На следующий день явился торговец, который принёс отцу вазы, кружки и миски с Крита. Он сообщил, что там тоже сильное землетрясение и разрушительные бури. Самые большие опустошения они вызвали на северном побережье острова.

Спустя несколько часов мне позволили принять участие в совещании, проходившем в тронном зале дворца в Афинах. Радамант и Сарпедон должны были оставаться в тени и наблюдать за происходящим издали, поскольку они были ещё недостойны выступать в официальной роли.

Прибыли мои дядья из Микен и Тиринфа, а также властители Фив, Пилоса, Спарты и Юлкоса.

Когда вечером слуга собрался доставить меня в поместье, где я жил и воспитывался, снова явился торговец с Крита и вручил отцу в качестве подарка чудесную чашу. В знак признательности отец кивнул и провёл по росписи кончиками пальцев, и торговец с гордостью заметил:

   — Это Крит.

   — Тебе знаком и Кносс? — спросил отец.

Мужчина улыбнулся:

   — Я живу там.

   — Расскажи мне, — приказал отец, взглянув при этом на меня так, словно давал мне какое-то поручение. Глаза его горели, поэтому я почти с благоговением ловил каждое слово критянина.

   — Могу я позволить себе сравнивать, царь? — почтительно спросил тот.

Отец кивнул.

   — В наших домах, как и в ваших, главную роль играет внутренний дворик. Масло у нас, как и у вас, служит не только для питания, но и для освещения и для умащивания тела. Торговцы живут чаще всего в портовых городах. Не будь у моего отца собственности в Кноссе, я бы определённо поселился в Амнисе, поскольку там стоит на якоре моё судно. Уже сотни лет мы заходим на своих парусниках почти во все страны, расположенные у Средиземного моря, и доставляем туда посуду, кожу, слоновую кость, вино, масло и мёд. Особенно высоко ценится повсюду наша керамическая посуда — она красива и изящна по форме. Два раза в год я отправляюсь в Египет, везу туда зерно, фиги и другие продукты, ароматические и лечебные травы, пряности и конечно же рабов. — Он вопросительно поднял глаза и любезно добавил: — Твои Афины, царь, — большой город на материке, но самый древний город, который нам известен, всё же, по-видимому, Кносс.

Теперь отец смотрел на торговца почти скептически.

   — Предания гласят, — напомнил он, — что самыми крупными и самыми древними городами являются Иерихон и Ниневия. В Уре, говорят, находятся гробницы знаменитых царей. Утверждают, будто в Финикии, в Угарите, существует школа писцов, там было придумано искусство письма. Есть ещё Хаттусас — столица хеттов, а ты хвастаешься здесь Кноссом? — Помолчав, он насмешливо продолжал: — Ты говоришь про город Кносс, а там только дворец Астерия, царя Крита?

Торговец учтиво кивнул, с трудом скрывая улыбку:

   — Ты совершенно прав, царь: в Двуречье существуют города, которые пользуются некоторой известностью. — Он задумался, после чего взглянул на меня, словно я мог чем-то помочь ему. — Крит располагается на полпути между Афинами и Египтом. Для нас это не расстояние. Верно, центр Кносса — дворец царя. Его воздвигли на холме, и он окружён виноградниками и оливковыми рощами, но не только вокруг него высятся дома чиновников и работников, которые не живут во дворце. Центром дворца служит просторный внутренний двор, а вокруг него возвышается бесчисленное количество залов, комнат и комнаток, коридоров и лестниц. Все эти постройки занимают огромное пространство, а иные дома достигают трёх-четырёх этажей. Один этот дворец, царь, — добавил он небрежно, почти высокомерно, — больше многих городов, которые ты только что перечислил.

   — А насколько велик вал, который защищает его? — спросил отец.

Торговец расплылся в улыбке:

   — Нам не требуется никаких стен, никакой защиты. Что толку врагам завоёвывать город с дворцом? Ведь они получают несравненно больше, если не угрожают ему, потому что, если бы не власть царя, не было бы из года в год всех тех товаров, которые мы поставляем во все самые отдалённые уголки, где в них нуждаются.

Отец погрузился в размышления об услышанном, а торговец продолжал свои восхваления:

   — Царь такой же господин, такой же властитель, как ты здесь. За счёт своих связей с другими странами он обеспечивает нас сырьём и пищей, в которых мы нуждаемся. На Крите имеются запасы превосходной глины, которая дала толчок расцвету нашего гончарного искусства. Однако руки, которые изготавливают изящные вазы, блюда и кружки, расписывают их, обеспечивая тем самым превосходный сбыт, представляют собой собственность царя. Ему принадлежат мастерские литейщиков, каменотёсов, резчиков по дереву, а также мастерские, где изготавливают изделия из кожи и металлов. Разрушив Кносс, завоеватель погубит и искусство его ремесленников. А какой прок от мёртвого горшечника? Даже мёртвый раб ни на что не годен. Так что нам нет нужды в оборонительных стенах, — добавил он запальчиво. — А если бы и нашёлся враг, стремящийся нанести ущерб нашему Криту, то наш флот встретил бы его ещё в море и уничтожил.

Поскольку отец продолжал хранить молчание, торговец рассказывал дальше, перейдя к архитектуре дворцов, к критским богам, поведал о том, что стены и потолки многих помещений украшены цветными изображениями, что женщины носят богатые и изысканные наряды и что во дворцах имеются ванные, туалеты с водяным смывом, мусоропроводы и даже отличная канализация.

   — А город? — спросил отец.

   — Дворец стоит в окружении двориков и господских домов, в окружении целого пояса жилищ. Лучшие ремесленники трудятся, естественно, во дворце, однако и крестьянам нужна посуда, нужны плетёные корзины для зерна, столы и скамьи, постели и бочки, хотя для хранения воды, зерна и масла достаточно пифосов.

   — Бесчисленное множество залов, комнат и комнаток... — задумчиво повторил отец. — Всё это должно походить на лабиринт, верно?

   — Так у нас строят все города, — ответил торговец. — Как это лучше объяснить? — Он искал подходящего слова. — На северном побережье нашего острова на небольшом холме располагается Гурния. Это город обывателей. Я хорошо знаю это место, потому что там живут двое моих братьев. И в этом городе все постройки располагаются вокруг дворца губернатора. Вместе с двориком, где происходят торжественные церемонии, он служит центром, а вокруг высятся дома. Улицы узкие, но очень чистые. Здесь строят впритык, стена к стене, ищут защиты от солнечных лучей, любят, чтобы бок о бок жили соседи. И так повсюду: все нуждаются в помощи. В доме моих братьев семь комнат. Старший брат занимает с семьёй две последние, задние комнаты. Чтобы попасть туда, ему приходится проходить через помещения, где обитает второй брат. На улицу ведёт всего одна дверь. Может быть, такой дом смахивает на лабиринт, но подобная планировка имеет смысл. Хотя врагов у нас нет, но существуют хищные звери, змеи, насекомые и нечистые на руку люди. У меня в Кноссе тоже так. Хотя у меня и есть кое-какое имущество, обворовать меня невозможно, потому что вору пришлось бы переходить из комнаты в комнату и его непременно сразу же заметили бы. Мы думаем о семье и живём семьёй. Все знают друг друга, и мы не опасаемся ходить по комнатам, что бы там ни происходило.

   — Значит, Кносс — это город? — поинтересовался я. — Я думал, что там всего один дворец.

Торговец удивлённо покосился на меня: по-видимому, он не ожидал, что юнец, которому едва исполнилось шестнадцать лет, задаст такой каверзный вопрос.

   — Да, Кносс — город, — сказал он убеждённо. — Вероятно, города впервые возникли на Востоке, пожалуй, тогда, когда человек оказался в состоянии обрабатывать пашню и выращивать скот. Развитие земледелия и животноводства позволило освободить часть людей от этих забот, чтобы дать им возможность добывать руду и плавить металл. Другие стали ремесленниками. Возникла потребность в священниках и солдатах, а их требовалось кормить. Предпосылкой для возникновения городов послужил переход людей к оседлому образу жизни. Поэтому Кносс стал городом не из-за гигантского дворца, а из-за того, что его окружает множество вилл и деревень. Мой брат однажды посетил Ур — это столица Вавилонии. Ты не поверишь, но в Кноссе почти в два раза больше жителей. Любой город необходимо кормить. В Кноссе живут неплохо. Чтобы содействовать процветанию сельского хозяйства и торговли, там проложили даже мощёную улицу. В других странах к северу от Крита ничего похожего до сих пор нет. Улица ведёт от портов южного побережья и деревень Мессарры через весь остров к Кноссу. Сперва по этой улице попадаешь в гостиницу, а затем через крытую лестницу с колоннадой к южному входу во дворец. От этой улицы ответвляется другая и к западу от дворца ведёт через весь город на север, к портам. Я уверен, что любой город благоденствует только в том случае, если его связывают с окрестностями хорошие дороги.

Когда торговец удалился, отец снова взял в руки великолепное блюдо.

   — Тому, что мы есть, — заметил он задумчиво, — мы обязаны людям, которые жили раньше нас. Нас сформировал Египет и Финикия. Хаммурапи был мудрым властителем Вавилона — он покровительствовал искусствам и дал своему народу хорошие законы. Запомни, сын: твоей самой важной задачей, когда ты станешь царём, будет дать подданным мудрые законы. — Он провёл рукой по лбу. — У хеттов прекрасный вкус, и даже цари Крита — торговец убедил нас в этом — дают миру очень много. Нам нужно стремиться развить в себе такое же чувство прекрасного, как и у них; возможно, по сравнению с ними мы просто варвары.

Пришёл капитан, которого он очень ценил.

   — Подожди немного, — приказал отец.

Я стоял в соседней комнате и глядел на дорожный экипаж во дворе. Мои мысли были заняты чужими странами, чужими городами; я принялся играть с орехами, лежавшими на блюде; крупный орех изображал дворец, вокруг него я расположил дома, не забывая о прекрасных улицах, ведущих к порту.

И вот я снова оказался рядом с отцом. Капитан почтительно, с глубоким поклоном протянул ему вырезанную из слоновой кости фигурку.

   — Это Апис, священный бык, — объяснил он.

   — Слоновая кость почти белого цвета, — заметил отец. — У меня есть дощечка из того же материала, вероятно из Египта, ибо на ней изображён лежащий сфинкс. А цвет почти желтоватый.

Капитан кивнул.

   — Цвет зависит от страны, откуда добыта эта кость. Слоновая кость из Восточной Африки отличается беловатым оттенком, из Западной — от желтоватого до красноватого, а из Центральной Африки имеет нередко даже зеленоватый цвет.

Отец с тревогой рассказал капитану, что Аттика то и дело страдает от землетрясений, причиняющих много горя и уносящих немало человеческих жизней.

Капитан понурил голову.

   — Не знаю, в чём дело, но вот уже целых два года я испытываю страх перед моретрясением, перед волнами, которые внезапно, буквально в один миг, вздымаются вокруг нас. При полном штиле они могут стать опасными. Кажется, — сказал он словно про себя, — будто злые духи собираются ввергнуть мир в катастрофу. Я уже более тридцати лет владею судном. Теперь я стремлюсь, если есть возможность, до наступления темноты укрыться в гавани, потому что не хочу стать игрушкой сил преисподней, когда меня окружает тьма. Пока светло, я вижу волны, могу определить их направление и в соответствии с ним вести судно. Да, — заметил он серьёзным тоном, — когда опускается ночь, я ищу гавань или, по крайней мере, бросаю якорь вблизи побережья, чтобы спастись вместе со своими людьми, если что-то случится.

Спустя несколько дней я проснулся среди ночи от того, что землю сотрясала лёгкая дрожь. Я испугался, что моя комната рухнет и балки засыпят мою постель.

Я позвал Айзу. Она тут же пришла и прилегла рядом. Она была напугана, взяла меня за руку и прижалась ко мне плечом, стараясь вселить в меня спокойствие и уверенность.

Я почти сладострастно вцепился в её тело. Неужели я уже стал мужчиной?

Когда солнце разбудило меня, я опять почувствовал, как содрогается земля. Айза, утомлённая, лежала рядом со мной, забывшись глубоким сном.

   — Ты прекрасна! — прошептал я взволнованно, лаская её. Через несколько мгновений она проснулась.

   — Ты прекрасна! — повторил я, ища её губы.

Мои поцелуи становились всё горячее. Айза мягко отстранила меня.

   — Минос, — попросила она, — прошу тебя, не надо...

   — Почему? — спросил я, уязвлённый в своём тщеславии и гордости.

   — Скоро ты станешь царём. Боги не желают этого, они покарают нас. — Она замолчала, печально глядя перед собой, потом тихо продолжала: — Я бросила свои магические палочки — они знают всё. Этому не суждено сбыться, с помощью палочек боги дают понять, что я приношу тебе страдания. Да, когда я очень люблю тебя, я причиняю тебе страдания.

   — Разве всех, кто любит друг друга, ждёт кара? — скептически спросил я.

Она безмолвствовала.

   — Разве нас ждёт наказание только за то, что я сын царя Аттики, микенец, а ты всего лишь рабыня?

Она опять не проронила ни слова.

   — В обычае наших богов, — продолжал я почти умоляющим тоном, — скрепление узами брака братьев и сестёр. Матери любят своих сыновей, отцы — дочерей. Почему им всё можно?! Почему они должны покарать нас за нашу любовь?

Поскольку Айза по-прежнему молчала, я воскликнул:

   — Ведь и ты родом из страны, в которой боги поступают по-своему. Ваш Осирис, — перешёл я в наступление, — женился на собственной сестре. Я, правда, не бог, но я царевич и имею много прав, и они позволяют мне любить тебя.

Айза прижалась ко мне и прильнула губами к моим. Когда мы отстранились друг от друга, она вполголоса сказала:

   — Ты не бог, ты — микенец. Вы все — солдаты, и твой дядя пользуется репутацией сурового воина. Ваши мужчины — прирождённые бойцы. Если вы и находите время для любви, то это всего лишь недолгие минуты. Умеешь ли ты любить всерьёз, способен ли подарить свою любовь на долгий срок? Я не хочу, чтобы меня любили всего лишь мимолётные мгновенья. Может быть, в том, что я приношу тебе страдания, виновата я сама, моя натура?

Теперь она лежала рядом со мной почти надувшись. Одежда на ней сбилась к самому горлу, так что я мог вновь любоваться линиями её плеч, гладкостью кожи на спине и очаровательными очертаниями её грудей. Потом я перевёл взгляд на её лицо, на длинные ресницы, на бёдра, нежно прижимавшиеся к моим.

Что мне особенно нравилось в Айзе, так это то, что, в отличие от других рабынь из Египта, она обычно носила свои длинные иссиня-чёрные волосы заплетёнными в две тяжёлые косы. Я любил играть её волосами, расчёсывал их, собирал в пучок, перевязывая какой-нибудь светлой лентой. Потом снова заплетал в толстую длинную косу, которая, смотря по тому, как она лежала, украшала груди или спину Айзы. Иногда я распускал её волосы, и тогда они напоминали маленьких змеек сладострастия, украшая щёки девушки и создавая восхитительные контрасты.

   — Хорошо! — стонала Айза, когда я гладил и целовал её волосы.

Как-то я заплёл из них множество тоненьких косичек.

   — Такую причёску носят у нас на Ниле, особенно когда влюблены, — вздохнула она, прижимаясь ко мне.

   — Часто ты делила ложе с мужчиной? — спросил я с замиранием сердца. Каков-то он будет, её ответ?

Она грустно улыбнулась.

   — Ах, Минос, что ты знаешь о жизни, о тех жестокостях, которые люди то и дело проявляют по отношению друг к другу? На рассвете нашу деревню оцепили работорговцы, и тех, кто остался в живых, они заковали в цепи и увели с собой. В то время я была почти ребёнком. В первую же ночь они сделали девушек женщинами, а женщин — матерями.

   — И тебя?

   — Мне посчастливилось... Я оказалась, наверное, единственной, кто избежал этой участи. За несколько дней до этого нападения у меня началась лихорадка, я была очень слаба, временами почти лишалась сознания. Меня можно было принять за мёртвую. На судне мужчины снова стали домогаться женщин — больше всего доставалось девушкам. Мать спрятала меня, накрыв канатами... Там я и лежала, едва не задыхаясь от жары и духоты.

   — А потом? — робко спросил я. — Сколько мужчин успели полюбить тебя?

Вместо ответа Айза принялась гладить и ласкать меня, прижимаясь ко мне своим восхитительным тёплым телом.

   — Ночью, накануне того дня, как меня доставили к твоему отцу, какой-то пьяный надсмотрщик затащил меня к себе в постель. Он сделал меня женщиной... — Она приподнялась с постели и теперь сидела рядом со мной, ещё более очаровательная. — Прошу тебя, Минос, никогда больше не спрашивай меня о моём прошлом. Важно только то, что происходит сейчас и что нас ждёт в будущем. То, что когда-то было, уже прошло. Так что не задавай вопросов, потому что ты из-за этого расстраиваешься сам и расстраиваешь меня. Смотри в будущее, — сказала она убеждённо.

   — И ты целовала этого человека? — всё-таки спросил я, дрожа от ревности.

   — Уже не знаю, — уклончиво ответила она. — Человек — всегда тайна, для него существует лишь то, что происходит сегодня, сейчас. Я уже говорила тебе, что тот человек был пьян. Мне ещё повезло, что он проявил ко мне определённое уважение, нежность и даже учтивость. — Она опустила голову, с трудом переводя дыхание. — Это скрасило мою беду и даже побудило меня испытать к нему известное чувство благодарности.

   — Благодарности? — ошеломлённо воскликнул я.

Айза кивнула, снова, лаская, склонившись надо мной, и когда она, словно мать, провела руками по моим вискам, это наполнило меня ощущением счастья.

   — Мне трудно объяснить тебе это, — ответила она, старательно подбирая слова. — Если тебе говорят, что ты получишь двадцать ударов бичом,' то станешь целовать руки тому, кто истязает тебя, если он прекратит экзекуцию после десятого удара. — Она вновь погрузилась в раздумья. — Что стоит вода, если её в избытке? Что стоит воздух — ведь он всем достаётся бесплатно. И тем не менее воздух — бесценный дар. И то же с водой, она даже священна. Если умираешь от жажды, то будешь бесконечно благодарен тому, кто протянул тебе кружку с пресной водой. Ты не заметишь грязных рук, а будешь видеть только добро, которое тебе сделали, и, может быть, от радости даже отдашься ему.

Она выпрямилась и задумалась о чём-то, глядя вдаль.

   — Девушка из моей деревни, ей как раз исполнилось тринадцать лет, испытала много горя, пока её не продали в Афинах на невольничьем рынке. Какой-то старик крестьянин купил её за бесценок, потому что она была очень больна. Он выходил её, и с тех пор эта девушка, которая даже моложе меня, любит этого неопрятного старика, от которого пахнет овцами, козами и ослами, который редко моется, почти не имеет зубов, а по возрасту годится ей не то что в отцы, а даже в деды. — Она медленно поднялась с постели.

Айза стояла рядом со мной, одежда с большим вырезом у горла сползла с её плеча, обнажив правую грудь.

   — Вот так-то, Минос, — произнесла она, — в нас немало такого, что подчас непонятно, здесь следует основательно разобраться. Может быть, тогда мы и обретём настоящее счастье. Эта девушка опять здорова, любит старого, потрёпанного жизнью человека и с радостью отдаётся ему. Так и хочется узнать, что же такое счастье, в чём оно заключается и что можно предпринять, чтобы сохранить его?

Она задумчиво, почти испытующе, взглянула на меня.

   — И что же? — спросил я, словно желая выяснить, о чём она теперь думает.

   — Как-нибудь потом, сейчас не могу, — ответила она и выскользнула из комнаты.

Через открытую дверь мне было видно, как она раздевается, моется и натирает своё тело маслом. Я видел, как она рассеянно расчёсывала волосы и проверяла в зеркале, как сидит на ней грубое ожерелье. Разве она не знала, что я следил за ней? Неужели всё, что она сейчас делала, было всего лишь женской хитростью?

Она втирала масло в свои маленькие, твёрдые груди, тронула соски и снова встала перед зеркалом.

Я залюбовался Айзой. Эта игра нравилась мне, хотя я догадывался, что она, возможно, лишь соблазняет меня.

Но разве меня то и дело не соблазняли?

Я опять взглянул на Айзу. Теперь она снова заплетала волосы в множество мелких косичек. Разве она не говорила, что это — знак любви?

Вошёл Прокас, старый критянин, один из моих учителей. Он учил меня, как вести учтивую беседу, как считать и писать по-египетски. Он рассказывал о своём, критском Зевсе, которого называл Загрей, что тот родился на Крите в одной пещере, а когда умер, был погребён на вершине горы. «Каждый год он рождается заново», — произносил он торжественно.

Чаще всего его поучения сводились к оракульским изречениям:

   — Когда-нибудь ты сам увидишь и убедишься: не всё то золото, что блестит. — Или: — Привыкай внимательно слушать речи другого человека и по возможности старайся понять душу говорящего.

Главным его поучением было такое:

   — Часто бедный богат, а богач — беден.

Если я спрашивал о деле, которое он не знал или не желал говорить на эту тему, он говорил лишь, что мне следует искать ответ самостоятельно.

   — Ты признаешь только такой ответ, какой дашь себе сам. Никогда не суди по внешнему виду, всегда доискивайся до сути — это единственная истина. Ищи ответ самостоятельно, иначе никогда не узнаешь, что вода не течёт вспять.

Другой мой учитель, Келиос, был воином, отличившимся во многих сражениях. Он научил меня владеть мечом, копьём и луком. Я восхищался им, хотя нередко тяготился грубостью и неблагозвучностью его языка. Долгими часами он показывал мне, как следует обращаться с мечом. Одним могучим ударом, в который была вложена вся сила меча, он мгновенно разрубал толстые сучья.

   — Делай, как я! — приказывал он.

Мне понадобилось много дней, прежде чем я овладел его искусством.

Однажды, в очередной раз отрубив одним ударом толстый сук, Келиос взглянул на меня с вызовом, и я подыскал себе ещё более толстый. Несколько рабов, которые это видели, начали посмеиваться.

Я схватил меч, взмахнул им и одним мощным ударом, едва не вывихнув плечо, обрушил его на выбранную цель.

Обрубленный сук упал наземь. Я покосился на рабов — они опустили головы.

Келиос был суров, он не ведал сострадания. Может быть, таков и был типичный микенец?

   — Подойди! — только и сказал он, привязав к дереву козу. — Отсеки ей голову одним ударом.

Я исполнил его приказание...

Как-то жарким днём он привёл меня в ущелье.

   — Змеи — священные твари, — немногословно заметил он.

   — Однако среди них встречаются очень опасные, — испуганно ответил я.

   — Только для тех, кто их боится и настолько глуп, что позволяет укусить себя. Зачем лезть на рожон? Тебе уже шестнадцать. Учись сражаться, тебе всегда придётся это делать, — поучал он. — Воюй не только мечом, но и умом. Нередко он — ещё более надёжное оружие. Смотри...

На скале грелась на солнце гадюка. Едва Келиос приблизился к ней, как она тут же высунула жало. В мгновение ока Келиос отыскал сук, обломал его с таким расчётом, чтобы конец сука превратился в вилку, и прижал ею змею к скале.

   — Вот видишь, — произнёс он почти насмешливо, схватил гадюку за шею и поднёс отчаянно сопротивлявшегося гада ко мне. — Теперь она беззащитна. — Потом он приказал: — Теперь возьми её!

Я заколебался, и он строго добавил:

   — Микенец никогда не пасует перед врагом. Он его побеждает. Ты принадлежишь к микенской элите. Учись одолевать своих врагов!

Я взял гадюку: она извивалась в моей правой руке.

   — Переложи её теперь в левую, учись пользоваться обеими руками.

Змея шипела, пытаясь освободиться.

   — Держи её подальше от себя, — предостерегал Келиос. — Иначе сильные твари могут задеть тебя хвостом, а это бывает опасно.

Тренировка со змеёй продолжалась больше часа. Мне пришлось несколько раз отшвыривать гадюку от себя, затем вновь ловить её раздвоенной палкой и поднимать вверх, взяв за шею.

По пути домой Келиос учил меня тренировать мышцы: он показывал, как напрягать их, потом расслаблять, наращивая тем самым их силу.

   — Тебе следует быть менее чувствительным, — заметил он как-то и научил меня удару ребром ладони; этим ударом мне пришлось убивать кроликов, молодых собак и кошек.

Когда я упражнялся в стрельбе из лука, он неожиданно спросил меня:

   — Айза спит с тобой каждую ночь?

Я смутился, опустил голову и робко ответил:

   — Нет.

   — Что значит «нет»? Как это понять? Каждую вторую ночь или...

   — Очень редко, она приходит, только когда мне страшно, — несмело пролепетал я.

   — Царевичу не подобает лгать — ведь все знают, что она бывает часто возле тебя.

Я промолчал.

   — Если она тебя не устраивает, отдай её мне — она мне нравится. Если ты считаешь, что не можешь делить ложе с рабыней, взамен я готов прислать тебе свободную. Я получил её от одного фракийца. Она тебе понравится. Давай поменяемся?

   — Я оставляю Айзу, — со всей решительностью ответил я.

Келиос умолк, выпустил несколько стрел в дерево, служившее нам мишенью.

   — Айза тебе ни к чему, — продолжил он. — Зачем она тебе, если ты не спишь с ней? — Помолчав, он добавил: — Ты должен постепенно становиться мужчиной и учиться любви. Для микенца это очень важно. Когда стемнеет, я пришлю тебе Гелике.

   — С меня довольно Айзы, — воспротивился я.

Келиос с раздражением опять выстрелил в дерево.

   — Айза тебе не подходит, — пробурчал он.

Я взял свой лук и вложил стрелу.

   — Почему? — спросил я и выстрелил, попав точно в середину дерева. — Мне уже шестнадцать, Айза мне ровесница. А этого достаточно, — произнёс я почти торжественно.

   — Зачем она тебе, если она не способна делить с тобой ложе? Тебе нужна Гелике — она знает, что делать, чтобы ты стал мужчиной.

   — Келиос, — ответил я, загадочно улыбаясь, — ведь ты — любитель искусства, не так ли? Разве в твоём доме не стоят прекрасные вазы и блюда?

   — Само собой разумеется, — сказал он, глядя на меня так, словно сомневался, в своём ли я уме.

   — Какое вино лучше? — задал я новый вопрос. — Молодое или старое? То, которое с гор, или то, что из долины?

   — На такой вопрос нельзя дать однозначного ответа. Всё зависит от вина. Каждое вино требует своего времени, только оно придаёт ему зрелость...

Я прервал его.

   — Верно, всему своё время. В том числе и зрелости. Ты согласен, что существует немало вещей, которые доставляют нам радость самим своим существованием? Вазы и блюда нельзя съесть, только их созерцание доставляет нам удовольствие. Всё дело в сути. У Айзы есть душа, которая действует на меня, подобно благородному вину. Разве этого мало? — заключил я, и выпущенная мной стрела снова угодила в дерево. После этого я покинул Келиоса.

Каждый вечер Айза приносила мне на ночь кружку воды и свежие фрукты. Почему сегодня она не пришла? Когда я заглянул в её комнату, она лежала на кровати, заливаясь слезами.

   — Что с тобой? — спросил я нежно, склонился над ней и попытался поднять.

   — В кухне болтают... да нет, — взволнованно заговорила она, — уже все знают, что ты собираешься отдать меня Келиосу, а взамен получить Гелике!

Я поцеловал её в щёки.

   — Келиос хотел этого, но я отказался и заявил ему, что оставлю тебя навсегда. Ты довольна?

Айза перевернулась на спину, посмотрела на меня счастливыми глазами, и я отнёс её к себе в постель.

Почему я осмелился только поцеловать её, почему ограничился невинными нежностями?

Я чувствовал, что Айза ждёт большего, я чувствовал, что я — мужчина. Почему я отказывался от того счастья, которого мы оба жаждали?

Неужели потому, что между нами стояла Гайя? Или же я видел в Айзе рабыню?

Нет, я знал, что многие чиновники моего отца имели наложниц, даже имели детей от рабынь. Совсем рядом, всего через несколько домов от меня, жил управляющий имуществом. У него были две наложницы и четыре красавицы рабыни, которые — это ни для кого не было секретом — делили с ним ложе.

Может быть, я боялся?

Но чего? Я подумал о словах Айзы, что боги не хотят нашей любви и она принесёт нам одни страдания.

Я едва не произнёс вслух: «Что скажут мне египетские боги?»

Эти мысли мелькали у меня в голове, пока я целовал Айзу, ласкал её спину и груди. Какой-то внутренний голос не давал мне покоя, он нашёптывал мне вкрадчиво:

«Через десять или двадцать лет Айза перестанет удовлетворять тебя. Ты станешь царём, а она останется глупой рабыней. Вокруг тебя будет так много умных и прекрасных женщин, что ты и не захочешь смотреть на Айзу. Добром это не кончится. Возможно, она убьёт тебя из ревности, отнимет у тебя любимую женщину или причинит ещё какой-нибудь вред».

Когда на восходе солнца я оторвался от Айзы, мы уже успели подарить друг другу счастье, которого жаждали. Мы испытали большую радость, и осознание этого таинственным образом связывало нас.

Айза, словно пьяная, пошатываясь, направилась к двери, остановилась возле неё и снова вернулась ко мне. С бесконечной нежностью она подставила мне губы для поцелуя.

   — Тебе нечего опасаться, — произнесла она серьёзным, необычным тоном.

   — Опасаться? Чего?

Она смущённо потупилась, подыскивая слова и не находя их. Потом посмотрела мне прямо в глаза.

   — Многие рабыни, если им довелось разделить ложе со своим господином, готовы сделать всё, лишь бы забеременеть. Они полагают, что, родив ребёнка, сумеют улучшить своё положение в обществе. При всей своей любви к тебе я обещаю, что ни секунды не помышляю о том, чтобы с помощью подобного трюка привязать тебя к себе. Можешь мне поверить: я не собираюсь привязывать тебя к себе обманным путём. А если нашей любви суждено иметь последствия, — она печально улыбнулась, — ты вправе выдать меня замуж за кого-нибудь по собственному выбору, чтобы наш ребёнок приобрёл родину.

Она сделала несколько шагов к двери, опять остановилась и обернулась ко мне.

   — Боги против нас. Я приношу тебе несчастье, — прошептала она удручённо и прошла в свою комнату.

Изо дня в день Алко продолжала поиски клочка земли, который можно было бы использовать под пашню. Она прокладывала борозды и молилась за каждое зёрнышко, которое потом, несмотря на голод, осторожно опускала в землю.

Когда обессиленная Алко садилась на землю рядом с ним, достаточно было проявить к ней хоть чуть-чуть нежности, и это снова возвращало её к жизни. Спустя несколько секунд она опять опускалась на колени возле борозд, принявших в себя зёрна, и страстно восклицала:

   — Я — мать, я — прародительница. — И поглаживала землю. — Я — жизнь, я стану матерью, — торжественно произносила она. Затем вновь бережно проводила руками по засыпанным бороздам, скрывавшим зёрна, и истово шептала: — Урожай собирает только посеявший, рожает только зачавший!

   — Ты для меня — богиня земли, луны и плодородия. Когда я произношу «ты-ы-ы», меня переполняет нежность, которую я готов отдать тебе.

   — В таком случае я тоже могу сказать тебе «ты-ы-ы», когда меня переполняет желание?

   — Сейчас ты произнесла это «ты-ы-ы» так, что оно прозвучало словно зов, словно вздох; точно так же ты вздохнула, когда мы едва не погибли в волнах.

   — Тогда я очень испугалась — ведь вокруг бушевала стихия, грозившая нам смертью. Но ты поддержал меня, и, несмотря на окружавший нас ужас, страх у меня вдруг исчез. Я почувствовала себя счастливой... Я почувствовала себя под твоей защитой, и эта твоя забота обо мне была просто чудесной, — с благоговением призналась она.

Алко снова опустилась на колени, одежда, соскользнув, обнажила её плечи, спину и груди. Эносу вдруг показалось, что он ещё никогда не видел Алко такой прекрасной. Он приблизился к ней, поднял с земли и принялся целовать её лицо, шею и плечи.

Алко обернулась, целиком отдавшись во власть его ласк. У них захватило дыхание, и Энос не сразу заметил приближавшуюся к ним пожилую женщину, которая принялась хныкать:

   — Я больше не могу, я умираю от голода, подайте мне что-нибудь съестное!

Они поделились с ней небольшой рыбёшкой, которую Эносу случайно удалось поймать.

   — Завтра с утра я с Алко отправляюсь к морю. Может быть, прибой выбросил на берег немного рыбы, — успокаивающе сказал он.

Снова спустился вечер, потом наступила ночь. Обнажённая Алко легла рядом с Эносом. Собравшись приласкать её, он обнаружил, что она заснула. Близость её тела так взволновала его, что у него снова перехватило дух. Он пролежал несколько часов, не в силах оторвать глаз от очертаний её тела. Мало-помалу и его одолел сон, но как только Алко осторожно, чтобы не разбудить его, поднялась, тут же проснулся. Её тело казалось воплощением красоты. Первые солнечные лучи осветили его, и Энос вновь залюбовался её женственностью. Ему представлялось, что он созерцает замечательное произведение искусства. Её упругое тело двигалось настолько естественно, как будто нагота была для него само собой разумеющимся состоянием.

На завтрак им пришлось довольствоваться горстью дикого ячменя.

   — Надеюсь, сегодня нам повезёт, — сказала Алко надтреснутым голосом. — Скоро я уже больше не смогу...

   — Вчера сильно штормило. За скалами определённо осталась рыба, — утешал её Энос.

   — Не сходить ли мне к Лоскасу?

   — Этому торговцу маслом? — спросил он. — О нём идёт дурная слава. Он по-прежнему толстый, жирный — тут и слепому ясно, кто он и что он.

   — Я попрошу у него мешочек ячменя.

   — За что?

   — За то, что на одну ночь разделю с ним его ложе.

   — И ты могла бы решиться на такое? — ошеломлённо спросил он.

   — Ради тебя я пойду на всё. Я согласилась бы даже провести у него несколько недель, если он пообещает помочь тебе построить дом.

   — А как же я без тебя?

   — Да ведь я вернусь. — Она насмешливо скривила губы. — Скорее всего, он будет разочарован во мне — ему не нужна такая любовница. Это значит, что мне придётся уйти, и я снова буду с тобой.

Он замолчал, глядя на неё с несчастным видом. Она задумчиво сказала:

   — Если ты не против, мне хотелось бы провести с тобой больше тысячи недель. Разве на этом фоне стоит говорить о каких-то двух или трёх неделях, когда меня не будет? Решай сам: нужен нам с тобой мешочек ячменя, нужна тебе помощь в постройке дома? Оплату я беру на себя...

   — Это должна решать ты, — тихо ответил он. — Ты мне не жена.

   — Разве я не больше чем жена? — спросила она.

На его удивлённый взгляд она ответила прямо:

   — Я для тебя больше чем жена. Я это знаю!

   — Захвати корзину, — в замешательстве попросил он и сам взял сумку, сплетённую из тростника.

Прибой и в самом деле выбросил на берег, за камни, немало рыбы. Она ещё продолжала барахтаться в отступающей воде, но та, что оказалась на суше, успела уснуть. Она выглядела жирной, упитанной.

Они сидели на песке и радовались богатой добыче.

   — Этого хватит на несколько дней, — ликовала Алко.

   — А эта вздулась, — показал Энос, — ею можно отравиться, — и отложил рыбу в сторону.

   — Нет! — воскликнула Алко, бросаясь к рыбе, словно желая закрыть её собственным телом.

   — Поверь, в ней таится смерть.

Когда они возвращались, он рассказывал ей о празднествах во дворце, о голубе — символе плодородия.

   — Знаешь, — продолжал он, — топор — священное орудие, а обоюдоострый топор ещё более свят.

   — Почему?

   — В культовых обрядах ромб символизирует половой орган женщины.

Он говорил и говорил, не решаясь повернуть голову, потому что рядом шла возбуждающая его Алко, гордая своей наготой, осознающая, что её нагота — власть, с помощью которой она многого могла бы добиться.

   — Ты думаешь о Лоскасе? — спросил он.

   — А кто это?

   — Торговец, — ответил он, — которому ты собиралась отдаться за мешочек ячменя.

   — Зачем ты говоришь об этом? — серьёзно спросила она и остановилась. — Могу я попросить тебя кое о чём?

   — Разумеется.

   — Никогда не обижай меня, потому что я очень чувствительна к таким вещам. Ты можешь презирать меня как женщину, ты можешь сделать меня уличной девкой, ты можешь поколотить меня, но... — она запнулась и задумчиво опустила глаза, но потом снова подняла их и внимательно посмотрела на него, —...но никогда не обижай меня.

   — Разве я сделал это?

   — Неужели ты так мало знаешь нас, женщин? Твоя ревность меня радует, но не занимает мои мысли. Я прямодушна, будь и ты таким же. Если ты правдив, тебе нет нужды беспокоиться обо мне.

Он вопросительно взглянул на неё, и она тихо, сама себе, сказала:

   — Возможно... — она пыталась собраться с мыслями и найти подходящие слова, — когда-нибудь я стану принадлежать богам. Может быть, мне придётся пойти на это, чтобы доказать тебе свою любовь. Знаешь, — она снова запнулась в поисках слов, — мне хочется облагородить зов своей плоти, возведя его на высший уровень. Мне хочется возвысить себя этим поступком и тем самым освятить своё лоно.

Они сидели во дворе перед подвалом, служившим им домом. Алко перебирала рыбу, а Энос потрошил её.

   — Эта испортилась, — заметил он, отбрасывая одну в сторону.

Алко подняла глаза.

   — Если сегодня мы съедим её, остальную можно будет сохранить до завтра. Для этого придётся, правда, положить её в яму — там холодно.

   — Она мне не нравится, — повторил он.

   — А я на что? — не задумываясь, сказала она, взяла вздувшуюся рыбу и сунула её в золу костра. — Эту съешь ты — она не ядовитая, — пошутила она, — а ядовитую возьму я. Я молодая, переживу.

Уже светила луна, когда у Алко началась рвота и она стала корчиться от боли. Энос клал её на спину и на живот, придавая её телу такие положения, которые могли помочь ей облегчить желудок.

С восходом солнца Энос обмыл Алко и уложил её в постель.

Теперь они оба знали, что рыба действительно была испорчена.

Больше десяти дней Энос боролся за жизнь Алко, делал всё, что было в его силах. Он кормил её изо рта, разжёвывал зёрна ячменя и языком проталкивал образовавшуюся кашицу между её губами.

Дышала Алко тяжело, словно находилась на пороге смерти.

Жизнь медленно возвращалась к ней. Она уже могла сидеть в тени, но была очень слаба.

В первый же день, когда она вновь была в состоянии ходить, она обеими руками оперлась на его руку.

   — Теперь я много чего могла бы сказать, — с трудом выговаривала она, — но достаточно и нескольких слов. Я люблю тебя. Люблю не только потому, что обязана тебе жизнью, но потому, что окончательно стала ТОБОЙ! — Спустя несколько мгновений она торжественно произнесла: — Я — это ты!

Энос подвёл её к скале, освещённой лучами заходящего солнца.

   — Сядь, — сказал он нежно, — и оглянись кругом — мир снова принадлежит тебе.

   — А я целиком и полностью принадлежу тебе, и это замечательно.

Она медленно, словно во сне, стянула с плеч одежду и подставила солнцу груди и спину. Помолчав, она негромко, даже робко, спросила:

   — Скажи мне, что я должна делать, чтобы всегда нравиться тебе?

   — Хватит того, что ты есть, больше мне ничего не нужно, — ответил он и, примостившись у неё за спиной, принялся ласкать её шею и плечи.

   — Помнишь, — сказала она, — я рассказывала тебе об одном пожилом человеке, отце моей подруги, который мне многое показал и растолковал. Он немало знал о Священном браке и священной проституции и сумел тактично объяснить мне всё это. Нередко он говорил — при этом я не вполне его поняла, и тебе придётся как-нибудь растолковать мне всё это, — о культовом целомудрии и культовом разврате. Говоря о законе Хаммурапи, который действовал в Вавилоне около двухсот лет назад, он сказал, что женщины, которые отдавались, как то предписывал культ, — священные женщины. Может быть, он видел и то, что происходило с Утной?

   — Кто такая Утна?

   — Его дочь. Я рассказывала тебе об этой подруге.

   — Что же произошло с Утной? — обеспокоенно спросил он.

   — Она была обещана одному мужчине. Когда он пришёл в гости и вручил отцу свадебный подарок, тот благословил свою дочь. Меня поразило, что гость стал любить Утну на наших глазах. Мы всё видели. Мне пришлось стать свидетелем этой сцены, — сказала она задумчиво. — Неужели любви нужно учить? — спросила она. — Ты научишь меня ей?

   — Что поделаешь, мы в крестьянской стране! Мы все живём бок о бок. Нередко вся семья размещается в одном помещении. Так что все всё видят, слышат, ощущают. Ребёнком я не раз навещал дядю, спал с ним на циновке, на которой он любил свою жену.

   — Да, да, — ответила Алко, хотя её мысли были далеко. — А ты смог бы смотреть, как меня любит кто-то другой?

Энос усмехнулся:

   — Мой ответ ты знаешь. Даже мой самый близкий друг не посмел бы и пальцем тронуть тебя. Пойдём, — позвал он её, — мне нужно поискать дрова в развалинах домов. Садись рядом, смотри на меня и отдыхай.

На краю покрытого руинами поля, которое он пересёк в поисках дров, ему попалась на глаза убогая лачуга, где жили люди. Войдя в жалкую хижину, он заметил в глубине двух женщин, от страха поднявших крик.

На шум прибежал крестьянин.

   — Это мои дочери, — словно извиняясь, пояснил он. — Они давно не видели посторонних мужчин.

Вскоре крестьянин уже беседовал у края пашни, состоящей не столько из гумуса, сколько из пепла, с двумя мужчинами помоложе.

   — Это мои сыновья, — представил он.

   — А почему они не живут с тобой? — спросил Энос.

   — Так лучше. Так меня больше устраивает. Трое мужчин и две женщины... хлопот не оберёшься.

Когда Энос вдвоём с крестьянином вернулись в бедную лачугу, младшая дочь, Нопина, хозяйничала по дому. Эноса удивило, что она не имела ни малейшего представления о чистоте. Пол был усеян объедками: костями, луковой шелухой и подгнившими стеблями растений. На столе лежали заплесневевшие грибы и ягоды.

   — Что вы делаете с кедровыми орехами? — поинтересовался Энос, заметив разбросанную повсюду скорлупу.

   — Жмём из них жир.

Энос поразился множеству берёзовых лучин, сложенных в углу.

   — Мы втыкаем их в стену, и какое-то время они дают нам свет, — пояснил крестьянин.

Нопина подошла к отцу и по-детски прижалась к нему. Он заботливо расчесал ей волосы и привёл в порядок её одежду. Немного погодя она спросила, отправляться ли ей на поиски дров, и при этом покосилась на Эноса, словно предлагала ему помочь ей в этом деле.

   — Подожди, — приказал крестьянин, — пока не уйдут твои братья.

Девушка покорно отошла в глубь помещения и уселась на пол, вульгарно раздвинув колени.

   — Подожди, — ещё раз сказал отец.

   — Нет, — заупрямилась она.

Была уже почти ночь, когда Энос и Алко добрались до своего подвала и в изнеможении улеглись на пол. Алко чувствовала такую слабость, что все её попытки снять платье через голову окончились неудачей. Она подползла к Эносу, и он помог ей освободиться от одежды. Когда он случайно задел при этом её груди, по всему её телу пробежала дрожь.

   — Да, да! — прошептала она, легла на спину и протянула к нему обе руки, будто ища помощи.

Энос бережно отнёс её на постель, которую вскоре залила своим светом яркая луна.

   — Помнишь, — спросила она, — как ты обхватывал меня руками, защищая от незнакомца, который оставался у нас на ночлег?

Он кивнул, погруженный в свои мысли: в одно и то же время он находился и в Египте и в Вавилоне. Его мысли уносились к Хатор и Исиде. Один жрец однажды описал их ему как прекрасно сложенных молодых женщин. Обеих венчала божественная корона в виде двух больших коровьих рогов, обрамляющих диск. Были ли они богинями луны, знали ли там и богинь мака? Он вновь углубился в размышления: один жрец рассказывал ему, что обе зачали детей, оставаясь девственницами. Потом его мыслями завладела церемония Священного брака, который справляли во дворцах царь и верховная жрица. Он ещё прекрасно помнил, как жрец торжественно заявил, что дети, появившиеся на свет спустя девять месяцев, — дети бога.

   — О чём ты думаешь? — внезапно спросила Алко и вернула его к действительности.

Он поделился с ней своими размышлениями, которые наполовину относились к области фантазии.

   — Разве не всякий мужчина, который влюблён, бог? — спросила она. — Разве его подруга не всегда богиня или верховная жрица?

   — Боги требуют соблюдения обрядов, — сказал он. — Всему своё время, всё подчиняется своим законам, — промолвил Энос.

Они обнялись, как дети, которые ищут друг у друга защиты, и заснули.

Словно из бесконечной дали Энос услышал голос, прозвучавший в его душе:

«Будь благоразумен, сравни, сколько лет тебе и сколько — Алко! Ты годишься ей в отцы! Если вы свяжете свои судьбы, ничего хорошего из этого не выйдет».

«Всё будет хорошо», — упрямо ответил он, встал и осторожно накрыл спящую Алко циновкой.

Не от этого ли она проснулась?

   — Ты подошёл ко мне, потому что стало холодно? — спросила она, ещё не вполне отойдя ото сна.

   — Когда мы проснёмся, дорогая, нас ожидает трудный день. Ведь ты ещё не совсем поправилась.

Вместо ответа она обняла его жаркими руками и увлекла к себе под циновку.

Когда взошло солнце, они пробудились почти одновременно.

   — Что тебе снилось? — спросила Алко.

   — Запомнил только какие-то Обрывки сновидений, — ответил он. — В Маллии, во дворце, проходило большое празднество. Во главе Священной процессии по улицам ходил царь, а следом за ним — жрицы луны. Одни были облачены в тонкие покрывала, другие совершенно обнажены. Ты была самой прекрасной среди них...

   — А мне снилось, будто я — жрица в каком-то храме в Вавилоне и должна прислуживать Великой богине, богине Земли. Весь ритуал мне как-то не понравился...

   — Отчего?

Алко запнулась, медля с ответом. Потом сказала уклончиво:

   — Вокруг меня разыгрывался культ лингама, я воспротивилась этому и убежала.

Вечерело. Они как раз волокли большую балку в развалины, которым в будущем предстояло стать их домом, когда заметили, что по дороге из Амниса скачет всадник, за которым следовал раб-нубиец с тяжёлым тюком на спине.

   — Далеко ещё до дворца? — спросил всадник, поравнявшись с ними и придерживая лошадь. — Я направляюсь из Мемфиса, из Египта. Я — верховный жрец и ищу царя.

Египтянин высокомерно поглядывал на обоих путников в рваной, грязной одежде и на убогий подвал за их спинами.

   — Дворец разрушен, — нерешительно заметил Энос.

   — Где же царь, где же его свита? У меня важное поручение, — сказал тот.

   — Не знаю. Говорят, что там свирепствовало наводнение и было много сильных толчков.

Египтянин вновь бросил презрительный взгляд на Эноса и на подвал.

   — Я устал. Могу я до завтра остаться у вас? Мой фараон ждёт вестей. Для нас Маллия — важный перевалочный пункт в торговле с северными странами. Мы хотим помочь вам, но, разумеется, на определённых условиях. Я уполномочен фараоном предложить верховному жрецу Священного дома десять девственниц, если он даст взамен десять девушек для наших храмов.

Энос положил на тлеющие древесные угли рыбину, и вскоре Алко протянула угощение пришельцу, предложив ему присесть на пододвинутую балку. Тот поблагодарил, а раб принёс им мясо и ячменные лепёшки. Они говорили об извержении вулкана на острове Каллисто, спорили о причинённых разрушениях, и Энос поведал незнакомцу, что для умиротворения богов ему пришлось даже принести им в жертву собственного сына.

Египтянин испытующе посмотрел на него, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же опять закрыл его. Критически оглядываясь кругом, он, казалось, сомневался, достоин ли вообще этот бедно одетый критянин, сидящий перед ним, чтобы к нему обращались. Помедлив, он всё же сказал:

   — До землетрясения и извержения вулкана к нам часто приезжали греки позаимствовать наши знания. Пирамиды в символической и аллегорической форме воспроизводят тайные знания посвящённых и законы, которым подчиняется наш мир вплоть до солнца и луны. Можешь мне поверить: мы, люди, способны осознать наше бытие лишь при помощи философии.

Он поднялся и принялся взволнованно расхаживать взад и вперёд, затем остановился перед Алко, спустил с её плеч одежду и залюбовался её грудями. Затем снова продолжил хождение, разглагольствуя при этом:

   — Если меня спросят, под каким небом человеческий дух достиг наивысшего расцвета, осмыслил проблемы жизни до самых основ и при этом нашёл их решение, я не могу не назвать небо Египта. Если меня спросят, в какой стране мыслят самым масштабным и универсальным образом, делают жизнь человека достойной, не ограничиваясь только земным существованием, я опять могу назвать только Египет. Укажи мне страну, где бы искусство, архитектура, филология и религия были в таком почёте?

Он наклонился, притянул к себе голову Алко и проверил её глаза, уши и губы.

   — Хорошо, хорошо, — деловито заметил он и продолжил свою речь: — Египет — это источник, из которого все народы и страны черпают свои знания и свою религию. Наша страна... — он сделал паузу, снова испытующе взглянул на Алко, словно обращался только к ней, и горделиво закончил: — ...колыбель любой цивилизации и культуры.

Он оглянулся, ища своего раба, потом присел рядом с Эносом и принялся ласкать Алко.

   — Я заберу её с собой, а тебе оставлю взамен свою лошадь, — сказал он непререкаемым тоном.

Алко испуганно вздрогнула, взглянула на Эноса и протянула к нему руку. Успокоилась она только после того, как Энос ободряюще кивнул ей.

А верховный жрец продолжал говорить, словно находился в храмовой школе и учил жриц.

   — Совершенно невозможно представить себе, чтобы в сочетании тела и духа, которое представляет собой важную предпосылку всех форм жизни, только тело подчинялось закономерностям, определяющим развитие или деградацию различных органов, то есть здоровье или болезнь организма. Дух тоже живёт по особым законам. Если же согласовать друг с другом дух и тело не удаётся, в нас возникает хаос.

   — Человеческий дух всегда останется для нас загадкой, — возразил Энос.

   — Верно, — согласился египтянин. — Но если мы не начнём задумываться над этим, если не станем исследовать себя, то никогда не обретём мир и счастье. Нам следует обращать внимание не только на состояние собственного тела, но и на здоровье своего духа.

Знаком он подозвал к себе раба и указал на угол двора. Нубиец поклонился и принялся раскладывать там соломенный матрац.

   — У нас в Египте самый почтительный дар гостю состоит в том, чтобы предложить ему на ночь свою жену или дочь. Ведь ты окажешь мне честь переспать с твоей дочерью?

Энос попытался перевести разговор на другую тему. Он сказал, что Алко ему не дочь, и спросил о размерах Египта и о его богах.

   — Наша страна простирается от Критского моря до Нубийской пустыни. Верблюд преодолевает это расстояние более чем за двенадцать или четырнадцать дней пути. Жизнь нам даёт Нил, орошая поля и пастбища, тем самым обеспечивая пропитание людям и животным. В каждой из множества провинций правит свой царь. Раньше города враждовали друг с другом. С тех пор как образовалась северная и южная страны[10], в которых господствуют свои города и правящие династии, кичащиеся правами своих божеств, наступило примирение. Великая богиня у нас — Хатор. Сын Исиды получил в Дендере прозвище «Бык своей матери», что означает, что он был её возлюбленным и супругом.

   — Исида — повелительница луны? — спросила Алко. — Поэтому её корону украшает лунный серп?

   — Да, — подтвердил египтянин и приказал ей спустить свою одежду до бёдер.

Она не рискнула перечить, и когда Энос заметил, как почти кокетливо она обнажала своё тело, на сердце у него стало тяжело. Он попробовал помешать диалогу между Алко и жрецом и рассказал, как однажды у него в гостях оказался некий капитан из Египта.

   — Ты оказал ему честь и предложил свою дочь? — спросил верховный жрец, любуясь молодыми грудями Алко.

Энос не стал повторять египтянину, что она — ему не дочь, надеясь, что так ему удастся лучше защитить её, и продолжал:

   — Этот капитан знал стихи о любви между братом и сестрой.

Египтянин энергично кивнул.

   — В религиозном и общественном сознании сестра — признанная возлюбленная и единственная законная супруга. Поэтому Исида и Осирис представляют для нас Святое семейство, поэтому они служат образцом для бесчисленных браков между братьями и сёстрами в семьях властителей.

   — Всегда ли такими счастливыми были подобные браки? — поинтересовалась Алко. Однако по ней было заметно, что это только предлог, и она не жаждет ответа на свой вопрос.

   — Я убеждён, что в браке между братом и сестрой возникает меньше ссор, чем в любом другом. — Жрец мельком взглянул на Эноса оценивающим взглядом. — Вы попали в бедственное положение и стремитесь выжить. Если теперь брат возьмёт в жёны сестру, это обеспечит супругам наилучшие отношения и особое взаимопонимание, потому что оба хотят одного и того же. Речь идёт об обеспечении быта, о внутреннем мире и о регулировании основных потребностей. Они единодушны почти во всех делах, вплоть до необходимости иметь детей. Дети — это счастье, они становятся помощниками, какой бы профессией ни занимался их родитель, «отец». — Он вновь окинул Эноса испытующим взглядом. — Вы спите на одной циновке? — спросил он, особенно выделив слово «одной».

   — Да, — откровенно сказала Алко. — Сегодня у нас праздник, день нашей свадьбы. Всякий раз с наступлением полнолуния мы вступаем в брак. Мы узнали друг друга в то время, когда Крит едва не погиб от землетрясения и наводнения; нас выбросило волнами на скалы, несколько раз мы тонули. Сегодня как раз двадцать пятая луна. — Она смиренно склонилась перед жрецом, мастерски играя свою роль. — Прошу тебя, окажи нам честь и благослови эту ночь.

Жрец только кивнул, словно одобряя этот союз.

Он вновь призывно взглянул на Алко, потом сделал знак рабу, который принёс небольшую амфору с каким-то напитком. Затем нубиец налил из амфоры доверху небольшой бокал и почтительно подал его Алко.

   — Не знаю, как у вас, — помолчав, начал египтянин, — а у нас публично признают свою причастность к совокуплению мужчины и женщины. Есть города и деревни, где женщины устраивают шествия в честь полового органа мужчины. Впереди они как святыню несут гигантских размеров фаллос. Говорят, созидательницей этого культа фаллоса была богиня Исида. Это свидетельствует о том, что некогда она сама была женщиной. С достаточной уверенностью можно сказать, что раньше наши боги были людьми и жили среди нас.

После недолгого молчания Энос ответил:

   — У нас богами стали силы природы, проявляются ли они землетрясениями или извержениями вулканов, сезонами засухи или дождей, эпидемиями или ужасными болезнями. Даже контакт с нашими жёнами зависит от благосклонности богов. Разве и для зачатия не требуется их помощь?

Жрец оставил этот вопрос без ответа.

   — Так Алко — твоя дочь? — спросил он Эноса. — Говори правду.

   — Нет, она — дочь сестры моей жены, но мне она как дочь, впрочем, нет, — больше чем дочь.

   — Мы обменяемся, — повторил своё предложение египтянин. — Ты получишь мою лошадь, а я получу её. Алко мне очень нравится. Как только я побываю в Маллии и Закросе и переговорю там с царями и жрецами, я отдам тебе свою лошадь. Видишь ли, — сказал он, — мы хотим помочь вам, подсказать, как преодолеть беду с помощью богов. — Он опять с вожделением взглянул на Алко и тут же снова обратился к Эносу: — Я отдам тебе свою лошадь, ты окажешься в выигрыше, потому что у вас тут знают только ослов[11]. Имея лошадь, ты быстро сделаешься влиятельным человеком. Правда, тебе нужна жена, но теперь заиметь её не составит труда, особенно если у тебя будет лошадь.

   — Мы ещё поговорим об этом! — уклончиво ответил Энос.

Алко тоже попыталась изменить ход мыслей египтянина и спросила его:

   — Исида была замужем за Осирисом. Они что же, приходились друг другу братом и сестрой?

   — Мало того, отцом и дочерью, как гласит предание.

   — Гор тоже был сыном Хатор-Исиды?

   — Подобный случай кровосмешения не был, пожалуй, единичным, — заметил жрец. — В тяжёлые времена, на грани жизни и смерти, никакой морали не существовало. Да и что такое мораль?

   — Когда всё происходит по правилам, — ответил, не задумываясь, Энос.

   — А что такое правило? Потерпевшим кораблекрушение, если они попали на необитаемый остров, приходится забыть о правилах. Там женщина — просто женщина, а мужчина — просто мужчина. Так распорядилась природа. Наш культ, — продолжал жрец, — вкупе со всеми преданиями — это нечто особое. У нас заходящее солнце каждый вечер опускается в лоно матери, а каждое утро вновь рождается, покидая его. Хатор становится богиней солнечного диска, а с парой рогов — богиней судьбы. Коровьи рога, обрамляющие золотой диск солнца, изогнуты наружу, словно серпы нарождающейся и убывающей луны. Ты? — спросил он Алко, глядя на неё гипнотизирующим взглядом.

   — Да, — страстно ответила она, словно искала какой-то новый, более интересный для неё мир.

   — Я устал, не пора ли укладываться спать? — спросил египтянин. — Когда я получу Алко — перед тобой или же после тебя?

   — У нас с ней сегодня святой день, — ушёл от ответа Энос.

   — А потом? Алко ведь ещё молода...

Энос кивнул:

   — Я и говорю. Ведь она ещё почти ребёнок...

   — Ну и что с того?

Энос ничего не ответил, и жрец добавил:

   — Я долгое время делил ложе с двенадцатилетней.

   — Это же совсем ребёнок! — негодующе воскликнул Энос.

   — В таком возрасте у нас многие девушки уже выходят замуж.

   — Но ведь они ещё совсем дети, — сказал Энос. — Не следует ли нам, если нами движет не одна только похоть... не следует ли нам, тем, кто старше и более зрелый, соблюдать меру? Мы пробуждаем в молодых девушках такую страсть, которая способна превратиться во всепобеждающую силу. Она до такой степени овладевает ими, что они полагают, будто всё на свете сводится к плотским наслаждениям. Однако в жизни есть много чего другого.

Жрец сдержанно улыбнулся.

   — Юная девушка способна испытывать точно такое же удовольствие, что и зрелая женщина.

   — Но этого не может, нет, нет, — поправился он, — не должно быть. — Он вспомнил деревню, где до наводнения жили его родители, деревню, которая теперь превратилась в безлюдную пустыню. Там тоже были девушки, жаждавшие плотских утех, словно величайшего чуда.

   — Нам нужно смотреть на желания нашего тела как на закон природы и считаться с ними, — осторожно заметил египтянин. — Это относится к людям любого возраста, будь то мужчина или женщина. Важно, особенно при ранних любовных отношениях, чтобы молодой человек встретил партнёра, способного помочь ему в раскрытии личных достоинств, способствовать его социальному развитию. Исходя из этого, я пожелал бы всякой молодой девушке, чтобы её первым партнёром оказался не похотливый малый, не бездушный школяр, а мужчина с опытом и тактом. Именно зрелый мужчина способен стать мудрым наставником девушки и создать ей условия для эмоционального развития. Важно, — вещал он, — чтобы этот партнёр опекал девушку после столь сильного переживания и заботился в дальнейшем о её здоровье. Молодыми парнями движет только похоть, чаще всего они ведут себя, словно сластолюбивые козлы. Такие партнёры могут испортить девушке всю последующую жизнь. Трагедия девушек, — при этом жрец посмотрел на Эноса так, будто у того был кривой нос или уродливый рот, — трагедия девушек, — повторил он, — состоит в том, что их совращают юноши одного с ними возраста, не способные ничего дать им ни в духовном, ни в каком-либо ином смысле, и в результате они испытывают скорее страдания, нежели радость. У нас почти все девушки в возрасте от тринадцати до четырнадцати лет вступают в первые сношения со своими сверстниками. Многие девушки начинают жить с юношей, который скорее ребёнок, чем мужчина. Но в таком возрасте женщина для него — второстепенное дело, ему важен половой акт как самоцель. Ему безразлично, кто его партнёрша: какая-нибудь старуха или девственница четырнадцати лет от роду. Однако для девушки такого возраста не нужна случайная встреча, ей требуется истинная, глубокая привязанность.

Алко слушала его словно загипнотизированная. Когда он умолк, она поднялась и прошла в угол, где стояли кувшины с водой. Энос проводил её глазами, спрашивая себя, нашла ли она в словах египтянина подтверждение собственным воззрениям.

Жрец хотел продолжить разговор о силе влечения у молодых девушек. Но Энос попробовал отвлечь его и попросил Алко принести воды. Она протянула кувшин, и все припадали к нему, словно в нём был какой-то священный напиток.

Некоторое время собеседники молчали, потом снова отхлебнули из кувшина.

   — Вода, — задумчиво произнёс жрец. — Нил мы считаем священным. Подъём и снижение воды обусловливают рост и гибель растений, а значит, жизнь и смерть, зарождение и увядание. Семьдесят два дня у нас свирепствует засуха. В начале июля уровень воды начинает расти, вода затопляет пахотные земли и луга, покрывает растения. Это сулит им смерть. В конце октября уровень воды в Ниле снова начинает снижаться, а в мае достигает минимума. Затем снова начинается подъём уровня и расцвет всего живого. Мой Египет... — вздохнул он. — Приблизительно двести семьдесят лет назад его завоевали гиксосы. С ними не только пришли новые цари, но и установился новый общественный строй, новое распределение земельной собственности и новое право. Около ста десяти лет назад удалось изгнать их, и с тех пор опять правят египетские властители.

   — Мир ваших богов переменчив ничуть не меньше, чем мир наших, — заметил Энос. — Боги носят у вас самые разные имена, и описать их подчас труднее, чем очертания гонимых ветром облаков.

   — Так сегодня у вас святой день? — спросил жрец.

Энос только кивнул в ответ.

   — Она хороша?

   — Что ты хочешь этим сказать?

Египтянин иронически скривил губы.

   — Да, очень, — ответил Энос.

   — Используй свой шанс.

   — Ты опять говоришь загадками! — сказал Энос.

   — Подобный брак может вознести на вершину блаженства или низвергнуть в бездну. Если вы воспарите, то в эти минуты преодолеете три временных измерения.

   — Три временных измерения? — недоверчиво переспросил Энос.

Египтянин кивнул:

   — Настоящее, прошлое и будущее. В состоянии высшего экстаза, который подобен упоению, человек способен подняться над самим собой. В нашем храме есть жрица-предсказательница. Один жрец во время богослужения впадал в такой экстаз, что нередко поднимался над землёй на высоту двух ладоней. Во время одного очень пышного празднества другой человек прошёл сквозь огонь, не получив ни малейших ожогов. Это как раз то, что я собираюсь поведать вашим жрецам в Закросе и Маллии: в преданности богам, граничащей с экстазом, можно победить жизнь со всеми её страданиями. Тогда ты уже не ведаешь слабости, ты больше не глуп и можешь строить дома по наитию, даже если тебя этому искусству не учили. Мы искренне хотим помочь вам, чтобы вы вновь обрели жизнь и радость.

Он сочувственно глядел на Алко, раскачиваясь, будто находился в состоянии транса, взад и вперёд.

   — Да благословит вас Исида, чтобы твоё тело принесло плод.

Энос сгорбился, словно нёс непосильный груз.

   — Таков закон природы, — заметил египтянин, — подумай об этом, богам это угодно.

Энос поднял на него глаза, поблагодарил.

   — Мы, критяне, верим, что высшая божественная власть — женского происхождения и олицетворяется женщиной, которую мы вправе представлять себе обычной смертной. Хотя у нас Великая богиня принимает много образов, в том числе и образ Пресвятой Девы, мы, восхваляя её, вносим в её образ и сексуальный элемент. — Он мельком взглянул на Алко и нежно кивнул ей. — Для нас многое свято: посвящённые, отдельно стоящие колонны, деревья, символы рогов, которыми украшены алтари, шкафы и здания, рога живых быков, вершины гор, сталагмиты, которым приносят жертвы в пещерных святынях. Все они для нас олицетворяют власть фаллоса. Я уже говорил, — обратился Энос к жрецу, — что ромб священного топора повсеместно считается символом женщины, а топорище, загнанное в отверстие обоюдоострого топора, имеет сексуальный смысл. Во время своей поездки ты вряд ли сможешь удостовериться в этом, поскольку Крит погиб, однако во дворцах и святынях можно увидеть, что обоюдоострый топор очень часто находится между символической парой рогов. Везде и всегда обоюдоострый топор ассоциируется с богиней и никогда — с божеством мужского рода.

Энос отправился спать на свою циновку, где его ожидала Алко. Глаза её сверкали, а всё тело горело.

— Будь мужчиной! — крикнул вслед ему египтянин и побрёл в угол, где раб приготовил для него спальное ложе. Всё стихло.

Спустя несколько дней меня вызвали к матери в Афины. Повёз меня Пандион. Всякий раз, когда я ехал по Священной дороге, соединявшей Элевсин с Афинами, я с большим волнением ожидал очередного её поворота. Солёный морской воздух смешивался с ароматом пиний, которые росли по краям дороги.

Летняя резиденция моих родителей находилась близ храма Аполлона. Я уже не раз ездил в Афины, и тем не менее, достигнув наивысшей точки перевала Айгалеос, мы обязательно ненадолго останавливались. Перед нами расстилалась равнина Афин, и на ней возвышался холм с дворцом моего отца, окружённый верхним городом.

Над равниной господствовали три горы: Гиметт, Парнас и Пентеликон. Каждая из них имела собственные краски и свой собственный характер.

Вершина Гиметта голая, она с незапамятных времён так изрезана расщелинами, что напоминает спинной хребет выброшенного на берег кита. Внизу, на склонах, растут окружающие источник высокие платаны и эвкалиптовые деревья. Несмотря на отсутствие растительности на вершине, гора славится своими пчёлами. Народ утверждает, что именно здесь родилось искусство строить ульи и приучать пчёл к труду.

Парнас выше и имеет более дикий вид; он покрыт густыми лесами. Охотники очень любят его, потому что там встречаются волки, медведи и дикие свиньи.

Пентеликон — самая выразительная из гор, окружающих Афины. Здесь находятся мраморные карьеры.

Всякий раз, когда я вижу дворец своих предков, на память мне приходит богиня Афина, заставляющая распуститься священное оливковое дерево. Дворец был очень древним, он служил резиденцией Кекропу и Эрихтонию, а также культовым центром богам Пантеона.

Раз в год я сопровождал родителей в Элевсин на мистерии. Культовые обряды исполнялись главным образом в телестерионе, просторном, почти квадратном зале, потолок которого покоился на сорока двух колоннах. По направлению к скальной стене поднимаются восемь рядов ступеней из мрамора, отчасти вырубленные в скале. Попасть на верхний этаж можно было только по наружной лестнице и уступу в скале.

Однажды жрец торжественно объяснил мне, что в мистерии посвящение проходит с помощью особых обрядов и мисты обязаны хранить абсолютное молчание. За всеми посвящёнными строго следили, держат ли они своё обещание.

Когда мы подъехали к дворцовому холму, я подумал о Микенах. Там пригодное для застройки пространство было таким ограниченным, что на нём должны были одновременно разместиться дворец, жилые дома, храмы, кладовые и кладбище. Тем не менее Микены были центром Арголиды. Из царского дворца можно было видеть даже Навплию и море.

Пандион сделал небольшой крюк. Обычно мы проезжали мимо заброшенного дома, расположенного в лощине, сплошь заросшей цветущими сорняками. Море самых разнообразных растений — мальвы и вики, молочая и чертополоха — уже наполовину скрыло обветшавшие стены. Узкая дорога была ровной. Светило солнце, небо было ярко-синим. Над кустами лаванды щебетали птицы, а пятнистая змея, извивающаяся на земле, ничуть не уступала им в красоте расцветки.

Пандион гордился своим умением въезжать во двор дворца галопом и неожиданно осаживать лошадей. Меня уже поджидал чиновник, сообщивший, что отец желает поговорить со мной.

После обычных церемоний я вступил в тронный зал, и отец благосклонно приветствовал меня. Сперва он завёл речь о второстепенных вещах и лишь потом перешёл к делу.

— Ты ищешь радости, — сказал он. — Это хорошо. Женщины для мужчины нечто вроде лекарства. Как тебе известно, у меня помимо твоей матери, да благословит её Зевс, есть несколько наложниц. Кроме того, в женских покоях живут рабыни, которые ожидают меня. Всякая женщина, которой я дарю своё расположение, считает себя по этой причине достойнее других. Теперь ей подавай служанку, рабов, которые несли бы её носилки, рабынь, чтобы убирать покои. Подавай ей даже любовников. В конце концов на свет появляются дети. — Он несколько раз тяжело вздохнул, словно его одолевали непростые заботы. — Однажды я попал в одно место, где давно не был, навстречу мне вышла женщина с крепкой трёхлетней девочкой на руках. Она заявила, что это моя дочь и я должен завещать ей несколько полей, чтобы облегчить её жизненный путь. В другом месте ко мне обратилась девушка, ещё совсем ребёнок. Она просила дать ей приданое, потому что она собирается замуж, а я — её отец. — Откашлявшись, он продолжал: — Ты — наследник престола, я намерен возложить на тебя важную миссию. Я дал тебе прекрасных воспитателей. Учись у них. Утром ты должен помнить, что грядущий день не станет для тебя хорошим, если твои первые мысли не были хорошими. Вечером тебе следует помнить, что последняя мысль обладает способностью благополучно завершить этот день или испортить его.

Он наклонил голову, помахал мне на прощанье рукой, и я был отпущен.

После этого я отправился в приёмную матери. Она всё ещё была красивой женщиной. В её глазах, лице и прежде всего в её высокой фигуре было столько величия, что люди не могли не склонить перед ней голову, даже если бы встретили её, в одиночестве бредущей по улицам в одежде жрицы.

Когда я вошёл к ней, она восседала в кресле, украшенном цветной инкрустацией. На подушечке возле ног лежала её любимая собака, а по левую руку стояла, преклонив колени, чернокожая рабыня с веером в руках. Справа находился её секретарь, жрец.

   — Как твои дела? — спросила она. — Что делает твоя жена? — Увидев, что я медлю с ответом, она улыбнулась: — Я понимаю, что ты пополняешь свой гарем, но, кажется, твоё сердце завоевала иудейка? Мне нравится Айза. Тебе не делает чести, что ты так быстро забыл Гайю, которая отдала за тебя жизнь.

   — Это не так, матушка, — возразил я.

   — Если бы не эта Сарра с её жёлтой кожей...

   — У неё вовсе не жёлтая кожа, у неё тело белее самого благородного мрамора, — прервал я её.

   — Если бы не появилась эта Сарра с её жёлтой кожей, — не отступала она, — я сегодня дала бы тебе очень красивую рабыню-финикийку, которую твой отец несколько дней назад получил в качестве дани вместе с золотыми сосудами. Ты никогда прежде не видел такой красоты... Но, похоже, иудейка тебе милее...

   — Это ложь, — настаивал я, — что у иудеек жёлтая кожа.

   — Ты рассуждаешь, как ребёнок из самого низкого сословия жрецов, — сказала она, пожимая плечами. — Разве тебе неизвестно мнение наших жрецов, что жёлтый народ многочисленнее и могущественнее нашего?

   — Ах, матушка, — ответил я почти с насмешкой. — Иудеи бежали из Египта, когда взорвался остров Каллисто. Они всё ещё ищут себе страну, блуждают по пустыне, мечтают о новой родине. Откуда у них могущество и богатство?

   — Не забывай, — заметила она, — что иудеи унесли из Египта больше сокровищ, чем можно добыть трудом нескольких поколений. Говорят, будто дочери этого народа скорее выберут смерть, нежели согласятся разделить ложе с иноземцем, которого не любят. А если и отдаются, то с единственной целью — расположить его к себе и использовать в собственных интересах.

   — Матушка! — вскричал я с негодованием. — Ты ошибаешься!

   — Сын мой, — задумчиво ответила она, — кому высокомерие и гордость мешает прислушаться к мнению благоразумных советчиков, того вскоре постигают беды, и счастье от него отворачивается.

Я возразил:

   — Для тебя я по-прежнему маленький мальчик. Не забывай, что мне уже скоро тридцать.

   — Да, да, — пустилась она в философствования. — Жизненные впечатления не накапливаются у тебя, словно бесценное достояние, — они больше напоминают брошенные в землю семена, готовые дать всходы. Знаешь, не далее как вчера один жрец, которого я очень ценю, изрёк мудрые слова: «Нужно всячески стремиться к тому, кто умён и честен, быть начеку с тем, кто умён, но лжив, сочувствовать тому, кто глуп и честен, и всеми силами избегать того, кто глуп и лжив». Твоя иудейка глупа... — Она замолчала, испытующе поглядела на меня и закончила: — ...лжива.

   — Почему ты так решила? — озабоченно спросил я.

   — Она глупа, полагая, что сможет надолго обрести с тобой счастье, будучи рабыней. Возможно, заметь это себе, что она влюблена в тебя и в то же время интригует, чтобы только использовать тебя в своих целях. Айза рассудительнее и мудрее. Эта новая рабыня лжива, иначе она никогда не разделила бы с тобой ложе. Ах, — вздохнула мать, — когда ты только поумнеешь? Твой отец, царь, серьёзно озабочен.

Я вопросительно поднял на неё глаза и, чтобы успокоить, мягко коснулся её руки, и она едва слышно, так что я с трудом разобрал, как бы про себя сказала:

   — Среди жрецов волнение. Они могут выступить против твоего отца.

   — Против отца? Но почему? Что за причина?

   — Их целых три, — саркастически ответила она. — Первую зовут Минос, вторую — Сарпедон, а третью — Радамант.

   — В чём же жрецы упрекают сыновей царя?

   — Ты — cловно дитя, тебя больше интересует охота, азартные игры и красивые женщины. Сарпедон — очень вспыльчивый, совершает немало глупостей, скоро твой отец уже не сможет оберегать его. А младший твой брат, Радамант, всей душой отдаётся самым необычным религиозным культам, поэтому его с негодованием отвергают. Вас трое сыновей, и ни один не годится в наследники твоему отцу. Что же будет с престолом?

Оказавшись снова в своих покоях, я не мог найти себе места, мечась, словно затравленный зверь. Передо мной возникло лицо отца, словно он был у меня в комнате. Он снова и снова заводил речь о Крите, направляя на него мои мысли.

Почему? Ведь говорили же, что землетрясение и невиданное наводнение разрушили значительную территорию этого острова. Северное побережье словно вымерло, а западное и южное подавали ещё признаки жизни. Там и захватили в плен ремесленников, которые изготавливали теперь во дворце серебряные сосуды, золотые кольца и мечи с изображениями охоты и военных сцен.

Разве мы не вели себя как разбойники, задавал я себе вопрос, ибо ходили слухи, что солдаты, получившие приказ захватить ремесленников, разграбили и найденные во дворце предметы культа?

   — Позови мне Сарру! — приказал я рабу.

Спустя несколько минут она уже стояла передо мной. Она была ещё красивее, чем прежде. Всякий раз, приходя ко мне, она сперва проявляла какую-то неприязнь, и мне требовались определённые усилия, чтобы преодолеть её.

Разве она не говорила, что покорить её можно только любовью?

   — Часть твоего народа ещё продолжает жить в Египте? — спросил я. — Я слышал, что, когда дни превратились в ночи, в бегство обратились не все.

Она только кивнула в ответ и взглянула на меня.

   — Египтяне — мудрый народ. Ведь должны же существовать записи о событиях, которые помогли вам бежать?

   — Всё, что они записывают и увековечивают на стенах дворцов и гробниц, служит восхвалению правящего фараона. Расписывая его благодеяния, они не жалеют красноречия, словно он бог, — насмешливо заметила она. — Когда же речь идёт о неприятных вещах, они, как правило, очень немногословны. Кроме того, они мало что знают о том, что происходит за пределами Египта. Они почти не проявляют интереса и к нам, ведь мы были людьми, которым полагалось трудиться. Все их помыслы о собственной стране и её благе. Простой египтянин почти не интересуется событиями в чужих странах.

   — Но ведь они поддерживают обширные торговые связи? — спросил я. — Им требуется много древесины.

   — И особенно лишайника, — добавила она.

   — Что за лишайник? — удивился я. — Это, наверное, какая-нибудь пряность?

   — Вовсе нет. Этим лишайником они набивают мумии. Освобождённую от внутренностей полость в теле умершего заполняют этим лишайником, считается, что он обеспечивает рельефность мышечной ткани. К тому же лишайник имеет приятный запах и передаёт его мумии. Для погребения египтянам нужна ещё смола пиний и кедровая древесина. Говорят, они получают всё это с Крита и Ливана. — Она задумчиво глядела на меня, несколько раз порываясь что-то сказать. — Как-то в Мемфисе, где я была рабыней, я слышала жалобы одного жреца: «Где взять кедр, чтобы делать гробы для наших мумий? Ведь жрецов хоронят в них, предварительно набальзамировав их тела кедровым маслом. Однако наши поставщики, кефтиу, больше не появляются... Да и золота становится меньше...»

   — Кефтиу? Ведь это же критяне! Выходит, эти сетования тоже свидетельствуют о том, что торговля с Критом оказалась прерванной и как поставщик этот остров отпал.

Мы замолчали, и мои мысли обратились к Криту. Когда Сарра догадалась об этом, она рассказала, что видела гробницы высших чиновников, украшенные настенными росписями с изображениями людей кефтиу; на одной из них критяне подносили фараону дань.

   — Это в самом деле были критяне? — спросил я.

   — Конечно. Все они были в привычных коротких юбках с характерными для кефтиу мешочками для фаллоса. На другом изображении один из критян держит ритон в виде бычьей головы. Особенно запомнилось мне настенное изображение, где четырнадцать критян преподносят дары какому-то министру; и среди этих даров медные слитки и слоновий бивень.

   — Как это критяне согласились платить дань, ведь до извержения вулкана на Каллисто они слыли весьма могущественной страной?

   — Но и отец и дед нынешнего фараона были ещё сильнее. Поэтому египтянам принадлежали порты, которые использовались критянами. Чтобы иметь доступ к этим портам, критяне завоевали благосклонность фараона щедрыми дарами. То, что речь шла о мирных дарах, ясно из надписи, которая гласит примерно следующее: «Они приходят с миром от владык страны кефтиу...»

   — Ты не только красива, но и умна, — похвалил я и обнял её.

Вскоре меня снова вызвали к матери в Афины.

После обычного церемониала я позволил себе сесть. Мать задумчиво и пытливо подняла на меня глаза.

   — Минос, — сказала она, — никогда не будь излишне любопытным и никогда не предавайся пустым заботам.

   — О чём ты? — спросил я, не поняв её предостережения.

   — Ты стремишься быть умным, — едва слышно произнесла она, — однако заметь себе, что мудрецом считает себя только тот, кто живёт среди людей.

   — Это Айза изрекла?

   — Айза, говоришь? Она весьма разумна, а твоя Сарра, похоже, всё больше прибирает тебя к рукам. Хочешь ты того или нет, но ты готов танцевать под её дудку.

   — Это Сарпедон наговорил на меня? — спросил я.

   — Он не более чем глупец. Ах, Минос, — вздохнула она, — кто не знает, чего хочет, тому ничто не поможет; кто не постиг серьёзности жизни, никогда не наберётся ума. Кто не видит ограниченности нашего человеческого бытия, никогда не будет в состоянии нести ответственность.

Некоторое время она сидела молча и, казалось, грезила. Затем она выпрямилась и добродушно сказала:

   — Скоро тебе исполнится тридцать. Мы беспокоимся за тебя. Ты больше думаешь о Сарре, чем о своей миссии сына и преемника царя. Завтра отец пришлёт к тебе мужчин, у которых ты сможешь многому научиться.

Было ещё раннее утро, когда раб известил меня о приходе Папоса.

Он прибыл из Микен для того, чтобы научить меня владеть малым и большим мечами. Хотя Келиос был мне неплохим учителем, вскоре я убедился, что Папос — настоящий мастер своего дела. Мы с ним сражались разным оружием. Долгое время я думал, что дело лишь в благородстве, рыцарстве, и только потом, намного позже, я узнал, что если бы в единоборстве со мной учитель причинил мне своим мечом хотя бы ничтожный порез, то это закончилось бы для него смертью. Он учил меня орудовать мечом левой, правой рукой, а также обеими руками. Нередко он кричал мне:

   — Отруби мне левое ухо! — Или: — Попробуй рассечь мне левое плечо!

Папос оставался для меня загадкой. Благодаря Келиосу я уже умел владеть мечом и мог одним ударом обезглавить козу или телёнка, обрубить толстый сук и расколоть толстую колоду. Короче говоря, я был не новичок в этом деле. Тем не менее Папос защищался одной только дубиной. Нередко он вышучивал меня, поднимал на смех, так что от возмущения мне иной раз хотелось убить его, однако он сражался лучше меня и побеждал при помощи одной дубины.

Нелей был старым афинцем. Его белые волосы спускались до плеч. Я долго размышлял, какое у него лицо — гладкое или морщинистое. Так и не поняв, я пришёл к заключению, что его гладкое лицо изрезано морщинами.

Обучение у Нелея сводилось, собственно говоря, к одним разговорам.

   — Что есть жизнь? — вопрошал он.

   — Не более чем знание того, что ты живёшь, — ответил я.

   — Будь мудрее, — советовал он.

   — Зачем? — высокомерно ответил я.

   — Мудрец невозмутимо взирает на то, как гибнет в огне какой-нибудь абстрактный дом, ибо знает, что тот сразу же возродится ещё более красивым.

Уже вскоре я почувствовал себя несмышлёным ребёнком. Потом стал уважать Нелея. Я чувствовал, что ему удалось зажечь во мне какой-то свет. Он помогал мне набираться ума, став учтивым и благородным.

Однажды мы разговорились о благодарности.

   — Чувствовал ли ты хоть раз благодарность от всей души? — спросил он задумчиво.

   — Чувствовал, когда Гайя спасла меня. Она отдала за меня жизнь. Тогда я испытывал огромную благодарность.

   — Нет, нет, — удручённо заметил он, — благодарность ещё прекраснее, когда она исходит от сердца, она дороже высказанных жалких слов.

В другой раз он спросил:

   — Был ли ты хоть раз по-настоящему счастлив?

   — Был, когда отец подарил мне первую лошадь и первых собак.

Афинянин неодобрительно покачал головой:

   — Это не было счастьем. Истинное счастье — не что иное, как свобода и спокойствие. — Он поправился: — Разумеется, я имею в виду внутреннюю свободу и внутреннее спокойствие. И то, и другое — извечное стремление человека, — пояснил он. — Нужно только присовокупить к понятию свободы слово «счастье». Счастье — свобода, а свобода — всегда счастье.

Как-то я возвращался со стадиона, где обучался борьбе на коротких кинжалах. Мне повстречался Ритсос, и я, возбуждённый и гордый, увлёк его в свои покои и завёл разговор о спортивных площадках, домах, дворцах и башнях.

   — Когда я стану царём, то возведу много крепостей и замков, — хвастался я. — Приходи тогда ко мне, и мы построим город, в котором будут не только храмы, порты, улицы, но и спортивные сооружения.

Критянин задумался, ухватил пальцами шерстяную нитку, торчавшую из скатерти, и принялся вытягивать её.

   — Улитка не строит своего дома, он сам вырастает из неё. Дай всем расти достойно, иначе в твоих городах и дворцах некому будет жить.

К нам подошёл Нелей. Он кивнул Ритсосу, и я почувствовал, что оба прекрасно понимают друг друга. Я принялся критиковать своих братьев, но Нелей мудро заметил:

   — Разве какой-нибудь цветок или какое-нибудь дерево говорит другому: «Ты безобразен, я не хочу стоять рядом с тобой»? Разве все они не растут из одной и той же земли, разве не существуют все они благодаря одному и тому же солнцу?

Раб принёс вино и свежеиспечённые лепёшки. Мы выпили, помолчали, потом вновь заговорили о разных проблемах, и вдруг заметили Пандиона, который стоял на террасе и прислушивался к беседе.

   — Да, — сказал он, — когда-нибудь ты станешь возводить города, чтобы принести счастье многим людям. Однако, — он замялся в поисках нужных слов, — тебе не следует забывать и о том, что люди, которые будут жить в этих городах, могли подчиняться порядку.

   — Что ты имеешь в виду? — спросил я.

   — Страна достигает расцвета только в том случае, если все стороны её жизни регулируются, если всё имеет свой порядок. Он необходим и крестьянину и горожанину. Порты, охрана побережья, строительство и ремонт судов, рыбная ловля, горное дело — всё нуждается в собственных законах, способных обеспечить защиту и всестороннее регулирование. Помни, Минос, тебе надлежит совершенствовать этот порядок, если он недостаточно хорош.

Ритсос кивнул.

   — Государство имеет права, но оно должно иметь и обязанности.

Пандион задумался, но затем продолжал:

   — В обществе существуют различные сословия: жрецы, воины, крестьяне и ремесленники. Закон призван заботиться о том, чтобы они не конфликтовали друг с другом.

   — Царевич, — вмешался Ритсос, — нужно помочь и чужеземцам, крепостным и рабам. Почему раб вроде меня лишён всех прав?

Я тотчас воскликнул:

   — Когда я стану царём, я позабочусь, чтобы подневольный человек обладал одинаковыми правами со свободным!

Сооружая из глины игрушечные города, порты и улицы, я попутно начал интересоваться тем, какие законы существовали у нас и в других странах.

Спустя несколько дней ко мне в комнату вошёл Пандион и прямо с порога сказал:

   — Человек жаждет справедливости; что бы ты ни делал, не забывай об этом!

   — Справедливости... — повторил я и кивнул. — Да, я хочу быть справедливым, когда-нибудь я стану издавать мудрые законы.

   — Представь себе, Минос, около двух веков назад был царь по имени Хаммурапи. Он был величайшим царём Вавилона, ибо издавал хорошие законы. Уже царь Ура, его звали Урнамму, считался не только могущественным правителем, но и прославленным законодателем. Рассказывают, что он отменил несправедливые налоги, вёл борьбу со злом и насилием. Он установил семь единиц измерения и заботился о том, чтобы заносчивость и обман не оставались безнаказанными.

   — Когда жил этот Урнамму?

   — Приблизительно шестьсот лет назад. Впрочем, у хеттов гоже были образцовые законы. — Помолчав, он продолжил: — Было бы неплохо, если бы существовал родовой суд, ибо только мудрецы рода могут судить, что хорошо и что плохо. Супруг помимо обязанностей должен иметь и известные права. Если у него жена предаётся противоестественной любовной страсти, позоря честь семьи, он должен иметь возможность со всей суровостью приструнить эту женщину, не нарушая тем самым закон, — закончил он.

Почему в этот момент я вспомнил о Пасифае?

Ритсос поднял руку. Я кивнул в знак согласия, и он горячо заговорил, что необходимо больше защищать женщину.

   — Мы все рождены женщиной, она дала нам жизнь и заслуживает за это благодарности. Есть страны, где дети получают фамилии матерей, а не отцов[12]. Если кто-то из детей поинтересуется, кто он такой, ему назовут фамилию его матери и перечислят её предков по женской линии. Мать обладает особыми правами. Если свободная гражданка вступает в связь с рабом, их дети считаются благородного происхождения. У нас на Крите женщинам отводятся самые важные роли в служении богам — они жрицы, танцовщицы и богомолки. Прежде, когда культуры ещё не существовало, всё находилось в общей собственности, в том числе и женщина; она была такой же собственностью, как пашня. Это нехорошо, царевич, нужно воздать должное и критским матерям.

Направляясь в храм, мы повстречали Сарру.

   — Почему ты так странно смотришь на меня? — спросила она почти испуганно.

   — Твоя прежняя жизнь была нелёгкой. Ребёнком ты попала в неволю, стала рабыней. Когда же начались ваши беды в Египте?

   — Мы попали в кабалу около ста десяти лет назад, когда египтяне изгнали гиксосов. Они обращались с нами как с пленниками, хотя мы были свободными людьми.

   — Все не без греха, — заметил я. — В характере вашего народа несомненно есть нечто такое, чего вам не прощают. Может быть, вы делаете что-то, чего не должны были бы делать, живя бок о бок с другими народами?

Словно не слыша моего вопроса, она поведала, что уже её бабушка и дедушка были в неволе и страдали от бичей надсмотрщиков.

   — Нас сгоняли в одно место, обращаясь с нами, словно мы преступники. Нас заставляли выполнять самые тяжёлые работы, которые у самих египтян вызывали отвращение. Предводители моего народа не прекращали переговоров с министрами. Те много обещали, но ничего не выполняли. Потом наступил исход, и вокруг нас стали происходить чудеса. Мы двигались через топи близ моря. Неожиданно вода отступила так далеко, что нам удалось пройти, почти не замочив ног. Потом появились воины фараона на своих боевых повозках.

   — И что же?

   — Когда они очутились среди топей, с запада накатили гигантские волны и смыли их.

   — Говорят, что и Крит едва не был смыт какими-то огромными волнами, — заметил я. — Может быть, те самые волны и разрушили Крит и уничтожили преследовавших вас египтян?

   — Не египтян, а народы, живущие у моря, — уточнила она вполголоса.

   — Кого ты имеешь в виду?

   — Людей из Кафтора, это твой любимый Крит, о котором ты так часто упоминаешь, потом ливийцев, арамеев, финикийцев и хеттов.

Из ближайшей комнаты внезапно вышла Айза с блюдом свежих фруктов в руках. Она приветствовала меня наклоном головы, потом уставилась на Сарру и с укором сказала:

   — Царевич спрашивал тебя, что в иудеях такого, за что вас нигде не любят. Почему ты не ответила ему? Вы — гордый народ. Вы не покоряетесь, не хотите работать, вам бы только властвовать.

Сарра поджала губы:

   — Есть двуногие и четвероногие существа, которые ни на что не годятся. Ты тоже из их числа. Тебе лишь бы быть здесь, ты на всё готова, почти непрерывно гнёшь спину и пресмыкаешься. Хорошо, пусть я тоже рабыня. Тебе известно, что такое преданный раб? Это, — она язвительно скривила рот, — неодушевлённый предмет, нет, — сказала она сурово, — скорее опора для ягодиц. Как женщина ты немногого стоишь, да к большему и не стремишься. А я сопротивляюсь, я в самом деле горда и не хочу превратиться в одну только опору для ягодиц.

   — Ты тоже будешь чистить выгребные ямы, если тебе прикажут, — возразила Айза. — И тебе придётся гнуть спину и пресмыкаться, если не захочешь испробовать бича!

   — Верно, но я ставлю себя выше этого. Несмотря на побои, внутри нас должен существовать порядок.

   — Мы же рабы, мы — собственность, мы лишены всяких прав...

   — Разве тебе никогда не хочется быть чем-то большим? — удивилась Сарра.

   — Зачем? — почти беспомощно спросила Айза.

   — Только затем, — запнулась Сарра, — что тебе так хочется. Не оттого, что ты кого-то любишь и стремишься показать себя в глазах любимого в наилучшем свете.

   — Но ведь я могу любить, не подчёркивая на каждом шагу своего «я», не привлекая постоянно внимания к себе...

   — Кто как смотрит на эти вещи, — с иронией ответила Сарра. — Ты можешь молить Зевса — или нет, ведь ты поклоняешься другим богам, значит, можешь молить Осириса и его сестру и супругу Исиду послать тебе жареного голубя, а потом усесться на землю и ждать дара небес. Это не по мне. Если я захочу голубя, я его себе добуду. Жарить его я тоже буду сама, потому что не верю, что жареные голуби падают с неба. В этом разница между нами.

Спустя какое-то мгновенье они сцепились. Айза ударила Сарру по лицу, а та Айзу — в живот. Они подняли крик, дерясь с таким ожесточением, словно каждая собиралась убить соперницу. Мне приходилось разнимать их, и они, казалось, немного успокаивались, но одного-единственного брошенного слова оказывалось достаточно, чтобы они вновь набрасывались друг на друга, рвали волосы и принимались, словно одержимые, колотить друг друга.

Я позвал рабов, велев им принести воды. Мужчины с готовностью опорожнили на дерущихся несколько амфор. Когда женщины опомнились, они походили на ощипанных гусынь. Впрочем, Айза, возбуждённая завязавшейся дракой, казалась мне гораздо привлекательнее, чем раньше. У Сарры изо рта струилась кровь, но она этого не замечала. Она никак не могла отдышаться, однако стояла передо мной гордая, сжав кулаки, бледная как полотно.

   — Вы, египтяне, сами не знаете, чего хотите, — бросила она Айзе, мало-помалу успокаиваясь.

   — А вы, иудеи, считаете, что знаете всё на свете, — парировала та выпад Сарры.

   — Мы верим только в единого бога, Ягве. Существовать может только один бог, — серьёзно произнесла Сарра. — Всё то, во что верите вы, глупость. Бог Хепри у вас в образе жука, богиня Мут в обличье льва. Вы верите в Геба, бога земли, и в богиню небес Хатор, в Исиду и Осириса. — Она задумчиво покачала головой. — Тота, бога луны, бога счёта времени и мудрости, вы изображаете с головой ибиса или в образе сидящего на корточках павиана. Как вообще можно изображать бога? Да ещё в виде павиана?

К нам, учтиво поздоровавшись, приблизился Прокас.

   — Царевич, — начал он и запнулся.

   — В чём дело?

   — Возьми меня с собой... Пожалуйста...

Я рассмеялся:

   — Я захвачу тебя, потому что ты — часть моей юности. Может быть, без тебя я был бы ничто...

   — Ты — сын царя, — почтительно ответил он.

Я снова рассмеялся.

   — А куда мы отправимся?

   — Во дворце говорили, что ты собираешься на Крит.

   — Что? — Я удивлённо взглянул на него. — Всего несколько дней назад моя мать говорила, что у меня в голове одни глупости.

Он покачал головой и, подумав, ответил:

   — Даже плохое дело учит жить, царевич. И бремя, которое ты несёшь, может сделаться живой силой.

Я задумался над его словами, потом спросил:

   — Отчего встречаются плохие люди?

   — Они нужны для нашего очищения. Если бы мы на каждом шагу не видели и не слышали плохого, мы не могли бы стать лучше.

   — Крит... — произнёс я едва слышно, и какое-то таинственное предчувствие зародилось во мне. Очнувшись от своих размышлений, я цинично сказал: — Всё, что связывают с Критом, не больше чем пустая болтовня. Во дворце много чего выдумывают...

   — Уже давно на моей родине царит голод и страдание.

За десять лет почти не было возможности сеять и получать урожай. Пепел, который покрывает всю землю, медленно разлагается и становится землёй. За горсть зёрен у нас легко могли убить. Твой отец, царевич, считает, что мой парод может ещё кое-что дать миру и поэтому собирается — уже формируются боевые группы — послать тебя. Гебе предстоит завоевать Крит... — Он опустил голову и с тоской поглядел на меня. — Возможно, тебе даже не придётся завоёвывать мою родину. Она напоминает созревший плод — стоит тебе прийти и коснуться его, как он сам упадёт в руки.

   — Зачем тебе понадобился этот Крит? — спросила Сарра, и на её лице появилось пренебрежительное выражение. — Тамошние жители неотесаны и грубы, они исповедуют какие-то невероятные культы, питают такую страстную любовь к быкам, что становится противно. Посети лучше Египет, фараон будет очень благосклонен к тебе. А на Крите только и есть что горы и никакого Нила. — Она принялась восторгаться Египтом, не замечая, как забеспокоился Прокас, а Айза всё чаще сжимает кулаки.

   — Подумай, Минос, — продолжала Сарра, — Нил — самая большая и самая могучая река из всех, что известны людям. Даже на территории Верхнего Египта она шире любой реки, которую вы знаете. Она протекает через Луксор с его многочисленными садами и украшает собой храмы. А что по сравнению с Египтом Крит? — вновь спросила она. — С незапамятных времён египтяне владеют иероглифическим письмом, они знают систему мер, знакомы с искусственным орошением и основами астрономии. В то время как у вас здесь, в Греции, живут в примитивных деревнях, Египет славится замечательной культурой. Колонны в храме Луксора достигают высоты четырёх кипарисов. Самый маленький ноготь на ноге статуи фараона достаточно велик, чтобы на нём можно было сидеть. А по сравнению с гигантским храмом в Карнаке этот луксорский храм — ничто. Входные ворота достигают в нём высоты десяти домов и тянутся почти на четыре кипариса. Зал окружает лес грандиозных колонн. На западном берегу Нила находится некрополь Фив с множеством гробниц, вырубленных в скалах. В расположенной поблизости Долине царей свыше пятидесяти гробниц фараонов. — Она замолчала, мечтательно глядя вдаль, а потом торжественно произнесла: — На цоколе статуи одной богини выбита замечательная фраза: «Во мне — всё: прошлое, настоящее и будущее». Запомни это, Минос, — загадочно прошептала она. — Во мне — тоже прошлое, настоящее и будущее.

   — Ты просто ненормальная! — воскликнула Айза. — Я тоже из Египта, люблю свою родину, но никогда не позволила бы себе хаять то, о чём грезит Минос, наш господин. I то мечты должны быть нашими мечтами. Разве тебе это не понятно?

   — Ты навсегда останешься только опорой для ягодиц! — высокомерно ответила Сарра.

Я прошёл вместе с Прокасом в свою приёмную и придвинул ему кресло.

   — Господин, — смиренно произнёс он, — не верь этой иудейке. Её душа полна лжи.

   — Однако всё, что она говорила, возможно, соответствует действительности, — добродушно ответил я и положил руку ему на плечо, чтобы погасить ненависть, которая светилась в его глазах. — Сарра не лжёт, — заметил и, — Но она очень горда, поэтому задевает многих. Это скоро пройдёт.

   — Ты возьмёшь меня с собой на Крит?

   — Пока я ещё не слыхал, чтобы отец желал этой поездки. Если же я отправлюсь туда, то, разумеется, захвачу всех своих женщин, слуг, рабов и друзей, в том числе и тебя. Так есть и так будет впредь.

   — Она не покорится и вскоре начнёт действовать против тебя, если тебе не удастся соответствовать её представлениям.

Я гордо улыбнулся:

   — Послушай, Прокас, господин здесь я, и ты увидишь...

   — Говорят, — предостерёг он, — что один женский волос способен одолеть меч. Эту женщину из рода Израилева нельзя укротить, словно необъезженную лошадь.

   — Она покорится, — сказал я, насмешливо скривив губы. — И что мне в этом Крите? — пробормотал я. — Но у меня ещё два брата. Они тоже отправятся со мной? Мы с ними не очень-то понимаем друг друга!

Пока я беседовал с Прокасом о Кноссе, Маллии и Гесте, о природе и о людях Крита, прибыл посыльный, передавший мне приглашение отца явиться к нему.

Сопровождавший меня Прокас не переставал поучать:

   — Будь учтив, Минос. Учтивость — это мудрость.

   — В таком случае невежливость свидетельствовала бы о глупости, — ответил я. Он в замешательстве поднял на меня глаза, и я сказал: — Я убеждён в том, что нередко учтивость — не более чем фальшивая монета, а подчас даже ложь.

   — Верно, — согласился он, — Тем не менее было бы неразумно скупиться на неё. Щедрость здесь тоже чаще всего мудрость. Однако тот, кто в угоду учтивости жертвует своими интересами, уподобляется человеку, дающему золото за дешёвую монету. Впрочем, как бы комично это ни звучало, учтивость очень часто оправдывает себя, — сказал он.

Не вполне поняв смысл его слов, я посмотрел на него, и он заметил:

   — Это как с воском, который от природы твёрдый и хрупкий, а при небольшом нагревании становится настолько мягким, что способен принимать любую форму. Так и самых упрямых, враждебно настроенных людей можно сделать податливыми и уступчивыми, прояви немного учтивости и дружелюбия. Следовательно, учтивость оказывает на человека такое же действие, как тепло на воск.

Он взглянул на меня, ожидая ответа. Я промолчал, и он заговорил медленно, словно взвешивая каждое слово:

   — Учтивость даётся нелегко, поскольку требует максимального уважения ко всем людям, хотя подавляющее большинство из них этого вовсе не заслуживает.

   — Могу ли я покорить Сарру учтивостью? — спросил я.

   — Она из того народа, который живёт по собственным законам. Я не знаю.

Отец, как всегда, когда ему приходилось встречаться с посланниками, или влиятельными посетителями, или же принимать дань, восседал на троне. Я учтиво поклонился, как того требовал церемониал, и взглянул на него, думая о своём.

   — Ты мечтаешь, Минос? — спросил отец.

   — С чего ты взял? — ответил я.

   — Ну как же. Ты стоишь передо мной, знаешь, о чём пойдёт речь, а на меня почти не смотришь.

   — Я ни о чём не знаю, — возразил я.

   — В таком случае ты глуп, — отрезал он. — Что же такое с вами происходит? Сарпедон мне не нравится, Радамант тоже мечтатель.

   — Отец, — скромно ответил я, — если бы я придавал значение сплетням из дворца, я, возможно, лишился бы сна.

   — Что ты хочешь этим сказать?

Мне было известно, что нападение — лучший способ защиты:

   — Говорят, будто жрецы собираются идти своим собственным путём и могли бы стать для тебя опасными. Утверждают также, что рабы готовят восстание, потому что хотят быть свободными. Где бы я ни был, мне нашёптывают то одно, то другое. Ты вывез с Крита ремесленников, чтобы они служили тебе и обогащали нас своим искусством, однако...

   — Мы многому можем поучиться у Крита, — прервал меня отец, показав, что у него на этот счёт свои собственные соображения. — Критская керамика славится повсюду. Корабли народа кефтиу до самого извержения вулкана на Каллисто были желанными гостями во многих странах. Такие критские города, как Кносс, Амнис и Сития, стали знаменитыми. Египтяне сообщают о тридцати шести городах, но некогда, говорят, их было даже девяносто. Нужно признать, сын мой, что критяне опередили нас в смысле культуры. Что есть высокая культура, Минос?

Не получив от меня ответа, он продолжал:

   — Высокая культура — это обладание техникой, это стабильная политическая и экономическая организация, это духовная и нравственная позиция, которая лучше и крепче, нежели у других народов. Высокая культура, — глубоко вздохнул он, — это обладание душой, которая проявляется прежде всего в религии и поэзии, в искусстве и в самостоятельном ремесле. Заметь себе ещё одно, Минос: на Крите строили лучше, чем у нас, занимались сельским хозяйством и жили тоже лучше. Всё, что мы имеем, возникло на Крите. Там зародилась великая культура, к которой мы должны питать уважение.

Он повернулся к одному из высших чиновников и заговорил с ним; казалось, они обмениваются друг с другом вполголоса какими-то тайнами.

   — Я полагаю, что время там работает на нас, — задумчиво заметил отец и вновь испытующе поглядел на меня. — Среди критян нет единства, они борются друг с другом, ссорятся из-за прав, торгуются из-за мелочи, испытывают друг к другу зависть из-за воды и пашни, голодают и не думают о том, что всегда будут существовать четыре непохожих Крита.

   — Четыре непохожих Крита? — ошарашенно переспросил я.

Отец неодобрительно покачал головой.

   — Сейчас тебе тридцать, ты охотишься и волочишься за женщинами, и кроме этого у тебя нет никаких серьёзных интересов. На Крите преобладают горы и равнины. Они делят остров на четыре части. Существует четыре крупных центра правления, средоточием которых являются дворцы, царские города. В одних на первом месте обработка сельскохозяйственных угодий, в других — разведение скота. Ещё накануне грандиозного наводнения жители Лариссы постоянно враждовали с жителями Кносса. Жители Северного Крита враждуют с жителями Южного Крита, жители Востока — с жителями Запада. Это опять четыре Крита. Но что меня очень привлекает в критянах, так это то, что они придают религии неведомую до сих пор окраску. Главная её забота — и это я считаю положительным — о жизни, а не о смерти. Даже силы преисподней молят о помощи там, где воздух самый свежий, а свет — самый незамутнённый, — на вершинах гор. Свои крупные храмы они ориентируют с учётом восхода светил. Это трудно понять, но по счастливому стечению обстоятельств культура на Крите, в этой крестьянской стране, создаётся художниками. Таков этот народ, — взволнованно сказал отец, — который сильно привержен земным богам, проповедует такт, поэзию, изящество, чувство изысканности. Всё это можно было бы назвать почти чудом.

В дверях тронного зала появился офицер. Почтительно остановившись, он взглянул на меня и сказал:

   — Твоя мать, царевич, желает говорить с тобой.

Отец дал мне разрешение уйти.

Когда я вступил в приёмную матери, на подушке возле её ног опять лежала собачка, чернокожая рабыня стояла с опахалом в руках, отгоняя мух и освежая воздух. Особому придворному было, похоже, поручено следить за тем, чтобы мать узнавала только то, что ей можно было знать, чтобы не нарушался установленный церемониал и ей оказывались надлежащие почести.

   — Ты отправишься на Крит, — сказала она, ответив на моё приветствие.

Я промолчал, скривив губы.

   — Ты рад?

   — Чему? — спросил я.

   — Тому, что очутишься на Крите, — удивилась она.

   — Как я могу радоваться тому, о чём не имею представления, о чём при дворе ходят только слухи? В этих слухах чаще всего одна только ложь.

   — Отец желает, чтобы ты завоевал Крит.

   — Тогда ему следовало бы сказать об этом мне, а не тем людям, которым нет до этого совершенно никакого дела. Любой раб знает больше меня. Вас удивляет, что я целиком поглощён охотой й женщинами. А разве вы пытались пробудить во мне интерес с чему-то иному? Ты родила троих сыновей и недовольна их образом жизни. Сделала ли ты что-нибудь, чтобы твои сыновья получили хоть какое-то поручение? Ладно, я знаю, что я — старший сын царя. Но этим всё и ограничивается...

   — Твой отец не раз позволял тебе принимать участие в переговорах и торжественных обедах, демонстрируя тебе свою благосклонность.

   — Видишь ли, матушка, — миролюбиво заметил я, — несколько дней назад я наблюдал в мастерских ремесленников за работой кожевников. Они изготавливали сандалии, набедренные повязки, культовые одеяния, щиты, шлемы, футляры, оснастку судов и много другого. Шкуры они дубили маслом и разнообразными минеральными и растительными веществами. С помощью морской соли они размягчали приставшее мясо и удаляли его, известковым молоком сводили шерсть. В одном месте кожу промывали, в другом дубили дубовой корой. В объёмных чанах лежали чернильные орешки, жёлуди и стручки акаций, чтобы предохранить кожу от гниения и придать ей водонепроницаемость. Некоторые куски натирали оливковым маслом или коптили. Я видел, как несколько мужчин стояли кружком и снимали шкуру с крупного быка. Группа ремесленников занималась изготовлением исключительно мешочков для фаллоса в форме раковины. Все они, вплоть до последнего юнца, знали, что им следует делать, — сказал я почти сердито и повторил ещё раз: — Все знают, что им следует делать, и только я, сын царя, этого не знаю. А теперь вы заявляете, что я должен завоевать Крит. Не пора ли, матушка, — серьёзно сказал я, — поговорить со мной откровенно?

Рабыня протянула ей собачку, и, пока та лежала у неё на коленях, с благодарностью облизывая ласкающие её руки, мать промолвила как бы вскользь, словно разговаривая с собакой, что это дело мужчин и она этого решать не может.

   — Почему же ты спрашиваешь меня, радуюсь ли я, что еду на Крит, хотя от придворных тебе наверняка известно, что со мной об этом пока никто не говорил?

   — Крит знает универсальные истины — те истины, которые неподвластны времени. Там любят жизнь, наслаждаются театром, мистериями, принимают участие в состязаниях. Египтяне завидуют критянам из-за их познаний в области лечения растениями, обращения с числами и наслаждения танцем.

Я поклонился:

   — И это всё, что ты хочешь мне сказать?

В ответ она слегка улыбнулась:

   — Каждый человек должен идти своим путём. Чтобы знать, куда идти, нужно знать, чего хочешь.

   — И что же хочу я? — упрямствовал я.

   — Наконец сделать что-то, что-то доброе.

   — И всё это на Крите?

Мать кивнула.

   — Этот необычайно интересный остров сейчас в беде. Спаси людей, приведи их к счастью. Там у тебя появятся и друзья и враги. Над тобой станут насмехаться, но любая радость, которую ты подаришь, станет для тебя наградой.

Появившийся служитель сообщил, что меня ещё раз желает видеть отец.

И вот я снова стоял перед ним в ожидании, когда он заговорит со мной.

   — Через четыре дня вы отправитесь на завоевание Крита, — сурово приказал он. — Твоя задача — высадиться в Ираклионе, порту Кносса, занять его и Кносс. Я дам тебе четыре боевых корабля и два судна с припасами. Твой брат Сарпедон захватит Маллию, а Радамант — Фест.

   — Могу я взять с собой свою семью, слуг и рабов? — спросил я, всем своим тоном подчёркивая, что не прошу, а требую.

   — Они — твоя собственность, — только и ответил отец.

   — Есть у тебя особые повеления, пожелания?

   — Чти нас. — Отец глядел на меня строго. — Я рад, что поручил тебе взять под нашу власть Кносс, а значит, и Крит. Всё остальное обсудишь с Кладиссосом. Не позволяй ввести себя в заблуждение и действуй энергично. Если сумеешь разобраться в проблемах, которые встанут перед тобой, то окажешься победителем. Если не будешь знать, чего хочешь, победят тебя.

Отец величественно поднялся с трона, обнял меня и сердечно поцеловал.

   — Желаю тебе много счастья, сын мой. Чти нас.

Обернувшись у дверей тронного зала, чтобы ещё раз поклониться отцу, я увидел, что он взволнованно машет мне вслед...

Спустя несколько дней жрец явился в тронный зал, где я собрал нескольких вождей племён и старейшин деревень. После обычных слов приветствия я сказал, что мы прибыли помочь и по истечении немногих лет, которые мы провели здесь, стало очевидно, насколько оживилась здесь успевшая заглохнуть жизнь.

   — Торговцы предлагают свои товары, вновь возобновили работу порты, улицы стали проезжими, и восстановлено немало мостов, — констатировал я. — Есть города и деревни, которые сделались доступными благодаря новым дорогам. Уже сейчас о Крите снова вспомнили во всём мире, и клянусь вам, — торжественно заверил я, — что он станет ещё более могущественным и красивым, чем прежде.

Слова попросил верховный жрец. Он повернулся лицом к присутствующим и важно сказал, что в день полнолуния состоится игра с быками.

   — Критяне! — воскликнул он. — Многие острова вновь шлют своих девушек, которые будут танцевать перед быками, и своих юношей, которые станут прыгать через них.

Все захлопали в ладоши и закричали от радости.

Когда собравшиеся покинули дворец, я предупредил Манолиса, что приду со своей семьёй, со своими наложницами, чиновниками, солдатами, слугами и рабами.

   — Женщины, я убеждён, оденутся по-праздничному. Должны ли они, как встарь, явиться с обнажёнными грудями? — усмехнулся я.

Манолис сделал вид, будто не расслышал моего вопроса.

   — Если мы вновь вводим эту культовую игру, мы, — пояснил он, — покажем танцы до и после ритуала, продемонстрируем соревнования и кулачные поединки. Трибуны уже празднично украшены.

   — Бык... — задумчиво произнёс я. — У нас, особенно в Микенах, его тоже уже давно считают священным животным. Во время погребения какого-нибудь прославленного воина в могилу кладут сосуд в форме головы быка. Голова изготовлена из серебра, а рога и розетка на лбу — из золота. Позолотой покрывались также ноздри животного и внутренние поверхности ушей.

   — Для Крита культовое значение быка имеет давние традиции, — рассказывал Манолис. — Недавно на месте фундамента одного дома я обнаружил останки жертвенных животных. Говорят, что прежде черепа этих животных нередко укрепляли даже на стенах алтарей.

   — Вероятно, эти игры с быками имеют мирское происхождение?

   — Да, — согласился Манолис. — Однако они почти всегда заканчивались принесением быка в жертву Великой богине, Богине-Матери. Странно, — сказал он, — бык — символ мужской силы, значит, игры с быками свидетельствуют о том, что наша религия носила мужской характер.

   — Мужской? — спросил я. — Разве в действительности о сексуальной силе мечтает мужчина? Разве нельзя утверждать, что это — желание женщины и поэтому культ имеет женскую направленность?

   — Эта игра, по крайней мере по своей сути и по своему завершению, служила интересам божественной власти: плодородию. Поскольку рога быка представляют собой священные символы Богини-Матери, сам бык и игры с быком являются важной стороной нашей веры. Игры с быком носят скорее культовый характер, нежели характер кровожадной травли животных. Как и в былые времена, мы устроим эти игры на центральном дворе, в виду священной горы богини.

   — На одной из стен мне попалось изображение такой игры с быком — там участвовали мужчина и девушка, — заметил я.

   — Там две девушки, — уточнил Манолис. — Одна девушка стремится успокоить животное, находясь сбоку от него, украшает его голову и рога. Затем в игру вступает мужчина: он хватает животное за рога, вскакивает ему на спину и делает сальто назад. Другая девушка ловит его или, если он неуверенно приземляется, приходит ему на помощь.

   — Для этого требуется не только недюжинная ловкость, — заметил я, — но и мужество. Я вполне могу себе представить, что подобное сальто не всегда заканчивается благополучно.

Мы встречались почти ежедневно, и я убедился, что Тутмос — умный и гостеприимный хозяин. Как-то ближе к вечеру мы разговорились о культе мёртвых.

   — В Книге мёртвых[16] жрецы описали всё, что нам следует знать, чтобы облегчить покойнику путь в лучший мир, — сказал он. — Мы не хотим, чтобы наши тела превратились в прах, поэтому в этой книге перечислены все приёмы, которые необходимо знать, чтобы уберечь тело от тлена. Бог Анубис обучил нас искусству предохранять труп от разложения.

   — Но почему тело не должно обращаться в прах? — удивился я. — Ведь всё на земле рождается и гибнет. И это происходит постоянно.

   — Если тело сохранится невредимым, душа, покинувшая умершего, может в любое время, пусть даже через тысячи лет, возвратиться и воскресить его. А если покойник истлел, душа не находит приюта и обречена на вечные скитания. Пока жрецы декламируют наизусть главы из Книги мёртвых, труп тщательно бреют. Потом из него извлекают внутренности, а через нос вводят особое устройство для удаления мозгов. В теле можно оставить только сердце. Изнутри труп тщательно промывают вином и заполняют брюшную полость воском, особыми травами, корицей, жареными семенами лотоса и набивают тканью. Вместо глаз вставляют эмалевые заменители. Лёгкие, печень, желудок и кишечник, перед тем как поместить в четыре погребальные урны, непременно бальзамируют. — Он рассеянно улыбнулся. — Первым делом покойника, разумеется, прихорашивают, красят ему губы, ногти, ладони и подошвы ног. Когда всё это сделано, труп обматывают бинтами, предварительно пропитанными смолой. Среди них закладывают амулет, главным образом священного скарабея.

   — А мы признаем только священного быка, — сказал я и принялся разглядывать праздничное одеяние фараона.

   — А мы настолько чтим священного скарабея, что, отправившись однажды на решающее сражение, сошли с дороги, поскольку по ней два священных жука катили перед собой навозные шары. Скарабеи для нас — золотое подобие солнца. Тогда мы были готовы примириться с потерей времени и скорее согласиться с тем, чтобы столь необходимая для нас победа обернулась поражением, чем помешать жукам заниматься своей работой.

   — Недавно умер мой брат Радамант, — сказал я. — Он был царём Феста. Мы положили с ним его меч, украшения, несколько золотых сосудов и скарабея, которого ему в своё время подарил жрец, прибывший к нам по твоему поручению.

   — Книга мёртвых предписывает, — серьёзно ответил фараон, — что покойнику нужно дать с собой всё, чем он владел на этом свете.

   — Всё? — удивлённо переспросил я.

   — Да, женщинам даже их румяна и парики, мужчинам — оружие и боевые колесницы; мы даём им с собой даже мумифицированные части туши животных и вино в запечатанных кувшинах. Каждый получает и свои одежды. Писцов снабжают приспособлениями для письма и подсчёта, а мужчины получают даже статуэтки голых женщин, чтобы и на том свете они наслаждались любовными утехами.

Он скривил губы и иронически заметил, что и мёртвые должны иметь свой гарем.

Когда мы прощались, фараон задумчиво заметил:

   — Кафтор — это врата неба. Со времени большого наводнения это название Крита можно перевести как «залитая лавой страна» или «затопленная страна».

Был уже вечер, когда я возвратился домой, вернее сказать, в дом, который предоставили в моё распоряжение.

Полуголые слуги, спешившие мне навстречу с факелами в руках, упали на колени, подобострастно приветствуя меня.

Я снял свои одежды и окунулся в каменную ванну. Оттуда я вышел освежённым и облачился в большой кусок ткани, скрепив его под горлом и завязав на поясе с помощью шнура. Потом я поужинал пшеничными лепёшками, финиками и кружкой лёгкого пива...

Едва я проснулся и успел подкрепиться несколькими лепёшками, как ко мне явились министр и верховный жрец, собираясь показать мне храм.

   — Когда пришли гиксосы, наша страна испытала немало горя, — поведал министр. — Чтобы изгнать их, потребовались многие годы. Дед нынешнего фараона был победоносным воителем. Его победам посвящено много изображений и рукописей. Под его владычеством наша страна достигла наивысшего расцвета. Фивы стали самым благоденствующим и самым многолюдным городом на свете. Царица Хатшепсут велела воздвигнуть там сто обелисков солнца.

   — Мы на Крите, — сказал я своим спутникам, когда они благоговейно замерли перед изображением быка, — любим игры с быками: ведь и у нас они — священные животные.

Вскоре мы очутились перед храмом Священного быка. Храм был воздвигнут ещё при жизни животного. Я знал, что Осирис во время своего второго пришествия на землю примет образ этого быка.

Аллея сфинксов, ведущая к храму, начиналась двумя пилонами. Перед храмом находилось кладбище священных быков, каждый из которых имел собственную могилу[17]. Вышедший к нам жрец пояснил, что в определённые дни года или в связи со смертью Аписа и погребальными торжествами в его честь здесь собираются жители Мемфиса.

В другом храме я увидел могилу кошки[18]. Меня поразило, что ей оказана такая честь. Её могила очень напоминала могилу человека. В голове и ногах надгробной плиты были высечены изображения богинь Исиды и Нефтиды. Надпись сообщала, что могила была сооружена «под руководством самого старшего, любимого сына фараона и верховного жреца Мемфиса Тутмоса».

Я никак не мог поверить, что этот каменный саркофаг действительно принадлежит кошке, однако Пенонурис, так звали министра, подтвердил это, сказав, что здесь похоронена любимица Тутмоса.

   — Кошка? — не мог успокоиться я.

Пенонурис заверил, что так оно и есть.

   — Наши владыки велят мумифицировать и помещать в небольшие бронзовые сосуды даже соколов, змей, ибисов, крыс, жаб и обычных навозных жуков. Мумифицировали и предавали земле даже ящериц — у них был собственный священный город — Крокодилополь в провинции Файюм — и все посетители были в восторге от красоты храмов, садов и прудов, где полно птиц, претендующих на мумифицирование по первому разряду.

   — Значит, у вас бальзамируют не только царей, но и высших сановников и священных животных? — несколько насмешливо поинтересовался я.

Министр кивнул.

   — Разумеется, каждый египтянин желает, чтобы его бальзамировали. Впрочем, для этого нужны деньги, — заметил он. — Кто не в состоянии потратиться на дорогостоящее бальзамирование, выбирает для себя дешёвое.

   — Это что?

   — Его проводят помощники настоящих знатоков этого искусства. Чтобы сэкономить деньги, умерших подвешивают на стенах, а после удаления внутренностей тела укладывают друг на друга в огромные чаны, каждый из которых вмещает не менее пяти трупов взрослых. Там они лежат тридцать дней в растворе соли. После этого родственники или друзья покойного забирают покойника. Кому гроб не по карману, заворачивают умершего в воловью шкуру и прилагают папирус, где написаны магические формулы из Книги мёртвых.

   — А как поступают бедняки?

   — Им и на том свете приходится довольствоваться малым, — цинично ответил министр. — Если близкие в состоянии приобрести гроб, на его стенке чаще всего начертана молитва только о еде и питьё. Необходимую утварь и всё прочее, чем полагается снабдить покойника, рисуют на внутренней поверхности гроба. После соляной ванны совсем уж бедных обматывают бинтами и закапывают в пустыне прямо в песок.

   — Египет будет жить вечно, — взволнованно произнёс я, обходя с обоими спутниками храм и то и дело поглаживая рукой огромные колонны.

   — Да, он вечен, — согласился министр. — Пирамиды тоже будут жить вечно.

   — Сфинкс кажется фантастическим животным, он производит на меня впечатление существа из иного мира, — обратился я к жрецу.

Однако министр решил, что я адресуюсь к нему, и ответил вместо жреца:

   — Сфинкс неусыпно стережёт пирамиды, эти последние прибежища фараонов. Он сохраняет запретные пределы и мумии фараонов, он слушает музыку планет, на краю вечности он следит за всем, что было и что ещё будет.

Назад во дворец мои носилки несли шестеро чёрных рабов. Следом за мной шли трое мужчин: первый нёс опахало, второй — мой меч, а третий — ларец с моими личными принадлежностями.

Стража, выставленная вдоль дороги, была скорее данью уважения к моей персоне, нежели средством защиты. Да и кому придёт в голову в стране с таким суровым режимом причинить зло царю Кносса?

Повсюду я видел поля, обсаженные пальмами, на которых зеленели лен и клевер, золотились пшеница и ячмень второго посева. Из хижины, прятавшейся под деревьями, появились люди с бронзовым цветом кожи. Вся их одежда состояла из набедренной повязки и шляпы, защищавшей голову от солнца.

Некоторые из них направились к каналам, чтобы расчистить их от ила или набрать воды, другие рассыпались между деревьями и кустами, собирая фиги и виноград. Голые дети играли, деловито сновали взад и вперёд женщины, облачённые в белые, жёлтые или красные одежды без рукавов. Мимо промчался конный отряд, вооружённый копьями. Затем приблизились лучники в шлемах: на левой руке они несли луки, за спиной торчали колчаны со стрелами, а в правой они сжимали топоры. За ними следовали пращники. Мешки с камнями они держали в левой руке, а в правой — короткие мечи. Сзади, отставая всего на несколько шагов, двигались два небольших отряда пехоты; один был вооружён пиками, второй — топорами.

Я невольно стал сравнивать увиденное вооружение с нашим, микенским, отмечая преимущества и недостатки того и другого, но вскоре мои мысли вернулись к более насущным делам. Мне предстояла ещё беседа с Тутмосом по поводу обмена товарами. Египет мог предложить много, чего нельзя было сказать о Крите. Египетские строители нуждались в древесине, однако наши леса, медленно растущие после грандиозного наводнения, были ещё слишком молоды, так что поставлять лес я не мог. Зато керамику мы могли производить в достаточном количестве. То же можно было сказать о небольших произведениях искусства из бронзы, слоновой кости, стеатита, фаянса и золота. Охотники покупали и нашу медь в слитках. А прежде, до наводнения, Крит поставлял масло самых разных сортов, оливки и рыбу, а также зерно, бобовые культуры и миндаль. Египет ввозил с Крита серебро, которое ценилось вдвое дороже золота. Древесиной торговали чаще всего в виде досок и бруса.

У меня возникла новая мысль. Могу ли я предложить фараону суда? Собственно говоря, Криту они были нужнее, однако теперь важно поставлять товары, чтобы получать взамен продукты питания. Но если я предложу фараону свои суда, которые быстроходнее египетских, то он сможет получить преимущество в торговле, а это было бы опасно для нас.

Неожиданно я нашёл спасительный выход. Если я воспользуюсь хорошими отношениями с микенскими родственниками и стану выменивать там изделия, которые нужны египтянам, то смогу выдавать их за критские.

Когда я отдыхал в своей резиденции, Айза и Сарра невольно подали мне полезную идею. Пока они массировали меня и натирали мазями, я придумал, что ещё мог бы поставлять в Египет: сырьё, необходимое для крашения и дубления. Критяне знали толк в приготовлении красителей, необходимых для ухода за телом и для живописных работ.

На Айзе было ожерелье из критской яшмы и горного хрусталя. Если привлечь к их добыче больше людей, можно будет поставлять и эти полудрагоценные камни.

Прибывший гонец сообщил, что сын богов, фараон Тутмос, соизволил принять меня. Я поднялся, надел парадную одежду и несколько раз оглядел себя в этом наряде. В это время Айза принялась упрашивать меня, чтобы я разрешил ей навестить деревню, где она некогда жила.

   — Может быть, там есть ещё люди, которые помнят меня. Очень хочется знать, остался ли у меня здесь хотя бы кусочек родины.

Сарра оттолкнула её.

   — Брось эти глупости! Ты — рабыня и не вправе высказывать никаких желаний. Повинуйся, прислуживай и ни на что большее не претендуй!

   — Ах ты, грязная иудейка! — воскликнула Айза, бросаясь на Сарру. — Ты воображаешь, будто выше меня? Кто дал тебе право, дочь лживого народа, так говорить? Ты тоже всего лишь рабыня!

Гонец фараона, довольно важная персона, оттащил Сарру за волосы.

   — Прекрати, чужеземка израилева племени, — приказал он ей.

Когда он сопровождал меня в зал аудиенций, я поинтересовался, отчего он так ненавидит иудеев, ведь к тому времени, когда у нас на Крите произошло страшное наводнение, большинство из них уже перебралось в Ханаан.

   — Они жестоки, как гиксосы, и не знают жалости, — ответил он.

Возвратившись после беседы с фараоном, я застал в своих покоях плачущую Сарру.

   — Что случилось? — участливо спросил я.

Поминутно вытирая слёзы, она поведала мне, что произошло.

   — Я отправилась в храм и на пороге сняла, как предписывает закон, свою обувь и двинулась дальше босиком. Но тут меня окружили мужчины, которые потребовали, чтобы я не входила в храм с грязными, покрытыми дорожной пылью ногами. Один из них явился с тазиком воды, другой — с полотенцем. Их собралось много, и каждый норовил вымыть и вытереть мне ноги. — Она запнулась, а потом продолжила свой рассказ: — Неожиданно я увидела перед собой зеркало и своё отражение в нём. Мне были видны руки, которые после обряда омовения ног жадно щупали меня... Нет... — воскликнула она, закрыв лицо руками, и опять залилась слезами.

Пытаясь утешить, я обнял её за плечи.

   — А что случилось потом? — спросил я, испугавшись неожиданно проснувшегося во мне любопытства, больше похожего на сладострастие.

   — От страха я принялась отбиваться...

Я вдруг подумал: отчего Сарра и Айза до сих пор ни разу не забеременели?

Я спустился в сад и уселся на скамью. Мысли мои путались. То ли от жары, то ли от бесед с фараоном, то ли от рассказа Сарры?

Мало-помалу я успокоился и отправился к себе. Случайно или нет, но я оказался рядом с комнатой, занимаемой Саррой. Когда до неё оставалось несколько шагов, я различил звуки ударов.

Войдя в комнату, я увидел Сарру. С искажённым от ненависти лицом она колотила стоявшую перед ней на коленях рабыню-египтянку, которую приставили к ней с самого первого дня.

В первый момент я хотел отругать Сарру, но потом передумал: она смотрела на рабыню прямо зверем. Глаза её сверкали, на губах блестела слюна, а палка в её руках так и мелькала, словно сама собой.

Я двинулся дальше, размышляя о том, почему у Сарры был такой отвратительный вид, когда она сердилась.

Встретив её час спустя, я спросил, что вызвало такой гнев.

   — Эта мерзавка опрокинула мои румяна!

   — Разве это такой серьёзный проступок?

Сарра вначале не нашлась, что ответить, но, помедлив, призналась:

   — Это ты виноват, я была сердита на тебя...

   — На меня? — удивился я.

   — Да, Минос. Я самая преданная твоя служанка, я твоя покорная рабыня, верная как тень. Я знаю, что я — твоя собственность, но мечтаю, чтобы ты, если любишь меня, по крайней мере, не вёл себя как господин и повелитель. Почему ты всячески напоминаешь мне о пропасти, которая нас разделяет? — Она замолчала и прикусила губу. — Ты очень любишь свою собаку — любишь до такой степени, что захватил с собой в Египет. Мне порой кажется, что она тебе ближе, чем я. Вчера ты пришёл с ней ко мне. Пробыл у меня считанные часы, и всё это время собака лежала рядом с тобой, лежала на том самом месте, которое по праву должно принадлежать мне. Я попыталась её прогнать, но она зарычала и оскалила зубы. А ты только посмеялся и нежно запустил руку в шерсть этого противного животного точно так же, как запускал в мои волосы, когда ласкал меня. И с тех пор я ненавижу эту собаку, которая отнимает у меня твои ласки. И ты всё время думаешь о бабах, — упрекнула она.

   — Брось эти глупости, — сурово сказал я. — Я думаю о своём Крите, я хочу там построить такие же дома, как мы видим здесь, проложить такие же дороги. Я собираюсь дать Криту благоденствие, а с ним и счастье!

И я снова принялся размышлять о том, как устроить так, чтобы на каждое полнолуние фараон получал судно, груженное медью. Не хватало рук, чтобы восстановить нормальную жизнь. Урожаи были ещё низкие, и люди по-прежнему голодали. Когда я ездил по своим владениям, люди подходили ко мне, полубезумные от голода и жажды. Из-за пригоршни зерна или небольшой лепёшки они душили друг друга, забивали камнями.

Разве не было для меня, царя, самой насущной задачей накормить своих подданных и лишь затем снова обеспечить Кноссу и всему Криту главенство среди стран, окружающих Критское море?

Перед моим мысленным взором возникали лица людей, с которыми мне приходилось сталкиваться за те шесть лет, что я находился на Крите. Внезапно мне вспомнился Манолис. У него было лицо подлеца, страдающего многими пороками. Его присутствие бывало мне порой так неприятно, что я едва мог с ним разговаривать.

Потом я подумал о Пасифае. Она всё чаще выставляла себя на посмешище, собирая вокруг себя людей, исповедовавших самые необычные культы. Затем мои мысли вернулись к Сарре, которая тоже начала вести собственную жизнь, выставлявшую её в сомнительном свете. И вот я уже спрашивал себя, верна ли мне по крайней мере Айза, желает ли только меня?

Солнце уже клонилось к закату. Над крышами домов вдоль реки начал подниматься, постепенно густея, туман. Лёгкий ветерок понёс его на север, к морю, даря прохладу деревьям, умиравшим от жажды.

Разыскивавший меня раб передал приглашение министра. Я с благодарностью принял его, потому что этот человек уже дал мне немало дельных советов. Айза и Сарра сопровождали меня. Посадили их почему-то не рядом со мной — министр взял их к себе за стол, и это насторожило меня.

Едва я успел занять место за столом, как мне со всех сторон стали предлагать самые изысканные блюда.

— Мы любим жизнь! — воскликнул министр, поднимая кубок. — Минос, благородный царь Крита, желаю тебе, чтобы тебя всегда окружали мудрые люди! Поощряй их, поощряй музыку, искусство и храмы. — Он снова поднял кубок и спросил: — Сколько храмов в твоей стране?

Я немного замешкался с ответом. Не помню точно, кто именно как-то дал мне совет: никогда не говорить всё, что знаешь, но всегда знать, что говорить. Какой-то внутренний голос подсказал мне: «Лгать опасно, но говорить правду подчас ещё опаснее».

Поэтому я сказал полуправду:

   — Южнее моего дворца в Кноссе расположена летняя резиденция. Там лежат в руинах остатки культового сооружения, а поблизости некрополь, которым я собираюсь воспользоваться со временем для своей семьи. Мы, критяне...

   — Ты — микенец, — учтиво, но решительно прервал меня египтянин.

   — Каждый — то, что он есть, или, — я добродушно улыбнулся, — то, чем хочет быть. Верно, я прибыл из Афин, я — из микенцев.

Я замолчал. Мои мысли обратились в прошлое, в те дни, когда я появился на Крите. Я сразу полюбил его. Он был таким суровым и приветливым, таким древним и таким пленительно юным, таким жестоким и таким прекрасным, таким преходящим и в то же время вечным. Это была страна, которую боги любили и не могли не дать ей снова своего благословения.

   — Только от меня зависит, кем стать, — продолжил наконец я. — Если я явлюсь на Крит диктатором, меня не будут любить, если же я приду спасителем и помощником, меня будут уважать. Я знаю, что стану критянином.

   — Сколько у тебя жён? — поинтересовался хозяин.

   — Одна и несколько наложниц. — Зная, что египтяне считают за счастье иметь много детей, я сказал с известной долей тщеславия: — У Пасифаи, моей жены, благословенное лоно. Она родила мне четырёх дочерей и четырёх сыновей.

   — Почему первыми ты называешь дочерей?

Я замялся, не зная, как ответить, а потом беспомощно сказал, что в жизни мужчины женщины подчас играют очень важную роль.

   — Для нас, египтян, важны сыновья, а дочери, — он ухмыльнулся, — всего лишь побочный продукт.

Я хотел было возразить ему, что и дочери имеют право на существование, однако он прервал меня, заявив, что они привлекательны для него только в тех случаях, когда делят с ним ложе.

Заметив моё удивление, он объяснил, что в Египте на такое совокупление смотрят как на соитие с богами:

   — Если женщина забеременеет, от этой связи появляются на свет дети бога. Один мудрый писец посоветовал мне хорошо обращаться с женщинами. «Наполни их тело, — сказал он. — Прикрой им спину. Радуй их сердце, пока ты жив».

Он сделал знак музыкантам, которыми тоже были женщины, стоявшие друг против друга кто с лютней и арфами, кто с флейтами в руках. Зазвучала музыка.

Министр привлёк к себе жену, нашёптывая ей ласковые слова, а потом обернулся к рабыне, которая ему прислуживала. Как и остальные рабыни, она была почти нагая, и мне стало неловко смотреть, как непринуждённо он прижался щекой к её грудям.

   — Сразу видно, что ты представитель иной культуры, Минос!

Празднество, устроенное в мою честь египтянином, продолжалось. Музыканты играли, девушки танцевали. То и дело подавали вино, и мне со всех сторон протягивали самые разнообразные лакомства.

Чтобы развлечь меня, свои трюки выделывали акробаты. Какой-то заклинатель змей, решив доставить мне удовольствие, попытался положить мне на плечи крупную кобру.

Айза и Сарра танцевали. Первой выступила Айза с танцем живота — это ритуальный танец, исполняемый в Египте во время разлива Нила.

Затем флейты и арфы зазвучали громче, и Айзу сменила Сарра. Она забыла об окружающих и видела только меня. Её танец был очень грациозным, и когда она откидывалась назад, её груди двигались в такт музыке, а лоно отчётливо обрисовывалось под воздушным одеянием. В этом зрелище не было ничего вульгарного — это была мистерия, доставлявшая к тому же массу удовольствия зрителям.

Но жена министра громко обратилась к своему мужу:

   — Ты не должен допускать, чтобы здесь танцевала иудейка. Это наносит бесчестье нашему дому!

Сарра, несомненно слышавшая эти слова, тем не менее запела немного в нос жалостливую песню.

В зале появился старик, которого министр представил как своего отца.

   — Гоните прочь эту иудейку! — воскликнул старик. — Она колдунья. Своим чародейством она задержит разлив Нила. А что наша страна без воды?

Жена министра вскочила и выпроводила старика из зала. В следующее мгновенье вышел жрец и, подняв руку, призвал к тишине:

   — Ежегодно с приходом месяца тота Нил начинает разливаться. Разве хоть раз было иначе, хотя в нашей стране всегда было много чужеземцев? Чем злобствовать, лучше молитесь! Разве вам когда-нибудь приходилось слышать, чтобы женщине удавалось воспрепятствовать воле богов? Чем крепче будет ваша вера, чем больше будет ваше смирение, тем скорее вы узрите знак божественной милости!

Вскоре мы вышли во двор. Небо уже было усыпано яркими звёздами, такими близкими, что их, казалось, можно достать рукой.

Певец, недавно восхвалявший красоту Айзы, неожиданно запел снова. Я не смог сдержать улыбку, потому что на этот раз он превозносил красоту Сарры.

Едва он смолк, как кто-то воскликнул с раздражением:

   — Ты поёшь хвалу иудейке, глупец, а она своим колдовством препятствует разливу Нила!

Сарра пересекла двор, стараясь разглядеть обидчика.

   — Будь ты проклята, чужеземка, чьи грехи останавливают воды Нила!

   — Эта грязная иудейка мешает разливаться водам Нила! Горе нам! Голод и нищета постигнут Нижний Египет!

   — Глупцы! — возмутился министр. — Сколько раз чужестранцы, которые находились у нас в плену и изнемогали от непосильного труда, могли насылать на нас проклятья! Да разве любой из них не отдал бы жизнь, лишь бы над Египтом никогда больше не всходило солнце и Нил не разливался в начале года, как ему положено? Что проку от ваших молитв и проклятий? Да и зачем женщине, которая благоденствует рядом со своим господином, царём Крита Миносом, насылать на нас несчастье?!

   — И всё же Моисей, пророк иудеев, наслал на Египет тьму и мор! — возразили ему.

   — Перестаньте, египтяне! Поверьте мне! Возвращайтесь в свои жилища! Прежде чем вы переступите порог своего дома, Нил начнёт разливаться!

Ночной ветер шевелил листья пальм. На окружающие нас белые стены падали причудливые тени.

   — Вижу свет! — пронзительно закричала вдруг какая-то женщина.

Все бросились к дверям, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Всё верно — на башне Мемфиса действительно горел огонь.

   — Нил поднимается, Нил поднимается! — ликовали кругом.

Мы спустились на берег, где уже пылали многочисленные огни...

Месяц тот сменился месяцем паофи, который приходился на вторую половину июля. Воды Нила, сперва зеленоватые, теперь сделались белёсыми, а затем красноватыми. Дворцовый мерный бассейн в Мемфисе показывал уровень воды почти в два человеческих роста. А Нил продолжал разливаться, каждый день его уровень повышался на ширину двух ладоней. Самые нижние поля оказались уже затопленными, с остальных спешно убирали лен, виноград и хлопок. Там, где утром было ещё сухо, к вечеру плескались волны. Шаг за шагом они отвоёвывали у пашни всё больше площади. Когда вода добиралась до обширных низин, на их месте возникали небольшие озёра.

Куда ни бросишь взгляд, повсюду расположенные на холмах небольшие имения превратились в труднодоступные острова. Иной раз, отправляясь утром из дому пешком, человек возвращался вечером на плоту. Число лодок и плотов значительно увеличилось. В воздухе стоял шум от поднимающейся воды, слышались крики испуганных птиц п вдохновенное пение людей.

В период с половины сентября до половины октября поды Нила достигли максимального уровня, после чего он стал постепенно снижаться. В садах рабы собирали плоды тамариндов, финики и оливки, повторно зацвели деревья.

Фараон удовлетворил мою просьбу, и я получил возможность отправиться в Фивы. Для этого путешествия было выделено больше десятка великолепно украшенных судов. Меня не оставляло желание, которое я ещё ребёнком высказывал Гайе, — строить города и порты и прокладывать дороги. Теперь я увижу город, столицу. Именно из Фив началось изгнание гиксосов и восстановление Египта. Удастся ли мне когда-нибудь стать единовластным повелителем Крита? Радаманта, правда, уже не было в живых, но за его наследство боролись несколько его сыновей. Беспокоил меня Сарпедон, прирождённый интриган, я чувствовал, что мне ещё предстоит изнурительная борьба с ним.

Я забыл обо всём, любуясь красотой ландшафта. Когда мы поднимались вверх по Нилу, я обратил внимание, как узка его долина. Позади полей, засеянных хлопком и сахарным тростником, непрерывно тянулись пустыни: Аравийская — по левую сторону и Ливийская — по правую. Удобно устроившись, я слегка задремал... Внезапно перед моими глазами, подобно миражу, возник мой брат Сарпедон.

Я спросил, что ему надо.

   — Как шторм гонит птиц в пустыню, так и злость прибивает человека к берегу несправедливости. Ты удивляешься поведению своих жрецов, подозреваешь их, утверждаешь, что они невозможны, а между тем ты сам невозможен.

   — Я не понимаю тебя.

   — Ты, царь, имеешь много женщин. Чем же тебя так привлекает эта иудейка Сарра?

   — Ты говоришь словами матери! — посетовал я.

   — Твоя достойная мать души в тебе не чает. Верно, Сарра ей не по душе. Из чувства противоречия я сказал ей, что мне нравится твоя Сарра и в шутку заметил, что ты однажды подарил мне свору охотничьих собак и двух сирийских лошадей, которые тебе наскучили. Так что я жду, пока тебе не наскучит и эта женщина Израилева племени и ты не отдашь мне её в наложницы.

   — Что ж, ты верен себе.

   — А ты мало-помалу стареешь. Не понимаю, ты мог бы иметь самых красивых девушек, а отдал своё сердце иудейке, которая уже начала покрываться морщинами. Что с тобой творится? Ты мог бы не только пить лучшие вина, но и купаться в них. А между тем пьёшь скверное солдатское вино и питаешься, как они, сухими лепёшками, натёртыми чесноком. Откуда у тебя такой грубый вкус? Ты самый видный царь Крита, многие женщины сочли бы за счастье готовить тебе пищу. Ты выставляешь себя на посмешище не только тем, что протягиваешь руку за едой, но ещё больше тем, что сам умываешься и одеваешься. Ох, Минос, Минос, — вздохнул он, — что будет с твоим царством, если ты живёшь как простой крестьянин?

Какой-то шум заставил меня вскочить на ноги. Может быть, я заснул? Я посмотрел туда, где стоял Сарпедон, но там никого не оказалось...

Плавание по Нилу утомило меня. Хотя ночами я хорошо спал, а слуги и рабы заботились обо мне наилучшим образом, я был рад, когда мы достигли цели путешествия. На землю Фив мы ступили около полудня.

Любовь египтян к роскоши проявлялась в грандиозных храмах. Моё воображение поразил лес колонн в храме Амона: я насчитал их больше сотни. Потом я увидел высочайший обелиск Египта. Он был изготовлен из красного гранита по распоряжению царицы Хатшепсут, единственной женщины на египетском троне, на шестнадцатом году её правления.

На следующий день мы переправились на другой берег Нила и поскакали к городу мёртвых Фив. Там, на западной стороне, где солнце садилось в пески пустыни, было царство отошедших в вечность. Целый городской квартал трудился над жилищами мёртвых: в глазах рябило от множества ремесленников, ваятелей, бальзамировщиков, каменотёсов и рабов.

Я увидел холм, изрытый подобием кроличьих нор. Там находились могилы министров и придворных. Стены гробниц покрывали росписи, изображавшие охоту на птиц, сбор налогов, уборку урожая и прочие сцены повседневной жизни.

Оказалось, богачи сооружали себе гробницы ещё при жизни, заставляя художников изображать на стенах даже сцены собственного погребения.

Мне было известно, что во многих странах обилие детей считается наивысшим счастьем, дарованным богами, но тем не менее удивился, услышав от офицера, не отходившего от меня ни на шаг, что один фараон имел семьдесят девять сыновей и пятьдесят девять дочерей.

В последний день моего пребывания в Фивах я пожелал посетить оставшуюся незаконченной гробницу архитектора, который создал для Хатшепсут чудесный храм. Мне показалось, что я вижу сон: я прочёл, что работы были прекращены на двадцать девятый день четвёртого месяца разлива Нила. На потолке гробницы была изображена карта неба. Созвездия были воспроизведены совершенно верно, особенно удивило меня точное воссоздание Сириуса.

Узнав, что я не египтянин, сторож объяснил мне, что в Египте вся жизнь, особенно сельскохозяйственные работы, зависит от Нила. Он разливается всегда в одно время. Один гениальный жрец, живший, вероятно, в Мемфисе, даже оставил для крестьян календарь, в котором восход Сириуса знаменует начало официального года и возвещает начало земледельческого цикла.

Чтобы я мог вернуться в Мемфис, фараон послал за мной быстроходный парусник.

Наступил месяц тоби — конец октября и начало ноября. Уровень воды в Ниле понизился, превышая обычный всего на полтора человеческих роста, и каждый день освобождал от разлившейся воды всё новые участки тяжёлой чёрной земли. Там, где вода отступила, тут же появлялся узкий деревянный плут, запряжённый парой волов. За ним шёл крестьянин, а следом — сеятель. Проваливаясь по щиколотку в ил, он разбрасывал семена пшеницы.

Настал последний день моего пребывания в Египте. Рабы уже привели в порядок мой багаж, а я отправился прощаться с фараоном, министрами и верховным жрецом.

Возвращаясь в свою резиденцию, я думал о Сарре. Она отправилась вызволять из тюрьмы старика иудея, посаженного за оскорбление верховного жреца. Я добился его прощения, пользуясь своим положением гостя фараона. Сарре давно пора уже было вернуться. Я спросил у одного раба, не видел ли он её. Тот почтительно ответил, что она недавно возвратилась вся в слезах и уединилась в своей комнате.

Я тут же направился к ней и замер в изумлении. Такой я её ещё ни разу не видел. Она лежала на полу, дрожа как в лихорадке, волосы её были в полном беспорядке, а руки бесцельно шарили по пёстрому ковру.

   — Что случилось? — с тревогой спросил я.

   — Я забрала иудея из тюрьмы и передала родственникам, поджидавшим его возле ворот. Когда я возвращалась назад, за мной увязался какой-то человек. Я испугалась и попыталась избавиться от преследователя: наняла комнату в первой попавшейся гостинице. Заперев за собой дверь, я прилегла немного отдышаться. Потом я решила вымыться. На маленьком столе я заметила кувшин с водой и таз для умывания. Едва я приступила к мытью, как дверь в мою комнату отворилась, хотя я её заперла, и появился мой преследователь. Я крикнула, чтобы он немедленно оставил мою комнату, но он не уходил. Он попробовал распустить руки, но я ударила его кулаком. Он был сильнее: перехватил мою руку, а другой рукой попытался схватить меня за грудь...

   — Он обесчестил тебя? — сердито прервал я Сарру.

Она опять залилась слезами.

   — Он решил, что уже овладел мною, но я в отчаянии ударила его в грудь кинжалом, с которым никогда не расстаюсь, — сказала она едва слышно, почти шёпотом.

   — Правильно, — похвалил я.

   — Ты только подумай, Минос, — продолжила она упавшим голосом, — я, рабыня, иудейка, возможно, убила свободного египтянина. Наверное, я навредила тебе...

   — О чём ты говоришь! — возмутился я и немедленно отправился к министру.

Я рассказал ему об этом случае с Саррой и потребовал освободить её от наказания. После долгого молчания он ответил:

   — Смысл всякого наказания, Минос, в том, чтобы люди уважали законы, так что оно имеет воспитательное значение. Что скажет мой народ, узнав, что какая-то критская рабыня безнаказанно убила египтянина? Конечно, ты наш гость, благородный Минос, но я тоже обязан уважать законы. А ты, царь, веришь в необходимость наказаний?

   — Да.

   — Рад слышать. Многие из ложно понятого милосердия полагают, что лучше простить и забыть. Когда говорят, что прощенье — божье дело, это означает, что только богам дано право прощать. А люди должны карать преступления для блага человечества. Вот подлинная справедливость и подлинная мораль. И не стоит забывать, — он внимательно посмотрел на меня, — что твоя рабыня — иудейка, а в их религии существует заповедь: «Око за око, зуб за зуб».

Я осторожно ответил:

   — В Афинах у меня был учитель, с которым я нередко беседовал о необходимости законов и наказаний. Он считал, что нужно различать два вида преступлений — умышленное и неумышленное. Он утверждал — я долго не понимал этого, — что многие совершают предосудительные поступки неосознанно. Если это верно, значит, некоторые преступления совершаются в конечном счёте не по доброй воле.

   — Твоя рабыня должна быть наказана за смерть человека.

   — А разве этот человек не убил себя сам? — спросил я.

   — Как тебя понимать?

   — Тот, кто подвергает себя опасности, может от неё погибнуть. Не стоит нападать на женщину, ибо у неё может оказаться кинжал для самозащиты. Вор обязан иметь в виду, что встретит отпор. Он уподобляется человеку, который входит в клетку со змеями и рискует быть укушенным. Он и был укушен, — строго добавил я. Потом я посмотрел прямо в глаза министру: — Все мы должны судить по справедливости, а царь должен служить образцом справедливости. Я тоже человек и у себя на Крите совершаю регулярные паломничества в пещеру Ида. Я намерен издавать мудрые законы, — сказали, помолчав. — Когда-нибудь обо мне скажут, что я был справедлив. Пусть знает любой критянин, что я издаю лучшие законы. А в этой пещере я получаю важные импульсы.

   — Лучшие законы... — повторил египтянин. — Что значит лучшие законы?

   — Закон обязан защищать.

   — От чего, от кого?

   — Право — это защита одного человека от другого. Право признано стоять на страже морали. Возможно, оно выражает стремление к справедливости. Закон защищает право, однако не будь людей — многих людей, — образцово выполняющих требования законов, дело с законами обстояло бы не лучшим образом.

Оказавшись снова дома, в Кноссе, я призвал к себе Манолиса и его жрецов.

   — Я видел, как плачут дети у моего брата, — начал я. — Я наблюдал вещи, которые мне не понравились. У нас такого быть не должно. Посоветуйте, что мне сделать, чтобы наши граждане были счастливы. Существует ли какой-то тайный ключик, который может помочь нам заглянуть им в душу и подсказать, чтобы они знали, чего следует избегать, а к чему стремиться?

   — Такие тайны существуют, благородный Минос, — ответил немолодой жрец, вызывавший у меня симпатию, — однако тебе их знать не позволено, поскольку это разрешено только верховному жрецу.

Я с трудом укротил мгновенно вспыхнувший гнев и сдержанно ответил:

   — Я — царь, а значит, и самый главный жрец!

   — Не всякий жрец достоин проникновения в эти тайны — людей, достаточно зрелых для этого, совсем немного, — сказал старик.

   — Разве это не первейший долг царя — заботиться о собственном народе?

   — Последнее слово остаётся за богами, — ответил старик, дружелюбно глядя на меня. — И ты, царь, должен просить совета у богов. А для этого проси помощи у жрецов.

Я снова пришёл в ярость. Как ни нравился мне седовласый жрец, сейчас я готов был избить его. Я взглянул на Манолиса. Его лицо выражало высокомерие и даже, пожалуй, насмешку. Неужели он считал, что, будучи верховным жрецом, служит богам более, чем я, и днём и ночью заботящийся о доверившихся мне людях? Разве он не видел ран на плечах рабов, слёз в глазах женщин и девушек, страданий в невесёлых играх детей?!

   — Ты, государь, — сказал старый жрец, — прошёл посвящение в жрецы. Однако о тайных сторонах нашей жизни ты ещё не имеешь представления. Они скрыты в гротах и пещерах. Подобно тому, как колдун очерчивает крут, внутри которого он совершает свои действия, как хозяин метит свои владения межевыми камнями, так и святыня — это владение божества. Чтобы оно не теряло святости, его обносят оградой, и такие огороженные места мы называем теменос. В этом священном месте человеческим правам положены пределы. Пойми это, благородный царь! Там действуют лишь самые святые, неписаные законы. Кто окажется в таком месте, тот будет находиться под покровительством богов, даже если это преступник. Во всех священных рощах, у чудодейственных источников, в гротах и пещерах мы служим богам во время мистерий, которые тебе неведомы. Чтобы понять истину, нужно, прости меня, Минос, быть в состоянии познать душу. Говорят, страсти — врата души. Я бы сказал, страдание раскрывает душу.

   — Если ты и впрямь хочешь сделать людей счастливыми, ты должен прийти к нам, очиститься с помощью молитв и воздержания от пищи, — добавил верховный жрец. — Нет ни одного властителя, который постиг бы государственную мудрость иным путём.

Теперь мне всё стало ясно. Он хотел, чтобы я склонился перед ним, спрашивал у него совета, решал с ним все государственные дела. Во мне снова вспыхнул гнев, унаследованный от предков, и я сказал совсем не то, чего от меня ожидали:

   — Так я должен ползать перед вами на коленях, проявлять смирение, чтобы вы могли беспрепятственно преследовать собственные интересы?

   — Мы служим богам, — сказал старый жрец.

   — И при этом думаете о своей выгоде. Ведь ты, Манолис, держишь у себя в доме двух рабынь, которые всего несколько недель назад были похищены в окрестностях Маллии. Разве не так? Теперь что же — свободные критские девушки должны служить тебе?

   — Но у тебя тоже есть рабыни, Минос, — возразил тот, вызывающе улыбаясь.

   — Я — царь, а ты — служитель богов. Вести борьбу — мой долг. А если мечом размахивает и убивает жрец, это — предательство по отношению к богам. Недостойно делать своими рабынями девушек-критянок, которые прежде были свободными!

   — Мне назвать по именам чиновников, которые тоже владеют критскими рабынями?

   — Оставь эти дешёвые уловки, Манолис! Ты — жрец и обязан судить себя по более суровым законам!

   — Послушай, Минос, — прервал нас старый жрец.

   — В чём дело?

   — Можно было бы найти выход...

   — Какой?

   — Довольствуйся своими государственными делами, а нам предоставь искать путь к богам. Тебе даже не нужно являться на богослужения самому, можешь присылать вместо себя какого-нибудь жреца или жрицу. Если же ты хочешь узнать истину в последней инстанции, то должен испытывать благоговение перед богами, ибо они — источник всей мудрости.

Я ответил уклончиво, понимая, что у меня нет времени, чтобы познавать в пещерах и рощах сокровенные тайны.

Через несколько дней и высшие чиновники пригласили меня на празднество. От одного слуги я узнал, что инициатором торжества был Манолис. Я наотрез отказался.

Вскоре ко мне заглянула Сарра.

   — Умоляю, приди на праздник — это доставит тебе удовольствие, — сказала она.

   — Твой Донтас тоже явится туда? — насмешливо спросил я.

   — Непременно. К тому же он пришлёт девушек, которые станут развлекать тебя танцами.

   — Я скорее умру, чем соглашусь встретиться с этим мошенником! — в гневе вскричал я.

   — Будь благоразумен и прими участие в празднестве, — снова попросила она.

   — Сколько тебе заплатили, что ты так усердствуешь?

   — Заплатили? За что? — спросила она, разыгрывая непонимание.

   — За то, чтобы я присутствовал на банкете, который устраивают эти два плута, Манолис и Донтас.

   — Праздник устраивают твои чиновники, — резко сказала она.

Я вдруг заметил, что улыбка на её лице прикрывает жестокость, готовность шагать по трупам.

Мои мысли обратились к Айзе. С каждым днём я всё яснее понимал, как сильно она меня любила. И вот её нет в живых... Кто положил ей под одеяло ядовитую змею?

Взглянув на Сарру, почтительно опустившуюся возле меня на колени, чтобы надеть мне сандалии, я заметил в её глазах странную настороженность: это был взгляд змеи, поджидавшей подходящего момента, чтобы укусить.

Я едва не сказал ей, что она напоминает мне кобру, подстерегающую добычу.

Чего ждала от меня Сарра?

«Змея, настоящая змея!» Я никак не мог отделаться от мысли, что именно она с помощью преданных ей рабов подсунула змею в постель к Айзе.

Это подозрение не давало мне покоя, и я едва сдерживался, чтобы не задушить её собственными руками.

Мысли теснились у меня в голове. Поскольку Пасифая не любила путешествий, не перенося раскачивания носилок и тряски повозки, я часто брал с собой в поездки Айзу и Сарру. Айзы больше не было. Вместе с ней число женщин и девушек, заплативших жизнью за то, что разделили со мной ложе, перевалило за десять. Не могла ли стоять за этими убийствами Сарра?

Мне вспомнился остров Парос, куда я прибыл с инспекционными целями. Там старейшина рода предложил мне свою единственную дочь. Для него, для деревни, для всего острова было большой честью, что я согласился на это предложение. Войдя в отведённую мне комнату, я обнаружил, что пол усыпан цветами, а в небольших плошках курится благовоние. В ту ночь я познал огромное счастье, а спустя несколько дней получил известие, что девушка умерла от укуса ядовитой змеи...

Сарру, деловито хлопотавшую в комнате, я почти не замечал.

Сарра почувствовала моё настроение. Она уселась на маленькую скамеечку и, взяв в руки арфу, заиграла для меня детскую иудейскую песенку.

   — Человек похож на арфу, — сказала она, поглядывая на меня, а её пальцы продолжали извлекать мелодичные звуки. — У него много струн, и чтобы играть на них, необходимо пользоваться всеми десятью пальцами. Однако у большинства их всего пять, и в этом заключается трагизм.

   — Всего пять? — спросил я.

Она кивнула.

   — У большинства женщин пальцев всего пять — второй рукой им приходится украшать себя, краситься и натираться благовониями.

   — У многих мужчин их тоже всего пять, — возразил я. — Одной рукой они обычно носят тяжести, а то приходится пользоваться для этого и обеими руками. Ты видела, какая нужда царит в деревнях? Ты видела убогую жизнь в мастерских ремесленников? Угольщик грязен и чёрен, все руки у него в мозолях, а трудится он день и ночь. У ткача спина колесом, маляру трудно разлепить склеивающиеся пальцы, которые к тому же ещё изъедены известью. Гонец, расставаясь с семьёй, вынужден оставлять завещание, потому что в пути он рискует повстречаться с разбойниками или наступить на змею... — Неожиданно меня осенило: — Единственный, кому труд доставляет радость, это писец. Умеющий писать открывает для себя мир. Ему светло даже в самой тёмной каморке. Искусство письма важнее всех прочих занятий. Кто не владеет им, поверь мне, Сарра, не живёт, а прозябает, даже если досыта ест. А ты умеешь писать?

Она отрицательно покачала головой.

   — Я попала в рабство ещё ребёнком и с тех пор, как себя помню, должна была прислуживать, гнуть спину и повиноваться. У меня были мудрые учителя, однако они научили меня только священным словам.

   — Тогда тебе нужно быстрее выучиться писать.

   — Зачем?

   — Чтобы найти себя, познать себя. Ты умна и должна этим воспользоваться.

   — Ты будешь на празднике? — спросила она и, не дожидаясь ответа, снова запела, аккомпанируя себе на арфе.

Каждая клеточка моего естества противилась тому принуждению, которое сквозило в помыслах и поступках Сарры. Вдруг одежда соскочила с плеч Сарры, обнажив её груди. Преднамеренно или случайно? Разве Сарра не знала, что может в любой момент соблазнить меня? Несмотря на свои тридцать шесть лет, Сарра была ещё очень хороша. Многие женщины в этом возрасте уже блекли, покрывались морщинами и начинали полнеть. Мой брат в Фесте любил женщин тучных, а Сарра была изящной и напоминала скорее девушку, нежели зрелую женщину. Это в полной мере соответствовало моему чувству прекрасного. Её женственность в очередной раз победила меня, и я отправился с Саррой на празднество.

Я воспользовался поездкой, чтобы посетить владения богатых тамошних жрецов. Осмотрев одно из них, я обнаружил, что поля хорошо возделаны, а крестьяне и рабы кажутся довольными жизнью. Я вполголоса заметил, что всё имеет ухоженный вид и критиковать управляющего не за что.

   — Что ж тут удивительного, — отозвался Прокас, сопровождавший меня в поездке. Он часто давал мне хорошие советы и стал моим добрым другом. — Что ж тут удивительного, если не нужно платить налоги, да ещё получаешь пожертвования!

   — Люди здесь выглядят довольными, Прокас. Работники счастливы. Разве счастье — в подчинении, а не в свободе выбора своей судьбы? Выходит, этот жрец умеет поставить перед каждым свою задачу, возложить на него ответственность. И не в том ли счастье человека, чтобы храбро нести взятую на себя ответственность?

Я задумался, а Прокас рассудительно заметил:

   — Кто ничего не делает, тот ничего из себя и не представляет!

Двигаясь дальше, я посетил храм, надеясь, что не встречу здесь Манолиса.

Нубийцы поставили мои носилки наземь в переднем дворе и затянули непонятную песню, где упоминалась Африка: каждый куплет они заканчивали пронзительным криком.

Я стал недоверчивым, за каждой стеной мне мерещились соглядатаи, а в каждом слове чудилась ложь. Почему рабы так странно пели, входя во двор храма? Уж не намеревались ли они оповестить жрецов или даже предостеречь их?

Не успел я сойти с носилок и привести в порядок своё одеяние, как ко мне подбежали несколько младших жрецов. Они с величайшей почтительностью провели меня в храм, где представили мне божьего сына. Им оказался недалёкий нарумяненный мальчуган, которому поклонялись: он, правда, не понимал этого своим детским умом.

Казалось, этот молокосос, надменно стоя передо мной, ждал, что я стану целовать ему руку.

Ярость ослепила меня.

   — На колени! — крикнул я громче, чем требовалось. Он не знал, как вести себя с царём, и мне пришлось показать ему: подойдя к нему, я взял его руками за уши и пригнул голову к земле.

Опустившись на колени, он растерянно посмотрел на меня, готовый расплакаться, словно избалованный ребёнок.

   — Ниц перед своим царём! — приказал я, но он замешкался, и тогда я, поставив ногу ему на голову, продемонстрировал, как это делается, ткнув его лбом в каменные плиты пола.

   — Целуй землю, которая тебя родила! — в бешенстве вскричал я и смягчился только после того, как он несколько раз повторил преподанный ему урок.

   — Благородный царь, — промолвил жрец, — да ведь он...

Я прервал его:

   — Он просто глупец! А глупость так же безгранична, как море!

   — Минос, — вмешался другой жрец, очевидец происходящего, — он сын божий!

   — Сын божий? — воскликнул я, перестав понимать и самого себя, и всё, что творилось кругом. — Как бы не так!

   — Последний Священный брак заключался около сорока лет назад. Чтобы опять снискать любовь богов, у нас на Крите попытались повторить этот обряд в их честь ровно четырнадцать лет назад. Аркасу тринадцать, он появился на свет после соития верховного жреца и верховной жрицы... значит, он — сын божий!

   — Он — зазнайка! — бушевал я. — Сын божий! Да сын божий — плод любви бога и богини! Бог — царь города, а богиня — жрица луны! С каких это пор царём города и, следовательно, богом становится жрец?!

Я не хотел даже замечать мальчугана, хотя жрецы то и дело подталкивали его ко мне.

Почему я ненавидел его?

Разве обряд Священного брака пришёлся мне не по душе? Может быть, я протестовал против того, чтобы этот ребёнок был возведён в сыны божьи? А может, я испытывал ревность: ведь Риана ни словом не обмолвилась, что её совокупление со мной имело последствия? Или меня мучило тщеславие?

Я уже собирался покинуть храм, когда меня остановил жрец.

   — Высокородный царь, благородный Минос, — почтительно начал он, не решаясь продолжить.

   — Говори, — милостиво разрешил я, снова обретя душевное равновесие.

   — Здесь, в этом храме, мы по-прежнему поклоняемся Загрею, нашему критскому богу.

Я лишь кивнул, раздумывая, к чему он клонит.

   — Вы, микенцы, принесли с собой Зевса. Он — греческий бог.

   — Разве мы не говорили, что называем верховного бога Зевсом, а вы его знаете как Загрея?

   — Это не одно и то же, — спокойно ответил он, однако тон его был весьма решительным.

   — В чём же различие?

   — Наш культ — таинство. Мы верим, что в мгновение экстаза, который мы переживаем во время тайных ритуалов и мистерий, Загрей пробуждается к жизни. А вы почитаете своего Зевса приземлённо. Для вас он — патриархальный бог, скорее человек, нежели дух. Продолжать? — спросил он, сделав паузу.

   — Продолжай, — приказал я, положив ему на плечо руку, чтобы поощрить к откровенности.

   — Зевс, которого вы нам навязываете, для нас — бог микенцев. А они — завоеватели. Вы предлагаете нам бога-мужчину, в то время как мы во всех культах служили Богине-Матери. С вашей стороны было бы разумнее всякий раз соединять во время Священного брака и в ритуалах вашего Зевса с нашей Матерью-Богиней. Тем самым вы сделаете его оплодотворителем лона Матери-земли...

   — Наш Зевс станет и вашим богом, — уверенно сказал я.

   — Нельзя предлагать бога словно товар, — возразил жрец. — Тебе придётся нелегко. — В этот момент другой жрец подал ему какой-то знак. — Пойдём, Минос, — сказал он совершенно изменившимся голосом. — Мы караем всякого, кто предаёт и срамит нас, — чересчур громко произнёс он.

Пройдя несколько шагов, мы остановились в небольшом дворике, возле котла с кипящей смолой. Один из жрецов торжественно взял черпак и, окунув в котёл, вылил кипящую смолу в зазор между плитами у нас под ногами.

   — Не надо, не надо! — донёсся снизу чей-то голос, исполненный мук и страдания.

   — Этот человек поносил богов, — шепнул мне жрец. Его слова заглушали стоны и вопли, исходившие из глубины.

Мои спутники выглядели взволнованными и испуганными.

   — Что здесь происходит? — спросил я.

   — Всякий, кто не уважает богов, должен понести наказание за нарушение законов.

   — Каких законов? Придуманных вами или тех, которые необходимы для сохранения государства?

   — Чтобы сохранить веру, должны существовать свои законы, — ответил жрец.

Меня окутал запах горячей смолы. Из-под земли донёсся леденящий душу вопль несчастного.

   — Что здесь, наконец, происходит? — повторил я свой вопрос.

Обступившие меня жрецы вели себя так, словно исполнили святой долг.

Один из них снова взял черпак и вылил смолу в зазор в потолке пыточной камеры.

   — Так будет с каждым, кто провинится перед богами, — торжественным тоном произнёс он.

   — Убейте меня! — послышалось снизу. — Явите же милосердие! Есть ли у вас вообще сердце?

   — Если не чтишь богов — сгоришь заживо! — едва ли не в один голос ответили жрецы.

   — О боги! Как вы можете допустить, чтобы я так страдал?

Наконец мы двинулись дальше. Я был потрясён. Как могло случиться, что боги допускали такие мучения?

Во дворе дома, где устраивалось празднество, пылала чуть ли не сотня факелов. Было светло как днём.

По знаку чиновника двор заполнили музыканты, атлеты, танцовщицы, фокусники и укротители зверей.

Как ни старались хозяева развлечь гостей почти непрерывной чередой выступлений, истинной радости я так и не испытал.

Примерно час спустя у моих ног опустилась обессилевшая вконец танцовщица и залилась слезами. Я поднял её и поинтересовался, что с ней. После долгих уговоров она призналась, что Донтас обращается с ней очень плохо, ещё ни разу не отдал обещанной платы и помыкает ей как рабыней.

   — Нам приходится танцевать целыми днями, — жаловалась она, — а нередко и ночами, если он хочет доставить удовольствие своим приятелям. Бывает, он требует от нас отвратительных вещей...

Я тотчас призвал к себе владельца постоялого двора и отчитал его, пригрозив большими штрафами, если он немедленно не прекратит свои гнусности.

   — Если услышу ещё одну жалобу, тут же лишу тебя твоего постоялого двора и сделаю рабом. Запомни мои слова!

Вскоре ко мне пробрался какой-то писец. Боязливо озираясь, он шепнул мне, что в связи с празднеством хозяин так урезал нормы мяса и ячменя, что вот уже несколько дней, как он, писец, голодает вместе с семьёй.

Я рассердился и назвал министра глупцом, ибо голодные писцы не в состоянии прилежно исполнять свои обязанности.

Потом жалобщики пошли один за другим: ремесленники, слуги, крестьяне, пастухи. Одни высказывали недовольство министром, другие — жрецами.

В ярости я приказал всем высшим чиновникам собраться в соседнем помещении и принялся осыпать их упрёками, ругая предателями, негодяями и подлым сбродом.

Ко мне подошёл один из верховных жрецов.

   — Царь, — сказал он, — доходы за счёт налогов настолько малы, что их едва хватает на содержание твоего двора. Но ведь ты ещё строишь порты, дороги, восстанавливаешь дворцы и господские дома. А судостроение возможно лишь за счёт кредитов Египта.

   — Почему же вы в таком случае не повысите налоги? — возмутился я.

   — А что толку? Это лишь ещё больше озлобит народ. Видишь ли, Минос, дело не только в расколе среди жрецов из-за того, что многие ещё верят в Загрея и отвергают нашего бога, Зевса. Криту недостаёт рабочих рук почти везде. — Писец замялся, подыскивая слова. — Тебе не понравилось, что министр из-за празднества сократил нормы выдачи продовольствия.

   — Верно, и что дальше?..

   — А мы разве лучше? — спросил он.

   — Что ты хочешь сказать?

   — Многие знают, что ты отправляешь зерно в Грецию, вяленое мясо — в Финикию, оливки — в Египет. А народ в это время голодает и вымирает. Знаешь ли ты, Минос, как страдают люди? Чтобы возводить города и сооружать дороги, ты продаёшь другим съестные припасы, которые спасли бы твоих подданных. Прости, Минос, но для большинства пища — это и есть счастье.

Негр-раб принёс мне блюдо с фруктами. Он был хорошо сложен, имел здоровый вид и производил впечатление прилежного и исполнительного работника.

   — Криту нужны люди, — тихо сказал я. У меня вдруг родилась блестящая мысль: если я отправлю своих солдат в Северную Африку для захвата рабов, если использую для этого все имеющиеся суда, то за считанные месяцы мы получим две, три или даже четыре тысячи работников и сможем привлечь их к возделыванию земли и выращиванию скота. Тогда к концу года Крит был бы в достаточной мере обеспечен продовольствием, никто бы не голодал и сумел бы даже уплатить налоги. Эти мысли так взбудоражили меня, что я улизнул с празднества, решив прогуляться в небольшом парке.

Я присел на скамью, откуда были видны недалёкие горы, загадочно озарённые серебристым светом луны, и молча сидел в тени большого фигового дерева. Я не сразу заметил, что в нескольких шагах от меня появился какой-то жрец. Он уселся на соседнюю скамью.

   — Почему ты не принимаешь участия в празднестве? — спросил я.

От неожиданности он вздрогнул — вероятно, считал, что вокруг никого нет. Потом он узнал меня.

   — Я молюсь, Минос, — почтительно ответил он.

   — Если молишься, то разве становишься счастливее? — спросил я.

Немного подумав, он сказал:

   — Несчастнее, по крайней мере, не станешь. А это уже кое-что.

   — Не за того ли ты молишься, — продолжал я, — кого вы недавно убили горячей смолой?

   — Мы не убиваем, — возразил он, энергично замотав головой.

   — Но я был свидетелем того, как недалеко отсюда, в храме, где я совершал жертвоприношение, вы погубили человека.

   — Верховные жрецы владеют множеством тайн, а я всего лишь скромный служитель богов... — Он улыбнулся мне почти скорбной улыбкой. — Я многое вижу и слышу, однако, поскольку речь идёт о тайнах, не смею говорить об этом.

   — В таком случае ты мог бы ответить мне с помощью намёков. Таким образом ты ничего не выдашь и вместе с тем окажешь услугу своему царю.

Жрец поднялся со своего места и принялся расхаживать взад и вперёд. Чувствовалось, что он взволнован. Затем он опять уселся на прежнее место, отломил небольшую веточку от ближайшего куста и начал вертеть её в руках.

   — Я сопровождал тебя, царь, когда хоронили твоего брата. Там я встретил упитанную женщину. Она казалась ухоженной, но была одета по-нищенски. Я поинтересовался, почему она ходит в лохмотьях, хотя выглядит как жена состоятельного чиновника. — Он смолк, опустил глаза, словно ища что-то, рассеянно обрывая при этом листочки с отломанной ветки. — Её ответ, благородный Минос, прозвучал неожиданно. Женщина сказала, что у неё удивительно печальный голос. В дни больших религиозных праздников она разыгрывает роль страдающей от невыносимых болей мученицы: громко плачет от боли и немного успокаивается только тогда, когда жрецы поливают ей больные места святой водой. Это её ремесло, благодаря которому она и растолстела. Ей велят и одеваться как побирушке. Так вот, царь, — грустно подытожил он, — во многих храмах есть люди, которые за деньги жалуются, кричат и корчатся от боли. Это намёк, благородный Минос, ничего больше я сказать тебе не могу.

Я облегчённо вздохнул, поняв, что горячей смолой никого не убили, но в следующую же минуту я задрожал от ярости — как это осмелились разыгрывать передо мной столь гнусный спектакль! Если жрецы не побоялись так провести царя, что им стоит обмануть и народ?

Я снова вспомнил о Египте. Там мне довелось видеть, как жрецы вели священного быка к месту жертвоприношения. Народу они внушали, что их ведёт бык, хотя даже ребёнку было ясно, что всё как раз наоборот.

Меня охватило волнение, и я принялся расхаживать по дорожке. Немного успокоившись, я подсел к жрецу. У него было честное, открытое лицо и ясные глаза. Я не сомневался, что он говорил правду.

   — Я возмущён, что жрецы так обманули меня с этой кипящей смолой!

   — Не поддавайся злобе, она — плохой советчик, — предостерёг жрец. — Ты обязан всегда обуздывать свою фантазию, царь, ты не должен позволять ей разыгрываться и преувеличивать страдания, болезни и тому подобное. Пойми: везде встречаются хорошие и дурные люди, и даже в самых благородных, самых достойных людях изначально присутствует низменное и пошлое. Даже самые мелкие неприятности, если постоянно о них думать, могут разрастись до чудовищных размеров и сломить человека. К любым огорчениям — и это очень важно, благородный Минос, — следует относиться трезво, чтобы как можно легче пережить их.

   — Это трудно, очень трудно, — ответил я. — К сожалению, я унаследовал от родителей вспыльчивость. Бывают такие вспышки ярости, что я даже способен убить человека.

Жрец понимающе кивнул.

   — Если поднести к самым глазам какой-нибудь мелкий предмет, то он заслонит поле зрения, вот так и окружающие нас люди и вещи, какими бы ничтожными они ни были, подчас чрезмерно привлекают внимание и занимают наши мысли. И это весьма и весьма прискорбно, ибо очень неблагоприятно сказывается на важных мыслях и поступках.

   — Откуда ты всё это знаешь? Это... тонкие наблюдения.

   — Знаю, потому что стар. К концу жизни со многими людьми бывает то же, что происходит на культовом празднике, когда маски сброшены. Теперь видно, что на самом деле представляли собой те, с кем сталкивался на протяжении всей жизни. Проявляются характеры, успехи получают свою истинную оценку, и все иллюзии исчезают. Осмысление всего того, что происходит с нами и вокруг нас, требует времени. Но самое удивительное, что даже самого себя и свою собственную цель начинаешь правильно понимать только в конце жизни. Становится горько оттого, что не имел достаточного представления о низости мира, а потому и ставил перед собой более высокие цели, чем было необходимо.

   — Мне часто не везло, — заметил я. — Как царь я всегда обязан принимать верное решение, но кто в беседе со мной скажет правду? Некоторые свои решения я хотел бы пересмотреть.

Жрец отрицательно покачал головой.

   — Желать, чтобы какой-нибудь случай никогда не происходил, — это значит желать совершенно невозможного. Всё идёт именно так, как должно идти, и неразумно размышлять над тем, что было бы, если бы дело обернулось по-другому.

Я не переставал думать, каким образом оставить остров рыбакам на летний сезон для ловли губок. И поэтому вновь посетил их деревню.

Неужели ныряльщики опять узнали о моём приезде? Навстречу мне выбежала Дурупи. Если не считать узкой повязки на бёдрах, она была совершенно голой.

   — Я знала, что ты приедешь, Минос! — счастливо воскликнула она. — Мы как раз собираемся нырять... Хочешь посмотреть? Ну, пожалуйста!

Я кивнул, восхищённо разглядывая её загорелую стройную фигуру.

   — Сегодня тебя интересуют самые красивые или самые умелые ныряльщицы?

Как мужчине мне были бы милее самые привлекательные, но как царь я изъявил желание посмотреть на самых умелых.

   — А разве существует разница? — спросил я.

   — Разумеется. Самые красивые молоды. Но они многого ещё не умеют. А самым опытным обычно за тридцать.

   — Я слышал, будто ныряльщицы рано отцветают и быстро умирают.

   — Разве ты не видел женщин на берегу? Мы погружаемся с шестнадцати лет и занимаемся этим максимум двадцать лет.

   — Почему в море у вас ныряют только женщины и девушки, а мужчины — никогда?

   — Потому что мы выносливее. Если мужчина пробудет в воде около двух часов, то едва не погибает от холода.

К тому же женщины способны дольше задерживать дыхание. И мы спокойнее.

Вскоре я увидел всё это собственными глазами. Самым красивым ныряльщицам не было и двадцати. Своими крепкими загорелыми телами они больше напоминали богинь и жриц, нежели тех, кому приходилось тяжко трудиться.

На этот раз я наконец понял, что у мужчин свои обязанности, требующие определённых познаний и добросовестности. Самые важные сведения давала верёвка, которую ныряльщицы обвязывали вокруг бёдер. Рывок означал, что у ныряльщицы кончился запас воздуха, более резкий — что её жизни угрожает опасность. В этих случаях только быстрая реакция мужчин могла спасти девушку.

На волнах повсюду покачивались лодки, в которых находились одна-две девушки-ныряльщицы. Вблизи берега глубина моря составляла десять — пятнадцать футов, дальше — тридцать, а то и пятьдесят, если не больше. Вглядевшись в морское дно, я различил заросли морских водорослей.

   — А где растут губки? — спросил я.

   — На скалах, прежде всего там, где водоросли гуще всего. С поверхности их разглядеть трудно — приходится опускаться на дно и ощупывать камни и водоросли руками.

   — У каждой лодки своё собственное место лова? — продолжал допытываться я, любуясь девушками, резво прыгавшими в море.

   — Вообще-то нет, — отозвался гребец моей лодки. — Кто проворнее, тот и добывает больше губок. Ссор почти не бывает. Плохо то, что губки стали встречаться реже, потому что растут медленно. Вот почему нам приходится увеличивать район лова. Иначе нам не выжить...

Ну как же всё-таки поступить по справедливости и с рыбаками, и с крестьянами?

Я насчитал вокруг себя до десятка лодок, девушки в них были прелестны. Тела ныряльщиц постарше скользили в воде так, словно находились в родной стихии. Они расходовали очень мало сил, экономили дыхание, поиски вели осмысленно, в то время как молодые понапрасну растрачивали драгоценные силы.

Мне нужно было ехать дальше уже после полудня, а потому я призвал к себе мужчин и объявил, что остров, который я отдал им, уже имеет владельцев и я не могу изменить этого, потому что царь обязан быть справедливым.

Тем не менее мужчины настоятельно просили меня помочь им, женщины плакали. Дурупи подошла ко мне и сказала, что согласна немедленно отправиться со мной в Кносс, если я отдам остров их деревне.

   — В таком случае получится, что я купил тебя, словно кубок вина, — ответил я, с огорчением глядя на неё.

Я поднялся с места.

   — Если бы я мог поступать по велению сердца, вы получили бы этот остров. Но справедливость требует от меня принимать во внимание притязания на владение.

Я кивнул сопровождавшему меня писцу и приказал ему подготовить указ: «Я, Минос, царь Крита, разрешаю рыбакам использовать остров Куфу в летние месяцы для ловли губок. Если крестьяне, выгуливающие там свои стада, недосчитаются коз или овец, то за каждое животное, принадлежащее им, в течение месяца должен последовать платёж. Если по истечении месяца справедливый расчёт за животных не последует, я запрещаю впредь использовать остров для летнего лагеря».

Я был подавлен реакцией рыбаков: только треть из них выразила своё удовлетворение, захлопав в ладоши. Большая часть, очевидно, надеялась, что наряду с разрешением ловить губки они получат и право пополнять своё меню мясом пасущихся там овец и коз.

Когда я собрался в дорогу, за меня обеими руками уцепилась Дурупи.

   — Я пойду с тобой, Минос. Пожалуйста, отдай нашим жителям остров вместе со стадами.

Я отцепил её руки и приказал рабу ехать быстрее.

Не прошло и часа, как мы были уже в Амнисе, где я собирался проконтролировать ход расширения порта. Побеседовав с несколькими капитанами судов, я почувствовал, что общение с морем и знакомство с другими странами сделали моряков свободными людьми. Они держались независимо, не проявляя ни малейшего раболепия. Я встречался с моряками из Мемфиса, Ниневии и Вавилона. Очевидно находясь под гнетом деспотичной власти, многие из них были робки.

Чтобы остаться неузнанным в толпе, я отправился в близлежащую таверну, где и переоделся в незамысловатую одежду критского крестьянина.

В пивном зале мне тут же попался на глаза какой-то подвыпивший греческий моряк. Размахивая руками, он громко поучал посетителей, что все суда, направляющиеся на Крит, должны первым делом держать курс мимо мыса Малея на остров Кифера.

   — Скалы там выступают далеко в море, а коварные течения отравляют нам жизнь. На полпути между Киферой и западной оконечностью Крита лежит остров Антикифера. Там мы бросаем якорь, когда море становится слишком бурным или приближается ночь, а мы идём норд-остом. — Одним глотком он осушил своё вино, отдышался и продолжал: — Я мог бы рассказать вам кое-что любопытное... Однажды, когда море было слишком неспокойным, мы, чтобы скоротать время, нырнули за губками. Первый, кто поднялся на поверхность, выглядел донельзя перепуганным. Он сбивчиво рассказал, что обнаружил на дне людей — мужчин и женщин, с обезображенными лицами, словно они были больны проказой.

Мне стало любопытно, я подсел к его столу и пододвинул ему ещё вина.

   — Там на самом деле лежали люди? — недоверчиво спросил я.

Моряк едва удостоил меня вниманием и продолжал свой рассказ:

   — Когда второй ныряльщик подтвердил слова первого, я сам бросился в воду и обнаружил на морском дне обломки судна, нагруженного статуями из камня и бронзы, изъеденными моллюсками.

Он жадно выпил вино, утёр мокрые губы: теперь он был настолько пьян, что не мог больше связать двух слов.

Несколькими днями позже, уже в Ираклионе, я поведал эту историю нескольким ныряльщикам. Они подтвердили, что тоже видели обломки судна с мраморными статуями.

   — Верно! — согласился капитан, оказавшийся поблизости. — Затонувшее судно направлялось, скорее всего, из Афин. Капитан оказался просто болваном — он так перегрузил свой корабль, что первая же крутая волна отправила его на дно.

   — А встречаются ли ещё находки с погибших судов? — спросил я и пригласил капитана в ближайшую таверну.

   — Часто попадаются амфоры. Одну я даже прихватил с собой. Она оказалась ёмкостью приблизительно двадцать два литра. Совсем рядом с тем местом, где я её нашёл, рифы, во время шторма они нагоняют на нас страх.

   — Почему? — спросил я.

На мне была поношенная крестьянская одежда, и он не узнал меня.

   — Идиот! — вспылил он. — Как можно задавать такие глупые вопросы? Что ты станешь делать при неблагоприятном ветре, когда волны выше твоего судна гонят тебя на рифы? У меня судно надёжное, да и паруса сшиты из лучшей ткани. Во время шторма вся команда на палубе, но всё равно мы беспомощны, остаётся только молиться о спасении души. Однажды я наткнулся на дне на останки парусника, он напоролся днищем на риф. Капитану удалось довести судно почти до самого берега, где оно и затонуло. Всё дно поблизости было усеяно амфорами, блюдами, тарелками и кубками. — Он усмехнулся, потом выпил, заглянул в пустой бокал и снова перевёл взгляд на меня. — Я обследовал это судно — а я неплохо ныряю — и обнаружил в трюме кубки, расставленные чинно, словно в лавке торговца.

Он опять сделал жадный глоток. Было заметно, что он не привык к крепкому вину, поэтому хмелел всё сильнее. Несмотря на это, он вновь поднёс кубок к губам.

   — Эти ныряльщики, — произнёс он заплетающимся языком, — храбрые ребята. Им известны все затонувшие суда, они часто прихватывают себе необходимую посуду для дома.

   — Ныряльщицы лучше, — вставил я. — Они выносливее.

Пьяный капитан посмотрел на меня так, словно я был скотиной, которую ему предстояло забить.

   — Верно говоришь. Да только это касается спокойных вод и если они ныряют недалеко от берега. А между рифами требуются сильные и отважные мужчины. Покажи мне хоть одну женщину, которая достанет там со дна амфору. Таких не найдёшь, болван...

Другой моряк, тоже критянин, рассказывал о подводных рифах.

   — Их можно обнаружить, только когда на море штиль, потому что вокруг них образуется рябь. А во время шторма мы словно слепые, и если боги не придут на помощь, то при встрече с этими рифами нам грозит верная гибель. Вдоль побережья есть немало обширных корабельных кладбищ, насчитывающих подчас не одну дюжину затонувших обломков судов. Однажды мне не повезло, и я наскочил на такой риф. У нашего судна распороло днище. Потом рухнула мачта, и моих людей расшвыряло по палубе. К счастью, корабль не затонул, иначе, — он широко ухмыльнулся, — не сидеть бы мне сейчас вместе с вами...

Пристально глядя на моряка, я тоже одним глотком опустошил свой кубок, словно он был ключом в иной мир.

   — Люди, которые обследуют затонувшие суда на морском дне, позволяют нам заглянуть в прошлое. Отыскивают наконечники стрел, решившие исход войны, скарабеев или небольшие статуэтки, призванные сопровождать усопшего. Если найти амфору, то можно ещё услышать бульканье некогда налитого в неё вина... Представьте себе, — с воодушевлением воскликнул я, — даже прошлое можно заставить заговорить! Обломки, пролежавшие на дне не одну сотню лет, хранят, к примеру, множество исписанных глиняных табличек, готовых поведать нам о минувшем.

Я предложил соседям по столу вина и поднял свой кубок.

   — Выпьем за тех храбрецов, которые открывают перед нами прошлое. Если кому-нибудь из вас доведётся попасть в Кносс, во дворец, спросите там Риану, верховную жрицу храма. Я скажу ей, чтобы за каждую находку, рассказывающую о прошлом, которую вы извлечёте из обломков, она подносила вам большой кубок вина.

   — Кто ты? — спросил один из слушателей, недоверчиво глядя на меня.

   — Я верю во власть богов, — уклончиво ответил я.

   — Ты — жрец?

Я улыбнулся и снова предложил всем вина, сказав лишь:

   — Может быть, и так!

Несколькими днями позже гонец передал мне амфору от верховной жрицы. Это была простая амфора из гладкой светлой глины. От долгого пребывания в воде её поверхность почернела и вся покрылась остатками раковин.

Риана, видно, нашла с моряками общий язык, ибо теперь нередко пересылала мне их находки. В особом помещении я собирал всё, что открывало для меня прошлое. Здесь теснились амулеты и статуэтки, чаши и вазы, оружие и кубки, маски и слитки. В одном углу стояла даже капитель великолепной колонны.

На рассвете следующего дня я отправился со свитой в местность, расположенную к западу от Кносса. Мне рассказывали, что там живёт жрец, который известен своей добротой и великодушием.

Он сердечно встретил меня, не проявляя ни малейших признаков подобострастия, говорил свободно, не скрывая своих мыслей. Сказал, что особенно заботится о заключённых и рабах, которые трудятся в каменоломнях и на рудниках.

   — Работа настолько тяжела, что трудятся там чаще всего лишь узники и рабы, и жизнь у них очень нелегка.

Хотя жрец пришёлся мне по душе, я спросил его с некоторым сарказмом:

   — Ты что же, единственный, кто заботится о них? А разве нет чиновников, надсмотрщиков и торговцев, проявляющих милосердие?

   — Ах, государь, трудно быть человеком. Встречая нового человека, я каждый раз спрашиваю себя, хотел бы я оказаться в его власти, и далеко не всегда отвечаю утвердительно.

   — Разве все мы, люди, не путники? Каждый шаг — это разрыв с прошлым, покорение настоящего — это уже приближение к лучшему будущему.

   — Это верно, государь. Может быть, самое прекрасное в человеке то, что он способен изменяться.

   — Если он того хочет, — с горечью ответил я. — Мне рассказывали о тебе немало хорошего, — продолжал я. — А умеешь ты читать в душе человека и разгадывать его самые сокровенные мысли?

Жрец отрицательно покачал головой.

   — Скорее человек поймёт, что происходит в толще скал, — ответил он, — чем постигнет чужую душу. Она — тайна даже для богов, и только смерть обнаруживает скрывавшиеся там мысли.

   — Ты говорил, что труд в рудниках и каменоломнях тяжёл и опасен, — сказал я.

   — В Финикии утверждают, будто бог горняков обитает в Кафторе, значит, у нас. День и ночь он отыскивает в недрах земли золото, серебро и все те металлы, которые необходимы нам для украшения дворцов.

Я почувствовал, что жрец мнётся, не решаясь говорить дальше.

Я ободряюще кивнул ему, и он продолжил:

   — Недалеко находится рудник, где, несомненно, есть золото. Представь себе, государь! Хочешь осмотреть его?

Я немедленно согласился и сказал своей свите, что желаю остаться со жрецом с глазу на глаз и через несколько часов вернусь.

Мы двинулись в долину, а потом вскарабкались по склону. Я чувствовал себя настоящим искателем приключений: а вдруг мне и в самом деле удастся обнаружить золотоносный рудник? На золото я мог бы обменять практически всё: рабов, руду, древесину, продовольствие, сельскохозяйственных животных. Возможно, мне удалось бы вдвоём с Ритсосом осуществить мою самую заветную мечту: развести на его подворье лошадей. До сих пор нам приходилось ввозить их: перевозка была нелёгкой и многие животные попадали к нам едва живыми.

   — Минос! — окликнул меня жрец. Мы стояли перед глубоким рудником. Меня сразу же заинтересовал вопрос: как он возник? Может быть, здесь добывали золото ещё много лет назад. Был ли он создан демонами или его сотворили боги для блага людей?

Спуск оказался тяжёлым: мы скользили и падали чаще, чем хотелось бы.

   — Взгляни сюда, государь, — прошептал жрец.

Через всю стенку тянулась золотая жила пальца в два шириной... На дне лежали обломки скальной породы, нередко наполовину состоящие из золота.

   — Это поможет мне дать счастье Криту! — обрадованно вскричал я. Но жрец, ничего не ответив, вдруг принялся с беспокойством озираться.

   — Что случилось? — спросил я.

   — Насекомые начинают беспокоиться... Надвигается буря, нужно скорее возвращаться...

   — Оставь меня, — отмахнулся я. — Я хочу побыстрее осмотреть рудник...

Я забыл обо всём на свете и опомнился только тогда, когда жрец коснулся моего плеча.

   — Нужно уходить отсюда, государь! — озабоченно сказал он.

Мы промучились почти целый час, но никак не могли выбраться из рудника. Куда бы мы ни ступали, повсюду осыпались камни. Потом сделалось темно, и разразился ураган. С неба хлынули настоящие потоки воды. С этого момента я перестал быть царём, а рядом со мной уже не было никакого жреца — осталось двое стремившихся выбраться живыми. Мы стояли уже по колено в воде, которая стекала отовсюду, и её уровень продолжал подниматься.

   — Это конец! — вздохнул жрец, когда на нас обрушился ледяной ветер.

   — Сколько может продлиться такая непогода? — простонал я.

   — Дня два-три.

   — Можем закусить камнями, — пошутил я, — выпивки у нас тут сколько угодно!

Вода, в которой мы стояли, была близка к замерзанию.

   — Нас будут искать, — сказал я, — но темнота затруднит поиски. — Я снова попытался шутить и предположил, что к утру мы превратимся в ледяные статуи, и богиням придётся немало потрудиться, чтобы извлечь из-подо льда наши души и доставить их Зевсу.

Жрец смотрел на меня с величайшим почтением.

   — Ты будешь жить, государь, — уверенно сказал он.

Я скептически посмотрел на воду, которая не переставала подниматься и уже доставала нам до бёдер.

Жрец начал молиться вслух:

   — О боги, помогите мне спасти от гибели царя! — И вдруг его осенило. — Я нашёл выход! — радостно воскликнул он.

   — Какой же?

   — Видишь там, наверху, длинный корень, что спускается из расселины в скале?

Я кивнул.

   — К сожалению, у нас нет под руками лестницы!

   — Зато есть я, — вполне серьёзно отозвался он.

   — При чём тут ты?

   — Взбирайся мне на плечи и привяжи себя поясом к этому корню.

   — А ты?

   — Я стану молиться и вручу свою судьбу богам.

Карабкаться на спину жрецу при сильном ветре, под проливным дождём оказалось очень нелегко. Но всё же я сумел это сделать и привязал себя к корню.

Сколько времени прошло? Я был не в силах думать, я слишком изнемог.

   — Что с тобой, государь? — спросил жрец снизу. Он стоял, расставив ноги и не переставая молить богов о помощи.

   — Мне плохо...

   — Возьми эту маленькую амфору. В ней эликсир, который придаст тебе силы. Выпей несколько капель, и ты всё преодолеешь.

   — Мы поделим его, — решительно сказал я.

   — Нет, государь. Моя жизнь принадлежит богам. Они её дают, они же и отнимают. Я — маленький человек, Минос, а от тебя зависит счастье многих.

   — Я не возьму этот эликсир, — гордо отказался я. — Я не вправе лишать тебя жизни.

   — Ты должен взять эликсир, — настаивал он. — Не забывай, Минос, что критский народ связывает с тобой все свои надежды!

   — Сейчас, перед лицом смерти, мы оба просто люди. Кто из нас нужнее, предоставим судить богам! Или давай поделимся твоим снадобьем.

   — Нет, его хватит только на одного. Если мы выпьем оба, наступающей ночи не переживёт ни один.

   — Ты наводишь порядок, пресекаешь немало злоупотреблений. Порядок необходим человеку, без этого он не может жить. Мы все не без греха. Но допускать ошибки и не исправляться — значит, совершать новые. Ты, Минос, находишь в себе мужество видеть ошибки и устранять их. Верно, твой путь нелёгок. Возможно, ты прошёл его только до половины, но не проявляешь слабости. Многие пасуют перед оставшейся половиной, а ты пройдёшь свой путь до конца. Ты находишь время выслушивать жалобы крестьян. Ты заботишься о людях Крита, словно о собственных детях. За это я благодарен тебе, и поэтому ты должен жить. Знай, Минос, не эликсир и не я спасаем тебя — тебя спасает народ Крита, признательный тебе в эти минуты за твоё милосердие!

Я промолчал. Меня охватил страх. С небес продолжала лить потоками вода. Было очень холодно. Я впился в корень. Меня качало из стороны в сторону. Руки мои кровоточили, плечи болели, спину ломило. Иногда у меня так перехватывало дыхание, что казалось, будто я вот-вот задохнусь. Вдруг я почувствовал чью-то руку. В ней была зажата маленькая амфора.

   — Выпей несколько капель, — донеслось до меня снизу.

Я подчинился и сразу почувствовал в себе чудесную перемену: боль ушла, холод перестал мучить меня, я повеселел и крепче вцепился в спасительный корень.

Теперь я даже испытывал любопытство, когда вокруг меня сверкали молнии, гремел гром. Время от времени я принимал по нескольку капель эликсира, и мне сразу же становилось легче, хотя вокруг хозяйничала смерть...

Наверное, я всё-таки потерял сознание... Когда я открыл глаза, то в первое мгновенье не понял, что надо мной: луна или солнце. Потом заметил факелы, увидел людей, услышал голоса.

Моя свита с помощью более полусотни заключённых и рабов каменоломни обыскала всю округу.

Спустившиеся по верёвкам люди отвязали меня и подняли наверх. Они хотели уложить меня на носилки.

   — А что со жрецом? — обеспокоенно спросил я.

   — Каким жрецом?

   — Тем, что показывал мне рудник. Он спас меня...

Жреца выловили в мутной воде, заполнившей рудник.

Он был мёртв. Вероятно, так и утонул стоя...

Я посмотрел на носилки, куда его положили. Лицо его было умиротворённым, даже смерть не смогла стереть красоты и благородства, которым оно дышало.

   — У этого жреца была святая душа, — сказал я и, приподнявшись со своих носилок, приблизился к усопшему. Я опустился возле него на колени и помолился, затем взял его на руки и, отказавшись от помощи, отнёс вниз, в долину, где и похоронил под священным деревом.

На следующее утро я встретил Риану. Она улыбалась мне ещё издали.

   — Я горжусь тобой! — крикнула она мне.

   — Почему?

   — Ты проявил почтение к жрецу.

   — У него была святая душа, — серьёзно ответил я.

Риана посмотрела на меня.

   — Ты сумеешь обновить Крит, многое сделаешь красивее, благороднее, чище. Ты снова дашь людям счастье, я знаю...

   — Однако очень многие бегут в таверны, чтобы напиться, обрести радость в вине. Они не знают, что эта радость — мнимая.

   — В полнолуние на священной площади состоится большое торжество. Ты придёшь?

   — Манолис снова решил прославиться и доказать, что он всё может? — с иронией заметил я. Но, увидев её разочарованные глаза, извинился и обнял её. — Прости, любимая! — нежно сказал я.

   — Пожалуйста, приходи! Мы хотим ещё раз порадовать людей и приблизить их к богам.

   — А Манолис прославит себя, — опять не удержался я.

   — И всё-таки он от чистого сердца хочет ещё больше наладить отношения с богами...

   — Тогда зачем он лжёт? Зачем весь этот театр?

   — Я бы употребила другое слово.

   — Какое?

   — Я бы сказала «церемониал».

На следующий день на перекрёстках и на площадях да и в деревнях посланцы жрецов созывали народ игрой на флейте. Когда собирались люди, флейтисты нараспев объявляли, что в течение трёх дней в храме будет проходить большой праздник жертвоприношения во славу богов.

   — Приходите! — приглашали они. — Когда над горами взойдёт полная луна, приходите к храму Великой богини!

Уже на рассвете торжественные процессии потянулись от центрального дворика к священному ковчегу, останавливались там для совершения молитвы, а затем направлялись к специально украшенному месту проведения торжеств. Стекались отовсюду: из многих деревень и городов. Первым делом все шли к площадке для жертвоприношений и возлагали там свои дары. Корзин с фруктами становилось всё больше, появился пифос, до краёв наполненный вином, с ним соседствовали куры и связанный барашек.

Несколько жрецов еле успевали уносить пожертвования, а их место уже занимали новые.

Не это ли было истинной причиной назначенного торжества?

Куда бы я ни бросил взгляд, везде были толпы людей. Народ всё прибывал и прибывал. Чувствовалось, что предвкушение ожидавшего их торжества наполняло людей такой радостью, что они не мешкая начинали его отмечать, предаваясь самым разнузданным оргиям.

В окно я видел женщин и девушек, которые вели себя, словно пьяные. Одурманенные то ли наркотиками, то ли крепким вином, они срывали с себя одежду и предавались любви.

«Неужели празднество в честь Великой богини дало толчок такой распущенности? — спрашивал я себя и отвечал: — Могучая сила, что сейчас беспрепятственно вырывается наружу, это сексуальность. Нередко она превращается в самоцель. Во время подобных торжеств люди получают возможность полностью раскрыться».

Мой внутренний голос обвинял жрецов. Для меня не было секретом, что творится в священных пещерах, я знал и о том, что там приносят в жертву детей. Мне вспомнилась одна история, которую часто повторяли в своём кругу слуги и рабы. Шторм загнал как-то в удалённый порт несколько судов со сломанными мачтами и изорванными парусами, где они, беспомощные, и стали на якорь. Жрецы посоветовали тогда капитанам принести искупительную жертву, выбрав для этого детей. В пещере разожгли огромный костёр, а потом стали приходить матери, предлагая жрецам своих чад. Утверждали даже, будто жрецы рекомендовали приводить в первую очередь девочек, якобы им легче умилостивить разгневанных богов.

Каждую приведённую к ним девочку жрецы украшали цветами, натирали благовониями и провожали к священному огню. Вскоре до ушей верующих, ожидавших перед входом в пещеру, донеслись предсмертные крики детей.

Однажды я отправился к этому храму и, принеся там жертву, спустился в долину, где встретил раба, принадлежавшего жрецам. Мы стали беседовать, и разговор коснулся храма и жестокости жертвоприношения детей. Раб нехотя признался, что детей в огонь не бросали, что всё это был спектакль. Жрецы собирали отовсюду девочек и направляли их в особую школу, где из них растили жриц, которые фанатично верили в богов и ради них были готовы на всё.

   — Но ведь это обман, — сердито заметил тогда я.

Раб почтительно поклонился и сказал:

   — Никогда не смотри на внешнюю сторону, государь, а всегда вникай в суть. Ты и впрямь веришь, будто врач излечивает водой, которой окропляет больного лихорадкой? Все его действия не более чем символ. А суть в том, что он, пользуясь своими магическими способностями, приказывает лихорадке уйти. В жизни многое, — добавил он, — всего лишь видимость, внешняя оболочка. Но люди часто нуждаются в этом. Прикажи своей душе, — убеждённо закончил он, — и сумеешь добиться многого...

Наступил вечер, стало темно. Площадка, где происходили торжества, освещалась светом факелов.

Едва я успел занять своё место, как на середину вышло несколько обнажённых мужчин. Самый старший воткнул в землю три коротких копья наконечниками вверх и с помощью особых пассов усыпил самого младшего. Затем двое других подняли спящего и положили на острия пик таким образом, чтобы голова его опиралась на первый, спина — на второй, а ноги — на третий наконечник.

Юноша будто одеревенел: он лежал на остриях так, словно они не могли поранить его. Старший сделал какой-то таинственный жест рукой — казалось, будто он что-то убирает — и потянул к себе копьё, на котором лежали ноги спящего. Через некоторое время он удалил второе копьё — из-под спины — и, наконец, третье, поддерживавшее голову юноши.

Всё это происходило на глазах тысячи с лишним жителей. Юноша, лишённый всякой опоры снизу, продолжал горизонтально парить в воздухе.

Я спросил у одного из стоящих за моей спиной министров, что он думает по поводу увиденного. Он ответил, что всё это, конечно, колдовство.

   — Так этого юношу заколдовали? — недоверчиво заметил я.

   — Не юношу, государь, а нас.

   — Нас?

Министр уклонился от ответа и рассказал, что однажды в Египте он наблюдал, как один волшебник бросил вверх верёвку.

   — Она осталась стоять, словно шест... — задумчиво сказал он.

Видя моё недоверие, он решил удивить меня ещё больше. Оказывается, по этой верёвке начал взбираться юноша, который вскоре исчез в облаках.

   — Ни один человек не в силах стать невидимым, государь, ни одна верёвка не может достать до облаков, сделавшись твёрдой, как палка. Всему этому есть только одно объяснение. Волшебник обладает способностью вводить в заблуждение зрителей. Поскольку человек не может и свободно парить в воздухе, есть только один ответ: нас заставили поверить, будто мы видим парящего юношу.

Сарра, беспокойно сидевшая позади меня и, вероятно, наблюдавшая за мной, вдруг спросила:

   — Почему ты всегда ссоришься с верховным жрецом?

   — Скоро перестанем, — утешил её я. — Я прогоню его прочь или сброшу со скалы в пропасть...

   — И тем самым объявишь войну всем жрецам, войну до последних дней своей жизни. Не делай этого, Минос. Жрецы знают всё, что когда-то было, что происходит сейчас и что будет на земле и на небе. Им известны самые сокровенные мысли людей. Они так же подчиняют себе души людей, как ветер — листья на дереве. Без них, Минос, тебе никогда не узнать, чего хотят боги, как тебе служить богам и каким путём идти, чтобы Крит обрёл счастье!

   — И это говорит мне иудейка, которая верит в одного бога! — Я скривил губы. — Где он был, твой бог, когда твоего отца укусила змея? Где был твой бог, когда ты стала рабой? Разве ты, пока не попала ко мне, не проводила в молитвах бессонные ночи, чтобы он помог тебе? А ты по-прежнему рабыня, хотя когда-то была свободной — и твой бог не пришёл тебе на помощь!

Я замолчал, глядя на факира, который глотал огонь, а потом поднёс к своему лицу голову кобры и медленно взял её в рот.

   — Вот тебе мой ответ, — сказал я. — Отталкивать от себя жрецов я не намерен: мне тоже нужна помощь богов. Только пусть они — пожалуйста, постарайся понять меня, — займут подобающее им место и не претендуют на большее. Пусть опекают души, утешают бедняков, вселяют надежду в больных и ведут людей к богам. Что они смыслят в посевах, урожаях, торговле и политике?

   — Но ведь они тоже владеют землями, — перебила она.

   — Рабыне не позволено прерывать мысли и речи своего господина, — оборвал я. — Мне известно, что честных и разумных жрецов не так мало, но пусть и остальные, жаждущие власти, остаются жрецами и не строят козней.

   — А ты не забыл, благородный Минос, — обратился ко мне один вельможа, — что и сам был посвящён в жрецы, однако не владеешь высшими тайнами?

Я старался понять, что он имеет в виду, какой смысл вкладывает в это завуалированное предостережение. Потом вспомнил, что Манолис однажды уже говорил об этом.

   — Верно, — согласился я. — Я — царь, а потому — бог города для своих подданных. — Я смотрел на него с насмешливой улыбкой. — Так вот, я — бог города, но тем не менее не могу выполнять обязанности жреца высокого ранга... Разве это не абсурд, не постыдная игра?!

   — Государь, — возразил вельможа, — коль скоро у тебя другие обязанности, тебе следует назначить жреца высокого ранга, который будет выполнять за тебя нужные ритуалы...

Манолис почти теми же словами пытался ограничить меня.

   — Ты имеешь в виду, что во всех своих поступках я должен быть подотчётен жрецам. Тогда я превратился бы в пустое место, в куклу, которая вынуждена вести себя так, как заблагорассудится тем или иным «генералам от религии», — с издёвкой сказал я, чеканя каждое слово.

Во второй половине следующего дня я отправился в Ираклион проверить, как идут работы по сооружению порта. Со мной поехала Риана. Манолис попросил взять его с собой: он собирался осмотреть тамошний храм.

Мы встретились с ним в условленное время у мола. Опускающийся вечер позолотил водную поверхность. Это было настолько впечатляюще, что мы погрузились в рыбачью лодку и велели её владельцу выйти в море. Сперва мы шли на вёслах, а затем хозяин лодки поднял парус. Нам казалось, что всё происходит во сне. Я взял Риану на руки, а у Манблиса хватило такта сделать вид, будто он не видит, что его верховная жрица вступила в контакт с мужчиной.

   — Что это? — воскликнул вдруг рыбак и, приподнявшись, указал в сторону горизонта.

Мы тоже поднялись со своих мест и стали вглядываться в морскую даль.

   — Там что-то плывёт! — вскричала Риана.

Рыбак направил лодку, куда она указывала. Скоро мы обнаружили обломки парусного судна. Мачта его была сломана, а паруса порваны.

   — Там человек! — показала рукой Риана.

Нам казалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы достигли обломков. В воде была девочка лет двенадцати, судорожно вцепившаяся в доску. Она казалась полумёртвой, ноги её бессильно свисали в воду, открытые глаза смотрели на нас бессмысленным взглядом — живыми представлялись только руки, удерживающие её на поверхности моря.

Рыбак осторожно направил лодку к обломкам судна, качавшимся на волнах. Манолис перегнулся за борт, а я держал его, не давая упасть в воду. Он разнял судорожно сжатые пальцы девочки и втащил её к нам в лодку. Она лежала у наших ног, не подавая признаков жизни. Моя охрана увидела с берега, что требуется помощь, и поспешила к нам на нескольких лодках.

Едва добравшись до берега, Манолис приказал солдатам повесить жертву кораблекрушения головой вниз. Он собственноручно принялся надавливать на живот и рёбра девочки, чтобы освободить её желудок и лёгкие от воды, которой она наглоталась.

Девочка оставалась недвижимой, и Манолис положил её на спину. Затем вытащил из деревянной шкатулки, скрывавшейся у него под одеждой, большое бронзовое кольцо диаметром примерно в ладонь. Взяв его в том месте, где было два небольших выступа, он принялся сосредоточенно водить им над телом девочки в разных направлениях, следуя определённому плану. Некоторое время он держал кольцо над теменем девочки, затем медленно переместил его над её лицом до сердца, немного помедлил в этом месте, после чего передвинул его к желудку. Прочитав короткую молитву, он повторил свои действия, перемещая кольцо на этот раз вдоль рук до ладоней, а под конец вдоль ног до ступней.

Ещё когда он держал кольцо над сердцем, грудная клетка девочки немного приподнялась, а при дальнейших манипуляциях она начала ритмично дышать и мало-помалу приходить в себя.

Манолис вновь поместил кольцо над сердцем девочки, и она открыла глаза, посмотрела на нас, приподнялась и тут же бросилась на колени перед Манолисом и обняла его ноги. Потом произнесла несколько слов, которых мы не поняли.

Положение спасла Риана. Она указала на себя и несколько раз внятно произнесла: «Риана». Потом указала на меня и сказала: «Минос».

Девочка поняла и, ткнув в себя пальцем, прошептала: «Мена».

   — Что будем с ней делать? — спросил я.

Риана бросила взгляд на Манолиса и решительно заявила:

   — Я возьму её к себе. В школе, где мы готовим жриц, у нас уже есть несколько детей. Мене будет там хорошо, я возьму её под своё особое покровительство.

На обратном пути Мену уложили на носилки, а Манолис с Рианой ехали в моей колеснице.

   — Что это за кольцо? — поинтересовался я у верховного жреца. — Какой силой оно обладает?

Манолис поморщился, словно от боли.

   — Ты ещё не прошёл последнего посвящения, благородный Минос, а потому и не приобщился к нашим высшим тайнам.

Я рассердился и ответил:

   — И поэтому из меня делают глупца? Ну уж нет! — вскричал я. Но Риана не дала мне продолжить.

   — У многих людей есть свои тайны. Они хранят их до тех пор, пока не сочтут своего преемника достаточно подготовленным. У гончара, литейщика, художника свои секреты мастерства. — Она улыбнулась и лукаво добавила: — Возможно, свои секреты есть и у иных сборщиков налогов, которым удаётся собрать дань с крестьян и ремесленников без всяких конфликтов. В любви тоже есть свои тайны. Но о них не принято говорить — они принадлежат только самим влюблённым. И это хорошо. Тайны — также достояние культов. Их необходимо хранить от непосвящённых, чтобы те не причинили себе зла. Так и воспринимай это, Минос.

   — И с таким кольцом тоже связана тайна, которую мне не положено знать?

Манолис долгим взглядом посмотрел на меня.

   — Риана владеет тайной кольца. Я разрешаю ей поговорить с тобой об этом. — Он выразительно взглянул на Риану, не сказав больше ни слова.

Вернувшись в Кносс, мы высадили Манолиса возле дома жрецов, и Риана увлекла меня в небольшой дворик. Шум воды в фонтане, аромат цветов пробудили в нас нежность. Взявшись за руки, мы опустились на скамью.

   — Каждое живое существо, Минос, обладает энергией — мы называем её жизненной силой, — начала Риана. — Этой энергии может быть в избытке, если её беречь и приумножать, и наоборот — она может быть растрачена, и тогда её не хватает. Больной испытывает слабость именно из-за нехватки жизненной силы...

   — А можно её увеличить?

Она кивнула.

   — Разумеется, любимый. Существуют видимые и невидимые источники такой энергии. Они могут быть даже искусственного происхождения. Жизненная сила — это ощущение счастья. Добиться его можно с помощью вина или других возбуждающих средств. Росту жизненной силы помогает вера в богов. Если больной взывает к богам, прося помощи, он получает её. Чем усерднее он молится, чем больше верит в помощь богов, тем скорее избавится от того, что снижает его жизненную силу.

   — А какое отношение имеет ко всему этому кольцо?

   — Наш организм таит в себе немало загадок. Когда-нибудь их, наверное, разгадают. В некоторых рудниках добывают руду, обладающую силой, способной притягивать мелкие металлические предметы. Встречаются рыбы, которые, защищаясь, выделяют через хвост некую энергию, вызывающую паралич. Скрытая в нас жизненная сила подобна силе, присущей этим рудам или энергии рыб, поражающих хвостом человека. У Манолиса есть хрустальный шар. С его помощью он может привести человека в такое состояние, что тот подробно описывает место своего рождения, хотя и покинул его совсем маленьким ребёнком.

   — И это кольцо тоже обладает такой силой? — спросил я.

   — Есть люди, умеющие лечить руками. Они делают ими определённые движения над телом больного, и тогда больной расслабляется, спазм исчезает, и боль, вызванная им, проходит. Это кольцо подобно исцеляющей руке. Оно поглощает слабую жизненную силу больного, увеличивает её во много раз и при движениях кольца над телом возвращает назад. — Она нежно посмотрела на меня. — Вино бодрит, исцеляющая рука придаёт силу, а кольцо улавливает жизненную энергию, концентрирует в себе, а затем возвращает. Проверь на себе, любимый... Допустим, у тебя болит голова или какая-нибудь мышца. Проведи по больному месту пальцем. Когда обнаружишь точку, где боль особенно сильна, нажми на неё кончиком пальца, и через несколько мгновений она исчезнет. Однажды я наблюдала, как крестьянин лечил заболевшего вола. Он сильным нажимом водил по животному тыльной стороной ножа. И такое энергичное поглаживание устраняло болезнь. Так и Манолис, совершая кольцом круговые движения, вернул девочке утраченную жизненную силу. Вот и всё. — С этими словами она вновь взяла меня за руку, словно желая зарядиться моей энергией.

Немного поразмышляв, я опять задал вопрос:

   — Тогда я не понимаю, для чего делать из кольца тайну? Не для того ли Манолис окружает тайной самое естественное дело, чтобы в нужный момент показать себя человеком, обладающим способностями мага? Тогда эта тайна не более чем обман.

   — Нет, дорогой, скорее в ней величайшая мудрость. Есть лекарства, которые помогают только больным: если давать их здоровым людям, те могут погибнуть. Чтобы лечить этим кольцом больного, требуется опыт и незаурядная интуиция.

   — Оно помогает людям, которые находятся на грани смерти?

   — Да, любимый! Нужно знать, болен человек или здоров, и досконально владеть тайной этого кольца. В руках непосвящённого оно может причинить немалый вред, а может и убить.

   — Убить? — насмешливо переспросил я.

   — Да, Минос, — серьёзно подтвердила Риана. — Если водить кольцом над телом больного неверно, можно настолько нарушить ток энергии, приводящий в движение сердце, что человек умрёт. Кольцо несёт в себе ещё одну тайну, — прошептала она. — Если его правильно использовать, можно преобразовать низшую энергию в творческую. Оно всегда излучает ту энергию, какую в него вкладывают. Если кольцо попадает в руки дурного человека, он только умножит свою негативную энергию за счёт кольца и сделается ещё хуже. Тогда он способен стать разрушителем. Если ты вложишь в это кольцо любовь, то и отдашь любовь и сам наполнишься любовью. Теперь понимаешь, милый, почему посвящённые жрецы так хранят свои тайны и передают их только особенно подготовленным собратьям? Ведь и врачу, и литейщику, и гончару необходимо соответствующее образование. И вот что мне хотелось бы ещё добавить: кольцо не только улавливает ничтожную энергию больного и возвращает её усиленной, но свою собственную энергию добавляет и жрец, который им манипулирует. Девочка получила заряд жизненной силы и избавилась от своего прежнего состояния. Манолис правильно воспользовался кольцом, передал с его помощью ту энергию, которая была необходима.

Я спросил:

   — Значит, Манолис сообщил кольцу и какую-то свою энергию?

   — Да, свою волю. — Она заметила с лукавой улыбкой: — Некоторые даже не догадываются, что у них есть воля. Задай вопрос образованному человеку, как людям удаётся ходить. Он ответит, что для этого надо сокращать мышцы ног, которые и приводят в движение сначала одну, а затем другую ногу. А что заставляет сокращаться мышцы?

   — Воля, — ответил я.

   — Правильно. Если ты чего-то захочешь и потом делаешь это, то даёшь задание дремлющей в тебе силе. Поэтому люди должны прилагать усилия для укрепления и воспитания своей воли. С силой воли тесно связана сила мысли. Её тоже необходимо развивать и стремиться направлять на благие дела. А это обязанность жриЦ и жрецов. Поскольку сила нашей мысли имеет божественно-творческую природу, то цель, к которой она стремится, — бог.

Наступил вечер. Я ещё раньше вызвал к себе нескольких высших чиновников, намереваясь поговорить с ними о создании системы орошения с помощью ветряных насосов. Первые испытания дали превосходные результаты. Я сказал, что создам сотни подобных механизмов и вскоре поля будут приносить хорошие урожаи.

Чиновник, к которому я особенно благоволил, поднял руку.

Получив разрешение говорить, он с похвалой отозвался о моих планах орошения полей, потом принялся расхаживать взад и вперёд. Наконец он остановился.

   — Минос, — начал он, — государь, твоя идея хороша, даже великолепна, однако напоминает повозку, лишённую колёс.

   — Что ты хочешь этим сказать? — удивился я.

Чиновник замялся.

   — Говори, — подбодрил я.

   — Видишь ли, больших урожаев крестьянам не собрать. У каждого всего пара рук. Пашни плохо ухожены, потому что у крестьян не хватает сил. — Разволновавшись, он снова принялся ходить по комнате. — Нам нужно больше рабов, Минос. Что такое судно без команды? Зачем иметь золотой рудник, если его нельзя эксплуатировать? К чему этот фантастический способ орошения полей за счёт ветряных насосов, если земля тут же не ответит хорошим урожаем? Народ просит тебя о помощи, государь! И ты в состоянии быстро оказать её, незамедлительно отправив несколько судов на захват рабов.

«Рабы, рабы, опять эти рабы», — крутилось у меня в голове, не давая покоя. Мог ли я уклониться от этого требования?

Я приказал позвать Кладиссоса и, когда он предстал передо мной, дал ему все полномочия. Моего личного советника Прокаса я назначил министром по делам рабов. Он был мне другом и поэтому прекрасно знал, чего мне стоит причинить страдания ливийцам...

   — Будь милосерден, — напутствовал я его. — Распределяй рабочую силу разумно. Следи за тем, чтобы с рабами обращались как с людьми и не доводили до уровня животных!

Спустя несколько дней корабли отправились в плавание. Уже первому из парусников повезло, и он доставил полторы сотни рабов.

Может быть, память о жреце, отдавшем за меня жизнь в руднике, повлияла на моё решение, но, как бы то ни было, я приказал Прокасу направить этих рабов преимущественно на рудники. Серебро ценилось в Египте дороже золота, и мы теперь вели оживлённую торговлю серебром, поставляя также и медь, и свинец, и различные полудрагоценные камни.

Вскоре вернулись второй и третий корабли. Прокас направил новых рабов на верфи, и на четырёх верфях одновременно были заложены четыре судна.

Рабов, доставленных остальными судами, Прокас определил в сельское хозяйство. Сразу повысились урожаи. Спустя несколько месяцев на рынках появились самые разнообразные продукты: мясо, зерно, овощи и фрукты. Когда я, переодевшись, бродил по рынку, повсюду видел улыбчивые, радостные лица. Какой-то крестьянин, торговавший бобами, заметил, обращаясь ко мне:

   — Ты радуешься, господин...

   — Радуюсь, — ответил я. — Я доставил радость другим, и теперь она возвращается ко мне...

Когда я вновь оказался во дворце, слуга доложил, что прибыл посланник Финикии и просит разрешения побеседовать со мной. Заинтересованный, я поспешил в тронный зал. Я испытывал уважение к народу Финикии. Она была для нас важным поставщиком сырья, и я теперь был готов предложить ей помимо продовольствия и другие товары.

Я подумал, что сорок лет назад, когда началось землетрясение, многие критяне бежали из страны. Частично они осели в Пелопоннесе, частично на островах, но многие обрели новую родину в Финикии. По мере того как Крит приходил в упадок и терял влияние в восточной части Средиземного моря, Финикия стала осваивать порты и торговые пути, что привело к её расцвету. Угарит, Библ, Сидон и Тир сделались самыми крупными торговыми центрами Финикии.

Я сразу же проникся доверием к финикийскому посланнику, у него был умный взгляд и честное лицо. Рапану было очень много лет, поэтому я предложил ему присесть.

   — Я недостоин такой чести, — скромно ответил он. — Ты мудр, благородный Минос. Твои законы вызывают восхищение. Почти за двадцать лет, что ты правишь на Крите, тебе многое удалось восстановить.

   — Ты весьма учтив, — ответил я, поблагодарив его за добрые слова. — Однако у нас всё ещё есть местности, настолько отравленные вулканическим пеплом, что продолжают оставаться бесплодными. Нам потребуется ещё много лет, — добавил я, — пока все пахотные земли станут давать высокие урожаи.

   — У тебя умелые ремесленники, — похвалил он. — Твои гончары трудятся без устали, да и кожевенники, ткачи и красильщики поставляют изделия, пользующиеся огромным спросом.

   — Я собираюсь улучшать дороги и хочу строить больше судов. — Чтобы заинтересовать его, я добавил, что в портовых складах растёт количество товаров и Крит готов поставлять различные виды масла, вина, пряности и медикаменты. — Мы предлагаем теперь оливки и консервированную рыбу, расфасованные в амфоры, и зерно, бобовые культуры и миндаль в мешках. Я могу поставлять даже доски и балки. Наша керамика высоко ценится повсюду, сокращать её производство мы не собираемся. Переживает расцвет и выпуск оружия — мне кажется, во многих городах скоро станет хорошим тоном приобретать критские мечи, кинжалы, шлемы, щиты. И очень большой популярностью пользуются украшения из золота, изготовленные нашими мастерами.

Финикиец благодушно улыбнулся:

   — Во многих прибрежных странах даже одеваются, как на Крите. Министр фараона Тутмоса возвёл себе дом по образцу ваших и украсил его самыми прекрасными изделиями твоего острова. Теперь он строит себе гробницу и намерен убрать её изделиями твоих искусных мастеров.

После небольшого завтрака посланник вновь завёл разговор, а я следил за его живыми чёрными глазами, сверкавшими умом и юмором. Рапану рассказывал о своих богах, о человеческих жертвоприношениях и храмовой проституции. Его слова оказывали на меня какое-то магическое действие: мы прекрасно понимали друг друга, будто родные братья.

До поздней ночи мы спорили, то и дело возвращаясь к проблемам торговли и судоходства. Чтобы польстить мне, финикиец сказал, что я теперь не только царь Крита, но и повелитель всех морей.

Засмеявшись, я бурно запротестовал.

   — Мы не стремимся завоевать владычество на море, даже если многим так представляется. Мы хотим торговать и, создавая повсюду торговые пункты, конкурируем с вами — искушёнными торговцами. Если на некоторых островах и в кое-каких городах мы и добились заметного успеха, то это от умения отдельных торговцев. Многие из них используют в качестве своих агентов братьев и сыновей. Те поселяются' в торговых центрах и женятся на уроженках этих мест. — Я усмехнулся, заметив, что у критских мужчин неплохой вкус и они, несомненно, возьмут в жёны самых красивых женщин. — Добавь сюда усердие — и вот уже критский торговец становится первым среди прочих. Так обстоит дело. Нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что наши суда и наши моряки лучше египетских. Египетским торговцам никогда не удавалось добиться прочных позиций в странах Средиземноморья.

Мы не захватываем островов вплоть до вашего побережья, а защищаем их и создаём торговые опорные пункты.

   — Ты доволен? — спросил посланник.

Я улыбнулся.

   — То, что несколько лет назад представлялось недостижимым, сейчас становится повседневным делом. Мои суда доставляют из Египта даже длинношёрстных обезьян. Многие семьи теперь считают, что, приобретая их в качестве домашних животных, они демонстрируют своё благосостояние.

Финикиец снова и снова возвращался к вопросу о моём мнимом владычестве на море. Может быть, он завидовал моим успехам в торговле?

   — Знаешь, — сказал я, — мы рассматриваем море как мост, соединяющий нас с другими народами. Благодаря моим ветряным насосам мне удалось осуществить дополнительное орошение плодородных земель. Мы возделываем земли, выращиваем скот, используем леса; мы ведём оседлый образ жизни и любим свою родину. Мы не стремимся становиться завоевателями — мы добиваемся благосостояния. У нас любят танцевать. Мне всегда доставляет удовольствие наблюдать, как самозабвенно люди танцуют.

Когда посланник завёл речь об интригах финикийских жрецов, я признался, что тоже опасаюсь своих жрецов, потому что они могут ограничить мою свободу в принятии решений.

   — Знаешь, Рапану, — сказал я, — я всегда разрабатывал свои законы с чистым сердцем и чистой совестью. Но это меня не удовлетворяет — я хочу сделать их ещё совершеннее.

   — Благородный Минос, — ответил он. — Путь каждого человека предопределён, никому не уйти от своей судьбы. Но если бы ты, несмотря на своё негативное отношение к тайным знаниям жрецов, воспользовался бы ими в собственных интересах, тебе удалось бы принимать ещё более справедливые решения, потому что ты знал бы истинные настроения людей. Душевного равновесия, без которого невозможно быть справедливым, ты достигнешь только в том случае, если добьёшься слияния с космосом.

   — Боги помогут мне, — уверенно заявил я.

   — Их благосклонность ты завоюешь опять-таки с помощью тайных знаний. Каждому человеку приходится изо дня в день бороться со злыми силами, а тебе, царю, особенно. — Он закрыл глаза, словно грезил. Потом опять заговорил: — Все мы, благородный Минос, должны страдать, и мы обязаны с достоинством переносить эти страдания, поскольку без них невозможны зрелость и продолжительное счастье. Звёзды говорят мне, что тебе суждено ещё немало страдать. Эти страдания станут пробным камнем твоей души, и ты познаешь, что есть добро и что есть зло. Ты научишься отличать мудрость от глупости.

Мне всё больше казалось, что финикийский посланник — мой брат. Мы сидели друг против друга за праздничной трапезой, и я начал расспрашивать его о жизни.

   — Ты родом из Финикии... — начал я.

Посланник помолчал, а потом отрицательно покачал головой.

   — Мой царь, Хаггусили, да хранят его боги, хетт.

   — Я считал, что ты финикиец? — удивился я.

Старик тонко улыбнулся:

   — Моя родина — Угарит, так что по рождению я — финикиец. Однако отец нашего царя сделал нам так много хорошего, что мы охотно пошли под его власть, и видим в многочисленном хеттском народе не поработителей, а своих друзей. Я служу по убеждению и из чувства благодарности хеттскому народу. — Он опять выразительно посмотрел на меня. — Народы средиземноморских государств начинают представлять всё большую опасность. Возможно, уже через несколько лет нужно будет принимать какое-то решение. Неплохо, благородный Минос, если бы наши народы стали союзниками.

   — Вы пользуетесь другой письменностью? — спросил я через некоторое время.

Посланник кивнул.

   — У вавилонян мы позаимствовали клинопись, однако усовершенствовали её, — с гордостью заметил он.

   — Ведь ты — из Угарита, — повторил я.

   — Собственно говоря, из Хаттусаса. Его порт очень важен для нашей торговли, и я нередко бываю там со специальной миссией. Знаешь, — подчеркнул он, — Угарит поддерживал тесные связи с Критом ещё до катастрофического наводнения.

Некоторое время мы ели и пили молча.

Я первым нарушил молчание:

   — В Угарите есть дворец?

   — Да. Он раскинулся на большой территории. В нём семь входов и более семидесяти помещений. А ещё в Угарите открыта школа письменности.

   — Школа письменности, — повторил я. — Она финикийская или хеттская?

   — Этот вопрос делает тебе честь, благородный Минос, он говорит о том, что ты улавливаешь разницу. Наша школа — пример слияния народов и их языков. Ученики отбираются очень придирчиво: им предстоит изучить не только грамматику, но и самые разнообразные способы написания. Мы, естественно, заботимся о своём финикийском языке, но и о языке хеттов тоже. Аккадский язык[20] — это язык религии и дипломатического общения со странами Междуречья. Не менее важен для нас и египетский, потому что это язык самого крупного торгового партнёра.

   — Вы пишете, вероятно, как и мы, на глиняных табличках. И это замечательно, — серьёзно заметил я.

Встретив его вопросительный взгляд, я пояснил, что глиняные таблички в большинстве случаев неподвластны времени и расскажут потомкам спустя тысячу с лишним лет о жизни хеттов и финикийцев.

   — И о микенцах, — добавил он.

   — Надеюсь, только хорошее? — пошутил я.

   — И да, и нет... Микенцы возвели внушительные дворцы, проложили немало дорог, мостов и соорудили огромные купольные гробницы. Для этих работ им требовались рабы. Не знаю, откуда ты, благородный Минос, берёшь рабочую силу для расширения портов, восстановления дворцов на Крите. Твои родственники на материке видят в работорговле, прости мне такой вывод, весьма прибыльное дело.

Да и твои пиратские суда нередко приходят к нам и увозят жителей в рабство...

   — Я посылал их только в Ливию... — попробовал оправдаться я.

Он кивнул и напомнил, что ведь у меня есть ещё брат.

Когда мы с ним прощались, было уже далеко за полночь.

Вафио — селение на севере Пелопоннеса, близ которого в разрушенной купольной гробнице были найдены два золотых кубка с чеканными рельефами, натуралистически изображающими быков, пасущихся на воле, и укрощение быков человеком; кубки датируются XVI в. до н. э. и, вероятно, вывезены с Крита.

Гера — верховная греческая богиня, царица богов, супруга Зевса. Как богиня женщин Гера покровительствовала браку.

Геродот (ок. 484 — 425 гг. до н. э.) — греческий историк, автор состоящего из 9 книг «Изложения событий» — труда, охватывающего весь исторический период, включая мифологическую эпоху. Цицерон удостоил Геродота почётного имени «Отец истории».

Гесиод (ок. 700 г. до н. э.) — первый исторически верно установленный греческий поэт. Легенда гласит, что в поэтическом соревновании между Гесиодом и Гомером приз был присуждён первому.

Гиза — египетский город в дельте Нила.

Гиксосы («повелители чужеземных стран») — семитский народ, предположительно хурриты, которые ок. 1700 г. до н. э. захватили Египет и властвовали там как раз в то время, когда туда, спасаясь от засухи, перебрались евреи. В начале XVI в. до н. э. египтяне освободились от их господства.

Гор — египетский бог неба и солнца, сын Исиды и Осириса.

Гурния — густонаселённый город эпохи расцвета критской культуры (XVI в. до н. э.) на востоке Крита с узкими переулками, площадями (рыночной и предназначенной для торжеств), небольшим дворцом.

Дактиль — греческая единица длины, равная 1,85 см.

Двуречье — то же, что Месопотамия — один из древнейших очагов цивилизации в среднем и нижнем течении рек Тигр и Евфрат.

Диктинна — критская богиня, отождествляемая с Артемидой; почиталась охотниками и корабельщиками.

Дромос — крытый коридор, ведущий в камерную или купольную гробницу.

Европа — в греческих легендах дочь финикийского царя Агенора и Телефассы. Зевс, превратившись в ручного белого быка, увёз на себе Европу через море на Крит, где она родила Миноса, Радаманта и Сарпедона.

Загрей — древний бог плодородия, сын Зевса Критского и Персефоны. В греческой мифологии одна из архаических ипостасей бога Диониса.

Закрое — минойское поселение XVI в. до и. э. в Восточном Крите. Состояло из портового города, дворца с обширным дворцовым хозяйством и некрополя.

Зиккурат — месопотамский ступенчатый храм.

Ида — центральный горный массив на Крите. Согласно мифу, в пещере на северном склоне горы в так называемом идейском гроте родился Зевс; здесь был древний культовый центр с жертвенником.

Идоменей — в греческой мифологии царь Крита, внук Миноса, предводитель критян, сражавшихся на стороне греков в Троянской войне.

Иерихон — город 7—2 тысячелетия до н. э. в Палестине (современная Иордания). Открыты остатки укреплённых поселений эпохи неолита и бронзы, руины города с мощными стенами XVIII—XVI вв. до н. э. Разрушен в конце 2-го тысячелетия до н. э.

Инанна («владычица небес») — в шумерской мифологии богиня плодородия, плотской любви и распри. Первоначально Инанна была местной богиней — покровительницей Урука.

Инициация — обряд перехода из юношеского возраста в возраст взрослых.

Ираклион — портовый город на Крите. Вблизи него найдены руины древнего Кносса.

Исида — египетская богиня плодородия, сестра и супруга Осириса.

Камарес — поселение у южного склона горы Ида на Крите.

Карнак — комплекс храмов (XX в. до н. э. — конец 1-го тысячелетия до н. э.) на территории древних Фив с обелисками, статуями, аллеей сфинксов.

Кекроп — в греческой мифологии первый царь Аттики.

Кернос — сосуд с несколькими углубления для приносимых в жертву фруктов и прочих даров.

Кидония — город на северо-западном побережье Крита, один из центров минойской культуры. Поселение здесь существовало со времён неолита.

Кифера — остров, лежащий к югу от Пелопоннеса против мыса Малея. Центр культа Афродиты со знаменитым святилищем богини.

Кносс — древнее поселение на Крите с обширными дворцовыми постройками. С 1900 г. Кносс стал центром археологических исследований минойской культуры.

Коньки (шеврицы) — небольшие птицы семейства трясогузковых.

Кратер — кувшин для смешивания воды и вина. Обычно изготавливался из глины, бронзы или мрамора и имел два горлышка. Кратеры отличались разнообразием форм.

Крипта — подземная гробница.

Купольные гробницы — круглые, чаще всего похожие на плетёный улей гробницы, которые получили распространение ещё в бронзовый и железный века на Кипре, Крите и в материковой Греции («Сокровищница Атрея» в Микенах).

Лабрис — священная секира, двойной топорик.

Ларнакс — минойский саркофаг из глины.

Левант — общее название стран, прилегающих к восточной части Средиземного моря (Сирия, Ливан).

Ливан — горный хребет в древней Сирии, протянувшийся вдоль Средиземного моря. Славился кедровыми рощами.

Ливия — так древние греки называли северо-восточную часть Африки (к западу от Египта).

Луксор — египетский город в среднем течении Нила, известный своим грандиозным храмом, построенным в XV—XII вв. до н. э., статуями-колоссами, аллеей сфинксов.

Малея — мыс на юге Пелопоннеса.

Маллия — древний город на северо-восточном побережье Крита, возникший в 3-м тысячелетии до н. э. Сохранились развалины дворца.

Мегарон — прямоугольная постройка с входом и вспомогательным залом в торце. В главном зале находился очаг. Мегарон послужил прообразом первых греческих культовых сооружений.

Мессара — плодородная низменность на южном побережье Крита — житница острова. Возведённые там дворцы были в эпоху крито-микенской культуры центрами политической и экономической жизни.

Микены — крепость и город в северной части Арголиды, во 2-й половине 2-го тысячелетия до н.. э. один из центров культуры, получившей название микенской.

Микенская культура — культура материковой Греции и островов Эгейского моря в эпоху развитого бронзового века (2-я половина 2-го тысячелетия до и. э.). Название происходит от се центра Микены. Города характеризовались высоким уровнем ремесленного производства и роскошными строениями.

Мина — счётно-весовая единица Древнего Востока и античной Греции, равная 436,6 г (60 мин составляли один талант).

Минойская культура — названная по имени легендарного царя Миноса культура острова Крит, достигшая расцвета в 3— 2 тысячелетии до н. э. Доказано, что начиная с XVI в. до н. э. оказывала сильное влияние на культуру материковой Греции. Начало изучению неизвестной до этого цивилизации положили раскопки, впервые произведённые в 1900 г. Они показали, что Критское царство представляло собой мощную морскую державу с высоко развитыми торговыми связями. Обнаружены следы широкого культурного взаимодействия с государствами Передней Азии, главным образом с Египтом. Ярким свидетельством минойской культуры явились дворцы (например, в Кноссе), городские строения, великолепные керамические изделия, резные печати, украшения и фрески. Наивысший расцвет минойской культуры приходится на XIX—XVIII вв. до н. э. и на конец XVII в. Расцвет оборвался с разрушением Кносса и других поселений, произошедшим около 1400 г. до н. э. в результате землетрясения, нападения врагов или внутренних усобиц.

Минотавр (лат. «бык Миноса») — в греческой мифологии чудовище, человекобык, рождённый Пасифаей, женой Миноса, от быка.

Мистерии — ритуалы посвящения в божественные таинства. Человек, посвящаемый в таинства, мист, проходил целый ряд испытаний, которые символизировали его смерть и последующее воскрешение из мёртвых. Подробности мистериалыюго ритуала считались сокровенным знанием, доступным лишь посвящённым, и не разглашались.

Митанни — государство в Северной Месопотамии в XVI— XIII вв. до н. э. Уничтожено Ассирией.

Моисей — величайший из пророков в иудаизме. Моисей был чудом спасён, когда фараон повелел убивать всех еврейских младенцев. Воспитанный при дворе фараона, он стал вождём и учителем своего народа и вывел евреев из Египта.

Навплия — портовый город в Арголиде. Первые поселения на этом месте относятся к микенскому периоду.

Навсикая — в греческой мифологии юная дочь царя феаков Алкиноя. Закончив стирку белья на берегу моря, куда она пришла по побуждению Афины, Навсикая обнаружила потерпевшего кораблекрушение Одиссея и привела его во дворец своего отца. На своём корабле Алкиной велел доставить Одиссея на родину.

Нефтида — египетская богиня, сестра Исиды.

Ниневия — столица Ассирийского царства в VII в. до н. э. Разрушена в 612 г.

Пантеон — храм, посвящённый всем богам.

Пелопия — см. комментарий к с. 473.

Пилон — башнеобразное сооружение в виде усечённой пирамиды. Пилоны воздвигались по обеим сторонам входов в древнеегипетские храмы.

Пилос — город с гаванью в Мессении на юго-западе Пелопоннеса. К северу от города была расположена неплохо сохранившаяся микенская крепость, основанная в XV в. до н. э„ которая была разрушена около 1200 г. до н. э. пожаром.

Пифос — большой глиняный сосуд для хранения запасов масла, зерна и т. п.

Платанос — город на северо-западном побережье Крита.

Ритимон — город на севере Крита.

Ритон — сосуд из глины, металла или камня, обычно в форме рога или головы животного. Использовался для питья или жертвоприношения. Отверстие на нижнем конце ритона закрывали пальцем, когда палец убирали, вино стекало в рот или в жертвенную чашу.

Санторин — современное название греческого острова Фера (Тира), разрушенного в результате сильного извержения вулкана примерно в середине 2-го тысячелетия до н. э. При этом был разрушен цветущий минойский город. К началу 1-го тысячелетия остров был заново заселён.

Сидон — важный торговый город на Средиземном море к югу от современного Бейрута.

Сития — прибрежный город на востоке Крита.

Скарабей — навозный жук. В Древнем Египте скарабей служил символом созидательной силы, считался священным и приносящим счастье. Его изображения были популярны в геммах, кольцах-печатках, амулетах. Важную роль играл в культе умерших.

Стадий — греческая мера длины, равная 176,6 м (олимпийский стадий был немного больше, дельфийский, наоборот, немного меньше).

Стамнос — напоминающий амфору пузатый сосуд для хранения вина с коротким горлом и двумя ручками.

Стеатит — минерал, разновидность плотного талька.

Талант — самая крупная единица массы и денежно-счётная единица. Как единица массы в Аттике равнялась 26,6 кг.

Талос — герой критских легенд, медный великан. Подарен Зевсом для охраны Крита. Три раза в день Талос обходил остров и, когда приближались корабли чужестранцев, бросал в них камни. В некоторых мифах сделанный Гефестом Талос называется медным человеком, в других — медным быком. Происхождение мифа, возможно, связано с огромными медными статуями людей и быков, которые герои впервые увидели на Крите.

Тамаринд — тропическое вечнозелёное дерево.

Тир — финикийский приморский город. Теперь в этом месте ливанский город Сур.

Тиринф — город с крепостью в Арголиде, южнее Микен, построенный во 2-й половине 2-го тысячелетия до н. э.

Толос — архитектурное сооружение круглой формы с колонным залом внутри или без него, использовалось в культовых целях, позднее как гробницы.

Тритон — морское божество, которое изображалось с рыбьим хвостом вместо ног, с трезубцем и раковиной в руках.

Тутмос I — египетский фараон в 1538 — 1525 гг. до н. э. Завоевал часть Нубии.

Тутмос III — египетский фараон в 1525 — 1473 гг. до н. э. Вёл войны, в результате которых восстановил господство Египта в Сирии и Палестине.

Тутмос IV — египетский фараон в 1423 — 1408 гг. до н. э. Во время его правления произошла оккупация Крита микенцами.

Угарит — город-государство 2-го тысячелетия до н. э. в Финикии.

Ур — город 5—4 тысячелетия до н. э. в Месопотамии.

Урук — древний город-государство в Шумере. В XXVIII— XXVII вв. до н. э. под гегемонией Урука были объединены города-государства Южного Двуречья. В XXIV в. был столицей Шумера; в XX в. царь Урука Утехсгаль создал в Двуречье объединённое «царство Шумера и Аккада». Разрушен в III в. до н. э.

Файюм — плодородный оазис в Центральном Египте к западу от Нила. Здесь были найдены древние папирусы, содержавшие ценные сведения о жизни небольших сельских общин.

Феаки — живущий на чудесном острове сказочно счастливый и беззаботный народ, занимающийся мореплаванием.

Фест — знаменитое минойское поселение на юге Крита. Фестский дворец в период культуры древних дворцов (2000 — 1700 гг. до н. э.) был, вероятно, политическим и экономическим центром острова и только в позднедворцовой эпохе (1700 — 1375 гг. до н. э.) был вытеснен в этой роли.

Фиест — см. комментарий к с. 473.

Филистимляне — народ, населявший юго-восточное побережье Средиземного моря. В VIII в. до н. э. покорены Ассирией. От филистимлян происходит название Палестина.

Финикийцы — семитский народ. Финикийские торговцы и моряки до 1000 г. до н. э. господствовали на Средиземном море, где основали многочисленные колонии. Изобрели буквенное письмо — прообраз латинского алфавита.

Фукидид (460 — 396 гг. до н. э.) — афинский историк. Излагал прежде всего события своего времени, занимался изучением и описанием жизни великих людей.

Хаммурапи — царь Вавилона в 1792 — 1750 гг. до н. э. Издал свод законов из 282 параграфов, регулировавших различные сферы жизни.

Ханаан — древняя страна, которая занимала обшир1гую полосу земли, протянувшуюся с севера на юг вдоль восточного побережья Средиземного моря. Сейчас на этой территории расположены Ливан, Израиль и западная часть Сирии. Древнейший очаг земледелия.

Хатор — в египетской мифологии богиня неба. В древнейший период почиталась как небесная корова, родившая солнце. Впоследствии изображалась женщиной с рогами и иногда ушами коровы. Считалось, что Хатор охраняет фараона, дарует плодородие, выступает как Богиня-Мать. Почиталась и как богиня любви, веселья, музыки и пляски.

Хатор-Исида — Исида, связанная со многими богинями, восприняла от иконографии Хатор коровьи рога и солнечный диск.

Хаттусас — древний город в Анатолии, столица Хеттского государства в XVII—XIII вв. до н. э.

Хаттусили — вероятно, речь идёт о Хаттусили III — царе Хеттского царства в 1-й половине XIII в. до. н. э., при котором произошёл последний подъём государства.

Хатшепсут — древнеегипетская царица в 1525 — 1503 гг. до н. э. Соправительница своего мужа Тутмоса II и пасынка Тутмоса III, Хатшепсут фактически отстранила их от власти. Вела большое храмовое строительство.

Хеопс — египетский фараон IV династии (XXVII в. до н. э.). Пирамида-усыпальница Хеопса в Гизе — крупнейшая в Египте (её высота 146,6 м).

Хетты — племена, населявшие во 2-м тысячелетии до н. э. государство Хатти в центральной части Малой Азии, которое затем распространилось почти по всей Малой Азии, а также в Северной Сирии.

Хурриты — древние племена на территории Северной Месопотамии и прилегающих областей. В XVI—XIII вв. до н. э. образовали государство Митанни.

Цикутия — дистиллят из виноградных выжимок, получаемый обычно в домашних условиях.

Шлиман Генрих (1822 — 1890) — немецкий археолог. Руководил раскопками доисторических памятников Трои, Микен, Тиринфа, Орхомена и финансировал их из своих личных средств. Эти раскопки доказали, что ранний греческий период (2-е тысячелетие до н. э.), который специалисты-классики считали легендарным, является историческим фактом.

Эванс Артур (1851 — 1941) — английских археолог, инициатор раскопок дворца в Кноссе.

Эгисф — см. комментарий № 19.

Элевсин — древний греческий город, расположенный в 22 км от Афин.

Энки («владыки земли») — одно из главных божеств шумеро-аккадского пантеона. Энки — хозяин подземного Мирового океана пресных вод, а также поверхностных земных вод, бог мудрости и заклинаний, защитник людей перед богами.

Эрихтоний (Эрехфей) — мифический царь Афин. Афина передала его младенцем дочерям Кекропа для присмотра. Став царём, Эрихтоний ввёл в городе культ Афины.

Эфебы — в Афинах и других греческих городах юноши старше 18 лет. Они вносились в гражданские списки и два года служили в воинских формированиях, находясь на государственном обеспечении. После одного года службы они приносили клятву на верность Афинскому государству.