— Леонардо, — прошептала темнота.

Зашуршал шёлк — и руки Джиневры де Бенчи обвили шею Леонардо. Девушке только что миновало семнадцать, она была высокая, пухленькая и сладостно пахла мускусом. Её лицо — круглое, гладкое, с капельками пота — касалось его лица.

   — Зачем ты здесь? — спросил Леонардо. — Тут жарко, как в печи.

Он крепко поцеловал её, словно этот простой поцелуй мог превратить их в духов и слить воедино, а потом увлёк под лестницу, где всегда прятался с тех пор, как двенадцатилетним учеником вошёл в этот дом. Чулан для кедровых досок, что был сейчас у него за спиной, казался тогда большим, как домик в городке Винчи, где он родился. Интересно, подумал Леонардо, целы ещё свечи, некогда украденные в цехе художников — он спрятал их здесь, в чулане, вместе с ранними записными книжками.

Возбуждённый, он торопливо, но ловко задрал её сорочку и шёлковую gamurra[11] и тесно прижал девушку к себе. Они частенько танцевали такой танец — однажды даже в спальне Джиневры в доме её отца — и никогда не пресыщались им.

   — Тише, Леонардо, ты сломаешь мне рёбра! — возмущалась она, тем не менее позволяя себя ласкать. — Я ждала тебя здесь не для... этого. Да и мастер Андреа только что звал тебя. Как же с ним-то быть?

   — Мастер Андреа! — крикнул Леонардо, задрав голову, хотя наверху была непроглядная темнота. — Я скоро приду!

   — Чем ты там занят, Леонардо? — откликнулся сверху мастер. — С кошкой возишься?

Из студии, которая одновременно служила и гостиной, донёсся смех. Возле Андреа вечно крутились шесть-семь кошек — он считал, что они куда смышлёней и достойней его дружбы, чем его вдовая сестрица или любой бедный родственник — не говоря уже об учениках.

Джиневра оттолкнула Леонардо и легонько его шлёпнула.

   — Я тут готовлю кое-что интересное для тебя и твоих гостей! — отозвался Леонардо. — Мне надо чуть-чуть подумать. Наберись терпения, старина!

Леонардо славился как шутник, жонглёр и фокусник, а потому был желанным гостем на любой вечеринке, хотя и говорил на весьма сомнительной латыни.

   — Старина?! — взвился Андреа. — Убирайся, и пусть Медичи кормит тебя сегодня ужином! Может, он и пустит тебя в сад — поспать среди статуй, которые я чинил один, у тебя-то не вышло!

Леонардо услышал, как заскрипели половицы — Верроккьо ушёл, взывая к друзьям: «Вы слышали, как назвал меня этот молокосос?..»

Леонардо обнял Джиневру, но она отстранилась.

   — Папа наверху с мессером Николини. Я сказала всем, что иду вздремнуть, и ждала тебя, потому что должна сказать тебе кое-что... очень важное.

Леонардо отшатнулся, когда она помянула Луиджи ди Бернардо Николини, делового партнёра её отца в торговле шёлком. Николини был стар, угрюм и лыс. И очень, очень богат.

   — И что же?..

Джиневра резко, нервно вздохнула и, помолчав, сказала:

   — У моей семьи... затруднения.

   — Денежные?

   — Да, но всё куда хуже, чем я тебе говорила. Папа не сможет расплатиться с долгами, не продав имущества.

   — Ну, может, это и будет разумно. Он смог бы тогда...

   — Я не допущу, чтобы он обесчестил семью.

   — А при чём тут мессер Николини? — поинтересовался Леонардо, чувствуя, как его обдаёт жаром тревоги. Чувства кипели в нём, сжигая горло, как кислота сжигает цинк. Сердце колотилось так, словно вот-вот выпрыгнет из горла.

   — Мессер Николини предложил тысячу золотых флоринов — в долг, — чтобы папа мог дать мне достойное приданое.

   — Ах вот оно что! — холодно проговорил Леонардо. — Долг, который никогда не вернут.

Джиневра промолчала.

   — Ты просватана за него?

   — Да, — прошептала она.

   — Так я и думал. Старый похотливый боров. А что будет с нами — или тебе всё равно?

   — Я кое-что придумала, Леонардо, — спокойно сказала Джиневра.

Но Леонардо будто не слышал её.

   — Но ведь твой отец знает о наших чувствах?

   — Нет, он думает, что мы просто хорошие друзья.

   — Но ты же собиралась сказать ему, мы говорили...

   — Я не смогла.

   — Потому что я бастард.

   — Потому что ты беден... пока. А он по уши в долгах.

   — Но он может занять денег — он человек почтенный.

   — Дело зашло слишком далеко. Поэтому я и сказала отцу, что с тобой мы только друзья и что я выйду за мессера Николини. Папа любит меня, и его волнует, что в семнадцать лет я всё ещё не замужем.

   — Тогда всё решено. — Леонардо чувствовал, что каменеет.

   — Ничего не решено, Леонардо. Ты не понял? Это уловка, вроде твоих розыгрышей. Когда папа получит деньги, когда всё устроится, я скажу ему, что люблю тебя, что раньше не понимала этого и просто не могу согласиться на брак с другим.

   — Тогда будет поздно. — Леонардо сказал это обречённо, хоть ему и стало полегче. Тревога ушла, но в пустоте, оставленной ею, разгорался гнев. А Леонардо не мог пока дать ему вырваться. Дай он волю гневу, и неминуемо потеряет Джиневру. — Твоему отцу придётся возвращать деньги мессеру Николини — по меньшей мере приданое. Будет скандал.

   — К тому времени дела у папы будут в порядке. Он сможет отдать деньги. Ему просто нужна передышка. — Она тихонько рассмеялась. — И скандала никакого не будет, милый мой Леонардо, потому что какой же мужчина признается, что подарил девушке приданое как заем, чтобы так добыть себе невесту?

   — Мне всё это не нравится, — сказал Леонардо, подавляя раздражение.

   — Я знаю, но иначе нельзя. Для друзей объяснение есть: скажи им, что я тебе надоела. С твоей репутацией в это нетрудно поверить. Но у меня выбора нет. — Леонардо понял, что её не переубедить. — Я люблю тебя, но семья для меня важнее... пока мы с тобой не поженимся, а тогда я буду жить только тобой. Это я тебе обещаю.

Леонардо услышал скользящий шорох шёлка — подняв сорочку, Джиневра придвинулась к нему. Она любила возбуждение и опасность, и он, любя её и зная, что, несмотря ни на что, она тоже любит его — понимал, что она опасна. Но она покорила его. Она была его первой любовью, так же как он — её.

   — Я вправду люблю тебя, — сказала она. — Я всё время хочу тебя. Прямо умираю. Я не выйду за него, клянусь тебе.

Леонардо хотелось верить ей. В конце концов, она гордилась своей честностью. В этом отношении она походила на мужчину: честность была для неё уздой чести. Хитрить ей было очень трудно. И всё равно он чувствовал себя так, словно тонул в зыбучем песке.

Она прижалась к нему, ласкаясь и становясь всё настойчивей; и он, в свой черёд, касался её потаённых местечек, с её слов зная, что доставляет ей наслаждение, и ласкал её до тех пор, пока они не опустились на пыльный, в паутине пол, и она отдалась ему — а он ощутил себя потоком воды, что текла, струилась, изливалась на её плоть, гладкую, чистую и твёрдую, как камень.

Леонардо предоставил Джиневре возвращаться по задней лесенке в спальню мастера Андреа, где она, как все полагали, сейчас отдыхает — а сам торжественно вступил в мастерскую. В этой комнате почти не было пыли, наводнявшей другие покои, где обтачивали отливки и грунтовали холст. Леонардо был словно охвачен пламенем: поверх кроваво-алой рубашки он надел малиново-пурпурный камзол. Вся его одежда была из дорогого бархата и льна. Высокий и идеально сложенный, Леонардо мог позволить себе облегающие костюмы, созданные специально для того, чтобы подчёркивать греческий идеал фигуры. И вошёл он в мастерскую отнюдь не с несчастным видом — нет, он пригладил взлохмаченные каштановые волосы и появился, словно актёр на сцене.

В мастерской Андреа, превратившейся в один из самых известных салонов во Флоренции, собирались весельчаки и жизнелюбы. Здесь велись громкие беседы, а пол щедро орошало вино из бутылок, которые за неимением стола ставили прямо на пол и опрокидывали при первом же неверном шаге.

Пожилой Паоло дель Поццо Тосканелли, обучавший Леонардо математике и географии, сидел рядом с большим глиняным кувшином и моделью купели для старой ризницы Сан Лоренцо. За его спиной, как тень, стоял мальчик с тёмными внимательными глазами и плотно сжатым суровым ртом. Леонардо никогда раньше не видел его; возможно, Тосканелли взял этого приёмыша в дом совсем недавно.

Рядом с Тосканелли сидели его ученики и протеже Америго Веспуччи и Бенедетто Деи. Веспуччи, долговязый неуклюжий юноша, улыбнулся Леонардо — они учились вместе. Вдоль стен стояли ученики — приятели Леонардо; они молча слушали, изредка вставляя в разговор словцо-другое. Обычно мастер Андреа отправлял учеников работать — с Леонардо, лучшим из них, он давно смирился, и тот работал, когда хотел — но сегодня мастерская была закрыта: близился праздник. Лоренцо ди Креди — вид у него, как всегда, был такой, словно он только что проснулся — приветственно кивнул Леонардо, и Пьетро Перуджино сделал то же самое. Перуджино был подмастерьем и собирался скоро уйти и открыть собственную bottega.

   — Поди сюда, Леонардо, — позвал Верроккьо, — помоги нам разобраться. Мы ждали тебя, чтобы поглядеть на твои чудеса, но сперва рассуди наш философский спор.

Тридцатитрёхлетний Верроккьо, осанистый, с пухлым бритым лицом и тёмной одеждой, похожий на священника, стоял рядом с Америго де Бенчи, отцом Джиневры, и его партнёром Никколини.

Рядом с этим кружком стоял Сандро Боттичелли, всегда желанный гость студии Верроккьо. Хотя Леонардо видел его не так часто, как других, он считал Боттичелли своим лучшим другом... единственным другом. Кое-чем Сандро походил на помолодевшего мастера Андреа, потому что у него было такое же широкое пухлое лицо, но подбородок у Сандро был твёрже, а губы, в отличие от тонких сжатых губ Верроккьо — полны и чувственны. Но именно Боттичелли стремился к аскетизму, хотя работы его были полны пышности и трепета жизни.

Сандро стиснул руку Леонардо, и тот с улыбкой ответил на рукопожатие. Но, хотя он и старался выглядеть спокойным и весёлым, сосредоточиться ему было трудно, и дыхание его прерывалось, как всегда, когда он бывал расстроен. Он поздоровался с мастером Андреа и Америго де Бенчи, выказывая тепло, которого не чувствовал, и кивнул Николини. Лицо у старика было сильное, худое, костистое; а такими ушами, подумал Леонардо, мог бы гордиться слон. Хотя кое-кто и счёл бы Николини интересным, Леонардо он показался просто омерзительным.

   — Я не философ, — сказал он, отвечая Верроккьо, — я просто наблюдатель. Вам бы пригласить мессера Фичино или кого-нибудь из его блестящих академиков — вот уж кто в совершенстве знает всё, что сказано мертвецами.

Насмешка над гуманистами не миновала ушей Тосканелли, который обычно притворялся глухим, чтобы ему не мешали в занятиях, но сейчас слышал прекрасно. В отличие от Леонардо, который подвергался остракизму, потому что не мог поддерживать беглой беседы на латыни, у Тосканелли были крепкие связи с Академией Платона[12]. Он считал «Theologia Platonica», недавний, но уже популярный труд Марсилио Фичино, работой, достойной пера самого Платона. Леонардо же утверждал, что сей труд легковесен и является пустым переводом чернил и бумаги.

   — Эта тема придётся тебе по нраву, Леонардо, — саркастически заметил Тосканелли. — Она весьма легковесна.

Бенедетто Деи засмеялся словам хозяина, Америго Веспуччи слегка улыбнулся, но мальчик, что стоял за спиной у Тосканелли, внимательно, изучающе вглядывался в Леонардо. Сандро же просто наблюдал, словно всё происходящее нисколько его не касалось, и тем не менее чего-то ждал... точно вот-вот должен был выйти на сцену.

Николини, однако, повернулся к Тосканелли и веско произнёс:

   — Я не считаю спор о сути духа легковесным.

Тосканелли ограничился в ответ простым кивком.

Отец Джиневры улыбнулся Леонардо.

   — Мы тут слегка поспорили — дружески — о духах, которые, как считает мой друг Луиджи ди Бернардо Николини, есть не что иное, как души, покинувшие тело. Однако у Платона ничего не сказано о существовании души отдельно от тела.

   — Но он говорит, что дух главенствует над движением, — возразил Николини. — Душа существует вечно и независима от материального мира. А такие свободные души или духи — от Бога они или от дьявола — несомненно, могут являться в наш смертный мир. Они просто не так зависимы от материального, как мы, смертные. Разве ангелу нужно есть или пить? Не более, чем лучу солнца нужна овсянка, чтобы сиять. Мы — лишь орудие в их борьбе добра со злом. Поверите ли вы, что Сатана не может явить нам себя вот в этой комнате потому лишь, что он не смертен? Или вы не примете Христа распятого потому лишь...

   — Но, друг мой, — сказал Америго де Бенчи, — в Христе совмещены смертное и вечное.

   — Да, да! Но в таком случае ограничите ли вы Дух Святой?

   — Ну, Леонардо, — сказал Верроккьо, — можешь ли ты разрешить сей спор?

   — Прошу у всех прощения, — сказал Леонардо, — но я должен согласиться с мессером де Бенчи. Дух, по определению, бесплотен, ибо вне элементов не может быть ничего целого. Где нет тела, должна быть пустота, а среди элементов не может быть пустоты, ибо любая пустота, образовавшись, немедля заполнится. Таким образом, дух будет постоянно порождать пустоту и неизбежно возноситься всё выше и выше в небеса, пока совсем не покинет наш материальный мир. Оттого-то вокруг и шляется так мало духов.

Эти слова вызвали смех и разрозненные аплодисменты; теперь слушали все.

   — А почему дух должен быть бесплотен? — спросил Николини — эти рассуждения были явно выше его понимания. Он выпрямился, будто мог выиграть спор одной только позой. — Дух реально существует. Он может принять любую форму.

   — Тогда ему придётся облечься смертной плотью, как всем нам, — сказал Леонардо. — Об этом с вами никто и не спорит. Но, кроме как в этом случае, духу придётся положиться на милость малейшего ветерка; и даже появись он перед вами — как бы смог он говорить? Да никак. Дух не может порождать звуки, не колебля воздуха. А в нём самом воздуха нет, значит, и выдохнуть то, чего у него нет, он не сможет.

С этими словами Леонардо картинно поклонился. Ему снова захлопали.

Николини слегка покачал головой и свысока поглядел на Леонардо.

   — Сдаётся мне, юноша, что от ваших рассуждений немного попахивает ересью.

   — А мне сдаётся, что вы хотели сказать «логикой», мессер. Думаю, ни Бог, ни Платон не стали бы спорить с нею.

   — Где наша Джиневра? — спросил Америго де Бенчи, переходя к более безобидной теме.

   — Скорее всего, дремлет, — сказал Андреа. — Слишком уж жарко — необычно для Пасхи. Я пошлю ученика разбудить её. Тиста! — позвал он светловолосого мальчугана, прислонившегося к стене. — Отправляйся в мою спальню, где отдыхает мадонна Джиневра, и тихонько — тихонько! — постучись. Скажи прекрасной Пенелопе, что женихи жаждут её общества[13].

Мальчик вспыхнул от смущения и выскочил из комнаты.

Николини смягчился и спросил:

   — Должен ли я, подобно Одиссею, обрушиться на них с мечом и стрелой?

   — Позже — может быть, но сначала надень ей кольцо на палец, — добродушно сказал Америго де Бенчи.

Уши Леонардо горели, но как бы ни был он унижен и зол, в душе он молился, чтобы краска на щеках не выдала его. Сандро снова с чувством стиснул его руку. Он знает, подумал Леонардо.

Однако не прошло и минуты, как Джиневра де Бенчи, в шёлковой бордовой гамурре с цветами из золотой парчи и шитыми жемчугом рукавами, появилась в комнате. На ней была узенькая бирюзовая пелерина, правильнее сказать — шарф, рыжие волосы она откинула назад, открывая бледное нежное лицо. Туго завитые локоны подчёркивали её сонные глаза и высокие скулы, что придавало ей надменный вид. Она не накрасила губ, и ничто не отвлекало внимания от глаз, отражавших сияние её волос. Она улыбалась всем и каждому, явно довольная и привыкшая быть в центре внимания. Остановившись, она выпрямилась и жеманно выпятила нижнюю губку — так, во всяком случае, показалось Леонардо. Остальные же были ею просто очарованы.

Джиневра встретилась взглядом с Леонардо, в её глазах мелькнуло мгновенное понимание, участие — ив этот миг Леонардо понял её. Она играла; и он, если надеется когда-нибудь завладеть и обладать ею, должен сделать то же самое.

   — Могу я сделать объявление? — спросил у Андреа отец Джиневры.

   — Ну конечно! — воскликнул Андреа, призывая всех к вниманию.

   — Мне очень приятно, милые друзья, — начал Америго де Бенчи, — объявить о помолвке моей прекрасной дочери Джиневры с моим другом и партнёром Луиджи ди Бернардо Николини. Мы ждём всех вас в тот день, когда невеста войдёт в свой новый дом — разумеется, в великолепный фамильный дворец нашего господина и повелителя. Обещаю вам, это будет великое событие! Я хочу также объявить, — продолжал он, когда стихли аплодисменты, — что мы намерены заказать портрет нашей прекрасной дочери, чтобы отметить её грядущую свадьбу. — Он повернулся к Леонардо: — Я договорился с мастером Андреа, чтобы портрет писал ты. Согласен?

Леонардо ощутил, как Сандро легонько ткнул двумя пальцами в его спину, и сказал:

   — Да, мессер Бенчи, конечно. Я польщён.

Все снова захлопали: во Флоренции Леонардо уже сейчас считался одним из самых многообещающих художников. Поговаривали, что скоро он покинет Верроккьо и откроет свою bottega.

   — Никто не пишет картин лучше Леонардо, — сказала Джиневра. — Разве что Сандро, — поспешно добавила она, улыбнувшись Боттичелли.

   — Я-то наверняка не пишу как Леонардо, — с шутливым раздражением отозвался Сандро. — Что он, что Паоло Уччелло... их волнует только перспектива. Я же могу сотворить подобные пейзажи, просто шлёпнув по холсту губкой, пропитанной красками, — чтобы уже больше не отвлекаться от настоящей живописи.

Леонардо не принял вызова. Он смотрел на Джиневру, но она отвела глаза; и в этот миг он был уверен, что она разлюбила его. И однако, он знал, что это неправда. Это лишь его же чувства обратились против него. Как он мог ждать от неё иного?

   — Леонардо, теперь ты должен звать меня Америго, как и твой отец, — сказал Америго де Бенчи, притянув к себе дочь. — В конце концов, ты отныне наш семейный художник.

При этих словах Джиневра осторожно улыбнулась Леонардо, но вдруг побледнела, словно вот-вот лишится чувств.

   — Что с тобой, Джиневра? — Леонардо захотелось обнять её и прекратить весь этот балаган.

   — Всё хорошо, — сказала она, предостерегая его. Она смотрела на отца и на престарелого жениха. — Правда, хорошо!

Жестом собственника Николини привлёк её к себе и что-то зашептал на ухо. В ответ она покачала головой, но он всё равно не отпустил её. Пару секунд он твёрдо смотрел на Леонардо, будто говоря, что он, и только он, имеет права на эту девушку. Обозлённый, униженный, Леонардо всё же отвёл взгляд.

Гости сомкнулись вокруг Джиневры, её отца и Николини, засыпая их поздравлениями. Джиневра снова была весела и оживлённа. Америго де Бенчи пожимал руки друзьям, принимал поздравления, а потом сказал Леонардо:

   — Твой отец сожалел, что не сможет присутствовать на этом празднике. Он уехал по делам Синьории.

   — Вот как? — Леонардо рассеянно кивнул. Поздравители всё теснились, толкая его локтями. Он понятия не имел, где находится в эти дни его отец. Синьор Пьеро да Винчи взял третью жену, юную Маргериту ди Джултельмо, и надеялся, что она подарит ему законного наследника. Хотя отец всегда был щедр и любил семейные встречи, Леонардо знал, что теперь, когда Маргерита на сносях, он стал в отцовском доме нежеланным гостем.

С радостью Леонардо позволил Сандро увлечь себя в тихий уголок студии и пригубил густого терпкого вина, предложенного Боттичелли.

   — Стало быть, ты отпустил Джиневру, — заметил Сандро.

Леонардо молча кивнул.

   — Свободным быть лучше, — с улыбкой продолжал Сандро. — К тому же тебе надо поддерживать репутацию.

   — Что я и делаю. — Леонардо глотнул ещё вина.

Сандро наклонился к нему.

   — Не тревожься, друг мой. Кто любит тебя — поймут; остальные же пусть считают, что ты поменял её на другую или бросил ради солидного приданого.

   — Спасибо за поддержку, старина, — сказал Леонардо. — Стоит только помнить, что Джиневра выходит за одного из богатейших людей Флоренции. Вряд ли даже тебе удастся убедить наших друзей и дружков, что это я её бросил. Петух не несёт яйца.

   — Ну, были ведь и другие слухи, — усмехнулся Сандро. — Как же без них? Все уважают и любят Америго де Бенчи, но даже его друзья не настолько слепы и глухи, чтобы не прослышать о... сделке.

Леонардо горько улыбнулся. Итак, слухи уже поползли.

   — Я знаю, что она значит для тебя, — продолжал Сандро, — и все мы подыграем тебе, обещаю. Прежде ты выплывал из более глубоких омутов — на одной лишь браваде. Её у тебя всегда было в достатке. Так себя и веди.

   — Она выйдет за меня. — Леонардо проговорил это настойчиво, но, едва сказав, пожалел о своих словах.

Сандро слегка опешил.

   — Н-ну что же, — сказал он, приходя в себя. — А между тем приятно хотя бы на время заполучить тебя в компанию. Ты стал ужасным занудой с тех пор, как попался в сети Купидона. Тебе будет полезно ещё чуть-чуть погулять с друзьями... конечно, только для того, чтобы сохранить свою репутацию в глазах толпы. — Сандро заразительно улыбнулся.

   — Конечно, — сказал Леонардо. — Ты прав. И... спасибо тебе.

Он ещё отыграется за всё — потом, когда вернёт себе Джиневру.

   — Вот и ладно, — сказал Сандро. — Только прекрати накачиваться вином мастера Андреа — ещё обделаешься. Пожалей штаны.

Сандро имел в виду, конечно, подштанники — костюм Леонардо был достаточно узким и откровенным.

   — Не волнуйся, — хмыкнул Леонардо. — Я белья не ношу.

   — Так вот почему ты едва кланяешься! — съязвил Сандро, разряжая напряжение. Тем не менее Леонардо казалось, что все вокруг перешёптываются и смеются над ним, как будто ему наставили рога. Частичка злости на Джиневру за то, что она с ним сделала, застряла льдышкой в его груди.

Он решил, едва закончится праздник, с головой уйти в работу. У него был важный заказ на завершение части алтаря в церкви Св. Бернарда, двух изображений Богоматери в различных стадиях работы, и ещё ему надо подумать над Великой Птицей, которую не худо бы подготовить к первому полёту...

Дел, чтобы занять себя, у него было предостаточно.

Тёмные воды Арно отражали сияние факелов переходящей мосты процессии. Крестьяне из пригородов бичевали свои грязные тела кожаными бичами и цепями, а их пастыри несли драгоценные реликварии с костями святых и щепками от Креста, извлечёнными из сырых церквушек, к неистово бьющемуся сердцу Флоренции. И точно так же горожане запрудили мощёные улицы и переулки Флоренции, освещённые диким пляшущим светом факелов.

Огромные тени прыгали и карабкались по растрескавшимся стенам домов, по обитым дверям и нависающим аркам на железные крыши, будто духи и дьяволы явились на праздник из тёмных своих владений. Миллиарды запахов, приятных и мерзких, витали в воздухе: жареное мясо, жимолость, памятный с детства запах свечного воска, требуха и моча, скот и кони, острый запах вина и сидра, и повсюду — запахи пота и надушенных немытых тел. Крики, смех, шаги, шарканье ног оглушали, будто волна человеческого прилива катилась сквозь город. Принаряженные шлюхи оставили свои кварталы между Санта Джованни и Санта Мария Маджоре и, так же как воры и карманники, смешались с толпой. Нищие цеплялись за пришлых провинциалов, вымаливая динары, и приветственно вопили, пропуская мимо себя красные carroccios[18] с алыми длинными стягами, запряжённые лошадьми в алых попонах. Купцы, банкиры и богатые цеховики были верхами или восседали в удобных колясках, а их слуги шагали впереди, руганью и грубыми тычками расчищая дорогу.

Леонардо пробивался сквозь толпу ко дворцу Пацци. Шум и безумство улиц отражали его собственное неистовство, и он шёл быстро, откровенно держа руку на рукояти острого как бритва кинжала — чтобы остеречь воров и тех, кто мог смеха ради пырнуть прохожего в живот.

С ним рядом шагали Никколо Макиавелли и Зороастро да Перетола. Никколо настоял на том, чтобы сопровождать Леонардо. Все остальные из bottega Верроккьо тоже направились к Палаццо Пацци, и драгоценное дитя, оставшись без присмотра, вполне могло само уйти на улицы разыскивать шлюх или беседовать с крестьянами.

Они продирались через толпу, пока не добрались до Виа дель Проконсоло и Палаццо Пацци, с лоджий и балюстрад которого свисали сине-золотые флаги. Дворец, с его рустированными по последней моде стенами, которые украшали медальоны с геральдическими крестами и воинственными зубастыми дельфинами — гербом Пацци — занимал целый квартал.

Шествие уже началось: Леонардо видел Пацци во главе с их патриархом, умным высокомерным аферистом Джакопо де Пацци. Пожилой крупный мужчина, он прямо сидел на спине статного, богато украшенного жеребца. Его сыновья Джованни, Франческо и Гильельмо ехали рядом с ним. Гильельмо был женат на любимой сестре Лоренцо Медичи Бьянке, что ехала позади в носилках из золотой парчи, окружённая свитой слуг Медичи со значками palle[19] и французскими лилиями на куртках; но, кроме этих ливрейных лакеев, никаких значков Медичи видно не было. Все Пацци нарядились в золотое и синее, а Джакопо надел камзол, расшитый золотыми дельфинами. Их грумы были в ливреях цветов Пацци, как и эскорт из шестидесяти рыцарей в тяжёлых доспехах. Шествие растянулось на милю, и казалось, что в нём участвуют все священники Флоренции. Священники и аббаты, монахи и монахини, все в чёрном и сером, как очищенные от грехов души, плыли в неестественно тёплом ночном ветерке. Они высоко держали тонкие свечи, чтобы не обжечь горожан; и мерцание свечей стало светящимся облаком, наподобие того, что, как говорят, плыло перед древними израильтянами, ведя их по пустыне.

Его преосвященство архиепископ дожидается Джакопо в Санти Апостоли, что рядом с Понте Веккио. Это была маленькая приходская церковь, не то что великий Дуомо, но её, по преданию, заложил Карл Великий, а дарохранительницу сделал из глазурованной терракоты Джованни делла Роббиа. Сам архиепископ держит кремни от Гроба Господня. В пышной церемонии он передаст святые осколки почтенному старцу.

Но предназначены они для Дуомо, храма, где будет ждать семья Медичи. Сегодня Дух Христов, который символизируют эти кремни, вспыхнет в стенах Флоренции, и чудесная огненная птица принесёт удачу счастливейшему из городов мира.

   — Ты видишь Сандро? — прокричал Леонардо Зороастро да Перетола, одновременно покрепче прижимая к себе Никколо, чтобы мальчишка не потерялся в давке. Скамьи были переполнены — в основном женщинами и детьми, — и Леонардо никак не мог разглядеть Боттичелли.

Элегантная дама средних лет с точёными чертами лица и завитыми чёрными волосами, которые окутывала мантилья, с рукавами — по классической моде — отвёрнутыми до плеч, сидела неподалёку от Леонардо. Она сердито говорила что-то сидевшей рядом матроне и была, судя по всему, приверженкой Пацци. Весь последний месяц только и разговоров было, что о произволе Лоренцо и о том, как возмущены этим произволом Пацци. Двое клиентов семьи Лоренцо оспаривали наследство у некоей Беатрисы Борромео, жены Джованни де Пацци. Её отец умер, не оставив завещания, и она предъявила права на наследство. Но Лоренцо использовал своё влияние, чтобы задним числом провести через совет закон в пользу своих друзей. По этому новому закону состояние отца, умершего без завещания, переходило не к дочери, а к ближайшему родственнику-мужчине. По выходе этого закона сын Джованни Франческо так разъярился, что оставил Флоренцию и ныне жил в Риме.

   — Должна сказать, я удивлена, что Франческо вернулся из Рима, чтобы участвовать в шествии, — говорила элегантная дама.

   — Не удивляйтесь, — отозвалась матрона, — это его долг — почтить семью.

   — Если только Медичи не отменит этого тягостного закона, между семьями вспыхнет война, помяните моё слово, и пострадают все — особенно женщины.

   — Ах, — сказала матрона, озираясь по сторонам, — мы созданы, чтобы страдать. А его великолепие, думается мне, был раздражён из-за того, что его младший братец проиграл в этом году скачки Пацци — я так считаю.

   — Ну что же, запомните мои слова — быть беде...

Юный Макиавелли, откровенно подслушивавший разговор, сказал Леонардо:

   — По-моему, его великолепие не стал бы из-за скачек трогать такое важное семейство, как Пацци, — как ты думаешь?

   — Идём, — невпопад, рассеянно ответил Леонардо. «Где же Сандро? — спрашивал он себя. — И где Зороастро?» В голову ему лезло самое худшее. Возможно, что-то случилось с Джиневрой. Леонардо ещё раз обошёл вокруг скамей: толпа поредела, но лишь слегка. И тут он заметил, что Никколо рядом нет. Он встревожился и, зовя его, пробежал мимо кучки молодых людей — их было с дюжину, все в ливреях знатной семьи, возможно, недавно набранные телохранители.

Но эти юноши были безоружны.

   — Я тут! — Никколо протолкался через них. — Дослушивал дам. Они обсуждали, что надо делать, чтобы скрыть морщины. Хочешь знать, что они говорили?

Леонардо кивнул, дивясь тому, как оживился его юный подопечный. Сандро здесь нет — в этом-то он уверен. Теперь, пока Никколо говорил, он искал глазами Зороастро. Сандро должен был ждать его здесь!

Никколо болтал так, будто все его мысли одновременно торопились выскочить изо рта, и лицо его выражало живость и восторг мальчишки, а не суровую мужественность взрослого. Похоже, он счёл Леонардо равным, с кем мог чувствовать себя спокойно и уютно после долгих дней и месяцев сосредоточенных занятий с мессером Тосканелли и его учениками.

   — Эти дамы утверждали, что нужно взять белого голубя, ощипать, крылышки, лапки и внутренности выбросить. Потом берёшь равные доли виноградного сока и сладкого миндального масла, и ясенца столько, сколько нужно на двух голубей, и хорошенько всё моешь. Потом смешиваешь ингредиенты, возгоняешь — и тем, что получилось, умываешься. — Он улыбнулся — пренебрежительно, но всё же улыбнулся. — С виду обе дамы знатные, но несли они совершенную чушь.

   — Быть может, сказанное ими хоть отчасти — правда, — заметил Леонардо. — Как ты можешь упрекать их в невежестве, покуда сам не проверил их слов?

   — Но это чушь! — настойчиво повторил Никколо.

   — Идём, — сказал Леонардо. — Я не могу дожидаться Зороастро всю ночь. Опять он играет в исчезновения, чёрт бы его подрал.

Леонардо огляделся — и ему почудилось, что он видит Зороастро, беседующего с человеком, похожим на Николини. Оба стояли рядом с коляской. Но было слишком темно и слишком далеко, да и свет факелов обманчив.

Леонардо пробирался через толпу в поисках Сандро и Зороастро, пока Никколо не крикнул:

   — Вот он! — и не указал на фигуру, что махала рукой и звала Леонардо. Они поспешили к Зороастро.

   — Я видел, ты вроде говорил с Николини, — сказал ему Леонардо.

Зороастро взглянул на него удивлённо.

   — Итак, все эти россказни о твоём изумительном зрении в конце концов оказались неправдой: в темноте ты видеть не можешь, — заметил он. — Нет, Леонардо, я не смог подобраться ни к мессеру Николини, ни к мадонне Джиневре. Зато твой друг смог. Смотри, — Зороастро указал на первые коляски шествия, что медленно ехали на юг, ко дворцу Синьории и древней церкви Санти Апостоли.

Леонардо увидел человека, который мог быть и Сандро, в роскошной коляске, украшенной флагами Пацци.

   — Это Сандро, а дама рядом с ним — Джиневра, — сказал Зороастро. — А синее и белое — родовые цвета Николини.

   — Что он делает в коляске Николини?

   — Сам Николини скачет сразу за братьями Пацци. Возможно, он войдёт с ними в церковь и коснётся священных кремней. Весьма почётно.

   — Так ты не смог подойти ближе и поговорить с ними? — сказал Леонардо. Хотя процессия двигалась медленно, в этой толпе держаться наравне с коляской Джиневры и Сандро было невозможно.

   — Подойти близко никто бы и не смог. Armeggiatori Пацци тут же всадили бы мне копьё в грудь. Но Сандро видел, как я прыгал и махал ему.

   — И... что же?

   — И крикнул, что он встретится с тобой в «Уголке дьявола», после полёта птицы. Думаю, там он тебе всё объяснит.

   — А что Джиневра? — нетерпеливо спросил Леонардо.

Зороастро пожал плечами.

Удастся ли всем нам встретиться позже? — подумал Леонардо. Но Николини, этот торговец бараниной, наверняка попытается посадить её на привязь...

   — Скажи — она хорошо выглядела?

   — Трудно было рассмотреть, Леонардо. Счастье ещё, что я Сандро признал. — Зороастро помолчал, словно взвешивая каждое своё слово. — Но, по-моему, выглядела она заплаканной, щёки у неё казались мокрыми. Но кто знает? Факелы отбрасывают странные тени.

   — Я должен увидеться с ней! — заявил Леонардо, разгораясь гневом. Никому не остановить меня, думал он, особенно мессеру Николини; но даже в гневе — который обращал в кошмар всё, что он видел и слышал — он сознавал, что должен набраться терпения и выждать.

Они двигались на север, к великому Дуомо, а Никколо продолжал болтать; вновь обретённая свобода и безумие святого праздника приводили его в восторг. Чудесным образом он снова превратился в мальчишку.

   — Я услышал от тех дам и ещё кой-какую чепуху, — сообщил он, выворачивая шею, чтобы не упустить из виду ни пяди кипящей, освещённой факелами улицы.

Массивный конь вздыбился, скинув седока на камни, уложенные ещё римлянами; те, кто следовал за ним в шествии, шли дальше, словно это была торба, оброненная путником. Хотя блокнот для зарисовок свешивался с пояса Леонардо и бил его по ногам, Леонардо не спешил подтянуть его. Мысли его метались между Николини и Джиневрой.

   — Кое-что тебя, наверное, заинтересует, мастер Леонардо, — говорил Никколо. — Особенно их доморощенный рецепт краски, которой можно красить всё: рог, перья, мех, кожу, волосы, что угодно и в какой угодно цвет. Быть может, тебе захочется подвергнуть проверке их рецепты?.. — Уж не мелькнула ли в его голосе нотка сарказма?

Не дожидаясь ответа Леонардо, он продолжал:

   — Надо, говорили они, взять дождевую или ключевую воду, смешать с мочой пятилетнего ребёнка, добавить белого уксуса, извести и дубовой золы и мешать, пока состав не уменьшится на треть. Потом пропустить смесь через кусок войлока, прибавить квасцы, немного краски того цвета, какой надобен, — и погрузить вещь в состав на столько времени, сколько необходимо, чтобы её покрасить.

Не слушать мальчика Леонардо не мог: он собирал сведения в соборе своей памяти, как научил его Тосканелли. Леонардо сотворил свой собор по образу великого Дуомо, хотя, сравнивая своё мысленное творение с созданным Джотто и Брунеллески бриллиантом короны Флоренции, понимал, что Дуомо — недостижимый идеал. То было совершенство.

   — Идём, Леонардо, мы не можем торчать здесь вечно, — сказал Сандро, но Леонардо, будто не слыша друга, всё смотрел во двор Дуомо.

Соединённые тьмой и тенями, Дуомо, Кампанилла и Баптистерия словно качались в освещённой факелами ночи, окутанные пеленой тумана. Дуомо теперь был зелёным и розовым, его аркады вздымались над вратами Брунеллески, в его глубоких окнах, как в зеркалах, отражались костры кающихся, которые останутся на площади на всю ночь — молиться. Ближние крыши хоть и не горели, но дымились. Раненых и мёртвых благословили и унесли в церковь; монашки заботились о живых и молились за тех, кого «Богоматерь на руках своих унесла на небо».

Хотя не видно было ни Лоренцо, ни Джулиано, но Товарищи Ночи и armeggiatori Медичи верхами прочёсывали округу, чтобы очистить её от нищих и карманников. Обнажённые сверкающие клинки были у них наготове, и они проезжали сквозь толпы верующих, как небесные воины, чтобы жестокостью и страхом возвратить народу порядок. Те, кто не молился или просто не стоял на коленях, рисковали попасть под удар. Почти все горожане бежали в панике, когда начались взрывы, но примерно с тысячу людей осталось, и их цветочные гирлянды и церковные свечи розарием окружали собор. Мастеровые, хозяйки, крестьяне, патриции, шлюхи и магдалины — все вместе молили virtu Мадонны, молили вмешаться и развеять дурное знамение, принесённое Флоренции упавшим голубем. Образ Богоматери, крепко охраняемый людьми Медичи, всё ещё был в центре площади. Она по-прежнему озирала молящих слепыми нарисованными глазами.

Принесённый слабым, едва ощутимым ветерком запах лилий смешивался с едкой вонью пепелища.

   — Мастер Леонардо, ты видишь там впереди то, чего не видим мы? — спросил Никколо, выпуская наконец руку Леонардо.

   — Что я там вижу, юный Никко?

   — Знай я ответ, мне не нужно было бы задавать вопрос.

   — Я смотрел в себя. Хотя глаза мои смотрели на то, что перед нами, виделя лишь свои мысли. Тебе это понятно?

   — Конечно. У меня была тётка, которая спала с открытыми глазами, как сова, но не прекращала храпеть, даже если мочились ей на ноги.

Леонардо улыбнулся, потом повернулся к Сандро и кивнул ему, безмолвно извиняясь.

   — Но если я смотрю не видя, это значит, что я... во тьме, — продолжал Никколо. Леонардо снисходительно глянул на мальчика, но тот продолжал: — Эта тьма в моей душе, и я чувствую, что будто вот-вот свалюсь с края отвесного утёса в абсолютный, извечный мрак. Однако порой я хочу упасть. — Мальчик пристально всматривался в Леонардо, как тогда, когда Леонардо впервые увидел его рядом с Тосканелли в студии Верроккьо. — Ты сейчас чувствуешь себя так же — из-за этой дамы, Джиневры?

   — Да, Никколо, — сказал Леонардо ласково и уважительно, — именно это я и чувствую. — И обратился к Сандро: — Расскажи мне всё, что знаешь. Я не принимаю того, что сказала она.

   — Однако, боюсь, Леонардо, тебе придётся это принять, — отозвался Сандро. В это время вокруг носилок началась суматоха. — Кажется, Деве и впрямь не везёт; давай-ка уйдём отсюда, пока не стряслось ещё какой-нибудь беды.

   — Согласен, — кивнул Леонардо. — Нам надо поговорить.

Но тут Никколо крикнул, что сейчас вернётся, и нырнул в толпу, исчезнув в стороне повозки с колёсами-львами. Леонардо успел лишь сердито что-то крикнуть ему вслед.

   — Плохая из меня нянька, — пробормотал он. — Пошли, отыщем его и уйдём отсюда. Один раз я уже потерял его в толпе; больше я этого не сделаю. — По крайней мере на миг Леонардо забыл о себе; и его непокой и любовная боль унялись.

Леонардо и Сандро пробирались через толпу, что плотным кольцом сомкнулась вокруг caroccio. Armeggiatori и вооружённые, в алых одеждах и доспехах inquisitori образовали внутренний круг, и всякий, кто осмелился бы подойти ближе, был бы сражён взбудораженными священниками или желающими выслужиться сторонниками Медичи. Что там происходит — увидеть было трудно, иное дело — услышать: слухи расходились в толпе, как щёлок в воде.

Молодой крестьянин из окрестностей Сиечи спрятался в церкви; когда ракеты погасли, он выбрался в неф, проник за ограду алтаря, взбежал по ступеням и набросился с долотом на мраморную статую Богоматери. Выбив ей правый глаз, он обнажил гениталии и помочился на пьедестал. Остолбеневшие было стражи выволокли его из церкви и били, пока он не лишился чувств.

— Мы должны найти Никколо, — встревоженно сказал Леонардо. Он боялся за мальчика. Толпа озлобилась, и Леонардо казалось, что он тонет в кипящем море ярости. Все жаждали крови и кричали: «Еbrео, ebreo, ebreo!», что означало: «Еврей».

Вдруг толпа разразилась воплями, и крестьянский мальчишка был вытолкнут на окружённый людьми caroccio — тогда Леонардо и Сандро смогли разглядеть его.

Правую кисть ему отрубили и швырнули в толпу, и, пока она летела, из неё брызгала кровь; кто-то подхватил обрубок и швырнул дальше. Мальчик был худой, костлявый, с длинными грязно-бурыми волосами; лицо его было залито кровью и уже опухло от побоев. Было видно, что нос у него сломан. Рука его была вытянута, рот непонимающе приоткрыт — словно он только что очнулся и увидел, что у него ампутирована кисть. Лицо его исказила гримаса смерти.

Факелы окружали его слепящим нимбом. Вооружённые armeggiatori сидели в сёдлах и наблюдали — они не станут вмешиваться. Беззубая старуха с поредевшими седыми волосами подняла повыше икону, чтобы образ Богоматери стал свидетелем того, что сейчас произойдёт; в то же время пятеро крепких мужчин схватили мальчишку за руки, ноги и за волосы, а грязный головорез, скорее всего карманник, запрокинул назад его голову. Потом ещё один — не из крестьян, потому что одет был в камзол, изукрашенный бляшками и драгоценными камнями — под крики толпы помахал долотом. Он преклонил колена перед иконой, перекрестился долотом — и выбил им правый глаз мальчишки.

И снова толпа зашлась от криков восторга. Глаз щенка за глаз Девы, рука, осквернившая её, отрублена — это должно удовлетворить Святую Деву.

Её — возможно; но Леонардо понимал, что толпе этого будет мало. Он протискивался вперёд, обезумев от страха за Никколо — в свалке, которая вот-вот начнётся, с ним наверняка приключится беда. Сандро проталкивался следом. Сердце Леонардо бешено колотилось, в голове мелькали образы: Джиневра, всё время Джиневра, то взятая Николини, то искалеченная этой чернью, что обратилась в тысячеглавое чудовище с одной мыслью и одной целью — убивать.

Его внутреннее око не закрылось. Он видел Джиневру в оковах, в мучениях, брошенную на произвол судьбы.

А он не мог прийти к ней на помощь.

Леонардо смотрел на крестьянского мальчишку, распяленного как парус — из правой глазницы, накапливаясь, стекала кровь — и ему чудилось, что он видит Никколо, что это у Никколо выбили глаз, и кисть Никколо, как птица, порхала над толпой.

Но он также чувствовал и силу, пыл, притягательность толпы. Возможно, Богоматерь и в самом деле управляла всем этим, и освещённый факелами образ на самом деле отражал её святой скорбный дух.

— Вот ты где, Леонардо! — услышал он крик Зороастро. — Посмотри, кого мы нашли!

Зороастро и Бенедетто Деи, придерживая Никколо, проталкивали его через толпу.

С облегчением увидев, что Никколо цел и невредим, Леонардо закричал в ответ и начал пробиваться к ним. Сандро двинулся следом.

Толпа старательно доводила себя до неистовства. Леонардо наткнулся на молодую женщину, довольно богатую с виду, которая молилась, плакала, а время от времени грозила кулаком и кричала на мальчишку, осквернившего Божью Мать. Её вьющиеся волосы отсырели и прилипли к узкому красивому лицу. Потом она застыла, будто впав в транс. Не задумываясь, Леонардо сделал с неё набросок и поместил его в свой собор памяти — её лицо с отвисшей челюстью, её бескровные сжатые кулаки, её ожерелье из жемчуга и vestito[32] лиловой ткани, окаймлённое рубиновыми бусами, её слуг-телохранителей. Вдруг она вскрикнула: «Deo gratias!»[33]— и простёрлась на земле; охранники обнажили кинжалы и сомкнулись вокруг неё.

Никколо, вырвавшись от Зороастро и Бенедетто Деи, торопился к Леонардо, но в спешке оказался слишком близко к одному из охранников, и его грубо отшвырнули прочь. Леонардо подхватил мальчика, и тут позади вскрикнула ещё одна женщина. Толпа отшатнулась — вроде бы от Леонардо и Никколо.

Но это была лишь отрубленная рука святотатца, которую всё ещё швыряли, как мешочек с бобами — толпа отпрянула из-за неё.

Окровавленная кисть упала рядом с Никколо.

Охранник, толкнувший мальчика, рванулся к нему; Леонардо, отвердев лицом и выхватив кинжал, преградил ему путь:

   — Ещё шаг, ублюдок, и останешься скопцом!

   — Простите, господин, у меня и в мыслях не было причинять худое. Я всего только хотел поднять жидовскую руку.

Человек был ростом примерно с Леонардо, но с рыжими волосами и бородой, которой его лицо заросло до самых тёмных пронзительных глаз. На нём была шерстяная шапка, простая, но чистая куртка, узкие, украшенные лентами лосины и гульфик. Он глянул на юного Макиавелли и добавил:

   — И вашему юному другу я тоже зла не желал, господин. Извиняюсь, что был груб, когда он на меня налетел, но я защищал мою хозяйку, мадонну Сансони.

   — От ребёнка?

Охранник пожал плечами.

   — Можно мне пройти?

Леонардо отступил. Охранник поднял окровавленную, но бледную, как из сырого теста, кисть и завернул её в сатиновый платок.

   — Зачем твоей хозяйке эта штука? — спросил Леонардо.

   — Ежели она её сохранит, вонючая душа того подонка даже до чистилища не доберётся. Застрянет здесь. — И он поднял свёрток, а потом унёс замотанную в сатин руку «еbrео», и толпа вновь прихлынула.

   — Доведёт их эта рука до беды, — сказал Леонардо друзьям; и верно, охранники мадонны Сансони уже покрикивали и отмахивались от любопытных, которые хотели силой завладеть отрубленной кистью — теперь, когда она превратилась в безобидный свёрток.

Отрубленная рука деревенского мальчишки обрела вдруг неслыханную ценность.

Махнув рукой Зороастро и Бенедетто, Леонардо поволок Никколо долой с площади. Они остановились только тогда, когда оказались на безопасном расстоянии, в конце узенькой Виа деи Серви. Глухие тёмные стены ограждали улочку, а собор со своим куполом вздымался над домами, как будто то был палисад из настоящего мрамора.

   — Если вы не против, — сказал Леонардо Зороастро и Бенедетто Деи, — нам с Сандро нужно кое-что обсудить. Мы встретимся попозже... если захотите.

   — Я — точнее сказать, мы — собирались встретиться с Франческо, Аталанте, Лоренцо ди Креди и Бартоломео ди Паскуино, златокузнецом из Ваккеречиа на Понте Веккио после шествия; но сейчас уже очень поздно. Я не уверен, что ещё застану их там, — сказал Бенедетто.

Он был очень высок, худ, с густыми золотисто-каштановыми волосами, что выбивались из-под красной шляпы. Его широко поставленные глаза смотрели сонно, скулы были высокими, губы — полными, слегка надутыми.

   — Твой беспокойный приятель Нери обещал нам какой-то сюрприз, какой-то праздник с Симонеттой.

   — И что это может быть? — откровенно заинтересовался Сандро.

   — Больше я ничего не знаю, — ответил Бенедетто. — Он был очень скрытен, но... — он повернулся к Леонардо, — мы можем пойти вперёд и всё выяснить. Может, только оставим твоего ученика Макиавелли подождать тебя снаружи...

Как ни хотелось Сандро разузнать побольше о том, что касается Симонетты, он сказал:

   — Идите, а мы с Леонардо заодно и поговорим по дороге... и вряд ли придём намного позже вас. Нам просто нужно ненадолго остаться вдвоём.

   — Я не хочу оставлять Никколо одного, — настойчиво проговорил Леонардо. — Он не будет стоять один на Понте Веккио.

   — Здесь безопасно, — заметил Зороастро.

   — Сейчас нигде не безопасно.

   — Тогда оставим на посту Зороастро, — с улыбкой предложил Бенедетто. Зороастро скорчил ему рожу.

Но Никколо колебался; у него не было ни малейшей охоты идти с Бенедетто и Зороастро.

   — Никколо?.. — спросил Сандро.

Макиавелли придвинулся к Леонардо:

   — Мастер, можно пойти с тобой?

Леонардо взглянул на него, увидел, что мальчик расстроен, и кивнул. Сандро промолчал, хоть и видно было, что удивился.

Никколо не поймёт большей части того, о чём пойдёт речь, сказал себе Леонардо, а то, чего не понимают, не превращается в сплетни. Он был уверен в этом мальчике, а Леонардо — которого его учитель Тосканелли частенько укорял за склонность к высокомерию — считал себя непревзойдённым знатоком характеров. Но, что значило куда больше, Леонардо понял, что нуждается в обществе Никколо.

Зороастро и Бенедетто отправились вперёд. Распевая и выкрикивая всем известные строчки поэта Саккети: «Пусть все поют о радости; погибель тем, кто не поёт!», они шагали развязно и важно, будто вся улица принадлежала им.

   — Твой приятель Зороастро, похоже, не сочувствует твоим проблемам, — заметил Сандро.

   — Пора бы тебе его знать, — отозвался Леонардо. — Уж так он устроен. Ведёт он себя странно, хотя... с паршивой овцы хоть шерсти клок. Он, как мог, помогал мне искать тебя и Джиневру.

   — По-моему, он scagliolo[34].

Леонардо растянул губы в подобии улыбки.

   — Но он настоящий фокусник и к тому же одарённый механик.

   — Так теперь, значит, характер определяется склонностью к механике!

Никколо шёл совсем рядом с Леонардо, но, казалось, целиком ушёл в свои мысли. Леонардо похлопал мальчика по плечу и надтреснувшим голосом сказал Сандро:

   — Я так тревожусь и боюсь за Джиневру, что попросту заболеваю. Что происходит? Как она могла? Такой поворот! Она любит меня, и всё же... Ты провёл с ней весь вечер, ты её поверенный...

   — Как и твой.

   — Так объясни мне! — Теперь, наконец открывшись, Леонардо чувствовал ту же абсолютную пустоту, что и в детстве. Он подумал о Катерине, своей матери. Как хотелось ему вернуться в Винчи, увидеть её и её добряка мужа Ачатабригга!

   — Ты знаешь столько же, сколько я, друг мой, — терпеливо сказал Сандро. — Джиневра пропала. Тебе ничем не помешать её скорой свадьбе. Она попалась в собственную ловушку.

   — Но она не должна была попадаться!

   — Если она оставит Николини, он уничтожит её семью — просто для того, чтобы спасти свою честь. У него, знаешь ли, не будет выбора.

   — Чушь!

   — Леонардо, будь же разумен, — расстроенно сказал Сандро. — Джиневра должна выйти за этого человека.

   — Ни за что!

   — Николини полностью обыграл тебя, Леонардо. Что ты можешь? Если она пойдёт против него, он опозорит и погубит её семью. Ты же не допустишь этого — её отец твой друг.

   — Поэтому он прислушается ко мне. Наверняка есть другой путь. Николини не единственный богач во Флоренции.

Боттичелли помолчал, потом встретился взглядом с Никколо... и это было так, словно оба они понимали нечто недоступное Леонардо.

   — Америго де Бенчи не станет, да и не сможет слушать тебя, — сказал Сандро. — Джиневра всегда гордилась своей честностью, а ты обвинишь её во лжи? Точно так же ты мог бы сказать её отцу, что она шлюха.

   — Но что она чувствует? — спросил Леонардо. — Она не любит Николини. Как сможет она переступить через это?

   — Она сказала мне, что эти раны затянутся, так как честь и семья незыблемы.

   — Незыблемы только звёзды на небе.

   — Она сказала, что ты поймёшь... возможно.

   — Не понимаю и не пойму! — отрезал Леонардо.

   — Она просила, чтобы ты поговорил с матерью — своей настоящей матерью.

   — Зачем?

   — Затем, что ситуации схожи. Как твой отец не мог жениться на твоей матери...

   — Перестань! — крикнул Леонардо. — Хватит! — Лицо его пылало, он кипел от гнева. — Моя мать может быть крестьянкой, я могу быть бастардом, но...

   — Прости, Леонардо.

   — Она велела тебе повторить эти слова, чтобы причинить мне боль?

   — Или чтобы помочь тебе понять.

   — Ну что ж, менее всего мне хотелось бы, чтобы брак унизил её, — саркастически заметил Леонардо.

И тут они наткнулись на двух крепких парней, которые тузили и всячески обзывали друг друга. Они играли в civettino[35], а целью игры было сшибить с противника шляпу. Вокруг собрались оборванцы и бились об заклад, кто победит. Парни выставляли вперёд правые ноги, а тот, что повыше, наступал противнику на ногу. Тот, кто первым уберёт ногу, проигрывал. Лица обоих парней были в крови — игра была жестокая. До конца схватки один вполне мог убить другого; и частенько подобные игры заканчивались уличной дракой. Разумеется, зрители никого разнимать не собирались.

Когда они свернули за угол, оставив драчунов позади, Никколо сказал:

   — Леонардо, мне жаль, что ты расстроился.

Леонардо похлопал его по плечу, но ничего не ответил. Гнев смерзался в его душе, он чувствовал, что коченеет; он мог даже представить большие глыбы льда, отделяющие его от мира... собор из голубого льда, великолепный и неуязвимый. Он искал отдохновения от боли в бегстве к знакомым уголкам собора своей памяти. Он находил покой в мелочах из своего детства, но старательно избегал тёплых комнат, где хранились его воспоминания, его чувства, его понимание Джиневры.

   — Я тоже расстроен, — сказал Никколо. Немного погодя, когда Леонардо не ответил, мальчик подёргал его за рукав: — Леонардо?.. Леонардо!

Леонардо очнулся от грёз.

   — Прости, Никко. Расскажи, что тебя расстроило. Наверняка это связано с тем мальцом, которого растерзали.

Макиавелли кивнул.

   — Я могу понять жестокость толпы, ибо толпа не более чем животное. Но тот мальчик, почему он вёл себя так глупо?

   — Ну, — сказал Сандро, — если он еврей, в этом был определённый смысл.

   — Почему? — спросил Никколо.

   — Потому что евреи распяли Христа. Просто из ненависти и злобы. Для еврея все христиане — враги. Мы для них — что сарацины. Они ненавидят Церковь, и тебя, и меня. Они ненавидят каждый святой образ, каждую гипсовую фигурку Мадонны. Вот почему Pater Patrine, да почиет он в мире, велел им носить жёлтые значки на рукавах и шляпах — чтобы защитить тех, кто живёт рядом. Чтобы защитить нас.

   — Тогда эта смерть превратит его в мученика их веры, — заметил Никколо.

   — Я бы так не сказал...

   — Бессмыслица какая-то, — вздохнул Никколо. — Помоги, Леонардо!

   — Я не знаю, как ответить тебе, — сказал Леонардо. — А если ответ и есть — мы, наверное, никогда его не узнаем.

   — Но, по-твоему, он — еврей?

Леонардо пожал плечами.

   — Может, да, а может, и нет. Но мы называем евреем всякого, кто нам не по нраву, так что какая разница? — И, видя, что Никколо явно разволновался, добавил: — Мальчишка мог быть просто сумасшедшим, Никко, или же он решил, что Мадонна лишила его своей защиты. Возможно, тут замешаны дела сердечные — какая-нибудь девчонка. Юноша всегда стремится стать жертвой, когда его оттолкнут или высмеют. — Леонардо не смог удержаться от издёвки над собой. — Ты разве не помнишь истории Арлотто о старике, который просил статую Христа спасти его молодую жену, умиравшую от чахотки? — Никколо покачал головой, и Леонардо продолжил: — Этот человек был верным христианином и двадцать лет молился именно этой статуе. Свечами, которые он возжёг перед ней, можно было осветить мир. Но именно этот образ Христа не выполнил своей части сделки, ибо жена старика, несмотря на все его молитвы и преданность, умерла в муках. Разъярившись, старик отшиб статуе уши и кричал так, что слышали все в церкви Санто Спирите: «Ты — позор и насмешка!»

   — И что с ним сталось? — спросил Никколо.

   — Если верить рассказу, братья разорвали его в клочья.

   — Святотатство! — заметил Сандро. — Богобоязненный христианин не станет осквернять святых образов. Ты не должен учить дитя еретической лжи и святотатственным россказням. — Схватив Никколо за руку, он продолжал: — Арлотто был всего лишь фальсификатором и похотливцем.

Несмотря на весёлый нрав Сандро, на чувственность и живость его картин, была в нём толика фанатизма, правда, проявлялась она довольно редко.

   — Друг мой, — заметил Леонардо, — если ты не перестанешь писать свои сладострастные картины с нашей прекрасной Симонеттой, люди могут счесть тебя распутником и, глядишь, начнут называть тебя еретиком... или евреем.

Макиавелли рассмеялся, и это развеяло напряжение, потому что Сандро при одном упоминании Симонетты готов был стать святым — или предаться распутству посреди улицы, только бы это привлекло к нему её внимание.

А Леонардо со спокойной печалью, отрешённо и окончательно осознал, что Джиневра не любит его.

Можно было подумать, что Великая Птица уже взлетела, что она парит в дымке утреннего воздуха, как огромная, небывалая колибри. Эта химерическая тварь свисала с высокого аттического потолка Леонардовой мастерской в bottega Верроккьо: резная доска, снабжённая рукоятками ручного управления, петлями из хорошо выдубленной кожи, педалями, воротом, вёслами и седлом. Большие ребристые крылья из тростника, бумазеи и накрахмаленной тафты соединялись с более широким концом доски. Они были выкрашены в ярко-красный и золотой, цвета Медичи, ибо именно Медичи будет присутствовать при его первом полёте. Как писал Леонардо в своей записной книжке: «Помни, что птица твоя должна подражать не чему иному, как летучей мыши, на том основании, что её перепонки образуют арматуру или, вернее, связь между арматурами, то есть главную часть крыльев. И если ты подражал крыльям пернатых, то знай, что у них более мощные кости и сухожилия, то есть перья их друг с другом не соединены, и сквозь них проходит воздух. А летучей мыши помогает перепонка, которая соединяет целое и которая не сквозная». Он писал заметки справа налево зеркальным шрифтом своего изобретения — ему не хотелось, чтобы у него крали идеи.

Хоть он и сидел перед холстом, на котором писал, и глаза его жгло от испарений лака, льняного масла и первосортного скипидара, Леонардо тревожно поглядывал вверх, на своё изобретение. Оно заполняло всю верхнюю часть комнаты, потому что размах его крыльев был свыше двадцати пяти пядей — более пяти футов.

В течение последних нескольких дней Леонардо пребывал в уверенности, что с его Великой Птицей что-то не так, однако не мог и предположить, что именно. Не мог он и толком спать: ему снились кошмары из-за мрачных предчувствий, связанных с летающей машиной, которой предстояло слететь с вершины горы через десять дней. Кошмар был всегда один и тот же: он падает с огромной высоты... без крыльев, без сбруи... в пустоту сияющей бездны, а над ним, возносясь на головокружительную высоту, вздымаются знакомые, озарённые солнцем холмы и горы Винчи.

Он оторвался от машины, чтобы в утренние часы поработать над маленькой Мадонной для Лоренцо: Первый Гражданин заказал её, чтобы подарить Симонетте. Они конечно же хотели бы видеть, что картина подвигается, особенно Симонетга. Леонардо говорил ей, что полотно близко к завершению; ложь, разумеется, потому что он был слишком занят Великой Птицей, чтобы завершать заказанное.

В дверь знакомо постучали: два едва слышных удара, затем один громкий.

   — Входи, Андреа, не тяни кота за хвост, — отозвался Леонардо, не вставая из-за холста.

Верроккьо ввалился в комнату вместе со своим старшим подмастерьем Франческо ди Симоне, кряжистым полнолицым человеком средних лет, чьё мускулистое тело только-только начало обрастать жирком. Франческо нёс серебряный поднос, на котором были холодное мясо, фрукты и две кружки молока. Он поставил поднос на стол рядом с Леонардо. Верроккьо и Франческо трудились уже давно, об этом говорила гипсовая и мраморная пыль, которая покрывала их лица и сыпалась с одежды. Оба были небриты и в рабочем платье, хотя то, что носил Верроккьо, больше напоминало рясу. Леонардо частенько гадал, уж не считает ли себя Верроккьо в искусстве чем-то вроде аббата.

   — Ну, по крайней мере, ты не спишь, — сказал Андреа Леонардо, оценивающе глядя на полотно в работе. А потом вдруг хлопнул в ладоши, да так сильно, что Никколо, спавший сладким сном на тюфяке рядом с постелью Леонардо, с криком проснулся. Андреа крякнул и сказал: — Доброго утра, юный господин. Быть может, мне стоило бы попросить своего другого ученика давать тебе столько работы, чтобы ты бывал занят по утрам.

   — Извините, мастер Андреа, но мы с маэстро Леонардо проработали почти всю ночь. — Никколо сбросил красный шерстяной ночной колпак и торопливо натягивал одежду, что лежала на полу возле тюфяка.

   — Ах, так он теперь уже маэстро Леонардо? — добродушно уточнил Андреа. — Слушай, не пойдёшь ли ты с моим добрым другом Франческо? Я уверен, он найдёт тебе ещё какое-нибудь поручение.

Андреа подмигнул Франческо. Никколо, похоже, это предложение вовсе не пришлось по вкусу. Лицо его заливала краска.

   — В чём дело, Никколо? — спросил Леонардо.

   — Вчера, когда ты выходил в город, мы посылали твоего ученика по одному делу. Когда ты был новичком, по тому же адресу отправляли и тебя.

Леонардо улыбнулся: он вспомнил, о чём идёт речь. Когда он впервые пришёл в bottega Верроккьо, ему было велено сходить на Виа Торнабуони к одному торговцу красками и принести совершенно особенную картину — она была разрезана на кусочки.

   — Это проделали и с тобой, Леонардо? — спросил Никколо; он всё ещё стоял рядом с тюфяком, словно стыдясь сделать хоть шаг.

   — Но твой мастер успешно собрал всё, за чем его посылали, — сказал Франческо. — А вот ты, юноша, возвратился ни с чем.

   — Разве это возможно? — спросил Никколо у Леонардо.

   — Давай, Леонардо, расскажи ему, — сказал Андреа, — а заодно позавтракайте. Сегодня я доволен — у меня новости.

   — И какие же? — поинтересовался Леонардо.

   — Сперва расскажи Никколо свою историю.

   — Меня ждёт работа, — сказал Франческо, — для одного дня я достаточно напраздновался. Надо глянуть, как идут дела в студии, а внизу сидят пятнадцать ученичков и бездельничают напропалую.

   — Ты должен научиться отдыхать, когда мастер приказывает, — заметил Андреа.

   — Я хочу видеть лица своего семейства хотя бы раз в сутки, Андреа, — ответил Франческо. — А вот ты сегодня будешь работать за полночь, или я не знаю тебя?

Он вежливо поклонился и вышел.

Андреа вгрызся в яблоко и с набитым ртом сказал:

   — Будь у меня ещё десяток таких, как он, Леонардо, я был бы богат. Не то что ты — ты ведь, хоть и считаешься формально моим учеником, работаешь только тогда, когда тебе вздумается.

   — И ты, и мой отец неплохо нажились на моих трудах и идеях. А ты даже продаёшь мои изобретения за хорошую цену.

   — Мы с твоим отцом получаем не так много, как ты думаешь. Моей доли не хватит даже на то, чтобы содержать этот дом в течение недели.

   — Если бы Бог не благословил тебя столькими родственниками...

   — Возьми-ка фруктов и расскажи Никколо свою историю, — посоветовал Андреа, сияя как начищенный грош. — Мальчик должен знать, чего ему не дано.

Леонардо повернулся к Никколо.

   — Когда я был маленьким учеником, меня тоже втравили в эту чепуху. Как и ты, я отправился в лавку за картиной, а когда объяснил хозяину, зачем пришёл — он чуть не умер со смеху. А потом сказал, что я стал мишенью одной из шуточек маэстро Верроккьо. Я не поверил ему, потому что испугался, что, если вернусь к Андреа с изрезанной картиной, меня отошлют обратно к отцу и он сделает из меня нотариуса. А быть учеником — даже у такого презренного мерзавца, как Андреа — мне хотелось куда больше, чем оказаться прикованным к столу нотариуса.

Андреа хмыкнул и уселся на стол рядом с Леонардо.

   — Я попросил торговца дать мне краски, которыми была написана злосчастная картина, и прямо на полу смешал льняное масло с ганзейской жёлтой, оксидом хрома, розовым краппом, индиго и кобальтом. У меня были основные цвета, и нанести их осторожно на холст, один за другим, и проследить, чтобы они не смешались, было уже совсем просто. А потом я залил всё это яичным белком и осторожненько отнёс своему мастеру.

   — У меня глаза на лоб полезли, когда я увидел эту... писанину, — вставил Андреа. — Так что, видишь ли, Никко, я надеялся, что ты последуешь своему мастеру, потому что никто из учеников, кроме Леонардо, никогда не предлагал такого творческого решения.

Никколо совсем упал духом.

   — Иди поешь, — сказал ему Леонардо. — Я уже говорил тебе: у тебя слишком негибкий характер. Ничего нельзя решить, когда мысли стянуты так туго. Отпусти их парить, как птицы — лишь тогда ты сумеешь их поймать. А теперь, если ты готов приступить к науке, живописи и поэзии с тем же жаром, с каким приступил к изучению женщин, — тебя ждёт удача.

   — Это ещё что такое? — осведомился Андреа.

   — Наш Никко — настоящий amoroso[58]. Кажется, кроме всего прочего, он перенял у Тосканелли искусство обольщать служанок.

Андреа расхохотался.

   — Этим штучкам он от Тосканелли научиться не мог, но, возможно, старик был прав, отдав этого мальчишку под твою опеку, Леонардо. «Paris cum paribus»[59], то есть, как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Или, как писал наш любимый Вергилий, «amantes amentes». И это верно, милый мой Леонардо: кто влюблён, тот безумен. — Он состроил Леонардо насмешливо-мерзкую гримасу. Потом сказал Никколо: — Иди наконец к столу и ешь свой завтрак.

Никколо подчинился и ел жадно, как обжора, даже пролил молоко на колени.

   — Глядя на него, и не догадаешься, что он из хорошей семьи, — заметил Андреа, наблюдая, как Никколо набивает рот.

   — Он просто расслабился, — сказал Леонардо. — Вспомни, каким он был суровым и церемонным, когда маэстро Тосканелли притащил его к нам.

   — И то верно.

   — Ну, а теперь выкладывай свои новости, — предложил Леонардо.

   — Его великолепие сообщил мне, что моего «Давида» поставят в самом Палаццо Веккио, над главной лестницей. — Андреа не смог сдержать довольной усмешки.

Леонардо кивнул.

   — Но ты же наверняка знал, что для столь гениальной работы Лоренцо отыщет особо почётное место.

   — Не знаю, Леонардо, кого ты хвалишь, меня или себя, — сказал Андреа, — в конце концов, ты ведь был моделью «Давида».

   — Ты работал очень вольно, — возразил Леонардо, — Может, ты и начал с моих черт, но создал из частного нечто обобщённое. Похвала надлежит тебе.

   — Боюсь, эта приятная беседа будет стоить мне и времени и денег, — вздохнул Андреа.

Леонардо рассмеялся.

   — Правду сказать, сегодня я должен уехать из города.

Андреа поднял взгляд на летающую машину Леонардо.

   — Никто не упрекнёт тебя, если ты откажешься от своей задумки или хотя бы позволишь кому-нибудь лететь вместо тебя. Тебе не нужно доказывать Лоренцо, каков ты есть.

Никколо глянул на них прямо и искренне.

   — Я полечу на твоей механической птице, Леонардо.

   — Нет, это должен быть я.

   — Ты не уверен, что механизм заработает?

   — Мне тревожно, — признался Леонардо — С моей Великой Птицей что-то не так, но я никак не пойму, что именно. Меня это убивает.

   — Тогда ты не должен лететь!

   — Она полетит, Андреа, обещаю тебе!

   — Тогда возьми хоть день на подготовку — с моего благословения, — сказал Верроккьо.

   — Премного благодарен, — отвечал Леонардо, и оба рассмеялись, зная, что Леонардо всё равно отправится за город, отпустит его Верроккьо или нет. — Ну, так какие же у тебя новости? — напомнил Леонардо.

   — Сегодня утром его великолепие посетил нашу студию, — сказал Андреа.

   — Он был здесь и ты не позвал меня? — сердито спросил Леонардо.

   — Я было послал за тобой Тисту, но Лоренцо велел ему не тревожить тебя, если ты пишешь его маленькую Мадонну.

Леонардо застонал.

   — Что бы ни заявлял Лоренцо, от этого ему не уйти, — продолжал Андреа. — Он покупает виллу Кастелло, и ему нужно обставлять её. А потому он, и Анджело Полициано, и ещё один чудной парень по имени Пико делла Мирандола пронеслись по этой бедной bottega как саранча, заказывая всё, что только можно себе представить: фонтаны, вилки, кубки, гобелены, садовые скамьи и cassone[60]. Когда обо всём было переговорено, порешили, что сундуками займётся Пьетро Перуджино, а наш милый Сандро напишет большую картину. Кое-что сделает Филиппо Липпи. Но работы более чем достаточно, и большая её часть — наша.

   — Твоя, — поправил Леонардо, раздосадованный тем, что Лоренцо ничего не заказал лично ему.

   — Ради Бога, Леонардо, не гляди так мрачно, — сказал Андреа. — Его великолепие не забыл про тебя. У меня, кстати, великолепная новость, но сперва, должен признаться, мне хотелось немного подразнить тебя. Так что извини.

   — Ладно. И что же это за новость? — с возросшим интересом спросил Леонардо.

   — Лоренцо спрашивал, не соглашусь ли я отпустить тебя... — Андреа сделал драматическую паузу. — Он хочет, чтобы ты жил и работал в садах Медичи; особо его волнует восстановление античной статуи сатира Марсия. Тебе в общем-то придётся создавать её заново из старого камня.

   — Но ведь это же ты работал над...

   — У меня и так работы по горло, — сказал Андреа. — Но ты — мой прекрасный бывший ученик и будущий представитель у Первого Гражданина, — ты станешь частью двора Медичи. Станешь членом его семейства — как Сандро.

   — А как же я? — вмешался Никколо. — Я пойду с тобой, Леонардо, или останусь с мастером Андреа?

   — А чего хочешь ты? — спросил Андреа.

Глядя вниз, на поднос с едой, Никколо ответил:

   — Думаю, мне будет лучше пойти с мастером Леонардо; к тому же этого хотел бы маэстро Тосканелли.

   — Значит, решено, — польщённо сказал Леонардо.

   — Ты хочешь сказать, что предпочитаешь общество Леонардо нашему? — спросил Андреа.

Никколо не подымал глаз, он смотрел на стол с таким упорством, словно хотел взглядом процарапать столешницу.

   — Да ладно, ладно, — со смехом сказал Андреа. — Мы разрешаем тебе поднять голову от тарелки.

   — А Сандро был с Лоренцо? — спросил Леонардо, чувствуя себя виноватым: он не разговаривал с другом с тех пор, как ушёл с вечеринки Нери вместе с Симонеттой и Никколо.

   — Нет. — Андреа вздохнул. — Лоренцо сказал мне, что заезжал к нему домой, но влюблённый болван отказался покинуть постель. Снова убивается по Симонетте. Быть может, ты сумеешь подбодрить его добрыми вестями.

   — Постараюсь.

   — Как ты себя чувствуешь?

   — Прекрасно. — Леонардо солгал, потому что Андреа интересовался его чувствами к Джиневре.

   — Попробую поверить. — С этими словами Андреа подал Леонардо письмо. — Его принёс сегодня поутру слуга Николини. Не секрет, о чём оно?

   — Николини желает, чтобы я начал писать портрет Джиневры, — проговорил Леонардо. — Он примет меня на следующей неделе. — Он чувствовал, как его затопляет гнев и — одновременно — тёплая волна предвкушения. По крайней мере, он будет видеть свою любимую Джиневру; однако предложение должно было исходить от отца Джиневры, а не от Николини. Воистину Николини отнял у де Бенчи всё: имя, честь, имущество пошли в приданое Джиневре. Какой бы кучи флоринов ни стоила старику Джиневра, она была bon marche[61]. Но надежда ещё есть, сказал себе Леонардо, спасибо Симонетте: её уловки уже подталкивают Лоренцо и Джулиано к действию. Наверняка скоро можно будет что-то сделать. В конце концов, союз Николини с семейством Пацци не делает его милее для Медичи. Николини может быть сколь угодно опытен в делах денежных и политических, но в делах любви его, возможно, удастся превзойти...

Андреа кивнул и сказал:

   — Необходимо, чтобы ты был здесь вечером пораньше: Лоренцо хочет привезти Симонетту — взглянуть, как подвигается маленькая Мадонна. Не уезжай далеко, не то опоздаешь. — Он опять взглянул на картину, словно заворожённый шафрановой лессировкой, которая придавала Мадонне, похожей на юную Симонетту, сияющий золотистый блеск.

   — Нам пора, — сказал Леонардо, потому что Андреа смотрел так, словно готов был любоваться полотном всё утро.

   — Не забудь, что я тебе сказал, — напомнил Андреа. — Ты выкажешь себя невежей, если не будешь здесь к прибытию Лоренцо и его друзей.

И он вышел, явно всё ещё очарованный картиной, забыв попрощаться с Никколо.

   — Давай, Никко, — Леонардо вдруг исполнился энергии, — одевайся.

Сам он в это время нанёс на своё полотно несколько завершающих мазков, потом быстро вымыл кисти, прицепил к поясу записную книжку и снова, вывернув шею, оглядел подвешенное к потолку изобретение. Ему требовался ответ — однако он даже не знал пока, о чём спрашивать.

Когда они уже выходили, Леонардо почувствовал, что кое-что забыл.

   — Никко, захвати книгу, которую дал мне мастер Куан. Мне, может быть, понадобится почитать за городом.

   — За городом? — переспросил Никколо, бережно убирая книгу в мешок, который нёс под мышкой.

   — Ты не любишь природу? — саркастически осведомился Леонардо. — «Usus est optimum magister»[62], и в этом я всем сердцем согласен с древними. Природа — мать любого опыта; а опыт должен стать твоим учителем, потому что я обнаружил, что даже Аристотель кое в чём ошибается. — И продолжал, когда они уже вышли из bottega: — Но эти господа из школы маэстро Фиччино ходят такие важные, надутые, и на все случаи жизни у них готова цитата из вечного Платона или Аристотеля. Они презирают меня, потому что я изобретатель, но какого же порицания заслуживают они сами за то, что ничего не изобретают, все эти пустозвоны и пересказчики чужих трудов? Они считают мои увеличительные линзы трюком фокусника, и знаешь почему? — Никколо не успел и рта раскрыть, а Леонардо уже продолжал: — Потому что они считают, что из всех органов чувств менее всего следует доверять зрению — а глаз, кстати говоря, главный орган. Однако это не мешает им тайно носить очки. Лицемеры!

   — Ты, кажется, очень зол, маэстро, — сказал Никколо.

Смущённый собственной обличительной речью, Леонардо рассмеялся и сказал:

   — Может быть, но пусть тебя это не тревожит, мой юный друг.

   — Однако маэстро Тосканелли уважает мессера Фиччино.

   — Он уважает Платона и Аристотеля, так уж заодно и... Но он ведь не учит в академии, не так ли? Вместо этого он читает лекции в Санто Спирито, в школе братьев августинцев. Это должно кое о чём говорить тебе.

   — Думаю, это говорит мне, что тебе есть об кого точить зубы, мастер... то же мне говорил и маэстро Тосканелли.

   — Что ещё он говорил тебе, Никко?

   — Что я должен учиться на твоих силе и слабости, а ещё — что ты умнее любого из академиков.

Леонардо засмеялся.

   — Ты врёшь очень искусно.

   — Это выходит само собой, маэстро.

Улицы были переполнены и шумны, а небо, пронзённое громадами Дуомо и Дворца Синьории, было безоблачным и сапфирно-синим. В воздухе разносился запах колбасы, и молодые продавцы — почти дети — стояли у лавок, криком завлекая прохожих. Этот рынок так и назывался — Иль Баккано, место крика. Леонардо купил для себя и Никколо жареного мяса, бобов, фруктов и бутыль дешёвого вина, и они пошли дальше по улочкам и рынкам. Навстречу им попадались испанские мавры со свитами рабов, мамлюки в полосатых одеждах и широких тюрбанах, татары из Московии и монголы из Китая; и купцы из Англии и Фландрии, что уже распродали привезённые шерстяные ткани и теперь держали путь на Понте Веккио покупать всякие мелочи. Никколо весь обратился в зрение, когда они проходили мимо «ночных бабочек», стоящих вместе со своими хозяевами-купцами в тени, под навесами гильдий. Эти шлюхи и содержанки демонстрировали бриллиантовые ожерелья и дорогие платья — сливового, лилового, багряного, персикового цвета. Леонардо и Никколо миновали лавку за лавкой, отпихивая молодых разносчиков и старых, изнурённых болезнями нищих. Они плыли в толпе торговцев, горожан и гостей, как щепки в море.

   — Эй, Леонардо! — окликнул торговец, а за ним и ещё один, едва Никколо и Леонардо завернули за угол. Затем на них обрушился птичий гомон — это продавцы встряхивали маленькие деревянные клетки, набитые лесными голубями, совами, ласточками, колибри, воронами, орлами и всевозможными лебедями, утками, гусями и цыплятами. Когда Леонардо подошёл ближе, птичий галдёж оглушил его ещё больше, чем вопли торговцев и покупателей.

   — Сюда, мастер! — крикнул рыжеволосый человек в поношенной куртке с рваными рукавами. Он размахивал двумя клетками, в которых сидели коршуны. Одна птица была чёрной, с вилообразным каштановым хвостом, другая — поменьше, тоже чёрная, но с хвостом иззубренным. Они бились о деревянные прутья клетки и угрожающе щёлкали клювами.

   — Купи их, мастер, пожалуйста, они ведь именно то, что тебе нужно, верно? И взгляни только, как много у меня голубей, разве они тебя больше не интересуют, мастер?

   — Коршуны действительно великолепны. — Леонардо подошёл ближе, а прочие торговцы вопили и взывали к нему так, словно он нёс святой Грааль. — Сколько?

   — Десять динаров.

   — Три.

   — Восемь.

   — Четыре, и, если ты не согласен, я поговорю с твоим соседом, который так машет руками, словно сам вот-вот взлетит.

   — По рукам! — сдался торговец.

   — А голуби?

   — За скольких, маэстро?

   — За всех.

Леонардо хорошо знали на этом рынке, и кое-кто из птицеловов и просто любопытных потихоньку стали окружать его. Мелкие торговцы старались пользоваться этим вовсю, продавая всем всё подряд.

   — Он безумен, как Аякс[63], — сказал старик, который только что продал нескольких голубей и воробьёв и был так же воодушевлён, как теснившиеся вокруг молодые нищие и уличные головорезы. — Он выпустит этих птиц, сами увидите.

   — Я слышала, что он не ест мяса, — говорила одна хозяйка другой. — Он отпускает птиц на волю, потому что жалеет бедные создания.

   — Всё-таки лучше не смотреть прямо на него, — заметила другая, крестясь. — Может, он колдун. Сглазит тебя и завладеет твоей душой.

Её товарка вздрогнула и перекрестилась.

   — Никко! — позвал Леонардо ученика, шнырявшего в толпе. — Поди сюда, будешь мне помогать.

Когда Никколо появился, Леонардо сказал:

   — Если отвлечёшься от поисков шлюх, сумеешь узнать кое-что о научных наблюдениях.

Он сунул руку в клетку с голубями и схватил одного. Птичка испуганно вскрикнула; вытаскивая её из клетки, Леонардо ощутил, как бьётся в его ладони её сердце. А потом он разжал руку и смотрел, как голубь улетает. В толпе смеялись, шутили, и хлопали, и просили ещё: Он вынул из клетки другую птицу, выпустил и её. Его глаза сузились так, что почти закрылись; а когда он смотрел вслед голубю, который так неистово хлопал крыльями, что только шум толпы мог заглушить эти хлопки, то, казалось, целиком ушёл в свои мысли.

   — А теперь, Никко, я хочу, чтобы птиц выпускал ты.

   — Почему я? — Никколо отчего-то не хотелось касаться птиц.

   — Потому что я хочу делать зарисовки, — сказал Леонардо. — Или это слишком для тебя трудно?

   — Извини, мастер. — Никколо полез в клетку. Поймать птицу ему удалось не сразу. Леонардо начинал терять терпение, хотя крики и насмешки толпы совершенно его не волновали. Никколо выпустил одну птицу, затем другую — а Леонардо делал наброски. Он стоял, замерев, словно в трансе, лишь рука его шустрым хорьком металась над белыми листками, словно жила собственной жизнью.

Когда Никколо выпустил ещё одну птицу, Леонардо сказал:

   — Видишь, Никко, птица, торопясь подняться, бьёт крылами над телом. А Теперь взгляни, она пользуется хвостом, как человек руками и ногами в воде: принцип тот же. Она ищет воздушные течения, что клубятся, невидимые, вокруг городских домов. Ну вот, скорость погашена раскрытым и распростёртым хвостом... Выпускай ещё одну. Видишь, как разошлось крыло, чтобы пропустить воздух?.. — И он сделал под одним из набросков пометку зеркальным шрифтом: «Планируй так, чтобы, когда крыло поднимается, оно оставалось бы проницаемым, а когда спускается — становилось бы цельным».

   — Ещё, — велел он Никколо, и когда птица исчезла в вышине, улыбнулся так, словно душа его только что вознеслась в воздух, словно он наконец вырвался на свободу из всех своих бед. Он сделал ещё одну пометку: «Скорость гасится развёртыванием и распростиранием хвоста; так же раскрытие и опускание хвоста одновременно с раскрытием крыльев останавливает их в самом быстром движении».

   — Голуби кончились, — сообщил Никколо, показывая пустые клетки. — Ты хочешь выпустить и коршунов?

   — Нет, — рассеянно сказал Леонардо, — их мы возьмём с собой.

И вместе с Никколо стал проталкиваться через редеющую толпу; будто отражая изменившееся настроение Леонардо, небо затянули тучи; мрачные, усыпанные мусором улицы приобрели новый, зловещий вид. Продавцы птиц по-прежнему окликали Леонардо, но он не обращал на них внимания — впрочем, на Никколо тоже. Он внимательно просматривал на ходу свои заметки, словно пытался расшифровать старые руны.

   — Леонардо? — позвал Никколо. — Леонардо...

   — Да? — Леонардо выпустил записную книжку, и она вернулась к нему на бедро, прикреплённая к поясу полоской кожи.

   — Ты выглядишь... сердитым, — сказал Никколо. — Ты снова сердишься?

   — Нет, Никко, не сержусь. Просто думаю.

   — О летающей машине?

   — Да, — сказал Леонардо.

   — И... о Сандро?

Леонардо был захвачен врасплох.

   — Ну... да, Никко, я думал о Сандро.

   — Значит, мы его навестим?

   — Да, но позже.

   — Разве ты не хочешь сейчас увидеться с ним? Нам как раз по дороге.

Леонардо заколебался. Он не мог идти; он ещё не был готов встретиться с другом один на один.

   — Я ещё не придумал, как лучше помочь Сандро, — сказал он наконец.

Они проходили мимо «колеса банкротов». Те сидели на мраморном полу, на площадке, сделанной в форме тележного колеса. Раздетого, обвязанного верёвкой должника втаскивали на крышу рынка, а внизу уже собиралась толпа — поглазеть, как его спустят на гладкий холодный мраморный пол. На одном из рыночных столбов висела табличка:

«С прилежанием следи за теми малыми суммами, что тратишь ты на ведение дома своего, ибо именно они опустошают казну твою и пожирают богатство, и так деется постоянно. И не покупай всех отменных яств, кои приглянутся тебе, ибо дом твой подобен волку: чем более дашь ему, тем более он пожрёт».

Человек, спущенный на верёвке, был мёртв.

Леонардо обнял Никколо за плечи, словно желая защитить его от смерти. Но вдруг испугался сам — испугался, что его «неизбежный час», возможно, не так уж далёк. Ему вспомнился постоянный сон о падении в бездну — и он содрогнулся, потому что в самой глубине души верил, что ядовитые фантазии снов — истинная правда. Если они овладевают душой спящего, то могут отразиться и на мире, что окружает его.

Леонардо же видел свою Великую Птицу: она падает... разбивается...

   — Леонардо ?.. Леонардо!

   — Не волнуйся, мой юный Друг. Со мной всё в порядке.

И больше они не обменялись ни словом — покуда не оказались за городом. Здесь, в холмистом краю к северу от Флоренции, лежали заливные луга и поросшие травой поля, долины и потаённые гроты, тропинки, проложенные скотом и повозками, и виноградники, заросли тростника и тёмные шеренги елей, каштанов и кипарисов, и оливковые деревья блестели серебристой листвой при каждом порыве ветра. Тёмно-красная черепица на крышах хуторов и розовато-коричневые колонны вилл казались естественной частью здешней природы. Тучи, затемнявшие улицы Флоренции, рассеялись — и солнце с высоты омывало окрестности столь обычным для Тосканы золотым светом, светом, что был так прозрачен и чист, что казался сам по себе выражением высшей воли и духа.

А перед путниками, серо-голубая в дальней дымке, вставала Лебяжья гора. Гребень её вздымался на тысячу триста футов.

Леонардо и Никколо остановились на благоухающем цветами лугу и взглянули на гору. Леонардо чувствовал, что тревоги его тают — как и всегда, когда он оказывался за городом. Он глубоко вдохнул пьянящий воздух, и душа его пробудилась и устремилась к миру природы и oculus spiritalis, миру ангелов.

   — Хорошая гора для испытания твоей Великой Птицы, — сказал Никколо.

   — Я тоже так думал, потому что она очень близко к Флоренции — но теперь думаю иначе. Винчи не так уж далеко; и там тоже есть хорошие горы. — Леонардо помолчал и добавил: — И мне не хочется умирать здесь. Если уж смерть суждена мне, пусть лучше она придёт в знакомых с детства местах.

Никколо кивнул, такой же строгий и серьёзный, как тогда, когда Леонардо впервые увидел его. Казалось, в мальчика снова вселился старик.

   — Ладно, Никко. — Леонардо опустил клетку на землю и уселся рядом с ней. — Давай радоваться настоящему, ибо кто знает, что ждёт нас потом?.. Подкрепимся? — Леонардо расстелил на земле кусок полотна и, как на столе, разложил еду. Коршуны хлопали крыльями и клевали деревянные прутья клеток. Леонардо бросил им по кусочку колбасы.

   — Торговцы птицами там, на площади, говорили, что ты не ешь мяса, — заметил Никколо.

   — Вот как? Ну, а ты что об этом думаешь?

Никколо пожал плечами.

   — Ну... пока что я ни разу не видел, чтобы ты его ел.

Леонардо полил колбасу вином и съел её с хлебом.

   — Теперь видишь?

   — Но почему тогда люди говорят...

   — Потому что обычно я мяса не ем. Я верю, что, поедая слишком много мяса, набираешься того, что Аристотель называл холодной чёрной желчью. Это, в свою очередь, наполняет душу меланхолией. Друг маэстро Тосканини Фиччино верит в то же, но по совершенно неверной причине. Магия и астрология для него превыше доказательства и опыта. Но как бы там ни было, а мне стоит быть поосторожней, не то обо мне ещё начнут думать, будто я последователь катаров, и, чего доброго, заклеймят еретиком.

   — Я почти ничего не знаю о катарах.

   — Они следуют учению Папы Богомила, который верил, что весь наш зримый мир был создан дьяволом, а не Богом. Поэтому, для того чтобы в их души не проник Сатана, они не едят мяса... однако не брезгуют рыбой и овощами. — Леонардо засмеялся и скорчил гримасу, выражая своё отношение к этим сумасшедшим. — Были бы они хотя бы последовательны...

Ел он быстро, что было у него в привычке, потому что, в отличие от других людей, он никогда не умел наслаждаться едой. Для него пища, как и сон, была просто необходимостью, которая отвлекала его от работы.

А здесь, вокруг них, купаясь в свете солнца, жил целый мир. Как ребёнок, Леонардо хотел разгадать его тайны. Это было его делом, страстью всей его жизни.

   — А теперь — смотри, — сказал он всё ещё жевавшему Никколо и выпустил одного из коршунов. Пока тот улетал, Леонардо левой рукой делал заметки. — Видишь, Никко, птица ищет воздушный поток. — Он выпустил из клетки второго коршуна. — Эти птицы машут крыльями, только пока не найдут ветра, а он, видимо, дует на большой высоте: смотри, как высоко они парят. Теперь они почти неподвижны.

Леонардо следил за кружащими в вышине птицами — они заскользили к горам. Он был в восторге, словно и сам парил в горних высях.

   — Теперь они едва шевелят крыльями. Они лежат в воздухе, как мы на тюфяке.

   — Может, тебе стоит последовать их примеру?

   — Что ты хочешь этим сказать?

   — Закрепи крылья Великой Птицы. Вместо того чтобы перелопачивать воздух, пусть они останутся неподвижны.

   — А что же тогда будет толкать машину? — спросил Леонардо, но тут же сам ответил на свой вопрос — ему пришла в голову мысль об Архимедовом винте. Он вспомнил ребятишек, игравших с юлой: они дёргали струну, и пропеллер поднимал игрушку в воздух. Рука его, будто думавшая сама по себе, уже делала наброски. Он рисовал листья, летящие, скользящие, падающие на землю. Рисовал разные винты и пропеллеры. Среди них может оказаться что-то полезное...

   — Знаешь, возможно, если удастся поймать воздушный поток, не будет нужна человеческая сила, — сказал Никколо. — Ты сможешь заставить свою птицу парить... не знаю только как.

Леонардо похлопал Никколо по плечу: мальчишка и в самом деле очень умён. И всё же это неверно. Есть в его идее какая-то неправильность...

   — Нет, мой юный друг, — сказал он упрямо, словно наткнулся на стену, что перекрыла путь его мысли, — крылья должны двигаться в воздухе, как птичьи. Этот метод природный, а значит, самый эффективный.

Без отдыха Леонардо торопливо шагал по холмам. В конце концов Никколо пожаловался на усталость — и остался под кипарисом, уютно устроившись в пахнущей влагой тени.

Леонардо пошёл дальше один.

Всё было прекрасно: воздух, тепло, запахи и звуки природы; он почти предугадывал чистые формы всего, что окружало его, фантазии, отражённые в proton organon[64]: зеркала его души. Но не совсем.

Воистину что-то было не так, потому что вместо блаженства, которое столь часто испытывал здесь Леонардо, он ощущал лишь разочарование... пустоту.

Думая о падающем листе, который он набросал в книжке, Леонардо записал:

«Когда у человека есть шатёр из прокрахмаленного полотна шириною в 12 локтей и вышиною в 12, он сможет бросаться с любой большой высоты без опасности для себя». Он представил себе пирамидальный парашют, но счёл его чересчур большим, неудобным и тяжёлым для применения на Великой Птице и сделал ещё одну торопливую запись:

«Используй кожаные мешки, и таким образом человек, падая с высоты шести brachia[65], не покалечился бы, куда бы ни упал: на землю или же в воду».

Он продолжал идти. Изредка делал зарисовки, почти не задумываясь над ними: гротескные фигуры и карикатурные лица, животные, невероятные механизмы, наброски для нескольких Мадонн с младенцами, вымышленные пейзажи, всевозможные растения и звери. Он изобразил зубчатый механизм в трёх проекциях, и систему блоков, и устройство для литья свинца. Сделал пометку найти труд Альберта Магнуса «О небе и земле», быть может, у Тосканелли найдётся копия. Его мысли текли, как воды Арно, от одного предмета к другому, и всё же он не мог отыскать для себя того места покоя и блаженства, которое счёл бы истинным царством Платоновых форм.

Когда над головой пролетали птицы — он следил за ними и лихорадочно зарисовывал. У Леонардо был необычайно быстрый глаз, он мог замечать движения, невидимые другим. Мелким почерком он записал под набросками: «Равно как малое, незаметное движение руля поворачивает огромный, тяжело груженный корабль — и делает это среди веса воды, что давит на каждый бимс, и среди стремительных ветров, что раздувают его могучие паруса, — точно так же и птицы удерживают себя в потоках воздуха, не шевеля крыльями. Лишь лёгкое движение крыла или хвоста надобно им, чтобы оказаться под или над ветром, препятствует их падению». Потом он добавил: «Когда без помощи ветра и, не шевеля крыльями птица удерживает себя в воздухе в положении равновесия — то, значит, центр тяжести совпал с центром (сопротивления)».

   — Эй, Леонардо! — услышал он оклик Никколо. Мальчик подбежал, задыхаясь; он волок коричневый мешок, где были остатки еды и Куанова книга. — Тебя не было три часа!

   — Это так долго?

   — Для меня — да. Что ты делал?

   — Просто бродил... и думал. — Помолчав, Леонардо спросил: — Но у тебя же была книга, что ж ты не почитал?

Никколо улыбнулся.

   — Я пробовал... но заснул.

   — Вот вся правда и вышла наружу. Никко, почему бы тебе не вернуться в bottega? Мне надо ещё побыть здесь... подумать. А тебе скучно.

   — Вовсе нет, маэстро, — обеспокоенно возразил Никколо. — Если я останусь с тобой, то не буду скучать. Клянусь!

Против воли Леонардо улыбнулся.

   — Поведай же мне, что ты узнал из маленькой жёлтой книжки.

   — Я... я не смог ничего понять... пока. Кажется, она вся посвящена свету.

   — Именно, — сказал Леонардо и, усевшись в рощице оливковых деревьев, погрузился в чтение. Это отняло у него менее часа — книга была короткой. Никколо поел фруктов и снова уснул — мирным глубоким сном.

По большей части текст книги показался Леонардо магической тарабарщиной, но внезапно смысл этих слов открылся ему.

«Есть тысячи пространств, и свет — цветок неба и земли наполняет их все. Точно так же свет — цветок личности проходит сквозь небо и наполняет землю. И когда свет начинает перемещаться, всё на небе и на земле — все горы и реки, всё, что ни есть в мире — начинает перемещаться вместе со светом. Ключ в том, чтобы сконцентрировать семена своего цветка в глазах. Но будьте осторожны, дети мои, ибо если хотя бы на один день вы перестанете упражняться в медитации, свет этот утечёт от вас, чтобы потеряться неведомо где...»

Когда Леонардо вернулся в bottega Верроккьо, Симонетта ждала его в студии. Она сидела перед маленькой Мадонной, глядя на неё так пристально, будто хотела расшифровать некую тайнопись. День клонился к закату, и свет в студии казался мертвенно-серым. Когда Леонардо и Никколо вошли, Симонетта оторвалась от картины.

   — Ах, милый Леонардо, ты поймал меня, — сказала она. — Я стараюсь запомнить каждый удар твоей кисти. Ты, должно быть, последователь пифагорейцев.

   — Почему ты так думаешь? — Леонардо был удивлён, застав её в своей комнате — и так рано. Где может быть Андреа? Симонетта была очень важной гостьей и заслуживала достойного приёма. Он поцеловал протянутую руку. Что-то было не так, но избежать обычного пустословия, предваряющего серьёзный разговор, он не мог.

   — Мадонна, младенец и кошка образуют в композиции треугольник, — сказала Симонетта. — Разве Платон в своём «Тимее» не представляет бессмертную душу как треугольник?

   — Прости, если разочарую тебя, мадонна Симонетта, но я не пифагореец... насколько мне самому известно. — Симонетта рассмеялась, а Леонардо продолжал: — Треугольник кажется верной фигурой для композиции этой картины. Быть может, в этом случае бессмертный Пифагор и был прав. Я не мог не рисовать тебя, дабы показать красоту и чистоту души Девы.

   — И в не меньшей степени потому, что полотно заказал Лоренцо.

Леонардо не смог удержаться от смеха: она поддразнивала его в самой любовной манере.

   — Я знаю, что ты не хотела причинять мне неудобства, но... я не ожидал встретиться с тобой до сумерек. А где же его великолепие? Я думал, он будет сопровождать тебя.

   — Он с... — Симонетта оборвала себя и попросила: — Никколо, не принесёшь ли мне вина? Ужасно хочется пить.

Никколо вежливо поклонился:

   — Хорошо, мадонна. — Однако прежде чем выйти, бросил на Леонардо недовольный взгляд: Никко терпеть не мог оставаться в стороне от чего бы то ни было.

Когда он вышел, Симонетта по-матерински раскрыла объятия Леонардо, и он опустился подле неё на колени. Она поцеловала его, и он заметил, как она устала и встревожена.

   — В чём дело, мадонна? — спросил он.

   — Лоренцо с Сандро, как и твой учитель Андреа.

   — Но почему? Что случилось? — Леонардо сразу предположил худшее.

   — Мы с Лоренцо и Джулиано собирались весело провести день. Они разбудили меня на рассвете, чтобы ехать в Карреджи, а по пути вытащить из спальни Сандро — чтобы мне было с кем поговорить, покуда они будут обсуждать Платона с Иоаннесом Аргиропулосом и Марсилио Фичино. Но, приехав к Сандро, мы сразу поняли, что дело плохо. Bottega его в совершенном запустении. Он завесил все окна так, что свет едва-едва проникает вовнутрь. Его мы нашли в постели. Он явно уже давно ничего не ел, от него остались лишь кожа да кости, и даже запах говорил нам, что он болен. — Она прижалась щекой к щеке Леонардо, и он почувствовал, как она дрожит. Потом Симонетта отодвинулась и продолжала: — Но его глаза... они горели, сверкали. Увидев меня, он отвернулся и пробормотал: «Слишком поздно. Я уже переспал с тобой». Говорил он вполне осмысленно.

   — Что бы это значило? — спросил Леонардо.

   — Боюсь, он отравил себя фантазиями... обо мне. Я не нуждаюсь во враче, чтобы понять, что он болен любовью. Стоит поглядеть ему в глаза, и всё становится ясно.

   — Это, наверное, melancholia ilia heroica, — объявил, входя в комнату, Никколо. Вид у него был взволнованный, щёки горели: он явно подслушивал под дверью. — Меланхолическая лихорадка, вызываемая любовью. Она истощает и тело и дух. Маэстро Тосканелли учил меня таким вещам. Он разбирается и в медицине, и в магии.

   — Никко, это дело личное, — резко сказал Леонардо.

   — Но я тоже тревожусь за Сандро, — возразил Никколо. — И я могу помочь. Я читал «Lilium Medicinale»[66]. А ты?

   — Ты дерзишь, — заметил Леонардо без малейшего гнева в голосе.

   — Пожалуйста, позволь ему остаться, — сказала Симонетта, отодвигаясь от Леонардо.

Он поднялся и наполнил для неё бокал принесённым Никколо вином.

   — Я умею хранить тайны, — серьёзно сказал Никколо.

Симонетта на мгновение взяла Никколо за руку, а затем отошла к окну.

   — Это я во всём виновата. Сандро влюблён в меня.

   — Ты не можешь винить себя, мадонна, — возразил Леонардо.

   — Я слышала, как он звал меня в ту ночь, когда мы сбежали с вечеринки у Нери... но поспешила уйти.

   — Ты сделала это для его же пользы. Виноват я, потому что не виделся с ним целую неделю. Я мог не дать ему настолько заблудиться в фантазиях.

   — Я должна была отдаться ему, — еле слышно, словно самой себе проговорила Симонетта. — Отдавалась же я другим... — Она помолчала и через минуту добавила: — Лоренцо велел привести в bottega Сандро своего врача. Он всё ещё там, ставит пиявки. Но даже врач предложил нам привести к Сандро колдуна.

Леонардо кивнул, хотя и не видел особой нужды в чарах колдунов.

   — Лоренцо позаботился и об этом, — сказала Симонетга.

   — Значит, Сандро под их присмотром...

   — Да, и Лоренцо послал меня дождаться тебя.

   — Но ведь Сандро наверняка хочет видеть тебя больше, чем всех остальных.

   — Сказав мне, что я опоздала, он страдал всякий раз, когда я подходила к нему. Меня, кстати, выставили из комнаты, потому что он начинал метаться и беспокоиться в моём присутствии, то и дело пытался встать, дотянуться до меня... Врач боялся, что он причинит мне вред. Но он продолжал звать меня даже тогда, когда я вышла из комнаты — как тогда, на вечеринке... Это кошмар, Леонардо. Но, признаться, мне стало спокойнее, когда Лоренцо попросил съездить за тобой.

   — Ну, ещё бы, — сказал Леонардо.

   — Тебе не надо возвращаться с нами в bottega Сандро, — сказал Никколо. — Это опасно.

   — С чего бы это? — спросил Леонардо. — Её защитят.

   — Если Сандро отравлен собственными фантазиями о Симонетте, он попытается извлечь её душу из её глаз.

   — Вполне возможно, что Симонетте не стоит возвращаться к Сандро, но это — суеверная чушь.

   — Мадонна, закрывал ли Сандро глаза, говоря с тобой?

   — Почему ты... да, закрывал.

   — А когда он был не в себе — глаза были открыты?

   — Да, — сказала Симонетта. — Он смотрел так, будто хотел пожрать меня взглядом.

   — И ты говорила, что он был в бешенстве и пытался вскочить с постели. Доктор Бернард из Гордона называет этот симптом «амбулаторной манией». Могу также предположить, что пульс у маэстро Сандро был неровным.

   — Врач отметил, что да.

   — Симптомами меланхолии являются нежелание есть, пить и спать, — сказал Никколо, не в силах сдержать юношеского тщеславного энтузиазма, — слабость всего тела, кроме глаз. Если маэстро Сандро не лечить, он сойдёт с ума и умрёт. Его великолепие был прав, призвав колдуна. Но, мадонна Симонетта, он закрывал глаза при виде вас, когда ещё был в рассудке, чтобы не заразить вас своим «внутренним огнём».

   — Никко, это...

   — Пожалуйста, маэстро, позволь мне договорить. Я знаю, ты не веришь во внутреннее пламя или в огненные лучи, что исходят из глаз, но я просто вспоминаю то, что узнал от мастера Тосканелли. Можно мне продолжать?

Леонардо кивнул и сел рядом с Симонеттой — она взяла его за руку. Мальчик достоин уважения. В менее тяжёлой ситуации напористость Никколо только порадовала бы Леонардо.

   — Твой образ вошёл в его глаза — ив сердце; он столь же реален, как его мысли, и стал частью его pneuma[67], самой его души. Образ, призрак, отражение тебя; но он отравлен и ядовит.

   — Как можно помочь ему?

   — Если более мягкие методы ничего не дадут, то придётся применить бичевание и, возможно, чувственные наслаждения, такие, например, как соитие с несколькими женщинами. Если и это все не поможет, тогда...

Симонетта отвернулась.

   — Что ж, я посмотрю, что можно сделать, — сказал Леонардо, обращаясь к Симонетте. — Но, кажется, Никко прав насчёт опасности, которая грозит тебе. Ты расстроена, так почему бы не отдохнуть здесь? Никколо присмотрит за тобой.

   — Но... — Никколо был явно разочарован, что ему не удастся увидеть колдуна... к тому же он и вправду мог тревожиться о Сандро.

   — Нет, Леонардо, я просто обязана сделать, что смогу, чтобы помочь ему, — сказала Симонетта. — Если я останусь здесь, то не буду чувствовать ничего, кроме вины. Я просто больна от тревоги за него — а теперь ещё больше, чем прежде.

Леонардо сурово глянул на Никколо — разволновал-таки Симонетту!

   — Тогда ты подождёшь нас здесь, Никко, — сказал он.

   — Но я просто обязан пойти! — возразил Никколо. — По крайней мере, я хоть что-то знаю о болезни; и потом, я беспокоюсь за маэстро Сандро. Что вы потеряете, если возьмёте меня с собой?

   — Боюсь, как бы ты не нахватался там опасных взглядов... и не увидел то, чего видеть не стоит.

Никколо выразил нетерпение и недовольство — единственным звуком, который одновременно походил на кашель и рычание — и сказал:

   — Но разве маэстро Тосканелли не говорил тебе, что я должен...

   — Никко, довольно! Ты можешь пойти с нами... обещай только, что не будешь никому докучать.

   — Обещаю.

Симонетта, хотя и расстроенная, слабо улыбнулась; но Леонардо уже отдалился от них, ушёл в свои мысли. Они шли по многолюдным улицам к Сандро — и лучи слабеющего солнца, казалось, высвечивали и провожали их.

Казалось, чёрные испарения, изгнанные из Сандро, просочились в мир и отравили его: на следующий день, в четверг один из малых колоколов Санта Мария дель Фьоре оборвался и рухнул, раскроив голову проходившему внизу каменщику. Он чудом выжил, хотя из его черепа пришлось удалять кость.

А в пятницу двенадцатилетний мальчик упал с большого колокола Палагьо на галерею. Он умер несколько часов спустя.

К концу недели у четырёх семей в городе и восьми в Борго ди Рикорболи появился жар — характерный признак того, что называлось «честной чумой». Каждый последующий день приносил новые известия о болезни и смерти, ибо Чёрная Жница шла по улицам Флоренции, торя себе путь равно через дома и больницы, храмы и таверны, публичные дома и монастыри. Говорили, что у неё была подруга, ведьма Лахезис, что следовала за ней и ткала бесконечное полотно смерти; это ей принадлежал «долг, который все должны уплатить», она выплетала его из нескончаемого клубка чёрной нити.

Сто двадцать человек умерло в церквах и больницах до полнолуния. Только в Санта Мария Нуова было двадцать пять смертей. «Восьмеро» Синьории каждодневно выпускали памятки, как заботиться о здоровье каждому флорентийцу, и цены на продовольствие резко подскочили.

Лоренцо, его близкие и приближённые — его жена Кларисса, их дети, его сестра Бьянка, выданная замуж в семью Пацци, Джулиано, Анджело Полициано, Пико делла Мирандола, гуманист Бартоломео Скала и даже Сандро Боттичелли — бежали в виллу Карреджи или куда-то в её окрестности. Но Верроккьо предпочёл остаться в bottega. Он разрешил ученикам, пока чума не отступит, покинуть город, если у них есть на то средства; но большинство учеников остались с ним.

Казалось, bottega охвачена лихорадкой.

Можно было подумать, что срок сдачи всех заказов истекает завтра. Франческо, старший подмастерье Верроккьо, крепкой рукой держал бразды правления учениками, заставляя их работать по двенадцать — четырнадцать часов; и они работали с тем же усердием, с каким некогда создавали бронзовый palla, венчавший купол Санта Мария дель Фьоре — словно проворство рук и разума были их единственной защитой от скуки, которой питалась Чёрная Хворь. Франческо был неоценим для Леонардо, потому что разбирался в механике куда лучше самого Верроккьо и лучше всех работал с механизмами; именно Франческо помог Леонардо разработать хитроумный план, как разобрать, сложить и замаскировать летающую машину для перевозки её в Винчи. Летающая машина была наконец готова, и опять же благодаря Франческо, который твёрдо был убеждён, что Леонардо постоянно нуждается в материалах и подмастерьях с крепкими спинами.

В студии Леонардо царил разгром, лабиринт тропок вился между свёртками ткани, механизмами, кусками дерева и кожи, горшками краски, козлами для пилки дров и грудами чертежей. Нынешняя летающая машина занимала середину большой комнаты. Её окружали рисунки, насекомые, наколотые на досках, стол, заваленный летучими мышами и птицами в разной степени вскрытия, и конструкции разных частей новой машины: искусственные крылья, рули, клапаны элеронов.

Едкие испарения скипидара смешивались с запахами разложения; эти ароматы совершенно не трогали Леонардо, так как возвращали его в детство, когда его комната бывала завалена разной мёртвой живностью — для рисования и изучения. Все прочие его работы — картины, терракотовые статуэтки — были сложены в углу. Спать в захламлённой вонючей студии было больше невозможно; Леонардо и Никколо перебрались на ночлег в комнату младшего ученика Тисты.

Леонардо спал урывками, по два-три часа в сутки. Его томила тревога о Джиневре: она без единого известия покинула Флоренцию с отцом и Николини, и в день, когда Леонардо должен был начать её портрет, он явился в пустой дом, где остался только старый слуга. Поэтому Леонардо с головой погрузился в работу. Чёрная Смерть дала ему отсрочку — время на то, чтобы закончить и испытать машину — потому что Великолепный не только согласился перенести встречу из Пистойи в Винчи, но и сам назначил день этой встречи: через две недели.

Великая Птица стояла на краю вершины холма, выбранного Леонардо в окрестностях Винчи. Сделанная из бумазеи и шёлка, она походила на гигантскую стрекозу, её распростёртые крылья с лёгким шорохом чуть шевелились на ветру. Никколо, Тиста и приёмный отец Леонардо Ачаттабрига стояли на коленях под крыльями, вцепившись в пилотские ремни; Зороастро да Перетола и Лоренцо ди Креди в пятнадцати футах от них удерживали концы крыльев — казалось, что в руках у них огромные, синие с золотом турнирные стяги. Этих двоих можно было принять за карикатуры на Великолепного и его брата Джулиано, настолько уродлив казался смуглокожий Зороастро рядом с красавчиком Лоренцо ди Креди. Именно таков был контраст между Лоренцо и Джулиано Медичи, что стояли вместе с Леонардо и Сандро в нескольких шагах от Великой Птицы. Джулиано сиял на утреннем солнце, как сияла бы Симонетта, Лоренцо же, казалось, пылал мрачным огнём.

Зороастро, вечно нетерпеливый, глянул на Леонардо и крикнул:

   — Мы готовы, маэстро!

Леонардо кивнул, но Лоренцо удержал его.

   — В этом нет необходимости. Я люблю тебя, как Джулиано, и моя любовь не зависит от того, предпочтёшь ты лететь... или позволишь победить здравомыслию.

Леонардо улыбнулся.

   — Я полечу fide et amore.

С верой и любовью.

   — У тебя будет и то и другое, — сказал Лоренцо и пошёл с Леонардо к краю обрыва, чтобы помахать толпе, которая собралась далеко внизу, вокруг естественной поляны, на которой Леонардо собирался с триумфом приземлиться. Поляну окружал лес из елей и кипарисов, который выглядел с высоты частоколом грубо вытесанных копий и алебард. Поднялся шум: на поляне, приветствуя Первого Гражданина, собралась вся деревня, от крестьянина до землевладельца, приглашённая Великолепным; он же распорядился установить большой разноцветный шатёр, где с рассвета его слуги и лакеи готовили пиршественный стол. Сестра Лоренцо Бианка, Анджело Полициано, Пико делла Мирандола и Бартоломео Скала тоже были там, принимая гостей праздника.

Леонардо подождал, покуда Лоренцо не получит причитающихся ему почестей, а потом, дабы его не затмили, тоже поклонился и театрально взмахнул руками. Люди приветствовали его, как любимого сына, и он отошёл, чтобы устроиться в сбруе летающей машины. Он не заметил своей матери Катерины — крохотной фигурки, которая тревожно смотрела вверх, бормоча молитвы и ладонью заслоняя глаза от солнца. Пьеро, его отец, стоял рядом с Джулиано Медичи; оба они были в охотничьих костюмах. За всё время Пьеро не обменялся ни словом с Леонардо. Его значительное лицо было напряжённым и непроницаемым, словно он стоял перед магистратом, ожидая решения по делу.

Улёгшись ничком на доску-ложе под крыльями и воротом, Леонардо закрепил петлю вокруг головы, связанную с рулями Великой Птицы, попробовал ручные рычаги и стремена, что поднимали и опускали крылья.

   — Осторожней! — крикнул Зороастро, отскакивая от зашевелившихся крыльев. — Ты что, хочешь убить нас?

Раздался нервный смех; но Леонардо оставался спокоен. Ачаттабрига подтянул ремни, связывавшие Леонардо с машиной, и сказал:

   — Я буду молиться за твой успех, Леонардо, сынок. Я люблю тебя.

Леонардо повернул голову к приёмному отцу, вдохнул исходящие от его одежды и тела запахи Катерининых приправ — лука и чеснока, взглянул в раскосые блёкло-голубые глаза старика — и осознал вдруг, что любит этого человека, всю жизнь проведшего в поту у огня, у печей для обжига и привыкшего мыслить не головой, а руками, большими натруженными руками с твёрдыми жёлтыми ногтями.

   — Ия люблю тебя... отец. Уверен, с твоими молитвами я буду в безопасности.

Кажется, эти слова польстили Ачаттабриге, потому что, в последний раз проверив ремни, он поцеловал Леонардо и похлопал его по плечу. Затем он отступил — так почтительно, словно отходил от иконы в соборе.

   — Удачи, Леонардо, — сказал Лоренцо.

Другие тоже наперебой желали ему удачи. Отец кивнул ему и улыбнулся; и Леонардо, приняв вес Великой Птицы на свои плечи, поднялся. Никколо, Зороастро и Лоренцо ди Креди подвели его к самому краю обрыва.

Толпа внизу разразилась приветственными воплями.

   — Маэстро, — вздохнул Никколо, — как бы мне хотелось быть на твоём месте!

   — Пока просто смотри, Никко, — ответил Леонардо. — Представь, что это ты паришь в небесах, потому что эта машина и твоя тоже. И ты будешь со мной.

   — Спасибо, Леонардо.

   — Теперь отойдите... нам с Великой Птицей пора взлетать.

Леонардо поглядел вниз так, словно видел всё это в первый раз, словно каждое дерево, каждое запрокинутое лицо приблизились, увеличились, каждое движение и звук стали ясны и раздельны. Мир как бы мгновенно разделился на составные элементы; вдалеке неровности и складки земли напоминали зелёное море с длинными густо-коричневыми тенями, и над этими неподвижными «водами» возносились самые разные человеческие строения: церкви и колокольни, сараи и домишки, окружённые вспаханными полями.

Сердце Леонардо гулко билось в груди; и на миг он потянулся к покою и безопасности своего собора памяти, где прошлое было ясно, а причины и следствия непререкаемы. Ветер дул с северо-запада, и Леонардо ощущал вокруг себя его дыхание. Вершины деревьев шелестели, перешёптываясь, когда тёплый воздух струился в высоте. Тёплые токи незримо возносились в небо, увлекая его за собой; крылья трепетали. Пора, понял Леонардо, не то его попросту стянет с обрыва.

Леонардо шагнул с края обрыва, словно бросаясь в море. На миг, проваливаясь в пустоту, он ощутил головокружительный восторг и следом — тошнотворный страх, от которого сжалось сердце. Хотя он работал воротом и стременами, заставляя крылья двигаться, он не мог удержать себя на высоте. От многочасовых упражнений его движения стали почти рефлекторными: одна нога отбрасывается назад, опуская одну пару крыльев, руки бешено крутят ворот, поднимая вторую, кисти рук выворачиваются то влево, то вправо. Он работал с механизмами, вкладывая в свои усилия каждую крупицу своих высчитанных двухсот фунтов мускульной силы, и мышцы его горели от напряжения. Хотя Великая Птица могла планировать, но в передачах слишком сильно было трение, да и сопротивление ветра оказалось чересчур велико. Он едва мог шевелить крыльями.

Он падал.

Знобящий, режущий ветер терзал его слух непрерывным воем. Одежда хлопала вокруг тела, словно ткань его падающих крыльев — а небо, холмы, лес и горы спиралью кружились вокруг, и Леонардо ощутил ледяное касание возвратившегося наяву кошмара — кошмара о падении в бездну.

Но падал он сквозь свет, столь же мягкий, как масло. Под ним был знакомый край его юности — и он вскидывался, вопреки всякой логике, рвался к небу, чтобы схватить его руками. Он видел дом отца, а вдалеке — Апуанские Альпы и древний мощёный тракт, проложенный ещё до того, как Рим превратился в империю. Его чувства обрели ощущение сна, и он молился, дивясь себе й глядя на пурпурные тени деревьев внизу, готовых пронзить его копий, и всё давил, давил на педали и вращал механизм ворота.

Затем он ощутил вкруг себя порыв тёплого воздуха и внезапно — головокружительно, непостижимо — начал подниматься.

Крылья его были распростёрты и неподвижны. Они не шевелились, и всё же он поднимался. Словно Божья рука влекла Леонардо ввысь, в небеса; а он вспоминал, как выпускал коршунов и следил, как они ищут воздушные потоки, чтобы подниматься, паря и не махая крыльями.

Так и Леонардо теперь поднимался в тёплом потоке — приоткрыв рот, чтобы облегчить растущее давление в ушах — пока не увидел вершину холма в тысяче футов под собой. Край холмов и рек, хуторов и лесов отдалился, превратившись в аккуратный чертёж из завитков и прямоугольников — след трудов человека на земле. Во время подъёма солнце, казалось, засияло ярче, будто сам воздух был менее плотным в этих разреженных областях. Теперь Леонардо устрашился, что его может притянуть слишком близко к сфере, где воздух оборачивается огнём.

Он повернул голову, дёрнув петлю, связанную с рулём — и обнаружил, что может до некоего предела выбирать направление полёта. Но тут парение прекратилось, словно пузырёк тёплого воздуха, в который он был заключён, вдруг лопнул, прорвался. Ему стало холодно.

Воздух был холоден... и недвижен.

Леонардо яростно заработал воротом, надеясь, что сможет махать крыльями, как птица, покуда не отыщет новый поток тёплого воздуха; но ему не удалось добиться движения вперёд.

Снова он падал, как стрела — по дуге.

Хотя сопротивление воздуха было так велико, что он не мог удерживать крылья в горизонтальном положении, он развил достаточную скорость, чтобы начать подъём. Он и поднялся немного, но опять не смог раскрутить свой механизм настолько, чтобы удержаться в воздухе, и следующий же порыв ветра сшиб его, ударив незримым кулаком Великую Птицу.

Оставалось лишь надеяться на то, что ему удастся поймать ещё один восходящий поток.

Но вместо этого его захватил воздушный водоворот, отшвырнув летающую машину, как щепку, в сердце бури. Леонардо изо всех сил пытался удержать крылья в горизонтальном положении. Он боялся, что ветер оборвёт их; и действительно, беспорядочные порывы ветра словно сговорились сбросить его вниз и размозжить о скалу.

Время для Леонардо замедлилось — ив один долгий миг он увидел поляну в лесу словно в увеличительное стекло. Он увидел людей, которые глазели на него, вытянув шеи; и в этот пронизанный ветром миг он вдруг взглянул на себя свободно, по-иному. Словно это и не он падал навстречу смерти.

Где же славословия и здравицы, подивился он — или люди онемели и устрашились при виде того, как один из них падает с неба? Скорее уж они втайне желали ему упасть — их подспудные порывы вряд ли отличались от устремлений толпы, не так давно склонившей несчастного, обезумевшего от любви мальчишку-крестьянина спрыгнуть с крыши на каменную мостовую Виа Калимала.

Справа от себя Леонардо заметил коршуна. Не видение ли это, подумал он, вспоминая давнишний сон о большой птице — коршун упал на него, тогда ещё младенца в люльке, и отхлестал по лицу гладкими, маслянистыми перьями хвоста.

Земля была уже всего лишь в трёх сотнях футов.

Коршун попался в ту же ловушку, что и Леонардо; и он увидел, как птица, накренясь, ушла в сторону — и полетела по ветру. Леонардо переместил центр тяжести, манипулируя рулём, и изменил угол наклона крыльев. Так ему удалось последовать за коршуном. Руки и ноги у него были тяжёлыми и бесчувственными, точно свинцовые гири, но, по крайней мере, он сумел хоть немного сохранить управление машиной.

И всё же он падал.

Он уже слышал, как кричит внизу толпа. Она редела, словно люди разбегались с его пути. Он подумал о Катерине, о своей матери.

И следовал за коршуном, точно это было его вдохновение, его Беатриче.

Катерина.

Джиневра.

И земля, встающая на дыбы.

На миг Леонардо завис над тёмно-зелёным покровом леса. Но — лишь на миг. Тёплый ветер обдул его; и Великая Птица взмыла, оседлав воздушный поток. Леонардо поискал взглядом коршуна, но тот исчез, словно был духом и теперь воспарил, лишённый веса, через все сферы к Primum Mobile. Леонардо попытался направить полёт машины так, чтобы приземлиться где-нибудь в полях, за лесом.

Тёплая струя влекла его ввысь и вдруг, словно издеваясь, исчезла. Стараясь не двигать крыльями, Леонардо несколько секунд скользил по ветру. Но вот новый порыв отбросил его назад, и он упал...

Шлёпнулся оземь.

Спесивец.

Я вернулся домой, чтобы умереть.

И ему представилось, будто он стоит перед бронзовой статуей, что хранит вход в собор его памяти. Это трёхглавый демиург. Лица его отца, Тосканелли, Джиневры глядят на него; но именно Джиневра произносит слова, что освободят его от мира, слова, записанные Лукой: «Nunc dimittis servum tuum, Domine» — «Ныне отпущаоши раба твоего, Владыко».

Нет, Джиневра, я не могу оставить тебя. Я люблю тебя. Я не завершил ещё своего труда, своего...

Лицо отца хмурится.

Леонардо проиграл.

Деревья кружились под ним, плясали, словно сорванные с корней; и снова естественный ход времени нарушился. Он видел знакомые лица; видел камни, лежащие, как алмазы, в чёрной грубой земле; лохмотья перистых облаков, за которыми сверкает солнце; кустарник на горном склоне; растения с длинными листьями, пронизанными чёткой тонкой паутиной жилок.

Время растянулось... и сжалось.

И тьма за его сомкнутыми веками превратилась в сумерки.

Наверное, я умер.

Nunc dimittis...

Однако в уютной тьме Леонардо смог укрыться в своём соборе памяти, храме со многими куполами и покоями, покуда не заполненными. Он был в безопасности в тайниках своей души; и он бежал от портала к башне, от нефа к часовне, через ясные, знакомые воспоминания, следуя за коршуном.

Тем самым, что явился Леонардо.

Давным-давно.

Как во сне.

Даже по прошествии трёх недель головные боли не прекращались.

Упав на лес, Леонардо сломал несколько рёбер и получил сотрясение мозга. Он пролетел меж толстых лиловых стволов кипарисов, раздирая в клочья, как тряпку, дерево и ремни Великой Птицы. Его лицо уже чернело, когда слуги Лоренцо отыскали его. В себя он пришёл в доме отца; однако Лоренцо настоял, чтобы его переправили на виллу Карреджи, где им могли бы заняться лекари Пико делла Мирандолы. За исключением личного дантиста Лоренцо, который, вымочив губку в опиуме, соке чёрного паслёна и белены, удалил ему сломанный зуб, пока Леонардо спал и грезил о падении, прочие лекари только и делали, что меняли ему повязки, ставили пиявок да ещё состряпали его гороскоп.

Зато в Карреджи Леонардо закрепил свои отношения с Лоренцо. Он, Сандро и Лоренцо поклялись быть друг другу братьями — невинный обман, ибо Первый Гражданин не верил никому, кроме Джулиано и своей матери, Лукреции Торнабуони.

Говорили ещё, что он доверяет Симонетте.

Леонардо завязал при дворе ещё несколько важных знакомств, в том числе подружился с самим Мирандолой, имевшим немалое влияние на семейство Медичи. К своему удивлению, Леонардо обнаружил, что у них с сыном личного медика Козимо Медичи есть немало общего. Оба они тайно анатомировали трупы в студиях Антонио Поллайоло и Луки Синьорелли, которые, как считалось, разоряют могилы ради своих художественных и учебных нужд; и Леонардо был потрясён, узнав, что Мирандола тоже был в своём роде учеником Тосканелли.

Тем не менее Леонардо вздохнул более чем свободно, когда чума наконец отступила и они смогли вернуться во Флоренцию. Его приветствовали как героя, потому что Лоренцо во всеуслышание объявил с ringhiera[77] Палаццо Веккио, что художник из Винчи на самом деле летал по небу, как птица. Но среди образованных ходили слухи, что Леонардо на самом деле свалился с неба, подобно Икару, на которого, как говорили, он очень походил спесью. Он получил анонимную записку, которая явно отражала эту точку зрения: «Victus honor» — «Почёт побеждённому».

Леонардо не принял ни одного из бесчисленных приглашений на балы, маскарады, вечеринки. Его захватила лихорадка работы. Он заполнил три тома набросками и зеркальными записями. Никколо приносил ему еду, а Андреа Верроккьо по нескольку раз на дню поднимался наверх взглянуть на своего знаменитого ныне ученика.

— Ну как, ещё не пресытился своими летающими машинами? — спросил он у Леонардо как-то в сумерки. Ученики внизу уже ужинали, и Никколо торопливо расчищал место на столе, чтобы Андреа мог поставить принесённые им две миски с варёным мясом. В студии Леонардо царил, как всегда, беспорядок, но старая летающая машина, приколотые к доскам насекомые, препарированные мыши и птицы, наброски крыльев, рулей и клапанов для Великой Птицы исчезли, заменённые новыми рисунками, новыми механизмами для испытания крыла (ибо теперь крылья должны были оставаться неподвижными) и большими моделями игрушечных летающих вертушек, которые были известны с 1300 года. Он экспериментировал с Архимедовыми винтами и изучал геометрию детских волчков, чтобы вычислить принцип махового колеса. Как быстро крутящаяся линейка вытягивается в руке параллельно земле, так в воображении Леонардо рисовалась машина с приводом от пропеллера. Однако он не мог не думать о противоестественности подобного механизма, ибо воздух текуч, как вода. А природа, прообраз всего, сотворённого человеком, не создала вращательного движения.

Леонардо дёрнул струну игрушечной вертушки, и маленький четырёхлопастный пропеллер ввинтился в воздух, словно бы преступая все законы природы.

   — Нет, Андреа, я не потерял интереса к этому самому возвышенному моему изобретению. Великолепный выслушал мои мысли и верит, что следующая моя машина удержится в воздухе.

Верроккьо проследил взглядом за красной вертушкой, которая отлетела к стопке книг.

   — И Лоренцо обещал заплатить тебе за эти... эксперименты?

   — Такое изобретение может произвести переворот в военном искусстве! — не сдавался Леонардо. — Я экспериментировал ещё с аркебузами и набросал чертёж гигантской баллисты, арбалета, какого ещё никто не мог представить, и придумал пушку с рядами бочонков, которая...

   — Конечно, конечно, — сказал Верроккьо. — Но, должен сказать тебе, неразумно доверяться вспышке мимолётного восторга Лоренцо.

   — Уж наверное у Первого Гражданина интерес к военной технике не мимолётный!

   — И потому он проигнорировал твой прежний меморандум, в котором ты развивал те же идеи?

   — То было прежде, а то — сейчас, — сказал Леонардо. — Если Флоренции придётся воевать, Лоренцо использует мои изобретения. Он сам мне сказал.

   — Ну разумеется, — кивнул Андреа. И, помолчав, сказал: — Перестань дурить, Леонардо. Ты художник, а художник должен писать. Почему ты не хочешь работать над теми заказами, которые я тебе предлагаю? Ты отверг уже многих хороших заказчиков. Денег у тебя нет, а плохая репутация имеется. Ты не закончил даже свою caritas[78] для мадонны Симонетты.

   — Денег у меня будет хоть отбавляй, когда мир увидит, как моя летающая машина парит в небесах.

   — Ты же чудом остался в живых, Леонардо. Не хочешь посмотреться в зеркало? Ты едва не сломал себе хребет. И тебе так хочется повторить всё сызнова? Или тебя остановит только смерть? — Он покачал головой, словно досадуя на собственную несдержанность, и мягко сказал: — Тебе, видимо, нужна твёрдая рука. Это я виноват. Мне ни в коем случае нельзя было допускать, чтобы ты в первую очередь занимался всем этим, — Андреа махнул рукой в сторону Леонардовых механизмов. — Но ставкой была твоя честь, и Лоренцо обещал мне, что побережёт тебя. Он был совершенно очарован тобой.

   — Хочешь сказать, что сейчас это не так?

   — Я только говорю о его характере, Леонардо.

   — В том, что он передумал, моя вина. Но, быть может, мне стоит ещё испытать его... это ведь ты говорил мне о предложении Лоренцо пожить в его садах.

   — Он не откажет тебе — но ему будет сейчас не до тебя, как и не до кого из нас... после того, что случилось.

   — О чём ты?

   — Галеаццо Сфорца убит. Его ударили кинжалом в дверях церкви Санто Стефано. В церкви... — Верроккьо покачал головой. — Я только что узнал.

   — Это зло, предсказанное Флоренции, — сказал Никколо. Он явно был так голоден и стоя с жадностью ел принесённое Верроккьо варёное мясо.

   — Воистину так, парень, — согласился Андреа. — В Милане заварушка, так что Флоренция осталась с одной Венецией, а это весьма ненадёжный союзник. Лоренцо послал гонцов ко вдове Галеаццо в Милан, но она не сможет смирить своих деверей. А если Милан окажется под влиянием Папы...

   — То миру в Италии придёт конец, — сказал Леонардо.

   — Ну, это уж слишком сильно сказано, — заметил Андреа, — но будет трудно обратить всё это на пользу Флоренции.

   — Великолепный умеет договариваться, — сказал Никколо.

Андреа кивнул:

   — Ребёнок прав.

Юный Макиавелли хмуро глянул на него, но смолчал.

   — Боюсь, что и я прав — насчёт мира в Италии, — настойчиво проговорил Леонардо. — Ему скоро конец. Разве не потеряли мы уже Федериго Урбинского, нашего лучшего кондотьера? Не ушёл ли он к Святому Престолу? Теперь Лоренцо более, чем когда-либо, понадобятся инженеры.

Андреа пожал плечами.

   — Я только художник, — сказал он, и по саркастической нотке в его голосе Леонардо понял, что Верроккьо сердится на него. — Но я, так же как и ты, знаю, что у Лоренцо уже есть инженер. Ему служит Джулиано да Сангалло.

   — Сангалло плохой художник и бездарный инженер, — сказал Леонардо.

   — Он зарекомендовал себя в нескольких кампаниях, и его выбрал сам Лоренцо.

   — Ты не прав. Лоренцо не забудет о моих изобретениях.

Андреа только прошипел что-то, прижав язык к нёбу.

   — Доброй вам ночи. Леонардо, поешь, пока не остыло. — Он пошёл к двери, но на пороге остановился. — Ах да, чуть не забыл. Мадонна Веспуччи назначила тебе аудиенцию.

   — Когда? — спросил Леонардо.

   — Завтра, в час пополудни.

   — Андреа...

   — Что?

   — Что обратило тебя против меня?

   — Моя любовь к тебе... Забудь изобретательство, вооружения, все эти летающие игрушки. Ты художник. Пиши.

   — Я хочу увидеть её немедленно!

   — Вначале тебе нужно овладеть собой, — сказала Симонетта. — И узнать, что тебя ждёт.

   — Под каким предлогом ты устроила, чтобы она пришла сюда? Слуги с ней?

   — Разумеется, — улыбнулась Симонетта, — сейчас они с ней, но скоро я отвлеку их, потому что Гаддиано, в отличие от некоторых придворных художников, предпочитает работать со своей моделью наедине.

   — Гаддиано? — воскликнул Леонардо, знавший, что Гаддиано не кто иной, как сама Симонетта.

Она улыбнулась.

   — Именно. Сам Лоренцо нанял этого художника написать портрет Джиневры в качестве свадебного подарка. А я предложила художнику своё жилище.

   — А Лоренцо знает...

   — Что Гаддиано — это я? — спросила Симонетта. — Нет. Но он хочет помочь тебе. Ему понравилась мысль обмануть Николини, потому что Великолепный терпеть его не может — этот старик из прихвостней Пацци.

   — А Джиневра знает, кто ты такая?

   — Никто не знает этого, кроме тебя, милый Леонардо.

   — Что я должен делать, мадонна? — спросил Леонардо. Он был возбуждён и чувствовал себя бегуном, который никак не может отдышаться.

Симонетта снисходительно улыбнулась ему.

   — Я предпочла бы не наставлять тебя в делах такого деликатного свойства. — Она поднялась. — Но сейчас я войду в дом и уведу оттуда лакеев Николини — думаю, они только счастливы будут провести остаток дня в харчевне «Дурная стряпня». А когда они вернутся, Гаддиано во плоти будет писать портрет прекрасной Джиневры, а бедная Симонетта удалится, увы, в свои покои отдыхать. Но между тем Джиневра будет в полном твоём распоряжении.

   — Я твой вечный должник, мадонна, — пробормотал Леонардо, не смея подойти к ней ближе.

   — Что ж, тогда, если мне удастся прожить подольше, я, может быть, даже напомню тебе о твоём долге и обращусь к тебе по какому-нибудь деликатному делу. — Симонетта шагнула к нему, погладила пальцами выцветающий синяк на скуле и, поцеловав Леонардо, прибавила: — Я сказала твоей прекрасной Джиневре, что вы с Гаддиано большие друзья и что он согласился писать эту картину вместе. Так что не тратьте всё драгоценное время в объятиях друг друга. Ты должен будешь поработать над картиной, иначе слуги Николини могут что-то заподозрить.

   — Джиневра спрашивала о твоём участии в этом деле?

   — Она знает, что мы друзья, и ничего более, так что ты можешь не опасаться её ревности. Но не тревожься, Леонардо, уверяю тебя, она будет чересчур занята, чтобы расспрашивать тебя слишком подробно. Через несколько минут Лука придёт за тобой. — И с этими словами Симонетта удалилась.

Следующие дни текли приятно и лениво, точно на исходе лета, но без летней жары и влаги. На время Леонардо почувствовал себя счастливым, как никогда. Хотя он постоянно изобретал и чертил машины, работа перестала быть главной его страстью. Но точно так же, как он грезил о Джиневре, так идеи естественно и непрошено рождались в его руках и мозгу; его смертоносные машины появлялись на свет точно так же, как женские портреты, словно его творческая мощь — и любовь — были слепы, как судьба.

Он жил — изо дня в день, день за днём — ожидая, когда Лоренцо пригласит его работать в садах Медичи и чинить статую сатира Марсия. Между тем он трудился для Андреа; брал небольшие и несложные заказы (как, например, украшение циферблата часов для смиренных монахов из Сан Донато), гулял с Никколо в окрестностях Флоренции, делая зарисовки и записи в переплетённом в кожу блокноте; навещал Сандро и даже Пико делла Мирандолу, дружба с которым всё крепла.

Был сезон карнавалов, и флорентийцы находили странную, почти свирепую радость в этих ритуалах весны — турнирах, пирах, состязаниях игроков в мяч и бесконечных парадах, которые наводняли бульвары гигантскими плотами и армиями armeggeria в эффектных костюмах.

Первый Гражданин не был исключением. Хотя Лоренцо упорно не замечал настойчивых и пылких предложений Леонардо насчёт летающих машин, вооружения и военной техники, он поспешил пригласить Леонардо, славившегося своей силой и ловкостью, в свою команду игроков в мяч.

Честь немалая, потому что игроки были из благороднейших флорентийских семей, и игры обставлялись с не меньшей пышностью и церемониями, чем любой турнир.

С барабанщиками, судьями, трубачами, знамёнщиками и вбрасывателями мячей в командах было по двадцать семь человек. Леонардо с радостью облачился в алые с золотом цвета Медичи: лёгкие туфли, платье из шёлка и бархата — рейтузы, куртка, шапочка. Он подождёт, пока не сумеет убедить Лоренцо в своих достоинствах военного инженера; пока же он был в команде Медичи, он — перехватчик. Он и брат Лоренцо Джулиано должны атаковать бегунов противника, у одного из которых будет мяч.

Игра была воистину костоломной: частенько ломали руки, запросто разбивали головы. Известны были случаи, когда игроки погибали на поле, как в битве; однажды такое произошло и во время игры команд Медичи и Пацци. Трагическая случайность — юному corridori, бегуну из семьи Нерли, сломали хребет. Он носил цвета Пацци. Удар — нечаянно, конечно — нанёс сам Джулиано, так что Пацци выжали из этого случая всё, что могли: они делали деньги из своей ненависти к Медичи. Лоренцо заплатил семье Нерли и тем сохранил их верность.

Но хотя Леонардо жил каждым мгновением, он жил для Джиневры, для тех благословенных дней, когда слуга Симонетты прибегал в bottega Верроккьо, чтобы отвести Леонардо в особняк Наттанео Веспуччи. Там он проводил часок наедине с Симонеттой, как брат с сестрой, покуда она преображалась в Гаддиано... в мужчину; и Леонардо даже привык воспринимать её как юношу — как Сандро, Зороастро или даже Никко.

И она даровала ему Джиневру — словно в её власти было даровать жизнь и любовь.

В эти часы Леонардо писал и занимался любовью. Он сделал портрет Джиневры своим, и можно было сказать, что сама картина столько же говорит о Леонардо, сколько изображает Джиневру, ибо он обратил масло и лак Симонетты в самую суть своих грёз, и тем не менее каждая деталь здесь служила общему. Симонетта писала точно и блистательно; но Леонардо превратил её картину в поэму света, видение, оду, обретшую плоть. За золотистым лицом Джиневры, которое теперь лучилось собственным сиянием, словно она была самой Девой, Леонардо написал кусты можжевельника, в которых заключалось, как в рамке, телесное и одновременно духовное великолепие Джиневры.

Он избрал можжевельник ради игры слов: по-французски можжевельник «genievre». В длинные гибкие руки Джиневры он вложил флейту святой Вивианы; говорили, что этим инструментом подвижница трогала и слабейшие, и самые твёрдые сердца. Всё прочее, кроме Джиневры, на картине тонуло в розоватой дымке; и в этой дымке, во мгле дальних холмов Леонардо написал свой собор памяти.

Потому что собор снился ему.

Однако содержание снов ускользало из памяти Леонардо.

   — Когда твой отец поговорит с Николини? — спросил Леонардо у Джиневры. — Если он промедлит ещё немного, картина будет закончена!

Говоря эти слова, он тщательно выписывал каждую из можжевеловых игл, что образовывали тёмный фон вокруг её лица. Джиневра пригладила волосы; хотя они занимались любовью час назад, на лице её всё ещё горел румянец, и оно чуть припухло, словно её, не оставляя синяков, отхлестали по щекам.

   — Он не говорит со мной о таких вещах, — сказала она.

   — Ты не умоляла его?

   — И ты поставишь меня в подобное положение? Ему это трудно. Неужели ты не можешь потерпеть ещё чуть-чуть, Леонардо? Мы всю жизнь будем вместе.

   — А пока должны встречаться, как воры.

   — Воры мы и есть, — словно про себя проговорила Джиневра.

   — Прости, — сказал Леонардо. — Уверен, что твой отец сделает всё возможное — когда сочтёт нужным.

   — Он желает нам счастья, Леонардо. Ты же знаешь, как он относится к тебе. Но это всё... превыше его сил. Он не двурушен и не вероломен, он добропорядочен и прост. Добрый торговец — нет, прекрасный торговец. Злая судьба почти сломала его, но, обещаю тебе, более он никогда не окажется в нищете! — Она повысила голос, словно отвечала оскорбителю; но вдруг осеклась — и, расплакавшись, отвернулась от Леонардо. Он оставил картину и опустился на колени подле Джиневры.

   — Я могу подождать, — прошептал он, целуя её. — Я не стану больше расспрашивать тебя.

   — Прости меня, — пробормотала она, вытирая глаза и нос рукавом с кисточками; но когда ласки Леонардо стали настойчивее, мягко отстранилась. — Нет, Леонардо, не время. С минуты на минуту здесь будет мессер Гаддиано, чтобы сменить тебя.

Леонардо кивнул; однако ему было тревожно, потому что Симонетта не смогла увидеться с ним прежде, чем он встретился с Джиневрой. Что могло случиться? Размышляя над этим, он спросил:

   — Хочешь сказать, что Гаддиано заменит меня? — и с преувеличенным пылом прижался к Джиневре.

Она хихикнула.

   — Ты получил довольно. Не может быть, чтобы ты всё ещё...

   — Хочешь потрогать мой гульфик?

   — Не рискну — ещё, чего доброго, кое-что сломаю. — Она игриво оттолкнула его. — Леонардо, ну пожалуйста!..

   — Но ты же всегда требуешь у меня доказательств.

   — Доказательств? Чего?

   — Моей верности. Был бы я таким голодным, если бы в моей постели была ещё одна женщина?

   — Я бы ничуть не удивилась — судя по тому, что о тебе болтают.

   — Ты это серьёзно? — Он скроил оскорблённую гримасу.

   — Нет, — сказала Джиневра. Потом поднялась, взяла Леонардо за руку и через комнату подвела к картине. — Я хочу взглянуть, что ты успел сделать сегодня.

   — Испортил красивую девушку.

   — Ну вот ещё, — сказала она, внимательно глядя на картину. — Что это — вон там? — Она указала на смутные очертания собора памяти, вписанного Леонардо в голубовато-зелёное марево холмов.

   — Собор, — сказал Леонардо.

   — Так теперь я твоя святыня? — Джиневра искоса глянула на него и улыбнулась.

   — Вот именно. — Но когда Леонардо взглянул на портрет, на то, что сделал сегодня, по спине его пробежал холодок. Туманное воспоминание о сне.

Он сжал её руки.

   — Тогда мы в нём и обвенчаемся, — сказала она. — В нашем собственном соборе.

Леонардо улыбнулся; но в этот самый миг, когда он, стоя рядом с Джиневрой, вдыхал аромат её волос и приторный острый запах, который обычно исходил от неё после занятий любовью, — в этот миг сон с жуткой ясностью галлюцинации вернулся к нему.

Он — внутри своего собора памяти, пытается войти в дверь, которую охраняет трёхголовая бронзовая статуя. Одна из голов — голова его отца; другая — Тосканелли; третья, самая пугающая, — голова Джиневры. Её глаза под тяжёлыми веками глядят на него, и он не видит в них ни страсти... ни любви.

Он потерял её.

Глаза обвиняли его... но в чём?

Леонардо на миг зажмурился, потом схватил кисть и записал собор, создав в верхнем правом углу холста уродливое пятно жжёной умбры.

   — Леонардо, зачем ты это сделал? — Джиневра явно расстроилась.

   — Прости, Джиневра. Мне вспомнился дурной сон.

   — Но зачем... — Она осеклась. — Сон был обо мне?

Леонардо не ответил.

   — Леонардо?..

   — Мне снилось, что ты больше не любишь меня, что ты винишь меня...

   — Но в чём?

Леонардо пожал плечами и отвернулся от картины, но на Джиневру не смотрел.

   — Не знаю.

   — Ну так я люблю тебя, и...

Её прервал стук в дверь. Настало время, когда появлялся Гаддиано. Джиневра с досадой поглядела на Леонардо, словно пытаясь передать невысказанное послание. Потом пригладила кудри и возвратилась на своё место.

   — Войдите!

И в комнату вошла Симонетта, переодетая Гаддиано.

Этот Гаддиано, с выверенными движениями и осанкой, с тщательно наложенным гримом, кого-то напомнил Леонардо: в окончательно завершённом, почти смазливом лице, которое придал своему Давиду Андреа дель Верроккьо, были те же черты — такой же подбородок, полные, но сжатые губы, тонкий, почти аристократический нос. Но Симонетта была неотделима от Гаддиано: глаза, в которых жили призраки, выдавали её; взгляд её был мягче и не столь пронзителен, как у Леонардо, который смотрел на мир горячо, почти сердито.

Но сейчас в глазах Гаддиано была усталость.

   — Привет, влюблённые пташки, — сказала Симонетта голосом, неотличимым от мужского. Она улыбнулась Джиневре, небрежно поклонилась и подошла к картине.

Леонардо сразу почувствовал, что что-то не так. Даже в чужой личине она выглядела слабой и неуверенной.

   — Что ж, вижу, наша совместная работа подвигается, — сказала она Леонардо. — Но что это за пятно?

   — Перемена настроения, — сказал Леонардо.

Симонетта лукаво глянула на него, потом опустилась на табурет перед мольбертом, взяла кисть и стала затирать пятно.

   — Леонардо, друг мой, не уйти ли тебе прежде, чем люди Николини придут за Джиневрой?

   — Да, конечно, — сказал Леонардо. — До свидания, Гаддиано, и спасибо. — Он поклонился Джиневре и поцеловал её, словно они были одни. — Пожалуйста, не сомневайся во мне. Я люблю тебя больше...

Снаружи прозвенел колокольчик: Лука предупреждал их, что люди Николини уже прибыли.

Леонардо уже переступал порог, когда Симонетта закашлялась; спазмы скрутили её. Хрипя, она пыталась вздохнуть — и не могла.

Леонардо метнулся к ней, за ним — Джиневра. Он попытался успокоить Симонетту, но она отшатнулась. Призвав силу воли, она перестала кашлять, но дышала тяжело, с бульканьем.

   — Мессер Гаддиано, вы слишком больны сегодня, — озабоченно сказала Джиневра. — Я позову мадонну Симонетту...

   — Нет-нет, мадонна, она нездорова... Я сейчас приду в себя, это просто лёгочная хворь, на прошлой неделе я слишком долго гулял ночью... Её слуги позаботятся обо мне. Но ты, Леонардо, уходи немедля, не то пострадаем мы оба. В распоряжении мессера Николини острые кинжалы.

   — Его слуги не знают, кто я...

   — Это те же люди, что сопровождали мессера Николини на празднике Горящего Голубя в Дуомо, — серьёзно сказала Джиневра. — Они знают тебя в лицо.

   — Ты не так уж и неизвестен во Флоренции, — заметила Симонетта по-прежнему в духе Гаддиано; даже теперь ей удалось сохранить привычный сарказм. — Тебе так хочется подвергнуть нас всех риску? — Тут Симонетту снова одолел кашель, она усилием воли подавила его и отёрла рот алым платком, который промок и потемнел от крови. Лицо её было бледнее мела.

   — Он прав, Леонардо, — сказала Джиневра. — Ты должен немедля уйти.

Леонардо подчинился, и как раз вовремя, потому что едва он вышел из комнаты и пошёл вниз, к выходу, как услышал голоса слуг Николини. Они недурно набрались в таверне и сейчас подсмеивались над юным лакеем Симонетты Лукой.

Но потом закричала Джиневра, и Леонардо остановился, словно перед ним выросла стена:

   — На помощь! Кто-нибудь... помогите!

Ей откликнулись Лука и люди Николини: они уже бежали по коридору к студии. Леонардо тоже бросился назад, так быстро, как только осмелился. Расстроенный, он выругался про себя, затем прислушался: похоже было, что Симонетта выкашливает лёгкие.

   — Поднимите его, — велела Джиневра, и один из слуг заворчал. — Идите за мной; мы отнесём мессера Гаддиано в постель... А ты — отправляйся во дворец Медичи и позови сюда мессера Пико делла Мирандолу.

   — Что, к мазилке?

   — Он друг Первого Гражданина, так что поторапливайся! — властно приказала Джиневра. Как будто она, а не Николини, была хозяйкой этих людей.

Потом голоса вдруг исчезли, растворились в тёмной глубине большого дома; и Леонардо остался стоять один в коридоре без окон, где были слышны лишь его участившееся дыхание и испуганный стук сердца.

«Симонетта, ты не должна умереть.

Ты не можешь умереть».

Он подумал о Джиневре.

Подумал о тонкой ниточке, связавшей его с покровителем, Великолепным.

О военных машинах, которые мечтал построить для него.

«Симонетта, ты облегчила мой путь наверх, к Медичи... и к Джиневре. Ты нужна мне.

Ты должна жить.

Я люблю тебя, сестра моя».

Он ощущал тягу к Симонетте, к её извечной чистоте. Он жаждал целительной страсти и меланхолии, которую они безмолвно делили.

Она была инструментом и убежищем. Но он использовал её и был ничем не лучше вора, ибо даже сейчас, наедине со своими мыслями, он грешил против неё и своей возлюбленной Джиневры.

Несколькими днями позже в мастерскую, где Леонардо по заданию Верроккьо трудился над терракотовой скульптурой Девы и единорога, ворвались Товарищи Ночи, Ufficiale di Notte.

Леонардо повернулся к ним, удивлённый и потрясённый; в одной руке он держал молот, в другой — резец, словно этим оружием намеревался отбиваться от чернорясых священников. Эти люди — полиция нравов, Служители Ночи и Монастырей — были облачены в одеяния поддерживавших Медичи доминиканцев; то были волки Церкви, inquisitores, оруженосцы, гонцы и палачи. Величайшая ирония заключалась в том, что они были оруженосцами самого Лоренцо. Казалось, чья-то страшная и искусная рука обратила их против своих.

   — Леонардо, мы здесь! — обеспокоенно окликнул его Пико делла Мирандола, махая рукой из-за спин одетых в церковное солдат. — Не делай ничего неосмотрительного. Мы с Сандро здесь, чтобы помочь тебе. — Он повернулся к капитану, старому воину с иссечённым шрамами лицом: — Могу я побеседовать наедине с синьором Леонардо да Винчи?

   — Я получил приказ доставить его прямо в Сан Марко, — сказал капитан с долей почтительности в голосе, — но вы, синьор, если пожелаете, можете присоединиться к синьору да Винчи в карете. Боюсь, однако, что ваш друг... — Он кивнул на Сандро.

   — Не беспокойтесь, я поеду следом в другой карете, — сказал Сандро, — если, конечно, капитан не против.

Капитан вежливо кивнул.

   — Могу я узнать, что происходит? — Леонардо с трудом сдерживал гнев. О нём говорили так, словно он — мебель, которую собираются передвинуть с места на место.

   — Вы обвиняетесь в преступлении, синьор.

   — И что же это за преступление? — едко осведомился Леонардо.

   — Леонардо, — предостерегающе проговорил Пико.

   — Содомия. — Капитан понизил голос, словно из осторожности, хотя слышно это было всем в комнате.

   — Что? — Голос Леонардо охрип от ярости. — А кто выдвинул это обвинение?

   — Синьор Леонардо, будьте добры пройти с нами, — хладнокровно сказал капитан, который наверняка был привычен к таким ситуациям. — Или вы предпочитаете, чтобы вас заковали в кандалы? — Несколько Товарищей Ночи тотчас обнажили мечи и угрожающе наставили их на Леонардо. — А теперь, пожалуйста, любезный, опустите ваши инструменты, а то ведь я уже готов потерять христианское терпение.

Леонардо всё ещё сжимал в руках молот и резец — в ярости он не думал ни о страхе, ни о последствиях.

   — Я должен знать, кто выдвигает это злобное обвинение!

   — Вы узнаете всё очень скоро. — Капитан кивнул ближайшим своим солдатам и отступил.

   — Я должен знать сейчас!

   — Леонардо, — умоляюще сказал Пико, — опусти инструменты. Ничего не поделаешь, надо послушаться приказа. Я поеду с тобой, займусь твоим делом и поговорю с властями.

Леонардо хотел было что-то сказать, но, подумав, кивнул и отдал Пико резец и молот.

   — Идём, — сказал один из Товарищей, похлопывая Леонардо мечом плашмя по бедру.

   — Так вы с Сандро знали об этом... обвинении? — спросил Леонардо у Пико.

   — Нас предупредили, но... было уже поздно. Его нашли этим утром в bocca di leone[85].

   — A-а, — сказал Леонардо, сузив глаза. Сердце его колотилось; на миг слёзы затуманили взгляд.

Анонимы обычно опускали обвинительные письма в сосуд в форме львиной головы у ворот Палаццо Веккио. Существование такого рода отвратительных delatores[86] было неизбежно в эпоху заговоров, соперничества и мелочной ненависти. Лоренцо, живший в страхе перед заговорами против своего дома, поощрял позорные ящики, ибо разве не может быть найдено внутри нечто важное, даже жизненно важное?

   — Я, кажется, знаю, кто мог сыграть эту предательскую шутку, — сказал Леонардо Пико, выходя из комнаты и позволяя свести себя вниз по нескольким пролётам лестницы к ожидавшим внизу погребально-чёрным каретам.

Пико и вправду позволили ехать с Леонардо в закрытой чёрной повозке, но места было мало, потому что с ними ехали ещё двое солдат, зорких, как хорьки, и державших наготове на коленях остро блестящие рапиры. Солдаты были молодые, с румяными пухлыми лицами.

   — Я буду твоим адвокатом, — сказал Пико; при всей его молодости он выглядел внушительно в белой мантии мага.

Пико был воплощением щегольства, и его ярко-рыжие волосы сейчас были черны, как у Франческо Сфорца; они обрамляли бледное прекрасное лицо с пронзительными серыми глазами.

   — Тебе придётся пройти через унижение, друг мой, но тут уж ничего не поделаешь, — добавил он.

   — Что тебе известно? — спросил Леонардо.

   — Только то, что против тебя и других выдвинуто мерзкое обвинение.

   — Но кем?

   — Tamburos[87] — ящики трусов, — сказал Пико, — и я ни разу не видел, чтобы хоть одно обвинение из найденных в них было подписано. Не ожидал увидеть этого и теперь. — Он пожал плечами. — Но Лоренцо не отменит их.

   — Кто ещё замешан в этом деле?

Пико покачал головой.

   — Прости, но это всё, что я знаю.

   — А что Си...

Пико наступил Леонардо на ногу, остерегая его.

   — Лоренцо сумеет это остановить, — тем не менее сказал Леонардо.

Глядя на солдат, Пико сделал ещё один знак Леонардо, чтобы тот не раскрывался перед посторонними.

   — Даже Первый Гражданин не может сорвать гражданский процесс, — сказал он вслух и, помолчав немного, добавил: — Тем не менее я уверен, что ему уже известно о твоих затруднениях...

Леонардо пытался сдержать дрожь. Кто мог обвинять его — спрашивал он себя. Да ещё в содомии, самом мерзком и низком преступлении! Кому заплатил Николини? Что Николини причастен к доносу — в этом Леонардо не сомневался.

Он погиб. И потерял Джиневру.

Бесповоротно.

Нет, не потерял, подумал он. Её украли.

Но он принудил себя выбросить из головы эти злые и мучительные мысли. Он не должен думать о последствиях. Особенно о Джиневре. Вскоре ему предстоит защищаться от клеветы Николини. «Господи, помоги мне, подумал он».

   — Как мадонна? — спросил он, уже не называя имени.

Пико кивнул, давая понять, что понял — Леонардо имеет в виду Симонетту.

   — Она больна и собирается покинуть город — городские испарения ослабляют её.

   — Ты виделся с ней?

Леонардо казалось, что он продирается через ясный, пронзительно очерченный кошмар; тем не менее он чувствовал себя как бы в стороне, словно смотрел извне на всё происходящее. Он мог бы вырваться из кареты, но без оружия ему этого не сделать, кроме того, при этом мог пострадать друг.

   — Ну? — поторопил Леонардо, когда Пико не ответил.

   — Она отказывает всем посетителям, — сказал Пико и быстро добавил: — Но это ещё ничего не значит. Известно, что она отказалась видеть даже Лоренцо.

   — Трудно поверить, — пробормотал Леонардо и тут заметил очертания Сан Марко. Сердце его забилось быстрее; теперь он желал только произвести хорошее впечатление, сохранить хотя бы внешнюю гордость. Он подумало Пьеро, своём отце, и вспыхнул от стыда; но самым непереносимым была всё же потеря Джиневры.

В конце концов он потерял всё.

Он спрятал лицо в ладони — от Пико.

   — Леонардо...

   — Что?

   — Тебя оправдают.

Он горько рассмеялся.

   — Ты хочешь сказать — потому что я невиновен? И ты веришь, что это имеет хоть какое-то значение? А даже если и так, вред уже причинен. Сможет ли мой отец предстать перед францисканцами и доминиканцами, быть их нотариусом? Сможет ли он быть тем же для Mercatanzia[88]? Могу ли я... — Он чуть было не сказал «жениться на Джиневре», но подавился своими словами, как крысиным ядом.

Воистину он отравлен.

Ещё прежде, чем обвинён.

Когда они выбрались из душной повозки и стража преградила путь Леонардо, держа мечи хоть и опущенными, но направленными на него, Пико быстро сказал:

   — Леонардо, если судья решит заключить тебя в тюрьму, не бойся. Лоренцо обещал Симонетте позаботиться о твоём освобождении.

Тюрьма...

Леонардо показалось, что слова Пико поразили его в самое сердце — что его обманули. Конечно, тюрьма... и он услыхал собственный голос, равнодушный, словно своё положение нисколько его не волновало:

   — Так ты всё-таки говорил с нашей мадонной...

Могло ли всё это быть дурным сном, лихорадочным кошмаром, фантазмом?

Хотя выкуп Лоренцо был принят судом и избавил Леонардо от тюрьмы, обвинение не было снято, и унижение продолжалось. Это-то и было сутью Мирандолова «Ars notorea» — демоническое волшебство безнадёжности, melancholos. События потеряли привычную реалистичность, сделались предзнаменованиями, символами, наполнились тайным значением. Даже время вышло из равновесия; часы тянулись мучительно медленно, дни же исчезали мгновенно один за другим, словно камни, катящиеся в тёмную пропасть. Время и происходящее окружал ореол кошмара, и как ни бился и ни кричал Леонардо, стремясь проснуться, ему это никак не удавалось.

Неужели мир на самом деле изменился?

Неужели он на самом деле был арестован и обвинён?

Он сидел за столом в своей студии. В комнате было темно, если не считать водяной лампы, стоявшей на том же столе — это изобретение Леонардо увеличивало смоченный в масле фитиль и излучало ровный яркий свет. До вечера было ещё далеко, но день выдался хмурым и серым; в его сочащемся свете обычно светлая, полная воздуха студия казалась мрачной и душной.

Анатомические рисунки усеивали стол и пол, большая их часть была покрыта бурыми пятнами запёкшейся крови. Везде были мензурки, чашки, принадлежности для анатомирования: стальные скальпели и вилки, хирургические ножи и крючки, трубочная глина и воск, пила для костей, долото; были на столе и чернильница и ножик для очинки перьев.

Леонардо превратил студию в лабораторию, анатомический кабинет. Там же, на столе, на нескольких горелках кипел в наполовину полной миске вязкий раствор с яичными белками, и в этой массе кипятились глазные яблоки быков и свиней. Леонардо сегодня утром побывал на бойне, посмотрел, как помощник мясника валит хрипящее животное на залитый кровью пол, а мясник ударом ножа в сердце приканчивает его. Леонардо там знали и разрешали вынимать и уносить глазные яблоки.

Теперь они плясали в железной миске — то всплывали, то опять тонули, сами похожие на яйца, тугие, белые, ноздревато-губчатые.

Хотя руки Леонардо и были грязны, он сочинял письмо. Он писал на первом попавшемся под руку листке, рядом с заметками для камер-обскуры и набросками частей глаза животных и птиц; писал быстро, зеркальным шрифтом, как все свои черновики. Он обратится с просьбой к Бернардо ди Симоне Кортигьяни, другу своего отца. Бернардо — гонфалоньер гильдии ткачей, лицо важное, к тому же всегда любил Леонардо и сочувствовал его положению.

Быть может, Пьеро да Винчи ещё не успел настроить его против Леонардо.

Пьеро в гневе и унижении отвернулся от сына. Леонардо писал отцу — безуспешно; он даже пришёл в отцовский дом — для того лишь, чтобы получить от ворот поворот.

«Вам известно, сударь, — писал Леонардо, — и я говорил Вам об этом прежде, что нет никого, кто бы принял мою сторону. И мне не остаётся ничего, кроме как думать, что если того, что зовётся любовью, не существует — что вообще осталось от жизни? Друг мой!» Леонардо остановился, потом в раздумье округлил последние слова завитками. Выругался, оторвал исписанный кусок от листка и смял в кулаке.

Он писал всем, кому мог, прося о помощи. Написал даже дяде в Пистойю, надеясь, что тот сумеет смягчить отца.

Франческо не смог ничего сделать.

С тем же успехом Леонардо мог быть мертвецом или бесплотным призраком. Правду сказать, он и чувствовал себя призраком: во всём доме не пустовала лишь одна его студия. Андреа вывез-таки учеников и семью в деревню после того, как от чумы умерло семейство на их улице; Сандро и Мирандола отправились с Лоренцо пережидать жару и поветрие в Карреджи; а Никколо Леонардо отослал назад к Тосканелли, ибо как мог обвинённый в педерастии оставаться мастером юного ученика?

— Джиневра, — вырвалось у Леонардо. Это был стон чуть громче шёпота. Он поставил локти на стол и закрыл лицо крупными, изящными, почти женскими ладонями.

Она уехала с отцом в загородный дом на следующий день после осуждения Леонардо. Он молился, чтобы она оставалась верной ему, чтобы не позволила Николини...

Она любит его, это точно. На это он может положиться. Он должен бы выбранить себя за то, что сомневается в ней.

Но он потерял её — бесповоротно. Он знал это, ощущал, как пустоту, холодную и тёмную пустоту внутри себя.

Сейчас он не удивился бы, перейди эта болезнь души в чуму. Так было бы лучше всего. Он воображал, как набухают бубоны у него под мышками, видел свою смерть. В голове его возник образ: Дева-Чума, жуткий близнец нежной богини Флоры. Вместо гирлянд и венков — капли яда, разбрызганные по полям и улицам.

Леонардо набросал её и сделал подпись, чтобы обдумать впоследствии.

Потом встал, наклонился через стол и половником вынул из миски кипятившиеся в яичных белках глазные яблоки. Выключил горелки и разложил перед собой глаза, твёрдые, как сваренные вкрутую яйца. Из набора анатомических инструментов он выбрал скальпель и, отодвинув записную книжку, начал резать глаза поперёк, стараясь, чтобы ни одна капля не вытекла изнутри. Словно охваченный безумием, он лихорадочно препарировал и делал заметки на покрытых засохшей кровью листах.

«Невозможно, чтобы глаз производил из себя зримые лучи, зримую силу...» — записал он и тут же ощутил, как горит его лицо при воспоминании о ненавидящем, обвиняющем взгляде отца, который прожигал его шею.

И он нацарапал сбоку от диаграммы, которую срисовал из «Opus Maius»[91] Роджера Бэкона: «И даже будь глаз создан из тысячи миров, не мог бы он уберечь себя от уничтожения в миг создания этой силы, этого излучения; а если это излучение передаётся по воздуху, как запахи, то ветер мог бы подхватывать его и, как запахи, переносить в другие места».

Платон, Эвклид, Витрувий и даже Джон Пэкхем и Роджер Бэкон ошибались.

Глаз не может испускать лучи.

Отец не мог жечь его взглядом...

Леонардо препарировал глаза и, по мере того как стол под его руками становился скользким от крови и сукровицы, ярость его понемногу унималась. Он разговаривал сам с собой, работая и делая заметки. Особенно его интересовала «чечевица» глаза: «Природа создала поверхность зрачка выпуклой, дабы предметы могли запечатлевать образы свои под большими углами, что было бы невозможно, будь глаз плоским».

Но когда он устал и все свиные и бычьи глаза растеклись по столу, мысли его обратились к философии или, скорее, к самому себе, и он записал: «Тот, кто теряет глаза свои, обрекает душу на заточение в темнице, где нет надежды увидеть снова солнце, светоч мира».

Джиневра...

В дверь громко постучали.

   — Мастер Леонардо! — прокричал гулкий мужеподобный голос Смеральды, старейшей из служанок Андреа, которая отказалась оставить bottega и уехать с хозяином.

   — Я же просил не тревожить меня, Смеральда. Я не голоден.

   — Я и не спрашиваю, голодны вы или нет, — дерзко заявила она, распахивая дверь. — Мне и дела до этого нет, так-то!

Дородная, в грубом платье и чепце, она была с ног до головы увешана амулетами и ладанками с ароматическими шариками. Она носила кость из головы лягушки, скорлупу лесного ореха, наполненную ртутью, язык ядовитой змеи, пахла смолой, гвоздикой и табаком — всё это были верные средства защиты от чумы и прочих несчастий. Кроме того, она ежедневно записывала на бумажках определённые молитвы, потом складывала эти бумажки всемеро и съедала на пустой желудок. После этого она могла не бояться ни чумы, ни взрывного характера Леонардо; но когда увидела, что Леонардо снова занимался препарированием — быстро перекрестилась семь раз, сморщилась и, пробормотав защитное заклинание, сказала:

   — Ну и воняет здесь! По мне, так вы просто хотите впустить сюда чёрную плясунью.

   — Смеральда, в чём дело?

Она поднесла ко рту ароматический шарик.

   — Вас там спрашивают.

   — Кто?

Смеральда пожала плечами.

   — Дама?

Снова пожатие плеч.

   — Ты ведь наверняка знаешь, кто это!

   — Вы примете гостя?

   — Это Сандро? Пико делла Мирандола?

Смеральда, моргая, смотрела на него.

Леонардо нетерпеливо выругался.

   — А поесть я вам всё-таки принесу! — заявила она, не отнимая ладанки ото рта.

Близился конец недели — а лицо Леонардо по-прежнему представляло собой один большой багрово-жёлтый синяк. Удар разорвал кожу, и врач сказал, что шрам от «Божьего суда» останется с ним до конца его дней — как будто таинственная мистическая печать запечатлелась на его лице.

Очистив рану вином, лекарь стянул и зашил её края; он не придерживался модной тогда идеи, что природа, мол, сама зарастит рану, выделяя какие-то клейкие соки. Он настаивал, чтобы окна оставались закрытыми, и строго-настрого запретил слугам Америго де Бенчи есть лук, чтобы не загрязнять воздух. Он прописал Леонардо примочки против головных болей — льняные, сильно пахнущие, пропитанные смесью пионового корня с розовым маслом — и время от времени возвращался, чтобы проверить и сменить повязки. Хотя клинок слуги Николини проник глубоко, жизненно важных органов он не задел.

Леонардо лечили в Палаццо де Бенчи.

Но Джиневра переехала жить к Николини.

Леонардо лихорадило, спина горела, словно он лежал на раскалённых кочергах. В бреду ему являлись Сандро и Никколо, но, странное дело, не Джиневра. Она ушла из его мыслей — словно покинула собор его памяти ради замка Николини. Словно Леонардо, как шествующие за смертью в процессии, бичевал себя и, как они, восстал из смерти, говорил с Девой и пил с Христом... и стал свободен от мира, болезней и боли, любви и забот, от пылающего своего сердца. Ещё ему грезилось, что он идёт через залы своего собора памяти — но они пусты и темны, все, кроме одной сводчатой комнатки, озарённой пламенем свечей; и в этой комнатке стоит гроб — его собственный гроб; и в нём лежит он сам — мёртвый, разложившийся в сырую вязкую гниль; но его не оставляло леденящее ощущение, что он восстал из мёртвых, как Христос, но оказался пуст, как зимняя тыква. Ему мнилось, что он плывёт в белоснежном море, где волнами были льняные простыни, а поверхностью — набитый пером тюфяк.

Он очнулся внезапно, задыхаясь и колотя руками воздух, словно и впрямь тонул. Было темно. Лампа горела, как роковой глаз, и источала маслянистый запах, что смешивался с болезненным запахом его тела. В настенном канделябре горела одинокая свеча, освещая тяжёлые драпировки.

Америго де Бенчи стоял у массивной, о четырёх столбах, кровати и был бледен как призрак. У него было мягкое, однако породистое лицо с благородными чертами, доведёнными до совершенства в Джиневре: тяжёлые веки, полные губы, вьющиеся волосы, длинный, слегка приплюснутый нос. Вздохнув с облегчением, он сказал:

   — Благодарю тебя, Боже, — и перекрестился.

   — Пить, — сдавленно попросил Леонардо.

Америго налил ему воды из кувшина, стоявшего на полке рядом с умывальным тазом.

   — Ты вспотел — значит, поправишься. Так сказал доктор.

   — Давно я здесь? — спросил Леонардо, напившись.

   — Больше двух недель. — Америго забрал у него стакан. — Я позову твоих друзей, Боттичелли и юного Маккиавелли, они обедают в кухне. Пока ты был в лихорадке, они не отходили от постели.

   — Буду очень тебе благодарен, если ты их поскорее позовёшь, потому что я не хочу оставаться здесь, — прошептал Леонардо. Он попытался встать, но у него от слабости тут же закружилась голова.

   — Ты был очень болен... Мы так тревожились о тебе, Леонардо. — Америго всё ещё стоял над ним, явно не желая уходить. — О тебе справлялся отец.

   — Он был здесь?

   — Нет... но его вызвали в Пизу по делам podesta[96]. Скоро его ждут назад.

Леонардо промолчал.

   — Леонардо... во всём виноват я один.

   — Перестань, Америго. Не может быть одного виноватого во всём.

   — Но я не хочу, чтобы ты винил Джиневру. Она просила меня выдать её за тебя, а не за Николини.

   — Она могла и отказаться.

   — Я её отец.

Измученный, Леонардо отвернулся. Только тогда Америго сказал:

   — Нет, Леонардо. Боюсь, у неё не было выбора.

Когда хоронили Симонетту, на чистом вешнем небе полыхали зарницы.

Леонардо был свидетелем бури, что внезапно прокатилась по небесам, сопровождаемая слепящими вспышками молний и резким своеобразным запахом, заполнившим воздух. Он стоял у могильного холмика с Никколо, Сандро и Пико делла Мирандолой, когда капли дождя и град обрушились на скорбящих, большая часть которых била себя в грудь и призывала святых. Сверкая алмазным сиянием, град ложился на мокрую траву и подстриженные кусты. Говорили, что в каждой градинке заключён омерзительный образ демонов, населяющих мир природы: саламандр, сильфов, ундин, громов, жуков, слизняков, вампиров, летучих мышей, чешуйчатых ящериц и крылатых рептилий.

А потому эта буря была истолкована учёными, магами и философами однозначно: как гибельное, пагубное знамение, дар из мира демонов и живых звёзд. Разве не объявил сам Фома Аквинский догматом веры то, что демоны могут насылать с небес ветер, бури, град и огненный дождь?

Даже Пико делла Мирандола полагал, что над судьбами людей и народов тяготеют злобные влияния. Разве не был Великолепный политически скомпрометирован кондотьером Карло да Монтоне, который напал на Перуджу и угрожал миру в Италии? Разве не дошли отношения Первого Гражданина с властным Папой Сикстом IV до точки разрыва, особенно после того, как он упорно отказывался позволить избранному Папой архиепископу, Франческо Сальвиати, занять место в назначенной ему епархии во Флоренции? Теперь вся Флоренция жила в страхе перед войной и отлучением; и молва утверждала, что убитый горем Лоренцо передоверил свои обязанности кабинету, своим наперсникам Джиованни Ланфредини, Бартоломео Скала, Луиджи Пульчи и своей мудрой, опытной в политике матушке, Лукреции.

Леонардо переехал в тесный неприглядный домишко, который подыскал ему Зороастро. Дряхлые красные кирпичи были мягкими и крошились; скорее всего, они остались от разрушенной башни, срытой для «большей общественной безопасности», когда в 1250 году народ взял под контроль Синьорию. Старые укреплённые личные башни были некогда средоточием непримиримой вражды между партиями гвельфов и гибеллинов[106].

Плата оказалась на удивление низкой, да иной она и быть не могла при таком состоянии дома. Зато комнаты с высокими потолками, словно в утешение, хорошо держали свет, а из окон хоть немного, но был виден Арно. Такова была bottega да Винчи, новая мастерская, где Леонардо собирался создавать предмет своей гордости — механические чудеса.

По случайному совпадению дом стоял близ Понте Веккио.

Бывший хозяин Леонардо будет его соседом.

Никколо вместе с Зороастро каждый день навещал маэстро Паоло дель Поццо Тосканелли. Зороастро обожал влиятельных знакомых, a bottega Тосканелли была салоном для художников, путешественников, известных учёных и нового поколения интеллектуалов, что восставало против приверженцев старой науки.

   — Тебя приглашают, — сообщил Зороастро, без стука входя в личную мастерскую Леонардо. За ним, не переступая порога, стоял Никколо. Леонардо сидел перед холстом и писал, точно во сне. Захваченный врасплох, он вздрогнул, и его кисть скользнула, смазывая черты сурового измождённого лица святого Иеронима. В этом полотне отразились вся горечь Леонардо и его желание уйти от мира. Он писал святого со старика, которого вскрывал в больнице: впалая грудь, жилистые плечи, тонкая шея, впалые щёки. У ног страдающего святого лежал рычащий лев. Мука и жертвенность.

То был автопортрет... вопль его скорби.

   — Значит, ты всё же решил снова взяться за кисть. — Зороастро скользнул по картине пренебрежительным взглядом. — Но после твоих прелестных Мадонн я никак не ожидал такого. Это заказ?

Зороастро был щегольски разряжен в пёстрые шелка.

Леонардо вспыхнул, будто с него сорвали маску.

   — Почему ты врываешься ко мне, даже не постучав? — холодно спросил он. — И кто это меня приглашает?

   — Это не совсем приглашение, Леонардо, — сказал Никколо. — Но маэстро pagholo Medicho справлялся о тебе. — Только любимцам Тосканелли было позволено называть его личным прозвищем. — В конце концов, ты все эти недели пренебрегал им.

   — Пренебрегать маэстро невозможно, — сказал Леонардо. — Он всё время в обществе.

   — Тем не менее он жаждет твоего, — сказал Зороастро.

   — Я не готов ко встрече с обществом. Будь я там, мне не потребовались бы твои услуги, чтобы продавать мои изобретения. И ты не наживался бы на мне и не носил бы этих богатых и безвкусных одеяний.

Зороастро как будто вовсе не был задет. Он поклонился и сказал:

   — Но если бы ты не был к моим услугам, о чём ты говоришь так презрительно, у тебя не было бы ни этого прекрасного дома, в коем ты работаешь, ни собственных учеников, ни денег, ни поварихи.

Леонардо улыбнулся и покачал головой.

   — Вот видишь? — спросил Зороастро. — Я прав. Так что снимай свой халат и одевайся, потому что у маэстро Тосканелли гость, который хочет тебя видеть. — Было очевидно, что он упивается предвкушением.

   — Никко, передай ему мои извинения.

   — Он велел сказать тебе, что здесь тот, кто одалживал тебе книгу о тайнах цветка, — сообщил Никколо. — Тот, кого зовут Кукан в Венце...

   — А Куан Инь-ци, — сказал Леонардо. — Так он возвратился.

   — Мы теряем время, — заметил Зороастро. — А опаздывать к маэстро pagholo непочтительно.

   — Зороастро, ты тоже приглашён на вечеринку к маэстро? — спросил Леонардо.

   — Мы все приглашены, — запальчиво ответил Зороастро.

Леонардо хмыкнул.

   — Так он не хочет принимать тебя без меня, так, что ли, Зороастро? Из маэстро pagholo вышел бы отменный лавочник.

   — Что ты имеешь в виду? — спросил Никколо.

   — Как положено лавочнику, он хорошо знает своих посетителей. Ему отлично известно, что наш друг и компаньон не успокоится, пока не проникнет в ближайшее окружение маэстро. И не даст покоя мне.

Зороастро двинулся к двери, источая ледяную ярость.

   — Не будь так уверен, маэстро Artista. — Его голос, упавший до шёпота, дрожал. — Тебе не всегда будет так просто унижать меня — и находить кредиты для исследований, которые столько же мои, сколь твои.

Леонардо удивлённо взглянул на Зороастро. Не может же он, в самом деле, настолько принимать себя всерьёз?

   — Маэстро pagholo сказал ещё, что один султан проехал полмира, чтобы повидаться с тобой, — некстати вставил Никколо.

   — Он сказал это тебе? — вопросил Зороастро. — Ну, если маэстро Тосканелли избирает наперсником дитятю, то без моего общества он вполне сможет обойтись. — И он удалился, уязвлённый до глубины души.

Леонардо смотрел на фигуру святого Иеронима, страдавшего во тьме на холсте, смотрел так, словно и Никколо и Зороастро были лишь временной помехой; и улыбался картине, как будто это была шутка, понятная лишь им двоим. Корни её уходили в слоистые каменные стены грота за домом его матери в долине Бончио. На миг Леонардо даже почуял затхлый запах сырой земли и сладостный аромат снадобий из черники и шалфея, тимьяна и мяты. Ребёнком в той прохладной и душистой пещере он был счастлив.

   — Идём, Никколо, — сказал он наконец, выходя из задумчивости. — Думаю, Зороастро уже настрадался всласть.

   — Маэстро pagholo просил также, чтобы мы привели Тисту, — сказал Никколо. Хотя Тиста был ещё мальчиком, Верроккьо позволил ему уйти с Леонардо — как его ученику.

   — Зачем бы это?

Никколо только пожал плечами.

   — Ты никак не связан с этим?

   — Нет, Леонардо. Даю слово.

Зима выдалась необычайно холодная. Арно, как стеклом, покрылся льдом. А для Леонардо это время к тому же обернулось временем поста, потому что Зороастро не мог продавать его машин; не было и заказов. Тот маленький доход, что ещё был у Леонардо, приходил из рук его приятеля Доменико дель Гирландайо, который расписывал часовню Санта Мария Новелла. Леонардо дошёл до того, что согласился стать его помощником.

Великолепный был поистине беспощадным врагом; кроме того, Леонардо убедился, что супруг Джиневры Николини гораздо влиятельнее, чем он полагал.

Леонардо ухитрился стать персоной non grata одновременно и для Пацци, и для Медичи. Ему следовало бы принять предложение Деватдара оставить Флоренцию. Сердце его было мертво — во всяком случае, он так полагал — и всё же он не мог заставить себя покинуть христианский мир.

Но Деватдар скоро вернётся и отыщет Леонардо — для того хотя бы, чтобы отобрать свой дар: он оставил Леонардо наставника, дабы подготовить его к жизни в исламском мире и обучить арабскому — свою наложницу Айше.

Поздним февральским вечером, когда ледяной дождь намерзал на ветках деревьев, превращая их в хрусталь, и покрывал поля стеклянистой наледью, в личные покои Леонардо Айше впустила настойчивого мальчика-слугу.

Леонардо тотчас узнал его: он служил Симонетте.

   — У меня письмо для вас, маэстро.

   — От кого?

Но мальчик сунул письмо в руку Леонардо и, как вор, выбежал из комнаты. Айше посмотрела ему вслед, затем перевела взгляд на Леонардо, словно ожидая, что он перескажет ей содержание письма.

Письмо было с печатью, но не заклеено.

То была неделя крови и гнева.

Леонардо видел, как кипит толпа на улице под окнами его студии; наблюдал за утренними и дневными грабежами и убийствами; вслушивался в ночь, что была так тиха, словно город выгорел дотла. Но глаза его были мертвы, словно и они сварились в яичном белке, и он ничего не помнил. Когда на улице затоптали девочку — он видел Джиневру. А когда закричала её мать — отвернулся, будто не слыша. В конце концов, Джиневра не кричала.

Когда Сандро и Пико делла Мирандола навестили Леонардо, чтобы справиться о его здоровье, они нашли друга настороженным, однако спокойным, почти безмятежным. Он всё ещё оправлялся от последствий падения, которое счастливо было прервано навесом — милость Господня хранила его. Но на самом деле Леонардо по-прежнему жил в том же опустошённом кошмаре, который начался, когда он увидел Джиневру, насилуемую и мёртвую.

Время, беседа, события распадались.

Панихида по Джулиано Медичи была устроена в Сан Лоренцо. Начала править новая Синьория. Члены семей заговорщиков были убиты или заключены в тюрьму, их дома и всё имущество конфисковано. Шурину Лоренцо пришлось укрыться в palazzo Медичи. А казни продолжались, их было уже триста, и конца им не предвиделось. Папа отлучил Лоренцо от Церкви. Всей Флоренции скоро грозило лишиться покровительства Святой Церкви. Война была не за горами.

И Флоренция выйдет в бой с песней — вся, кроме Леонардо.

Его разбудили стук в дверь и детские голоса. Из окна он никого не увидел и спустился вниз. Никколо и Айше уже отворили дверь. Никколо ругался, а Айше прижимала ко рту и носу своё чёрное покрывало. Пахло разложением и сыростью: дождь шёл всю неделю. Никколо захлопнул дверь.

   — Никко, погоди, — сказал Леонардо. Айше попятилась. Леонардо с трудом распахнул дверь — к дверному молотку была привязана верёвка. На другом её конце болтался разложившийся труп Джакопо Пацци, главы злосчастного семейства.

   — Постучи в дверь предателя, мессер Джакопо! — крикнул один из ребятишек трупу, который, очевидно, проволокли уже по всем улицам Флоренции. Мальчишка промок насквозь, лицо его блестело от дождя. — Скоро сам будешь такой же! — прокричал он Леонардо.

   — У Джакопо письмо для тебя! — добавил другой оборванец, с ямочками на щеках и в алом ночном колпаке.

Потом мальчишки убежали, оставив труп привязанным к двери. Леонардо рывком захлопнул её.

   — Ты собираешься оставить это там? — спросил Никколо.

   — Ты про письмо или про мессера Джакопо?

   — Про обоих.

   — Что же я, по-твоему, должен сделать? Труп полон червей, а может быть, и чумной заразы. Коснуться письма — что коснуться прокажённого. Они, наверное, отобрали его у посланца маэстро Тосканелли.

   — Маэстро Тосканелли?

   — Чернила поплыли, но печать его. И не сломана, — сказал Леонардо. — Маленькие ублюдки неграмотны. А теперь пошли, мы уезжаем.

   — Уезжаем?

   — Помоги мне собрать заметки, упаковать одежду и навьючить коней. Быстро.

   — Почему эти... ублюдки считают тебя предателем? — спросил Никколо. — Их что, послал Лоренцо? Он ненавидит тебя, потому что ты был любовником Симонетты?

   — Ты наслушался сплетен, Никко, — упрекнул Леонардо. Тем не менее мальчик заслуживал откровенного ответа. — Лоренцо давно простил меня, но, думаю, у меня есть враги при дворе. И они сами решают, кто будет другом Лоренцо.

   — Тогда нам надо бояться всех, — сказал Никколо.

Леонардо сумрачно улыбнулся.

   — Да, Никко, это будет самое верное: бояться всех.

Айше помогла им собраться. Она была спокойна и методична и — наконец-то — явно удовлетворена.

Корабли шли на юг по Адриатическому морю, окаймлённому папскими областями и итальянскими королевствами, с одной стороны, и землями оттоманов и мамлюков — с другой. Шли прямо, потому что это был хорошо известный морской путь, разветвлявшийся в Средиземноморье: на запад, в Берберию, на восток — на Кипр, за медью; а на юге был Вавилон или Эль-Каири, Великий Базар. Говорили, что на одной улице Каира живёт больше людей, чем во всей Флоренции. Говорили также, что это место, откуда исходят все знания, ибо там до потопа жил Гермес Трисмегист.

Юг был местом их назначения, и они шли и шли на юг, словно дни на море были молитвами, формулами, закреплёнными раз и навсегда ритуалами солнца и звёзд. В ясную погоду ход времени размечался переворотом склянок, по восьми склянок на вахту; но время считалось также и как в церкви: заутреня, обедня, вечерня. Капитан и матросы были глубоко религиозны, и всегда можно было услышать молитву — если не солдата-мусульманина, то матроса-христианина или молодых юнг, переворачивавших часы с пением традиционных «Отче наш» или «Аве Мария».

Была полночь, и Леонардо с Бенедетто Деи находились уже на своём посту, когда юнги перевернули склянки, отмечая наступление новой вахты, и запели: «Qui habitat in adiutorio Altissimi, in protectione Dei caeli commorabitur». Голоса у них были высокие и приятные.

Вахты стояли все, включая капитана; Леонардо и Бенедетто позволили стоять вместе, потому что они добровольно выбрали самую непопулярную, «собачью» вахту — с полуночи до четырёх часов. У Деи был опыт лоцмана, а Леонардо пришлось стать штурманом. В эту ночь от штурмана требовалось мало: с помощью пассажного инструмента наблюдать за Большой Медведицей да следить за светом жаровни, подвешенной на корме «Аполлонии», флагманского корабля Деватдара.

Ночь была ясной, безлунной и полной звёзд, словно мириады огней самого Вавилона мерцали над головой; и море сияло, отражая их.

   — Леонардо, — позвал Бенедетто.

   — Что?

   — Мне нужно беседовать с тобой, чтобы не уснуть. Ты сам-то не заснул, часом?

Леонардо засмеялся.

   — Нет, друг мой.

   — Тогда в чём же дело?

   — Я просто смотрел на море — и на огонёк «Аполлонии», на случай, если курс переменится.

   — За четыре дня не было ни одного изменения, — заметил Бенедетто и окликнул рулевого — тот, внизу, не видел парусов и руководствовался лишь компасом, чутьём да командами лоцмана: — Прямо руля!

   — Есть! — донеслось снизу.

   — Тебе недостаёт Никколо? — спросил Бенедетто. — Дело в этом? Или в женщине Деватдара?..

Леонардо вдруг ощутил резкую мгновенную тоску по Айше... и томительную пустоту, потому что подумал и о Джиневре — как она смотрела на него, занимаясь любовью, и как лежала, убитая, в собственном доме; воспоминания его свелись к этим вырванным из реальности образам, череде небывалых самообманов, один из которых, кровоточа, перетекал в другой. Они проплывали мимо, подобные гигантским китам, оставляя его одиноким и беззащитным в тихих пучинах моря и звёзд на чуть покачивающемся корабле.

   — Мне не хватает Никко, — сказал наконец Леонардо. — Но это — лишь ответственность.

   — Так ты рад освободиться от ответственности?

   — Она со мной, вот здесь, и не важно, на нашем он корабле или на другом. — Леонардо коснулся двумя пальцами груди.

   — Зачем ты согласился на требование маэстро pagholo? — спросил Бенедетто. — Мог бы оставить его со стариком. Никко бы ничего не угрожало. В крайнем случае он вернулся бы домой, к родителям.

   — Боюсь, я действовал из эгоизма, — признался Леонардо, отворачиваясь от Бенедетто — чтобы посмотреть на светящийся след корабля. Тёмные, вечные глубины вод и пугали, и восхищали его — и почему-то приносили умиротворение. Казалось, они поглощают муки и тягостные воспоминания всех, кто ни смотрит в них с начала времён.

Мальчик перевернул склянки, напевая «Deo Patri sit Gloria», потом вышел на корму с мешочком для Бенедетто и Леонардо — там были матросские галеты, сыр, несколько ломтей пованивавшей солёной сардины и пара головок чеснока. Леонардо поблагодарил мальчика, тот поклонился и вернулся к своим обязанностям.

Когда они поели, Бенедетто спросил:

   — Что ты имел в виду, говоря, что действовал из эгоизма?

Во время вахт беседы часто начинались и обрывались, словно само время рвалось и стягивалось. Корабль трещал и поскрипывал, паруса гудели на слабом ветру, обвисшие, точно огромные мешки, которых никогда не наполнял до отказа ветер. Моряки, юнги, солдаты кряхтели и похрапывали во сне. В хорошую погоду они предпочитали спать на палубе, а не в вони носового или кормового кубрика. Спать все валились как подкошенные: никому не удавалось проспать подряд больше четырёх часов.

   — Мне необходимо чувствовать эту ответственность, — сказал Леонардо. — Никколо — последняя неразорванная нить.

Когда стало ясно, что к этим словам он больше ничего не добавит, Бенедетто заговорил сам:

   — Никколо на корабле Деватдара из-за женщины.

   — То есть как?

   — Один из матросов туговат на ухо и потому выучился читать по губам. Он видел, как женщина говорила с Деватдаром и просила за мальчика.

   — Зачем это ей?

   — Быть может, она захотела его.

   — Ты свинья, Бенедетто, ничем не лучше Зороастро.

Бенедетто засмеялся.

   — Леонардо, знаешь, как называют этот корабль? «Летающей свиньёй». Так что я, в конце концов, не в такой уж плохой компании, а? — Он снова засмеялся, на сей раз громче, и кто-то рявкнул из темноты:

   — Эй, заткнитесь!

Но тут Леонардо — он стоял, опершись о поручень — внезапно выпрямился, глядя на восток, в пенную темноту.

   — Бенедетто, вон там, вдали, ты видишь? Огни.

Бенедетто повернулся, но мерцающие огоньки уже исчезли.

   — Леонардо, это, наверное, отражение.

   — Я что-то видел, — возразил Леонардо. — Смотри, вон там. — Он указал на корабль Деватдара, который подавал сигналы своей жаровней и — для верности — сосновым факелом: свет-тьма-свет-свет-свет...

   — Вперёд смотреть! — крикнул Бенедетто, и когда злые матросы бегом примчались на корму, отправил одного в воронье гнездо.

   — Проследи, не появится ли вон оттуда что-нибудь необычное, — приказал он. — Особенно огни или вспышки. — Потом обратился к младшему офицеру: — Позовите капитана. И шкипера.

   — Утром мы узнаем, корабли ли это, — сказал Леонардо. — Если это турки...

   — Море часто порождает странные видения, — упрямо сказал Бенедетто. Руки у него чуть тряслись, и Леонардо понял, что он встревожен.

   — Завтра всё будет ясно, — сказал Леонардо, проклиная Айше за то, что забрала Никколо.

Оставшиеся часы он провёл, готовясь к бою. До рассвета оставалось лишь пару склянок; но сейчас Леонардо был спокоен и собран, потому что погрузился в знакомую радость работы.

В тишине ночи «Девота», пропахшая смертью и людским потом и набитая, как корабль работорговцев, шла под защиту полумесяца Александрийской гавани. Как раненый зверь, она уползала в укрытие. Насосы работали без остановки, потому что корабль сидел в воде опасно низко: недавний шторм почти потопил его. Офицеры «Девоты» уступили свои каюты Деватдару и его свите. Каюту сохранил только капитан, да и то не свою.

Дождь не прекращался; тем не менее Леонардо предпочитал спать на палубе, а не делить с тараканами духоту и вонь трюма.

Сейчас Леонардо стоял у поручней рядом с Деватдаром и смотрел на мерцающий вдали алый огонь: будто огненный шар висел над городом, и сам город казался россыпью тысяч огней, лагерем огромной армии. На юге, в стороне города, куда сейчас смотрел Леонардо, даже в эту безлунную ночь горело зарево. Было ясно и сыро; на палубе спали и отдыхали солдаты и матросы. В свежести воздуха далеко разносилось негромкое пение и бормотание, раздражающее, как жужжание мух. Однако Леонардо был отделён от всего этого, словно его и его восточного повелителя окружала завеса уединения; так оно, впрочем, и было, ибо никто не осмелился бы потревожить Деватдара.

Он обладал властью над жизнью и смертью всех этих людей — включая и Леонардо. Если верить Бенедетто, он отрубил руку человеку всего лишь за неправильное приветствие; говорили, что время от времени он приказывает наказать своих солдат — просто так, в качестве предупреждения. Бенедетто был внизу, всё ещё слишком слабый, чтобы подниматься на палубу; но Леонардо слышал, как в темноте перешёптываются Америго Веспуччи и Зороастро да Перетола. Его друзья спаслись, как и Колумбус. Но почему комманданте Колумбус выжил, а Никколо и Айше пропали?

Дурацкая мысль. Игра настроения.

Чуть поодаль стоял Куан Инь-ци — бдительный, как всегда. Он неизменно был при Деватдаре, словно телохранитель — впрочем, такое вполне могло быть и на самом деле.

   — Что это за свет впереди? — спросил Леонардо.

   — Я так и думал, что это должно заинтересовать тебя, маэстро Леонардо, — сказал Деватдар. — Ты наверняка слышал о Фаросском маяке. Он считался одним из чудес света.

   — Так это он?

   — Маяк был разрушен, сперва людьми, потом землетрясением. На одном только нижнем его этаже было три сотни комнат, а венчала его огромная статуя ложного бога. Благодаря маяку Александрия была практически неприступна с моря. Говорят, секрет маяка был утрачен с его разрушением.

Леонардо ждал, когда Деватдар продолжит говорить. Разговоры вокруг них стихли.

   — Но это неправда, — продолжал Деватдар. — Александрия по-прежнему неприступна, благодарение Аллаху и моему повелителю. А секрет не утерян.

   — Секрет?

   — Древние утверждали, что могут видеть корабли прежде их появления.

   — Как это делалось? — с интересом спросил Леонардо.

Не отвечая, Деватдар смотрел на берег. Затем он повернулся и знаком велел своей охране очистить палубу. Матросов и солдат оттеснили, с ними и Зороастро и Америго Веспуччи. Тогда Деватдар сказал небрежно, как бы между делом:

   — Если калиф не казнит тебя, уверен, он сам откроет тебе секрет.

   — Почему он должен меня казнить?

   — Если ты не выполнишь своих обещаний. У него есть твоё письмо Великолепному. Ты помнишь, о чём писал?

Леонардо кивнул.

   — Я буду молиться, чтобы это не оказалось простой похвальбой, чтобы ты и вправду мог построить чудеса техники, которые летали бы в воздухе и плавали под водой.

   — Я могу это сделать, — сказал Леонардо.

   — Народ прозвал калифа Красным Владыкой Владык. Ты знаешь, что это значит?

И снова Леонардо ждал, пока Деватдар продолжит говорить. Насмехался ли над ним этот человек? И почему? Леонардо хотелось остаться одному, покончить со всем этим, думать, делать зарисовки в записной книжке, которая и теперь висела у него на поясе, спрятанная в кожаный кошель, чтобы защитить бумагу и чернила от каприза стихий.

   — Люди думают, что он джинн, Красный Джинн, самый необузданный и могущественный из духов. Когда он убивает или карает, он превращает это в действо, празднество. Беднота, конечно, обожает его, потому что он кормит её.

   — Зачем ты мне всё это говоришь?

   — Только чтобы подготовить тебя, маэстро. Калиф милостив, щедр и обаятелен. Он осыплет тебя почестями.

   — Вот как?

   — Смотри не обманись. — Деватдар на миг перевёл взгляд на берег, затем так же между прочим сказал:

   — Айше любит тебя.

Захваченный врасплох, Леонардо пробормотал:

   — Вряд ли нам стоит...

   — Я сам отдал её тебе, разве нет?

   — Но я не мог и подумать, что ты любишь её.

Деватдар негромко засмеялся.

   — А я не мог и подумать, что она полюбит тебя.

Леонардо ничего не ответил — он почуял опасность.

   — Твой юный ученик, — сказал Деватдар, — ты любишь его?

   — Я за него в ответе. Он умер или попал в рабство, и это из-за меня.

   — Я спрашивал не об этом.

   — Если ты хочешь знать, люблю ли я Никколо, как мужчина любит женщину, ответ будет — нет, — напряжённо сказал Леонардо. — Почему Айше просила за него?

   — А, так ты знаешь. Ты читаешь в умах так же, как по губам?

Леонардо промолчал.

   — Если ты читаешь в умах, мой юный колдун, то не можешь не знать, что она хотела задеть тебя. Она считала, что ты любишь мальчика, а не её. Это правда, не так ли?

   — Сиятельный господин, я не знаю, как ответить на твой вопрос. «Осторожней», — сказал себе Леонардо.

   — Ты уже ответил.

   — Вот как?

Но Деватдар свёл вместе большой палец и кончики остальных. Леонардо понял его жест: имей терпение, помедли. Айше хорошо обучила его — арабы говорят не только словами, но и руками.

   — Завтра ты и твои друзья отправитесь в Эль-Каири, — сказал Деватдар.

   — Я думал, ты будешь сопровождать нас, — заметил Леонардо.

Деватдар остро глянул на него, затем расслабился.

   — Это было до того, как нас победили пираты.

   — А комманданте Колумбус? — спросил Леонардо.

   — Он проследит за тем, чтобы этот корабль починили, и вернётся в Венецию. У меня тоже есть кое-какие дела. Потом я, возможно, присоединюсь к вам.

И с этими словами Деватдар удалился.

Леонардо стоял у поручней и теребил кольцо на указательном пальце правой руки. Кольцо было из чистого золота; зелёные и жёлтые драгоценные камни составляли герб Медичи — один из даров Лоренцо «лучшему художнику Флоренции». Если бы только он мог возвратиться во Флоренцию! Как тосковал он по ней...

Александрия была соткана из пронзительного света и мрака теней. Зловещая и иллюзорная, как джинн.

Даже когда Америго Веспуччи и Зороастро уже стояли рядом с ним, расспрашивая о беседе с Деватдаром, Леонардо чувствовал себя отделённым от мира. Он смотрел на зеркальную гладь моря, в его бездонные глубины — и был в своём соборе памяти.

Снова он шёл по знакомым комнатам, широкими коридорами, мимо памяток и межевых камней своей жизни; и там, совершенные, как прямой угол, сужаясь вдали, были труды его будущего. Эти комнаты пусты... или, может быть, заполнены, но пока не исследованы.

Как он ни старался, он не мог достичь их. Он не находил ответов на свои вопросы — лишь прошлое, множество комнат и коридоров, выстроенных в изысканных подробностях. Там, в прошлом, он написал письмо. Письмо к герцогу миланскому. То, что нынче принадлежит Кайит Бею аль-Малик аль-Ашраф Абу Л'Наср Сауф аль-дину аль Махмуди аль Заири, калифу Египта и Сирии.

В середине ночи, когда друзья Леонардо и рабы (их дали ему столько, сколько было необходимо; дали и bottega, где он работал) давно спали, Куан нанёс ему визит. Он пришёл один. Леонардо научил кузнецов и стеклодувов, как сделать большие водяные лампы его изобретения, и bottega купалась в ярком ровном свете.

   — Вижу, ты не даром тратишь отпущенное время, — заметил Куан.

Леонардо и вправду трудился ожесточённо, и вся bottega была завалена оборудованием. В центре комнаты он разложил длинные трубки, прикреплённые к плотику: на одном конце были отверстия для воздуха, на другом — винный мех, который прикреплялся ко рту ныряльщика. Длинный стол рядом с аппаратом усеивали наброски, пустая бутыль из-под вина, какой-то недоеденный и уже потемневший плод; там же лежала кожаная маска с выпуклыми стеклянными линзами.

Куан взял маску.

   — Что это?

   — Это позволяет видеть под водой.

   — Я могу видеть и сейчас.

   — Но смутно, — сказал Леонардо. Он говорил тихо: на тюфяке спал Зороастро. Он был хорошим работником и куда более одарённым механиком, чем другие спутники Леонардо.

Помолчав, Леонардо спросил:

   — Не желаешь ли испытать маску?

Похоже, предложение застало Куана врасплох, потому что он рассмеялся и сказал:

   — Как, ночью?

Леонардо пожал плечами, словно подзадоривая его.

   — Отчего бы и нет, — сказал Куан. — А это что? — Он указал на аппарат, лежавший у двери.

   — Это позволит тебе дышать под водой. — И Леонардо показал ему клапаны в нижней части маски, соединённые с трубками вдоха и выдоха.

Пока Леонардо собирал снаряжение, Куан предложил:

   — Можно позвать на помощь рабов.

   — В этом нет нужды, — ответил Леонардо, взваливая на плечо дыхательные трубки. Но, выйдя из комнаты в темноту коридоров, услышав, как Куан велит мамлюкам, сторожившим Леонардо, остаться в bottega, Леонардо ощутил, что скорбь его по Никколо вернулась с новой силой.

   — Похоже, ты хорошо использовал своё «заточение», — заметил Куан, словно насмехаясь над Леонардо.

   — О чём ты?

   — Ты ведь работаешь день и ночь — так я, во всяком случае, понял.

   — Калиф требует невозможного.

   — Вполне вероятно, — согласился Куан, — но ведь это твой обычный распорядок, разве нет?

   — Не совсем.

   — Но ведь ты там в своей стихии — в bottega, под стражей. Ты взволновался, лишь когда мы ушли оттуда.

Леонардо не стал спорить. Куан был чересчур прозорлив. Леонардо и в самом деле сумел спрятаться в работе, закрыться от собора своей памяти, жить только в настоящем. Когда они шли мимо мечети Аль Назир Мохаммеда, недалеко от места, куда направлялись, Леонардо спросил:

   — Так где же ты был все те недели?

Ночь была холодной, освещённой лишь полумесяцем — и изящные купола и минареты крепости казались сотканными из дыма, бесплотными, словно легендарный Салах-ад-Дин слепил их из облаков. Тем не менее бежать из этой бесплотной крепости было невозможно.

   — Деватдар выкупил Никколо и Айше?

   — Ты хочешь знать, почему я не навещал тебя?

Леонардо кивнул.

   — Потому что я был с Деватдаром в Турции.

Леонардо отшатнулся.

   — Но Деватдар отплыл раньше, а на нас напали...

   — Твой ум прямолинеен, Леонардо, — с мягкой насмешкой сказал Куан. — Разве двум путникам нужно выехать в одно и то же время, чтобы приехать в одно и то же место?

   — Нет, конечно. Но расскажи мне, что ты знаешь... пожалуйста.

   — Что я знаю?.. — притворно непонимающе переспросил Куан.

   — Об Айше... и о том, что случилось с Никколо. Я должен это знать.

   — Я был с Деватдаром и другими послами. Мы пытались выкупить Айше и прочих пленников.

   — И что же?

   — Турки знали, что Айше — родственница калифа, и захотели прислать сюда своих послов — чтобы поторговаться.

   — Откуда им было узнать, что Айше — родственница калифа, если только она сама не сказала им этого?

   — На корабле был захвачен и её ларь, а она хранила в нём не только свои наряды, но и дневники, в которых была записана вся её прошлая жизнь. Так мне сказали.

Горло Леонардо сжалось, сердце забилось быстрее. Что могла она написать в дневниках?

   — Нам ничего не оставалось, кроме как возвратиться в Каир на борту турецких судов. Наши корабли император захватил и за них тоже потребовал выкуп. — Куан говорил медленно, осторожно, и голос его слегка дрожал. — То был урок унижения... и удивительно, что наш калиф не повелел нам броситься на мечи. Я бы это сделал...

   — Ты слишком суров к себе.

   — Не снисходи ко мне, — холодно сказал Куан. — Это пойло — для рабов.

Задетый, Леонардо замолчал надолго, но потом всё же опять задал вопрос — о Никколо.

   — Ты видел его?

   — Мы не видели никого, кроме Айше.

   — Тогда нет уверенности, что Никколо мёртв?

   — Ты всё ещё не готов похоронить Никколо, маэстро, — сказал Куан. — Помнишь, что я говорил тебе о слове калифа?

   — Дело не в том, готов я или не готов, — отозвался Леонардо, пропуская мимо ушей вопрос Куана. — Дело в том, что... — Он оборвал себя. — Нет, не готов.

Они подошли к башне с южной стороны мечети. Рядом с башней был колодец, называвшийся Колодец Улитки — его выстроили пленённые Салах-ад-Дином крестоносцы[109]. Винтовая лестница круто спускалась в его шахту до уровня Нила.

   — У меня и в мыслях не было, что ты ведёшь меня сюда, — сказал Куан. — Могу я надеяться, что ты не задумал убить меня?

   — Загляни в свой собор памяти. Или в город памяти — кажется, ты его так называешь. Разве не видишь ты «настоящего того, что будет»?

Куан не ответил, но разделся до полотняного исподнего и пошёл вниз, к колодцу.

   — И что проку мне будет от твоих очков, когда я буду дышать под водой? — спросил он. — Там темно.

   — Ты сможешь видеть лампу, — ответил Леонардо. — Нужно будет только смотреть наверх.

Их голоса звучали гулко, эхом отдаваясь от стен, покуда Леонардо подробно объяснял, как работает аппарат, как плотик с выходами воздухопроводов плавает на поверхности воды, как закрепить маску и очки и правильно дышать. Наконец, утяжелённый поясом с несколькими камнями, Куан погрузился в холодную воду.

Леонардо трудно было разглядеть его — мешал отражавшийся в воде свет. Плотик плясал на поверхности воды, которая медленно успокаивалась. Через несколько минут Куан вынырнул из воды и, плеская и брызгаясь, двинулся вверх по лестнице. Он сорвал очки и снял дыхательный аппарат, с трудом переводя дух.

   — Действует! — с восторгом объявил он. — Я мог дышать и видел, как ты наблюдаешь за мной — правда, свои руки под водой я видел лучше, чем тебя... Это было всё равно что смотреть на небо... я имею в виду не тебя, Леонардо, а свет лампы. — Его била дрожь. — Я обо всём расскажу калифу.

Леонардо был доволен похвалой, но всё же сказал:

   — Быть может, лучше подождать?

   — Калиф устал обхаживать турок.

   — Ты о чём?

   — Он готовится к войне, маэстро, — негромко ответил Куан, поднимаясь из колодца к Леонардо.

   — Ты хочешь сказать, что он не станет выкупать Айше?

Куан начал одеваться.

   — Повелитель турок не примет никаких денег, — продолжал он. — Ты разве не понял, какие требования выдвинули послы?

   — Кажется, они потребовали восстановить водные пути для паломников.

   — Ты расслышал верно. Но это привилегия калифа, ибо он, и лишь он один, контролирует и Мекку, и Медину[110], и большую часть других святых мест. Правитель Миров и Защитник Веры — Кайит Бей, а не Мехмед, каким бы могущественным он себя ни считал.

   — Но ведь если бы калиф и согласился, он всё равно остался бы властен над своими землями, разве нет? — спросил Леонардо, когда они уже возвращались в мастерскую.

   — Да, но Мехмед стал бы узаконенным защитником ислама.

Леонардо лишь головой покачал.

   — Так ли уж это отличается от попыток Папы заполучить власть над флорентийскими землями, угрожая Флоренции отлучением? — спросил Куан.

   — Значит, калиф принесёт Айше в жертву.

   — Всё будет не так, как ты думаешь, маэстро.

   — Что ты хочешь этим сказать?

Куан не ответил, и тогда Леонардо спросил:

   — Ещё один взгляд в настоящее будущего?

Однако Куан не принял вызов. Он пожелал Леонардо доброй ночи и ушёл. А Леонардо, оставшись один, вдруг безумно затосковал по Флоренции — словно сам воздух был соткан из ностальгии и отчаяния. Он жаждал сидеть за столом Верроккьо рядом с Никколо. Он жаждал видеть Сандро, Симонетту, Джиневру.

Он вздрогнул, словно выбираясь из кошмара.

Потому что призраки, материализовавшиеся перед ним, оказались его стражниками. Они искали его. Когда они увидели его с водолазным аппаратом на плече, один из них ухмыльнулся и сказал: «Mun shan ayoon Aisheh».

Леонардо понял слова, но не их смысл.

«Ради глаз Айше».

Завтра он узнает, что это значит.

Калиф приказал потопить суда турецких послов днём, когда корабли будут стоять на якоре либо распускать паруса. Послов проводили на их суда на рассвете; они приплыли в Каир на пяти современных военных галерах — юрких, изящных. Корабли стояли в спокойной, рассветно-розовой воде Нила, недвижные, словно камни, в глубокой, как всегда в это время года, реке.

Леонардо, Зороастро и Куан плыли к турецким судам на фелуке с подгнившим шпангоутом и ветхими парусами; прежде чем фелука досталась Куану Инь-ци, на ней жили три семьи. Моряки Куана оделись в лохмотья и припрятали оружие. Они поставили фелуку на якорь вблизи галер. Её окружали другие фелуки: Нил напоминал многолюдную деревню. Вдоль берегов феллахские женщины и дети кричали: «Mun shan ayoon Aisheh!», и эти же слова неслись им в ответ с фелук. Этот клич уносился ветром и заглушался криками и щебетанием птиц; словно призывая день, они пели и пронзительно кричали на деревьях, мачтах, в небесах.

На палубе фелуки, прикрытые парусом, лежали Леонардовы подводные аппараты — три плотика, соединённые с дыхательными трубками и длинными шестами; стамески и большие сверла, также изобретённые Леонардо, свешивались с шестов и свободно вращались на шарнирах. Кузнецы калифа отдали готовые сверла только час назад, и Леонардо даже не был уверен, что они сработают как должно.

   — Я сделаю это один, — твёрдо сказал Леонардо, снимая полотно с аппаратов. — Ни у кого из вас недостанет опыта.

   — У меня его не меньше, чем у тебя, — заявил Зороастро; лицо его возбуждённо пылало.

   — А у меня — даже больше, — добавил Куан, и Леонардо удивлённо поглядел на него. — Я убил больше людей, маэстро, и это перевешивает весь твой технический опыт. Ты убивал лишь защищаясь. Сможешь ли ты убить невиновных?

   — Берег близко, — сказал Леонардо, удивляясь, с какой стати он оправдывается.

   — И тем не менее многие утонут, — сказал Куан, — или их сожрут крокодилы. А тех, кто доплывёт до берега, предадут мечу... или обратят в рабство.

   — Что? — вопросил Зороастро. — Я не видел в этих водах крокодилов.

   — Не бойся, маленький чародей, — ответил Куан. — Я дам тебе снадобье, и крокодилы даже не приблизятся к тебе. А под водой ты будешь в безопасности: они нападают только на поверхности. — Он повернулся к Леонардо: — Ты по-прежнему не хочешь поделиться славой?

   — Я хочу только поскорее покончить с этим, — сказал Леонардо, глядя вперёд, на корабли турков. — Я справлюсь один.

   — Почему? — спросил Куан.

   — Потому что я это изобрёл.

   — Как тот летающий механизм, что убил мальчика?

   — Вот именно.

   — А, так ты щадишь нас, — сказал Куан. — А как ты думаешь, сколько судов ты сможешь потопить, не подняв тревоги? Думаешь, они будут стоять на якоре, ожидая, пока ты не закончишь?

Леонардо пропустил мимо ушей сарказм, звучавший в его голосе.

   — Я быстро передвинусь от одного корабля к другому — прежде чем там почувствуют неладное. — Он говорил тихо, словно рассуждая вслух, вырабатывая стратегию. Когда турки поднимут паруса, на ходу подплыть под днище и пробить там дырки будет трудно.

Да, в одиночку Леонардо судов не потопить. Это он понимал.

Как там называл Деватдар калифа? Красным Джинном, что превращает убийство в зрелище?

Сегодня Красным Джинном станет Леонардо.

Он повернулся к Зороастро:

   — Ты помнишь всё, что я тебе объяснял насчёт аппаратов?

   — Да, Леонардо.

   — И о том, как срывать доски с обшивки?

   — Разумеется.

   — И про сверла?

   — Да помню, конечно же помню! — Зороастро начал злиться.

   — Это важно, — продолжал Леонардо. — Ты должен сделать несколько отверстий в днище, но осторожно, потому что вода рванётся внутрь с ужасающей силой. И помни, что нужно следить за воздухопроводами: их легко перекрутить и сломать. — Он обернулся к Куану: — А тебе всё ли ясно?

   — Да, маэстро, — добродушно и чуть снисходительно отозвался Куан, словно очарованный тем, что Леонардо больше печётся о других, чем о себе.

   — Хорошо. Я пойду первым... и потоплю галеры, что ближе к острову Гезира. — Он взглянул на стоящие поодаль суда. Было ясное сияющее утро, и цвета листвы, реки и неба казались неестественно яркими. — Вы с Зороастро займётесь другими.

   — Мы о них позаботимся, — сказал Куан, явно соглашаясь с командованием Леонардо. — Но большая галера, посольский флагман, должна остаться нетронутой. Пусть отвезёт своему повелителю всю тяжесть унижения. — С этими словами он протянул Леонардо своё снадобье от крокодилов.

Натёршись мерзко пахнущей мазью, Леонардо натянул на рот дыхательный мешок, надел очки, проверил трубки, застегнул пояс с грузом и — держа прикреплённую к шесту стамеску — прыгнул в воду. Мелькнули освещённые солнцем деревья на дальних берегах, тёмная зелень — и Леонардо ожёг холод. Он задохнулся, глотнул воздуха, выдохнул — клапаны, соединявшие его рот с дыхательными трубками, работали. На губах он ощущал едкий привкус кожи. Видимость была плохой — едва-едва на шесть футов вперёд. Однако когда Леонардо взглянул вверх и увидел поверхность воды, которая казалась отсюда жидким зеркалом, молочно-белым и мерцающим, — кровь взбурлила в нём. Его изобретение работало! Он смог добиться пусть малой, но власти над природой — если не над судьбой. Он направился к турецким судам; казалось, он плывёт в мерцающем тумане. Взбаламученный ил крутился вокруг него, как поднятый ветром песок. Он сжимал в руке стамеску и сильно работал ногами, толкая себя вперёд. Подводный мир казался безмолвным, но лишь мгновенье; привыкнув, Леонардо стал слышать приглушённые скрипы и вздохи — голоса реки. Сверло, прикреплённое к его воздухопроводу, моталось над головой. Оно было раскрашено в маскировочные полоски — чтобы оставаться незаметным в воде.

Найти турецкие суда оказалось не так-то легко, потому что в бледной тусклости наверху проступали тенями днища множества египетских кораблей; Леонардо даже забеспокоился, хватит ли длины его дыхательных трубок. В воде колыхалась густая взвесь мусора и испражнений — словно они навечно отыскали здесь своё место и не собирались оседать на дно. Потеряв чувство направления, Леонардо поднялся к поверхности, чтобы определить, где он находится. Галеры были неподалёку, но он неминуемо потерял бы их, если бы не изменил направления.

А потом перед ним оказалось галерное днище — изогнутая стена обросшего ракушками дерева. Работая ногами, Леонардо постарался опуститься как можно глубже, затем вдавил сверло в днище и, вращая его обеими руками, ввинтил между досок обшивки. Потом вогнал стамеску в зазор и с силой надавил, чтобы сорвать доску. Дерево было прочным — однако поддалось давлению и ударам его инструментов. Он срывал доску за доской, и вода с силой хлестала внутрь; ему пришлось цепляться за обшивку, не то его неминуемо засосало бы в дыру. Он переместился к корме и начал всё сначала, сверля и ломая обшивку стамеской, пока судно не начало стонать, трещать и качаться. Скоро оно пойдёт ко дну.

Леонардо поплыл к другому кораблю, ещё одной стене, покрытой ракушками. Время от времени он поглядывал вверх, следя за тем, чтобы не зацепиться дыхательными трубками. И снова сверлил обшивку и отдирал стамеской доски, и снова вода через несколько дыр хлынула в трюм. Леонардо едва не затянуло следом; он услышал отдалённый стон рвущегося дерева — первая галера наконец-то пошла ко дну.

Внезапно он задохнулся. Мгновенно встревожась, он подёргал дыхательные трубки, чтобы освободить их, если они за что-то зацепились — без толку, либо они оборвались, либо их перерезали. Леонардо выпустил стамеску и сверло и поплыл наверх. Всплыв на поверхность, он глубоко вдохнул — и тут же что-то тяжёлое, как камень, плюхнулось в реку рядом с ним, с другой стороны в воду вошла стрела. По воде расплывалась кровь, река кишела турками — лёгкой добычей для людей с фелук, вооружённых ножами и луками. Очевидно, они приняли за турка и его.

Меж судов скользили крокодилы, длиной никак не меньше фелуки — они пировали, ненасытные, как древние египетские боги в дни жертвоприношений. А ещё Леонардо слышал крики и что-то похожее на песню.

Он нырнул назад в тишину и со всех сил плыл к своей фелуке, пока не почувствовал, что лёгкие его вот-вот разорвутся. Что, если он плывёт не туда? Ему представилось, что наверху, на поверхности, его поджидают огромные крокодилы. Он плыл как сквозь сон, словно его кошмары вдруг обрели плоть. Наконец он всплыл, вдохнул, огляделся — и услышал, что его зовут.

Он поплыл на голос, и скоро его втащили на борт фелуки. По чистому везению она плыла как раз навстречу Леонардо.

Голос, звавший его, принадлежал Куану.

   — Я решил, что надо бы поискать тебя. Я потопил свою галеру и вернулся. Зороастро тоже.

Зороастро обнял Леонардо и обернулся к турецкому флагману. Прокладывая себе путь среди барахтавшихся в воде турок, тот под насмешки и проклятия толпы уплывал прочь, подгоняемый слабым ветерком. Великая река, мать Каира, текла кровью.

Повсюду были широкопарусные, нарядно раскрашенные фелуки, полные феллахов — и хорошо вооружённых феллахов; они развлекались, стреляя и по туркам, и по крокодилам. Они пели и кричали что-то нараспев, и им вторила толпа, собравшаяся на берегах — мужчины в белых тюрбанах, с ног до головы, как на похоронах, закутанные в чёрное женщины и дети, чьи высокие голоса звучали как хор кастратов.

«Mun shan ayoon Aisheh».

Ради глаз Айше.

   — Что они поют? — спросил Леонардо.

   — Прекрасную песнь войны и рыцарства, — сказал Куан. Он улыбнулся печальной и циничной улыбкой человека, видевшего всё это и прежде. — Калиф повелел своим певцам петь народу. Они пели об Айше и силе чар. То было пророчество, ибо калиф сказал им, что чарами потопит вражеские корабли. А мы только что исполнили это пророчество. Мы сделали Айше бессмертной. Феллахи и воины станут равно биться и умирать за неё. За красоту. За совершенство. Платоническая любовь.

   — Это безумие, — возразил Леонардо.

   — Такое же, как у твоего друга Сандро? Не он ли едва не умер за любовницу Лоренцо?

   — Не говори о ней так! — потребовал Леонардо.

Куан слегка поклонился:

   — Прости, маэстро.

   — Не понимаю, что за дело до Айше всем этим людям? Слышали ли они о ней прежде?

   — Это, — сказал Куан, — уже не важно. Они сотворят её. Она станет живой мученицей, и повесть о ней разрастётся с пересказами. Певцы разнесут эту весть: они зовут её Hormat Dima и Hormat Натта.

Женщина Крови. Красная Женщина.

   — Её имя станет кличем, — продолжал Куан нараспев. — А она станет душой Египта, и во имя её весь народ поднимется уничтожать турок. Потечёт кровь, и турки захлебнутся в ней, как захлёбываются сейчас.

   — И убьют Айше, — сказал Леонардо.

   — Нет, она в полной безопасности. Если турки отдадут её, война закончится. Они поторгуются.

   — А если с ней что-нибудь случится?

   — Вот тогда народ этой земли действительно обезумеет и предастся резне. На тех, у кого она в плену, лежит огромная ответственность. — Помолчав, Куан добавил: — Но гибель кораблей должна встревожить Мехмеда. Он человек верующий... и суеверный.

Леонардо взглянул на Куана, но не заметил ни веселья, ни иронии в его спокойном озабоченном лице.

   — Тогда, быть может, он отдаст Айше.

   — Не похоже, — сказал Куан. — И Мехмеду, и нашему калифу нужно вкусить крови. Вот увидишь, маэстро.

   — А ты? — спросил Леонардо. — Что чувствуешь ты?

Куан пожал плечами.

   — Убийство не радует меня, но и не вызывает отвращения.

   — Что же тебя... радует?

   — Я покажу тебе. Когда-нибудь... скоро. — И с этими словами Куан отвернулся от Леонардо. Оба в молчании смотрели на бойню.

И под зелёной, блестящей от солнца водой Леонардо вдруг почудилось лицо Никколо.

Словно у каждого юноши, погибшего сегодня, было его лицо.

Даже после чудесного потопления турецких судов Леонардо по-прежнему оставался пленником в своих покоях и мастерской, битком набитой машинами и оружием, откованным и сработанным по его описаниям. Но теперь он на самом деле был пленником, потому что его разлучили с друзьями. Куан пришёл навестить его лишь раз — да и то затем, чтобы сказать, что нужны ещё изобретения. Калиф желал изобретений каждый день. Калиф был очень доволен Леонардо: это и была его награда. Леонардо набросился на Куана с упрёками: его обманули, он не какая-то Шехерезада с тысячью и одним изобретением[111].

   — Жизнь — испытание, — ответил ему Куан, отпустив перед тем несколько комплиментов его прекрасному вкусу в книгах. — Помни, Леонардо, твои друзья зависят от тебя... и ожидают тебя.

   — Где они? — спросил тогда Леонардо.

Но Куан сказал ему довольно лишь для того, чтобы оставить его в подозрении, что калиф тайно оставил роскошь Каира и отправился со своими бедуинами в пустыню, взяв с собой Америго — робкого Америго, который равно боялся толпы и женщин. Теперь он был с Красным Джинном, с калифом, который может убить его просто из каприза. О судьбе Бенедетто и Зороастро оставалось только гадать.

Леонардо не видел никого, кроме стражей и шлюх, что навещали его по ночам. Но даже шлюхи были незнакомками: каждую ночь приходила новая. Он позволял им остаться, потому что отчаянно нуждался в обществе; и он представлял себе, что это Джиневра, или Симонетта, или Айше. Иными ночами, занимаясь с ними любовью, он втягивал ноздрями запах их мускуса и благовоний, словно это был удушающий дым пламени, которое пожрало Джиневру в её спальне.

Джиневру, обручённую со смертью.

Айше. Она снова и снова посещала его думы, мечты, фантазии; и Леонардо размышлял о времени, когда она была с ним. Он вспоминал мирные минуты и яростные мгновения любви и дивился, как и когда она успела так запечатлеться в его мыслях. Она не интересовала его, а занятия с ней любовью — ещё меньше. Однако она из ревности похитила у него Никколо. Он вспомнил, как она вскрикивала от боли, когда он брал её... со злостью. Словно она была не объектом вожделения, не сладостным бальзамом, а просто красивым чувственным орудием в чужих руках.

И он всё время помнил о Никколо — его подопечном, его ответственности... и поражении.

Когда худая прыщавая шлюха покинула его постель, Леонардо сел сочинять письмо при свете своей водяной лампы. Скоро мулла призовёт правоверных к молитве, и рассвет окрасит минареты в золотое и розовое. Он писал быстро, по-латыни.

«Дорогой маэстро pagholo!

Я пишу Вам это письмо с великою печалью и мукой, но я и так уже слишком долго колебался, нет, откладывал его. У меня есть основания и доказательства, чтобы быть уверенным: Никколо Макиавелли мёртв. Обстоятельства, которые привели к этому...»

Леонардо вырвал листок из записной книжки и смял в ладонях, пролив чернила на стол. Он обмакнул перо в чернильную лужицу и готов был уже начать сначала, когда Куан, вошедший в его покои неслышно, как дух, и стоявший в паре футов за его спиной, сказал:

— Итак, Леонардо, я вижу, ты наконец готов похоронить своего друга.

Куан был одет в пышные одеяния калифа.

   — Добро пожаловать, Куан, — холодно сказал Леонардо, взглядывая на дверь, чтобы проверить, одни ли они. — Час слишком поздний — или, мне бы лучше сказать, ранний. Что привело тебя сюда?

   — Дружбы тебе не довольно? — осведомился Куан.

   — Для друга ты чересчур хорошо исполняешь роль тюремного надзирателя.

   — Неплохо, — улыбнулся Куан. — Ты хорошо выучил арабский; скоро, думаю, ты начнёшь писать стихи на этом святом наречии.

   — Быть может, уже начал. — Леонардо указал на диван. — Не хочешь ли закурить?

   — А, так ты в конце концов оценил по заслугам радости гашиша?

   — Я обнаружил, что ваш табак помогает мне думать. Разве не зовётся он «другом узника»?

   — Но у меня создалось впечатление, что ты очень стоек в своих привычках. Я, кстати, полагал, что у тебя очень мало пороков — если они вообще есть.

   — Ты затем и пришёл? Чтобы расспросить меня о моих привычках?

   — Нет, Леонардо, я пришёл увести тебя отсюда.

   — А что с...

   — Твоими друзьями?

   — Да, с моими друзьями.

   — Они в безопасности — и далеко отсюда.

   — Где?

   — Тот, кому я спас жизнь, и фокусник Зороастро — с Деватдаром.

   — Ладно, тогда — где Деватдар?

   — Я доставлю тебя туда, Леонардо. Это менее опасно, чем объяснять. — Куан обвёл рукой стены с таким видом, как будто вдоль них выстроились ряды шпионов. — На тебя произвели впечатление мои фокусы с памятью на вечеринке у мессера Нери?

   — Да, конечно, но...

   — Ну так у меня припасено кое-что ещё, чтобы произвести на тебя впечатление, Леонардо. Быть может, ты не единственный человек, который умеет летать. Давай-ка поиграем в маскарад, как когда-то во Флоренции.

   — Не уверен, что понимаю, о чём ты говоришь, — нетерпеливо сказал Леонардо.

   — Ты устал, друг? — спросил Куан.

   — Нет.

   — Тогда пошли…

   — Сейчас?

   — Да, и времени у нас не много.

   — Я должен собраться, у меня в bottega остались изобретения и записи.

Куан раскрыл сумку:

   — Здесь записи из твоей мастерской. Бери те, что здесь, и идём. И не тревожься о своих машинах. Их тебе доставят.

С этими словами Куан вышел из комнаты, и стражи стали у дверей, дожидаясь, когда Леонардо выйдет следом.

   — Машину, что летела по небу, видел весь Каир, а также те, кто был в рощах, на реке и в пустыне, — сказал Куан калифу, — и все они видели Царя Времён, стоящего в её корзине и глядящего на них с высоты, подобно огненному ангелу.

   — Или джинну, — прервал его калиф с довольным видом. Белый верблюд стоял на коленях рядом с ним, словно даже животные понимали, что ему надлежит кланяться.

   — Слово распространится быстро, как плывут корабли и скачут кони — слово о том, что Кайит Бей, Правитель Миров, может летать как джинн, — продолжал Куан. — Уверен, что Мехмед и остальные турки очень скоро услышат об этом. — Он говорил неестественно, нараспев, будто читал эпическую поэму; но калиф был доволен и, казалось, откровенно счастлив видеть своего слугу и соратника.

   — Разве не услышали они уже — и не увидели — твоего оружия, что убивает во множестве.

На эти слова Кайит Бей, рассмеявшись, кивнул.

   — Что до этого — спасибо маэстро Леонардо. Будем надеяться, что труды его потрясут равно наших врагов и наших друзей.

Леонардо вопросительно взглянул на Куана, ожидая объяснений, но калиф сказал:

   — Не смотри так удивлённо, маэстро. Ведь не думал же ты, что мы никак не использовали твоих набросков? Скоро ты увидишь плод твоего творения. — Калиф отвернулся.

   — О чём он? — спросил Леонардо.

Сандро хотел было ответить, но вмешался Куан:

   — Будь терпелив и придержи вопросы.

Коренастый стражник, курд с широким веснушчатым лицом, заплетёнными в косички волосами и крашеными веками, подвёл Куану одного из белых беговых верблюдов, крупное животное с бурыми подпалинами — только у калифа верблюд был крупнее этого. Стражник улыбнулся Куану, тот лишь кивнул в ответ, но было видно, что он доволен и что это животное принадлежит ему. Леонардо подвёл верблюда сам калиф — дар, который Леонардо с благодарностью принял; но, когда он попытался потрепать молодую верблюдицу по морде, та пугливо отскочила.

   — Подружись с ней, — сказал калиф. — Она твоя.

Куан подал Леонардо лепёшку, и Леонардо протянул её верблюдице. Та мягко и аккуратно взяла угощение. В этом животном было что-то необычайно человеческое; Леонардо разглядел, что у неё ресницы на верхнем и нижнем веках. Волосы её были как лучшая шерсть.

   — Ты знаешь, каковы верблюды? — спросил калиф, явно поддразнивая Леонардо. — Они глупы, вероломны, уродливы, а ненавидеть умеют, как ни одно другое животное. Они платят тебе за доброту, плюя зелёной жвачкой в лицо, а весной бредут по многу миль, чтобы испустить дух в источнике и своими останками осквернить водоём. Они создания шайтана — все, кроме вот этих, что белы, как глаза Аллаха, и ласковы, как мать.

С этими словами он взобрался на своего верблюда, переговорил с Куаном и другими телохранителями, а потом махнул рукой, веля ехать. Стражи, кроме тех, кто остался свернуть ткань летающего шара, последовали за ним. Америго тоже поскакал за калифом, но обернулся и кивнул, давая понять Леонардо, что они ещё поговорят — попозже.

   — Едем, — сказал Сандро.

   — Я никогда прежде не ездил на таких зверях, — сказал Леонардо.

   — Ну так тебе следует научиться. Калиф ездит много, порой до двух сотен миль без остановки, словно не нуждается ни в еде, ни в воде, ни в отдыхе. Он сам такой, как его верблюды... Смотри, я покажу, что делать.

   — Пузырёк, — сказал Леонардо. — Как тебя занесло сюда?

   — Сперва позволь помочь тебе сесть на твоего скакуна.

   — Что у тебя за новости? Я должен знать и ждать не могу. Увидеть тебя здесь — это как... как чудо.

   — He такое уж и чудо, — хмыкнул Сандро. — Чудо произойдёт, если ты, не умея управлять своим скакуном, всё же соберёшься ехать за калифом. Будь внимательнее, и обещаю, я тебе всё расскажу. — Он оглянулся на стражников, которые разрезали оболочку шара и теперь грузили её на верблюдов. — Они сейчас отправятся, а мы не можем позволить себе потерять караван из виду — одним нам долго в этих местах не прожить.

   — Караван?

   — Сам увидишь. — И Сандро показал ему, как заставить верблюда опуститься на колени. Леонардо вскарабкался в седло — обыкновенную деревянную раму, накрытую ковриком — и по совету Сандро зацепился ногой за переднюю луку. К задней луке были привязаны мех с водой, одежда и меч в импровизированных ножнах из полотна — ещё один дар калифа? У Леонардо голова пошла кругом, когда его верблюдица поднялась во весь рост — сперва на передние, потом на задние ноги — едва не выбросив при этом Леонардо из седла. На шаре он чувствовал себя в большей безопасности — и куда менее странно.

Потом Сандро тоже взобрался на своего верблюда, который испустил душераздирающий, почти человеческий стон.

   — Ему не тяжело, — пояснил Сандро, подводя верблюда к Леонардо. — Он частенько вопит просто так, когда я спешиваюсь.

   — Что мне теперь делать? — спросил Леонардо; ему чудилось, что он оседлал скалу, которая дышит, колышется и пахнет кипящим молоком. Но тут же он заговорил о другом, потому что терпение его иссякло: — Расскажи же мне свои новости!

   — Никколо Макиавелли жив, — сказал Сандро. — Это облегчит твою ношу, милый друг.

   — Слава Богу! — воскликнул Леонардо. Радость и облегчение переполнили его — и сменились печалью; он расплакался, как ребёнок, не в силах сдержаться. И одновременно он ощутил страшную усталость, словно это известие истощило все его силы.

   — Леонардо, что с тобой?

Леонардо взял себя в руки.

   — Где... где ты его видел? И как? Расскажи мне всё, что знаешь!

Пока он говорил, отъехал последний из калифовых стражей; верблюды их были натужены большими тюками ткани.

   — Я видел его в Константинополе, — сказал Сандро.

   — С ним всё в порядке, он здоров?..

   — Он жив, Леонардо. — Сандро указал на отъезжавших стражей. — Нам пора ехать.

Он объяснил Леонардо, как хлопать верблюда по шее палочкой, чтобы указать ему направление, и как регулировать аллюр шенкелями. Верблюды двинулись, и Леонардо показалось, что он вернулся на палубу «Девоты» — ощущение было сродни морской качке.

Чувствовал он себя довольно неуютно, хотя и не видел необходимости цепляться для надёжности за луку седла.

   — Сандро...

   — Ты хорошо едешь, Леонардо. Калифа это позабавит.

   — Позабавит?

   — Да, Леонардо, он находит тебя весьма забавным. Вероятно, он прозрел сквозь твою поверхностную серьёзность и напыщенные манеры, — Сандро невиннейше улыбнулся. — Ты знаешь, Лоренцо...

   — Лоренцо меня не интересует! — оборвал его Леонардо. — Прекрати играть со мной и рассказывай всё, что знаешь. Ну?!

Сандро смотрел прямо перед собой, словно говорить ему было больно.

   — С родственницей калифа, твоей последней наложницей, Блистательная Порта обращается как с почётной гостьей. Она принимала меня точно турецкая королева. — Он помолчал и добавил: — А Никколо в тюрьме Порты, словно убийца или обычный вор. Айше никак не может помочь ему. — Сандро вздохнул, точно избавившись от бремени.

   — Хотел бы я знать, сильно ли она старалась.

   — Леонардо, она сделала всё, что смогла. А, ты думаешь, из-за того, что ты отверг её...

   — Нет, конечно же нет.

   — Она сказала Мехмеду, что Никколо — любимец калифа, что за него предложат хороший выкуп...

   — Мехмед поверил?

   — Может, да, а может, и нет. Кто поймёт, что движет властителями?

Они ехали так, чтобы видеть охрану калифа, хотя порой всадники и исчезали в низинках. Вокруг тянулась пустошь из песка и камней, лишённая повествующих о жизни следов — ни газелей, ни ящериц, ни птиц, ни крыс, лишь гротескные фигуры из слипшегося песка да высокое пустое небо, сухое, как сломанная скорлупа яичка малиновки.

   — Скажи — как выглядит Никколо? Его кормят? Он не болен, не ранен?

   — Леонардо, он жив. Это всё, что я знаю. Удовлетворись этим, иначе ты изведёшь себя до смерти.

Сандро был прав; и Леонардо постарался не думать о деталях, но ужасные подробности плена Никколо непрошено лезли ему в голову — словно мальчик испытывал все муки Христа.

   — Я и сам говорил с султаном, — продолжал Сандро, — и пытался выкупить Никколо от имени Лоренцо.

   — Лоренцо позволил тебе?

   — Нет. Он ничего не знало пленении Никколо, я первым узнал об этом. Но я думаю, он наверняка согласился бы уплатить разумный выкуп.

   — И что же султан?

   — Он посоветовал мне не испытывать удачу.

   — Удачу?

   — Да, потому что он отдал мне Бернардо ди Бандини Барончелли.

Леонардо покачал головой: это имя было ему незнакомо.

   — Барончелли был убийцей Джулиано, а совершить убийство его наняли Пацци. Лоренцо не знал покоя, пока его не нашли. Он будет повешен, как остальные. — Помолчав, Сандро добавил: — Лоренцо уже не тот, что прежде. Он стал ангелом смерти. Одевается только в чёрное. — Тут Сандро перекрестился.

   — Так Барончелли удалось бежать... в Турцию?

   — Удалось-то удалось, но у Лоренцо длинные руки. Он узнал через шпионов, что Барончелли в Константинополе, и послал туда посольство во главе со своим кузеном Антонио — выкупить его. Султан, однако, не согласился на выкуп. Он отдал нам Барончелли в качестве дара — дабы скрепить союз между Флоренцией и Высокой Портой. Хотя Мехмед и враг, Лоренцо никогда не прекращал торговать с Турцией. Выгода слишком велика. Безбожная сделка!

   — Тебе бы священником быть, Пузырёк, — заметил Леонардо. — Но почему Лоренцо послал за Барончелли именно тебя? Не мог же он...

   — Великий Турок пригласил меня лично.

   — Подумать только!

   — Оказалось, что он знаком с моими работами. Хотя это, как мне сказали, противоречит его вере, у него большое собрание картин и статуй. Вот Лоренцо и послал меня с картиной для него — как жест доброй воли.

   — И какую же картину ты ему отвёз?

   — Ту, что зовётся «Паллада, покоряющая кентавра». — Сандро улыбнулся. — Пришлось обещать Лоренцо, что напишу для него точно такую же.

   — Ага, — хмыкнул Леонардо, — а Великий Турок, стало быть, кентавр.

   — Если ты ещё хоть слово... Поехали быстрей, Леонардо, не то отстанем.

Они пустили верблюдов рысью, что едва не вытряхнуло Леонардо из седла; но, когда животные перешли на быстрый шаг, нечто подобное длинной рыси, это очень напомнило ему езду на лошади. Перед ними лежала равнина жёлтого песка, поросшая кое-где жёстким кустарником и испещрённая зелёными проплешинами травы. Какое-то время разговаривать было затруднительно; но вот воины, скакавшие впереди, поехали медленней, и Леонардо с Сандро последовали их примеру.

   — По крайней мере, они ездят не так, как калиф, — заметил Сандро. — Куда бы он ни направлялся, он мчится словно в атаку.

   — По-моему, он безумен.

   — Нет, — сказал Сандро. — Что угодно, только не безумен.

Леонардо кивнул.

   — Как ты попал сюда? Разве ты не должен был сопровождать этого вашего пленника — Барончелли?

   — Из меня плохой тюремщик, Леонардо. К тому же у Антонио Медичи пятьдесят человек личной гвардии для охраны Барончелли. Он отпустил меня и дал одного из лучших своих телохранителей, чтобы я мог отправиться в Персию и Аравию поискать тебя. А султан дал мне письмо с его личной печатью, чтобы обеспечить мне безопасность в пути. Так что, как видишь, и я стал путешественником.

   — Вижу, — сказал Леонардо. — Но почему Великий Турок позволил тебе безопасно отправиться в гости к его врагу?

   — Он человек чести, — сказал Сандро, — надо отдать ему должное, будь он хоть воплощением самого Сатаны. Он, конечно, хотел ещё, чтобы я расписал его военную мощь.

Великий Турок отнюдь не глуп, Леонардо. Воинов у него больше, чем... песчинок на нашем пути. Он действительно непобедим. Боюсь, христианским королевствам придётся сговориться с ним, иначе как бы Мухаммед не стал и нашим пророком.

   — Твоим он, кажется, уже стал.

   — Не кощунствуй.

   — И на твоём месте я бы поостерёгся расхваливать калифу турецкого султана.

Сандро кивнул, принимая к сведению добрый совет.

   — Как бы там ни было, Коран почитает Христа и кое в чём весьма интересен. Я укрепил свою веру, Леонардо. Эти люди — равно арабы и турки — воспринимают своего бога совсем не так, как мы. Боюсь, грядут для нас последние дни. Не будет ни спасения, ни передышки, ни...

   — Что это за оружие, убивающее во множестве?

   — Что?

   — Куан говорил о нём с калифом, и тот сослался на мои наброски. Ты хотел мне объяснить, в чём дело, но Куан остановил тебя.

   — Они усилили войско твоими изобретениями, Леонардо, — сказал Сандро. — Весьма впечатляюще. Поздравляю. Лоренцо совершил ошибку, не приняв всерьёз твоих талантов военного инженера.

   — А кто лучше меня самого может строить мои машины? — спросил Леонардо.

   — Кажется... твой ученик Зороастро.

   — Он не мой ученик! Почему калиф поручил ему это дело? Он...

   — Весьма одарён, — сказал Сандро, — ты сам мне об этом говорил.

   — Что он построил?

   — Калиф особенно заинтересовался многоствольной пушкой и аркебузой со змеевиком.

   — У меня была идея кое о чём получше змеевика, — заметил Леонардо. Змеевик был замковый механизм, удерживающий фитиль, по которому наносился удар, когда нажимали спусковой крючок; Леонардо делал ещё наброски для ручного оружия с замком-шестерней. — Где он?

   — Зороастро? — Сандро пожал плечами.

Леонардо улыбнулся при мысли, что с его набросками выпало работать именно Зороастро; но когда Сандро спросил, чему это он улыбается, не ответил. Он нарочно делал ошибки в рисунках, добавляя лишние шестерни, храповики и цилиндры. Зороастро наверняка пришлось немало повозиться.

   — А что с моей летающей машиной?

Сандро снова пожал плечами:

   — Зачем нужна машина с крыльями, если можно построить такую, что летает как облако?

   — Потому что крылья — механизм, сотворённый природой.

   — А облака — нет?

Расстроенный, Леонардо резко переменил тему:

   — Расскажи мне о Флоренции. Как там дела?

   — Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь?

   — Меня держали в бутылке, — сказал Леонардо, кивая другу и поднимая брови, словно спрашивал, понял ли Сандро его каламбур. Если Сандро читал Коран, он, конечно, знает, кто такие джинны. — Я не получал никаких вестей из дома. Как там?

   — Плохо... очень плохо, — сказал Сандро. — Флоренция воюет с Папой, который отлучил от Церкви всю Тоскану. Чтобы ещё ухудшить дело, наши епископы собрались в Дуомо и отлучили Папу.

   — Что?! Как такое возможно?

   — Они заявили, что «Бенефиций Константина» и «Бенефиций Пипина» подделки, — Сандро вновь перекрестился. — Епископы поставили под сомнение законность папства, прости нас всех Господь, и опубликовали это, и распространяют повсюду.

   — А война с Сикстом?

Помолчав, Сандро сказал:

   — Мы проигрываем её.

   — Расскажи про Айше.

Но Сандро сказал:

   — Лоренцо шлёт тебе свои сожаления, Леонардо. Он просил извиниться за него.

   — За что?

   — За то, что не уважил последнего желания Симонетты. Он был задет и зол. Он хочет, чтобы ты знал: тебе будут рады во Флоренции, и он найдёт для тебя место при себе.

   — Будь это правдой, Пузырёк, он написал бы мне сам, — сказал Леонардо. — Уверен, письма у тебя нет.

   — Моего слова довольно... как и его.

   — Расскажи об Айше.

   — Что ты хочешь знать?

   — Она спрашивала обо мне?

   — Ты любишь её, Леонардо?

Леонардо одарил друга ледяным взглядом, но ничего не ответил.

   — Значит, ты тревожишься за неё?

   — Да, Пузырёк.

   — Она просила передать тебе, что любит тебя, хотя и уверена, что ты должен возненавидеть её за то, что она забрала Никколо. Она простирается перед тобой ниц.

   — Не этого я хотел, — сказал Леонардо.

   — А чего же?

Леонардо не ответил. Вдали видны были сотни чёрных шатров. На пустынной чахлой траве паслись кони и верблюды, несколько пальм распустили свои метёлки, словно рогоз в зимнем мёртвом саду. У шатров было заметно какое-то движение.

Сандро выругался.

   — Что такое? — спросил Леонардо.

   — Они снимают шатры. Я-то надеялся, что мы отдохнём здесь хотя бы одну ночь.

   — Куда они направляются?

   — Ты хотел спросить, Леонардо, куда направляемся мы? Этого-то я как раз и не знаю.

Караваны мамлюков и персов скакали на северо-восток три дня — через холмы, чёрные базальтовые плато, долины с гротескными столбами песчаника, высокими, как минареты, и пустошь, что так и звалась — Запустение. Семьи и кланы мамлюков, персов, парфян, грузин и татар скакали бок о бок, перекрикиваясь друг с другом, продвигаясь небольшой армией; фланги их были широки, колонны коней и верблюдов — коротки. Все вместе голаумы Уссуна Кассано и гвардейцы Кайит Бея больше походили на медленную, непадающую волну, чем на обычный караван.

Целью их был Небк, ибо там можно было пустить пастись животных и было вдоволь воды. По пути же разбивали лагеря вокруг солоноватых колодцев в голых, выжженных солнцем оазисах, меж пальм и колючих кустов. О горячей пище, пока не доберутся до цели, нечего было и мечтать; зато каждую ночь в пергаментно-сухом воздухе пустыни повисали запахи кофе и табака.

Леонардо, сопровождавшему калифа и Куана, чудилось, что он скачет навстречу своей смерти. Однако его грёзы и помыслы были о вещах военных: бомбардах и гигантских арбалетах, ракетах со взрывающимися стреловидными наконечниками, катапультах и баллистах, а чаще всего — об усовершенствовании Куанова летучего шара. Часы проходили быстро, и мысли Леонардо не раз обращались к его матери Катерине и приёмному отцу Ачаттабриге. Как тосковал он этими днями и ночами в пустыне по их крепким грубоватым объятиям... Он словно снова собирался прыгать с горы, как прыгнул в Винчи, чтобы показать Лоренцо, чего он стоит.

Когда он спросил о Сандро и Америго, Куан только рассмеялся. Да, им позволят отправиться домой... когда Леонардо сделает всё, что должен, к вящему удовольствию калифа. Пока же они едут с женщинами.

Их держали под стражей.

Уснуть было невозможно, потому что уже близился рассвет.

Хотя лагерь был взбудоражен, говорили все шёпотом. Небо походило на щит, усыпанный звёздами, и смешение звёздного света с отблесками пожаров придавало всей этой предрассветной сцене какой-то диковинный, неземной вид. Леонардо разыскивал своих друзей; онемевший и оцепеневший, бродил он по лагерю. Он поглощал, как губка, все гротескные детали побоища: всех, кто был в движении либо замер от горя или усталости... всё и вся становились для Леонардо бесконечной живой картиной, которая жила и менялась, росла, разлагалась, а порой даже и умирала, но лишь как вянут и умирают листья зимой — оставаясь живой, хотя и неподвижной. Леонардо эта картина виделась написанной на фламандский манер: отлакированная, со щедрыми масляными мазками, глубокая и сияющая, как ледяная темница антихриста.

Леонардо снова и снова возвращался к этому образу, словно сам Данте наставлял его, преследовал, наказывал за все его разрушительные изобретения, за эти поля дивной смерти из кости и чёрного дерева. Звёзды казались сделанными из лака; свет словно исходил от трупов, разбросанных по полю битвы. Леонардо хотелось выправить убитых, выпрямить их изломанные члены, закрыть их изумлённые, наполненные звёздным светом глаза, прикрыть их наготу, ибо они чудились нагими, застигнутыми в неком постыдном и противоестественном совокуплении. Леонардо видел смерть и прежде, но не в столь разнообразных обличьях; он никогда не был так затоплен ею в bottegas, где разрезал плоть и жилы, изучая природу мёртвого тела. Здесь же смерть была такова, как она есть: разодранные, расчленённые, обобранные тела, валявшиеся точно груды мусора. Многие мертвецы были полуголыми, потому что для бедуина считается почётным взять себе одежду поверженного врага.

Но все эти люди были братьями, Ак-Койнлу, племенем Белого Барана...

Мысли Леонардо, казалось, жили собственной жизнью, потому что размышлял он о грандиозном пиршестве — кипящем жире, горах лоснящегося риса, аппетитном аромате жареного мяса, варёных бараньих головах, что венчают горы подливы, риса и мяса, их разинутых челюстях, чёрных дымящихся языках, что вываливаются меж белых, как лунный свет, зубов...

Он с отвращением повернул прочь, но смерть окружала его со всех сторон... и он даже не осмелился пройти между курдов, изрубленных на куски изобретёнными им колесницами... и вспоминал Понте Beккио, мост мясников, где нельзя было пройти, не переступив через лужи свернувшейся крови или не увидев свежеразделанных трупов животных, что станут чьим-то ужином.

   — Леонардо, ты разве не спал? — спросил Куан, застигнув Леонардо врасплох; тот рефлекторно потянулся к кинжалу, и это, кажется, позабавило Куана.

   — Не я один, — ответил Леонардо. — И никто сейчас не спит, кроме мёртвых. — Он смотрел на трупы.

   — Ты пожалеешь об этом, когда мы отправимся в путь. Тогда ты возмечтаешь о благословенном сне.

   — Что ж, быть может, тогда тебе придётся применить собственное лекарство.

Пропустив его слова мимо ушей, Куан наблюдал за могильщиками, которые принялись копать неглубокие ямы. Леонардо содрогнулся — это зрелище напомнило ему о чуме.

   — Нашёл ты своих друзей? — спросил Куан.

   — Я обыскал весь лагерь, — ответил Леонардо. — Их нигде нет. Может быть, их уже отослали домой?

   — Тебе следовало бы заглянуть в мой шатёр. Они доверены моему присмотру и пока останутся со мной.

   — Значит, ты доставишь их домой? — спросил Леонардо. Ему отчаянно хотелось отправиться с ними, вернуться домой — но только оставаясь у калифа он сможет спасти Никколо и Айше. Он не мог вернуться во Флоренцию без Никколо; а кроме того, хотя он и не хотел признаваться себе в этом, его тянуло увидеть, как воплотил Зороастро в жизнь его изобретения.

   — Нет, Правитель Миров ещё не готов отпустить твоих друзей, особенно Сандро. Они приглашены сопровождать нас.

   — Куда? — удивился Леонардо.

Куан пожал плечами.

   — На войну.

   — Зачем? Они ведь не воины... скорее уж наоборот.

   — Потому что Кайит Бею может понадобиться посол, человек, который известен врагу и к которому с симпатией относится Великий Турок. — Куан мягко хохотнул. — И калиф избрал твоего друга-художника, самого неподходящего дипломата, какого только можно сыскать.

   — А Америго?

   — Мы оставили его ради того, чтобы вам обоим не было скучно, но он волен уехать, когда пожелает. — Куан чуть заметно усмехнулся. — Правда, здесь, под нашей защитой, ему безопасней.

   — Я боюсь за них.

   — Бойся лучше за себя, а их предоставь судьбе.

   — Что ты имеешь в виду?

   — Уссун Кассано никогда не допустил бы, чтобы его застигли вот так, — сказал Куан, плавным жестом обводя мертвецов. — Шлюхи знали обо всём. У них свои... способы добывать сведения.

   — Что они знали?

   — Что солдат Унгермамета вырежут. Унгермамету следовало бы заметить, что шлюхи не набросились на его людей, как стервятники на падаль... но он был слишком сентиментален, слишком занят тем, чтобы причитать над своим отцом, как женщина.

Муэдзины прокричали призыв на молитву, и на несколько секунд всё вокруг замерло, словно сама природа — мелкие твари, шнырявшие и сновавшие по пустыне, весомое море воздуха, камни, песок, далёкие холмы, закутанные в дымку, — всё ожидало молитвенного обновления; ибо если Слово сотворило вселенную, точно так же слова молитвы могли возжечь пламя нового дня. Словно откликаясь призыву муэдзинов, на востоке тускнели звёзды, и серый рассветный свет разливался в этом уголке ночного неба, растворяя мрак.

Унгермамета похоронили торжественно, со всеми церемониями, причитавшимися принцу, погибшему на поле брани.

Ямы, заваленные мёртвыми телами, забросали землёй.

Кайит Бей встретился с Уссуном Кассано.

И по утренней жаре их армии разъехались в однообразии раскалённого мерцающего песка и глинистых пустошей, гладких, точно отполированный камень.

Леонардо позволили скакать с Сандро и Америго, но они так же мало, как он сам, знали о цели едущего на северо-запад войска.

Иерусалим?

Однако Леонардо надеялся попасть в Дамаск, увидеть Зороастро и Бенедетто и bottega, в которой воплощались в жизнь его изобретения.

Зал пыток был прекрасен.

Расположенный в западном крыле замка, близ кухни, он больше походил на просторный чертог итальянского вельможи, чем на место дознаний. На дальней стене, разделённой пилястрами, были написаны в европейской манере фрески, изображающие великие битвы — Леонардо узнал руку Филиппо Липпи, Марко Дзоппо, Петруса Кристуса, — и в пыльном свете казалось, что фигуры слегка шевелятся, словно и шум боя, и смерть остановились лишь на мгновение. На прочих стенах тоже были росписи, как религиозные, так и светские, которые высоко оценил бы даже Лоренцо; портреты, изображения Распятия и Благовестия были блестящи. Пол покрывали майоликовые цветные плитки; резные деревянные панели, украшавшие стены, переходили в скамьи.

Леонардо обежал взглядом палату, но внимание его приковали орудия пыток: дыба, на которой кости выдёргивали из суставов, тиски, чтобы превращать тело в фарш. Была там колыбель, усаженная изнутри рядами шипов, и машина, чтобы поднимать колыбель в воздух. Были козлы, столбы и столы, уставленные и увешанные оковами, и кандалами, и самыми разными ножами, пилами, топорами, боронами; всевозможными приспособлениями для того, чтобы жечь, ломать, рубить и душить. Весь этот инвентарь смерти располагался вокруг маленького пылающего очага с кромкой, на которой лежало несколько докрасна раскалённых инструментов. На стене скромно висели разнообразные железные конструкции. Иные походили на маски, другие — на крючья, головные повязки, шипастые клетки. Тяжёлые занавески разделяли поперёк стену пыток, скрывая одну жертву от другой... скрывая жертвы от зрителей. Вонь прогорклого пота, палёного мяса, страха, испражнений и рвоты была сокрушающа, и Леонардо и Сандро прикрыли рты.

Их хозяина, Кайит Бея, это, кажется, позабавило. Он повернулся к Сандро:

   — Будь осторожен, маэстро, берегись, как бы и тебе не забыть, кто мои враги.

Леонардо такое предупреждение показалось странным. Была ли то завуалированная угроза ему? Он ещё не вполне оправился от горячки, прекратившейся два дня назад, хотя мучительные нарывы, покрывавшие его руки, грудь, ягодицы, уже исчезли.

Потом калиф велел одному из палачей отдёрнуть занавеску — и взорам их предстал человек, который, казалось, стоял, а на самом деле лежал на залитой кровью дыбе. Его истощённое тело было грязно и багрово от кровоподтёков, хотя некогда, вполне возможно, он был красивым и мускулистым — высокий, усатый, с глубоко посаженными, сейчас пустыми глазами. Зубы его были выбиты, кисти рук перевязаны кровавыми тряпками — очевидно было, что ему отрубили пальцы.

   — Этот человек был офицером Великого Турка, дипломатом, послом, как и ты, маэстро. — И снова Кайит Бей обращался к потрясённому увиденным Сандро.

   — Зачем ты привёл сюда, Повелитель Миров? — спросил Леонардо.

Куан слегка тронул его за плечо, давая знак следить за своими словами.

   — Ты не можешь упрекнуть меня в нетерпении, Леонардо. Я ждал, покуда ты и твой друг не будете готовы и расположены, чтобы показать вам свои драгоценности. — Калиф обвёл рукой картины и фрески. — Это ли не доказательство, как я ценю ваше искусство — настолько, что готов страдать в миру, дабы обладать этими бесценными образами.

Леонардо молчал.

   — Ты согласен со мной? — спросил Кайит Бей и указал на священника, стоявшего рядом с ним. — Мой имам наверняка не согласен.

   — Трудно воспринять красоту искусства, — сказал Леонардо, — рядом с этим...

   — Ты думаешь, я привёл вас сюда без причины?

   — Разумеется, нет, повелитель, — сказал Леонардо, жалея привязанного перед ними бедолагу.

   — У меня есть известия, что обрадуют вас, — сказал Кайит Бей. И он мягко обратился к пленнику: — Ты готов умереть?

Человек на дыбе кивнул.

   — Тогда повтори нам свой рассказ, и я позволю тебе умереть с честью.

Человек забормотал на нескольких языках, ни одного из которых Леонардо не знал; наконец он прошептал:

   — Айше...

Её держали в горной крепости близ Эрзингана, всего в нескольких днях конного пути отсюда... но зачем Великий Турок привёз её в Персию?

   — А что с Никколо? — не удержался Леонардо.

Янычар одарил его пустым взглядом, а Кайит Бей кивнул.

Палач, тучный и мягкий, похожий больше на писца или священника, велел двоим помощникам отвязать турка от дыбы, а затем, с силой и свирепостью, удивившими Леонардо, обезглавил янычара широким топором. Потом он бросил в корзину отсечённую голову — губы её всё ещё шевелились.

Сандро побелел и не смог сдержаться — он отвернулся от калифа, и его вырвало. Леонардо отвёл глаза, и на миг взгляд его задержался на расписном оштукатуренном потолке; там были изображены сплошь ангелы и языческие боги; улыбаясь, смотрели они на происходящее с белоснежной высоты небес.

Калиф сдержит слово: голова янычара не будет выставлена на колу для всеобщего обозрения и потехи стервятникам. Он будет погребён в неизвестной могиле. Слабое утешение, подумал Леонардо.

Благодарение Богу, Айше жива и так близко... ведь Никколо может быть с ней.

Он мог только молиться, чтобы это было именно так.

Но до завершения дела было ещё далеко. Калиф давал представление, как в домашнем театре: по мановению его руки отдёрнулась ещё одна завеса, являя взглядам новую жертву. Несчастный балансировал на руках и ляжках внутри шипастой металлической колыбели, подвешенной к потолочной балке на цепи, пропущенной через блок. Голову человека закрывала железная маска, что стягивала лицо, как собачий намордник, и душила железным языком; глаза — поразительно голубые — смотрели тускло и мертво.

Колыбель была копией той, что увидел Леонардо, как только вошёл в зал.

Калиф приказал опустить её.

Пленник мог только кряхтеть, когда колыбель раскачивалась, прижимая его к шипам.

Колыбель повисла в нескольких футах над полом. Пока один из палачей закреплял спусковой механизм, другой открыл качающуюся клетку и снял железную маску с головы пленника. Металлический язык, засунутый в его рот, был мокрым от крови; а ещё Леонардо увидел, что зубы пленника сломаны — возможно, когда на него надевали намордник.

Колыбель снова закрыли и заперли.

Леонардо нужен был лишь миг, чтобы осознать, к своему ужасу, что пленник — Зороастро. Он почернел от синяков и запёкшейся крови; волосы лоснились от грязи и испарины; он стонал, словно дышать уже было для него пыткой.

Леонардо бросился к колыбели, но палачи заступили ему дорогу.

   — Пропустите его, — велел Кайит Бей.

Вначале казалось, что Зороастро не узнает Леонардо; он был точно в трансе, но потом очнулся и потрясённо проговорил:

   — Леонардо, это и вправду ты? — Голос его едва слышно шелестел.

   — Да, дружище, и Сандро тоже тут. — Сандро подошёл следом за Леонардо и, потянувшись сквозь прутья колыбели, взял Зороастро за руку.

Леонардо в гневе обернулся к калифу:

   — Вели отпереть клетку и выпустить его!

   — Когда он повинится, я позволю тебе судить его, — сказал Кайит Бей. — Если тебя это не устраивает — у меня найдутся ещё колыбели и слуги, чтобы вздёрнуть рядом и тебя, и твоего друга Сандро.

   — За это тебя и прозвали Красным Джинном! — Леонардо с гневным вызовом вскинул голову, обводя взглядом орудия пыток.

Куан попытался вступиться за Леонардо, но калиф не стал его слушать.

   — Зороастро да Перетола, поведай своему другу Леонардо, как ты предал меня, — сказал он по-итальянски.

Зороастро не сразу сумел заговорить. Наконец он прошептал:

   — Я принял предложение...

   — И каково оно было?

   — Перейти...

Калиф терпеливо ждал, и когда Зороастро не продолжил, спросил снова:

   — Кто сделал тебе предложение?

   — Великий Турок.

   — А, наш враг, тот самый, что держит в плену мою родственницу и твоего друга Никколо Макиавелли, не так ли?

Зороастро не ответил: его будто отвлекло что-то неизмеримо более важное. Его пустой взгляд был прикован к потолку, к ангелам... Быть может, ему казалось, что они внезапно ожили, быть может, они манили его, звали к себе, в нарисованный рай.

   — А теперь расскажи друзьям, что предложили тебе посланцы Великого Турка.

Не сразу, даже не взглянув на калифа, Зороастро проговорил:

   — Место... главного военного инженера.

   — И ты показал турецкому шпиону рисунки Леонардо?

   — Да.

   — И сказал ему, что они твои?

   — Да.

   — Стало быть, ты предатель, не так ли?

   — Я флорентиец, — сказал Зороастро.

   — Мы почти закончили, — проговорил калиф. — Но позволь задать тебе ещё пару вопросов. Расскажи своему другу Леонардо о Джиневре.

   — Джиневре?.. — переспросил Леонардо. — Она умерла. Всё это — дело прошлое.

   — Скажи им, — велел калиф Зороастро.

И тут, как по волшебству, Зороастро пришёл в себя.

   — Леонардо, — сказал он, — прости...

   — Простить тебя? За что?

   — За ту боль, что я причинил тебе.

   — Зороастро, какое отношение имеет Джиневра ко всему этому? — Леонардо взмахом руки указал на колыбель, в которую был заключён его друг.

Зороастро опустил глаза.

   — Я был на жалованье у Николини.

   — Что?! — потрясённо выговорил Леонардо.

   — Я следил за тобой и Джиневрой. Я сообщал ему о ваших свиданиях. Я говорил ему, что ты намереваешься сделать.

   — Ты убил её, Зороастро, — сказал Леонардо, отворачиваясь в гневе, и отвращении. Он не мог смотреть на друга.

   — Леонардо, я на пороге смерти. Ты должен простить меня.

   — Почему ты помог Николини отнять у меня Джиневру? — спросил Леонардо. Он содрогнулся, вспомнив, как она лежала на кровати — нагая, осквернённая, с перерезанным горлом и разбитым, распухшим лицом. Вспомнил, как давил глаза бандитов... тех, кто пришёл ограбить дом Николини, кто изнасиловал и убил Джиневру. Не будь Джиневра женой сторонника Пацци, сегодня она была бы жива. — Почему, Зороастро? Почему ты предал меня?

   — Я запутался в долгах. Мне угрожали... моей семье...

   — Как это могло случиться? Я достаточно платил тебе.

Зороастро покачал головой.

   — Это не важно. Важно другое, Леонардо. Когда я расплатился с долгами, я постарался помочь тебе против Николини. Возместить вред, который причинил. Я ничего не рассказывал ему о твоих встречах с Джиневрой у Симонетты. Я старался помочь... Я...

Леонардо отступил, словно его оттолкнули, словно не мог стоять рядом с источником этих слов; и сейчас ему чудилось, что сами слова, сами звуки — каждый скрип и хрип, шорох и шёпот — были снарядами, разрывались, отдирая члены Зороастро от его тела, и само время замедлилось, чтобы продлить эту муку. Зороастро смотрел в упор на Леонардо, будто всё сознание и боль пылающими лучами исходили из его глаз, сосудов души; он сжигал Леонардо и истощал себя.

   — Итак, ты осудил его, — сказал калиф.

И прежде чем Леонардо успел сказать хоть слово, люди калифа вздёрнули колыбель.

Раскачиваясь, она плыла вверх.

Зороастро даже не кричал от боли — только хрипел.

   — Нет! — закричал Леонардо, пытаясь остановить палачей, но опоздал.

   — Yalla, — сказал калиф, что означало «продолжайте», и клетка упала, насадив Зороастро на железные прутья.

Куан успел повиснуть на Леонардо, который бросился было на калифа.

Сандро молился. Многими годами позже он скажет Леонардо, что именно тогда решил стать монахом; этот миг отпечатался в его судьбе и обрёк его в будущем следовать за безумным отцом Савонаролой[120].

А Леонардо ушёл, погрузился в себя. Видения Джиневры, убитой в собственном доме, метались и полыхали во тьме памяти.

Он молился об уничтожении и крови, однако плакал по Зороастро. И нарисованные ангелы улыбались, глядя сверху, как работают машины судьбы.

Дни миновали без отдыха.

Войско двигалось вперёд, а между тем по всей стране прокатились призывы к оружию. Из одной колонны в двадцать тысяч человек мамлюки калифа разрослись до пяти колонн. Тридцать тысяч из них были цвет его народа, его тяжёлая конница под командой эмиров, которые вместо шлемов носили огромные тюрбаны, украшенные страусовыми перьями. Эти опытные солдаты были вооружены копьями, луками и воронёными саблями, а их куртки были так плотно простёганы, что отражали летящие издалека стрелы. Сорок тысяч представляли собой конницу, состоящую из разбойников кочевых племён, вооружённых пятнадцатифутовыми копьями, маленькими кожаными щитами и арканами, которые эти люди в перерывах между боями оборачивали вокруг головы, как тюрбан. Все прочие солдаты, носившие на тюрбанах красные колпачки, были пешими — их было около пятидесяти тысяч, не считая рабов, и все голодные, злые, жаждущие добычи: нелегко было удержать их от того, чтобы разграбить и сжечь всякое поселение, попадавшееся по дороге.

Даже Леонардо был охвачен всеобщим возбуждением, ибо это было уже не войско, а целый город на марше — как если Каир или Флоренция вдруг стронулись с места. В лагере насчитывалось восемьдесят тысяч шатров, а костров горело столько, что в чистом небе они казались отражениями звёзд. Невозможно было определить, насколько увеличилось войско с добавлением новых колонн, ибо люди толпились и теснились везде, испускали газы, потели, сыпали ругательствами; ночами ёрзали на шлюхах и предавались азарту, на марше сетовали на тяготы пути или восторженно кричали, молились, когда муэдзин призывал их опуститься на колени — гигантский прожорливый рой, затемнивший окрестности, точно стая перелётной саранчи. Все до одного они горели фанатическим религиозным жаром. Казалось, они сумели постичь труднейшую философскую проблему, которая была не по плечу Леонардо и его друзьям: что Айше есть триединство Бога, пола и государства. Они обожествляли идею Айше и на марше однотонно взывали к ней, непрерывно выкрикивая одно и то же: «Mun shan ayoon Aisheh».

Ради глаз Айше.

Великая красота, глаза Аллаха, дыхание Корана, средоточие духа.

Войско шагало без сна, шло в темноте, подобно гонимому ночью стаду, а днём прибавляло ходу, словно новые силы вливались в него с солнечным светом, с видом гор, долин и белого песка; войско двигалось на север по полям, заросшим чертополохом, через горные перевалы и ущелья, скользкие от влаги, через ручьи и пашни, и туманные горы, пахнувшие сыростью, как волчья шкура, через Ам ман, Аджлун — к Эски Шаму, что был караван-сараем, местом сбора караванов с пряностями. Эски Шам был также святым местом — именно там дервиш Бахира пророчествовал Мухаммеду, и пророк узнал, что его божественная миссия завершится успехом.

Там, в Эски Шаме, наёмная конница Кайит Бея — бандиты, которые в качестве платы получали только то, что награбили, и умели лишь жечь, разорять и убивать — изрубили на куски святого муллу, прямо в мечети, когда он читал Коран. Кайит Бей успел остановить их прежде, чем они предали огню весь город, велел отрубить вожакам кисти рук и повесить обрубки на шею. Он молился и постился в злосчастной мечети, уплатил имаму крупную сумму и сделал богачом всех до единого жителей города.

Тем не менее это было дурное предзнаменование. Леонардо сам прижёг раны тем, кому обрубили руки, потому что медики Кайит Бея отказались лечить их. Куан тоже не стал помогать им. Что бы ни сделал Леонардо, эти люди всё равно умрут — не от горячки, так от ножа правоверного. И они действительно умерли через считанные часы; а Леонардо скакал рядом с евнухом Хилалом и Бенедетто — Бенедетто, который стал совершенно другим, незнакомым, — и клевал носом, задрёмывая лишь на мгновенье, но неизменно впадая в глубокий сон, который упорно возвращался, стоило Леонардо вновь поддаться дремоте, в сон, который был так же реален, как жаркий ночной воздух и солдаты, обливавшиеся потом и испускавшие газы.

Он пробуждался и обнаруживал, что находится в соборе памяти и что на гладком отполированном полу перед ним валяются отрубленные руки мальчика, осквернившего статую Богоматери в Дуомо; но Леонардо знал с мучительной уверенностью, что это руки Никколо, что именно Никколо был тем мальчиком, которого растерзала толпа; и Леонардо, дрожа, поднимал обрубки, заворачивал в платок и чувствовал, как тепло и мягко бьётся под тканью пульс; затем он ощущал чей-то давящий взгляд — жгущий его насквозь, как жгли глаза отца в тот день, когда Леонардо обвиняли в содомии; и когда он оборачивался на этот взгляд, то видел, что к нему приближается трёхглавый демиург, преграждает ему путь, как и должно было случиться...

   — Леонардо... проснись, сынок. — Хилал улыбался ему, и лицо его было гладким, как плиты в соборе памяти. Хилал, как и Леонардо, ехал на рослом белом коне — подарок калифа из лучшего его табуна. Бенедетто ехал рядом с Леонардо, упорно глядя перед собой, словно целиком погруженный в свои мысли, словно Леонардо не то что не было рядом — вообще не существовало. Позади и по обе стороны от них везли на тележках и повозках, соединённых цепями, сотню пушек и осадных орудий; лёгкие орудия были прикреплены к собственным колёсным возкам. Несколько пушек здесь были изобретения Леонардо, были здесь также и скорострельные пушки, и на всех было написано: «Винчиус». Ещё везли вооружённые косами колесницы, также творения Леонардо, вереницу бомбард, мортир, баллист; новейшие орудия тянулись бок о бок с самыми примитивными — пушками, которые стреляли арбалетными болтами и использовались ещё со времён Рима.

   — Я только что говорил с калифом, — продолжал Хилал. — Нам надлежит вперёд войска ехать в Дамаск.

   — Вот как? — отозвался Леонардо.

Бенедетто повернулся к Хилалу, явно заинтересованный его словами.

   — Мы будем ждать калифа к северу от города. После того что случилось в Эски Шаме, калиф не хочет ставить лагерь слишком близко от города.

   — Но я думал остаться. Калиф сказал, что я могу поработать над...

   — Ты не подчинишься приказу калифа? — спросил Хилал тихо и угрожающе. — Что сделано, то сделано. Нет времени заниматься новыми изобретениями. Мы возьмём с собой все пушки и машины, сколько сможем, но калиф желает, чтобы ты присоединился к нему. — Он усмехнулся. — Так что, похоже, последнее слово всё же осталось за твоим мёртвым братом.

Он имел в виду Зороастро.

Они миновали края, где древние властители и боги, рождённые от смертных женщин, вознеслись над вершинами гор; миновали великие персидские города; теперь они находились в безлюдных землях, которые наверняка узнал бы Одиссей, в землях, сожжённых и обугленных, лишённых всякой жизни, где бродили лишь тени. Перед ними была плоская грязевая равнина. Селения были стёрты с лица земли; иные ещё дымились. Везде была лишь пыль и грязь — реки, забитые илом, горы, дома, деревни... а впереди, наверное, целые города из грязи. Сам воздух был удушливыми миазмами, словно грязь превратилась в газ, в туман. Леонардо часто казалось, что в мёртвых селениях что-то движется; он ощущал направленные на него отовсюду давящие чужие взгляды, затылком чувствовал, как жгут его эти взгляды, и мысленно видел призраков, трепещущих в эфире между жизнью и смертью. Расстояния и размеры превратились в мираж; цапля, стоявшая столбиком, чудилась огромной, но стоило ей тронуться с места, и она съёживалась едва ли не до самой земли, по которой так хозяйски расхаживала. Серая масса далёких гор Таурус казалась скопищем неподвижных облаков, смягчённых расстоянием и исчерченных бурыми потёками. Казалось, что вражеские войска выжгли, разграбили и разорили этот край тысячу лет назад и с тех пор время не двигалось, иссохло, точно труп, впиталось и растворилось в этой земле.

Но всё это была иллюзия, обман чувств, потому что Леонардо слышал отдалённый слабый рокот барабанов и пассаге[123], слышал приглушённый грохот, сопровождавшийся неразборчивым гулом военных кличей — это грохотали далёкие пушки, кричали люди, идущие в бой, люди, которые бросались друг на друга, рубили, кололи, убивали.

Солдаты, ехавшие неподалёку от Леонардо, начали возбуждённо и беспокойно переговариваться. Рабыня, что ехала рядом с Леонардо — женщина, похожая на Джиневру, — оставалась спокойна. Она взглянула на Леонардо и тотчас отвела глаза, как будто одним взглядом начала и завершила разговор. Её звали Гутне. Какое имя ей дали при крещении, она не знала — она была ещё младенцем, когда её захватили солдаты Кайит Бея.

Леонардо выехал вперёд, чтобы отыскать Хилала, который лишь пожал плечами и сказал:

   — Возможно, мы уже не успеем помочь твоему другу-персу.

   — Другу? — переспросил Леонардо.

   — Мой повелитель, да будет он дважды благословен, сказал мне, что между тобой и персидским царём существует особая связь.

Леонардо промолчал, ожидая, что Хилал выскажется яснее.

   — Персы странный народ, — продолжал евнух. — Как только человек может любить того, кто убил его сына? Пускай даже и по его собственному приказу. — Хилал говорил негромко, будто по рассеянности размышлял вслух.

   — Откуда ты знаешь, что это именно Уссун Кассано? — спросил Леонардо. — Это может быть...

   — Насколько я знаю нрав Великого Турка, он будет стремиться ударить прежде всего по самому царю. Как только его голова вознесётся к небесам на острие турецкого копья, персов охватит паника. Они будут обращены в бегство единым ударом топора, ибо, когда голова отсечена, тело умирает.

   — А если бы, упаси нас Господи, был убит твой повелитель, началась бы паника в твоих войсках? — спросил Леонардо.

   — Мы не персы, — сказал Хилал. Его полное гладкое лицо стало твёрдым, как слоновая кость. — Если сомневаешься в этом — сам увидишь, как дерутся люди, у которых ничто не болтается между ног.

Миткаль ехал позади них и явно подслушивал, потому что, вынырнув между Хилалом и Леонардо, язвительно вставил:

   — Куда лучше, чем ты, мастер Леонардо, куда лучше!

Хилал рассмеялся и велел мальчику отъехать от них и не встревать в чужой разговор.

   — Ну, мастер машин и капитан инженеров, что ты решишь? Будем ли мы ждать калифа или рискнём быть разбитыми или уничтоженными, но поможем персам?

   — Нас для того и послали, чтобы помогать персам, — сказал Леонардо. — С чего бы это ты не подчинишься приказу своего повелителя?

   — Я обязан беречь наш бесценный груз, дабы он не попал в руки врага. Я предоставляю выбор тебе.

Леонардо покачал головой.

   — Никакого выбора у нас нет. Калиф велел нам ввязаться в бой с турками.

   — Истинная речь воина.

   — Каких же ещё слов ты от меня ожидал? Что мы останемся здесь? Если бы я Сказал так, ты бы... — Леонардо запнулся.

   — Подчинился бы я тебе? — переспросил Хилал. — Подчинился бы... если бы меня устраивало твоё решение. Или же не подчинился бы. Я подчиняюсь лишь Аллаху, даже не моему сыну.

   — Сыну?

   — Да, мастер машин и капитан инженеров. Калифу.

Они нашли Уссуна Кассано в одиночестве, в городе трупов и отрубленных голов, насаженных на пики. Они нашли его в небольшой мечети; от его армии осталась едва ли десятая часть. Вонь разлагающейся плоти была вездесуща; даже костры, горевшие на месте базарной площади, не в силах были поглотить горькой тошнотворной вони. Шлюхи и солдаты, персиянки, сражавшиеся бок о бок с мужчинами, дети и горожане — все обратились в дым. Город был предан огню, однако невозможно было определить, кто здесь жёг, закалывал, рубил, насиловал и грабил — персы или турки.

Кайит Бей тотчас же приказал снять с пик все оставшиеся головы и похоронить по надлежащему обряду. Чтобы выполнить этот приказ, солдатам пришлось прежде перебить собак, которые не желали отдавать без боя свою жуткую добычу. Был разгар дня; воздух был обильно насыщен пеплом, который пропитал грязью сам солнечный свет, усиливал духоту и жару. Воздух, которым трудно было дышать, который обращал всё окружающее в череду расплывчатых миражей — словно это место было гигантским фантомом, кошмарным видением, представшим воспалённому уму солдата, умирающего от жажды в сердце пустыни.

Но едва армия стала лагерем вокруг города, персидские землевладельцы и надсмотрщики пригнали крестьян и торговцев из окрестных селений, которые уцелели от разора — чтобы поставить торговые ряды и устроить должную встречу Кайит Бею. Уже маркитанты, мясники, булочники, повара, новые отряды шлюх тянулись к городу, торопясь не упустить прибыльного дела — на армии Кайит Бея, разросшейся до ста тридцати тысяч, можно было недурно заработать.

   — Царь зовёт тебя, — сказал Куан Леонардо, который вместе с Хилалом и Миткалём устанавливал вокруг лагеря гигантский круг пушек и прочих орудий, включавший в себя даже солдат, занятых тревожным ожиданием в горах. Мамлюки, которые двигались пеше и конно, в фалангах, почти не отличавшихся от фаланг Древней Греции или Македонии, которые созрели для битвы и стремились к ней, которые радостно молились Аллаху, Единому и Сущему и призывали Его имя, которые взывали к богине войны, богине жизни и смерти, выпевая посвящённый ей псалом: «Mun shan ayoon Aishe», — эти мамлюки теперь потрясённо сникли перед истинным ликом недавней, окружавшей их со всех сторон смерти.

Леонардо кивнул и пошёл за Куаном через лагерь в самое сердце Калиндры.

   — Я слыхал, ты нынче враждуешь со своими друзьями, — сказал Куан.

   — Как поживает Америго? — спросил Леонардо.

   — Он живёт в моём шатре. Ты мог бы повидаться с ним, но, похоже, ты предпочитаешь общество евнухов.

   — А что, Америго... согласен с Сандро? — Леонардо не хотел выдавать себя, не хотел даже намекать на возможность того, что он действительно ответствен за смерть Зороастро.

   — Тебе бы следовало поговорить с ними обоими. Сандро не уверен в том, что видел.

   — Не уверен?

   — Он не так везуч, как мы... у него нет системы запоминания.

Леонардо рассмеялся с нескрываемой горечью.

   — Какая система может помочь в такие времена? — Даже обсуждать подобное казалось кощунством; здесь, где воздух был тесен от множества мёртвых душ и испепелённых останков того, что ещё недавно было живой плотью, они говорили о мелких своих огорчениях; перед лицом вечности рассуждали о самой основе эфемерного... и всё-таки о важном, потому что хрупкая связь любви и дружбы существовала даже здесь, где смерть и резня были так привычны, что их переставали замечать.

   — Ты знаешь, что здесь произошло? — спросил Леонардо.

   — По словам персов, на них напали ночью, и большинство было перебито в своих шатрах.

   — Это же бессмыслица! Царь не мог настолько позволить себе размякнуть, чтобы...

   — Нет, маэстро, — сказал Куан, — это правда. Всякому случается заснуть.

   — Ты знаешь, что я имею в виду, — раздражённо сказал Леонардо.

Куан отвёл от него взгляд и улыбнулся, но в улыбке была ирония.

   — Его также превзошли числом, и ему довелось сразиться с отборными янычарами Мустафы.

   — Мустафы?

   — Это любимый сын Великого Турка. Из всех его сыновей Мустафа больше всего похож на отца, как Зейналь был больше прочих похож на Кассано. Они прятались в горах.

   — Значит, царь недооценил его.

Куан пожал плечами. Они проходили мимо незарытой могилы. У края ямы стоял на коленях человек в разодранной одежде, голова его кровоточила в тех местах, где были вырваны волосы; он выл и плакал, содрогаясь неудержимо, как в конвульсиях. Женщина, стоявшая за ним, тоже плакала, пронзительно подвывая и причитая. Хотя Леонардо знал, что не следует заглядывать в могилу, он не смог удержаться. Там были только женщины и дети.

Леонардо и Куан миновали стражу из персов и мамлюков и вошли в мечеть. В большой зале было сумрачно и прохладно. Узорчатые молитвенные коврики были расстелены по всему полу, и свет проникал в высокую залу сквозь узкие сводчатые окна. Уссун Кассано сидел посередине залы. Волосы его лоснились от грязи, простёганная куртка и зелёный тюрбан были залиты чернеющей кровью, и руки тоже были в крови. Леонардо заметил на его руке серебряное кольцо — на это кольцо он не раз смотрел в долгие часы, когда в шатре вместе с Уссуном Кассано ожидал прибытия его сына; каким-то образом в его сознании это кольцо было связано с молитвами. На полу рядом с царём стоял стеклянный сосуд.

Сосуд с отсечённой головой его сына Зейналя.

   — Где калиф? — шепнул Леонардо Куану, испугавшись вдруг остаться наедине с царём; но Куан молча повернулся и вышел.

Леонардо ничего не оставалось, как идти дальше, потому что Уссун Кассано уже смотрел на него. Глаза царя были широко раскрыты и налиты кровью, словно они смотрели прямо в ад, словно их внутренние огни осветили прореху в мире и показали царю его собственную смерть.

   — Владыка Миров... — пробормотал Леонардо, стараясь не смотреть на сосуд, стоящий около царя; но всё же одним взглядом охватил всё до мельчайших подробностей; юное чистое лицо, холодные голубые, как стекло, глаза — они, собственно, и были стеклом, — густые рыжие волосы, стянутые тугим узлом на затылке, полные, крепко сжатые губы, высокие скулы, чуть скошенный подбородок. Если бы не кожа, желтоватая, как пергамент, это лицо могло бы принадлежать Уссуну Кассано. Эффект был пугающий.

   — Теперь ты увидел двоих моих сыновей, маэстро.

   — Я видел их всех, великий царь... на похоронах Унгермамета.

   — Да, верно, — сказал Уссун Кассано, не сводя с сосуда пустых неподвижных глаз. — Ты их видел... но теперь ты воистину увидел всех, потому что это мой сын Зейналь, это дар Великого Турка. Я отплатил ему, отправив назад его послов изрезанными на кусочки. — Царь помолчал, размышляя, затем добавил: — Похоже, он держал у себя голову моего сына забавы ради. Как украшение для шатра.

   — Но ведь ты же знал, что...

   — Это случилось меньше года назад, — сказал Уссун Кассано. — Я молился, чтобы он был жив. Я думал, что Турок держит его заложником, потому что, когда я посылал послов в его столицу, Мехмед не отрицал этого. — Уссун Кассано тихо засмеялся. Затем едва слышно спросил Леонардо: — Помнишь, что я сказал тебе, когда убил моего сына? — И на миг замолчал, словно прислушиваясь к отдалённым голосам ангелов... или джиннов. — Но я убил двоих своих сыновей. — Он взял в руки сосуд, заглянул в мёртвые глаза Зейналя. — Теперь твоя очередь увидеть. — Уссун Кассано оглянулся на Леонардо, нетерпеливым взглядом требуя ответа.

   — Я не могу вспомнить, повелитель, — сказал Леонардо.

   — Тогда обшарь свой собор памяти и не лги мне.

   — Прежде чем вынести Унгермамета из погребального шатра, ты сказал: «Последнее унижение».

   — Теперь понимаешь?

Ответить на это было нечего; Леонардо опустился на колени перед Уссуном Кассано, потому что невежливо стоять выше царя.

   — Я ошибался, очень ошибался, но теперь... теперь я опять скажу тебе: это будет последнее, самое последнее унижение... для меня.

   — Что ты хочешь этим сказать, Правитель Миров? — обеспокоенно спросил Леонардо. Он огляделся — в мечети они были одни, совершенно одни, хотя кто-то вполне мог стоять — и наверняка стоял — снаружи у резного входа.

Уссун Кассано пропустил мимо ушей вопрос Леонардо.

   — Итак, — сказал он, — мой единственный наперсник — kafir, которого я спас от убийства моего сына. Разве не так я поступил, маэстро?

   — Да, великий царь. Именно так.

   — Кому я отдал свой шатёр.

   — То была неслыханная щедрость, — сказал Леонардо.

   — Я хочу, чтобы царём стал мой сын Калул. Он не станет скорбеть и плакать. Он будет сражаться. Войско пойдёт за ним.

   — Но ведь царь — ты.

   — Теперь уже нет. Помнишь, я сказал тебе об этом, когда покидал лагерь.

   — Ты сказал: «Через несколько часов или дней, может быть, но не сейчас».

   — Вот видишь, — сказал Уссун Кассано, — ты всё помнишь. Ты должен передать Калулу мою волю.

   — Почему ты хочешь, чтобы это сделал именно я?

   — Потому что я доверяю тебе. — И Уссун Кассано протянул Леонардо письмо, запечатанное царской печатью. Затем он извлёк из ножен свой меч и положил его на пол. — Ты должен мне одну смерть. Отдай долг сейчас.

Леонардо резко встал и отступил на шаг.

   — Я хочу быть погребённым вместе с сыном, но ничей взгляд не должен упасть на него. Он был моим любимцем, моей драгоценностью, моей радостью, мной самим... если только отец может настолько обладать сыном.

   — Великий царь, я не могу сделать этого... и ты не можешь. Твоя дорога — месть. Воздай туркам за то, что они...

   — Не смей спорить со мной, или окажешься на мечах.

   — Я не убью тебя, — сказал Леонардо. — Я уплатил свой долг за то, что подвёл тебя однажды.

Он повернулся и пошёл прочь, каждое мгновение со страхом ожидая удара меча или стрелы за своё ослушание. Но вместо этого он услышал стонущий вздох и, обернувшись, увидел, что Уссун Кассано вонзил кинжал себе в пупок и пытается протянуть лезвие выше.

Какую-то долю секунды они смотрели друг на друга: Леонардо — потрясённый, Уссун Кассано — перекошенный от мучительной боли; а затем Леонардо не раздумывая бросился к царю, схватил меч, лежавший на молитвенном коврике, и, когда царь наклонился вперёд, обезглавил его одним ударом. И тогда Леонардо осознал, что молится — словно он, безбожник, мог отыскать Его лишь в крови и битве.

Рядом с Леонардо возник сам Кайит Бей — он наблюдал из укрытия за всем происходившим.

— Теперь, маэстро, долг уплачен сполна. — С этими словами он взял у Леонардо письмо и вывел его из мечети. — Он был мёртв ещё до того, как ударил себя кинжалом, ещё до того, как ты помог ему отправиться на небеса. Он любил тебя, как люблю и я.

И калиф всё объяснил Леонардо, который был ему как сын... раб, владеющий привилегиями эмира.

Леонардо, который миг назад отыскал Бога... не более чем на миг... ощутил, как бегут по щекам горячие слёзы, и молча оплакивал варварского царя, который превратил его в убийцу, превратил его... в себя.

Ибо образ принадлежал самому Леонардо.

Как Симонетта смотрела в глаза ангелов, так Леонардо заглянул в собственную душу.

Отряды Мустафы нападали снова и снова — как хорьки, собирающие кровавую дань с гусиного стада; и Кайит Бей подгонял свою армию, точно она отступала. Однако калиф был полон решимости сразиться с Мехмедом, который стоял лагерем на северо-восточной оконечности большой равнины в конце цепочки из длинных и узких горных долин. В скалах над этой равниной стояла захваченная турками крепость — та самая, в которой содержали Айше.

Быть может, и Никколо был сейчас там... если он вообще жив.

А может быть, повелитель турков продал его одному из своих военачальников: Басарабе, который командовал двадцатью тысячами валахов, или Беглербегу, возглавлявшему шестьдесят тысяч румын; или же предводителю Аканги, который не задумываясь выставил бы Никко под пики и стрелы арабов и персов.

Калиф послал за Леонардо на рассвете. Было зябко, словно осенью, и в центре неба ещё мерцали последние звёзды. Леонардо валился с ног от усталости — всю ночь он и Хилал провели на ногах. Турки атаковали каждую ночь, без факелов — единственным признаком их приближения было смертоносное пение стрел. Артиллерия оказывалась бесполезной — стрелять можно было разве что по теням, по лесу, по веткам, колыхавшимся на ветру. Но на сей раз турки напали на орудия и попытались увезти многострельные пушки Леонардо, установленные на повозках: то-то был бы щедрый дар Мустафе! По счастью, мамлюкская кавалерия перехватила турков и вырезала всех до единого.

В лагере знали, что за этой атакой последует другая — утром ли, днём или посреди ночи. Эти вылазки медленно, но верно сокращали армию калифа ещё прежде, чем она добралась до поля битвы. Турки не всегда проявляли алчность; иногда они просто убивали и отступали. Солдаты, составлявшие фланги колонн на марше, знали, что обречены на смерть, так же верно, как если бы калиф самолично готовился разрубить их пополам. В их представлении турки были не солдатами из плоти и крови, но джиннами, сотворёнными из огня и дыма. Недостаток сна и страхи перед внезапной смертью ослабляли дух самых закалённых и испытанных воинов. Кайит Бей не мог отправлять в рейды своих людей, даже наёмную конницу, этих прирождённых убийц— разве что хотел увидеть их снова насаженными на ряды кольев.

Хилал был прав: такая война была непривычна для калифа.

   — Со всеми твоими изобретениями, маэстро, со всеми твоими пушками и колесницами и прочими военными машинами — я всё же бессилен.

Кайит Бей сидел в сумраке, имевшем синеватый оттенок, словно был вечер, а не преддверие дня; курил трубку и потягивал кофе. Рядом с Леонардо стоял Куан, а около калифа сидели Хилал с несколькими евнухами и избранные мамлюкские генералы. Воздух в шатре был спёртый, словно перенасыщенный миазмами желчной ненависти, ибо все эти люди ненавидели друг друга, так же как, вероятно, ненавидели своего повелителя Кайит Бея, собравшего их вместе.

   — Мне очень жаль, что мои изобретения не приносят большей пользы, о Повелитель Миров, — ответил Леонардо.

   — И что же ты с этим намерен сделать? — осведомился калиф.

   — Маэстро Леонардо знаток не только пушечного дела, но и стратегии, — заметил Хилал, в упор глядя на Куана.

   — Великий эмир прав, — подтвердил Куан.

Хилал явно вздохнул с облегчением.

   — А, так мой отец и мой брат — двое моих ближних советников — наконец-то сошлись во мнениях. — Кайит Бей поглядел на Хилала и Куана, которые были, конечно, его рабами. — Похоже, Леонардо, их любовь к тебе сильнее, чем взаимная ненависть.

   — Сдаётся, что так, — осторожно согласился Леонардо, гадая, к чему все они клонят.

   — Я слышал, как ты рассказывал истории о подвигах Александра Великого Миткалю, которого я считаю своим сыном, — продолжал Хилал. — Не говорил ли ты ему, что знаешь, что сделал бы Александр, окажись он в положении нашего калифа?

   — Я всего лишь развлекал ребёнка, — сказал Леонардо, — и не думал, что мои мысли и домыслы представляют такой интерес для подслушивающих.

   — Скажи нам, что же сделал бы великий Александр, — велел Кайит Бей.

   — Александр использовал хитрость, чтобы победить иллирийского царя Клейтуса, который взбунтовался против него, — сказал Леонардо. — Другое иллирийское племя атаковало войско Александра на марше, как Мустафа сейчас атакует нас. Александр вынужден был скорым маршем идти к крепости, в которой засел Клейтус. Даже местность, Владыка Миров, была схожей, ибо Александр шёл долинами и равнинами, окружёнными горами. Однако его припасы были почти истощены, и иллирийцы постоянно атаковали его, спускаясь с гор. Если б ему не удалось выманить врагов на равнину, где он мог развернуть свои обученные фаланги, он никогда не добрался бы до крепости Клейтуса.

   — Именно это нужно сделать и нам, — сказал Кайит Бей. — Выманить турков в низину, где мы сможем драться с ними. — Он помолчал и спросил: — Так что же придумал Александр?

   — Он устроил для врагов грандиозное зрелище, военный парад; и иллирийские солдаты собрались поглазеть, как фаланги Александра маршируют, разворачиваются и сходятся. Они спустились по склонам гор, собрались на самых нижних отрогах, зачарованные выучкой и ловкостью Александровых солдат. Александр подманил их собраться там, где он мог их атаковать; и когда он велел идти в атаку, его войска застали иллирийцев врасплох. Иллирийцы гибли и на пиках, и от боевых машин.

   — Ты хочешь, чтобы мы устроили парад для Мустафы? — саркастически осведомился Кайит Бей.

   — Нет, Владыка Миров.

   — Тогда что же предложит нам дух Александра?

Леонардо чувствовал нетерпение калифа, но он разыграл всё как по нотам, как некогда, выступая с фокусами перед свитой Лоренцо и сотворяя дух из свиного пузыря — Кайит Бей не меньше тогдашних зрителей Леонардо обожал драматические эффекты. С чего бы ещё он привёл Леонардо повидать Зороастро в зале пыток?

   — Александр, — сказал Леонардо, — собрал бы ангелов в небесах и направил бы их летать над войском своих врагов.

Калиф улыбнулся и кивнул.

   — Мы уже один раз видели, как ангел летал над нашим войском, не так ли? — Он поглядел на Хилала, который устраивал полёт Миткаля в летающей машине Леонардо в замке калифа. — А теперь это зрелище ждёт Мустафу.

Казалось, сами горы движутся вместе с войском — дрожь далёких землетрясений была едва ощутима, но чудилось, что земля потеряла равновесие и вот-вот распадётся на части, рухнет прямо в огни и ледяные равнины преисподней. Земля стонала, как от боли; и камни сыпались с утёсов, разлетаясь осколками, словно изобретённые Леонардо гранаты. Ночи были жаркими и тёмными, потому что завеса туч скрывала от взора звёзды и планеты. Даже Гутне, как будто не ведавшая страха и забот, молилась Аллаху, а Сандро молился Деве Марии и всем святым, прося их вступиться за смертных перед Богом его отцов. Гутне теперь принадлежала Сандро... а может быть, просто делила с ним ложе, всё едино. Она спала в его шатре. Сандро теперь держался поближе к Леонардо, словно понимая, что настало время близости — или же расставания навеки. Даже Америго на время расстался со своим любовником Куаном, чтобы быть с Леонардо, как будто и посейчас не был уверен, что его сон о вечной разлуке не станет явью.

Мир был в огне... а калиф был великолепен.

Он объяснял все ужасные знаки и предвестия так легко, как если бы они были приказами, выписанными на сером грозовом небе, покуда его солдаты не уверились, что земля и горы содрогаются от нетерпения, ожидая, когда арабы и персы настигнут и уничтожат турков. Он сулил, что погибшие отправятся прямиком в рай, рай плотских удовольствий, лишённый плотских страданий, сад физического экстаза и духовной радости; там будут ждать их прекрасные гурии, и тысячи Айше будут наградой тысячам отважных солдатских душ, насильственно разлучённых с телом. Изнурённые, грязные, еле передвигавшие ноги солдаты легко верили в желанность смерти. Рай покупался ценой краткой, мгновенной вспышки мучений. Даже Леонардо видел его мысленным взором, как наяву, и этот образ, озарённый светом снаружи и изнутри, станет позднее комнатой в его соборе памяти.

Кайит Бей велел поднять голову Айше на высоком штандарте, чтобы все могли видеть её.

Она указывала путь, и все они шли за ней.

Земля тряслась, и дождь хлестал ручьями, когда они наконец встали лагерем в виду армий Великого Турка.

Перед ними, на западном краю равнины высился укреплённый замок, что венчал обрывистый, в пятьсот футов высотой, известняковый утёс — Чёрную гору. Замок располагался в ключевом месте, откуда можно было контролировать и цветущую равнину, и лесистые окрестности внизу.

Но всё было тихо, словно обе стороны понимали, что смерть очень скоро расправит свои крыла в тени этой горы.

Наконец Кайит Бей призвал Леонардо в свой шатёр. Раб поднёс Леонардо кофе и трубку; ароматы крепкого кофе и табака были восхитительны, и лишь тогда Леонардо осознал, насколько он устал и голоден.

   — Ты умеешь толковать сны? — спросил калиф.

   — Нет, повелитель.

   — Нет?.. А вот мой Деватдар умеет.

Леонардо кивком поздоровался с Деватдаром — тот сидел на подушке напротив калифа и рядом с Куаном и, судя по всему, чувствовал себя неуютно.

   — Перед самым рассветом мне приснился страшный сон, — продолжал калиф. — Я позвал имама и моего Деватдара. Однако один, похоже, не в силах ответить мне, а ответ другого я не приемлю.

Он поглядел на Деватдара и имама; священнику было, судя по виду, около восьмидесяти; сгорбленный и ссохшийся, он кутался в свои просторные одежды, словно прячась в них от мира, но глаза его смотрели прямо и в некотором роде зловеще.

Затем калиф повернулся к Леонардо.

   — Мне снилось, что огромная змея обвилась вокруг меня. Она дотянулась до моей шеи и принялась душить меня, но в тот миг, когда она воззрилась на меня глазами, сверкавшими точно драгоценные камни, она вдруг преобразилась в орла. Он расправил крылья, и поднял меня в воздух, и долго нёс меня в когтях, покуда я не увидел внизу, на песке пустыни жезл, сияющий точно раскалённые угли. То был жезл глашатая. Затем орёл мягко опустил меня на песок рядом с жезлом. Едва я коснулся его, как освободился от страха и сомнений. — Калиф помолчал. — Скажи мне своё истолкование, маэстро Леонардо.

   — Я не верю в некромантию, — сказал Леонардо, стараясь не выдать своего волнения. Поистине, будь Леонардо суеверен, он счёл бы сон калифа даром богов.

   — Это не имеет значения. Куан тоже не верит.

Куан опустил глаза.

   — Мой раб и брат согласен с истолкованием моего Деватдара, — продолжал Кайит Бей. Затем он подал знак Деватдару: — Расскажи ему.

   — Змея означает поражение, — сказал Деватдар. — Но мы не терпим поражения. Мы побеждаем.

   — Победу ни с чем не спутаешь, — сказал Кайит Бей. — Своим войскам я могу сказать, что мы победили; но эта победа обманчива. Я уверен, что Мехмед говорит своим армиям, будто победили они.

   — Если даже мы терпим поражение, — продолжал Деватдар, — мы будем совершенно уничтожены, если останемся здесь. Ибо змея — это Турок, и он задушит нас.

   — Меня, — поправил Кайит Бей. — Именно так всё и было в моём сне.

   — Сны нельзя понимать буквально, повелитель.

   — Может быть, да, а может, и нет. Продолжай.

   — Если ты отступишь сейчас, с честью — и под этим я разумею честь величайшего из полководцев, — твой народ будет в безопасности. Если ты подчинишься велениям сна, то поражение обернётся победой — орлом — и доставит тебя домой, в Египет. Сделай так, и ты будешь свободен от страха и сомнений. Это и есть дар глашатая.

   — И кто же этот глашатай?

   — Ты, повелитель, — сказал Деватдар.

   — Теперь ты видишь? — обратился калиф к Леонардо.

   — Думаю, что ты не подвергаешь сомнению чистоту намерений и отвагу этих людей, — сказал Леонардо.

   — Как сильно они ни ненавидят друг друга, они будут сражаться подле меня до самой смерти.

   — Великий царь, мы братья, — сказал Деватдар. — Между нами нет вражды.

   — Повелитель, — сказал Леонардо, — хотя их истолкование в совершенстве объясняет сон, я с ним не согласен.

   — Отчего же не согласен? — осведомился калиф.

   — Оттого, что я не верю, будто ты покинешь этот край, не покорив его, и у меня есть план.

Кайит Бей рассмеялся и кивнул.

   — По крайней мере, ты честен. Но прежде чем я выслушаю твой план, я желаю услышать, как ты истолкуешь мой сон.

   — Твой сон и мой план — одно и то же, повелитель. Тебе приснилось то, что я задумал. — Леонардо сделал паузу ради драматического эффекта и продолжал: — Твои опытные советники были правы, говоря, что змея в твоём сне обозначает поражение. Однако твой сон говорит, что ты можешь обернуть поражение в полную победу.

   — Каким образом?

   — У тебя есть орлы, Владыка Миров. В твоём распоряжении летающие машины. Они откроют тебе ворота замка... нынче ночью.

   — Нынче ночью?

   — Или ты станешь ожидать вражеской атаки?

   — Я хотел дать моим людям хоть несколько часов передышки, — сказал Кайит Бей. — Разве ты потерял веру в свои пушки и орудия?

   — Повелитель, мы полностью готовы... к долгой осаде. Этого ты желаешь? Мехмед не ожидает атаки этой ночью, но времени у нас в обрез.

   — А жезл, Леонардо? — спросил Кайит Бей.

   — Повелитель?..

   — Жезл из моего сна...

   — Ты был прав, называя меня глашатаем, — сказал Леонардо. — Я даю тебе жезл. — Он протянул руку калифу; тот кивнул, но не протянул своей.

   — Зачем нам применять ангелов и твои летающие машины, маэстро? — спросил он. — Куан, почему бы нам не погнать на врага твои плавучие шары и не бросать с них огонь? Разве это не изжарит турок и не рассеет их ряды, как случилось, когда мальчишки в машинах Леонардо пролетели над их войсками, бросая огонь и железо?

Прежде чем Куан успел ответить, Леонардо опередил его:

   — Мы не можем быть уверены, что на сей раз эта уловка сработает, повелитель. Мустафа мог предостеречь своего отца...

   — Мы потеряли в бою все воздушные шары, кроме одного, — сказал наконец Куан. — Турецкая пушка ударила прямо по возам, где хранилось полотно, и подожгла их.

   — Кроме того, о Владыка Миров, воздушные шары полностью зависимы от ветра, — добавил Леонардо. — И если бы даже турецкие пушки не уничтожили их, мы не могли бы управлять...

   — Маэстро, тебе не нужно защищать Куана от меня, — сказал калиф. — Лучше позаботься о себе и о своём друге Сандро, которого турок обвинил в предательстве.

   — Если ты желаешь дословно следовать своему сну, повелитель, — продолжал Леонардо, пропуская мимо ушей неприкрытую угрозу в голосе калифа, — ты сможешь наблюдать за схваткой с Куанова шара, который будет прикреплён к земле. Ты сможешь увидеть...

   — Какие приготовления сделал ты уже по собственному почину?

   — Летающие машины и твои ангелы, повелитель, в безопасности, высоко в горах.

   — С женщинами? — спросил калиф.

Леонардо не оставалось ничего, кроме как честно ответить:

   — Да. — И тут же он прибавил: — И я также должен взять на себя ответственность за то, что передвинул часть пушек на позицию, с которой они могут обстреливать замок.

   — Как ты сделал это? — спросил Деватдар.

   — Мы придумали блочный механизм, чтобы поднять пушки на скалы.

   — Мы?

   — Я, повелитель.

   — А Хилал знал об этом?

   — Нет.

   — Ты снял осадные орудия с поля боя?

   — Да, Правитель Миров, ибо там они были бесполезны, но сейчас принесут немалую пользу. — Леонардо был готов к гневу калифа.

   — Тебе должны были помогать в этом сумасбродстве, — сказал калиф. — Кто решился сделать такое без моего дозволения?

Леонардо склонил голову, но не ответил.

   — Каков твой план? — прошептал калиф.

   — Ангелы опустятся на северном валу замка, потому что его наименее охраняют.

   — Ты хочешь поручить мужское дело детям? — спросил Деватдар.

   — Когда они наденут крылья, турки вряд ли заметят их, — сказал Леонардо. — В конце концов, они... дети.

   — Но эти дети сражаются как взрослые мужчины, — вставил Куан. — Я видел своими глазами, насколько они быстры и беспощадны... как персиянки, что идут в бой рядом со своими мужьями.

   — Мы проберёмся к воротам и откроем их для твоих солдат, — продолжал Леонардо.

   — Мы?

   — Да, я отправлюсь с...

   — Ты никуда не отправишься, — сказал калиф и после мгновенной паузы велел: — Продолжай.

Леонардо собрался с духом.

   — Как только ворота будут открыты, наши отряды возьмут замок. Когда турецкие пушки ударят из замка по лагерю Мехмеда, это будет сигнал для твоего войска идти в атаку.

   — В кромешной тьме? — осведомился калиф. — Ночь будет безлунной. Или, по-твоему, последователи Аллаха видят в темноте, как кошки?

   — Фонари уже готовы, — ответил Леонардо. — Первыми пойдут колесницы с косами, а мои пушки и орудия прикроют их мощным огнём. Взрывы моих снарядов дадут достаточно света, чтобы указать дорогу и колесницам и людям. Когда твоё войско обрушится на турок, можно будет зажечь фонари, ибо если даже нам не удастся захватить все пушки в замке, турки не станут стрелять по своему султану. В любом случае Мехмед окажется под перекрёстным огнём пушек, Владыка Миров. Великий Турок испробует на вкус тот же сюрприз, какой он приготовил нам нынче утром.

   — Что ты имеешь в виду, говоря «в любом случае»? — спросил калиф. — Если вам не удастся захватить замок, сигнала не будет и у нас не будет причины лезть под огонь турецких пушек.

   — Если мальчикам не удастся их миссия, мы обстреляем укрепления замка и уничтожим пушки, — ответил Леонардо. — С нашей новой позиции, я уверен, мы сумеем уничтожить большую часть пушек в замке, потому что мои орудия имеют весьма точный прицел. Кроме того, у нас довольно пушек, чтобы обстреливать лагерь турков снизу. Дальность стрельбы будет невелика, но точность, могу поклясться, убийственна.

   — Если ты не сможешь тайно пробраться в замок и захватить турецкие пушки, я не стану рисковать своей армией.

   — Ты не станешь рисковать — теперь, когда можешь застичь-врасплох и полностью сокрушить врага? — спросил Леонардо. — Ты завоюешь славу не меньшую, чем Александр Великий; ты будешь правителем, победившим Турка.

   — Куан, ты знал о плане Леонардо? — спросил калиф.

   — Нет, повелитель, он не просил моего совета, — сказал Куан, но бросил на Леонардо спокойный взгляд, словно и в самом деле был обо всём осведомлён.

   — А ты? — обратился калиф к Деватдару.

   — Разумеется, нет, повелитель.

   — Что ты думаешь об этом плане?

   — Безрассудство, — сказал Деватдар. — Неужели ты бросишь на кон всю свою армию, положившись на нескольких ребятишек, летающих в его машинах? А если они потерпят поражение, что, на мой взгляд, неминуемо, Леонардо тотчас осадит замок и вынудит нас ворваться в турецкий лагерь. Насколько я могу судить по своему опыту, осады длятся месяцами, но наш блистательный флорентиец конечно же будет уверять, что способен взять этот укреплённый замок за одну ночь.

Леонардо уже хотел ответить ему, когда калиф обратился к Куану:

   — А ты, мой советник, согласен ли с моим Деватдаром?

   — Да, — ответил Куан. — Разум велит мне согласиться с нашим проницательным советником, но сердце моё влечёт к замыслу Леонардо. Он настолько дерзок, что в один день может завершить войну. Если б такой план увенчался успехом, тебя прославляли бы многие столетия. Он показал бы всем твою силу, ибо какая страна осмелилась бы тогда пойти против тебя? Правителя, что летает по воздуху и за один день обращает своих врагов в бегство.

   — Ты что же, сомневаешься в том, что моё имя будут славить и без Леонардова плана?

Куан склонил голову:

   — Конечно же нет, повелитель.

Калиф усмехнулся.

   — Если план провалится, Куан, готов ли ты умереть вместе со своими гвардейцами?

   — Я всегда готов умереть... за тебя, повелитель.

   — Ты не ответил на мой вопрос.

   — Нет, Правитель Миров.

   — Готов ли ты позаботиться о том, чтобы Леонардо постигла та же участь, что и моих солдат, если он потерпит поражение?

Куан быстро глянул на Леонардо.

   — Если будет на то твоя воля, повелитель.

   — Ну как, нашёл ты нужные слова? — обратился калиф к имаму.

   — Аллах воплотил твою мечту в сон. Следуй сну.

   — Это не ответ! — гневно сказал Кайит Бей.

   — Это всё, что даёт нам Аллах. — И имам беззубо улыбнулся Леонардо.

С высоты укреплений Леонардо смотрел на поле битвы. Отсвет фонарей и факелов странным образом заколдовал его, и казалось, что глухой шум боя — крики, рычание, предсмертные стоны — не что иное, как отдалённое веселье праздничной толпы. Земля и небо смешивались во тьме, исколотые сверху и снизу огоньками звёзд и фонарей. Избиение завершилось. Пушки больше не стреляли. Люди сошлись в рукопашной. Поражение Мехмеда было полным. Рассвет обнажит правду: сотни тысяч убитых... добыча, которой не сожрать всем стервятникам Персии; а Никколо здесь не было.

Но если он был на поле боя с Мехмедом и Мустафой, а так оно, скорее всего, и было, то сейчас он мёртв — мёртв и погребён, как под слоем опавшей листвы, под телами убитых турок, и скоро его тело сожгут безымянным, словно нищего, погибшего волей случая.

Он спустится вниз, он встретится со всем этим лицом к лицу, как бывало и прежде; он уже был со всех сторон окружён смертью, когда рылся в трупах мужчин, женщин и детей там, в каземате; когда он вспомнил об этом, ему пришло в голову, что надо бы сжечь их, чтобы их души смешались с огнём и джинн унёс бы их через трубу, там же есть труба... но он не мог заставить себя сделать это, как не мог сейчас сдвинуться с места; конечно, он мог бы прыгнуть вниз, и тогда мгновение, вечность он парил бы во тьме, в пустоте, словно у него выросли крылья, словно он обернулся собственной летающей машиной; а потом начал бы падать, падать, и ветер свистел бы в ушах голосами детей, голосами...

А потом Леонардо бежал, мчался сломя голову по валам и бастионам, вниз по ступеням, в арочный проем ворот, под одной, другой решёткой, по брёвнам подъёмного моста — на пандус, сливавшийся со скалой, по ступенчатой тропе, что круто и опасно спускалась во тьму, к подножию утёса в форме конской подковы, где ждёт его Сандро...

   — Подожди! — кричал Миткаль, и голос его казался Леонардо повторением его собственных мыслей, сонным бормотанием, бессвязным эхом: «Ждиждиждиждижди», только это звучало по-арабски: «Ваккаф...афафафафаф», мелодия без слов, мысль без смысла; и когда наконец Миткаль дёрнул Леонардо за руку, тот встрепенулся, словно его выдернули из сна, и лишь тогда заметил мальчика.

   — Куда ты, маэстро? — спросил Миткаль. — Я везде искал тебя, а когда наконец нашёл... ты бросился бежать прочь.

   — Куан позаботится о тебе, — сказал Леонардо. — Найди его, он тебя защитит.

   — Я не нуждаюсь в его защите, — сказал Миткаль. — Леонардо, ты болен, я же просил тебя не трогать эти трупы.

   — Найди Куана, — мягко сказал Леонардо и ощупью двинулся вниз по высеченным в скале ступенькам, ступая осторожно и тем не менее оскальзываясь. — Он должен быть при калифе.

   — Я хочу остаться с тобой.

   — Твой друг хотел лететь на своей машине, и его сбросили со скалы. Ты этого хочешь?

   — Да, если ты пожелаешь так поступить со мной.

   — Я не могу взять тебя с собой.

   — Ты уходишь отсюда?

   — Да... то есть нет.

   — Ты ищешь Никколо?

   — Нет, — сказал Леонардо, и собственные слова поразили его. Конечно же он искал Никколо.

   — Тогда почему я не могу пойти с тобой?

   — И ты покинешь этот край? Покинешь своего калифа?

   — Хилал, мой господин, мёртв, — сказал мальчик. — Дела обернутся к худшему для таких, как я, — это я знаю наверняка. Да, маэстро, я покину этот край... навсегда.

   — Что ж, — сказал Леонардо, — я остаюсь.

   — Тогда останусь и я.

«Какое это имеет сейчас значение? — размышлял Леонардо, спускаясь вниз, к подножию утёса, где ждёт его Сандро, где он...

Простится с ним или вместе улетит отсюда?»

Но Сандро возле утёса не было.

Леонардо издалека увидел отсвет огня. Это место воистину было укромно, потому что лишь добравшись до прогалины, со всех сторон прикрытой деревьями — естественный palazzo, сотворённый из почвы, стволов и остролиста, — он разглядел сам беснующийся костёр. Подле него были снаряжение для шара и сам шар — пятно раскрашенного полотна внутри зелёного пятна диких олив и лавра. Рабы медлили, ожидая приказа надувать шар. А поодаль от рабов тесной группкой стояли Сандро и ещё трое.

Одним из них был Америго. Другим — человек постарше, незнакомый Леонардо, однако в одежде и шляпе итальянского купца.

А рядом с ними стоял Никколо Макиавелли.

Блики огня прыгали на их лицах, отчего черты лиц, казалось, пляшут — словно эти люди были не из плоти, а из дыма, как джинны.

   — Леонардо! — воскликнул Америго, бросаясь ему навстречу. — Ты погляди только, кого мы нашли!

И Леонардо обнял Никколо, который выглядел выше, старше и, несомненно, намного сдержанней... каким был год назад, когда Леонардо только-только взял на себя его опеку. Когда Леонардо разжал объятия, Никколо поклонился и сказал:

   — Маэстро, я хочу представить тебе мессера Джиована Мария Анджиолелло, посла Венеции в империи турок.

Леонардо вежливо поклонился и вновь обернулся к Никколо:

   — А как ты оказался здесь, Никко?

   — Никколо, — поправил тот.

   — Твой сын спас мне жизнь, — сказал посол. Венецианец был смуглым красивым мужчиной. — Великий Турок бежал, бросив нас пешими, оставив на произвол, — он содрогнулся, — мамлюков, которые убивали без пощады всех, кто встречался им на пути.

   — Никколо уговорил одного из офицеров доставить их к самому калифу, — прибавил Америго. — Куан перехватил их и привёл ко мне. А я доставил сюда — обоих, потому что Никколо не хотел оставить своего друга.

   — Мы хотели воззвать к великодушию калифа, — сказал Никколо. — Быть может, он даровал бы нам жизнь, а быть может, и нет. Быть может, он подверг бы пыткам мессера Джиована — или нет. Но когда мы встретились с Америго, я уже не мог оставить мессера Джиована, а Куан был весьма великодушен.

Леонардо мог лишь стоять и слушать, потрясённый тем, что отыскал наконец того, к кому так долго стремился... и повстречал незнакомца. И словно сама земля была лишь продолжением Леонардо, почва под ногами слабо, но отвратительно содрогалась, и слышен был отдалённый рокот.