Я чего-то боюсь. Все эти странные блюда. Пялящиеся глаза. Они ведь все смотрят на нас. Давай вернемся к нам в номер, там так хорошо…

Беррис уже вызывал гравидиск. Кресло ослабило свою хватку. Когда Лона поднялась из-за стола, у нее подкашивались ноги. Стоит сделать шаг, казалось ей, и она обязательно упадет. Она в нерешительности замерла, опираясь на столешницу, а неожиданно обострившееся зрения выхватывало из темноты отдельные стоп-кадры. Толстуха с многоэтажным подбородком вся увешана драгоценностями. Девушка, покрытая облегающим слоем золотистого аэрозоля, в прозрачной накидке; немногим старше Доны, но держится куда как уверенней. Целый сад разлапистых карликовых деревьев двумя уровнями ниже. В черноте дрейфуют, едва колыхаясь, светящиеся волокна. Пустоту разрезает поднос с тремя кружками темной искрящейся неизвестности. Лона пошатнулась. Беррис подхватил ее и поставил на диск; хотя наблюдателю со стороны показалось бы, что она сделала короткий шаг вполне самостоятельно.

Весь полет к выходу Лона буравила пространство напряженным невидящим взглядом.

По ее раскрасневшемуся лицу градом катился пот. Ей казалось, что в животе у нее ожили всякие инопланетные твари и теперь неторопливо плавают в море желудочного сока. Каким-то образом они с Беррисом миновали хрустальные двери. Вниз, в вестибюль, гравишахтой, в мгновение ока; другой гравишахтой — наверх, в номер. Краем глаза Лона заметила в коридоре Аудада; тот поспешно юркнул за массивный пилястр.

Беррис толкнул дверь. Та отворилась.

— Тебе нехорошо? — спросил он у Лоны.

— Не знаю… Так приятно снова оказаться здесь. Ты запер дверь?

— Конечно. Лона, я могу как-то помочь?

— Мне надо просто прийти в себя. Несколько минут побыть одной.

Беррис отвел ее в спальню, она присела на краешек кровати. Беррис вышел. Удивительно, подумала Лона, как быстро я пришла в себя, стоило уйти из ресторана. А последние секунды казалось, что все звездное небо превратилось в огромный любопытный глаз.

Немного успокоившись, Лона решила в первую очередь избавиться от шикарного туалета, который сейчас казался ей совершенно нелепым. Она встала под виброраспылитель, нажала кнопку, и наряд осыпался горкой невесомой сероватой пыли. Лона сразу почувствовала себя гораздо легче. Она стала готовиться ко сну.

Включив ночник у изголовья, она затемнила все остальное освещение и юркнула в постель. Свежие простыни приятно холодили тело. Из бортика под левой рукой услужливо выдвинулась консоль с клавишами, которыми можно было изменить форму или наклон кровати. Лона проигнорировала консоль.

— Миннер, зайди, пожалуйста, — негромко произнесла она в интерком на прикроватной тумбочке.

На пороге спальни тут же появился Беррис. Он по-прежнему был все в том же красочном костюме, даже шапочки с козырьком не снял. Выступающие из швов мундира большие вертикальные ребра делали одеяние настолько нелепым, что отклонения от человеческого стандарта под мундиром в глаза не бросались.

Весь обед насмарку, думала Лона. Шикарнейший ресторан обернулся для нее камерой пыток. Но вечер еще можно спасти.

— Миннер, согрей меня, — еле слышно прошептала она. — Мне холодно, я вся дрожу.

Беррис подошел к ней. Присел на край кровати, и Лона приподнялась на локтях, так что одеяло сползло, обнажив грудь. Беррис протянул к ней руки, но дурацкие ребра стесняли движения.

— Лучше избавлюсь сначала от этого маскарада, — произнес он.

— Виброраспылитель в углу.

— Выключить свет?

— Нет-нет.

Беррис встал на небольшую овальную площадку и нажал на кнопку «Нейтр.» Установка была настроена так, что очищала кожу от любого аэрозольного покрытия. Экзотический костюм исчез.

Лона впервые увидела его тело.

Крепко сжав зубы, стараясь не скривиться в нервной гримасе, Лона ждала, чтобы Беррис повернулся к ней. Она была готова к любому, сколь угодно кошмарному откровению. На его лице застыла бесстрастная маска. Это было двойное испытание: вынесет ли она шок от встречи с неизвестным? Вынесет ли он шок от ее первой реакции?

Несколько дней она с ужасом ждала этого момента. И теперь, когда момент наступил, к своему превеликому удивлению она обнаружила, что ничего особенно ужасного не произошло.

Беррис оказался вовсе не таким страшным, как она себе представляла.

Разумеется, выглядел он странно. Вся кожа его, точно такая же, как на лице и руках, отсвечивала призрачным глянцевитым блеском, непохожим ни на какой другой блеск. На всем теле — ни одного волоска. Ни пупка, ни сосков; причем, это Лона поняла не сразу, а только после того, как пристально оглядела его с ног до головы, пытаясь понять, что сразу показалось не так.

Руки и ноги присоединялись к торсу как-то странно и немного не в тех местах. Грудная клетка казалась непропорционально широкой в сочетании с обычной ширины бедрами. Коленные чашечки выступали из суставов не так, как положено нормальным коленным чашечкам. Когда Беррис двигался, мускулы вздымались и опадали в самых неожиданных местах.

Но в общем-то, это все было не настоящее уродство, а так — мелочи. Беррис не мог похвастаться ни ужасными шрамами, ни лишними конечностями, ни дополнительными ртами или глазами где-нибудь на теле. Действительно существенные изменения произошли глубоко внутри — и на лице.

А в самом главном для себя — Лона испытала даже разочарование. Невероятно, но факт: мужское естество Берриса осталось практически без изменений. На первый взгляд, по крайней мере.

Беррис приблизился к постели. Лона протянула к нему руки. В следующее мгновение он оказался рядом с ней, вплотную, кожа к коже. На ощупь этот странный гладкий покров казался очень необычным, но не неприятным. Беррис же был на удивление робок. Лона покрепче сжала его в объятиях. Зажмурила глаза. В этот момент ей не хотелось видеть его искаженного лица, да и глаза ее вдруг стали болезненно чувствительны даже к слабому свету ночника. Их губы встретились.

Не так уж часто ей приходилось целоваться. Но этот поцелуй не был похож ни на что. Очевидно те, кто модифицировали его губы, понятия не имели о том, что такое поцелуй, и теперь Беррису приходилось изощряться. Но, подумала Лона, я не назвала бы это соприкосновение ртов неприятным. А потом Лона ощутила прикосновение его рук, поглаживание пальцами и странный щекочущий массаж маленькими щупальцами. От его кожи исходил острый дурманящий запах. Свет погас.

Пружина глубоко внутри Лоны сворачивалась все туже… туже… туже…

Пружина, которая сворачивалась семнадцать лет… и вот ее энергия высвободилась.

Лона отвела губы. Челюсти с трудом разошлись, ходуном заходил маленький кадык. По зажмуренным глазам хлестнуло обжигающим воспоминанием: она лежит на операционном столе, введен местный наркоз, и люди в белых халатах щупают ее холодными руками. Мгновение — и изображение рассыпалось в кусочки.

Что есть сил она стиснула Берриса в объятиях.

Наконец. Наконец!

Она никогда не родит от него детей. Каким-то шестым чувством Лона поняла это, но не слишком обеспокоилась.

— Лона, — хрипло и едва разборчиво прошептал он, уткнувшись лицом ей в ключицу. — Лона, Лона, Лона…

Полыхнула яркая-яркая вспышка, словно взрыв сверхновой. Лона гладила его по спине, вверх-вниз, вверх-вниз, и у нее успела еще мелькнуть мысль, что кожа у него совсем сухая, что он вообще не потеет. Потом у нее перехватило дыхание, она ощутила жуткую боль и невероятное наслаждение в одно конвульсивное мгновение и с изумлением услышала отдающиеся оглушительным эхом в четырех стенах вопли животной страсти, сами по себе вырывающиеся из ее сведенного судорогой горла.

Это была постапокалиптическая эра. Предрекавшийся пророками День Гнева так и не наступил, а если и наступил, то мир пережил его и вступил в самую спокойную эпоху. Пророки предрекали худшее — зиму тревоги всеобщей. Век топора, век меча, век ветра, век волка и так далее, пока мир не провалится в тартарары. Но щиты так и не раскололись, тьма так и не опустилась. Что же случилось и почему? Дункан Чок, один из тех, кто наиболее преуспел в новую эру, нередко задавался этим приятным вопросом.

Мечи перековали на орала.

Голод был объявлен вне закона.

Рост населения контролировался.

Те дни, когда самый безобидный человеческий поступок отдавался страшными экологическими последствиями, навеки отошли в прошлое. Небо было сравнительно чистым. В реках текла ничем не замутненная вода. Озера сверкали прозрачной голубизной, леса — яркой зеленью. Разумеется, до царства божия на Земле было еще далеко; по-прежнему существовали преступность, болезни, голод — даже в новую эру. Для большинства же это был век спокойствия и удовлетворения. А искателям острых ощущений приходилось довольствоваться забытыми богом местами.

Связь работала молниеносно. Транспорт — почти молниеносно. Непригодные к колонизации планеты солнечной системы обирались до нитки; металлы, минералы, даже атмосферные газы. Человек добрался до ближайших звезд. Земля благоденствовала. А в изобильное время у идеологии добровольной бедности мало шансов на успех.

Но изобилие — вещь относительная. Всегда остаются материальные стимулы — нужда и зависть. А более глубокий голод, чем просто физический, одной толстой чековой книжкой не насытить. Эра сама определяет для себя характерные формы развлечений. И Чок был одним из тех, кто эти развлечения формировал.

Его империя развлечений протянулась на половину солнечной системы. Империя принесла ему богатство, власть, удовлетворение и — в той мере, в какой он сам желал ее — славу. Она же — империя — опосредованно помогала ему удовлетворять его глубинные нужды, проистекающие из психофизических особенностей — особенностей, которые моментально раздавили бы его, живи он в любую другую эру. Теперь же все сложилось донельзя удачно; теперь перед ним открывался путь к заветной цели.

Он постоянно нуждался в пище. И отнюдь не только в физической.

Из центра своей империи Чок наблюдал за тем, как идут дела у пары несчастных влюбленных. В данный момент они находились на пути в Антарктику. От Аудада и Николаиди, неусыпно и незаметно надзирающих за ложем любви, регулярно поступали доклады. Но что происходит с Беррисом и девушкой, Чок мог узнать и без помощи своих подручных. Осколки пришли в соприкосновение, потек ток — и Чок мог получать информацию из первых рук.

В данный момент он ощущал исходящую от этой парочки теплую волну слепой, нерассуждающей радости. Бесполезно, с точки зрения Чока. Но он терпеливо вел свою игру. Взаимное сочувствие сблизило их — но может ли взаимное сочувствие послужить достаточной основой для вечной любви? Не может, считал Чок; готов поспорить с кем угодно, хоть на все свое состояние. В отношениях нашей парочки еще должны произойти перемены. И Чок внакладе не останется.

— Сэр, мы уже на месте, — вышел на связь Аудад. — Они едут в отель.

— Прекрасно. Проследите, чтобы им предоставили все удобства.

— Разумеется.

— Но не висите у них над душой. Сейчас они хотят быть друг с другом, а не в сопровождении эскорта. Понимаете, Аудад?

— Весь полюс — в их единоличном распоряжении.

Чок улыбнулся. Берриса и Лону ждет не простой круиз, а настоящая мечта влюбленных. На дворе стояла эра всевозможных изысков, и перед обладателями надлежащих ключей могли открыться двери поистине неземных наслаждений. Пускай девушка и астронавт поразвлекаются в свое удовольствие.

Апокалипсис может подождать.

— Не понимаю, — мотнула головой Лона. — Как тут может быть лето? Когда мы улетали, была зима!

— Да, зима — в северном полушарии, — вздохнул Беррис. — А сейчас мы южнее экватора. Настолько южнее, насколько вообще возможно. Так что, времена года меняются местами. Когда у нас лето, здесь зима. И наоборот.

— Да? Но почему?

— Дело в том, что земная ось не вертикальна, а немного наклонена. И когда мы вращаемся вокруг Солнца, на одно полушарие падает больше света, на другое — меньше. Был бы сейчас под рукой глобус…

— А если тут лето, почему вокруг столько льда? Капризный детский тон, каким задавались вопросы, раздражал Берриса гораздо больше, чем сами вопросы. Он резко развернулся. Диафрагму свело внезапной судорогой; загадочные органы внутренней секреции выплеснули в кровь аналог адреналина. Раздражение. Гнев.

— Черт побери, Лона, тебя что, ничему не учили в школе? — прорычал он.

— Миннер, не кричи на меня, — отшатнулась она. — Не кричи, пожалуйста.

— Неужели тебя ничему не учили?

— Я рано ушла из школы.

— И теперь я должен учить тебя?

— Совершенно не обязательно, — тихо произнесла Лона. В глазах ее вспыхнули яркие точки. — Ты вовсе не обязан делать то. чего не хочешь.

— Я… не хотел на тебя кричать, — после паузы произнес он извиняющимся тоном.

— Но ты кричал.

— Я сорвался. Все эти вопросы…

— Все эти глупые вопросы, ты хотел сказать?

— Лона, хватит. Я не сдержался и прошу за это прощения. С прошлой ночи у меня сильный недосып, я весь на нервах. Пойдем прогуляемся. Я попробую объяснить тебе, как меняются времена года.

— Миннер, времена года вовсе не так сильно меня интересуют.

— Ну и черт с ними. Давай просто погуляем, попытаемся успокоиться.

— Ты думаешь, я вчера ночью выспалась?

Самый подходящий момент, чтобы улыбнуться, подумал он.

— Вряд ли.

— А я что — кричу или жалуюсь?

— В данный момент — именно так. Поэтому давай обо всем этом забудем, немного погуляем и попробуем расслабиться. Хорошо?

— Ладно, — кивнула она, продолжая дуться. — Прогулка летним днем.

— Именно так. Прогулка летним днем.

Они набросили легкие термоизолирующие накидки, натянули перчатки, опустили капюшоны. Стояла необычайно теплая даже для антарктического лета погода: несколько градусов выше нуля. На Антарктику обрушилась настоящая волна тепла. Принадлежащий Чоку отель «Полярный» располагался в нескольких десятках миль от собственно полюса — естественно, севернее, как положено всему вообще на земном шаре, в направлении на шельфовый ледник Росса. Невысокий, распластавшийся по земле купол был достаточно прочен, чтобы противостоять непогоде полярной ночи, и в то же время достаточно эфемерен, чтобы постояльцы ощущали ледяное дыхание Антарктики.

Доступ в царство льда открывался через тамбур с двумя герметично охлопывающимися дверями-диафрагмами. Купол был окружен трехметровым термоизолирующим кольцом голой коричневой почвы, а за кольцом начиналось белое плато. Как только Беррис и Лона появились из тамбура, к ним, радушно улыбаясь, устремился один из денно и нощно поджидающих клиентуру гидов.

— Юная мисс, мистер, как насчет прогуляться на мотонартах? Пятнадцать минут — и вы на полюсе! Лагерь Амундсена! Музей Скотта! А на обратном пути можно завернуть посмотреть ледники. Одно слово, и…

— Нет.

— Понимаю-понимаю, ваше первое утро, вы хотели бы просто погулять и осмотреться. Очень хорошо вас понимаю. Гуляйте, дышите, наслаждайтесь воздухом, но как только созреете для дальней вылазки…

— Прошу прощения, — произнес Беррис, — позвольте нам пройти.

Крепкий коренастый гид странно посмотрел на него и отступил в сторону. Лона взяла Берриса под руку, и они неторопливо зашагали по сверкающему льду. Обернувшись, Беррис увидел, как из тени отеля вынырнула фигура, подозвала гида и стала что-то старательно втолковывать. Аудад.

— Здесь так красиво! — воскликнула Лона.

— Скажем так, стерильно. Последний форпост дикой природы. Тщательно оберегается от тлетворного влияния цивилизации — не считая парочки-тройки музеев.

— И отелей.

— Отель один. У Чока монополия.

Ослепительно яркое крошечное солнце замерло высоко над головой. Так близко к полюсу могло показаться, что летний день растянулся на целую вечность; ледяному континенту предстояли еще два месяца непрерывных солнечных ванн, пока снова не начнет медленно накатываться темнота. Ледяное плато сверкало так, что было больно глазам. Вокруг все было плоско; ровный слой льда толщиной в милю скрывал древние неровности рельефа. Лед под ногами был твердым и неподатливым. Через десять минут отель остался далеко позади.

— В какой стороне южный полюс? — поинтересовалась Лона.

— Вон там. Прямо по курсу. Завтра ты его увидишь.

— А что в другой стороне?

— Земля Королевы Мод. А за ней начинается шельфовый ледник Росса. Это просто здоровенный кусок льда, футов семьсот толщиной и больше, чем Калифорния. Именно там, кстати, были лагеря первых исследователей. Через пару дней надо будет поехать посмотреть Маленькую Америку.

— Здесь… все так плоско. И солнце так ярко отражается. — Лона подобрала пригоршню снега и весело подбросила в воздух. — Очень хочется посмотреть на пингвинов. Миннер, я тебя уже, наверное, замучила своими вопросами?

— Ну как тебе сказать…

— Ладно. Давай просто погуляем.

Они продолжали прогулку. Гладкая ледяная поверхность казалась Беррису удивительно удобной для ходьбы. При каждом шаге она неуловимо поддавалась, приспосабливаясь к модифицированному сочленению коленных суставов. Асфальтовые мостовые вели себя далеко не так предупредительно. После наполненной болью ночи самую мизерную поблажку можно было только приветствовать.

Зря я так напустился на Лону, подумал Беррис.

Но терпение у него лопнуло. Она была удивительно невежественна… впрочем, он прекрасно понимал это с самого начала. Чего он никак не мог предвидеть, так это насколько быстро она превратится из прелесть какой глупышки в ужас какую дуру.

Нет, подумать только: вынырнуть из кошмарного, наполненного болью сна — и тут же утонуть в потоке идиотских вопросов!

Взгляни на это с другой стороны, посоветовал сам себе Беррис. Все началось с того, что ему приснился Манипул, и он с оглушительным воплем рванулся прочь из объятий сна. Такое случалось и раньше, но ни разу при этом рядом не было теплого и мягкого человеческого существа, готового помочь и утешить. Что Лона и сделала. Она не стала брюзжать: мол, он помешал ей спать. Она гладила и успокаивала его до тех пор, пока кошмар не отступил на исходные позиции, в царство сна. Как я ей признателен! подумал Беррис. Как она нежна! Как заботлива! И как глупа.

— Ты когда-нибудь видел Антарктиду из космоса? — спросила Лона.

— Много раз.

— И как она выглядит оттуда?

— Точно так же, как на картах. Более или менее круглая, с длинным, почти до Южной Америки, носом. И белая. Совершенно белая. Сама увидишь, когда полетим на Титан.

Беррис обнял ее за плечи; его плечевой сустав со щелчком изменил положение, и Лона уютно пристроила голову, у него под мышкой. Ничего не скажешь, у этого нового тела есть свои преимущества.

— Когда-нибудь я обязательно еще раз приеду сюда, — говорила Лона, — и посмотрю все-все, что здесь есть: полюс, музеи, стоянки, ледники… Только я хочу приехать уже с детьми.

Ему показалось, что прямо в горло аккуратно скользнула сосулька.

— С какими еще детьми, Лона?

— Их будет двое — мальчик и девочка. Наверное, лет через восемь — самое время…

Веки Берриса несколько раз спазматически дернулись под капюшоном накидки; разошлись и сошлись со скрежетом и звоном, как симплегады[32].

— Лона, — с превеликим трудом удерживаясь от взрыва, негромко произнес он, — ты прекрасно знаешь, что от меня не может быть детей. Так говорят врачи. Мои внутренние органы просто…

— Да, ты говорил, я помню. Но я вовсе не имела в виду детей от тебя.

Секущий удар. Дымясь, на лед вываливаются потроха.

— Я имела в виду, — звонким детским голоском продолжала Лона, — тех детей, которые у меня уже есть. Мне обещали отдать двух из ста. Разве я не рассказывала?

Удивительное облегчение; хотя какое, собственно, ему дело — собирается она бросить его ради кого-нибудь биологически полноценного или нет? Странно. Очень странно. Что за самодовольство, однако? С чего он взял, что все дети, о которых ей взбредет в голову завести речь, должны обязательно быть детьми от него? Откуда такое возмущение при мысли о том, что она может захотеть детей от другого?

У нее и так уже есть целая толпа детей. Как он мог забыть?

— Нет, не рассказывала, — произнес он. — Ты хочешь сказать, есть какая-то договоренность, что тебе отдадут на воспитание двоих детей?

— Более или менее.

— В каком смысле, более или менее?

— Договоренности еще нет. Но Чок обещал все устроить. Он дал мне слово. Ему-то наверняка действительно под силу это устроить. Детей так много… разве трудно отдать двух матери, если ей иначе никак? А мне действительно иначе никак. Чок обещал все устроить, если…

Она осеклась. Короткое мгновение рот ее был открыт, потом губы плотно сомкнулись.

— Если что?

— Ничего.

— Ты что-то хотела сказать.

— Я хотела сказать, что Чок обещал все устроить, если мне иначе никак.

— Ты хотела сказать совсем другое, — повернулся к ней Беррис. — мы и так уже знаем, что тебе иначе никак. Что ты пообещала Чоку взамен?

На лице ее отразилось ощущение вины, во всем многоцветьи спектра.

— Ты от меня что-то скрываешь! — не отступал Беррис.

Она замотала головой, не говоря ни слова. Он схватил ее за руку — она выдернула ладонь. Он угрожающе навис над ней, и, как всегда, когда он давал волю эмоциям, его новое тело отозвалось глубоко внутри странными шорохами и пульсациями.

— Что ты ему обещала?

— Миннер, у тебя все лицо в пятнах! На щеках, на лбу — красные, лиловые…

— Лона, ты что-то скрываешь.

— Ничего… ничего такого… я только согласилась… обещала…

— Что ты обещала?

— Что сделаю так… чтобы… ты не чувствовал себя несчастным. — Еле слышно. — И тогда Чок устроит так, чтоб мне отдали двух детей. Миннер, этого нельзя было делать?

Ему показалось, что он — огромный воздушный шар, в который только что ткнули иголкой, и воздух со свистом вырывается наружу. Все это подстроил Чок? Чок подкупил девушку, чтобы она заботилась о нем, Беррисе? Чок?

— В чем дело, Миннер?

Штормовые ветра продували его насквозь. Планета заваливалась набок, ось задиралась в зенит, а континенты соскальзывали со своих оснований и один за другим сыпались прямо на Берриса, расплющивая его в лепешку.

— Миннер, пожалуйста, не смотри на меня так, — донесся умоляющий голос Лоны.

— А если бы Чок не пообещал тебе детей, ты, что, даже не приблизилась бы ко мне? — выдавил он. — Хватило б у тебя духу без подсказки прикоснуться ко мне, Лона?

Веки ее набухли, по щекам уже ползли слезинки.

— Я увидела тебя в саду за клиникой. Мне стало тебя так жалко. Тогда я еще даже не знала, кто ты такой… думала, у тебя сильные ожоги или еще что. Потом мы познакомились… Миннер, я люблю тебя. Думаешь, Чок смог бы заставить меня полюбить? Сочувствовать — может быть, но не любить же!..

Ну и глупец же я, думал Беррис; кретин, идиот, рассыпающаяся на ходу куча одушевленного мусора. Он устрашающе вытаращился на нее. Она недоуменно замерла. Потом отбежала, нагнулась, слепила снежок и, расхохотавшись, запустила прямо ему в лицо.

— Не догонишь Не поймаешь!

Со всех ног она устремилась прочь; через несколько секунд она была уже далеко. Остановилась — темное пятнышко посреди белизны — нагнулась, снова слепила снежок; швырнула неуклюже, от плеча, по-девчоночьи, но белый шарик разлетелся снежными брызгами в каком-то десятке шагов перед Беррисом.

Беррис ошалело мотнул головой. «Не поймаешь!» опять пронзительно выкрикнула Лона, и он пустился бежать, впервые после возвращения с Манипула, легкими длинными прыжками по ослепительно белому снежному покрову. Лона рванулась прочь, руки ее заработали, как лопасти мельницы, локти разрезали бесплотный морозный воздух. Беррис почувствовал, что все тело его наливается небывалой силой. Ноги, казавшиеся такими нелепыми со своим обилием суставов, заходили мерно и ровно, как поршни кривошипно-шатунного механизма. И он даже не удивился, когда прекратились постоянные болезненные пульсации в сердце. Беррис рывком отбросил капюшон, и по щекам хлестнул поток обжигающе холодного воздуха.

Всего через минуту-другую бега в полную силу он догнал Лону. Та, задыхаясь от смеха, обернулась и бросилась к нему в объятия. Они еще пролетели по инерции добрых шагов пять, прежде чем рухнуть и покатиться по снегу. В воздухе взметнулась белая искристая туча. Беррис стащил с Лоны капюшон, набрал пригоршню снега и церемонным жестом просыпал ее на лицо. Снег тут же стал таять и просачиваться за ворот, под одежду; струйки потекли по груди, животу.

— Нет! Не надо, Миннер! Нет! — вырвался у нее негодующий вопль.

Он еще швырнул в нее снегом. И она в него. Громко хохоча, просунула целую пригоршню ему за воротник, и по спине побежали обжигающие ледяные ручейки. Потеряв представление о времени, они самозабвенно возились в снегу. Потом она оказалась у него в объятиях, он крепко сжал ее и всем своим весом пригвоздил к поверхности безлюдного континента. Не скоро они поднялись на ноги.

Этой ночью он снова проснулся со страшным воплем.

Как Лона и ожидала. Почти всю ночь она не смыкала глаз, лежала в темноте рядом с Беррисом и обреченно ждала, когда же им снова овладеют демоны. Весь вечер перед этим он был исключительно мрачен.

День же прошел достаточно приятно, если не считать утренней сцены. Какая же я дура, думала Лона, что проговорилась о роли Чока в нашем знакомстве.

По крайней мере, самое главное она сохранила в секрете: что послать кактус предложил Николаиди, что он же продиктовал ей записку. Теперь она понимала, какую бурю вызвало бы это в душе Берриса. Хватит одной глупости; ни в коем случае нельзя было рассказывать, что Чок обещал перевести под ее опеку двоих детей. Но сказанного не воротишь.

Впрочем, от потрясения он оправился быстро, и они резвились, как дети, целое утро. Швырялись снежками, играли в салочки на гладком льду. В какой-то момент Лона вдруг заметила, что отель исчез из виду, и запаниковала. Со всех сторон их окружала идеально ровная плоская белизна. Ни единого деревца, чтобы отбрасывало тень, ни движения солнца по небосводу, чтобы указывало на стороны света; ни даже компаса с собой. Миля сменяла милю, а пейзаж оставался точно таким же.

— Мы не заблудимся? — переборов смущение, поинтересовалась она, и он отрицательно мотнул головой. — Я устала. Может, вернемся в отель?

Они повернули назад; по крайней мере, так сказал Беррис. Лоне казалось, что это направление ничем не отличается от старого. В какой-то момент ей бросилось в глаза припорошенное снегом продолговатое черное пятно длиной в несколько футов. Мертвый пингвин, сказал Беррис. Лону затрясло и тут же магическим образом появился отель. Если мир тут такой плоский, подивилась Лона, куда же делся отель? И Беррис опять пустился в объяснения (на этот раз более терпеливым тоном), что на самом деле мир тут вовсе не плоский, а такой же выпуклый, как и в любом другом месте, так что достаточно пройти всего несколько миль, и знакомые ориентиры исчезнут за горизонтом. Что отель и сделал.

Итак, вот отель снова появился, Беррис и Лона сильно проголодались и заказали каждый по внушительному ланчу, который запили бутылкой пива и еще одной, и еще… Зеленые коктейли с плавающими в них головастиками здесь не подавались. Пиво, сыр, мясо — такая еда больше подходила для этой земли вечной зимы.

Днем, после ланча, они взяли в прокате мотонарты и отправились к южному полюсу.

— Здесь, что ли, и проходит земная ось? — спросила Лона. — Так же бело и плоско, как всюду!

— А ты, интересно, как думала? Что из снега будет торчать большой полосатый шест?

Опять сарказм. Мгновением позже он уже пожалел о вырвавшейся колкости. Он вовсе не хотел меня обидеть, сказала себе Лона. Его же все время мучает боль — настоящая боль — и это у него получается автоматически.

На самом деле, полюс все-таки выделялся на фоне монотонной белизны полярного плато. Во-первых, сразу бросались в глаза несколько сооружений. Вокруг самой нижней точки мира был очерчен неприкосновенный круг ярдов двадцати в диаметре — святыня. Поблизости скромно стояла реставрированная или скрупулезно восстановленная по древним чертежам палатка норвежца Роальда Амундсена, который первым добрался до полюса — век или два назад, на собачьей упряжке. Над палаткой трепыхался на ветру полосатый флаг. Беррис и Лона заглянули внутрь. Пусто.

Поблизости высился крошечный бревенчатый домик.

— Откуда бревна? — требовательно поинтересовалась Лона. — В Антарктиде же нет деревьев!

— Тонко подмечено! — рассмеялся Беррис.

Домик был мемориальным музеем капитана Роберта Фэлкона Скотта, который добрался до южного полюса сразу за Амундсеном, но американцу повезло меньше, он погиб на обратном пути. В домике хранились дневники, спальные мешки, снаряжение. Прочтя медную табличку, Лона узнала, что Скотт и его люди погибли, оказывается, не здесь, а за много миль отсюда от холода и усталости, застигнутые бураном, всего чуть-чуть не добравшись до базового лагеря. Так что домик стоял тут исключительно для пущего эффекта.

Что за фальшь! неуютно поежилась Лона. Беррис, похоже, тоже был не в восторге.

Но впечатляет, что ни говори, стоять прямо на полюсе!

— Мы сейчас южнее всего мира, — произнес Беррис, — в самой нижней точке. Но мы не упадем.

Она рассмеялась. Полюс полюсом, но никакого благоговейного замирания сердца Лона не ощущала; и вообще ничего необычного. Земля, как и положено, ровно тянулась до горизонта, а не загибалась вверх или вниз. Лона представила себе вид Земли из космоса: висящий в черноте шар, а в самой нижней точке шара Лона — меньше, чем муравей, ногами к центру планеты, головой к звездам. Вполне здравая картинка.

Возле огороженного круга стоял ларек для проголодавшихся от избытка впечатлений. Чтобы не очень бросаться в глаза посреди белой равнины, ларек был забросан внушительной горой снега. Беррис и Лона взяли по кружке горячего шоколада.

На несколько сотен ярдов в сторону от полюса, под землей — точнее, подо льдом — находилась научно-исследовательская база, где круглый год жили метеорологи, магнетологи и иже с ними. Посетители всячески приветствовались. Но у Лоны не было ни малейшего желания снова оказываться в лаборатории. Они с Беррисом переглянулись, тот кивнул, и гид повел их обратно к мотонарам.

Отправляться на шельфовый ледник Росса было уже поздно. Но они еще целый час раскатывали по Антарктике. Сначала они поехали на северо-запад, ориентируясь на горную цепь, которая так и не стала ближе, и прибыли к загадочной термоаномалии, крошечному участку, где не было ни льда, ни снега одна голая коричневая земля с засохшей коркой красных водорослей и камни, покрытые тонким слоем желто-зеленого лишайника. Тогда Лона встрепенулась и попросила показать пингвинов, на что ей разъяснили, что в это время года в глубине континента пингвинов не бывает, разве что одиночки, случайно отбившиеся от коллектива.

— Они же водные птицы, — объяснил гид. — Вообще-то, они живут на побережье и отправляются в глубь континента, только когда пора откладывать яйца.

— Но сейчас тут лето. Самое время, разве не так?

— Нет, обычно это происходит в середине зимы. В июне-июле — самое темное, самое холодное время в году. Хотите увидеть пингвинов — запишитесь в экскурсию на Землю Адель. Там их полно.

Всю дорогу обратно, в отель, Беррис был в исключительно приподнятом настроении, беззлобно подшучивал над Лоной, а в какой-то момент попросил гида остановить мотонарты, чтобы вместе с девушкой скатиться с отполированной, как стекло, снежной горки. На горизонте уже появился купол отеля, когда Лона заметила, что с Беррисом происходит что-то неладное. На лицо его набежала тень, как будто внезапно начало смеркаться; но в это время года у полюса не бывает сумерек. Беррис мрачнел на глазах. Лицо его превращалось в неподвижную маску, он становился все молчаливей и угрюмее. Когда они проходили через двойную диафрагму тамбура в вестибюль, Беррис уже казался Лоне высеченной изо льда статуей.

— Что-нибудь случилось? — осторожно поинтересовалась она.

— Откуда ты взяла?

— Хочешь чего-нибудь выпить?

Они отправились в коктейль-бар. Это было просторное, отделанное натуральным деревом помещение, с самым настоящим камином в углу; все, как в XX веке. За тяжелыми дубовыми столами сидело человек двадцать-двадцать пять: нестройный гул голосов, веселый смех. Сплошные парочки, заметила Лона. Массовый медовый месяц. В последнее время появилось новое модное поветрие: чтобы молодожены начинали совместную жизнь в ледяном антарктическом целомудрии. А еще, говорят, на Земле Мэри Бэрд есть потрясающий горнолыжный курорт.

Когда в коктейль-бар вошли Беррис и Лона, все головы повернулись в их сторону. И тут же инстинктивно отвернулись. Просим прощения, мы вовсе не хотели пялиться. С таким лицом, как ваше, вы, наверное, не любите, когда на вас пялятся. Мы думали, это наши друзья Смиты, они должны спуститься с минуту на минуту…

— Демон на свадебном пиру, — пробормотал Беррис.

Наверное, я неправильно расслышала, решила Лона.

Она не стала переспрашивать.

Робот-официант принял заказ. Лона попросила пива, Беррис — очищенный ром. Они сели за угловой столик. Внезапно оказалось, что им нечего сказать друг другу. Неестественно громко стал доноситься гул разговоров от соседних столиков. О планах на следующий отпуск, о спорте, о всевозможных экскурсиях вдоль и поперек Антарктики.

Никто даже не пытался подсесть к ним за столик.

Беррис сидел, одеревенело вытянувшись, словно аршин проглотил, неестественно высоко вздернув плечи; Лона знала, что такая поза должна причинять ему сильную боль. Он залпом проглотил ром и не стал больше ничего заказывать. За окном бледное солнце упорно отказывалось садиться.

— Только представь себе здешний закат, — произнесла Лона, — как это, наверно, романтично смотрится — золото на голубом. Но мы такого не увидим, да?

Беррис улыбнулся. И ничего не ответил.

Через высокие деревянные двери туда-сюда исправно сновал людской поток. По широкой дуге обтекая их стол. Словно они — валун посреди реки. Рукопожатия, поцелуи. Завязывались знакомства. В отеле «Полярный» в порядке вещей было запросто подойти к совершенно незнакомым людям и встретить самый теплый прием.

К ним никто запросто не подходил.

— Они знают, кто мы, — сказала Беррису Лона. — Они думают, что мы знаменитости, что нас тошнит от шумихи и от внимания, и мы хотим, чтобы нас оставили в покое. Вот они и не хотят показаться невежливыми.

— Наверно.

— Почему бы нам самим не подойти к кому-нибудь? Сломать лед, показать, что мы не задираем носа.

— Не надо. Давай просто посидим здесь.

Кажется, я понимаю, что его гложет, подумала Лона.

Он убежден, что их столик обходят стороной из-за него; из-за его уродства — или, скажем так, необычного внешнего вида. Никто не хочет оказаться вынужденным смотреть на такое лицо вблизи. А как можно вести нормальный разговор, если все время коситься в сторону? Пото-му-то все и предпочитают держаться в стороне. Это его беспокоит… или что-то другое? Снова вернулось чувство неловкости? Она не стала его расспрашивать. Она решила, что попытается как-нибудь ему помочь.

За час до обеда они вернулись к себе в номер. Это была одна просторная комната, оформленная в нарочито примитивной манере, со стенами, сложенными из грубо отесанных бревен; кондиционирование работало безукоризненно, и все современные удобства были на месте. Ни слова не говоря, Беррис опустился в кресло. Тут же поднялся и принялся разглядывать собственные ноги, покачиваясь с носка на пятки. Он был уже не просто мрачен, а чернее тучи; Лона ощутила откровенный страх.

— Я выйду минут на пять, — торопливо сказала она.

— Куда ты?

— Схожу посмотрю, какие на завтра есть экскурсии.

Он не стал возражать. По плавно изгибающемуся коридору Лона направилась к центральному вестибюлю. По пути, в небольшом тупичке-рекреации экран во всю стену демонстрировал нескольким парочкам полярное сияние. На нейтральном сером фоне драматически метались зеленые, красные и лиловые сполохи. Было очень похоже на конец света.

В вестибюле Лона набрала пачку рекламных брошюрок, потом вернулась к огромному экрану. Перед ним оставалась только одна парочка, которую Лона приметила еще в коктейль-баре. Она — блондинка лет двадцати с небольшим, в золотистые волосы искусно вплетены зеленые пряди; взгляд холодно-отстраненный. Муж — если это муж — значительно старше, лет под сорок, в плаще из какой-то дорогой ткани. Вокруг его левого запястья неторопливо вращался браслет «Вечное движение» — сувенир с внешних миров.

На деревянных ногах Лона приблизилась к ним. Улыбнулась.

— Здравствуйте. Меня зовут Лона Келвин. Может, вы заметили нас в баре…

В ответ — две нервных, вымученных улыбки. Имена. Имена Лона тут же забыла. Ну да неважно.

— Мне пришла в голову мысль, — начала Лона. — Почему бы нам вчетвером не пообедать сегодня вместе? Мне кажется, вам было бы интересно познакомиться с Миннером. Он видел столько планет…

У парочки был вид загнанных в ловушку зверей. Блондинка, похоже, вот-вот собиралась закатить истерику. На выручку искусно пришел учтиво-обходительный муж.

— Большое спасибо… мы очень тронуты… но никак… мы уже договорились… встретили земляков… может, как-нибудь в другой раз…

Столы в ресторане не были рассчитаны конкретно на четверых или шестерых; всегда можно было собраться теплой дружеской компанией, сколь угодно многочисленной. Только получив щелчок по носу, Лона поняла то, что Беррис почувствовал с самого начала. Их держали за нежелательных элементов. Изувеченный астронавт, мастер сглаза, явился со своей чумой на их пир. Покрепче зажав под мышкой пачку брошюрок, Лона поспешила в номер. Беррис стоял у окна и смотрел на снег.

— Миннер, только взгляни! — объявила Лона, рассыпав буклеты на постели; голос ее дрожал, чуть только не срываясь на визг.

— Что-нибудь интересное есть?

— Там все интересно. Одно лучше другого. Давай выберем вместе.

Они присели на краешек кровати и принялись перебирать глянцевито поблескивающие брошюрки. Экскурсия на Землю Адель смотреть пингвинов — полдня. Экскурсия к шельфовому леднику Росса, с посещением Малой Америки и базы Мак-Мердо — целый день. Со специальной остановкой возле действующего вулкана Эребус. Или поездка на несколько дней к побережью — смотреть морских котиков и морских леопардов. Лыжный поход к Земле Мэри Бэрд. Горный поход вдоль побережья Земли Виктории, к леднику Мерца… Они остановились на пингвинах и, спускаясь на обед, записались в соответствующий список у дежурного администратора.

Весь обед они просидели одни.

— Лона, расскажи мне о своих детях, — произнес Беррис. — Ты их когда-нибудь видела?

— Нет… почти нет. Так, чтобы можно было потрогать — только один раз. И еще на экранах.

— И Чок действительно устроит так, чтобы двух детей отдали тебе на воспитание?

— Он сказал, что устроит.

— И ты ему поверила?

— А что мне оставалось? — Она накрыла его ладонь своими. — У тебя очень болят ноги?

— Не очень.

Что она, что он едва прикоснулись к еде. После обеда показывали кино: стереофильм об антарктической зиме. Тьма на экране была смерти подобной, и подобный смерти ветер неистовствовал над плато, вздымая в воздух верхний слой снега, словно миллионом ножей. Лона увидела неподвижные столбики пингвинов, высиживающих яйца. А потом она увидела, как взъерошенные пингвины спасаются от снежного бурана, бредут длинными колонами в глубь континента — в то время как в небесах глухо рокочет космический барабан, а невидимые церберы мечутся с пика на пик, отталкиваясь ото льда бесшумными подушками лап. В конце фильма наступил рассвет; после шестимесячной ночи девственно-чистый лед запятнали кроваво-красные лучи восходящего солнца; с оглушительным грохотом пошло трещинами огромное, до горизонта, ледяное поле. Из кинозала большинство перебралось в бар. Беррис и Лона отправились к себе в номер и сразу легли спать. Лона чувствовала, что внутри у Берриса зреет буря, до утра она непременно разразится.

Чтобы спрятаться от неутомимого солнца, пришлось сделать окна матовыми; темнота обволокла Лону и Беррис, как огромное невесомое покрывало. Медленно, ровно дыша, Лона вытянулась на спине рядом с Беррисом, легонько касаясь его бедром. Каким-то образом ей удалось задремать. В отрывочном, передае-мым фрагментами яви сне к ней явились ее собственные бесплотные видения. В какой-то момент она обнаружила, что одеяло сбилось в сторону, всю ее покрывает холодный пот, вокруг — незнакомая комната, а рядом — незнакомый мужчина. Лона прижала ладони к груди и вспомнила, кто она такая, где и почему.

Беррис шевельнулся и хрипло застонал.

На купол отеля обрушился порыв ураганного ветра. Сейчас же лето, напомнила себе Лона. По коже пробежал холодок. Издалека донесся смех. Лона замерла неподвижно и больше не пыталась заснуть.

Когда глаза привыкли к темноте, она повернула голову и принялась изучать лицо спящего Берриса. Губы очень выразительно шевелились на невидимых петлях, приоткрываясь, смыкаясь, снова расходясь. На мгновение распахнулись диафрагмы век, но в неподвижных глазах не отразилось ничего. Он снова там, на Манипуле, поняла Лона. Они только что приземлились, он и… эти двое итальянцев. Скоро должны появиться Твари.

Лона попыталась представить себе Манипул. Выжженная солнцем красноватая почва, перекрученные шипастые растения. Интересно, какие там города? Есть у Тварей дороги, машины, телевидение? Об этом Беррис не рассказывал ничего. Все, что ей было известно: это мир — пустыня, очень старый мир, и тамошние хирурги — большие мастера своего дела.

И вот Беррис закричал.

Звук зародился где-то глубоко в горле — булькающий неразборчивый рык, постепенно становящийся пронзительней и громче. Повернувшись на бок, Лона крепко обняла Берриса. Ей кажется, или он весь в поту? Нет, невозможно; наверное, это ее пот. Бсррис бешено задергал ногами, и одеяло слетело на пол. Лона чувствовала, как под его гладкой кожей ходят ходуном бугры мускулов. Одним неосторожным движением он мог бы переломить меня пополам, мелькнула у нее мысль.

— Миннер, все хорошо. Я здесь. Я с тобой. Все хорошо!

— Ножи… Пролиссе… Господи Боже, ножи!

— Миннер!!!

Беррис метался из стороны в сторону, а Лона не отпускала его, крепко сжимая в объятиях. В какой-то момент левая рука его безжизненно свесилась, предплечье повернулось под немыслимым углом. Беррис успокаивался. Дыхание его вырывалось резкими хрипами, громкими, как стук копыт. Лона потянулась к тумбочке и включила ночник.

Лицо Берриса опять все пошло пятнами. Чудовищные веки-диафрагмы три-четыре раза быстро сомкну-лись-разомкнулись; как мигательные перепонки у птиц, подумала Лона. Беррис поднес руку к губам. Тогда Лона отпустила его, села и прислонилась к спинке кровати. Этот приступ был гораздо сильнее предыдущего.

— Принести воды? — спросила она.

Беррис кивнул. Он с такой силой цеплялся скрюченными пальцами за матрас, что Лона с секунды на секунду ожидала услышать треск рвущейся материи.

Она поднесла к его губам стакан воды. На шее судорожно задергался кадык.

— Сегодня было еще хуже? — спросила Лона. — Они издевались над тобой?

— Мне приснилось, что я вижу операционную. Первым был Пролиссе, и он умер. Потом Твари изрезали в куски Малкондотто. И он тоже умер. Потом…

— Твоя очередь?

— Нет, — удивленно произнес он. — Нет. Потом они кладут на стол Элизу. Делают длинный разрез… прямо между грудей. Видны ребра и сердце. И Твари начинают копаться внутри.

— Бедный, бедный Миннер. — Надо было срочно остановить его, пока он не обмазал ее грязью с ног до головы. Почему Элиза? Может, это хороший знак — что ему представилось, как ее уродуют? Или было бы лучше, подумала Лона, если бы ему приснилась я? Как меня… превращают во что-то, похожее на него?

Она взяла его за руку и опустила ладонь к себе на грудь; бедный, бедный Миннер, как ему больно — и она принялась облегчать его боль, единственным доступным ей способом. Они задвигались в торопливом слаженном ритме.

Потом Беррис, похоже, заснул. Лона еще долго неподвижно лежала рядом, пока ее снова не окутала легкая дрема. Ей привиделся очень неприятный сон. Во сне вернувшийся со звезд астронавт привез с собой какого-то вредного паразита, раздувшегося от крови вампира, который тут же присосался к Лоне. Кошмар, кошмар… но не тот кошмар, от которого просыпаются с воплем. В конце концов Лона погрузилась в настоящий сон, глубокий и без сновидений.

Наутро у нее под глазами легли темные круги, щеки ввалились. На Беррисе же ночные события не оставили никакого следа; его кожа просто не умела так живописно реагировать на переживания. Когда он одевался, у него был очень даже жизнерадостный вид.

— Ну что, не терпится, наверное, увидеть пингвинов? — поинтересовался он у Лоны.

Неужели он не помнит, как вчера весь вечер изводил ее своей бесстрастно-мрачной миной? А ночные вопли? Или он старался поскорее об этом забыть?

Так ли много осталось в нем человеческого, подумала Лона.

— Да, Миннер, — равнодушно произнесла она. — Жду — не дождусь.

— Они уже начинают ненавидеть друг друга, — с удовлетворением заметил Чок.

Чок был один; но это же не причина, чтобы не выражать свои мысли вслух. Он частенько разговаривал сам с собой. Один врач как-то даже сказал ему, что это приносит определенную нейропсихическую пользу.

Чок возлежал в ванне из ароматических солей: десять футов в глубину, двадцать в длину и двенадцать в ширину, достаточное пространство, чтобы вместить даже Дункана Чока. Мраморные стенки заканчивались алебастровыми бортиками, а пол вокруг был выложен не обычным кафелем, а фарфоровыми плитками цвета бычьей крови; вся купальня накрывалась куполом из толстого прозрачного стекла, через который было видно небо. Изобретательные инженеры сделали купол прозрачным только односторонне, и наблюдателю со стороны представилась бы молочно-белая полусфера в бледно-розовых завитушках.

Освободившийся от давящей лапы гравитации, Чок расслабленно колыхался в воде и думал о паре несчастных amanti[33]. Уже опустилась ночь, но на черном небе не было видно ни одной звезды — только красноватая дымка невидимых облаков. Снова шел снег. Устремляясь по спирали к поверхности купола, снежинки выписывали в черноте причудливые арабески.

— Она надоела ему, — произнес Чок. — А он внушает ей страх. На его вкус, ей недостает глубины. Для нее он слишком высоковольтен. Но до сих пор они путешествуют вместе. Обедают вместе. Спят вместе. Скоро они начнут ссориться.

Съемки были выше всяких похвал. Аудад и Николаиди, не отступая от парочки ни на шаг, но все время держась в тени, скрытыми микро-камерами снимали наиболее эффектные сцены, которые можно выгодно подать аудитории. Игра в снежки, например. Просто шедевр. Поездка на мотонартах. Лона и Миннер на южном полюсе. Публика была в полном восторге.

Чок, в общем-то, тоже был в восторге.

Он закрыл глаза, сделал купол матовым и вдохнул теплый аромат ванны. Издалека пришло складывающееся из неровных разнокалиберных осколков ощущение дискомфорта.

…иметь суставы, которые не желают вести себя так, как положено человеческим суставам…

…бездетное материнство…

…яркие вспышки боли, яркие, как термолюминесцентные мхи, что отбрасывают желтые отсветы на стены его тронного зала…

…боль телесная и боль душевная…

…одинокий!

…нечистый!

У Чока перехватило дыхание, словно его слегка ударило током. Мизинец взлетел под прямым углом к ладони и на секунду застыл в таком положении. Неуклюжий пес с большой слюнявой пастью вразвалку потрусил по извилинам лобных долей мозга. Трицепсы несколько раз спазматически дернулись и расслабились …демоны из ночных кошмаров…

…лес любопытных глаз на длинных блестящих стебельках…

…мир-пустыня… колючки… колючки…

…странные твари шуршат и скрежещут в стенах… сухая гниль души… от всей поэзии остался легкий пепел, от всей любви — вкус пыли на губах…

…неподвижные глаза в упор смотрят на Вселенную… и Вселенная пялится в ответ…

В экстазе Чок замолотил пятками, взметнув в воздух водяные каскады. Он зашлепал по воде ладонями — раз, другой, быстрее, быстрее. Кит! Кит! Прямо по курсу кит! Свистать всех наверх!

Волна наслаждения взметнулась и накрыла его с головой.

И это, сказал он себе, уютно покачиваясь на воде пятью минутами позже, только начало.

Рассвет пламенел вовсю, когда Лона с Беррисом отправились к Луна-Тиволи: начался новый этап хождения по кругам империи развлечений Чока. Выдался непривычно яркий для зимы день; позади оставались истинная северная зима и ледяное южное лето, впереди ждала вечная зима космического вакуума. Отлет был обставлен по полной программе, как и положено для настоящих знаменитостей: сначала ослепительные блицы фотокорреспондентов, а потом крошечный тупорылый автомобильчик стремительно несется по взлетному полю, а простые смертные недоуменно оглядываются, кто бы это мог быть, и на всякий случай вяло машут вслед.

Беррису было очень плохо. Казалось, каждый случайно брошенный взгляд ложится на душу свежим хирургическим надрезом.

— Зачем тогда ты в это ввязался? — хотелось знать Лоне. — Если тебе так неприятно, когда на тебя смотрят, зачем вообще было соглашаться на этот круиз?

— Это епитимья. Я сам выбрал себе наказание за то, что пытался удалиться от мира. Дисциплинарное взыскание.

Похоже, цепочка абстракций не убедила Лону. Может, она вообще ничего не поняла.

— Но должна же была быть какая-то причина!

— Я назвал тебе причину.

— Одни слова!

— Лона, слова иногда тоже что-то значат.

— Ты опять смеешься надо мной! — Ноздри ее сердито затрепетали.

— Прости, я не хотел. — Это он совершенно искренне. Как легко ее обидеть!

— Я знаю, как это неприятно, когда на тебя пялятся, — произнесла она. — Просто противно! Но я согласилась, потому что Чок обещал отдать мне кого-нибудь из моих детей.

— Мне он тоже кое-что обещал.

— Ага! Так я и знала.

— Пересадку мозга, — признался Беррис. — В нормальное, здоровое человеческое тело. Все, что от меня требуется — это позволить телекамерам попрепарировать меня несколько месяцев.

— И что, это, действительно, возможно?

— Лона, если возможно родить сто детей от девушки, которой ни разу не касался мужчина, то я уже не удивляюсь ничему.

— Но… меняться телами…

— Техника отработана еще не до конца, — устало произнес Беррис. — Может быть, придется ждать несколько лет. Я готов подождать.

— Миннер, это же замечательно! Ты вернешься в свое настоящее тело.

— Это и есть мое настоящее тело.

— Хорошо, в другое тело. Не такое… странное. И чтобы тебе не было все время так больно. Если бы это было можно…

— Если б это было можно. Именно так.

Похоже, подобная перспектива восхищала ее гораздо больше, чем его. А Беррис жил с этой мыслью уже несколько недель, достаточно долго для того, чтобы зародились серьезные сомнения. И вот теперь он поманил Лону новой блестящей игрушкой. Но ей-то какая разница? Они неженаты. В награду за все это шутовское кривляние она получит от Чока своих детей и пропадет с глаз долой; наверное, она только рада будет избавиться от такого надоедливого, раздражительного, саркастичного ухажера. И он отправится своей дорогой — может, обреченный вечно влачить существование в столь гротескном облике, может, трансформированный в стандартного гомо сапиенса.

Автомобильчик взлетел по пандусу, и они оказались внутри корабля. Крыша отщелкнулась. В салон просунул нос Барт Аудад.

— Как дела, голубки?

В ответ — ни слова, ни улыбки. Аудад обеспокоенно засуетился вокруг.

— Все в порядке, все хорошо? Как там с космической болезнью, Миннер, не укачивает? Ха-ха-ха!

— Ха, — отозвался Беррис.

Тут же был Николаиди с документами, буклетами, чековыми книжками. Данте водил по кругам ада один Вергилий, подумал Беррис, у меня же целых два проводника. Инфляция. Лона взяла Берриса под руку, и они направились в глубь корабля. Ее пальцы впились ему в локоть. Нервничает перед первым полетом, подумал Беррис, или весь этот помпезный круиз начинает действовать на нее совсем уж угнетающе.

Им предстоял совсем коротенький полет: восемь часов слабого, но непрерывного ускорения, 240000 миль. Когда-то космический паром одолевал этот же путь в два прыжка, с промежуточной остановкой на Орбитальном Пассаже, в 50000 миль над землей. Но десять лет назад Колесо взорвалось; это был один из редких крупномасштабных ляпов в эпоху всеобщей безопасности. Тысячи погибших; целый месяц осколки сыпались на землю; перекореженный остов, напоминающий обглоданный костяк великана, оставался на орбите, наверное, года три, прежде чем дошли руки убрать его с глаз долой.

Некая особа, которую Беррис любил, была на борту Колеса как раз тогда, когда то взорвалось. Там она с кем-то другим проводила медовый месяц: порхала среди игорных столов, упивалась сенсориями, вкушала изысканные яства в самых дорогих ресторанах, воплощая собой вечное сегодня, ощущение того, что завтра не наступит никогда. А завтра взяло и наступило.

Когда она объявила о разрыве, Беррису казалось, что ничего хуже с ним произойти больше не может до конца дней его. Романтическая фантазия зеленого юнца, потому что почти сразу после разрыва она погибла, и это было непредставимо хуже, чем сам разрыв. Теперь шансов вернуть ее не осталось даже чисто теоретических, и на какое-то время Беррис тоже превратился в мертвеца — если и шевелящегося, то чисто рефлекторно. А потом, что самое странное, боль пошла на убыль и в конце концов вовсе исчезла. Что может быть хуже, чем лишиться любимой? Уступить ее сначала счастливому сопернику, а потом смерти? Оказывается, может быть и хуже. Еще как может. Через десять лет Беррис лишился себя самого. Теперь ему казалось, что он знает окончательно и бесповоротно, на все сто процентов: хуже быть уже не может.

— Леди и джентльмены, добро пожаловать на борт «Аристарха-четыре». Капитан Виллепаризи желает вам приятного путешествия. Пожалуйста, не вставайте из компенсаторов, пока не закончится максимальное ускорение. Как только мы выйдем на орбиту, можете немного размяться и насладиться видом из космоса. Благодарю за внимание.

Кроме четырехсот пассажиров, корабль вез еще всевозможные грузы и почту. На периферии были оборудованы двадцать персональных кают — одна из них была заказана для Лоны с Беррисом. Простые смертные бок о бок теснились в общем салоне, вытягивая шеи, чтобы заглянуть в ближайший иллюминатор.

— Все, поехали, — негромко произнес Беррис.

Он ощутил, как реактивная струя из маршевых двигателей замолотила по земле многотонным кулаком, ощутил, как подключились ракетнце ускорители, ощутил, как корабль плавно поднялся в воздух. От неприятных побочных эффектов при взлете пассажиров оберегал тройной пояс гравитронов, но полностью убрать тяготение — то, что Чок с легкостью проделывал на своем кораблике — на такой громадине было невозможно.

Земля висела прямо за иллюминатором, напоминая перезрелую сливу, и уменьшалась на глазах. Тут Беррис обратил внимание, что Лона вовсе не смотрит в иллюминатор, а обеспокоенно вглядывается в его лицо.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась она.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

— Мне кажется, ты нервничаешь.

— Это ускорение немного оттягивает кожу на лице. Ты что, думаешь, я боюсь улетать с Земли?

— Но… — неуверенное пожатие плечами, — это же твой первый полет после… после Манипула, разве не так?

— Здрас-сте! А когда Чок показывал нам Китайскую Стену?

— Не считается. Тогда был субатмосферный полет.

— Ты что, думаешь, у меня кровь в жилах стынет при одной мысли о космосе? Ты думаешь, мне должно казаться, что этот паромчик превратится в экспресс и помчит нас прямо на Манипул?

— Я такого не говорила.

— Да? Я же сказал, что со мной все в порядке. А ты уже вообразила себе черт знает что…

— Миннер, прекрати.

Глаза ее потускнели. Слова прозвучали резко, четко и зазвенели в кондиционированном воздухе, словно высеченные из тонкого льда, цепляясь друг за друга острыми зазубренными гранями. Беррис расправил плечи, откинулся на спинку компенсатора и попытался выпрямить свившиеся в спираль коротенькие щупальца за мизинцами. Ну это надо же — стоило ему немного успокоиться, как она тут же решила потренировать на нем свои материнские чувства. Можно подумать, он калика убогий! Тоже мне, повод для волнения! Да он взлетал и садился, когда ее еще на свете не было! Тогда чего он так испугался? Почему ее слова так легко вывели его из равновесия?

Ссора утихла так же внезапно, как и возникла — словно обрезали магнитофонную ленту; но остались разлохмаченные края.

— Лона, смотри, какой вид, — как можно мягче произнес он. — Помнится, ты очень хотела увидеть Землю из космоса…

Планета была уже далеко, но еще различались очертания материков. Прямо к ним в иллюминатор, отражая ослепительный блеск солнца, заглядывало западное полушарие. От Антарктиды, где они были всего несколько часов назад, виднелся только длинный белый палец, протянутый к мысу Горн.

Стараясь не напоминать школьный учебник астрономии, Беррис показал Лоне, как получается, что Солнце обогревает Землю неравномерно, оказывая в это время года гораздо большее внимание югу, чем северу. Беррис рассказывал об эклиптике и ее плоскости, о том, за какие эффекты отвечает вращение Земли вокруг оси, за какие — вокруг Солнца; наконец, о том, как меняются времена года. Лона слушала с очень серьезным, если не сказать мрачным выражением лица, часто кивая, вставляя в паузы междометия. Похоже, мелькнуло у него подозрение, она так ничего и не понимает. Но на этот раз он готов был удовольствоваться хотя бы иллюзией понимания, а иллюзию Лона убедительно изображала.

Они вышли из каюты и отправились осматривать корабль. Они увидели Землю в самых разных ракурсах. Они выпили по коктейлю. Слегка перекусили. Со своего места в бизнес-классе им помахал рукой Аудад. На них неустанно пялились.

Вернувшись в каюту, они прилегли отдохнуть.

Мистический момент, когда для челнока лунное притяжение становится сильнее земного, они проспали. Беррис проснулся, как от толчка, сел в кровати и, мигая, уставился в темноту. Ему показалось, что он видит выплывающий из черноты обугленный остов Колеса. Нет, нет; невозможно. Но он действительно видел это — десять лет назад. Поговаривали, что некоторые тела, высыпавшиеся из Колеса, как горошины из лопнувшего стручка, так и остались в космосе, двигаясь вокруг Солнца по размашистым параболам. Насколько было известно Беррису, за все годы никто так и не встретился с подобным скитальцем; большая часть трупов — наверное, почти все — были подобраны кораблями ремонтников и доставлены на Землю для захоронения, а остальные, хотелось бы верить, удостоились чести величайшего погребального обряда на Солнце. До сих пор иногда Беррису являлось кошмарное видение: он пролетает на корабле там, где когда-то вращалось вокруг Земли Колесо, а из черноты на него наплывает Ее искаженное лицо.

Казалось, корабль на мгновение дал задний ход, чуть развернулся, и в иллюминаторе появился до боли знакомый изрытый оспинками лик Луны.

Беррис тронул Лону за локоть. Та шевельнулась, замигала, подняла голову, потом перевела взгляд на иллюминатор. На лице ее вспыхнула восторженная улыбка — это Беррис мог понять даже со спины.

На лунной поверхности уже можно было разглядеть полдюжины ярко сверкающих точек.

— Тиволи! — воскликнула Лона.

Что до Берриса, то он в этом серьезно сомневался; маловероятно, что известный на всю систему парк увеселений находится именно под одним из этих куполов. За десятки лет освоения Луна была буквально усеяна всевозможными куполообразными сооружениями военного, коммерческого или научного плана; и ни один из первой попавшейся в поле зрения шестерки не подходил к описанию Тиволи. Беррис не стал поправлять Лону. Чему-то он уже научился.

Паром, замедляя бег, начал по спирали опускаться на посадочную площадку.

Это был век куполов, многие из которых выпускались на заводах Дункана Чока. На Земле чаще всего — но далеко не всегда — применялись геодезические каркасные купола; на Луне, с меньшей силой тяжести, обходились более простыми, цельновыдувными быстро-застывающими конструкциями. Империя удовольствий Чока вся строилась, как система куполов, начиная с того, что над личной купальней, до того, что над Галактическим Залом, над отелем «Полярный», над Тиволи — и дальше, дальше, к звездам.

Посадка была мягкой.

— Миннер, давай повеселимся как следует! Я так давно мечтала попасть сюда!

— Развлечемся вволю, — пообещал он.

Ее глаза заблестели еще ярче. Сущее дитя. Невинное, искреннее, довольно недалекое — он мог по пальцам пересчитать все ее качества. Но в ней была душевная теплота. Она обхаживала, насыщала и утешала его — нередко, правда, доводя в своем усердии все, что угодно, до абсурда. Он понимал, что недооценивает ее. До сих пор на ее долю выпадало так мало удовольствий, что простые радости жизни не успели еще ей приесться. Без воякой задней мысли, всем своим существом она реагировала на тщательно рассчитанные Чоком раздражители. Сущее дитя. Маленькая девочка. Но не пустышка, попытался убедить себя Беррис. Она знает, что такое страдание. Два сапога пара.

Спустили трап. Лона вихрем слетела по ступенькам и бросилась к выжидательно замершему распахнутому шлюзу купола; Беррис последовал за ней, почти не испытывая проблем с координацией движения ног.

Казенная часть орудия дернулась от отдачи, и заряд заскользил по направляющим вверх, к прозрачному куполу, и далее, в черноту. Лона затаила дыхание. Взрыв.

Ночь расцвела фейерверком.

В лунном вакууме ничто не препятствовало разноцветным частичкам пыли медленно дрейфовать вниз, движение воздуха не размывало формы небесных узоров. Да, в общем-то, частички почти и не дрейфовали, ослепительно блестящие картинки неподвижно маячили в черноте. Последние несколько минут шла серия животных. Инопланетных, диковинных. Беррис, как и все вокруг, замер и во все глаза рассматривал изображения.

— А такое ты видел? — спросила Лона.

Узловатые щупальца, бесконечная шея. Вместо лап — плоские ласты-шлепалки. Порождение какого-то болотистого мира.

— Нет, не видел.

Снова разрыв. Невидимая гигантская метелка смахнула с небосклона длинношеюю тварь. Сцена освобождена; можно продолжить представление.

Разрыв.

Еще разрыв.

Еще.

— Так непохоже на земной фейерверк, — произнесла Лона. — Ни грохота, ни вспышки. Просто в небе появляется картинка, и так там и остается. Миннер, а сколько она будет висеть, если не стирать?

— Несколько минут. Здесь тоже есть сила тяжести, хотя и гораздо меньше земной. Постепенно Луна просто притянет все частички. Или картинку попортят микрометеоры, космическая пыль. На Луну сыплется столько всякого мусора…

На любой вопрос у Берриса всегда был готов ответ. Вначале Лону это восхищало. Теперь страшно раздражало. Постепенно у нее зародилось жгучее желание на чем-нибудь его подловить, и она не прекращала попыток. Прекрасно понимая, что ее вопросы раздражают его не меньше, чем ее — его ответы.

Неплохая мы, однако, парочка. Еще даже не молодожены, а уже расставляем друг другу ловушки.

Полчаса они стояли и смотрели беззвучный фейерверк; потом Лоне надоело, и они двинулись дальше.

— Ну, куда сейчас? — спросил он.

— Давай просто так побродим.

Он был весь на нервах, она чувствовала это; как и то, что он только и ждет момента вцепиться ей в глотку. Как ему должно быть тоскливо в этом дурацком парке аттракционов! На него все время пялились — на нее тоже но она была любопытна только своей печальной историей, а не внешним видом, и взгляды долго не задерживались.

Беррис и Лона прошли вдоль одной уставленной всевозможными киосками аллеи и свернули на другую.

Вокруг бурлил традиционный карнавал, каноны которого не менялись уже много веков. Техника, конечно, совершенствовалась, но суть оставалась прежней. Тир, а по соседству — прилавок с пупсами-голышами; дешевые ресторанчики с красочной отравой; американские горки, способные привести в экстаз самого бесноватого дервиша; величайшее шоу уродов; танцевальные залы; игровые павильоны; полутемные театрики (только для взрослых), посвящение в таинства стареющей плоти; блошиный цирк и говорящая собака; фейерверки всевозможных мастей и рангов, иногда модернизированные до неузнаваемости; оглушительная музыка; столбы ослепительного света. Тысяча акров восторга, последние чудеса техники! Главное отличие Луна-Ти-воли от тысяч других Тиволи прошлого заключалось в местонахождении — на дне кратера Коперника, с видом на восточную стену. Чистый воздух и танцы при силе тяжести в шесть раз меньше привычной. Луна.

— Водоворот? — поинтересовался из темноты вкрадчивый голос. — Не хотите ли прокатиться в Водовороте, мистер, мисс?

Лона, улыбаясь, повернула на голос. Беррис бросил в окошечко будки несколько монет, турникет на входе провернулся, пропуская его и Лону, и они оказались на причале. На поверхности ртутного озера зияла открытыми люками дюжина алюминиевых капсул, напоминая выеденные раковины гигантских устриц.

— Капсулу на двоих? — жизнерадостно поинтересовался коренастый, голый по пояс служащий; кожа его отсвечивала медью. — Сюда, сюда!

Беррис помог Лоне забраться в капсулу и опустился на сиденье рядом. Щелкнул задраенный люк. В капсуле стало темно, жарко; угнетающе тесно. Еле-еле хватало места на двоих.

— Назад, в безмятежность утробы, — пробормотал Беррис.

Лона крепко стиснула его ладонь. Озеро ртути пронизала искра. Капсула накренилась и понеслась в неведомое. По каким черным туннелям, через какие потайные ущелья? Весь мир закружило в водовороте; Лона вскрикнула.

— Тебе страшно? — спросил Беррис.

— Не знаю… Она так несется!

— С нами ничего не может случиться.

Это было похоже на полет, на стремительный дрейф. Гравитация практически не ощущалась, сила трения бездействовала, и капсула скользила во всевозможных направлениях, взмывая на невидимые гребни и обрушиваясь с дрожащих мелкой дрожью вершин. Приоткрылись потайные клапаны, и капсула наполнилась запахом.

— Чем это пахнет? — шепотом спросила Лона.

— Пустыней. Раскаленным песком. А ты что чувствуешь?

— Лес, дождь… гниющие листья… Миннер, как такое может быть?

Не исключено, что все его чувства работают совершенно по-другому, не по-человечески… Какая ж это пустыня? Густой, щекочущий ноздри запах гнили и влаги. Так и видишь, как из земли прорываются ярко-красные мухоморы. А под ногами кишат и роются в земле всякие многоножки. Длинный блестящий червь. И тут откуда ни возьмись — пустыня?..

Капсула стала заваливаться на бок, на мгновение замерла и с размаху хлопнула дном по упругой поверхности. Пока Лона переводила дыхание, запах успел измениться.

— А теперь пахнет, как ночью в Пассаже, — произнесла она. — Попкорн… пот… смех. Миннер, как пахнет смех? А ты что чувствуешь?

— Корабельная генераторная — меняют сердечник. Несколько часов назад что-то горело. Наверное, протекла смазка. Заходишь и такое ощущение, будто в ноздри с размаху загнали по гвоздю.

— Миннер, как это может быть, что мы слышим разные запахи?

— Обонятельные психоотличия. Мы чувствуем то, что подсказывает нам мозг. В капсулу не пускают никаких конкретных ароматизаторов, один сырой материал, пища для размышлений нервным окончаниям. Картинку мы формируем сами.

— Миннер, я не понимаю.

Он умолк. Запахи сменялись одни за другим: запах клиники, запах лунного света, запах стали, запах снега. Она не спрашивала, что чувствует Беррис. Один раз у него шумно перехватило дыхание другой раз он дернулся и вцепился пальцами ей в бедро.

Ароматическая атака прекратилась.

Капсула продолжала скользить но волнам, переваливаясь с гребня на гребень; минута тянулась за минутой. Теперь пошли звуки: короткие свистящие разрывы, органное гудение, удары молота, ритмичный скрежет. Ни одно из чувств не осталось обиженным. В капсуле стало прохладно, потом очень жарко, потом просто тепло; с какой-то своей сложной закономерностью менялась влажность. Капсула металась вверх-вниз, выплясывала безумные зигзаги, кружилась в неистово бурлящем водовороте, билась и эпилептическом припадке и неожиданно замерла. Беррис крепко взял Лону за руку и помог выбраться на причал.

— Забавно? — поинтересовался он без тени улыбки. — Понравилось?..

— Не уверена… По крайней мере, что-то необычное.

Он купил ей длинный леденец на палочке. На пути их появился павильончик, где вам предлагалось кидать стеклянными шариками в золотистые мишени на движущимся экране. Если из четырех бросков три поразят цель, гласила вывеска, вы можете получить приз. Для земных мускулов задача была практически невыполнимой. Стоящие в стороне девушки капризно надували губки; а кавалеры-снайпера краснели от смущения. Тут же, на прилавке, были выставлены призы: тонко выделанные инопланетные безделушки непонятных очертаний, обтянутые пушистой тканью.

— Миннер, выиграй мне такую! — взмолилась Лона.

Беррис остановился и пригляделся к метателям-неудачникам. Чаще всего получался перелет; некоторые после хитроумных прикидок, кидали слишком слабо, и стеклянные шарики падали по неторопливой параболе за несколько метров до цели. Возле павильона собралась приличная толпа; но когда Беррис принялся протискиваться к прилавку, перед ним тут же образовался проход, и возбужденные разговоры вокруг умолкли. Только б он не обратил на это внимания! мелькнуло в голове у Лоны. Беррис выложил на прилавок монеты и тщательно выбрал шарики. Первый бросок; недолет дюймов на шесть.

— Приятель, прекрасный бросок! Эй там, подвиньтесь, дайте ему место! Наконец-то хоть один с хорошим глазомером! — Павильонщик в упор разглядывал Берриса, явно не веря своим глазам. Лона покраснела. Ну почему все так пялятся?! Разве он настолько страшный?

Второй бросок. Бам-м. И снова: бам-м. Бам-м.

— Три подряд! Юная леди, получите приз!

Лона прижала к груди что-то пушистое, теплое, чуть ли не живое. Толпа гудела все громче и громче, и они с Беррисом поспешно удалились от павильончика.

— Видишь, Лона, — вполголоса сказал Беррис, — все-таки что-то в этом ненавистном теле заслуживает уважения.

В какой-то момент она поставила приз на землю, а когда обернулась, тот уже исчез. Беррис предложил выиграть ей еще один; Лона только махнула рукой.

Посвящением в таинства плоти они по молчаливому уговору решили пренебречь.

Перед ними замаячила вывеска «Величайшее шоу уродов». Лона замедлила шаг; ей хотелось зайти посмотреть, но предложить язык не поворачивался. Промедление оказалось фатальным. Хлопнули двери, повеяло пивным перегаром; из павильона, нетвердо держась на ногах, появились трое, уставились на Берриса и пополам согнулись от хохота.

— Смотриге-ка! Один удрал!

На щеках Берриса вспыхнули ярко-красные пятна ярости. Лона поспешно утащила его дальше по аллее, но непоправимое свершилось. Столько недель работы над собой — и в одно мгновение все псу под хвост!

Промедление оказалось воистину роковым. До этого момента Беррис старался не подавать виду, насколько ему скучно; что-то его даже искренне забавляло. Теперь же он стал откровенно враждебен. Веки-диафрагмы распахнулись на полную, и в открывшихся глазах было столько желчного яда, что пролейся он на землю, и весь Луна-Тиволи на много лет пришлось бы объявить запретной зоной. Походка Берриса стала одеревенелой, и он постоянно ворчал.

— Лона, я устал. Давай вернемся в отель.

— Ну еще чуть-чуть.

— Завтра вечером мы сюда вернемся.

— Миннер, но еще так рано!

Его губы странно дернулись.

— Тогда оставайся одна.

— Нет! Я боюсь! В смысле… ну, без тебя это будет совсем не так интересно.

— Мне вовсе не интересно.

— Но раньше…

— То было раньше. А то сейчас. — Он потянул ее за рукав. — Лона…

— Нет, — сказала она. — Я не собираюсь уходить отсюда так рано. В гостинице только и можно, что спать, заниматься сексом и разглядывать звезды. Миннер, это же Тиволи. Тиволи!!! Я хочу насладиться каждой минутой здесь.

Он произнес что-то, чего она не поняла, и они двинулись дальше. Но долго сдерживаться ему оказалось не под силу, и через несколько минут он снова стал упрашивать Лону вернуться в отель.

— Миннер, расслабься. Постарайся отвлечься.

— От этого места меня тошнит, шум… вонь… глаза.

— Никто на тебя не смотрит.

— Смешно! Ты что, не слышала, что сказали те, когда…

— Пьянчуги — что с них взять. — Он напрашивался на сочувствие, но Лона устала гладить его по головке. — Конечно, тебя оскорбили в лучших чувствах! Твои лучшие чувства так легко оскорбить. Но хотя бы один вечер не будь таким чувствительным! Мы прилетели сюда приятно провести время, и я не дам тебе все испортить!

— Эгоистка!

— От эгоиста слышу!

Над их головами вспыхнул фейерверк. Ослепительно-яркий змей распустил по небу все семь хвостов.

— И сколько еще ты хочешь тут бродить? — В голосе появилась сталь.

— Не знаю. Полчаса? Час?

— Пятнадцать минут.

— Пожалуйста, Миннер, только не надо торговаться! Мы не видели еще и десятой части всего, что здесь есть.

— Это не последний вечер.

— Опять двадцать пять! Миннер, прекрати! Я не хочу устраивать сцену, но я не уступлю. Не уступлю — и все.

Он церемонно поклонился; так низко прогнуться не удалось бы никому с нормальным человеческим скелетом.

— К вашим услугам, миледи.

Столько яда в его словах Лоне еще не приходилось слышать. Яд она предпочла проигнорировать, и они отправились дальше по аллее. Это была их самая серьезная ссора за все время. Раньше, когда возникали трения, все ограничивалось недолгим отчуждением, резкими, саркастическими выпадами. Но ни разу еще они не оказывались вот так нос к носу, ни разу еще не возникало такого желания в голос залаять и вцепиться друг другу в глотку. Вокруг даже успели собраться зеваки, а Панч и Джуди[34] знай себе бранились на потеху честной публики. В чем дело? Почему последнее время они с Беррисом только и делают, что препираются? Почему иногда кажется, что он ненавидит ее? Почему в эти моменты к ней приходит ощущение, что возненавидеть его было бы легче легкого?

Они же должны поддерживать друг друга! Так, по крайней мере, они в самом начале договаривались; два страдания соприкоснулись, и потек ток взаимного сочувствия. Куда все подевалось? Откуда столько горечи? Взаимные обвинения, упреки, постоянное напряжение…

Прямо перед ними три желтых светящихся колеса принялись выделывать хитроумные па огненного танца. Истерически замигали огоньки. На верхушке высокой колонны появилась голая девушка, струящая потоки живого света. Муэдзин, сзывающий правоверных в дом похоти. Формы тела были гипертрофированно подчеркнуты: грудь выдавалась скальными уступами, а ягодицы гигантскими полушариями. Такими не рождаются. Наверняка не обошлось без всемогущей хирургии.

Нашего полку прибыло, подумала Лона. Разве что новобранец, похоже, не считает себя жертвой и не слишком возражает. Выставляет себя напоказ и получает за это деньги. В четыре утра!

Беррис не сводил глаз с девушки на столбе.

— Это же просто мясо, — сказала Лона. — Что тебя так заворожило?

— Это Элиза!

— Миннер, тебе показалось. Ее тут не может быть. Тем более наверху, на столбе.

— Говорю тебе, это Элиза. Мне лучше знать. А ты ее едва видела. С телом что-то не так, оно раздуто, перегружено… Но это Элиза!

— Ну и отправляйся к своей Элизе!

Он замер ледяной статуей.

— Разве я говорил, что…

— Не говорил, но подумал.

— Ты что, ревнуешь меня к какой-то голой девице на вершине колонны?

— Ты любил ее до того, как мы встретились.

— Я никогда не любил ее! — выкрикнул он. Казалось, лживые слова материализовались в воздухе и вспыхнули ярким пламенем.

Из тысячи громкоговорителей зазвучала ода девушке, парку, посетителям. Все звуки слились в единый бесформенный рев. Беррис, будто в трансе, направился к колонне. Лона последовала за ним. А девушка на колонне пустилась в пляс, высоко подбрасывая ноги, выделывая немыслимые антраша. Голое тело ярко блестело. Раздутая плоть бешено колыхалась. Живое воплощение похоти.

— Это не Элиза, — внезапно произнес Беррис, и наваждение рассеялось.

Лицо его потемнело, он отвернулся и замер. Господа развлекающиеся толпой устремились к колонне, на миг ставшей центром парка. Беррис и Лона стояли неподвижно, как валуны посреди бурлящей реки. Спинами к танцовщице. Вдруг Беррис дернулся, как от удара, сложил на груди руки и рухнул на ближайшую скамейку, уронив голову на грудь.

Это уже не снобизм; даже не скука. Ему действительно плохо, поняла Лона.

— Я так устал, — вырвался у него хрип. — Вся сила… ушла… высосали… Лона, мне кажется, я тысячелетний старик.

Она протянула к нему руку и закашлялась. Внезапно из глаз ее ручьями хлынули слезы. Нашарив рукой спинку, она опустилась на скамейку рядом с ним и с трудом перевела дыхание.

— Со мной то же самое. Полное измождение.

— Что случилось?

— Может, мы вдохнули какой-то дряни в капсуле? Или съели что-нибудь не то?

— Нет. Посмотри на мои руки.

Ладони его тряслись, как в лихорадке. Коротенькие щупальца безвольно повисли. Кожа посерела.

Она выглядела не лучше — словно ее заставили пробежать сто миль. Или родить, одного за другим, сто детей.

На этот раз, когда он предложил вернуться в гостиницу, Лона не стала возражать.

Она сбежала от него на Титане. Уже несколько дней у Берриса было ощущение, что момент этот близится; и когда момент настал, сил удивляться у Берриса уже не оставалось. Скорее, он даже почувствовал облегчение.

Напряжение росло с Южного полюса. Почему? Единственный ответ, который приходил в голову Беррису: они слишком разные. Какая бы ни была причина, а с некоторого момента они были готовы вцепиться друг другу в глотку: вначале подспудно, потом открыто и под конец в самом буквальном смысле.

В Луна-Тиволи они провели шесть дней. Все дни распорядок был на редкость однообразен: поздний подъем, обильный завтрак, какие-нибудь экскурсии, а потом — в парк. Парк был огромен и неистощим на сюрпризы, но уже на третий день Беррис обнаружил, что они с завидным упорством ходят по замкнутому кругу, а на пятый день Берриса тошнило от одного вида Тиволи. Он старался держать себя в руках, видя, в каком восторге Лона. Но каждый раз терпение его все-таки лопалось, и вечер заканчивался ссорой. Каждая следующая ссора оказывалась гораздо сильнее предыдущей. Иногда все заканчивалось взрывом дикой животной страсти, иногда — бессонной ночью и мрачными раздумьями.

И каждый раз во время ссоры или сразу после нее приходило ощущение жуткого, вселенского упадка сил. Никогда раньше с Беррисом не случалось ничего похожего. Вдвойне странно, что одновременно точно такие же приступы происходили у Лоны. Ни Аудаду, ни Николаиди, изредка мелькавшим в толпе, они не говорили об этом ни слова.

Беррис понимал, что с каждой новой ядовитой репликой трещина между ними все больше ширится. В редкие моменты просветления он искренне сожалел об этом; Лона была девушкой доброй и чуткой, и он ценил ее тепло. Но когда накатывал гнев, все лучшие соображения тут же забывались; тогда она казалась ему пустышкой, бесполезным грузом, лишним бременем, глупым, неразумным, ненавистным ребенком. И все это он ей высказывал: поначалу пряча смысл за обтекаемыми метафорами, позже швыряя в лицо откровенные оскорбления.

Разрыв был неизбежен. Ежевечерняя плановая битва заканчивалась полным взаимным измождением, и восстанавливать силы становилось все тяжелее и тяжелее. Мгновения любви случались реже и реже — горечь примешивалась чаще и чаще.

Как-то раз, в одно прекрасное утро одного прекрасного дня (шестого проведенного ими в Луна-Тиволи), Лона произнесла:

— Давай все бросим и улетим на Титан.

— По плану мы должны быть на Луне еще пять дней.

— Тебе этого очень хочется?

— Ну, честно говоря… нет.

Он боялся, его признание вызовет новый поток сердитых слов, выслушивать которые в такую рань ему совершенно не хотелось. Но утром шестого дня была очередь Лоны идти на жертвы.

— Мне кажется, с меня хватит, — произнесла она. — С тебя-то уж точно хватит, ты этого давно не скрываешь, зачем тогда лишние мучения? Может быть, на Титане будет гораздо интересней.

— Может быть.

— И мы… здесь мы вели себя совершенно по-свински. Изменение обстановки должно помочь.

Разумеется, должно! Купить билет на Луну мог позволить себе любой варвар с толстым бумажником, и Тиволи кишел грубиянами, хулиганами, всякой пьянью. В этом отношении политика Чока была предельно либеральной, и круг потенциальной клиентуры Луна-Тиволи давно вышел за рамки класса белых воротничков. Но Титан — это было развлечение для избранных; для тех, кто мог, не моргнув глазом, выложить только за билет две годовых зарплаты рабочего. А такие люди, как правило, обладают врожденным тактом; им и в голову не придет обращать внимание не уродство Берриса. Те, кто проводил в Антарктике медовый месяц, предпочитали попросту игнорировать любой потенциальный источник неприятных эмоций; для них Беррис был все равно что человек-невидимка. Завсегдатаи Луна-Тиволи смеялись ему в лицо и открыто потешались над ним. На Титане же впитанные с молоком матери правила хорошего тона должны будут проявиться в холодном безразличии. На странного типа можно спокойно смотреть, мило улыбаться ему, вести светскую беседу; но ни в коем случае нельзя дать понять — ни словом, ни жестом, — что вы заметили какие-то отклонения от канона. Из трех разновидностей жестокости Беррис предпочитал последнюю.

— С нас достаточно, — объявил он Аудаду, выследив того в свете фейерверка и приперев к шаткому заборчику. — Отправляйте нас на Титан.

— Но как же…

— Знаю-знаю, еще пять дней. Так вот, с нас хватит. Приступаем к следующему пункту программы.

— Сделаю что смогу, — пообещал Аудад.

Нередко ссоры с Лоной происходили на глазах Аудада. При этом Беррис чувствовал себя крайне неловко, а когда задумывался почему, то неловкость перерастала в очередной приступ самоуничижения. По отношению к нему с Лоной Аудад и Николаиди были все равно что купидончики, и почему-то Беррису казалось, что он постоянно обязан играть роль пылкого влюбленного. Каждой своей резкой репликой он как бы подводит Аудада. Что за бред! Какое мне дело, подвожу я Аудада или нет, думал Беррис. Аудад пока ни разу ни на что не жаловался. Не предлагал выступить посредником-примирителем. Вообще не говорил ни слова.

Как Беррис и ожидал, с билетами на Титан ни малейших затруднений не возникло. Аудад предусмотрительно связался с курортом и известил администрацию, что они прибывают с опережением графика. И они отправились на Титан.

По сравнению со взлетом с Земли, старт с Луны значительно обеднен спецэффектами. При силе тяжести в шесть раз меньше земной, достаточно легкого толчка, чтобы оказаться в космосе… А космопорт, как и положено, кипел суматошной жизнью; ежедневно отправлялись рейсы на Марс, Титан, Ганимед и Землю, раз в три дня — к внешним планетам, раз в неделю — на Меркурий. Но ни одного межзвездного рейса. Так уж повелось (и даже было законодательно закреплено), что межзвездные корабли стартуют с Земли, разгоняются через всю Солнечную систему под неусыпным наблюдением десятков контрольных станций и уже где-то за орбитой Плутона совершают прыжок. Что до рейсов на Титан, то большинство их производится с промежуточной посадкой на Ганимеде, в огромном горнодобывающем центре, и в первоначально разработанной для Берриса и Лоны программе такой пункт был. Но рейс на пять дней раньше отправлялся прямо на Титан. Жалко, что Лона не увидит Ганимед… впрочем, сама виновата. Кто, собственно, предложил пораньше свернуть лунную программу? Ну да ладно; может, удастся попасть на Ганимед на обратном пути.

Корабль легко отделился от Луны и скользнул в черноту; Лона была неестественно оживлена и болтлива. Она хотела знать о Титане абсолютно все — точно так же, как раньше она хотела знать все о южном полюсе, о смене времен года, о кактусах и куче других вещей. Но если раньше это было не более чем наивное любопытство, то теперь — попытка восстановить отношения; хоть какие-то.

Из этого, прекрасно понимал Беррис, ничего не выйдет.

— Титан — самый большой спутник во всей системе, — говорил он. — Больше даже Меркурия, а Меркурий — не спутник, а планета.

— Но Меркурий вращается вокруг Солнца, а Титан — вокруг Сатурна.

— Правильно. Титан гораздо больше, чем Луна. Радиус его орбиты примерно семьсот пятьдесят тысяч миль. Кстати, с него потрясающий вид на кольца Сатурна. Там даже есть атмосфера — малоприятная, впрочем: аммиак, метан. Мир вечного льда. Говорят, там очень живописно. Не знаю, не видел.

— Как так?

— Когда был помоложе, просто не было денег. А потом замотался по другим уголкам Вселенной.

Корабль скользил через солнечную систему; ненадолго он даже поднялся под плоскостью эклиптики, чтобы миновать пояс астероидов. У Лоны перехватывало дыхание от восторга. Мимо проплыл красно-коричневый шарик Юпитера; потом в иллюминаторе появился Сатурн.

Тут-то они и прибыли на Титан.

Разумеется, снова купол. Невыразительная посадочная площадка на невыразительном плато. Мир льда, но совершенно иной, чем смертоносная Антарктика. На Титане каждый дюйм казался невероятно чужим и странным, тогда как в Антарктиде за день-другой все становилось удручающе знакомым. Нет, дело не только в холоде, ветре и белизне.

Во-первых, Сатурн. Опоясанная кольцами планета низко висела в небе; огромная, гораздо крупнее, чем кажется Земля с Луны. Атмосфера из аммиака и метана была достаточно плотной как раз для того, чтобы небо приобрело синеватый оттенок; на таком фоне очень эффектно смотрелся отливающий золотом Сатурн, с широкими темными полосами в атмосфере и змеевидным шлейфом крошечных частичек.

— Кольцо такое тонкое, — пожаловалась Лона. — С ребра его почти не видно.

— Это только кажется, по сравнению с Сатурном. Ничего, завтра мы все как следует рассмотрим. Ты увидишь, что там не одно кольцо, а несколько. И внутренние вращаются быстрее, чем внешние.

Пока ему удавалось отделываться общими местами, все было нормально. На более личные темы он старался не переходить да и она тоже. Слишком напряжены были их нервы. Слишком близко к краю пропасти оказались они после недавних ссор.

Отель сверкал великолепием; Беррису с Лоной достался один из лучших номеров. Их окружала одна элита человечества, сплошь козырные тузы, те, кто сделал состояние на колонизации планет или межзвездных сообщениях, или энергетике. Казалось, все здесь друг друга знают. Женщины были общительны, стройны и моложавы вне зависимости от возраста. Мужчины зачастую были достаточно массивного сложения, но все как один лучились жизнерадостностью и энергией. Никто не позволял себе грубостей. Никто не пялился. И, при всей холодной отстраненности здешних завсегдатаев, они были довольно дружелюбны.

В первый же вечер на обеде за столик к ним подсел один из самых состоятельных людей Марса, король тяжелой промышленности. Ему было уже хорошо за семьдесят; темные глаза живо выглядывали из узких щелочек на загорелом морщинистом лице. Жене его было не больше тридцати. Разговор за обедом шел, в основном, о перспективах коммерческой эксплуатации планет ближайших звездных систем.

— Она положила на тебя глаз! — заявила Лона после обеда.

— Мне она об этом почему-то не сообщила.

— Это было очевидно. Готова поспорить, она касалась твоей ноги под столом.

Надвигается ссора, подумал Беррис и поспешно повел Лону к ближайшей смотровой площадке.

— Вот что я тебе скажу, — произнес он. — Если она соблазнит меня, разрешаю тебе соблазнить ее мужа.

— Очень смешно.

— А что тут такого? У него куча денег.

— Мы тут меньше чем полдня, а меня уже тошнит.

— Лона, прекрати. У тебя просто разыгралось воображение. От одной мысли о том, что она даже случайно прикоснулась ко мне, ее целый месяц будут мучить кошмары. Уж я-то знаю. Смотри, что там творится!

Снаружи бушевала буря. На купол порывами обрушивался ураганный ветер. Огромный Сатурн отбрасывал на снег сверкающую полоску золотистого света, которая бежала по всей равнине от горизонта и, в конце концов, терялась в ослепительном блеске огней у входа в купол. Звезды походили на бриллиантовые булавочные головки на темном бархате неба, почти такие же яркие, как при взгляде из открытого космоса.

Начинался снегопад.

Несколько минут они стояли и смотрели, как ветер кружит белые снежные завихрения. Потом в стороне послышалась музыка, и они двинулись на звук. Казалось, весь отель стекается в ту же сторону.

— Хочешь потанцевать? — спросила Лона.

За очередным поворотом наконец объявился оркестр в вечерних костюмах. Музыка звучала громче. Струнные, духовые и немного ударных, с легкой примесью диковинных инопланетных инструментов, очень популярных в последнее время в составе биг-бэндов. Элегантные пары грациозно кружились по сверкающему паркету.

Беррис одеревенело обнял Лону за талию, и они присоединились к танцующим.

И в лучшие-то времена ему не часто доводилось танцевать, а после возвращения с Манипула — понятное дело — вообще ни разу. Приди ему в голову месяц-другой назад мысль о том, что ему предстоит танцевать, да еще и в таком месте, он счел бы это полнейшей дичью. Странно, но факт: его новое тело обладало превосходным чувством ритма. Его новые кости двигались на удивление слаженно. Поворот, поворот, поворот…

Лона не сводила глаз с его лица. Она не улыбалась. Словно бы чего-то боялась.

Танцевальный зал был накрыт большим прозрачным куполом. Архитектурная школа Дункана Пока: звезды, как на ладони, а вокруг тепло и сухо. Порывы ураганного ветра залпами швыряли снежинки на прозрачную покатую крышу и тут же сдували прочь. Зажатая в руке Берриса ладонь Доны казалась холодной, как ледышка. Темп музыки ускорялся. Терморегуляторы, заменившие Беррису потовые железы, едва справлялись с работой. Выдержит ли он такой головокружительный ритм? Не споткнется ли?

Музыка стихла.

К ним подошла пара, с которой они познакомились на обеде. Женщина улыбнулась. Лона бешено сверкнула глазами.

— Позвольте пригласить вас на следующий танец, — ничуть не смущаясь, как то свойственно очень-очень богатым, обратилась женщина к Беррису.

Честное слово, мелькнуло у него в голове, я пытался избежать этого. Теперь никакой возможности тактично отказаться уже не оставалось, и это только подольет масла на тлеющие в душе Доны угли ревности. Высокий, пронзительный звук гобоя известил о том, что начинается следующий танец. Лона, замерев ледяным изваянием, осталась стоять в компании промышленного барона.

Женщина была совершенно сверхъестественной партнершей. Казалось, она невесомо порхает над блестящим паркетом, подтягивая за собой Берриса, и волны музыки стремительно несут их по кругу. На такой скорости даже глаза Берриса были бессильны различить детали, и, окидывая взглядом стены, он никак не мог найти Лону. В ушах оглушительно грохотала музыка. Женщина ослепительно улыбалась.

— Вы удивительный партнер, — выдохнула она. — Такая сила…. Такое чувство ритма…

— До Манипула я почти не умел танцевать.

— Что такое Манипул?

— Планета, где меня… где они…

Она не притворялась, она действительно ничего не знала. А он-то думал, его история знакома всем и каждому! Может быть, эти богатеи просто не обращали внимания на последние телесенсации. Или вообще не смотрели новостей, не следили за невзгодами Берриса. Похоже, она приняла его облик за нечто само собой разумеющееся; ей в голову даже не пришло задаться вопросам, как он стал таким. Тактичность, доведенная до абсурда. Похоже, Беррис интересовал ее гораздо меньше, чем ему поначалу казалось.

— …впрочем, это не важно, — договорил он.

Они сделали еще один круг по залу, и наконец Беррис заметил Лону; та направлялась к выходу. Промышленник подпирал стену в гордом одиночестве; на лице его читалось искреннее недоумение. Беррис на середине оборвал очередное сложное па. Партнерша удивленно подняла на него глаза.

— Прошу прощения. Наверно, ей стало нехорошо.

В каком-то смысле, так оно и было. Беррис нашел Лону в номере, она неподвижно лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Он погладил ее по голой спине в вырезе платья; она передернула плечами и откатилась в сторону. У него так и не нашлось, что сказать. Этой ночью они спали в противоположных концах огромной кровати, а когда ему снова приснился Манипул, Беррис сумел подавить вопль ужаса и долго сидел, сжав руками плечи, пока дрожь не утихла.

Наутро оба предпочли обойти вчерашний вечер молчанием.

После завтрака они отправились обозревать окрестности на многоместных, комфортабельно оборудованных мотонартах. Комплекс «отель — космопорт» находился в самом центре небольшого плато, со всех сторон огражденного высоченными горными цепями. Здесь, как и на Луне, на каждом шагу встречались исполины, по сравнению с которым Эверест мог показаться жалким холмиком. Что за нелепость, казалось бы — гигантские горные хребты в таком сравнительно крошечном мире; тем не менее, факт. Милях в ста к западу от отеля находился Ледник Маринелли — широкая ледяная река, неторопливо раскручивающая свои витки на сотни миль из самого сердца местных Гималаев. А заканчивался ледник просто умопомрачительно — знаменитым на всю галактику Ледяным Водопадом, не осмотреть который прибывшему на Титан считалось тяжелейшим преступлением; так что Беррис и Лона отправились смотреть Ледяной Водопад.

По пути им попадалось немало других видов; может, и не столь знаменитых, но гораздо глубже трогавших Берриса. Например, бурлящие облака метана и хохолки замерзшего аммиака, резным узором обрамляющие далекие горы и делающие их похожими на рисунок из свитка Суна. Или темное озеро жидкого метана в получасе езды от купола. В его восковидных глубинах обитали крошечные титанянские твари-долгожители, напоминающие моллюсков или членистоногих. Метан заменял им и воздух, и воду. Всюду в Солнечной системе, кроме Земли, жизнь являлась величайшей редкостью, и Беррис завороженно наблюдал эти диковинные создания в их родной стихии. Берега озера заросли тем, что служило этим существам пищей — толстыми мясистыми волокнами мертвенно-бледного оттенка, которые превосходно чувствовали себя в этом адском климате.

Мотонарты плавно скользили к Ледяному Водопаду.

А вот и он: бело-голубой, мерцающий в свете Сатурна, зависший над бесконечной пустотой. Прибывшие лицезреть чудо природы стали издавать положенные ахи и охи. Выйти из мотонарт никто не рискнул: снаружи бушевали ураганные ветры, а легкий экскурсионный скафандр, пускай исправно снабжающий дыхательной смесью, вряд ли сумел бы долго продержаться против разъедающего действия атмосферных газов.

Они описали вокруг водопада широкую дугу, с трех сторон насладившись зрелищем искрящейся ледяной арки. Потом их чичероне объявил в микрофон неприятное известие.

— Приближается буря. Едем обратно.

Буря налетела до того, как они вернулись под прикрытие купола. Сначала пошел дождь — грязноватый поток жидкого аммиака, громко барабанившего по крыше, а потом ураганный ветер принес неистово мельтешащие кристаллы аммиачного снега. Ход мото-нарт замедлился. Неожиданно налетевшего шквала такой силы Беррис не видел еще ни разу в жизни. Ветер вздымал в воздух тучи снега, лепил из них еловые леса и готические соборы и тут же разметал в клочья. Мотонарты искусно лавировали в ежесекундно меняющемся лабиринте снежных дюн и баррикад. Большинство экскурсантов сохраняли невозмутимость. Какая великолепная буря! то и дело восклицал кто-нибудь. Беррис, который прекрасно понимал, как близки они к тому, чтобы оказаться погребенными заживо, мрачно молчал. Может, смерть и принесет наконец покой, но быть замурованным в снежной гробнице — бр-р! — благодарю покорно. Ему казалось, он уже слышит, как с визгом захлебываются моторы, и в салон, шипя, начинают просачиваться выхлопные газы. Какое живое воображение! Он постарался расслабиться и насладиться великолепием бури.

Как бы то ни было, а наверное, все испытали величайшее облегчение, когда перед ними распахнулись гостеприимные ворота ангара.

Сразу после возращения Беррис и Лона снова поссорились. По сравнению с предыдущими ссорами, эта вспыхнула совершенно беспричинно. Но уже через несколько секунд взаимное озлобление достигло апогея.

— Миннер, за всю поездку ты ни разу не взглянул на меня!

— Я смотрел на пейзаж. Разве не за этим мы сюда прилетели?

— Ты мог хотя бы взять меня за руку. Или улыбнуться.

— Я…

— Неужели со мной так скучно?

Ему надоело все время отступать.

— Если хочешь знать, то да! Ты просто маленькая дурочка, которая ничего не знает, не умеет ничему учиться и ничего не способна оценить. Ничего! Ни деликатесов, ни нарядов, ни секса, ни пейзажа…

— А ты кто такой? Кошмарный урод!

— От урода слышу.

— Я — урод? — пронзительно взвизгнула она. — По крайней мере, я человек. А ты кто такой?

Тут-то он и набросился на нее.

Гладкие длинные пальцы сомкнулись у нее на горле. Она замолотила кулачками по его плечам, по лицу, пробороздила длинными ногтями полосы по щекам. На блестящей коже не появилось ни царапины, и это привело Лону в настоящее бешенство. Беррис крепко держал ее за шею и тряс что есть силы, ее распущенные волосы болтались из стороны в сторону, а Лона не прекращала осыпать его ударами. По его артериям струилась уже не кровь, а концентрированный сжиженный адреналин.

Как просто было бы убить ее, подумал он.

Той доли секунды, в течение которой в мозгу у него мелькнула внятная мысль, Беррису хватило, чтобы успокоиться. Он отпустил Лону. Он уставился на свои руки, а девушка — на него. На шее у нее пламенело несколько пятен — точно таких же, какие выступили у него на щеках. Ловя ртом воздух, она отступила на шаг. Она не могла вымолвить ни слова. Медленно подняв руку, она уставила на Берриса дрожащий указательный палец.

Кошмарное изнеможение обрушилось на него, как удар молота.

Вся сила из тела ушла, схлынула стремительным потоком. Суставы-шарниры провернулись на холостом ходу, и Беррис растаял, стек на пол, не в состоянии даже упереться ладонями в ковер. Ни разу в жизни еще он не ощущал такой слабости; даже когда приходил в себя на Манипуле после операции.

Это и называется истечь кровью до последней капли, сказал он себе. Неплохо поработали, пиявки! О Боже, удастся ли мне когда-нибудь снова подняться на ноги?

— Помогите! — беззвучно выкрикнул он. — Лона, где ты?

Когда он нашел в себе силы поднять голову, то обнаружил, что Лона исчезла. Он понятия не имел, сколько времени так провалялся. Дюйм за дюймом, он оторвал от пола свое бесконечное тело и присел на край кровати. Может, это кара за то, что он поднял на нее руку? После каждой их ссоры его одолевала аналогичная хвороба.

— Лона?

Он выбрался в холл, стараясь не отходить далеко от стенки. Может быть, грациозно проплывшим мимо холеным женщинам он показался пьяным на автопилоте. Они улыбнулись ему. Он попытался улыбнуться в ответ.

Лону он так и не нашел.

Каким-то образом несколько часов спустя он умудрился наткнуться на Аудада. Похоже, коротышка предчувствовал недоброе.

— Вы ее не видели? — хрипло выдохнул Беррис.

— Она уже на полпути к Ганимеду. Убыла послеобеденным рейсом.

— Убыла?

— С ней полетел Ник, — сказал Аудад. — Они возвращаются на Землю. А вы что, устроили ей хорошенькую взбучку?

— И вы отпустили ее? — пробормотал Беррис. — Вы позволили ей вот так взять и улететь? А что скажет Чок?

— Чок дал добро. А вы как думали? Первым делом я связался с ним! Он сказал: да, конечно, если девочка хочет вернуться домой, пусть себе возвращается первым же рейсом. Так оно и вышло. Э, Беррис, да вы побледнели! А я-то думал, ваша кожа не умеет бледнеть.

— Когда следующий рейс?

— Завтра вечером. Но не собираетесь же вы гоняться за ней по всей системе!

— А что мне еще остается?

— Мой вам совет, — ухмыльнулся Аудад, — оставьте ее в покое. Здесь полным-полно женщин, которые только рады будут занять ее место. Сам удивляюсь, откуда их столько. Некоторые как-то прознали, что я с вами, и осаждают меня, просят замолвить за них словечко. Беррис, все дело в вашем лице. Оно их просто привораживает.

Беррис отвернулся.

— Вам надо расслабиться, — произнес Аудад. — Послушайте, пойдемте чего-нибудь выпьем!

— Я устал, — произнес Беррис в сторону. — Я хочу отдохнуть…

— Может, чуть позже мне послать к вам кого-нибудь из женщин?

— Это вы называете отдыхом?

— Вообще-то, да. — Аудад вежливо усмехнулся. — Я не против какое-то время поисполнять ваши обязанности, но, сами понимаете, им нужны вы.

— Я могу как-нибудь связаться с Ганимедом? Поговорить с ней, пока корабль перезаправляют?

Аудад обежал его кругом и, пританцовывая, снова замаячил перед ним.

— Послушайте, Беррис, она улетела, исчезла. Считайте, что ее больше нет. Забудьте о ней, для вашей же пользы советую. Что она могла предложить вам, кроме своих проблем? Кожа да кости! И не надо убеждать меня, что все наладится. Я же видел. Я был рядом. Я знаю. Вы только и делали, что грызлись друг с другом. Зачем она вам? Вот что я скажу…

— У вас есть при себе какие-нибудь релаксанты?

— Они же на вас не действуют!

Беррис молча протянул руку. Аудад пожал плечами и выложил на ладонь яркий тюбик. Беррис прижал раструб к коже и надавил на кнопку. От иллюзорной пародии на безмятежность в данной ситуации могло оказаться едва ли не больше прока, чем от оригинала. Он поблагодарил Аудада и, сосредоточенно держась середины коридора, направился к себе в номер.

По пути ему встретилась женщинами с волосами, как розовая пряжа из стекловолокна, и глазами, как аметисты. Наряд ее был целомудренно вызывающ. Мелодичный голос защекотал его барабанные перепонки. Задрожав мелкой дрожью, Беррис быстро миновал ее и влетел к себе в номер.

— Такая романтическая история, — вздохнул Том Николаиди, — и такой грустный конец.

— Ничего романтического, — бесцветным голосом произнесла Лона. — Я только рада была сбежать, и поскорее.

— Потому что он попытался задушить вас?

— К этому шло уже давно. Чтобы почувствовать боль, совершенно не обязательно ждать, пока тебе вцепятся в глотку.

Николаиди долгим пристальным взглядом посмотрел ей в глаза и наконец понимающе кивнул.

— Ваша правда. Жалко, конечно… Но мы все понимали, что долго это продолжаться не может.

— И Чок тоже?

— Чок в первую очередь. Он, собственно, и предсказал разрыв. Вы, наверное, и не представляете, сколько сочувственных писем мы уже получили на ваше имя. Такое впечатление, что вся вселенная выражает вам свое сочувствие.

По лицу Лоны скользнула мгновенная, ничего не выражающая улыбка. Девушка поднялась с кресла и принялась мерить длинную комнату резкими, как удары молотка, шагами. Медные подковки на каблуках громко звякали по паркету.

— Скоро приедет Чок? — наконец поинтересовалась она.

— Скоро. Он очень, очень занят. Но как только он приедет, вас отведут к нему.

— Ник, он действительно устроит так, чтобы мне отдали детей?

— Будем надеяться.

В следующее мгновение она оказалась лицом к лицу с Томом. Тонкие пальцы что есть силы впились ему в запястье.

— Надеяться? Надеяться? Он же обещал!

— Но вы же поссорились с Беррисом…

— Вы сами сказали, что он ожидал этого! Романтическая история с запланированно грустным концом. Теперь все кончилось, я сдержала свое слово, и пусть он держит свое!

У нее свело судорогой голеностоп. Эти маскарадные туфли! Но в них она казалась выше, старше. А сейчас это было очень важно: выглядеть так, как она себя чувствовала. А за пять недель круиза с Беррисом она состарилась на пять лет. Постоянное напряжение… пререкания…

И жуткое, смертельное опустошение после каждой ссоры.

Она загонит толстяка в угол. И пусть он только попробует финтить! Она ему устроит веселую жизнь! Какой бы он ни был могущественный, с ней этот номер не пройдет! Она честно изображала сиделку при этой жертве дальнего космоса, она заслужила, чтобы ей отдали хотя бы двух детей. Она…

Это неправильно, мысленно одернула она себя. Нельзя смеяться над ним. Ему просто не повезло, он сам не напрашивался на неприятности. А вот я напросилась.

— Лона, — внезапно нарушил тишину Николаиди, — какие у вас планы?

— Заполучить детей, в первую очередь. А потом исчезнуть, навсегда скрыться из вида. Хватит с меня известности.

— И куда вы направитесь? Останетесь на Земле?

— Скорее всего, да. Может быть, напишу книгу. — Она улыбнулась. — Нет, это, наверное, не годится. Снова известность. А я хочу жить спокойно. Почему бы, например, не Патагония? — Она выстрелила в Николаиди пристальным взглядом из-под бровей. — Не знаете случайно, где он сейчас?

— Чок?

— Миннер.

— Насколько я знаю, по-прежнему на Титане. С ним Аудад.

— Значит, уже три недели… Что ж, надеюсь, они приятно проводят время, — ее губы скривились.

— Аудад-то наверняка, — усмехнулся Николаиди. — Главное, чтобы вокруг было побольше женщин, и он где угодно приятно проведет время. А вот Беррис… черт его знает. Все, что мне известно, — они пока не собирались возвращаться… Все еще интересуетесь им?

— Нет!

— Хорошо, хорошо. — Николаиди зажал уши ладонями. — Верю. Просто…

Дверь-диафрагма в дальнем конце комнаты со щелчком распахнулась. В проеме появился отталкивающего вида коротышка с широким тонкогубым ртом. Д’Амор, подумала Лона, один из подручных Чока.

— Чок уже приехал? — кинулась она к д’Амору. — Я должна срочно увидеть его!

Уродливые губы д’Амора растянулись в невероятно широкой улыбке.

— Миледи, вы уже начинаете самоутверждаться! Робость вся в прошлом? Нет, Чок еще не приехал, я сам жду его. — Тут Лона заметила, что д’Амор появился не один. Его сопровождал незнакомец средних лет, державшийся подчеркнуто расслабленно; глаза его не выражали абсолютно ничего, с бледного лица не сходила идиотская улыбка. — Лона, — познакомьтесь, — произнес д’Амор, — это Давид Меланжио. Он знает парочку забавных трюков. Скажите ему год и дату, когда вы родились — он скажет вам, какой это был день.

Лона назвала год и дату.

— Среда, — тут же ответил Меланжио.

— Как он это делает?

— Такой у него дар. А теперь назовите цепочку чисел, как можно быстрее, но отчетливо.

Лона произнесла дюжину цифр. Меланжио повторил.

— Правильно? — ослепительно улыбнувшись, поинтересовался д’Амор.

— Не уверена… — протянула она. — Я сама их уже забыла. — Она вплотную подошла к ученому имбецилу; тот равнодушно смотрел сквозь нее. Заглянув ему в глаза, Лона поняла, что перед ней очередной урод; ходячий забавный трюк, без души. По спине у нее побежали мурашки. Неужели эти мастера-затейники снова планируют заняться сводничеством?

— Зачем ты его привел? — спросил Николаиди. — Чок давно забыл о нем.

— Чоку пришло в голову, — ответил д’Амор, — что мисс Келвин было бы интересно побеседовать с этим… уникумом. Он сказал мне привезти мистера Меланжио.

— О чем я должна с ним беседовать? — спросила Лона.

— Откуда я знаю? — улыбнулся д’Амор.

— У него что-то не в порядке с головой, да? — прошептала Лона узкогубому на ухо, отведя его в сторону.

— Скажем так, шариков у него явно не хватает.

— Что, значит, Чок придумал для меня новый проект? Теперь я должна буду ублажать этого идиота?

Это было все равно, что разговаривать со стенкой.

— Зайдите с ним в кабинет, — только и сказал д’Амор, — присядьте, побеседуйте. Не исключено, что Чок появится только через час.

К длинной комнате примыкал отгороженный закуток, с парящей в воздухе стеклянной столешницей и мягкими креслами. Лона и Меланжио переступили порог, дверь за ними затворилась. Замок щелкнул с безнадежностью тюремного засова.

Молчание. Игра в гляделки.

— Спросите у меня какую-нибудь дату, — произнес он. — Какую угодно.

Он ритмично покачивался в кресле, вперед-назад, вперед-назад. С лица его ни на мгновение не сходила улыбка. По развитию ему, наверно, лет семь, решила Лона.

— Спросите у меня, когда умер Джордж Вашингтон. Или кто-нибудь другой. Любая знаменитость. Спросите.

— Абрахам Линкольн, — со вздохом произнесла Лона.

— Пятнадцатое апреля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Знаете, сколько ему было бы сейчас? — Он назвал ей возраст, с точностью до дня. Цифра звучала достаточно здраво. Меланжио весь лучился гордостью.

— Как это у вас получается?

— Не знаю. Получается, и все. Всегда получалось. Календарь и погода. — Он хихикнул. — Вы мне завидует?

— Не слишком.

— А некоторые завидуют. Они хотели бы научиться так же. Мистер Чок сказал, что хотел бы научиться так же. Знаете, а еще он хочет, чтобы вы вышли за меня замуж.

Лона вздрогнула.

— Что, прямо так он и сказал? — поинтересовалась она, стараясь, чтобы это не прозвучало обидно для Меланжио.

— Нет. Ну, не словами. Но я знаю, он хочет, чтобы вы были со мной. Как бы были с тем человеком, у которого такое смешное лицо. Чоку это очень нравилось. Особенно когда вы ссорились. Один раз я был тогда с мистером Чоком, и он весь покраснел и выгнал меня из комнаты, а потом позвал обратно. Наверно, это было, когда вы подрались.

Лона лихорадочно пыталась понять, о чем речь.

— Давид, ты умеешь читать мысли?

— Нет.

— А Чок?

— Нет. Это не чтение. Дело не в словах, а в ощущениях. Чок читает ощущения. Я точно знаю. И ему нравится, когда ощущают несчастье. Он хочет, чтобы мы вместе были несчастны, потому что тогда он будет счастлив.

— Давид, — изумленно наклонилась к нему Лона, — тебе нравятся женщины?

— Мне нравится мама. Иногда мне нравится сестра. Хотя они часто обижали меня, когда я был маленький.

— Ты когда-нибудь хотел жениться?

— Нет! Женитьба — это для взрослых.

— А тебе сколько лет?

— Сорок лет, восемь месяцев, три недели, два дня и не знаю, сколько часов. Мне не хотят говорить, во сколько я родился.

— Бедный…

— Тебе жалко меня, потому что мне не хотят сказать, во сколько я родился?

— Мне просто тебя жалко, — сказала она. — Точка. Но я ничем не могу помочь тебе, Давид. Я устала всем помогать. Пора уже, чтобы кто-нибудь наконец помог мне.

— Давай я тебе помогу.

— Спасибо, Давид. Ты настоящий помощник. — Что-то подтолкнуло ее взять Меланжио за руку. Какая гладкая прохладная кожа. Но не такая гладкая, как у Берриса, не такая прохладная. Меланжио задрожал, но позволил ей сжимать его ладонь. Через несколько секунд она выпустила его расслабленные пальцы, подошла к двери и стала водить ладонью вдоль стыка створок. В конце концов, створки разъехались; Николаиди и д’Амор о чем-то переговаривались вполголоса.

— Чок хочет видеть вас, — туг же объявил д’Амор. — Ну как вам наш Давид?

— Очарователен. Где Чок?

Чок ждал в своем тронном зале, под самым потолком. Лона вскарабкалась по хрустальным скобам. Приближаясь к толстяку, она чувствовала, как к ней возвращается ее прежняя робость. Ладить с людьми за последнее время она выучилась, но поладить с Чоком ей может оказаться не под силу.

Тот покачивался в своем гигантском кресле. Пухлое лицо его прорезала глубокая складка; наверное, это была улыбка.

— Очень рад снова увидеться. Как вам путешествие?

— Спасибо, очень интересно. Теперь о детях…

— Ну, Лона, к чему такая спешка… Вы видели Давида?

— Да.

— Бедный молодой человек. Он так нуждается в помощи… А что вы думаете об его даре?

— Мы с вами договаривались, — произнесла Лона, — я позабочусь о Беррисе, вы устраиваете так, чтобы мне отдали детей. Я не хочу говорить о Меланжио.

— Вы разругались с Беррисом раньше, чем я ожидал, — произнес Чок. — Что касается ваших детей, то я утряс еще не все формальности…

— Но вы сумеете все устроить?

— Лона, такие дела быстро не делаются. Даже у меня возникли некоторые проблемы. Может быть, пока идут переговоры, вы окажете мне небольшую услугу? Помогите Меланжио — так же, как вы помогли Беррису. Окажись тем светлым лучиком, что рассеет мрак его безрадостных дней. Я хотел бы видеть вас двоих вместе. С вашим-то материнским теплом…

— Это все обман? — неожиданно перебила она. — Вы собираетесь всю жизнь играть со мной! Хотите, чтобы я нянчила одного зомби за другим! Сначала Беррис, потом Меланжио, кто следующий? Нет-нет. Мы договаривались. Отдайте мне моих детей. Отдайте мне моих детей.

Акустические фильтры с трудом справлялись с ее визгом. Такого Чок явно не ожидал. Казалось, такой всплеск эмоций одновременно и раздражает, и радует его. Тело его начало раздуваться вширь, пока не стало весить миллион фунтов.

— Вы надули меня, — произнесла Лона уже спокойней. — Вы с самого начала никого не собирались мне отдавать.

И она бросилась на Чока, целясь длинными ногтями в жирное лицо чтобы разодрать его до сырого мяса.

В то же мгновение с потолка упал экран из тонкой золотистой сетки. Лону с размаху отбросило назад: Чок был надежно защищен.

Николаиди, д’Амор схватили ее за руки. Она стала лягаться.

— Нервный срыв, — произнес Чок. — Дайте ей успокоительного.

Что-то укололо ее в левое бедро. Она обмякла и затихла.

Титан начинал утомлять его. После отлета Лоны ледяная луна стала для него, как наркотик. Но теперь Беррис чувствовал, что сам превращается в лед. Все, что мог Аудад сказать… или сделать… или раздобыть — все создавало внутри только мертвящую пустоту и подогревало желание убраться с Титана как можно быстрее.

Рядом с ним нагишом лежала Элиза. Высоко над головой неподвижным каскадом срывался с утеса Ледяной Водопад. Беррис взял в отеле напрокат двухместные мотонарты и вдвоем с Элизой отправился к устью гигантского ледника, заниматься любовью в сиянии замерзшего аммиака, отражающего свет Сатурна.

— Миннер, тебе не нравится, что я сюда прилетела?

— Нет. — С ней он мог быть до конца откровенным.

— Все еще скучаешь по ней? Зачем она тебе?

— Я сделал ей больно. Ни за что, ни про что.

— А она тебе.

— Я не хочу говорить о ней с тобой. — Он приподнялся на сиденьи и положил ладони на пульт управления. Элиза, поерзав, уселась рядом и прижалась к нему. В этом странном свете ее кожа отблескивала сверхъестественной белизной. Неужели в мягком белом монолите может течь кровь? Элиза казалась бледной как смерть. Беррис включил зажигание, и мотонарты плавно заскользили вдоль края ледника, удаляясь от купола. Тут и там виднелись озерца жидкого метана.

— Элиза, — произнес Беррис, — ты не станешь возражать, если я откину колпак?

— Мы же умрем. — Ни нотки беспокойства в голосе.

— Ты умрешь. Насчет себя я не уверен. Откуда я знаю, а вдруг я умею дышать метаном?

— Вряд ли. — Она томно потянулась. — Куда ты едешь?

— Никуда. Просто так.

— А тут не опасно? Вдруг мы провалимся под лед?

— Значит, мы умрем. И на нас снизойдет вечный покой.

Левая передняя лыжа зацепила тоненькую корку свежего льда. Мотонарты слегка вздрогнули, Элиза тоже. Своим обостренным зрением Беррис лениво наблюдал, как дрожь мелкой рябью распространяется по всем складкам белой плоти. Элизу откуда-то извлек Аудад, как фокусник из цилиндра. С роскошностью форм у нее, спору нет, все в порядке, а вот с душой… Интересно, понимал ли бедняга Пролиссе, какая женушка ему досталась?

Она прикоснулась к Беррису. Она все время трогала его кожу; можно было подумать, эта неестественная гладкость доставляет ей особенное наслаждение.

— Я хочу тебя, — произнесла она.

— Не сейчас. Скажи, Элиза, что ты во мне нашла? Во Вселенной полно мужчин, с которыми тебе было бы хорошо в постели. Чем таким особенным я тебя привлекаю?

— Тем, что с тобой сделали на Манипуле.

— Ты любишь меня за мое уродство?

— Я люблю тебя за то, что ты не такой, как все.

— А как насчет слепых? Одноглазых? Горбатых? Безносых?

— Таких сейчас нет. Протезов хватает на всех. Все совершенны.

— Кроме меня.

— Да. Кроме тебя. — Ее ногти впились ему в кожу. — Я не могу тебя оцарапать. Я не могу заставить тебя вспотеть. Я не могу даже спокойно взглянуть на тебя — каждый раз я вздрагиваю.

— То есть, тебе нравится, что я вызываю дрожь?

— Что ты ко мне привязался?

— Элиза, ты мазохистка. Тебе необходимо унижаться. Ты находишь самого кошмарного типа во всей Солнечной системе и бросаешься к нему с распростертыми объятиями, но это не любовь, это даже не секс, а одно сплошное самоистязание. Правильно?

В глубине ее глаз появилось странное выражение.

— Тебе нравится, когда тебе делают больно, — произнес он и, широко растопырив пальцы, накрыл ладонью ее левую грудь. Надавил. Элиза дернулась. Тонкие ноздри ее задрожали, в уголках глаз появились слезинки. Но она не издала ни звука, а он все сжимал и сжимал пальцы. Ее дыхание участилось; ему казалось, он ощущает, как под пальцами грохочет ее сердце. Похоже, она могла впитать любую боль, даже не хныкнув; хоть бы он с корнем вырвал все белое полушарие — она бы и не поморщилась. Он разжал ладонь, и на белой коже Элизы осталось шесть глубоких отпечатков, еще белее. Мгновением позже они начали краснеть. Элиза походила на тигрицу, готовую вот-вот прыгнуть. А Ледяной Водопад в своей вечной недвижности все так же стремился вниз. Потечет ли он когда-нибудь рекой? Оторвется ли когда-нибудь с неба Сатурн, чтобы дуновением бешено крутящихся колец смахнуть Титан в небытие?

— Завтра я улетаю на Землю, — сказал Элизе Беррис.

Она откинулась на спину. И покорно замерла.

— Миннер, иди ко мне.

— Я возвращаюсь один. Чтобы найти Лону.

— Зачем она тебе? Сколько можно меня изводить? — Она потянула его за локоть. — Иди сюда. Я еще раз хочу смотреть на Сатурн, пока ты…

Он провел ладонью по ее шелковистому животу. Она замолчала; глаза ее блеснули в полумраке.

— Давай откроем колпак, — прошептал он. — Давай вылезем наружу и добежим до озера, и поплаваем там голыми.

Вокруг клубились облака метана. По сравнению с тем, что творилось снаружи, Антарктида зимой могла показаться тропиками. Интересно, что быстрее их доконает — холод или ядовитые газы? До озера им наверняка не добежать. Беррис представил себе, как они лежат ничком на склоне снежной дюны, белые на белом, твердые, как мрамор. Он протянул бы дольше, он глядел бы, задержав дыхание, как она спотыкается и падает, и мечется в обжигающих объятиях мерзлого углеводорода. Но и ему было бы долго не протянуть.

— Давай! — воскликнула Элиза. Побежали купаться! Потом займемся любовью на берегу озера!

Она потянулась к тумблеру, который поднимал прозрачный колпак мотонарт. Беррис восхитился слаженной игрой мышц, под атласной белой кожей на всем устремленном к пульту теле, от растопыренной напрягшейся ладони до мягко упирающейся в сиденье пятки. Элиза сидела, аккуратно подобрав под себя одну ногу, вторую грациозно вытянув, и та эффектно-застылым планом вторила движению тянущейся к пульту руки. Грудь приподнялась, соски сосредоточенно смотрели прямо по курсу; складки на горле разгладились. Впечатляющее зрелище, ничего не скажешь. Ей оставалось только щелкнуть тумблером, колпак откинулся бы и в салон ворвалась бы смертоносная атмосфера Титана. Тонкие пальцы сомкнулись на тумблере. Беррис отвлекся от созерцания. Железной хваткой он ухватил ее запястье, чувствуя, как под пальцами напряглись мускулы, рывком оттащил от пульта и швырнул на сиденье. Раскинув ноги, она приземлилась на мягко спружинившую обивку и приподнялась на локтях. Беррис наотуашь хлестнул ее по губам. По подбородку побежала тоненькая струйка крови; в глазах Элизы блеснула искорка удовольствия. Он отвесил ей еще несколько размашистых затрещин. Элиза учащенно задышала и потянулась к Беррису. Повеяло острым дурманящим запахом.

Он снова ударил ее. Потом сообразил, что именно этого она и хочет, и швырнул ей валявшийся за спинкой легкий скафандр.

— Оденься, мы возвращаемся в гостиницу.

Элиза превратилась в живое воплощение ненасытного голода; настолько выразительное, что можно было бы подумать, что это самопародия. Удачнее всего получались хриплые стоны.

— Мы возвращаемся, — повторил Беррис. — Не можем же мы вернуться голыми.

Элиза нехотя натянула скафандр.

Она хотела откинуть колпак, сказал себе Беррис. Она хотела поплавать вместе со мной в озере жидкого метана.

Он развернул мотонарты и устремился назад, к отелю.

— Ты действительно завтра улетаешь на Землю?

— Да. Я уже заказал билет.

— Без меня?

— Без тебя.

— А если я опять полечу за тобой?

— Не стану же я удерживать тебя силой. Но это бесполезно.

Перед мотонартами раскрылись ворота шлюза. Беррис въехал в ангар и остановил машину под навесом с надписью «Прокат». Элиза хмуро нахохлилась в своем легком скафандре; по лицу ее катился пот.

Оказавшись у себя в номере, Беррис поспешно захлопнул и запер дверь. Тут же постучала Элиза и позвала его по имени. Беррис ничего не ответил, и, постучав несколько раз, она ушла. Беррис уронил лицо в ладони. На него опять навалилось измождение, та кошмарная усталость, какой он не чувствовал со времени последней ссоры с Лоной. Но через несколько минут все прошло.

Через час к нему явились от администрации отеля. Трое суровых немногословных мужчин в одинаковых костюмах. Беррис облачился в скафандр, который те предупредительно захватили с собой, и вчетвером они вышли в метель.

— Она под брезентом. Мы хотели бы провести опознание, прежде чем нести ее в морг.

Брезент покрывало тончайшее кружево кристалликов аммиака. Беррис приподнял брезент за угол, и кружево ссыпалось на землю невесомой горкой. Казалось, обнаженная Элиза раскинутыми руками крепко обнимает лед. Шесть пятнышек на левой груди, оставленные его пальцами, стали темно-пурпурными. Он дотронулся до нее. Как мрамор была она.

— Мгновенная смерть, — произнес кто-то за плечом.

— Сегодня днем она много пила, — поднял голову Беррис. — Может быть, все дело в этом.

Остаток вечера и все следующее утро он не выходил из номера. В полдень ожил селектор и напомнил, что начинается регистрация на его рейс; через четыре часа он уже направлялся к Земле, рейсом через Ганимед. Весь полет он молчал.

Прилив отхлынул, и Лона осталась в «Мартлет-Тауэрз», жить в однокомнатной квартирке, почти не выходя на улицу, редко переодеваясь, ни с кем не общаясь. Теперь она знала истину, и истина стала ее тюремщиком.

…а потом он нашел ее.

Она замерла у двери, по-птичьи склонив голову, готовая к немедленной защите.

— Кто там?

— Миннер.

— Зачем ты пришел?

— Лона, впусти меня. Пожалуйста.

— Как ты нашел меня?

— Я догадлив. К тому же, неподкупных не бывает. Лона, открой дверь.

Щелкнул замок. Казалось, Беррис абсолютно не изменился за прошедшие недели. Он переступил порог — даже не улыбнувшись (эту его гримасу Лона привыкла называть улыбкой), даже не прикоснувшись к ней, даже не поцеловав. В комнате царил полумрак. Лона двинулась к выключателю, но Беррис нетерпеливо махнул рукой.

— Прошу прощения за беспорядок, — произнесла она.

— Ничего-ничего. Очень похоже на мою старую комнату; только это было на два здания дальше.

— Миннер, когда ты вернулся на Землю?

— Несколько недель назад. Я долго искал тебя.

— Ты видел Чока?

— Да, — кивнул Беррис, — но я так ничего и не добился от него.

— Я тоже. — Лона повернулась к продуктопроводу. — Как насчет чего-нибудь выпить?

— Спасибо, не надо.

Он опустился в кресло. Что-то до блаженной одури знакомое было в этом плавном волнообразном движении, в четкой постановке лишних суставов. У Лоны участился пульс.

— Элиза умерла, — произнес Беррис. — Она покончила с собой на Титане.

Лона никак не отреагировала.

— Я ее не упрашивал, она явилась сама, — продолжал Беррис. — Похоже, она понятия не имела, что ищет. Теперь она нашла покой.

— И в этом она меня обставила, — прошептала Лона.

— Ты не…

— Нет. Больше не пыталась. Миннер, я очень тихо жила. Хочешь знать правду? Я сидела и ждала, когда же ты появишься.

— Достаточно было сообщить кому-нибудь, где ты живешь…

— Все гораздо сложнее. Я не хотела… навязываться. Но я очень рада, что ты здесь. Мне надо тебе столько всего рассказать!..

— Например?

— Чок и не думал устраивать, чтобы мне отдали детей. Я проверяла, это невозможно в принципе; это была просто удобная ложь, чтобы заставить меня работать на него.

— В смысле, — мигнул диафрагмами Беррис, — заставить тебя познакомиться со мной?

— Да. Миннер, я не хочу больше ничего скрывать. Все равно ты уже почти все знаешь. Перед тем как подсунуть меня тебе, надо было договориться о цене. Ценой были дети. Я сдержала слово, а Чок — нет.

— Лона, я и так понимал, что тебя просто купили — как и меня. Чок предложил цену, за которую я выберусь из своей норы и ввяжусь в межпланетную любовную интрижку…

— Пересадка мозга.

— Да, — кивнул Беррис.

— Тебе никогда не видать этого, так же как мне — своих детей, — ровным, без интонаций, голосом произнесла Лона. — Я что, развеяла какие-то иллюзии? Наверняка, Чок обманывал тебя точно так же, как и меня.

— Я обнаружил это сразу после возвращения на Землю, — сказал Беррис. — Пересадка мозга может стать реальностью лет, по меньшей мере, через двадцать, а отнюдь не через пять. И не исключено, что некоторые проблемы так и останутся неразрешенными. Да, мозг можно пересадить в новое тело и поддерживать в этом теле жизнь, но… как бы это сказать… улетучивается душа. Получается зомби. И Чок прекрасно знал все это, когда предлагал мне сделку.

— Что же, свою межпланетную интрижку он получил. А мы остались в дураках. — Лона встала со стула и прошлась по комнате. Оказавшись у подоконника, где стоял в горшочке подаренный когда-то Беррису кактус, она рассеянно провела пальцем вдоль иголок. Беррис, похоже, только сейчас обратил внимание на кактус и явно повеселел.

— Миннер, — произнесла Лона, — ты знаешь, зачем ему все это понадобилось?

— Чтобы раздуть шумиху и заработать на нас кучу денег. Он подбирает использованные и выброшенные на свалку человеческие особи, ненадолго вдыхает в них жизнь, демонстрирует миру и…

— Нет. У Чока и без того полно денег. Прибыль его не волнует.

— В чем тогда дело?

— Мне все объяснил один имбецил. Меланжио — человек-календарь. Может, ты видел его по телевизору; Чок использовал его в каком-то своем шоу.

— Нет, не видел.

— Я встретила его у Чока. От идиотов иногда можно узнать такое… Он сказал, что Чок питается эмоциями: страхом, болью, завистью, горем. Чок режиссирует ситуации, которые может таким образом использовать к своей выгоде. Сводит вместе двух людей, которые настолько потрепаны жизнью, что уже неспособны позволить счастью взять верх, и наблюдает за тем, как они мучаются. И наливается энергией. Высасывает кровь.

— Даже на большом расстоянии? — вскинул голову Беррис. — Когда мы были на Луне? Или на Титане?

— Каждый раз, когда мы ссорились. Помнишь, потом наваливалась кошмарная усталость? Как будто из нас действительно высосали кровь. Как будто мы превращались в столетних развалин?

— Да!

— Это был Чок, — произнесла Лона. — Мы мучались, а он наливался жиром. Он с самого начала понимал, что мы возненавидим друг друга. Это-то ему и было надо. Не слышал никогда о вампирах, которые питаются эмоциями?

— Значит, все обещания — ложь, — прошептал Беррис, — а мы были просто марионетками. Если все это правда.

— Истинная правда.

— Потому что так сказал какой-то имбецил?

— Миннер, это очень мудрый имбецил. Сам подумай; вспомни все, что Чок когда-либо говорил тебе; вспомни все, что произошло. Почему где-то рядом все время маячила Элиза, готовая броситься тебе на шею? Тебе не кажется, что это было сделано специально, чтобы взбесить меня? Нас привязывала друг к другу наша… инаковость, наша ненависть. И Чоку это очень нравилось.

Долгое мгновение Беррис молча смотрел на нее.

Потом, ни слова не говоря, поднялся, отпер дверь и вышел на площадку. Послышалась какая-то возня. Лона не видела, в чем дело, пока Беррис не появился в дверях с извивающимся, пытающимся высвободиться Аудадом.

— Так я и думал, что ты где-нибудь здесь, — произнес Беррис. — Входи, не стесняйся. Мы хотели бы с тобой немного побеседовать.

— Миннер, не бей его, — попросила Лона. — Он только исполнитель.

— Но он может ответить на некоторые вопросы. Правда, Барт?

Аудад нервно облизал губы, глаза его забегали.

Беррис ударил его.

Кулак взметнулся и обрушился, подобно молнии. Ни Лона ни сам Аудад не заметили движения, но подручный Чока отлетел назад и тяжело врезался в стену. Беррис не дал ему даже руки поднять — удары посыпались один за другим. В конце концов Аудад обмяк бесформенным комом; по лицу его струилась кровь, но глаза оставались открыты.

— А вот теперь, — сказал Беррис, — расскажи-ка нам о Дункане Чоке.

Через какое-то время они вышли из ее комнатки, оставив Аудада мирно посапывать на кровати. На подъездной рампе стояла машина, в которой он прибыл. Беррис завел мотор, и они устремились к штаб-квартире Чока.

— Мы все время ошибались, — говорил Беррис, — мы пытались опять сделаться такими, как когда-то. Но наше естество навсегда с нами. Я — изувеченный астронавт. Ты — мать ста детей. Бесполезно от этого бежать.

— Даже если бы от этого можно было бежать.

— Даже если бы было можно. Допустим, когда-нибудь мне дадут новое тело, и что? Я потеряю то, что есть у меня сейчас, и не приобрету ничего. Я потеряю себя. Ты, может, когда-нибудь и добьешься, чтобы тебе отдали двух детей; а остальные девяносто восемь? Что сделано — то сделано. Твое естество поглотило тебя, а мое — меня. Я не слишком туманно?

— Миннер, ты хочешь сказать, что мы должны не ныть, а просто жить такими, какие мы есть?

— Да-да. Именно так. Хватит бегства от себя. Хватит мрачных размышлений. Хватит ненависти.

— Но мир… нормальные люди…

— Мы против всех. Они хотят сожрать нас. Засунуть в «Величайшее шоу уродов». Лона, мы должны сопротивляться!

Машина затормозила перед невысоким зданием без окон. И оказалось: да, Чок примет вас, подождите, пожалуйста, в приемной. Они принялись ждать. Они сидели бок о бок, почти не смотря друг на друга. В руках у Лоны был кактус в горшочке — единственное, что она забрала из своей комнатки в «Мартлет-Тауэрз». Им предлагалось отдохнуть.

— Обрати страдание вспять, — тихо произнес Беррис. — Это наше единственное оружие.

— Чок готов принять вас, — объявил, неожиданно возникнув, Леонт д’Амор.

Вверх по хрустальным скобам. К гигантской фигуре на троне.

— Лона? Беррис? Снова вместе? — спросил Чок. Он расхохотался и шлепнул себя по животу. Захлопал ладошами по колоннообразным ляжкам.

— Ты неплохо подкрепился за наш счет, а, Чок? — спросил Беррис.

Смех оборвался. Чок замер и настороженно уставился на них. Казалось, он сразу заметно похудел и при малейшей опасности готов стремглав драпать без оглядки.

— Уже почти вечер, — произнесла Лона. — Дункан, не пора ли пообедать?

Они стояли прямо перед ним. Беррис обнимал девушку за тонкую талию. Губы Чока шевельнулись. Но он так и не издал ни звука, а ладонь его так и не опустилась на кнопку «Тревога» в панели на подлокотнике.

Пухлые пальцы широко растопырились. Чок задумчиво смотрел на Берриса и Лону.

— Только для вас, — сказал Беррис. — С наилучшими пожеланиями. Наша любовь.

Эмоции хлынули от них ослепительной волной.

Противостоять такому потоку Чок был не в силах. Он затрепыхался в объятиях стремительного течения; вверх дернулся сначала один угол рта, потом другой. На подбородке появилась струйка слюны. Голова три раза конвульсивно дернулась. Резким, механическим движением он сложил на груди толстые руки, потом опять уронил на колени.

Беррис так крепко сжал Лону, что у нее заныли ребра.

Трескучие огоньки забегали по панели в подлокотнике, или это ему кажется? Электронные реки обрели видимость и текут, мерцая мириадами зеленых огоньков? Чок извивался, не в силах двинуться с места: жар страсти изливался на него, оплавляя до бесформенной груды. Чок давился, но глотал; а вот переварить такой обед у него не было никакой возможности. Казалось, он раздувается на глазах. Лицо его блестело от пота.

Все происходило без единого звука.

Тони, белый кит! Последний раз хлестни могучим хвостом и исчезни в пучине![37]

Изыди, Сатана!

Вот и огонь, поди сюда, дай руку[38].

…от Люцифера с добрыми вестями[39].

И Чок пришел в движение. Очнувшись от ступора, он развернулся в кресле и замолотил мясистыми кулаками по крышке стола. С ног до головы его покрывала кровь Альбатроса[40]. Он затрепетал, вздрогнул, снова затрепетал. Крик, наконец сорвавшийся с его губ, оказался еле слышным визгом. Он то одеревенело вытягивался, то дергался в разрушительном ритме, как огромный, пошедший вразнос механизм…

А потом обмяк безвольной грудой.

Глаза закатились. Нижняя губа отвисла. Щеки ввалились.

Consummatus est! Готова запись[41].

Все три фигуры замерли неподвижно: те, кто жег пламенем души, и тот, кого жгли. Одному из них никогда уже не сдвинуться с места.

Первым пришел в себя Беррис. Набрать воздуха в легкие казалось невероятно сложной задачей, а заставить шевелиться губы и язык — так просто непосильной. Он повернулся, вспомнил, как должны действовать конечности, и положил руки на плечи Лоны. Девушка, смертельно бледная, напоминала ледяное изваяние, но от его прикосновения к ней на глазах возвращались силы.

— Нам пора, — мягко произнес он.

Столетние старик и старуха принялись спускаться по хрустальным скобам. С каждой ступенькой груз лет становится легче и легче. Жизненная сила возвращалась. Окончательно Беррис и Лона придут в себя только через несколько дней.

Никто даже не пытался остановить их по пути к выходу.

Ночь была на исходе, зима — позади, и весеннее утро накрывало город серой дымкой. Едва мерцали звезды. Слегка подмораживало, но ни Лона, ни Беррис не ощущали холода.

— В этом мире нет для нас места, — произнес Беррис.

— Этот мир только и может, что пытаться сожрать нас. Как, например, Чок.

— С Чоком мы справились. Но не можем же мы справиться с целым миром.

— Куда же нам деваться?

Беррис поднял глаза к небу.

— Полетели со мной на Манипул. Как раз успеем к демонам на воскресное чаепитие.

— Ты серьезно?

— Да. Ты полетишь со мной?

— Да.

Они направились к машине.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Очень устала. Еле передвигаю ноги. Но я чувствую себя живой. Живее с каждым шагом. Миннер, первый раз в жизни я по-настоящему чувствую, что я — живая.

— И я.

— А твое тело… тебе все так же больно?

— Мне нравится мое тело, — ответил он.

— Несмотря на боль?

— Благодаря боли. Боль говорит мне о том, что я жив. О том, что я умею чувствовать. — Он повернулся к Лоне и взял у нее кактус. Облака разошлись, и в свете звезд блеснули колючки. — Подумай только, Лона, как это важно — чувствовать; даже если ты чувствуешь боль, это значит, что ты жива.

Он отломил от кактуса крошечный отросток и прижал к предплечью Лоны. Колючки вошли глубоко под кожу. Лона дернулась и прикусила губу. На руке выступили капельки крови. Лона отломала от кактуса еще один отросток и прижала к предплечью Берриса. С трудом, но в конце концов иголки все-таки проткнули неестественно гладкую блестящую кожу. Стала сочиться кровь, и Беррис улыбнулся. Он коснулся губами ее предплечья, окрашенного кровью; она поцеловала его предплечье и почувствовал на губах солоноватый вкус.

— У нас идет кровь, — произнесла Лона. — Мы чувствуем. Мы живем.

— Боль — наш учитель, — отозвался Беррис, и они ускорили шаг.