Август 1746 г.

Занимавшийся день был полон зловещих предзнаменований, как будто сам дьявол бушевал в муссоне, бросавшем порывы тяжёлого влажного ветра на судно; как будто морские духи, вцепившись в снасти и устроившись на реях, выли и стонали в такелаже корабля. Индра, покровитель воинов и громовержец, ликовал и торжествовал в этом шторме, и каждый из стоявших на вахте ощущал его присутствие.

Пятисоттонное торговое судно «Удача» принадлежало дому Флинтов. Капитан, На-Кхуда на языке хинди, Хэйден Флинт, стоял наверху. Два матроса, индийцы, скребли палубу у его ног. Он придержался за штормовой поручень, когда палуба накренилась ещё сильнее, и взглянул на грот-мачту, на её голые нижние реи, на её напрягшиеся штормовые марсели[9], на вспененный след судна среди тёмной воды.

«Война, — подумал он мрачно. — Война в день, который должен был бы стать для меня свадебным. Французы захватят Мадрас и всё, чем мы владеем. А теперь и тайфун, разыгрывающийся в Бенгальском заливе. Правы индийские святые, мудрецы садху: горестна судьба того, кто сходит со своего предназначенного пути. Не следовало отцу передавать мне командование».

Он бросил взгляд на вахтенных-индийцев, сбившихся на подветренной стороне. Палубы прибраны, пушки надёжно закреплены, орудийные порты закрыты. Ничего не изменишь: он назначен капитаном этого сокровища отцовского флота, и он исполнит свой долг.

Он прислушивался к жалобному скрипу натянутых штагов[10] и, казалось, ощущал падение ртути в барометре. Это был высокий мужчина, янки, родившийся в городе Нью-Хейвен английской колонии Коннектикут в Америке, но выросший в Калькутте, с детства проводя много времени на судах отца, плававших в восточных водах. В свои двадцать пять лет он был крепко сложен, хотя и худощав. Он стоял без шляпы, из-за сильного ветра, одетый в хорошо сшитый, длинного покроя мундир темно-бордового цвета с кремовыми отворотами и обшлагами и серебряными пуговицами, спускающийся на узкие бриджи и белые шёлковые чулки. Он поднял к глазам изящную медную подзорную трубу. Его лицо должно было нравиться калькуттским дамам: тонкие правильные черты, золотистый цвет — отпечаток солнца и моря на молодой коже, длинные тёмные волосы, собранные сзади, по моде, в косичку. У него не было палаша или шпаги, и тяжёлый кремнёвый пистолет казался неуместным за его поясом.

— Саб адми ко упар ана хога! — прокричал он, оглянувшись вокруг. — Все наверх!

Серанг — индийский боцман — повторил приказ своим помощникам, и матросы выбежали на палубу.

Стайка летучих рыб пересекала пунктиром поверхность моря на траверзе судна; ускользая от хищника, они выскакивали из воды, пролетали по воздуху и опять падали в море. Одна из них проскочила над фальшбортом и лежала на шканцах[11], хватая ртом воздух. Он наклонился, чтобы поднять её и бросить обратно. Старый седовласый помощник боцмана, сидевший у борта, с улыбкой одобрения сложил вместе ладони в молитвенном намаете, благословляя капитана, снизошедшего до спасения жизни ничтожной рыбки.

Хэйден Флинт вновь подумал о невероятном богатстве на борту «Удачи». Обычно трюмы судов Флинта заполнялись индийской селитрой, плитками сырого малайского опиума из Пенанга и продукцией китайских мотальщиков шёлка — товарами не только дающими большой доход, но и связанными с определённой степенью нелегальности. Торговый дом Флинта существовал за счёт обычной торговли, но расширяться он мог, лишь внедряясь в монополию, принадлежавшую почтенной Ост-Индской компании, вторгаясь на её прибыльные и ревностно охраняемые рынки. Нынешнее же плавание было совсем иным. В трюмах и теперь был кардамон и сиамский гуммигут, специи и красители, а также другие товары среднего качества, некоторые из которых относились к контрабанде, перевозимой с острова Цейлон на север, в порт Мадрас на восточном побережье Индостана. Но в этот раз на борту был также самый ценный предмет из когда-либо принадлежавших этому райскому острову, сокровище столь богатое и редкое, что оно способно было принести мир туда, где война казалась неизбежной: тайный дар, предназначенный для правителя Карнатики, во владения которого входит Мадрас.

Мысль приобрести с помощью этого подарка благоволение и поддержку набоба, господина Карнатики, пришла на ум его отцу, Стрэтфорду Флинту. Стрэтфорд высказал это предложение на Мадрасском совете Ост-Индской компании, перед губернатором Мадраса Морсе:

   — Если наш подарок окажется достаточно богатым, мы сможем убедить Анвара уд-Дина издать декларацию, запрещающую французам распространять свои проклятые войны на Мадрас. Лишь под защитой набоба возможен нейтралитет Коромандельского побережья, и я знаю одну вещь, которую жаждет заполучить Анвар уд-Дин Мухаммед, это — Око Нага[12], рубин, находящийся в Тринкомали, большой камень Магока из Бирмы, самый превосходный рубин голубиной крови.

   — Рубин? — улыбнулся Морсе. — И сколько же он стоит?

   — Пятьдесят лакхов.

Лакх — это сто тысяч рупий. За фунт стерлингов дают двадцать рупий. Ужас на лице Морсе сменился гневом:

   — Немыслимо! Четверть миллиона фунтов стерлингов? Компании не по силам и половина стоимости такого подарка!

   — Ладно. Пусть компания заплатит половину; остальное, с Божьей помощью, заплачу я! Ненавижу мерзавцев французов. Да и к тому же торговому дому Флинтов мир нужен не меньше, чем компании. — Стрэтфорд сделал паузу перед решающим ударом. — Но мне нужны права на торговлю для Флинтов и Сэвэджей после окончания войны. Вы должны использовать ваше влияние для предоставления моим судам возможности торговать и на Западе.

   — Нет, Флинт. Монополия на торговлю принадлежит компании. Ты сам это знаешь. Лишь по закону парламента...

   — Это относится к торговле с Европой. Мне же нужно пожизненное право на торговлю чаем от Кантона до Бостона в Массачусетсе.

   — Ты хочешь привозить чай прямо в американские колонии?

   — Да. И без акцизного сбора. Без складов в Лондоне. Вы пообещаете мне это, если хотите сохранить Мадрас.

Спор был яростным, но, когда Стрэтфорд Флинт пригрозил снять своё предложение, губернатор сдался, и Совет принял наконец подобное негласное соглашение. В столицу Моголов в Карнатике, Аркот, были посланы верховые гонцы, которые возвратились от Анвара уд-Дина в сопровождении его сына Мухаммеда Али, которому отец поручил оценить подлинность предложенного камня, привезти в Индустан и доставить в сохранности в его цитадель. В Тринкомали произошла задержка, во время которой удалось получить последние известия о войне между Англией и Францией: в Бенгальский залив должна направиться мощная французская эскадра, в то время как британская флотилия состоит лишь из пяти потрёпанных кораблей с поражёнными болезнями командами под управлением коммодора[13] Барнета и находится далеко, у побережья Бирмы, вблизи Мегру.

Хэйден Флинт прошёл назад, к корме, за бизань-мачту, куда не могли заходить моряки-индийцы. Там он увидел штурмана Калли, молодого Куина за штурвалом, юношу всего семнадцати лет, и двух индийских пассажиров, мужа с женой. Он взглянул в их сторону, зная, что эти персоны значили бы для французов гораздо больше, чем сокровище, которое они везли. Они были не только мусульманами знатного происхождения, они были Моголами, говорившими по-персидски, захватчиками и покорителями феодальной Индии. Молодой князь и рядом с ним — его закутанная в чёрное жена.

Это был Мухаммед Али Хан, в розовом тюрбане, ширококостный, сильный, жёсткий, бесконечно надменный, но с болезненным лицом, несмотря на раболепные поклоны и мольбы к Аллаху, возносимые им с раннего утра. Укутанный в морской плащ, который ему дали для защиты от ветра, он стоял неподвижно и гордо в своём высокомерии, невозмутимый и безразличный к близости французов. Его отцом был Анвар уд-Дин, властитель Карнатики, самой важной провинции Южной Индии, правитель, у которого англичане и французы арендовали земли, на которых были построены их ключевые порты Мадрас и Пондичерри.

Взгляд Флинта задержался на молчаливой знатной даме, индийской бегуме[14]. Он не знал её имени. Она была закутана от глаз моряков в чёрное с темени до стоп. За всё путешествие он ни разу не видел её лица. Она была дамой утончённой и надменной, отстранённой и загадочной. Её карие глаза ускользали от контакта с его взглядом; они были обведены чёрной тушью, отчего белки глаз казались ещё больше и чище. Эти глаза преследовали его во сне почти все ночи плавания. Сейчас они были спокойны и безмятежны, и он ощущал, что они изучают его.

Он посмотрел вниз, туда, где на своей койке спал его отец, если этот дьявол вообще когда-либо спал. Стрэтфорд Флинт был владельцем «Удачи» и трёх судов поменьше, бороздивших торговые пути Индийского океана. Он назначил своего сына капитаном «Удачи» три недели назад. С гордостью сделал это Стрэтфорд Флинт. С триумфом. Но и с раздражением.

Штурман спустился с грот-мачты[15].

   — Какова обстановка, мистер Калли?

   — Суда Французской компании, — проворчал штурман. Это был крепко скроенный вирджинец сорока лет, скрытный, как моллюск, сильно татуированный и изрытый оспой. Он отзывался лишь на имя Калли.

   — А каков флагман?

   — Шлюха из королевского флота. Французской постройки и с французской командой, насколько могу судить. Второразрядный строевой корабль. Много пушек. Может быть, семьдесят две. По-моему, это — «Ахиллес» из Иль-де-Франса.

   — Штурвальный, доложить курс!

   — По-прежнему норд-норд-ост, капитан.

   — Отверни на румб[16] от ветра.

Рябое лицо штурмана моментально преисполнилось подозрительности:

   — Вы хотите лечь в дрейф? С таким-то небом, как чёрный янтарь? Может, разбудить вашего отца, добавить парусов и уйти от французов и шторма?

Хэйден Флинт повернулся к штурману и со злобой проговорил:

   — Выполняйте приказ, мистер Калли.

Калли поколебался и, кивнув, отступил.

   — Есть, сэр.

Куин выправил штурвал. След за судном, ранее изогнутый, как кривой меч, стал выпрямляться. Взошедшее солнце теперь неподвижно повисло над горизонтом. И тут снизу раздался рёв, пронзивший каждого на палубе:

   — В чём дело? В чём дело?

Хэйден Флинт повернулся к сходному трапу, резко складывая подзорную трубу, с ненавистью предвидя дальнейшее.

   — Эй! Дайте дорогу его чести! — раздался крик помощника боцмана, и на трапе появился Стрэтфорд Флинт. Пятидесятилетний, сильный как бык, тяжёлый и тучный, подпоясанный ремнём с пряжкой поверх украшенного золотым шитьём камзола, который он всегда надевал на своих судах; в зубах зажат чёрный потухший черут[17]. Он был самым известным из тех, кто сколотил состояние свободной торговлей на Востоке, и единственным, кто открыто бросил вызов монополии доминирующей здесь Ост-Индской компании.

Он протёр кулаками глаза, разгоняя сон, и взглянул на солнце. Оно пылало золотом, как раскалённый горн, между горизонтом и клубящимися свинцовыми тучами, и громадная тень Стрэтфорда потянулась по палубе к его сыну. Затем он упёрся взглядом за корму.

   — Что всё это значит? — требовательно спросил он с грубым йоркширским акцентом, от которого так и не избавился за все годы жизни в колонии. — Штурвальный! Я сказал, держать курс норд-норд-ост.

   — Но, мистер Флинт, капитан сказал...

   — Мистер Калли, немедленно замените этого человека за штурвалом!

   — Отец, — набравшись решимости, вмешался Хэйден. — Куин прав, я отдал ему приказ, как на-нхуда.

   — Вот как, на-нхуда? — Сигара едва не выпала изо рта. — Что с вами, капитан? У вас не в порядке с головой? Выполняйте команду, мистер Калли, пока я не приказал располосовать кое-кому спину. Поставьте больше парусов. Да поживее.

   — Есть, сэр.

Калли начал выкрикивать команды на хиндустани[18], и вахтенные матросы с правого борта засуетились, подгоняемые ратанговыми тростями помощников боцмана. Они хватались за лини, карабкались вверх, как обезьяны.

   — Джаге-джаге! Приготовиться к смене галса!

Стрэтфорд Флинт шагнул к сыну, отбирая у него подзорную трубу.

   — Ну, парень? Я жду объяснений.

   — Я рассудил, что лучше будет...

   — К чёрту твои рассуждения. — Он поднял к глазам тяжёлую медную трубу. — Чем больше человек засоряет свои мозги мыслями, тем меньше он начинает понимать. Ты, значит, поменял галс[19], надеясь, что я не проснусь, так? Впал в панику при виде французской шлюхи? Будь я проклят, если ты не дурак.

   — Я не дурак и не позволю отменять мои команды, — бросил в ответ Хэйден Флинт, ощущая в себе холодную ярость.

Стрэтфорд хмыкнул и скомандовал, перекрикивая шторм:

   — Истинг муро аур дамам! Выбирать шкоты[20]!

   — Отставить! — выкрикнул разозлённый Хэйден.

Матросы игнорировали его. Стрэтфорд скомандовал:

   — Поворачивай!

   — Бхаро аргей! — заорал местный боцман, повторяя команду.

Пока «Удача» накренялась, меняя курс, Хэйден Флинт ощущал, как глаза отца пронизывают его насквозь, обнажая душу, лишая его мужества. Душный предгрозовой воздух вокруг был плотен и насыщен электричеством надвигающегося тропического шторма. Влажная атмосфера под нависающими тучами становилась невыносимой.

   — Прими штурвал у Куина и делай, что я велю.

   — Я приказываю тебе сойти вниз!

   — Бери штурвал, пока я не сбил тебя с ног!

   — Я — На-Кхуда! И приказываю тебе сойти вниз!

   — Ну, На-Кхуда, выбирай! — Стрэтфорд пригнулся, вынул черут изо рта и с отвращением сплюнул.

Хэйден молча, в жгучем гневе, отрицательно покачал головой. Он видел, как Калли безмолвно отвернулся. Мусульмане же внимательно наблюдали, поражённые неистовством старика.

   — Недоумок несчастный! Берись за штурвал!

От унижения в Хэйдене вспыхнула неудержимая ярость. Впервые в жизни он в гневе поднял руку к лицу отца и уставил на него палец, как кинжал.

   — Боже мой! Ты сам поставил меня На-Кхудой! А теперь выходишь на эту палубу и отбрасываешь меня прочь, как полное ничтожество! Я не позволю...

В глазах Хэйдена вспыхнул фейерверк. Его отбросило назад, и он осознал себя лежащим на палубе. На мгновение его мысли смешались, он попытался говорить, но не смог, и понял, что получил удар в челюсть.

   — Вставай, парень! Вставай!

Рука отца тянула его за рукав, и он, шатаясь, поднялся на колени. Каждый раз всё оканчивалось именно так: его протест вышибался из него крепким, как железо, кулаком. Но не теперь. Боже мой, не теперь!

Стоя в двух ярдах от него, отец, посмеиваясь, повернулся к нему спиной. Хэйден прижал пальцы к окровавленным губам, голова звенела от ослепляющего гнева. Его пальцы в кровяных пятнах ухватили медный набалдашник рукояти пистолета и вырвали его из-за пояса. Он увидел, что Калли повернулся к нему, слишком поздно заметив это движение. Вслед за этим треуголка отца полетела в море, вместе с застрявшим в ней серым париком, и Хэйден понял, каким сильным оказался удар, который он нанёс по черепу отца рукоятью пистолета.

Сигара выпала на палубу, затем Стрэтфорд Флинт рухнул на колени и нелепо уткнулся лицом в доску. Рана на его лысой макушке была глубокой и белела там, где конец рукояти пробил череп. На глазах Хэйдена Флинта рана начала наполняться тёмной кровью, и вид её унял его страшный гнев.

Глаза Калли были широко раскрыты.

   — Господи Боже. Вы убили его! — Он подошёл перевернуть тело.

   — Оставьте его, Калли!

   — Но ведь он...

   — Я говорю, оставьте его! — Хэйден угрожающе поднял пистолет.

Калли отступил назад.

Внезапно команды, которые он должен был отдать, чётко сформулировались в сознании Хэйдена.

   — Приготовиться забрать марсели!

Он видел, что князь Мухаммед с удивлением наблюдает за ним, а его спутница прижалась к поручням и неотрывно смотрит на кровь. Калли отрицательно затряс головой.

   — Чёрт побери, повтори мою команду матросам, или получишь сполна!

   — Гави истинги тайяр харо!

С трудом удерживаясь на сетках в бушующий ветер, матросы стали подниматься наверх. Он увидел Даниэля Куина на шкафуте[21] и приказал ему вернуться к штурвалу.

   — Марсели на гитовы[22]!

   — Истинги гави сер! — прокричал Калли хриплым голосом.

Хэйден заткнул пистолет за пояс и скомандовал:

   — Приготовить баркас.

Его лицо горело, но он знал, что должен свершить возложенное на него и настоять на своём. Волна ударила в нос корабля, и он вздыбился на следующем нахлынувшем валу; затем передний марсель надулся, наполнившись ветром, и судно направилось к берегу, разрезая волны.

Хэйден видел кровь, стекавшую по шканцам накренившегося корабля, но массивная грудь его отца вздымалась и опускалась с каждым вдохом. «Благодарю тебя, Боже, — молился он, — не дай ему умереть. Дорогой, любимый Господь, не дай мне стать убийцей!»

С суровым непроницаемым лицом он обратился к слуге отца, появившемуся на палубе:

   — Сними с него камзол и дай мне.

Аджи, поражённый ужасом, смотрел расширенными глазами. Вместе с двумя матросами он высвободил камзол из-под своего господина.

   — А теперь спустите его вниз. Поосторожней, Аджи. Позаботься о нём и скажи мне, когда он заговорит. Слышишь?

   — Ачча! — закивал в ответ слуга.

Полдюжины рук были готовы исполнить приказание. Солнечный диск внезапно померк, скрытый плотной серой тучей. Ещё одна волна ударила в борт, взметнув фонтан брызг и яростно раскачав баркас, висящий на талях, укреплённых на грот-рее[23]. Дождь, превратившись в ливень, сплошным потоком обрушился на корабль, и надежда стала покидать Хэйдена. Дождь барабанил в паруса, вой ветра свидетельствовал о его огромной силе. Корабль потерял управление и беспомощно болтался на волнах под ураганным ветром.

Под проливным дождём Хэйден просунул руку под окровавленную голову отца, приподнял ему веки и увидел белки закатившихся глаз. Он снял свой мундир, разорвал рубашку и перевязал рану. Затем он надел снятый с отца камзол и обшарил его глубокие, с широкими клапанами карманы. Там ничего не было. «Куда же ты девал его, негодяй? Иисус всемилостивый, что, если он спрятал камень в своей шляпе? — думал он. — В той, которая полетела за борт?»

В панике он ощупал обшивку камзола, и его пальцы ощутили твёрдый круглый предмет размером с косточку персика; Хэйден понял, что поиски его увенчались успехом. Он оторвал подкладку и вытащил камень. Рубин был теперь в его руках. Змеиный Глаз.

Он рассматривал его, с трудом переводя дыхание от радости, поворачивал его в своих окровавленных пальцах. Камень был отполирован без огранки и походил на оплавленное алое стекло, необыкновенно чистое и твёрдое, сияющее глубоким зловещим светом. Он крепко зажал его в кулаке, зная, что должен найти для него самое потаённое место, настолько надёжное, что никто не сможет найти его.

«Я должен доставить Моголов и рубин в Аркот. Я должен сделать это, или Мадрас перейдёт к французам и мы никогда не вернём его».

Был лишь один способ сделать это.

   — Спустить баркас!

Калли не двигался. Его глаза обратились к Моголам.

   — Я сказал, спустить баркас, чёрт побери! И держать его у кормы! — Хэйден сжимал рукоять пистолета, пока Калли не выкрикнул приказ матросам.

Заскрипели блоки, пропуская канаты, удерживающие баркас, и матросы спустили его с подветренного борта, свесив в него сходную сеть.

   — Сахиб! Сахиб[24]! Хозяин пошевелился!

Он увидел Аджи, поднявшегося снизу. Послышался далёкий пушечный выстрел — предупреждение французов: они заметили остановку корабля. Штурман отступил на шаг назад.

   — Я дюжину раз отправлялся с вашим отцом в ад и обратно, Хэйден! Вам никогда не стать и наполовину таким, как он! Слышите меня?

Но Хэйден уже обращался к помощнику капитана:

   — Вы! Встаньте за штурвал! Куин, возьмите двух матросов и следуйте за мной! — Он повернулся к Моголу и, перекрикивая ветер, обратился к нему на его языке: — Ваше высочество, соблаговолите спуститься в лодку.

Глаза Мухаммеда Али Хана сузились, и он отпрянул назад. Дождь хлестал ему в лицо.

   — Бисмилла! Вы просите меня спуститься туда? В такой шторм?

   — Ваше высочество, я призываю вас сделать это. Видите, берег близко. Не более мили отсюда.

   — Вы с ума сошли. Я утону!

   — Разве Аллах не оберегает своих слуг? — Хэйден взял себя в руки, зная, что обязан добиться своего, даже с помощью пистолета, если это понадобится.

   — Ваше высочество, как капитан этого судна, я заверяю вас, что баркас совершенно надёжен.

Прежде чем князь успел открыть рот, чтобы ответить, послышался второй выстрел с ближайшего французского корабля, и в полкабельтове[25] от штирборта[26] взметнулся ослепительный фонтан брызг.

   — Ваше высочество, они намерены потопить нас. По нашим морским обычаям, я, как капитан, имею право настаивать на вашем подчинении. Я не могу подвергать вас и вашу леди смертельной опасности. Поэтому я настаиваю, чтобы вы спустились в баркас как можно скорее.

   — Такие слова, капитан, легко произносить тому, кто не должен спускаться в лодку, — с вызовом ответил Мухаммед Али.

   — Вы не поняли меня, ваше высочество; я намерен спуститься вместе с вами.

Могол стоял поражённый, держась за поручень борта швыряемой волнами «Удачи».

   — Вы покинете корабль? Оставите его в этот час беды? Разве не вы только что заявили, что являетесь его капитаном?

Хэйден Флинт прокричал, перекрывая ветер:

   — Капитан отвечает за судно, но он также отвечает и за груз, и за своих пассажиров. Поскольку их ценность намного превышает ценность судна, я считаю своим первейшим долгом доставить вас в безопасности на берег!

   — Но ваше судно? Ваша команда? Что будет с ними?

   — Судно надёжно, а в команде все до одного — опытные моряки. Они должны бороться за свою судьбу, как и мы все. — Он взял Мухаммеда Али за руку. — Ваше высочество, я должен настаивать! Другого выхода нет.

Князь в гневе отстранил Хэйдена. Сопровождая каждое слово рубящими движениями руки, он говорил:

   — Прежде всего вы в ответе за судно! И перед вашим отцом! Безопаснее остаться на корабле.

   — Вы не представляете, что их орудия могут сделать с этим судном и с вами, если вы останетесь на нём!

   — Если вы действительно опасаетесь за нашу жизнь, то сдайтесь им!

   — Я никогда не сдам этого судна французам, сэр! — сжав губы, проговорил Хэйден. — Как никогда не сдам им и вас! Понимаете ли вы это?

Могол отвернулся, очевидно потрясённый огромными волнами вокруг.

   — Я не могу сойти в лодку! Я не умею плавать! — с трудом признался он.

   — Я тоже не умею, сэр.

Ещё одно ядро со свистом пролетело над ними. Они пригнулись, но оно пролетело высоко, пробив ровную дыру в гротмарселе.

   — Быстро! Я умоляю, сэр! Делайте как я прошу!

Мухаммед Али встряхнулся от оцепенения. Он взглянул с тайным вопросом на свою спутницу. Хэйден заметил, как она кивнула, и вскоре матросы в баркасе увидели их перелезающими через планшир на сеть для схода в баркас.

Через несколько мгновений они промокли насквозь. Море, яростно пенясь, вздымалось и опадало, увлекая за собой баркас. Куин с волнением ожидал внизу, стараясь удержаться на ногах. Он то взмывал с баркасом на волнах до уровня шпигатов[27] в борту «Удачи», то опускался глубоко под кормовой изгиб, и верхние планки баркаса со скрежетом обдирались об острые, как лезвия, раковины, которыми обросла подводная часть судна.

   — Скорей! Прыгайте!

Мухаммед Али сдвинул меч на сторону и, будучи опытным верховым наездником, замер в ожидании следующего подъёма баркаса. Он удачно спрыгнул и моментально повернулся, готовясь принять свою даму. Но момент был упущен, баркас унёсся вниз, и она с ужасом почувствовала, что её рука, протянутая за помощью, не обрела опоры. В какой-то момент она увидела, что висит над бездной. Когда корабль перевалился на другой борт, она отбросила голову назад, и мешающую ей вуаль[28] сдуло ветром.

У Хэйдена перехватило дыхание. Он отчаянно махал двум матросам, стоявшим возле сети:

   — Джалди! Быстрее!

Но вместо того, чтобы схватить её за руку, они отодвинулись от неё. Они были индусами Карнатики, людьми низшей касты, и он видел ужас на их лицах. На берегу неуважительное слово, сказанное вблизи паланкина леди Моголов, было бы достаточным для их немедленной казни. Они не смели прикоснуться к ней.

   — Держите же её, чёрт возьми!

Несмотря на приказ, оба матроса стояли в оцепенении. Она держалась всё слабее, и, не думая о камне, вверенном ему, Хэйден перегнулся через поручень и схватил её за руку выше локтя. Она вцепилась в огромный обшитый обшлаг его рукава, и он прижал её к себе. В какой-то момент их лица соприкоснулись — щека к щеке; затем баркас вновь поднялся к палубе, и он опустил её.

Она быстро прижала лицо к плащу Мухаммеда Али и зарылась в его складки. Она была обесчещена в глазах своего мужа; дюжина мужчин видели её лицо и волосы, а один из них — чужестранец, и ещё хуже — неверный, коснулся её обнажённой руки. Он спас ей жизнь, но её смущение было сильнее благодарности.

Хэйден перелез через планшир и спрыгнул в баркас, ощущая на себе гневный взгляд Мухаммеда Али Хана. Он схватил руль. Для баркаса нужно было четверо гребцов, и он скомандовал ещё трём матросам спуститься вниз.

— Наздик ао! Джалди! Идите сюда! Быстро!

Куин вынул нож и обрезал линь, и баркас отплыл. Беглецы оказались окружёнными огромными тёмно-синими валами и вспененными белыми волнами, принесёнными из неизведанных далей южного океана. Они то опускались в бездну, теряя из виду всё вокруг, кроме нависающих над ними водяных гор, готовых поглотить их, то взлетали в своём крошечном судёнышке ввысь, как на спине кита, вновь видя французов и «Удачу», а также разрываемую волнами линию берега.

Каждый раз, когда баркас соскальзывал вниз, Хэйден молился, чтобы вода не поглотила их; он налегал на весло до боли в руках и крови на ладонях. Каждый раз, когда их выбрасывало наверх, на них обрушивался ветер, и он, задыхаясь, оглядывался вокруг, пока «Удача» и преследовавшие её корабли французов не исчезли вдали. Теперь их не потопит ни один выстрел, не настигнет ни один корабль, французский или английский. И вскоре всё вокруг стал заглушать другой звук, сильнее воя ветра. «Берег! Слава Богу!»

Но благодарственная молитва застыла на его губах. Он увидел место, где гневная мощь моря сталкивалась с твердью земли, где его ярость была особенно страшной. Берег был длинным и ровным, окружённый мелким шельфом и окаймлённый качающимися пальмами, за которыми виднелись безопасные тихие лагуны. Но тайфун воздвиг акульи зубы трёх рядов дикого прибоя между ними и этой землёй.

   — Что нам делать? — воскликнул Куин, в ужасе от вида грохочущих бурунов.

Вода в баркасе доходила уже до голени, несмотря на отчаянные попытки вычерпать её. Хэйден Флинт оторвал свой взгляд от обрушивающихся гребней волн, которые казались головами огромных коней, устремившихся к берегу. Он не хотел поддаваться парализующему влиянию этой величественной и неумолимой красоты. Он пытался привести в чувство свои онемевшие руки. Его дыхание было прерывистым, а слова почти поглощал рёв прибоя.

   — Продолжайте грести!

Он направлял их к линии прибоя, молясь о том, чтобы момент был выбран верно, веря, что их судёнышко каким-то образом устоит среди этих разбивающихся валов.

Раз за разом, трижды, их увлекали к берегу вздымающиеся волны. Каждый раз, когда прибой обрушивался на баркас, вёсла каким-то чудом оставались в руках гребцов, и закручивающаяся, кипящая стена воды миновала их. Оглушающе грохотало море, не ослабляющее своей хватки. Ещё тридцать, сорок ярдов, и они были бы на берегу, но баркас тащило обратно в море отступающей волной, чтобы с новой силой бросить на буруны.

И вновь они неслись к берегу на вздыбленной волне, но на этот раз боковое течение развернуло лодку. Вёсла были вырваны из уключин и унесены прочь. Ужасающая волна нависла над ними, втягивая под себя повернувшийся боком баркас, затем тонны воды обрушились на них, весь мир смешался и перевернулся.

Он захлебнулся, выскочил на воздух, пытаясь вдохнуть. Когда глаза обрели способность видеть, он не обнаружил Куина возле себя. Лишь борта баркаса, едва поднимающиеся над водой, окружали их среди бурлящего белого водоворота, в котором он различил князя и его леди. Затем он увидел голову Даниэля Куина, показавшуюся из воды в десяти футах от них.

   — Помогите мне! Боже, помоги мне! — задыхаясь, прокричал юноша.

Он опять исчез, и Хэйден Флинт понял, что не сможет помочь ему, и никто не сможет; следующая волна перевернёт баркас и бросит всех на верную смерть.

— Плывите! — закричал он по-персидски. — Плывите, или вы погибли!

Затем он сбросил огромный намокший отцовский камзол, чудовищным весом лежавший на его плечах, и швырнул его морю, прежде чем вверить себя судьбе.

Спустя около часа Ясмин-бегума увидела, как чужеземец поднялся с песка и, повернувшись спиной к солнцу, двинулся вдоль берега, очевидно погруженный в мысли. Затем он ушёл в сторону от моря, как будто решился на что-то.

Из-за своей ширмы жена второго сына набоба Аркота разглядывала этого человека с глубоким интересом. «Насколько же мир больше, чем я представляла, — подумала она. — У иноземцев не только иная кожа, они и мыслят по-иному. Я думала, он набросится на Мухаммеда за убийство садху. Хорошо, что он не сделал этого, ибо тогда мой муж обязательно приказал бы умертвить всех свидетелей».

Народ Аравинта трудился в полях. Они работали, похожие на чёрные скелеты, на земле, отвоёванной у джунглей и орошённой пресной водой из реки Палар. Пока англичанин шёл к хижине вождя, полдюжины женщин провожали его взглядом, поворачивая головы и беззастенчиво разглядывая его.

Аравинт, местный глава и начальник, вышел из хижины, приняв привычное почтительное выражение лица. Он сложил вместе ладони.

   — Варука.

   — Варука, — ответил англичанин.

Ясмин знала, что он не понимает языка тамилов. Но приветствия универсальны. Как и многое другое. В путешествии на остров Ланка она открыла для себя многое об англичанах, и в особенности об этом человеке. В молодости калькуттские учителя обучили его языку бенгали, а также началам индо-персидского языка, на котором изъясняются Моголы. Они не говорили друг с другом, но Ясмин чувствовала, что он принадлежит к тонким, чувствительным натурам. «Он рождён с поэзией в душе, — думала она, — чуждым жестокости и сребролюбию своего отца. И в то же время как он вспыхивает, когда затрагивается его честь!»

Она видела, как он склонил голову, приветствуя главу селения, и сложил ладони в знак уважения к тому, кто спас их жизни. Затем он прошёл к своей одежде, которую выстирали, высушили и аккуратно сложили на земле возле его постели. Пистолеты отца были возвращены ему, и он взвесил их на своей ладони, внимательно глядя на хижину, в которой лежал Мухаммед. Ясмин задумчиво провела языком по губам. «У него нет пороха, поэтому его пистолеты бесполезны. Надо найти какой-то способ поговорить с ним, чтобы предостеречь от стычек с Мухаммедом, иначе он непременно погибнет».

Был уже почти полдень, и Ясмин томилась от жары. Она ощутила дрожь земли и сразу поняла, что это. Лошади. Топот становился всё слышнее, и она пыталась разглядеть дорогу, закрываемую рощицей банановых деревьев. Затем пятьдесят всадников с грохотом ворвались в селение.

Лошади под ними были взмыленными и истощёнными. Наездников сопровождали четыре неосёдланные лошади, и пятая несла на себе сына Аравинта, который был послан в Аркот за сопровождением для Мухаммеда Али. Он лежал поперёк седла; с его тела была содрана кожа, оно было покрыто запёкшейся кровью.

Все люди Аравинта, мужчины, женщины и дети, заслышав топот копыт, оставили работу и распростёрлись на земле. Никто, кроме англичанина, не смел пошевелиться или взглянуть на окровавленное тело.

   — Эй, ты! Подойди сюда!

Передним верховым был Абдул Масджид, одноглазый, с синевато-багровым шрамом, рассекающим пустую глазницу и щёку. Он был в кольчуге, вооружённый круглым щитом, талваром и пикой. Длинноствольный мушкет-джезал висел в чехле у седла. Это был афганец, один из личных телохранителей набоба, крупный, мускулистый и беспощадный человек. Когда никто не откликнулся на его команду, он соскочил с лошади и подошёл к склонившемуся в страхе главе селения. Он снял свой заострённый стальной шлем, открыв копну чёрных волос, слегка седеющих, как и его борода. Он сложил внутрь шлема прикреплённый к нему кольчужный ворот и грозно огляделся вокруг.

   — Эй, вы! Что это за деревня? Кто главный? — крикнул он, толкнув дрожащего селянина сапогом со шпорой. — Невежественные крестьяне. Ни одного правоверного. Что пользы от них? — Он возвысил голос. — Я спрашиваю: что это за место и кто здесь главный? Переводчик, иди сюда. Узнай, где мы находимся и далеко ли до Мавалипурама.

Другой всадник, в сверкающих как рыбья чешуя доспехах, спешился и подошёл к афганцу. Он был более тёмен лицом, и его глаза были красны от изнурения. Когда он подошёл к своему лидеру, он уловил движение в дверях одной из хижин и резко остановился.

Ясмин наблюдала, как этот высокий неулыбчивый англичанин, одетый теперь в свой парчовый камзол с пистолетами на поясе, выступил из тени деревьев. Он подошёл, самоуверенный и дерзкий, без почтительного поклона, с видом превосходства. Он готов был сказать что-то, когда в дверях появилась фигура Мухаммеда в розовом тюрбане.

Оба всадника склонились на одно колено перед ним, одноглазый лидер — более медленно и с достоинством.

   — Слава Аллаху, что я нашёл вас, ваше высочество, — холодно сказал он.

Столь же формальным был и ответ князя:

   — Слава Аллаху, что это ты нашёл меня, Абдул Масджид.

Ясмин видела, что облегчение Мухаммеда Али было не столь искренним. «Нет, — думала она, видя, как её муж приглашает склонившихся подняться, — он предпочёл бы, чтобы любой другой нашёл нас. Абдул Масджид — человек моего свёкра, наёмник и, видит Аллах, самый ужасный сукин сын во всей Карнатике».

   — Что это за Богом забытое место? — спросил Мухаммед. — Как далеко мы от Аркота?

   — Дорога от Конживерама была трудной, ваше высочество, а от Чинглепута — ещё хуже. Этот жалкий кусок собачьего дерьма, которого вы послали за нами, оказался плохим проводником. Сначала он замедлял наше продвижение, затем повёл не по той стороне реки. Пришлось проучить его. — Внезапная догадка как будто промелькнула на лице афганца. — Надеюсь, он не нужен вам живой?

Ясмин подумала об истинной причине, по которой Масджид замучил крестьянина до смерти. Несомненно, для того, чтобы преподать урок Своим подчинённым; возможно, и для своего удовольствия; но главное — для сохранения тайны.

   — Я скакал без остановки, ваше высочество. Ни пища, ни молитва не задерживали меня, ибо я знал, что должен найти вас. И сделал это.

   — Вы скоро поспели, но я вновь спрашиваю, где мы находимся?

   — Ашраф!

Ещё один всадник соскочил с коня и извлёк свиток карты из-за седла.

   — Отсюда до Аркота не более чем сто пятьдесят кос[33], ваше высочество.

   — Ты привёл с собой местного жителя?

   — Конечно, ваше высочество. Переводчик!

Другой всадник выступил вперёд. Мухаммед сказал:

   — Скажи этим людям, чтобы достали воды и корм лошадям. Я хочу, чтобы они были готовы выступить в течение часа. — Он взглянул с подозрением на англичанина. Понизив голос, Мухаммед спросил афганца: — Я не вызывал тебя из Аркота. Почему мой отец отправил именно тебя?

   — Ваше высочество, это была моя мысль, и только моя. Видите ли, мои люди имеют приказ быть особенно бдительными во времена политического брожения. Этот кусок дерьма, который был вашим посыльным, был задержан задолго до того, как достиг ворот Аркота. Вот почему мы так быстро домчались.

Ясмин догадывалась об опасениях своего мужа, но тот лишь спросил:

   — Ты сохранил в секрете от моего отца и брата Махфуза, что направляешься за мной?

   — Конечно.

   — И никто не задался вопросом, куда направляется отряд в пятьдесят всадников из столицы без объяснений?

   — Я думаю, со временем такой вопрос возник, ваше высочество, но, прежде чем кто-либо подумал спросить меня, я был уже далеко от Аркота.

Афганец обнажил свои ровные зубы, и словно нож пронзил сердце Ясмин-бегумы. Она мгновенно поняла смысл этой улыбки. Независимость и неподвластность никому таких людей, как Абдул Масджид, была известной. Как воины и интриганы, эти афганские наёмники не имели себе равных. Они поднялись до ключевых позиций в армиях всех провинций империи. Они были дерзкими и беспринципными ловцами удачи, не считающимися абсолютно ни с чем.

   — Но о нашем отъезде было известно давно, — продолжал афганец. — Мы целую неделю ожидали отправления, чтобы сопровождать вас из форта Ангрези, поэтому готовились заранее.

   — Понятно.

   — Все знали, что мы должны будем встречать вас, когда вы высадитесь на берег. Сын господина Карнатики нуждается в должной охране. Особенно если он привёз такой замечательный рубин, как Око Нага.

Кровь застыла в жилах Ясмин, наблюдавшей, как этот огромный всадник внимательно следит за реакцией её мужа. «Аллах да сохранит его, — думала она. — Он действительно в зубах тигра. Что ещё знает Абдул Масджид? А может, Махфуз подкупил его? Мухаммед не должен позволить ему узнать что-либо об Оке, но он не может и прямо отрицать что-либо».

   — Ведь Око у вас, ваше высочество?

   — На нас обрушился тайфун. Он перевернул баркас. Мы чуть не утонули. Мы многое потеряли.

   — Ваш посланец рассказывал об этом, ваше высочество. — Афганец, осторожно глянув назад, вкрадчиво продолжил: — Вы, должно быть, беспокоились, застряв здесь без всякой защиты и с таким сокровищем. Но теперь не о чем беспокоиться. Никто не знает, где находится Око. Никто не знает, что вы сейчас здесь, ваше высочество. Никто в мире, кроме меня, Абдула Масджида.

Смех афганца был подобен смеху сатаны.

   — Бог всемилостив, — быстро сказал Мухаммед.

Тон афганца ещё сильнее напугал Ясмин, и она увидела пятна пота, проступившие на спине Мухаммеда. Его дыхание застыло в гортани, когда он произнёс то, что стало его фатальной ошибкой:

   — Ты поступил правильно, что поспешил сюда, опередив других. Я так и надеялся. И ты знаешь, что я всегда вознаграждаю верность мне. Когда мы прибудем в Аркот, ты должен напомнить мне о подарке, которым я вознагражу тебя. Очень дорогом подарке.

Глаза афганца остались непроницаемы. Он не сказал ничего. Его рука оперлась на украшенный кистями эфес галвара, так что большой кривой меч поднялся за ним как хвост обезьяны.

«Глупец! — подумала Ясмин. — Никогда не задабривай таких, как этот!»

Мухаммед попытался собраться с мужеством и взглянуть в глаза наёмника, но его взор лишь скользнул по ряду лежавших ниц крестьян, и он изобразил болезненную улыбку.

Она встала и медленно, как бы случайно, приблизилась к ним. Афганец моментально насторожился, как дикая собака.

   — Вы, конечно, узнали мою жену, Ясмин-бегуму?

Неожиданное вмешательство на какой-то момент сбило Абдула Масджида.

   — Салам, бегума, — сказал он быстро, коснувшись пальцами правой руки своего лба. — Надеюсь, вы в добром здравии. Но мы с вашим мужем обсуж...

   — Я здорова, спасибо, глава телохранителей, — ответила она высокомерно. — Я полагаю, что вы будете готовы отправиться в обратный путь, как только мой муж прикажет вам.

Афганец отступил на шаг назад.

   — Его высочество знает, что ему стоит только сказать, и я повинуюсь.

   — Рада услышать это, глава телохранителей, поскольку мой муж сказал мне, что в этот раз у вас будет особенная задача.

   — Особенная задача? Я не понимаю, бегума.

   — Видите того человека с двумя пистолетами? — спросила она, незаметно указывая на Хэйдена Флинта.

Он медленно перевёл взгляд направо.

   — И что же?

   — Я думаю, мой муж сказал вам, что это — очень могущественный человек. Владелец необыкновенно большого рубина. Это — его собственность, пока он не достигнет Аркота, где намеревается вручить его моему свёкру. Я уверена, он призовёт вас к ответу, если камень не доедет до места.

Двусмысленность её фразы заставила афганца задуматься. «Кто призовёт меня к ответу? — размышлял он с раздражением. — Анвар уд-Дин? Я не боюсь его! Или она имеет в виду иноземца? Кто он? И в чём заключается его могущество?»

Он внимательно разглядел пистолеты.

   — Иноземцу следует быть осторожным со своей драгоценностью, бегума, — сказал он, обретя вновь всё своё коварство. — Я слышал, что здесь много банд дакоитов[34], занимающихся грабежом и разбоем в этих местах.

«Ты должна быть убедительной, — думала она. — От того, что ты скажешь, зависит твоя жизнь, а также жизнь Мухаммеда и англичанина».

   — Я скажу так, глава телохранителей: мне жаль того глупого дакоита, который попытается ограбить иноземца. Ибо он поклялся выбить мозги из головы каждого, кто осмелится прикоснуться к сокровищу.

В афганце пробудилось любопытство.

   — Один человек не может противостоять вооружённой банде дакоитов очень долго. И какой иноземец знает хотя бы азы истинного владения мечом?

   — Этот человек совершенно бесстрашен. Его пистолеты небывало точны. Они могут сразить человека с тридцати шагов, прежде чем любой дакоит с мечом приблизится к нему. Я сама видела, как он владеет этим оружием. Он всегда убивает первым главаря. Он говорит, что остальные сразу разбегаются, как цыплята без курицы, после смерти предводителя.

Глаза афганца сузились.

   — Мистер Флинт — самый меткий стрелок в Английской компании. Знаешь, кто его отец? — простодушно спросила она.

   — Кто? — поинтересовался афганец, очевидно уже возненавидевший англичанина.

   — Великий Стрэтфорд Флинт!

   — Я никогда не слышал этого имени.

   — Ты должен был слышать о нём. Разве ты не знаешь об англичанине, который потопил шесть пиратских судов Туладжи Ангрия у побережья Чериа пять лет назад?

   — Я что-то слышал об этом. — Абдул Масджид неожиданно выпрямился. — Я понял, что вы потерпели кораблекрушение здесь, бегума. Посланец говорил, что вы были выброшены на берег, чуть не утонули.

Ясмин повела его по направлению к навесу хижины, продолжая говорить.

   — Это небольшое преувеличение, глава телохранителей. Ты знаешь этих крестьян, они не понимают ничего. Кораблекрушения не было. Мы пристали к берегу в небольшой лодке. — Она остановилась и указала на сиденье. — Ты, должно быть, очень устал после такого пути в тяжёлых доспехах. Садись, пожалуйста. Полчаса отдыха восстановят твои силы.

Он не принял её приглашения.

   — Значит, вы не были выброшены на берег?

Звон его кольчуги вызвал в ней новый прилив страха.

   — Трудно было пробиться через волны и сильный ветер, — солгала она. — Многое было унесено с лодки. Один из гребцов утонул, остальных мистер Флинт послал на север, пешком, сообщить о нашей благополучной высадке. Написано, что Аллах заботится о своих правоверных. Садись, пожалуйста.

   — Как прикажете, бегума, — проговорил он, явно удручённый, что тайна их местоположения станет известной в Мадрасе. Он медленно опустился на сиденье. — Как и сказал, я в распоряжении вашего мужа.

   — Я думаю, что мой муж прежде всего захочет, чтобы ты утолил жажду.

   — Да, да, конечно, — сказал Мухаммед. — Пей. Принести сюда воды!

   — Вы давно обосновались в Аркоте?

   — Много лет, бегума. Я впервые пришёл в Индостан с армиями Надир-шаха, когда мы сломили армию Моголов, распугав их боевых слонов.

   — Говорят, что афганцы проявляют себя наилучшим образом, когда наступают наихудшие времена, — сказала она.

Абдул Масджид с гордостью выпрямился от комплимента, не замечая его двусмысленности.

   — О, мы знали, что делаем, бегума. Мы привязывали платформы между парами верблюдов и нагружали горящей нафтой, заставляя их мчаться на врага. А потом мы показали неверным, как истинный правитель относится к их ереси с почитанием коров. — Он засмеялся, наслаждаясь воспоминаниями. — Когда ловили индусских священников, мы разрезали корову и заставляли их поедать внутренности, затем зашивали их в животе коровы и закапывали. Поразительно, как быстро остальные забывали свои предрассудки. Мы убивали их всех за трусость. О да, мы хорошо пограбили Дели. Я помню, как один богатый индус убил всех своих женщин, чтобы они не достались нашим воинам; но когда индус обнаружил, что его дом обошли, он выбежал и убил себя! Мы смеялись до упаду, когда видели это.

Усмешка Абдула Масджида сделала шрам у него на щеке ещё более заметным.

   — Хорошо было служить такому человеку, как Надир-шах. Много добычи и много забав. После одной осады мы убили сорок тысяч. Когда они сдались, Надир приказал ослепить десять тысяч из тех, кто уцелел. Он приказал мне приносить их глаза в его шатёр на серебряных блюдах, и падишах сидел всю ночь, считая их концом своего кинжала. Он сказал мне, что если недосчитается хотя бы одного глаза, я должен буду поплатиться за это своим собственным.

   — Это тогда ты потерял глаз?

Он вновь засмеялся.

   — Нет, ваше высочество! Я тогда постарался, чтобы глаз было намного, намного больше, чем приказал Надир. Да, Надир-шах был большим человеком. Великим вождём. С ним мы всегда знали, чего ожидать. И он, не то что некоторые нынешние, знал, какой рукой подтереть зад.

Ясмин отошла от них. Афганец, садясь, положил рядом с собой шлем... Теперь же он отстегнул и щит со спины и снял свой талвар. Он принял ковш с водой, выпил его, затем с трудом потянулся. Ясмин пыталась определить по его движениям, решился ли он на задуманное или оставил мысль о предательстве.

   — Ну вот, хорошо. Это был трудный путь. Я измучился от жажды, ваше высочество.

Мухаммед тоже сел.

   — Итак, — сказал он, — ты действительно думаешь, что на дороге в Аркот нас может ждать засада?

   — Как я сказал, можно ожидать нападения от дакоитов, ваше высочество. Что касается других, только у вашего брата Махфуза есть повод и возможности напасть на нас на дороге в Кондживерам, но он — на соколиной охоте с губернатором Амбура, где-то за Велором.

   — Отлично...

Ясмин наблюдала за их разговором с почтительного расстояния. «Святые ангелы, — думала она, — да он играет с нами».

Пока афганец наклонился зачерпнуть ещё воды, она вышла из-под навеса и направилась к англичанину. Хэйден отошёл от тела убитого посланца, явно исполненный отвращения и гнева! Он стоял неподалёку от хижины и не поднял взгляда на подошедшую Ясмин.

   — Я вижу, вы огорчены тем, что телохранитель моего мужа сделал с этим крестьянином, — сказала она тихим голосом, держа у лица шёлковую вуаль, покрывавшую её волосы.

Хэйден не знал, что ответить ей, хотя хорошо понял её слова.

   — Я хочу спросить вас, мистер Флинт, каковы шансы отомстить телохранителю? Пока он сидит, отвлёкшись разговором с моим мужем?

У него всё перемешалось в голове.

   — Что вы сказали?

   — Я спрашиваю, каковы шансы убить телохранителя?

   — Вы с ума сошли? — желчно рассмеялся Хэйден.

Она высокомерно посмотрела на него.

   — Этот человек — афганский авантюрист. Убийца и грабитель. Он знает о вашем рубине. Он -— единственный, кто знает, что мы здесь. И я совершенно уверена, что, если вы не убьёте его, он убьёт нас всех.

   — Леди, вы не в своём уме. Здесь полсотни подобных ему головорезов поят своих лошадей. Они вокруг нас!

   — Остальные подчинятся приказам моего мужа после смерти афганца. — Она изо всех сил пыталась убедить его. — Мы все были бы уже мертвы, если бы я не напугала его вашими пистолетами.

Хэйден Флинт отпрянул.

   — И как же вы его напугали?

   — Пожалуйста, говорите тише. Я лишь сказала, что вы — непревзойдённый стрелок, который попадёт ему в глаз, если он будет плохо себя вести.

   — Иисус дражайший! Вы это ему сказали? Ему? Этому Голиафу?

   — Его зовут Абдул Масджид, и я должна была сделать это. Я знаю, что вы — храбрый и находчивый человек. — Её взгляд скользнул по его груди. — И я думаю, что вы человек чести.

   — Леди, вы заблуждаетесь. Я не настолько замечательный стрелок. Эти пистолеты даже не заряжены. Любой солдат разрубит меня на куски, если только я...

   — Это не важно, пока афганец верит в ваши способности. Он верит, что пистолеты заряжены. И это — главное.

   — А когда он убедится, что я не таков и мои пистолеты разряжены? Что тогда? Леди, следует найти другой способ...

Её глаза сердито сверкнули.

   — Я думала, что вы — благородный человек. Я ошиблась. Как сказал ваш отец, вы — мальчик! Если вы не хотите помочь, мне придётся сделать это самой!

Она резко повернулась и отошла от него. Хэйден видел, как она медленно приблизилась к хижине, где её муж и Абдул Масджид всё ещё продолжали свой разговор. Затем она заняла положение вне поля зрения афганца и принялась скромно поправлять шёлковый шарф, покрывавший её голову.

Хэйден видел, как афганец повернулся к ней и быстро отвернулся вновь, соблюдая приличия. Она размотала вуаль как бы для того, чтобы укрыться более тщательно, но, едва Абдул Масджид показал спину, вуаль соскочила — и Ясмин моментально свернула её по всей длине в жгут.

Он смотрел на это, парализованный осознанием того, что должно было сейчас произойти. «Не может же она... — думал он. — Не может же она сделать это!» Но Ясмин оказалась верной своим словам. Она перебросила скрученный шарф через голову Абдула Масджида, затем, упёршись ногой в его спину, скрестила руки и стянула изо всех сил шею афганца.

Мухаммед Али замер, то ли от страха, то ли от нерешительности. Хэйден Флинт бросился к ней. Он видел, как мощные руки афганца поднялись, беспомощно хватая воздух. Затем телохранитель потерял равновесие, опрокинулся назад и упал на спину. Сопротивляясь, он повалил Ясмин на землю, но она продолжала стягивать шарф, сжимавший ему горло.

Его единственный глаз выкатился из орбиты, а зубы обнажились в яростной гримасе. От напряжения лицо афганца налилось кровью, вены страшно набухли, готовые вот-вот разорваться. Затем он ударил кулаком в её направлении, отчего стальной шлем полетел через веранду. Ногой афганец разрушил шаткую пальмовую стенку возле них, затем рука его нащупала ножны и он попытался вытащить меч.

Хэйден Флинт видел, какой страшной опасности подвергает себя эта женщина. Все его мысли сосредоточились на мече за поясом Мухаммеда Али. Князь оставался недвижимым, его лицо ничего не выражало.

Флинт схватился за серебряную рукоять меча, и лезвие легко освободилось от ножен. В спешке он полоснул клинком по руке, но не почувствовал боли.

Торопясь, он почти выронил меч, но подхватил его вновь и шагнул вперёд, через Абдула Масджида, как раз в тот момент, когда изогнутое лезвие, словно жало скорпиона, вонзилось в землю возле Ясмин.

Афганец высвободил свой меч, и он сверкнул в воздухе вновь, заставив Хэйдена отступить в сторону. Он ничем не мог предотвратить второй удар Масджида. На этот раз лезвие вонзилось между её коленями, пригвоздив к земле шальвары.

Он знал, что удар должен быть точным, но его равновесие было нарушено, и клинок скользнул по груди афганца, надёжно защищённой кольчугой. Телохранитель изогнулся и поднял руку с мечом, но Хэйден, отчаянно размахнувшись, широким и страшным ударом отсёк кисть вместе с талваром афганца.

— Прикончи его! — в отчаянии прокричала Ясмин. — Убей, или его люди не будут уважать тебя!

Ошеломлённый этой ужасной обязанностью, Хэйден Флинт приставил остриё меча к открытой шее афганца и нажал на рукоять. Лезвие легко вошло в мякоть и упёрлось в позвоночник. Из раны фонтаном забила кровь. По телу афганца прошла судорога, и вскоре оно обмякло.

Хэйден услышал крики телохранителей, окруживших их. Они не предпринимали попыток спасти своего начальника, сдерживаемые самым старшим из них, седоволосым бойцом, говорившим, что надо переждать, пока дело не выяснится само.

Хэйден смотрел на телохранителей неподвижно, всё ещё сжимая в руке меч, лезвие которого было погружено в горло Абдула Масджида, а они поражённо глядели на него, как будто стали свидетелями убийства тигра-людоеда. Он читал в их глазах жажду крови, возбуждение, страх, тайную радость, но также и уважение. Сам же он чувствовал отвращение к убийству, а также стыд за содеянное. И всё же, заглушая все эти чувства, в нём росло огромное и возвышающее ощущение триумфа.

Воздух в подвале, где находились женщины, был горяч, как в печи, и Аркали была так изнурена, что не могла заснуть. Она ощущала, как пот стекает между грудей, и пыталась вновь почувствовать благодарность за кратковременную передышку.

Она баюкала дитя, держала его робко на своей руке и готова была расплакаться. Сначала ей представлялось неподобающим разделять заботы служанок, невозможным даже казалось проводить здесь ночь вместе со всеми, но после того, как служанки оставили их, она начала ощущать враждебность некоторых женщин и поняла, что её высокое положение ничего теперь не значит.

   — Поселяйтесь-ка с нами, мисси[36], — предложила старшая из сестёр Мак-Брайдов.

   — Конечно. Вместе будет лучше, — поддержала её сестра. На этом и порешили.

Но даже эти закалённые девицы сжались, когда в прошлую ночь на улицу стали со свистом падать бомбы.

   — У этих французов есть бомбы, которые взрываются, — сказал старший из мальчишек Мак-Брайдов. — Мой папа говорит, что они могут пробить весь дом, крышу, три этажа и убить всех, кто здесь.

   — Замолчи, Джосси! — Илей Мак-Брайд бросила в него башмак, и тот угодил мальчишке в ухо; но после этого Аркали уже не могла уснуть.

К концу ночи обстрел принял ритмический характер: сначала дюжина выстрелов с северо-запада, затем бомбардировка мортирами из-за лагуны взрывающимися снарядами, затем тяжёлая корабельная канонада по стенам крепости с юго-запада.

«О Хэйден, любовь моя, — думала Аркали. — Я знаю, что ты жив, знаю, что нам предстоит пожениться, поэтому бомбы не достанут меня».

Дом над ними сотрясался. Аркали положила ещё ложку размоченного сухаря в крошечный, похожий на бутон, ротик младенца, осторожно вытерев кашицу с его подбородка. От него исходил запах кислого молока. Она видела, как расширились его бледно-голубые глаза, когда он заметил ложку, видела красные края его дёсен, крошечные ручки и пальчики, пытающиеся ухватить её палец. Ему было жарко, и она не знала, что делать.

Он был сыном бедной миссис Манди, которая умерла в первый час бомбардировки. Аркали смотрела на него с жалостью. Он ещё не был отнят от груди, но уже стал сиротой.

Она отвела назад прядь своих волос и переместила младенца, выскребая остатки из оловянной миски. Она изнемогала и задыхалась в этом прокисшем воздухе. «Это просто усталость, — говорила она сама себе. — Когда мои глаза открыты, я едва помню лицо Хэйдена, когда же закрываю их, я не вижу ничего, кроме его возлюбленных черт. О мой дражайший, где ты сейчас?»

Ребёнок неожиданно отрыгнул, испачкав ей платье. Она беспомощно посмотрела на женщину, которая на время дала ей младенца Манди. Это была жена армянского торговца, которая в это же время кормила грудью своего собственного ребёнка. Двухлетний мальчик с полуприкрытыми глазами жадно сосал большую грудь. Сбоку, прижавшись к ней, свернулся ребёнок постарше. Женщина невозмутимо улыбнулась, её безмятежная удовлетворённость не покидала её и здесь. Аркали отвернулась, с отчаянием думая, что когда-нибудь замужество неизбежно сделает и её такой же коровой.

— Перестань скулить, негодный! Ещё одно слово — и я отдеру тебя за уши!

Выводок детей сестёр Мак-Брайд жался к своим матерям и тёткам в дальнем углу подвала; старший же мальчик, десяти лет, всё ещё приставал с требованиями к своей матери. Его отец и дядя были снаружи, и он постоянно просил, чтобы его выпустили и дали ему оружие, пока мать не взорвалась хриплым криком.

Аркали закусила губу, желая, чтобы Молли или Илен уступили противному мальчишке. Это были изнурённые женщины. Вовсе не леди, хотя они предпринимали смехотворные усилия внести утончённость в одежду и манеры, поскольку их мужья зарабатывали на торговле. Нет, они были явными портовыми doxy[37], женщинами, мало отличавшимися от обычных проституток. Этим двум повезло (если можно назвать это везением) выйти замуж за братьев Артура и Вилли Мак-Брайд. Сочетание оказалось подходящим. Две гарпии и два крутых братца, бороздивших Индийский океан на хорошо вооружённом пиратском судне, прежде чем стать торговцами. Это были люди, какими всю свою жизнь командовал Стрэтфорд Флинт; морские волки, при первых же раскатах войны они становились сержантами и капралами. Жёны же их ни в чём не были столь сведущи, как в ежегодном рожании по одному ребёнку.

Ночь в Мадрасе наступала быстро. Душная и жаркая тропическая ночь.

Издалека через парадную площадь донёсся смех пьяных мужчин. Он заставил Аркали почувствовать свою беззащитность. Вопли донеслись вновь, теперь значительно ближе. Слышались дикие крики и брань. Грубые солдаты, не имеющие ни ума торговцев, ни дисциплины служащих компании. Её отец говорил, что они — дезертиры, эти португальцы из Гоа. С худыми европейскими лицами и длинными усами, ленивые и раздражительные, они уже бежали однажды от своих собственных офицеров, и теперь им всё нипочём. Португальцы были жестокими к местным проституткам, они напивались и устраивали петушиные бои или стравливали змей с мангустами, на пари или просто ради развлечения, а теперь у них в руках — заряженные мушкеты.

Аркали задыхалась в душном подвале. Солдаты были прямо над ними. Они смеялись как ненормальные, топали по дощатому полу в двух метрах над ними. Мак-Брайды собрали к себе своих детей. Аркали слышала звон разбитого стакана, громыхание бутылки, катящейся по полу, треск переворачиваемой мебели в конторе. Женщина-армянка встала и прокралась за столбы, поддерживающие потолок. Она держала в руке малайский паранг, большой нож, подняв его как мачете западных индейцев. Он был острый и тяжёлый, способный прорубить до кости.

   — Сидите тихо, — прошипела Илей Мак-Брайд детям.

   — Но дверь же на засове, — сказала Аркали. — Они не могут ворваться, не взломав...

   — Тихо!

Солдаты, очевидно, занимались грабежом или поисками запасов вина. Затем в толстую деревянную дверь постучали и принялись бить ногами. Стук сменили рубящие удары штыком.

Девочка-подросток начала плакать, и этот плач выдал их.

   — Ола? Э! Мулхэрес! Женщины!

   — Тихо! Заставьте их замолчать! — прошипела Молли, продвигаясь вперёд.

   — Нет! — закричала Аркали, вскочив на ноги. — Мы должны звать на помощь. Вызвать офицера через окно! Мы...

Молли схватила её за плечи и ударила по лицу, затем обняла покрепче и прошептала на ухо:

   — Никто не услышит нас, мисси! Разве не понимаешь? Французские снаряды разбили винный погреб, и эти подонки дорвались до стинго и румбо[38]. Женский крик только возбудит их!

   — Но мы должны звать на помощь!

   — Говорю тебе, я знаю эти вещи, мисси!

   — Э, сеньора! Дона де каза! Хочешь джиг-джиг, а?

Голос раздался сзади неё, хриплый, громкий и отчётливый. Огромное лицо маячило в окне подвала, страшно освещённое фонарями. За ним показался другой солдат, с бутылкой в руке, опустившийся на колени, чтобы расстегнуть свои залитые вином бриджи.

Ужас и отвращение охватили её, когда она увидела, как Илей Мак-Брайд взобралась на тюки с хлопком и яростно ударила лодочным багром по решётке окна. Солдат заорал от неожиданности и покатился в грязь, чудом избежав удара.

   — Качорра! Сука!

Бутылка, брошенная первым солдатом, разбилась о решётку, обдав их осколками зелёного стекла и дешёвым бренди. Аркали вовремя отвернулась от окна. Ей хотелось кричать, звать на помощь, рыдать от отчаяния, но она не могла. Младшие дети начали реветь после этой неожиданной стычки, и их невозможно было теперь успокоить. Одна из женщин начала всхлипывать.

   — Боже мой, да утихомирьте же их! — вновь прошипела Илей Мак-Брайд.

Аркали привлекла к себе плачущую четырёхлетнюю девочку и крепко обняла её. Когда она вновь взглянула на окно, солдат уже не было.

Непрестанные разрывы бомб бросали отсвет на зубчатые стены. Железные поручни и каменный воротный столб в десяти метрах от подвала были разрушены. Неожиданно на её глазах стена дома напротив обвалилась, и здание закрыло огромное облако пыли.

Страшный грохот по другую сторону двери заставил Аркали обернуться, и она увидела, как армянка отпрянула к стене. Женщина громко молилась, и теперь Аркали увидела страх на её лице. Грохот, который они слышали, оказался мушкетным выстрелом, дверь стала подаваться под ударами, массивные железные болты со скрипом вылезали из старого дерева.

Аркали поспешила на помощь женщинам. В её руке оказался серп, но Илей Мак-Брайд вырвала его, а Молли схватила её и затолкала своим большим телом за ближайший ящик с чаем.

   — Спрячься туда!

   — Но я...

   — Ради Бога, не высовывайся! Ты лишь раздразнишь их, если они заметят твою белую шею!

Она спряталась за большой, обитый свинцом ящик, ощущая сильное биение сердца. Ещё несколько сильных ударов, и дверь начала разваливаться. Аркали увидела, как армянская женщина бросилась вперёд, она слышала шум борьбы, звон паранга, отброшенного на каменный пол. Затем крупный, в красном мундире солдат толкнул женщину обратно в подвал, держа её за горло и тряся с огромной силой. Он тащил её вдоль стены как тряпичную куклу, продвигаясь туда, где они спали; в глазах его горел сумасшедший огонь.

Его собутыльники осторожно, как крысы, следовали за ним. Они с опаской озирались, убедившись в отсутствии охраны — осмелели. Вопли детей усилились, когда первый великан отстегнул штык от своего мушкета и отбросил ружьё.

   — Хочешь джиг-джиг? — спросил он, уставившись на Илей Мак-Брайд со злобной ухмылкой.

   — Убирайся отсюда, проклятый ублюдок! — подняв серп, закричала она с вызовом.

Он пригрозил ей штыком и засмеялся, приглашая своих товарищей посмеяться вместе с ним. Илей Мак-Брайд махнула серпом у него перед глазами, но он вовремя отпрянул назад, засмеявшись ещё громче; однако на второй удар он не успел среагировать, и серп оставил на его щеке длинную красную полосу.

Солдат сморщился от боли, схватил Илей за руку и бросил на пол. Затем он разорвал её одежду штыком, обнажив грудь и живот. Молли бросилась на него с визгом. Не выдержав, Аркали выскочила из своего укрытия, но другой солдат настиг её и оттащил в сторону.

Озверевший солдат швырнул Молли на землю с такой силой, что она на мгновение потеряла сознание. Илей набросилась на него, пытаясь вцепиться ему в глаза и ударить коленом в пах.

Великан отбросил свой штык и легко отобрал у армянки серп. Он тяжело дышал. Кровь из пореза размазалась по его лицу. Он вытер её, приказав двум молодым солдатам охранять дверь, и затем Аркали увидела, как он схватил Илей за волосы и приставил серп к её горлу. Он тряс её как дерево, пока она не повалилась на пол, закрыв рукой кровоточащую рану на шее.

Аркали долго тащили куда-то; она колотила кулаками по груди португальца, но он был огромным и крепким как железо и с лёгкостью справлялся с ней. Борьба казалась бесполезной. Одним рывком громила разорвал ей лиф. Он больно сжал девушку, пожирая горящими глазами её наготу, и проговорил сатанинским голосом:

   — Я перережу тебе горло, качорра. Но сначала вставай на колени и умоляй, чтобы я немножко поиграл с тобой.

«Французский сифилис — на этих шлюх, сифилис — на грязное отродье, задумавшее изгнать нас из округа, сифилис — на Да Бурдона и на Дюплейкса в особенности!» Стрэтфорд Флинт выступил из облака дыма на зубчатой стене крепости. Он охлопал свой мундир и бриджи от пыли и всмотрелся в направлении французских батарей. В полумиле от стен форта в тёмной пальмовой рощице поднялось и отплыло в сторону облачко дыма. Граната, выпущенная из мортиры, взвилась по крутой дуге и низверглась вниз, взрывом разрушив ступени позади Стрэтфорда и разогнав его сопровождение.

В темноте появилось ухмыляющееся лицо.

   — Я надеюсь, грохот не доставил вам неприятностей, капитан Флинт!

Это был молодой клерк компании, которого он поставил командовать орудиями на западной стене. Ополченец вспотел в красном заштопанном френче, взятом со склада квартирмейстера. Он был в пороховой гари, но улыбался, безразличный к близкому разрыву.

Стрэтфорд сердито глянул на него, но позволил помочь себе взобраться на площадку. Пока орудийный расчёт стоял рядом, держа на плечах шомполы, Стрэтфорд имел возможность разглядеть клерка поближе, насколько позволяла полутьма. Это был молодой человек двадцати с небольшим лет, слегка неуклюжий, коренастый, с одутловатым лицом, потемневшим от пороховой копоти. Нос у него был большой, а глаза глубоко прятались под густыми бровями. Когда он обходил пушку, Стрэтфорд заметил, что уголки его рта были постоянно приподняты, как будто в улыбке. «Готов поклясться, что эта усмешка легко может показаться твоим начальникам признаком дерзости. Да и всё лицо твоё напоминает пудинг», — думал Стрэтфорд с лёгкой улыбкой.

   — Дьявол меня побери, если французский выстрел может досадить мне. И зови меня мистер Флинт. Капитаны — это те, кто подчиняется мне. — Он прикурил сигару от запального фитиля пушкаря.

   — Стало немного прохладнее, — вежливо заметил молодой человек. — Не так ли, сэр?

   — Именно так. — Французский флот стоял с убранными парусами на зеркально гладкой поверхности океана. Их пушки стреляли всё реже. — Держу пари, у них кончаются снаряды, — проговорил Стрэтфорд. — Кажется, они поняли, что нас просто так не одолеть.

Он затянулся табачным дымом, довольный тем, как изобретательно молодой клерк закрепил пушки, обеспечив направление на цель и верный огонь, заставляющий французов держаться на значительном расстоянии.

   — Ты хорошо распорядился здесь, парень.

   — Благодарю вас, сэр, но если вы не «капитан», то и я не «парень», с вашего позволения. «Парни» — те, кто вокруг.

Стрэтфорд удивлённо посмотрел на него, затем хмыкнул и ответил:

   — Справедливо. Ты заработал, чтобы тебя называли мистер Клайв. Вижу, что я верно поступил, назначив тебя командовать на этот пост.

   — Так точно, сэр.

   — Мне нравится, как ты действуешь, Роберт Клайв. — Стрэтфорд достал саблю и пистолет. Это было оружие Королевского флота, доброе и надёжное. Клайв принял его с благодарностью.

   — Сэр? Если вы позволите, я подобью под стволы всё, что удастся найти в помещении компании.

   — Позволю? Не спрашивай моего позволения. Ты здесь командир. Делай так, как считаешь нужным.

   — Да, сэр! Так я и сделаю!

Прежде чем уйти, Клайв зажёг факел, чтобы осветить путь. Он пересёк парадную площадь, держа пылающую головню в руке. Его мысли были сосредоточены на уязвимости северной стены, где индийское селение могло стать прикрытием для наступающих французов. Затем он заметил фигуру человека, бежавшего между домами.

Клайв поднял факел высоко над головой, пытаясь яснее разглядеть бегущего.

   — Кхаре рахо! Стой, чёрт побери! — Он положил свободную руку на рукоять морской сабли, но не выхватил её, а прыгнул навстречу, и беглец полным ходом наскочил на его бедро. — Тум кидхар джате хо? — требовательно спросил он, хватая бежавшего за шиворот. — Куда ты бежишь?

Он увидел, что это — один из сыновей Мак-Брайдов, самый старший. Мальчишка задыхался и был в страшном потрясении.

   — Там солдаты!

   — Солдаты? Где?

   — Они все пьяные, сэр. Ненормальные убийцы!

Клайв схватил мальчишку за ухо.

   — Французские солдаты пробрались в крепость? Это ты хочешь сказать?

   — Нет, сэр! Португальцы из компании. Они убивают мою маму! Её и других женщин, сэр!

Клайв ошарашенно посмотрел на мальчика.

   — Где? Покажи мне.

   — В подвале!

Клайв побежал за мальчиком, пытаясь понять что-либо из его бессвязного рассказа. Поворачивая за угол, он споткнулся о двух солдат, валявшихся на дороге. Он попытался поставить одного из них на ноги, но у него ничего не вышло. Знаки на мундире указывали на то, что они были из тех, кого послали охранять северную стену. Клайв поднял пустую бутылку из-под бренди и понял, что оба они пьяны до бесчувствия.

Обежав следующее здание, он увидел окно в подвал и услышал пронзительные крики.

   — Беги за помощью! — приказал он.

Ужас охватил его, когда он осознал, что происходит. «Пьяные мятежники ворвались к женщинам, — думал Клайв. — Аркали Сэвэдж тоже там! Боже милостивый, если с её головы упадёт хоть один волос, они заплатят за свои дела в тысячекратном размере!»

Бледный свет, исходящий из подвала, указал ему путь. Когда он подбежал к двери, ему показалось, что он вступил в одну из пещер ада. Двое смеющихся дьяволов избивали женщин и девочек штыками, приказывая им раздеться. Маленькие девочки, обливаясь слезами, подчинялись злодеям, в то время как их старшие сёстры с воплями бегали по подвалу.

Клайв пошёл на солдат с поднятой саблей, исполнившись дикой яростью и злобой. Лезвие со свистом рассекло горло ближайшего солдата, и тот, обливаясь кровью, медленно осел на пол. Второй разбойник попытался было бежать, но не успел. Клайв сделал выпад и всадил ему саблю в живот по самую рукоять. Солдат ткнулся лицом вперёд и неуклюже завалился на бок. Клайв вступил в главное помещение и прижался к стене, держа пистолет в левой руке. Он осознавал всю опасность и понимал необходимость осторожных действий. Из-за колонн доносились истошные крики. Продвинувшись вперёд, он увидел ещё троих мятежников, издевавшихся над своими жертвами. Солдаты рвали с них одежды, орали и избивали несчастных женщин. Наконец он увидел Аркали Сэвэдж, и горячий сухой воздух застрял у него в лёгких.

Злодеи раздели девушку донага, и самый огромный из них прижал её спиной к опоре. Руки Аркали стянули за столбом, и второй мятежник, маленький и отвратительный, крепко держал её за запястья. Покрытое кровоподтёками маленькое изящное тело Аркали извивалось и билось, в то время как огромный полуголый солдат пытался раздвинуть ей ноги и втиснуться между бёдрами.

Некоторое время Клайв не мог сдвинуться с места от потрясения. Солдаты на полу насиловали полуодетых девочек, окровавленные сёстры Мак-Брайд валялись на полу, словно изуродованные куклы. Молли была мертва, а рядом с нею, глядя в потолок невидящими глазами, лежала Илей с перерезанным горлом.

   — Нет, пожалуйста! — истерически молила Аркали, стараясь освободить руки. — Нет! Я девственница. Пожалуйста. Я девственница!

Клайв проревел что-то нечленораздельное и бросился вперёд. Он всадил свою саблю в голову человека, державшего Аркали за руки. Череп злодея развалился как репа, и солдат упал на пол.

   — Афсар! — закричал великан, отшатнувшись от Аркали. — Офицер!

Пьяные солдаты уже заметили, что происходит, и бросились искать своё оружие. Не спуская глаз с пистолета Клайва, они заметались по подвалу, но вскоре поняли, что противник один, и почувствовали себя более уверенно. В этот момент сверху послышался топот ног, и через минуту в подвал ворвались братья Мак-Брайд, мальчик и отец Аркали — Чарльз Сэвэдж. Последний в дверях появился, вооружённый одним лишь ножом.

Четверо мятежников, увидев Стрэтфорда, испуганно отпрянули назад. Затравленный взгляд разбойников говорил о том, что они прекрасно понимают, какая участь ожидает всю компанию.

   — Дайте ей свой пистолет, — сказал Стрэтфорд Чарльзу Сэвэджу странным, тихим голосом. — Пусть она исполнит правосудие над ними.

   — Нет! Только не Аркали! — укутывая дочь в одеяло, проговорил Сэвэдж.

   — Это поможет залечить её раны!

   — Нет!

Стрэтфорд угрюмо посмотрел на него, затем кивнул и проговорил:

   — Вам решать. Тогда выходите из подвала. Я хочу по-своему поговорить с этими скотами.

В дверях Сэвэдж поднял Аркали на руки и понёс вверх по ступеням, благодаря Бога за то, что она осталась живой. Внизу, если не считать четырёх мятежников, остались молодой офицер, который спас её, двое братьев Мак-Брайд и Стрэтфорд Флинт. Четверо на четверо, как требовал варварский закон чести Стрэтфорда.

Прежде чем отец с дочерью достигли верхних ступеней лестницы, пронзительные крики внизу возобновились вновь. Это началась кастрация первого разбойника.

Как только они вступили в Аркот, мысли Мухаммеда Али оставили рубин и обратились к двум единокровным братьям[45]. «Святой Коран безошибочен, — думал он, — и слова Пророка — Мир да пребудет на нём — мудры вне всякого описания. Безрассудство, когда человек приобретает больше четырёх жён, позволенных Писанием, даже если этот человек так богат и могуществен, как Анвар уд-Дин. Чем больше жён в гареме набоба, тем меньше мира и покоя будет у него в последние дни, ибо количество его потомков велико, и так же велико беспокойство от их споров и борьбы.

Он неотрывно смотрел через залитую солнцем арку ворот на длинную, заполненную народом улицу, чувствуя, что был в стороне от этой борьбы слишком долго. Он жаждал вновь оказаться среди тех, с кем соперничал и боролся с самого детства, а также с теми, кто, подобно Надире-бегуме, его матери, воспитывал и руководил им. Она знала о его беспокойном нраве, о том, что ему необходимо поделиться с кем-то своими мыслями о будущем. Мать всегда понимала это. «Она и поныне — самая влиятельная в женской половине дворца, — думал он, — истинная правительница этой зенаны, и лишь с её помощью могу я стать набобом».

Его разум тщательно анализировал детали предстоящей битвы за власть. Из всего мужского потомства, произведённого Анваром уд-Дином, лишь горстка обладала какой-либо династической значимостью. В неё входили сыновья жён его отца, поскольку потомство куртизанок и других жён не имело законного права на власть. Из горстки претендентов только двое были достаточно взрослыми, чтобы представлять для него серьёзную угрозу: старший брат, Махфуз Хан, и младший — Абдул Вахаб Хан. «До сих пор, — размышлял он. — Абдул Вахаб проявлял мало интереса к политике, и если бы даже он включился в борьбу, то стал бы его союзником против Махфуза, поскольку Махфуз является тем, кого отец хочет видеть своим преемником; а против фаворита всегда объединяются в союз. Но теперь этому не бывать...»

Он взглянул направо и увидел иноземца, смотрящего на стены цитадели Аркота, которая вздымалась высоко над каменистым склоном под их ногами. Цитадель была достаточно большой, чтобы стать убежищем для большинства важных горожан в случае захвата города наступающей армией или бандитами маратхи[46]. Крепость была достаточно мощной, чтобы выдержать длительную осаду любой большой армии. Население раскинувшегося вокруг города Аркота составляло по численности один лакх — сто тысяч — и состояло в основном из крестьян-индусов, большинство которых не интересовалось борьбой за власть. Они знали, что какой бы оборот ни приняли события в белом мраморном дворце набоба — это не должно их заботить, поскольку никак не повлияет на их жизнь.

«Но вскоре кое-что изменится, — думал Мухаммед Али. — В ближайшие месяцы свершится переворот, который затронет каждого. Если мой отец окажется хитрым и проницательным, то ни один из трёх сыновей не победит и, возможно, все трое умрут. Но если он допустит ошибку, то один сын победит, а два других умрут. И тогда у Аркота будет новый набоб». Он улыбался, довольный от мысли, что теперь Абдул Масджид не может помешать осуществлению его планов. «Что же значит для этой огромной массы народа исход борьбы, решающей, какой из сыновей будет восседать на маснаде[47] власти? — спрашивал он себя. — Посмотреть, так для них это сущий пустяк. Однако они заблуждаются. Очень сильно заблуждаются».

Он глубоко вздохнул, входя в ворота древней столицы. Потребовалось тысячу лет, чтобы это место предстало в нынешнем виде. Это был Ганджи, базар Старого Города, наполненный знакомым ароматом Индостана; запахи постоянно обитающего здесь люда пропитали, как масло, все эти старые улицы, где проходы были извилисты и узки, сдавленные покосившимися лачугами и отбросами, в которых рылись козы, коровы, копались куры и вечно сопливые дети. Один лакх народа, живущего здесь тысячу или более лет. Их запахи въелись в ветшающие стены города, запахи пыли и навоза, плесени и молотых специй, сушёной рыбы и молока, розовой воды и сандалового дерева, изюма и дыма курильниц, выделываемых кож и отбросов, гниющих фруктов и живности; и над всем этим — солнце в небе, дающее закваску и брожение окружающему.

Иноземец оглядывался вокруг, потрясённый тем, как охрана запинала несчастного, поднявшего любопытные глаза к его шпорам. «О нет, — видя его растерянность, думал Мухаммед Али, — это вам не Мадрас, с широкими улицами и белыми зданиями «Джон Кампэни». Здесь вы не найдёте упорядоченной жизни с марширующим строем и чёрными кораблями, не увидите чисто выметенного плана английского форта. Здесь — Индостан! Моя земля! И вы ничего, мистер Иноземец, ничего не сможете сделать, чтобы изменить её!»

Толпа роилась вокруг как саранча, но где бы ни оказались его всадники, каждый отводил взгляд и уступал им дорогу. Крики его охраны разгоняли людей; бежавшие впереди с окованными железом дубинками колотили тех, кто слишком медленно отступал в сторону; и, несмотря на густую толпу, перед ними всегда была свободная дорога.

— Аллах-у-ахбар! Бог велик! — послышался далёкий призыв к молитве, распространяющийся по городу с вершин минаретов.

У окон над их головами висели на заржавленных петлях резные, замысловато расписанные ставни. Раскрашенные проститутки и тонкие, гибкие мужчины-содомиты с торжественными лицами зазывали прохожих из окон второго этажа, сверкая фальшивым золотом и испуская запах пачули. Немного далее были видны святые деревья с выдолбленными нишами, в которых стояли ярко раскрашенные идолы, а перед ними — женщины на коленях, совершающие просительную пуджу за беременную дочь либо за больного отца. Повсюду бродили неизбежные коровы с гирляндами цветов и символами, нарисованными на головах. Через дорогу виднелся заброшенный сад; огромные вороны и птицы-падальщики обосновались на крашенном известью шпиле храма, а воробьи чирикали на карнизах. Торгующие женщины сидели на корточках перед расстеленной на земле тканью, на которой они выложили всё, что могли продать: пучок завядшего шпината, или пресные лепёшки-чапати, или несколько пригоршней отвеянной чечевицы. Здесь были индусы в дхоти[48] и мусульмане в тюрбанах, окрашенных в праздничные цвета; продавцы с мешками из грубой джутовой ткани и медники, купцы и музыканты, парикмахеры и чеканщики, мастеровые всякого рода и жулики — молодые люди с жадными глазами, ищущие возможности поживиться на улице.

Кавалькада продвигалась далее к стенам цитадели, мимо более высоких домов, принадлежавших купцам.

«Эти ничтожества считают себя высшим сословием и проявляют слишком мало уважения, — думал Мухаммед. — Они слишком быстро богатеют, торгуя с европейцами. Но этому будет положен конец. Мой отец слишком снисходителен. Я не потерплю индусов на дворцовой территории, когда стану набобом. В конце концов, разве их собственная святая книга, Гита, не утверждает то же самое? Лучше исполнять в несовершенстве свой собственный закон, чем в совершенстве чужой. Человек не согрешает, когда исполняет обязанность, возложенную на него от рождения».

Мухаммед закрыл глаза, но знал, где сейчас находится, с точностью до шага. Вот здесь должен быть человек с огромным животом, а там — старый Гуджарати с торчащей бородой, который сидит, окружённый столбиками монет и сыновьями, постукивающими на счётах. Зов муэдзина становился всё громче, и вскоре они поравнялись с мечетью, возле которой бродило несчётное количество нищих.

«Нищие собираются здесь как вши под пыльным навесом. И действительно, разве Святой Коран не устанавливает благотворительность пятым столпом ислама? Но как нищие-индусы узнали об этом? Ведь для них единственным прибежищем являются их нелепые страшные боги».

А здесь, в тёмных ущельях между высокими стенами из кирпича и уродливыми мазаными гопурами, обитают настоящие монстры! Не просто девочки из касты неприкасаемых, берущие напрокат младенцев, чтобы попрошайничать; не убогие инвалиды, живущие милостыней, но страшные человеческие уроды. Эти существа, поражённые недугами, демонстрируют свои фантастические уродства за маленькую монетку. Вот мужчина с гигантской мошонкой, подобной огромной тыкве, которую он толкает перед собой в тачке. Одна его нога нормальная, другая — слоновья. Вот мальчик-паук, сидящий в расселине стены, своём постоянном доме, с руками и ногами, скрученными за спиной. Тут и прокажённые с их стёртыми, съеденными болезнью чертами лица, и женщины из касты неприкасаемых, которые душат своих дочерей и обрекают сыновей на жизнь попрошаек, уродуя их намеренно, так что нанесённые ранения никогда не заживают. Жалость вызывает и слепота, и язвы, и сознательно сломанные и перекрученные конечности. Нет такой хитрости, на которую не пошли бы некоторые из этих честолюбивых матерей, чтобы одарить своё потомство таким страшным преимуществом в суровом соперничестве за получение милостыни. «Благодарю за то, что Аллах сотворил меня в телесной целостности, и за то, что имею мать, для которой я — центр вселенной, — думал Мухаммед. — Надира-бегума — единственная во всём мире, кому я могу полностью доверять. Она одна совершенна».

Его мысли с унынием обратились к Анвару уд-Дину. «Мой отец знает, как сильно я желаю стать набобом, — думал он удручённо, — но Махфуз пользуется его благосклонностью, поскольку он — старший сын и очень похож на своего отца. Он должен бы знать, что я никогда не удовлетворюсь теми подачками, которые мне иногда бросают. Когда-нибудь он поймёт, что я — не собака, ожидающая под окном цыплячьих костей!

В свой день рождения отец сделал Махфуза преемником. А я? Что же я? Он дал мне губернаторство в Тричинополи! Ха! Второй город Карнатики, как он называет его. Тричинополи! Я — килладар крепости, построенной на голой скале в самой удалённой южной окраине страны, несчастного города, окружённого врагами, с малым и ненадёжным доходом и репутацией города, которым трудно управлять. Тричинополи! Смехотворное место! Это — оскорбление! Но скоро я отплачу за него. С Божьей помощью я создам самое идеальное исламское государство на земле».

Они подъехали ко дворцу. Створок ворот у въездной башни не было; они были сняты после предыдущей осады, но за открытыми воротами следовал крутой подъём, вымощенный камнем, легко преодолеваемый слонами с царской свитой, но трудный для лошадиных копыт. В камнях этой наклонной мостовой были высечены желобы для отвода огромного количества мочи с сильным запахом, которую эти царские животные почему-то находили нужным испускать, как только оказывались перед подъёмом.

Дозорные на стенах были вооружены длинноствольными мушкетами либо мечами и круглыми щитами. Солдаты стояли в воротах на каждом из контрольных пунктов. Страшная мысль вдруг поразила Мухаммеда: «Аллах всемилостивый, что, если в моё отсутствие произошёл переворот? Что, если Махфуз уже нанёс свой удар? Прошедшие недели были очень удобным временем для этого. Быть может, моя мать уже мертва или, что ещё хуже, — у него в заточении. Что мне делать?»

Паника охватила его. Он лихорадочно искал в окружающем каких-либо признаков неблагополучия, которые указывали бы на неожиданные события; но дворец в Аркоте казался таким, как и прежде, когда он оставил его. Резиденция набоба с белыми мраморными колоннами и резными панелями, а также внутренний двор, холлы и павильоны с куполами жили прежней спокойной жизнью. В них были видны те же, знакомые ему, люди, верные отцу.

В конце подъёма, перед входом в официальную резиденцию набоба, стоял Махфуз, вышедший встречать его. Мухаммед спешился, и они обнялись.

— Приветствую тебя, Мухаммед Али, брат мой.

Роберт Клайв посещал её каждое утро, но Аркали не произнесла с ним почти ни одного слова. Сегодня он принёс для неё немного бренди в серебряной фляжке, надеясь, что это сможет принести ей облегчение, но запах спиртного лишь пробудил в ней свежие воспоминания о той страшной ночи, и слёзы опять стали наполнять её глаза.

   — Нет, не плачьте, ради Бога. Я принёс это, чтобы успокоить вас. Правда.

Он робко предложил ей свой платок.

   — Пожалуйста, уходите, мистер Клайв.

   — Не говорите так, мисс Сэвэдж. Ваш отец позволил мне навещать вас. Не будем же мы разочаровывать его?

Его платок упал ей на колени.

   — Может быть, я уговорю вас выпить чаю со мной?

Аркали покачала головой. Её локоны цвета меди спускались волнами на плечи. Она была прекрасной, но её лицо было бледно и несчастно, а глаза глядели в пространство почти невидящим взором.

   — Я хочу умереть, — вдруг тихо проговорила девушка.

Он смотрел на неё в изумлении, неспособный поверить, что она действительно произнесла эти ошеломляющие слова.

   — Что вы сказали? — глупо переспросил он.

   — Я сказала, я хочу умереть. Теперь, когда Хэйден мёртв, больше нет...

   — О нет, мисс Сэвэдж! Это ужасно, что вы говорите! Выбросьте из головы. Пожалуйста, я умоляю вас.

Её тело задрожало, и она снова начала плакать.

«К чёрту, — думал он. — Сегодня мне исполняется двадцать один год. День моего совершеннолетия! Я должен сказать ей, что он — жив. Я должен!»

«Но если ты скажешь ей это, — говорил дьявол внутри его, — она больше никогда не взглянет на тебя. Да и нарушить обещание, данное Стрэтфорду Флинту, ты не вправе».

   — Аркали, — сказал он, положив ей руки на плечи и стараясь заставить девушку посмотреть на него, — я пришёл сюда рассказать вам нечто очень важное...

   — Где он? — с надеждой выдохнула она.

   — Я лишь знаю, что его видели где-то к югу от Мадраса.

   — Но мы должны узнать, где он! Мы должны попытаться найти его.

   — Аркали, по договору о нашем освобождении мы не можем покинуть форт и тем более — арендуемую территорию. И потом, это лишь — слухи.

   — Нет, это — правда. Я знаю, что это правда! — Она неожиданно обняла его и поцеловала в губы.

   — О, мистер Клайв, вы — мой спаситель. Воистину так! Я должна найти мистера Флинта и поговорить с ним.

   — Нет, пожалуйста, не делайте этого!

Прежде чем он сумел остановить её, она вихрем выбежала из комнаты, оставив его, глядящего на фляжку и качающего головой с мыслью, что он выдал секрет Стрэтфорда Флинта.

Аркали бежала по улице Черч-стрит по направлению к конторе компании. Её сердце сильно билось, дыхание стеснял зашнурованный корсаж.

«Где мой отец? Он должен быть где-то в форте. Необходимо рассказать ему скорее. Прямо сейчас!» Она вбежала в здание, пересекла черно-белый мраморный пол и кинулась к большой лестнице, ведущей в кабинеты второго этажа. Коридоры конторы были жутковато мрачными без служащих. На полу лежали обвалившиеся куски потолка и стен, освещаемые лучами солнца через окна, лишённые своих жалюзей. Неожиданно она налетела прямо на Стрэтфорда Флинта.

   — Что случилось, мисси? — сказал он, ухватив её за плечи.

   — Я ищу папу. Я хочу сказать ему о Хэйдене. Роберт Клайв сказал мне...

   — А, так он сказал всё-таки?

Его неожиданная суровость заставила Аркали засомневаться.

   — О, скажите мне, что это правда, мистер Флинт. Пожалуйста.

   — Погоди, погоди, девочка. — Флинт взял её покрепче, стараясь успокоить. — Расскажи мне подробнее, что он сказал.

Она торопливо и беспорядочно передала ему слова Клайва.

   — Послушай меня, ты не можешь отсюда выйти. Этот форт оккупирован французами, и их караул изрешетит тебя, если обнаружит вне стен.

   — Но...

   — Никаких «но».

Неожиданное раздражение вспыхнуло в ней, и она резко освободилась от него.

   — Пустите меня. Где мой отец? Вы отказались от Хэйдена. Вы — дьявол! Вы не хотите помочь ему или помочь мне найти его. Где мой отец?

Стрэтфорд едва не оглох от её крика. Он легко ударил её по лицу, чтобы прекратить истерику.

   — Прости меня, девочка, но ты должна перестать кричать, иначе я не могу думать. Итак...

   — Где мой отец? — зло прошептала она, прижав руку к лицу.

   — Твоего отца здесь нет. Он говорит с членами Совета, пытаясь составить какую-то нелепую петицию к Ла Бурдону с просьбой разрешить английскому персоналу компании и независимым торговцам отправиться в Калькутту.

   — В Калькутту? А что же с Хэйденом? Что случилось с ним, мистер Флинт?

Её голос вновь возвысился, и он старался успокоить её.

   — Послушай меня! Я скажу тебе, где Хэйден, только если ты пообещаешь не говорить ни одной живой душе об этом и ничего не предпринимать. Потому что, если французы узнают о его намерениях, он погиб. А ты ведь не хочешь этого, правда?

Её глаза жадно впились в него.

   — Но почему так?

Он сделал лицо доброго дяди и объяснил ей, как маленькой:

   — Ну, потому, что Хэйден может привести армию Моголов, которая заставит французов уйти, а этого им не хочется.

   — Я обещаю. Говорите, где он?

Флинт уже взвесил возможность поведать ей истину и отверг это. Он был зол на Клайва за предательство, но обвинял в случившемся в основном себя самого, доверившегося парню, который столь очевидно был влюблён.

   — Если учитывать ветер и прилив, — начал Стрэтфорд, — я полагаю, что Хэйден высадился где-то в шестидесяти сухопутных милях к югу отсюда. Это ближе к Пондичерри, чем к Мадрасу.

   — Он пытается добраться сюда? Вы это хотите сказать?

   — Нет, девочка. Он услышал бы бомбардировку на расстоянии десяти миль. И узнал бы о ней ещё раньше, если бы встретил беженцев, которые ушли отсюда.

Он остановился, зная, что не может доверить ей всей правды, и продолжил мягким голосом:

   — Нет, я думаю, он направился на юг. В двадцати милях к югу от Пондичерри есть ещё один форт Английской компании, в Сен-Дэвиде, вблизи Кудалора. Этот форт — как грецкий орех, очень маленький, но построенный так же крепко, как любая крепость Себастьяна де Вобана, и шлюхи — то есть французы — не намерены осаждать его, пока не укрепятся в Мадрасе.

   — Вы должны помочь мне добраться до него.

Он уставился на неё и снисходительно рассмеялся.

   — Нет, девочка. Это невозможно. Самое лучшее для тебя — терпеливо ждать. Поступай так, как говорит тебе отец.

Неожиданно он увидел в её взгляде твёрдость и решительность. Она вдруг стала очень спокойной, и Флинт узнал в ней её отца.

   — Мне надоело терпеливо ждать и делать то, что мне говорят. Я хочу вновь видеть Хэйдена. И вы, мистер Флинт, поможете мне в этом.

   — Неужели? — с иронией спросил он.

   — У вас нет денег, — сказала Аркали. — Я знаю точно, сколько у вас долга. Но я знаю, где вы можете найти целое состояние. Пятнадцать лакхов серебра.

Флинт почувствовал, как все его планы рушатся. Это были те пятнадцать лакхов, которые он отдал на хранение Сэвэджу, серебро, которое, как клялся Сэвэдж, попало в руки французов, когда они продирались в форт Сен-Джордж перед бомбардировкой.

   — Твой отец доложил мне, что случилось с серебром, — произнёс он осторожно.

   — Он солгал.

   — И я вижу, что вы тоже лжёте, мисси.

   — Нет! Он закопал его. И я знаю где. Я видела это. — Она с вызовом подняла голову. — Теперь вы поможете мне. И вы сделаете это!

Хэйден Флинт закрыл глаза и лёг на спину. Ему выделили анфиладу комнат в той части дворца, которую они называли «мардана», место, удалённое от женской болтовни, детского шума и происков шпионствующих евнухов. Комнаты эти были светлыми, полными воздуха, с окнами, выходящими на мощёный внутренний двор. Помещения предназначались для гостей посольского ранга, со слугами, которые могли мыть и умащать маслом ноги гостя, с проточной водой, в которой гость мог купаться и совершать омовения, необходимые для правоверного. Пока слуги занимались его одеждой, он с рубином в руке отдыхал на диване, размышляя о задаче, которую ему предстояло выполнить.

«Нечего так опасаться, — убеждал он себя. — Если кто-то хотел бы выкрасть его, они сделали бы это давно».

Хэйден постарался яснее представить в уме свою обязанность. Он крепко сжимал в кулаке рубин, зная, что приближается решительный момент. «Ещё до заката я должен вручить этот камень Анвару уд-Дину, — говорил он себе. — В обмен на это я потребую издание декрета, обращённого лично к губернатору Дюплейксу, с приказом прекратить блокаду Мадраса. Об этом уже была достигнута договорённость, но...»

Он услышал шаги в соседней комнате, прислушался, ожидая любой провокации, но слуги удалились. После того как они ушли, он встал и обнаружил в соседней комнате возвращённые ему пистолеты. Никаких объяснений не последовало. Он с подозрением осмотрел оружие. Оно было тщательно вычищено, но не заряжено.

Он размышлял над этим, пока одевался и завтракал бараниной с рисом, выбрав это блюдо из большого числа кушаний на столе. После этого появился мунши — наставник по дворцовому этикету, который с утомляющей почтительностью осведомился, не требуется ли гостю что-либо ещё.

   — Мне очень удобно, спасибо. Я думаю, что уже назначен час, когда я смогу говорить с набобом?

Секретарь, как бы не веря своим ушам, продолжил так, будто не слышал вопроса, объясняя, что пришёл наставить гостя относительно правил, принятых при дворе Анвара уд-Дина. Так что Хэйден Флинт уселся и в течение часа с максимально возможным терпением слушал и воспринимал замысловатые инструкции. Затем он вновь спросил, когда сможет встретиться с набобом.

   — Ваше высочество, конечно, понимает, что знать подобное невозможно.

Его раздражение усилилось, но он продолжал улыбаться.

   — Я хочу, чтобы вы передали послание в приёмную частных аудиенций. Скажите набобу, что я благодарю его за доброту, но хотел бы провести переговоры о нашем деле как можно скорее.

Мунши удивлённо посмотрел на гостя, церемонно поклонился и исчез. Позже он вернулся и принёс с собой прекрасную шкатулку кованого серебра, большую, как Библия, сказав, что любой дар, который ваше высочество захочет предложить набобу — да будут вечны дни его — будет преподнесён наиболее изысканным образом, если будет уложен на тонкий шёлк внутри шкатулки.

   — Дар? — спросил Хэйден, доведённый до белого каления всеми этими условностями и затяжкой.

   — Несомненно, ваше высочество знает об обычае подносить добровольный дар великим властителям, таким, как Анвар уд-Дин, да будет вечна жизнь его.

   — Но у меня нет ничего достойного великой персоны.

Мунши притворно улыбнулся.

   — О да. Конечно. Ничто не может быть достойным даром для такого владыки, как Анвар уд-Дин — да продлится вечно жизнь его, или для Махфуза Хана — да следует слава по стопам его, или для Мухаммеда Али Хана — да будет с ним Меч Праведный. Но каким бы незначительным ни был дар, ваше высочество знает, что необходимо преподнести что-либо.

Теперь, по прошествии двух дней, он понял, как верны были слова Ясмин-бегумы о необходимости обладать терпением в Индостане: без него здесь нельзя даже начать дело.

Мунши вёл его из комнаты в комнату к просторному внешнему залу, где должна была состояться аудиенция. Официальным поводом для неё была презентация нового украшения, балабанда, как отличительного знака тюрбана набоба.

   — Тюрбан, — объяснял мунши, — может показаться для некоторых лишь длинной полосой окрашенной ткани, обёрнутой вокруг головы человека, но на самом деле это — нечто значительно большее. Вначале тюрбан служил важным предметом в жизни кочевника: защитой от солнца, подушкой ночью, оружием для удушения врага или подвеской для сломанной руки; в долгом переходе по пустыне путник мог привязать сосуд для воды к одному концу и достать воду из глубокого колодца или защитить им свои глаза во время пыльной бури.

Тюрбан же придворного человека приобретает особенное значение. Он украшается плюмажами, султанами из перьев, эгретами и балабандами, уподобляясь тиаре, в соответствии с родом человека, носящего тюрбан, с престижем и положением его семьи. Осведомлённый человек может по этим аксессуарам читать тюрбан, как учёный читает Святой Коран.

Слушая мунши, Хэйден осматривался вокруг. Их сопровождали пятьдесят воинов и около дюжины мужчин знатного вида, каждый — с мечом и в своём отличительном тюрбане. Они группировались в кучки, и слуги обдували их свежим воздухом, взмахивая над ними опахалами из павлиньих перьев. Он решил, что это — сирдары и тхакуры Анвар уд-Дина, знать, составляющая его правительство. Затем, один за другим, появились три сына набоба с сопровождающими. Они подошли к нему поговорить, и предметом беседы, сразу и бесповоротно, стала погода.

Над дверями золотыми письменами была выбита надпись на урду. Он разобрал слова, схожие с персидскими, прочитав их изогнутые, перетекающие один в другой знаки справа налево: «Правитель без справедливости подобен реке без воды или озеру под дождём, но без цветов лотоса».

Процессия начала продвигаться вперёд. Приём был посвящён формальной процедуре и был обставлен с большой помпой, с министрами, сопровождаемыми лакеями, с колонной облачённых в кольчуги солдат и боем литавр. Процессию возглавлял всадник, за которым следовал чобдар, знаменосец, несущий алам, или штандарт, набоба, внушительное сооружение из золота, чем-то напоминающее греческую лиру, водружённое на двухметровое древко.

Вместе с Махфузом, Мухаммедом Али и младшим братом, Абдулом Вахабом, шествующим перед ним, вместе с вазиром, главным министром, и его свитой Хэйден вступил наконец в зал частных аудиенций, пройдя по сияющему мраморному полу, белому как молоко. Он увидел несчастных и униженно ползающих чистильщиков. Они стояли на коленях по обе стороны процессии, вобрав в себя головы, будто стараясь сделаться как можно меньше.

Они прошли по чудовищно безвкусному ковру и проследовали мимо пары чрезмерно украшенных фонтанов, навязчивое непрестанное журчание которых заставило его думать об облегчении мочевого пузыря. Каждый из подчинённых Анвару уд-Дину сирдаров опускал золотую монету в воду. Это был их назар — дар, символизирующий подчинение.

«Так вот он, дурбар, — торжественный приём, а вон, должно быть, и сам Анвар уд-Дин, — думал он. — Бог мой, что за трон! Сразу видно, кто здесь главный».

Страх среди собравшихся ощущался теперь, видимый даже на лице вазира. Атмосфера наполнилась напряжённой тишиной, которая становилась всё зловещее, пока набоб не призвал своих трёх сыновей занять места на лучшем из ковров. Они, в свою очередь, показали знаками, что Хэйден должен последовать за ними. Он был приглашён разделить с ними кофе и кальян, как почётный гость. «Боже милостивый, мои туфли», — подумал Хэйден вдруг. Медленно, с достоинством он снял их.

Он чувствовал себя неловко, расположившись на ковре, опершись на один локоть, но знал, что должен подчиниться обычаю, независимо от того, насколько он опасается утратить достоинство. Хэйден взял длинный, гибкий мундштук кальяна — хука и набрал полный рот охлаждённого водой дыма, ощущая острый привкус табака. Как и другие, он медленно выдохнул дым из ноздрей, не вдыхая его, опасаясь, что в смеси может оказаться гашиш.

«Расслабься, — думал он, — но не теряй остроту мысли. Гашиш соблазнителен и опасен. Он действует на сознание и ослабляет способность к аналитическому мышлению, но что ещё хуже, он приводит к ложному ощущению, что ты очень умён: человеку представляется, что самые обычные его мысли ведут к великим последствиям, и ему кажется, что все тайны вселенной на его ладони, в которой на самом деле нет ничего, кроме песчинки».

Официальный приём — дурбар неспешно продолжался. Сначала их беседа казалась Хэйдену добродушной и ничего не значащей. Он напрягался, вслушиваясь в сложную придворную речь, и стал замечать, что разговор лишь выглядел чисто философским диспутом, в котором, в шутливом споре, сталкивались различные точки зрения, подкрепляемые глубокомысленными аргументами со скрытым смыслом. Вскоре он услышал промелькнувшее замечание о себе и понял, что его скоро включат в беседу.

Они начали спорить о цвете усов монарха.

   — Но что каковым является, такое оно и есть, — с уверенностью сказал Махфуз своему отцу.

   — Нет, мой сын.

   — Как же так, высокочтимый отец? Как чёрное может стать белым?

   — Может, потому что моё слово может сделать его таковым.

   — Каким же образом?

   — Потому что я — великий человек, а великому человеку никто не может возражать, кроме ещё более великого человека, не так ли, мистер Флинт?

Он замялся, помня совет Ясмин, и решил не попадаться на видимую безобидность и отвлечённость разговора.

   — Я не могу не согласиться с вами, мой господин, — сказал он.

Анвар уд-Дин кивнул, подчёркивая свою правоту.

   — Вот видишь? Мне нельзя противоречить. — Набоб хлопнул в ладоши. — Следовательно, как я определю, так и есть. Если захочу, я могу скомандовать, чтобы этот фазан стал гепардом, и с того момента все подданные, которые увидят его, будут говорить, что это — гепард, ибо таково повеление их господина.

   — Только до тех пор, пока Ещё Более Великий Человек не скажет, что это фазан, — угрюмо сказал Махфуз.

Анвар уд-Дин погладил свою бороду.

   — Кто этот Ещё Более Великий Человек? Кто может называть себя им здесь?

   — Только Низам-уль-Мулк, отец.

Этот титул означал «повелитель империи».

   — Или сын, которому слишком много позволяют, — тихо пробормотал Мухаммед Али.

Впервые Хэйден Флинт ощутил открытое проявление враждебности братьев. Как он и предполагал, несмотря на лёгкость беседы и её отвлечённость, она являлась своего рода испытанием. Отец наблюдал за сыновьями, чтобы прощупать их, а они узнавали его.

Махфуз предпринял мудрый путь, отражая удар и тонко парируя в ответ:

   — Или император. Да, не будем забывать царя в Дели. Или Пророк Магомет[61], да будет мир на Нём.

   — Да будет мир на Нём, — автоматически повторили все, но взгляды ожидающих министров и знати метнулись к Мухаммеду Али, и все увидели, что он остался безразличным к упоминанию его имени и к тому, что это упоминание подразумевало.

Хэйден Флинт наблюдал за этим, осознавая, какая паутина ненависти расставлена в ожидании неосторожной жертвы. Он ощущал, что словесная игра подходит к концу. Наконец взгляд Анвара уд-Дина скользнул в сторону, и его тёмные глаза начали критически рассматривать Хэйдена Флинта.

   — Итак, англичанин. Ты князь в своей стране?

   — Нет, мой господин.

   — Нет? Тогда ты должен делать то, что повелит тебе князь.

Он сделал деликатную паузу, глубоко вздохнул, и Хэйден Флинт увидел, что перед ним человек, способный на чрезвычайно утончённую жестокость.

   — Расскажи мне об Англии. Это хорошая страна, не так ли? Много у вас слонов? Есть ли большие тигры в ваших джунглях?

   — Я боюсь, что Англия чрезвычайно бедна как слонами, так и тиграми, мой господин. Англия — это небольшая холодная страна, как Кашмир зимой, но без его огромных гор.

   — А ваши селения? Процветают ли они?

   — Есть один большой город. Больше, чем любой другой в мире. В нём много поэтов и архитекторов, людей науки и высоких добродетелей.

   — Лон-дон, не так ли? Который полностью сгорел, потому что его дома сделаны из дерева. И король Джордж является его набобом, не так ли? И в Лондоне есть также знаменитый мост, который развалился.

   — Совершенно верно.

   — Вот видишь! — Анвар уд-Дин потянулся и наклонился вперёд, гордясь своими познаниями. — А насколько велик там королевский дворец?

   — Этого я не знаю, мой господин.

   — Как это может быть? — раздражённо спросил Махфуз. — Почему ты не даёшь ответ моему отцу?

   — Потому что я не могу, мой господин. — Он позволил себе улыбнуться. — Видите ли, я никогда не был в Англии.

Его ответ вызвал ропот удивления.

   — Но разве ты не англичанин? — спросил Анвар уд-Дин.

   — Как я уже объяснил вашему второму сыну, Мужу Праведного Меча, мой господин, я родился в Северной Америке. В... стране... Коннектикут.

   — Тогда каков твой титул? — задумчиво проговорил Анвар уд-Дин.

   — У меня нет титула, мой господин, — тихо ответил Хэйден.

   — Он — сын торговца, — объяснил Мухаммед, довольный возможностью унизить иностранца в глазах отца. — Его отец — морской пират, который называет себя торговцем.

Анвар уд-Дин пристально посмотрел на гостя.

   — Правду ли говорит мой сын?

   — Наполовину правду, мой господин. Мой отец действительно называет себя торговцем, ибо таковым и является. Но он никогда не был пиратом.

Набоб обернул жемчужную нить вокруг пальца. Все наблюдавшие с напряжением следили за его лицом, зная, что последует.

   — Итак, Мухаммед Али — лжец?

Веки Хэйдена Флинта закрылись и медленно открылись; в его улыбке появилось ледяное спокойствие.

   — Я просто утверждаю, что Мухаммед Али заблуждается, если считает, что мой отец занимается пиратством.

   — Я полагаю, — сказал Махфуз, откидываясь назад, — что для сына торговца он не лишён определённой чести. Посмотри, он принёс тебе дар.

Эгрет из перьев на тюрбане Анвара уд-Дина покачнулся, и он вновь погладил бороду. Затем он указал подбородком на шкатулку, которую Флинт положил перед ним.

   — Давай посмотрим.

Хэйден преподнёс серебряную шкатулку, и Анвар уд-Дин взял подарок. Он поставил её осторожно перед собой и открыл; при этом зелёный шёлк, устилавший шкатулку изнутри, осветил его лицо снизу.

Его голос прозвучал скрипуче, когда он выудил из шкатулки один из пистолетов.

   — Что это?

   — Превосходный подарок... английского... торговца, — неловко сказал Хэйден Флинт. — Я могу заверить вас, что они превосходного качества; они сделаны в Лондоне и являются одновременно мощными и точными. Вы знаете, конечно, что английские оружейники являются наиболее искусными в мире. Именно благодаря такому оружию были созданы колонии янки в Северной Америке. Колония, из которой я сам...

   — Довольно! — Анвар уд-Дин взмахом руки заставил его замолчать. — Я не глупец, англичанин. У меня есть глаза, уши и нос, чтобы я сам мог составить суждение о европейцах и их изделиях.

Это замечание вызвало откровенный смех, и Хэйден Флинт, сгорая от смущения, понял, что проявил глупую несдержанность.

Набоб вынул второй пистолет, осмотрел оба и бросил их обратно в шкатулку.

У Хэйдена Флинта всё оборвалось внутри. «Иисус милосердный, — думал он, — я допустил величайшую из ошибок. Мунши думал, что я положу в шкатулку рубин. Именно такого дара ожидал Анвар уд-Дин. Конечно! Теперь всё ясно. Князь сам не может опуститься до переговоров. Это — дело торговцев. Ты глупец! Они намекали, что настало время преподнести рубин, что я должен предложить его как дар набобу. Чёрт бы побрал их идиотские условности! Почему они не могут говорить ясно и ясно действовать? Я оскорбил его».

Анвар уд-Дин вздохнул и отпихнул от себя подарок:

   — Вот. Возьми свои пистолеты. И не говори мне, что ваша страна преуспела больше других в изготовлении оружия. Мы воевали, используя порох, в Индостане, когда ваш народ охотился с луками и стрелами.

   — Если я обидел вас, мой господин...

Глаза Анвара уд-Дина задержались на нём.

   — Ты не обидел меня. Ты — феринджи, и от вас следует ожидать отсутствие должных манер, так же как и от детей.

   — Прошу прощения, господин. — Рука Флинта направилась к карману, где лежал рубин. — Я извиняюсь.

   — Хорошо. Возможно, я дам тебе прощение. — Голос набоба смягчился, как будто он сожалел о своей вспышке раздражения. — Садись сюда, сын торговца, и смотри. Ты увидишь, насколько индийские купцы во всём превосходят вас.

Он щёлкнул пальцами, и ряды знатных особ раздвинулись. Человек в простой одежде подобострастно вышел вперёд с ящичком в руках. Он был остановлен секретарём набоба, чапрази, которого, как говорил ему мунши, зовут Умар.

Пока совершались формальности подношения нового украшения, балабанда, для тюрбана набоба, Анвар уд-Дин шепнул Хэйдену Флинту:

   — Этот человек знает, что у него есть всего лишь один шанс, драгоценный случай продать мне балабанд. Оба мы, как он, так и я, знаем, что балабанд стоит ровно тридцать мохуров. А теперь наблюдай и учись.

Ящичек был торжественно открыт, и продавец развернул перед всеми шёлковую полосу длиною в треть метра, обшитую золотом, украшенную небольшими рубинами и изумрудами, с жемчужными подвесками по краям.

   — Посмотри, господин, какую ничтожную вещь я принёс тебе...

Он произнёс это восторженным голосом, держа балабанд в дрожащей руке.

   — От имени моего высокого господина я даю тебе пять мохуров, — сказал чапрази.

   — Тысяча благодарностей, господин. Я безмерно польщён, что столь могущественный повелитель воинов снисходит до предложения такого огромного вознаграждения столь ничтожному торговцу безделушками, как я. Щедрость вашего господина прославляется по всему миру.

   — Истина, истина. Совершенная истина, — кивнул чапрази.

   — Но этот балабанд недостоин даже пяти мохуров. Я знаю это потому, что, когда посыльный господина из далёкой страны хотел купить его за пять мохуров, мне пришлось посоветовать ему заплатить больше, ибо если бы его господин купил этот балабанд даже за вдвое большую сумму, его собственный народ сказал бы, что он носит дешёвые украшения, а если бы он заплатил ещё вдвое больше, они сказали бы, что он не может позволить себе самого лучшего. Но...

   — Но?

   — Но если бы его господин приказал ему заплатить сто мохуров, то его подданные сказали бы, что он — истинно великий господин. И я сказал посыльному: пожалуйста, не оскорбляй своего господина, предлагая столь малую плату.

   — Тогда я предложу тебе тысячу мохуров от имени моего господина, — важно проговорил чапрази.

Глаза торговца заблестели.

   — Щедрость благородного слуги Анвара уд-Дина непредставима человеческим разумом. По совести, я не могу принять столь огромной суммы.

   — В этом случае, безродный, я позволю тебе продать мне этот балабанд за сумму, втрое превышающую его стоимость. Пятнадцать мохуров. И ты получишь ещё кое-что в знак милосердия моего господина.

   — Милосердие вашего владыки по меньшей мере столь же велико, как и его щедрость, господин.

   — Они оба бесконечны и безграничны и поэтому не могут сравниваться.

Анвар уд-Дин ударил в ладоши, и торговец униженно удалился от маснада с пятнадцатью мохурами щедрости в правой руке и с пятнадцатью милосердия — в левой.

Хэйден Флинт наблюдал, поражённый унизительностью этого ритуала. И когда продавец балабанда исчез, что-то в глубине разума заставило его решиться на грандиозный риск. Он достал рубин из кармана и положил на ковёр перед Анваром уд-Дином.

Взоры всех немедленно обратились к огромному драгоценному камню. Вздох изумления пронёсся по залу, изумления не столь от самого камня, сколько от вопиющего нарушения протокола. Сердце Флинта колотилось. Теперь наконец для него настал момент, который решит, падёт ли Мадрас или выстоит. С бесстрастным лицом, глядя в глаза набоба, он сказал:

— Я — сын торговца, мой господин, но я здесь не для того, чтобы торговать. Я пришёл просто для того, чтобы вручить этот рубин в ваши руки. Отныне камень этот — ваш. Пожалуйста, примите его. И тогда, я верю, если ваш двор не является озером в сезон дождей без цветов лотоса, вы совершите то, что подскажет ваша совесть.

Аркали встретилась с Клайвом при ярком свете луны, через два часа после захода солнца и через час после звона колокола, возвещавшего о начале комендантского часа.

Для назначенной встречи было выбрано укромное и высоко расположенное место: плоская крыша складского помещения Сэвэджей, с видом на море. Огромные облака проносились над головой, подобные грандиозным галеонам под полными парусами, закрывая собой звёзды. Волны прибоя бились о берег, наполняя воздух громоподобным рёвом и солёной влагой, оседавшей на губах. Невозможным казалось, что столь малочисленная французская пехота могла разгромить такие огромные полчища местной кавалерии, но это произошло. И, победив, французы не только бросили вызов властителю Карнатики, но сломили его мощь, обеспечив себе полную власть над Мадрасом.

— Вот почему мы должны уйти отсюда, — прошептала Аркали, с глазами полными мольбы. Она знала, что её предложение отправиться сушей в форт Сен-Дэвид потрясло его. — Мистер Клайв, мы ничего не сможет сделать здесь. Это ужасно. А теперь, когда французы отогнали армию Моголов, они считают себя непобедимыми. Они не пойдут теперь ни на какие уступки.

   — А ваш отец тоже так считает?

Клайв изменил облик для этой тайной встречи. Он глубоко надвинул на голову треуголку и высоко поднял воротник военного френча. Его белые бриджи и золотая обшивка были скрыты под длинным морским плащом, чем он несколько напоминал разбойника с большой дороги.

   — Я не знаю, что думает мой отец. Это не важно!

Клайв с подозрением смотрел на неё. Его взгляд был таким проницательным, что она невольно ещё плотнее закуталась в свою тёмную шаль.

   — Где ваш отец? Я не видел его уже два дня.

   — Он в своём доме.

   — Вне крепости?

   — Да! Вы знаете, что штаб французского адмирала покинул наш дом, когда появилась армия набоба? Он уступил требованию мистера Флинта, чтобы нам разрешили опять поселиться там.

Подозрения Клайва усилились.

   — Почему Ла Бурдон пошёл на это?

   — Я бы сказала, что у него есть хоть немного чувства чести. Может быть, он понимает, что неприлично держать европейских женщин внутри крепости после того, что случилось. Всё равно нам некуда бежать, так они, по крайней мере, думают. У нас появился шанс! Разве вы не видите?

   — Действительно?

Она вздохнула, в отчаянии от того, что он упрямо отказывается видеть ситуацию её глазами.

   — Мистер Клайв, как я могу убедить вас? Существует некоторая договорённость между моим отцом и адмиралом. Яснее ясного, что после этого сражения французы ослабили свою бдительность. Мы сможем легко убежать в форт Сен-Дэвид.

Клайв задумчиво кусал губы.

   — Сен-Дэвид более чем в ста милях к югу отсюда. Да ещё в двадцати милях южнее Пондичерри. Нелёгкое путешествие, тем более с леди...

   — Вы испугались! — Она сжала в отчаянии руки, злясь на его бестолковость. — Подумать только, а ведь я считала вас образцом решительности и смелости.

   — Я вижу, что Дюплейкс хочет раздавить Сен-Дэвид как можно скорее. И он сделает это, если хоть чуть-чуть обладает стратегическим мышлением. А если он сделает это, то в Карнатике не будет больше англичан; не только в Карнатике, но и на всём Южном Индостане.

Она отвернулась, думая, что если уговоры не действуют на Клайва, то, может, попробовать повлиять на него по-иному?

   — Вы знали, что Дюплейкс намеревается полностью разрушить Мадрас?

Клайв задумчиво вникал в её слова, как бы сравнивая их с тем, что слышал сам, или, может, взвешивая, что он может рассказать ей.

   — Я слышал от Стрэтфорда Флинта, что Ла Бурдон согласен на выкуп за Сен-Джордж.

   — Ни мистер Флинт, ни кто-либо другой не имеют средств, чтобы заплатить за это, — сказала она слишком быстро.

   — Он говорит, что готов пожертвовать спрятанным серебром, отдав его Ла Бурдону, если только тот уведёт свои корабли и войска от Мадраса.

   — Этого не случится, — сказала Аркали, думая о пятнадцати лакхах серебром. Она всё ещё не оправилась от гнева её отца, от того, как он набросился на неё после встречи с Ла Бурдоном. «Может быть, — думала она, — он взорвался оттого, что видел, как французский адмирал ест с его лучших тарелок кантонского фарфора, сидит на его мебели и пользуется прекрасной белой усадьбой в Трипликани, как своей собственной? Но всё равно не было необходимости так кричать на неё. А теперь от усадьбы ничего не осталось, кроме разрушенной оболочки».

   — Скоро французский корабль увезёт вас в Калькутту. И всё будет хорошо. Вы увидите, — медленно проговорил Клайв.

   — Но пройдут недели, прежде чем французы позволят кораблю отправиться на север с нами на борту!

Сжав губы, она отвернулась от него. Как могла она сказать ему об истинной причине её стремления попасть в форт Сен-Дэвид? Как могла она сказать, что найти Хэйдена было для неё самым главным в мире? Ей хотелось бы поделиться с ним своими страхами и надеждами, но у неё не было для этого слов.

   — Я не чувствую себя здесь в безопасности, — сказала она. — Мы должны выбраться отсюда.

   — Я освобождён под честное слово джентльмена, обещал не пытаться пересечь границ Мадраса.

Оправдание прозвучало фальшиво, и она увидела, что он понимает это. «Джентльмен! — подумала она презрительно. — Он говорил, что его отец был обедневшим шропширским адвокатом, а он сам — скромным клерком компании. Как может он говорить, что является джентльменом? Только взгляните на него: он — дикарь».

   — Вы дали слово джентльмена соблюдать комендантский час. И тем не менее вы пришли.

   — Я не мог отказать леди. Я думал...

   — Вы думали что?

   — Я не знаю, — сказал он смущённо. — Что, возможно, у вас есть что-то сказать мне. О нас.

Ей показалось, что её ударили по лицу.

   — Вы пришли потому, что думали, что я назначаю вам свидание? Так, мистер Клайв?

Он сжал свои губы, упав духом от её надменности.

   — Мисс Сэвэдж, могу уверить вас, что французы не намереваются убить нас всех в наших постелях. — Он улыбнулся своей кривой улыбкой, которую трудно было назвать прекрасной. — И я здесь для того, чтобы защитить вас. Я клянусь, что буду охранять вас день и ночь, пока мы не уедем отсюда.

   — Сопровождайте меня в форт Сен-Дэвид. Это всё, что я хочу.

   — Это невозможно.

   — Вы — трус, мистер Клайв. Просто жалкий трус.

Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.

   — Вы знаете, Аркали, если позволите, — я думаю, что вы сильно изменились за последний месяц.

   — Я не думаю, что такой человек, как вы, может понять это, — со вздохом ответила она.

Клайв знал, что должен оставить её поскорей. Знал, что должен сейчас спуститься вниз и тайком пробраться к себе, но не мог заставить себя расстаться с нею, пока не услышит её окончательное слово.

   — Как вы можете думать, — сказал он медленно, — что, если человек редко выказывает свои чувства, значит, он холоден как камень? И почему вообще женщины считают, что обладают монополией на чувства? Я такой же живой человек, как и вы. Так же переживаю и радуюсь, люблю и ненавижу.

   — Мистер Клайв, извините, если я обидела вас.

   — В этом году я пытался покончить с жизнью, — сказал он, не замечая её холодного тона.

Она поражённо смотрела на него в молчании, и он опустил глаза, скрыв лицо в тени шляпы.

   — Я приложил пистолет к виску и нажал курок. Но ничего не произошло. Замок сработал как надо. Кремень ударил в огниво, искра полетела на полку с порохом, но выстрела не было.

   — И что вы сделали? — спросила она с трепетом.

   — Я проверил пистолет и прочистил булавкой соединительное отверстие, на случай, если оно забилось. Но оно было чистым. Тогда я попытался вновь.

   — И пистолет снова дал осечку?

Он коротко рассмеялся.

   — Как видите.

Она чувствовала, как бьётся её сердце. В напряжённой тишине стук его громко отдавался в ушах.

   — Я очень сожалею, что назвала вас трусом, мистер Клайв.

   — Это ещё не всё, — продолжал он. — Я помню, что после второй попытки я почувствовал больше чем раздражение от того, что этот идиотский пистолет не подчинялся мне. Я хотел проверить его ещё раз, но в комнату вошёл Эдмунд Маскелен и, ничего не подозревая, спросил меня, что я делаю.

   — И что вы ему ответили?

   — Я сказал, что хочу направить пистолет в окно и выстрелить. Он сделал это за меня, и без всяких затруднений.

   — Не может быть!

   — О да. — Он встряхнулся от своей задумчивости, как лунатик — от сновидений, чувствуя, что теперь она поймёт его. — Вы видите, что я считаю Индостан особенным местом, где проявляется судьба. Здесь её называют «кисмет» и принимают безоговорочно. Никто не поверит подобному рассказу в Англии, но здесь он понятен всем! Здесь всё имеет свой скрытый смысл. Я уверен, вы понимаете, каков истинный смысл моего избавления от смерти.

Она поёжилась и покрепче обернулась шалью.

   — В чём же этот смысл?

   — Разве это не очевидно? Если бы я умер, вы бы умерли тоже. Потому что некому было бы спасти вас. Вы понимаете это, не правда ли? Наши судьбы неразрывно сплетены одна с другой. Разве не ясно, что мы скоро отправимся в Калькутту, и в этом — возможность для нас начать новую жизнь, вам и мне, вместе?

   — Мистер Клайв... — Она отрицательно затрясла головой. — Мистер Клайв, нет. Вы не понимаете.

   — Тихо! — Он схватил её и отвернул от лунного света, который неожиданно провалился в разрыве между облаками.

Послышались шаги.

Внезапный страх сковал его. «Иисус Христос, может быть, в этом — подтверждение её правоты! Если это часовой, у меня нет иного выбора, как только задушить его, и тогда уж нам придётся отправиться в форт Сен-Дэвид, и сейчас же!»

Отзвук шагов разнёсся по лестничному пролёту.

   — Эдмунд? — прошептала она во тьму.

Из темноты проступил силуэт.

   — Маскелен? — прошипел Клайв. Его облегчение от того, что это оказался не французский солдат, уступало по силе лишь раздражению от непрошеного вторжения.

   — Да. Бог мой, Клайв, это ты?

Клайв пытался сбросить убийственное напряжение в мышцах. Он приготовился броситься с голыми руками на врага, и его сердце всё ещё продолжало биться как барабаны табла. Он видел, как Аркали объясняет всё Маскелену, видел, как она подвигается ближе к нему, и чувствовал, как в нём разгорается ревность. Маскелен, с его чёрными волосами и мальчишеским лицом, был очень привлекателен для женщин. Обычно по вечерам он надевал голландский ночной колпак, брал глиняную трубку и, посасывая её с рассудительным видом, вникал в проблемы друга. В это время он выглядел умудрённым опытом, несмотря на свои двадцать пять лет. «Да, — раздражённо думал Клайв, — все эти глубокомысленные попыхивания дымом служат лишь прикрытием твоей неуверенности».

Она взяла руку Маскелена.

   — Вы поможете мне, Эдмунд?

   — Я бы рад помочь, — неуверенно ответил Маскелен. — Я думаю, мистер Клайв уже рассказал вам, что готовит нам Совет после прибытия в Калькутту? Видите ли, мы оба проявили излишнее рвение, высказывая компании наши взгляды во время бомбардировки.

Он смущённо улыбнулся.

   — Когда командование было у Стрэтфорда Флинта, всё казалось совсем иным. Я боюсь, что мы оба были слишком несдержанны. Если мы отправимся в Калькутту, нас ждёт отсылка в Англию, под первым же предлогом, который может изобрести компания. Они не выносят смутьянов. — Он посмотрел на Клайва. — А ты что думаешь, мой дорогой друг?

Клайв пожал плечами. Он совсем забыл о критике, которую высказывал, и своём вызывающе смелом поведении в ночь бунта португальцев.

   — Я уже сказал мисс Сэвэдж, что окажу ей всяческое содействие. Мы согласились, что предлагаемый ею шаг необходим.

Она порывисто обняла его. Это согласие было совершенным безумием. Но он понял сразу, почему согласился, и благодарность, которую она проявила, привела его в восторг.

Стрэтфорд Флинт много раз предупреждал компанию, что Моголы погружаются в состояние упадка. Он называл это естественным процессом, которому подвержены все империи. «Вы должны понять, что смертное существо рано или поздно утратит силы. Это и со мной когда-то произойдёт! Да и с вами! Поэтому вы должны ожидать, что шлюхи с каждым годом будут находить эту землю всё привлекательнее для себя».

Согласно Стрэтфорду, трещины в империи начали появляться уже сорок лет назад, когда умер император Аурангзеб; но ещё задолго до этого восхваляемая империя Моголов уже умирала изнутри.

После разгрома у вершины Сен-Том Хэйдену вдруг стало ясно, как воздействовать на события. Он понял, что должен обратиться за помощью к более высокой власти, чем набоб Карнатики, чтобы заставить Дюплейкса оставить Мадрас. В Аркоте он испросил у набоба позволения подать просьбу о помощи низаму Хайдарабада, владельцу Талвара.

Сначала Анвар уд-Дин отказал ему, не желая давать Асаф Джаху какой-либо повод посылать войска в Карнатику. Но затем он решил направить посла в Хайдарабад, поняв необходимость наказать французов как можно быстрее. Теперь это стало возможным лишь с использованием армии Асаф Джаха.

Как только был найден официальный повод, Анвар уд-Дин послал Мухаммеда Али, Надиру-бегуму и Ясмин в качестве посольства в Хайдарабад, сопроводив их полным штатом женщин, слуг и охранников. Официальным поводом было ухудшение здоровья Мухаммед-шаха, императора в Дели; Мухаммед Али должен был проконсультироваться с двором низама относительно приготовлений, которые следовало предпринять в предвидении смерти императора. Лишь накануне отправления посольства, после тщательного обдумывания и по причинам, которые Хэйден Флинт не мог пока объяснить, Анвар уд-Дин позволил и ему отправиться вместе с посольством.

Они были в Хайдарабаде уже много месяцев. Сложные переговоры тянулись изо дня в день, и теперь Музаффар Джанг, как бы между прочим, сообщил ему, что двадцатидевятилетнее правление Света Мира, его императорского величества Мухаммед-шаха окончилось, что этот мерзкий, развращённый, пропитанный опиумом распутник уже несколько недель как умер.

Хэйден вновь подумал о карманных часах, сделанных в Париже, и дурные предчувствия подступили к нему. Музаффар Джанг получает подарки от французов. А этот проклятый рубин? Неужели польза от него уже исчерпана? Что толку было думать о нём после этой битвы?..

Он приложил руку к виску; жаркое солнце и спиртное полностью лишили его сил, голова раскалывалась.

   — Коран говорит, что крепкие напитки и азартные игры несут как пользу, так и грех, — безжалостно сказала Ясмин. — Но что греховность их больше, чем польза.

   — Ваша книга очень мудра, леди.

   — Тогда прислушайтесь, особенно относительно рискованных игр. Двор низама — это болото интриг, по сравнению с которым Аркот кажется чистым, как воды святой реки Ганг. Музаффар Джанг и Назир Джанг — два главных игрока в борьбе за власть в Хайдарабаде. Ставки в этой игре очень высоки и растут день ото дня, так что смотрите, куда ступаете, мистер Флинт, опасайтесь быть замеченным в поддержке противоположной стороны.

Она настояла, чтобы он лёг более удобно на спину, и достала другое масло.

   — Вы сказали, что вас мучил сон. Сон, который заставил вас закричать. В чём он состоял?

Сон...

После битвы разбитые остатки армии Анвара уд-Дина собрались вместе и потянулись назад в Аркот. Сам Анвар уд-Дин сидел с бледным лицом и молчаливый. Он не до конца ещё осознавал огромные последствия этого события. Поражение явилось полным унижением набоба, подрывом его власти. Его армия была разбита и отброшена силами, составлявшими десятую часть численности его армии.

Но это было нечто значительно большее, чем унижение. Это был прецедент. Впервые шеренга низких иноземцев, с четырьмя лёгкими полевыми орудиями, устояла против массированной кавалерийской атаки орды Моголов. Атака захлебнулась и рассеялась, а с нею рассеялась и абсолютная убеждённость в непреодолимости силы господства Моголов.

   — Мне представилось, что я опять — в авангарде набоба, — сказал он как бы откуда-то издалека. — Во время атаки. Это был ужасный сон.

   — Вы не испытываете большого вкуса к войне, мистер Флинт.

Он посмотрел на неё опустевшими глазами.

   — Сказать правду, я не могу выносить её.

Она восприняла его признание, не сказав ни слова. Прошло ещё несколько секунд, затем она медленно произнесла:

   — Аллах знает, тебе же знать не дано.

Ясмин наложила ещё масла ему на лицо, и он закрыл глаза, думая над её словами. Строгие законы царского двора не позволяли находиться наедине с леди её статуса или даже быть в её присутствии без позволения супруга. «Если бы Мухаммед Али пришёл и обнаружил нас здесь, он имел бы полное право наказать обоих. Известно, что их наказания чрезвычайно суровы. Подумала ли она об этом? Боже мой, мы здесь уже не один месяц, и каждый раз, когда встречаемся, она разговаривает со мной всё менее формально, мы беседуем всё более и более оживлённо, затрагивая самые разные предметы; куда это может завести нас?»

Хэйден продолжал ощущать её гибкие пальцы на своих щеках и шее, чувствовать на себе её взгляд, вдыхать мятный аромат её дыхания, ощущать её стремление к нему. «Нет! Нет! Этот путь ведёт к гибели! Думай о том, зачем ты здесь. Думай о том сражении. Думай о проклятой политике Моголов. Думай о чём угодно, только не о Ясмин».

Он резко сел, нашёл свои башмаки и шляпу и начал торопливо обуваться.

— Благодарю вас, леди. Я, пожалуй, спущусь вниз. Один, если не возражаете. Ещё раз благодарю вас за всё.

Он встал на ноги и спустился по ступеням настолько быстро, насколько позволяло ему головокружение, которое он ещё испытывал. Она смотрела ему вслед и думала, что если он так крепко уснул и проснулся таким больным, то легендарная способность иноземцев выдерживать крепкие напитки сильно преувеличена.

Она улыбнулась, вспомнив смущение, в которое она привела его своим прикосновением, и то, как возбуждение проявилось в натянувшихся белых бриджах. Тело выдало его, обнаружив истинные мысли.

«Как бы я поступила, если бы он осмелился на это?» — задалась Ясмин вопросом. Но она уже знала ответ на него.

Ясмин закрыла бутылочки с маслом, вытерла руки и начала спускаться по ступеням. Птицы-падальщики парили в горячем воздухе над равниной.

«Итак, — думала она, поспешая от Звёздного сада. — Мухаммед-шах, император, мёртв. Так говорят женщины Музаффар Джанга, но Музаффар — хваткий, амбициозный интриган, даже по стандартам Хайдарабада, и всё, что исходит от него, необходимо проверять и сравнивать с другими источниками». Рассказы о том, что этот огромный развратный набоб делал с куртизанками, были главной темой сплетен в Хайдарабаде почти целый год. Но куртизанки так изобретательно распространяли легенды, что даже такой опытный человек, как Умар, не мог порой отличить в них факта от вымысла.

Ясмин подошла к огромным стражникам, стоявшим у двери зенаны, и подождала, пока они позволят ей войти. Обязанностью стражников гарема была защита леди от нарушения покоя и уединения, ограждение от посягательства мужчин и предотвращение побега недовольных. Некоторые из женщин были здесь в неволе. Она помнила своё собственное первоначальное пребывание в зенане, первые месяцы, которые она провела в Аркоте. Это было ужасное время, особенно первые ночи. «Но затем другие женщины постепенно сблизились со мной, — вспоминала она, — и я приняла с терпением мою уединённую жизнь. Она могла быть ещё хуже. В провинции Оудх границы зенаны патрулируются отрядом женщин, каждая из которых вооружена мушкетом. Здесь, по крайней мере, как и в Аркоте, охрана состоит из евнухов, но поскольку я не принадлежу гарему низама, а вхожу в посольство Карнатики, то могу входить и выходить, когда захочу».

Она прошла через лабиринт внутренних помещений зенаны в просторную часть, где расположились женщины посольства Карнатики. Кроме неё здесь находились двадцать женщин, среди которых были Надира-бегума и куртизанка Хаир ун-Нисса. Когда Ясмин попала к себе, она увидела старшую айах, Хамиду.

   — Хаир ун-Нисса здесь?

   — Нет, сахиба, — поморщилась Хамида. — Тигрицы нет уже несколько часов. Она где-то точит свои когти, но не думаю, что она послана услаждать Мухаммеда.

   — О?

   — Сегодня утром она и Надира-бегума имели беседу. Они что-то планируют. Я чувствую это.

Ясмин размышляла над выводами, которые они с Хамидой сделали относительно этой куртизанки. Хаир ун-Нисса была куплена Надирой, но вряд ли она была откровенной с хозяйкой. Конечно, прежде чем договориться о сумме контракта, Надира потребовала, чтобы та полностью информировала её относительно всего, что касается Мухаммеда, и, естественно, Хаир ун-Нисса согласилась, но эта куртизанка была не из тех, кто много болтает.

   — Она хитрая, — сказала Ясмин. — Она слишком долго была в Хайдарабаде, чтобы остаться искренней. Скорее всего, она вынуждена была перебраться в Аркот из-за какого-то скандала. Ходит слух, что её массажистка — отравительница.

   — Эта знахарка, колдунья Джемдани, её так называемая гербалистка, знаток трав! — Глаза Хамиды вспыхнули. — Некоторые говорят, что видели, как Джемдани занимается алхимией. Те, кого Хаир ун-Нисса опекает, говорят, что она держит Джемдани потому, что та опытна в мастерстве изготовления ападравья.

   — Действительно?

Хамида пожала плечами. Это был деликатный вопрос. Ападравья надевали на член мужчине для его поддержки.

   — Так мне говорили, сахиба. Но я не верю, что это истинная причина.

   — Нет. У Мухаммеда нет таких проблем. Может быть, он... — Она покачала головой. — Но это не то, что я хотела узнать. Скажи мне, носила ли когда-нибудь Хаир ун-Нисса кольцо с ядом?

Хамида поджала губы.

   — Это вполне возможно, но трудно сказать наверняка. Джемдани может легко получить яд, и я не удивлюсь, если узнаю, что эта тигрица постоянно ходит по дворцу со смертельными порошками, спрятанными в её украшениях. Она — ходячий арсенал коварства!

   — Есть у тебя какие-нибудь соображения, куда она ходила сегодня днём?

   — Нет, сахиба. Но я знаю, что она выходила через ворота сада. Вы не знаете, намечали ли мужчины там развлечься?

Ясмин прикусила губу.

   — Скажи мне, слышала ли ты что-либо ещё об Асаф Джахе?

   — Ходят разные слухи о том, что он проводит свои последние дни в молитве, что он сошёл с ума и закован в цепи в темнице под дворцом, или что Назир Джанг выколол ему глаза и подвергает его ежедневным пыткам, пытаясь заставить его передать ему Хайдарабад, или что это Музаффар Джанг ослепил его.

Она недовольно пожала плечами.

— Да, я согласна с тобой. Слухи слишком разные. Оставайся бдительной, Хамида. Я хочу знать, каковы цели Хаир ун-Ниссы. Но будь осторожной!

Ясмин поцеловала айах в щёку и отпустила её.

«Итак, — думала она, направляясь туда, где расположился Мухаммед. — Хаир ун-Нисса не была в то время с моим мужем. Она могла быть с мистером Флинтом; в конце концов, это возможно. И могла опоить его.

Я должна срочно поговорить с Мухаммедом. Он теперь, конечно, верит Надире-бегуме, когда она нашёптывает, что я шпионю за ним по распоряжению отца, но, возможно, даже она недооценивает той степени доверия, которое существует между Анваром уд-Дином и мной. Я знаю, что Анвар уд-Дин доверил Мухаммеду задачу выбрать того, кто получит рубин. Имеются лишь две кандидатуры, но Мухаммеда необходимо сейчас направить по верному пути».

Проходя по переполненной женщинами зенане, Ясмин улыбалась тем, кого видела, и они отвечали ей тем же. Во время пребывания в Хайдарабаде она разговаривала с женщинами низама и узнала множество бесценных сведений. Одно из них — что Асаф Джах не появлялся на людях почти десять месяцев, вызвав этим всевозможные опасения и слухи. Другое — что старший сын низама, Гхази уд-Дин, не являлся наследником. Согласно самым достоверным источникам, он предался упаднической, роскошной жизни чувственных наслаждений при дворе в Дели. Он, очевидно, не имел желания брать на себя тяжёлую ответственность владельца Талвара, ни желания принести проклятие зловещего бриллианта на свою голову.

Асаф Джах, очевидно, склонил императора издать фирман, назначающий Назир Джанга, его младшего сына, наследником, но эта информация оспаривалась женщинами, связанными со зловредным Музаффар Джангом. Они считали, что Назир пытается узурпировать маснад низама.

Она размышляла. Музаффар Джанг сам был уже набобом Адони и Биджапура, двух провинций Декана; он был также любимым внуком Низам-уль-Мулка и главным претендентом на абсолютную власть в Хайдарабаде. Его кампания набирала темп; он уже достиг наиболее выигрышного военного положения и теперь начал утверждать, что Асаф Джах обещал ему набобство в Карнатике.

«Это меняет всё, — думала она. — Произошли перемены, и я должна информировать о них Мухаммеда и убедить его выбрать верный путь. Он так изменился со времени битвы, что нельзя полагаться на то, что он поступит как должно, и это беспокоит меня».

Ясмин остановилась перед дверью в помещение Мухаммеда. Здесь она обратилась к одному из евнухов, который послал к князю десятилетнего мальчика с известием о приходе его жены. Спустя немного времени мальчик вернулся и прошептал что-то евнухам. Они не могли пропустить Ясмин в священные мужские помещения, но один из них провёл её в зал ожидания, где спустя час появился Мухаммед.

Его осанка и манеры были скованными, рука всё ещё висела на перевязи у груди. Он приблизился к ней с суровым лицом. Видя его таким, она ощутила чувство вины. Мало того что муж потерпел позорное поражение от кучки феринджи, он ещё испытал окончательное бесчестье, будучи вытащенным с поля боя женщиной.

Она знала, что это страшное преступление Мухаммед никогда не простит ей.

   — Ну? — мрачно спросил Мухаммед.

   — Благодарю тебя, что пришёл по моей просьбе, господин, — сказала она.

   — Подними вуаль, когда говоришь с мужем!

Она покорно открыла своё лицо.

Он смотрел на неё с ненавистью в глазах.

   — Что ты хочешь от меня?

   — Я принесла тебе важную информацию, — опустив глаза, проговорила Ясмин. — Это важно. Очень важно, мой господин.

Неожиданно он повернулся к ней, голос его был полон тяжёлой ярости.

   — Моё имя — Мухаммед! Мухаммед! Или ты уже забыла?

«Ему конечно же сказали, что меня видели в Звёздном саду, на ступенях башни, и что через некоторое время оттуда спустился Хэйден Флинт», — подумала Ясмин.

   — Ну? Говори!

   — Сегодня до меня дошла весть, что Музаффар Джанг открыто претендует на престол — маснад в Карнатике. Если Асаф Джаха смогут убедить удовлетворить это требование, то, возможно, Музаффар попытается изгнать твоего отца из Аркота.

   — Что-нибудь ещё?

   — Разве этого мало, мой гос... Мухаммед? Я думаю, что если ты пошлёшь верхового посланца сегодня...

   — Я спросил, есть у тебя что-нибудь ещё? Ограничься простой передачей того, что ты слышала. Твоё мнение меня не интересует. Итак, хочешь ты сказать мне что-либо ещё?

   — Нет.

   — Тогда убирайся с моих глаз.

Она сложила ладони и пошла, пятясь назад, к выходу, со склонённой головой.

   — Возможно... возможно, есть ещё кое-что.

   — Ну?

   — Некоторые женщины думают, что у Музаффар Джанга есть тайный план овладения Карнатикой. Это — сложная игра, и ты и мистер Флинт должны стать ключевыми фигурами в ней. Для того чтобы понять то, что я услышу, мне необходимо знать о Кровавом Камне.

   — Он в безопасности, — пробормотал Мухаммед, глубоко уязвлённый упоминанием имени иноземца.

   — Но я должна спросить: что ты намерен делать с ним?

От злости Мухаммед сжал кулаки.

   — Я ненавижу этот рубин! Это — вещь иноземцев. Он действительно проклят и действительно принёс несчастье в наш дом! Я разобью его на осколки, разотру в пыль и развею эту пыль над морскими волнами!

   — Позволь заметить, разве рубин не был вверен тебе твоим отцом? Я не знаю, что он поручил тебе сделать с ним.

Он внимательно смотрел на неё, сохраняя молчание, в ярости от того, что она знала не менее его о намерениях Анвара уд-Дина, но играла роль несведущей.

   — Ты не знаешь, очевидно, что мой отец отказался от своих притязаний на трон низама.

   — Разве у него были такие намерения? — тихо спросила она.

   — Были! — с болью в голосе воскликнул он. — Но после поражения репутация Анвара уд-Дина повержена в прах. Он и мой брат возглавляют жалкие, остатки армии, желая использовать их для помощи англичанам. Они пресмыкаются перед иноземцами! А меня послали сюда, чтобы отделаться от грязного рубина и одновременно спасти обесчещенную шею моего отца от меча. Но ты, конечно, знаешь об этом. Ибо ты — глаза и уши моего отца, и кичишься тем, что понимаешь его разум лучше, чем я.

Голос его был полон горечи. Ясмин отвернулась и продолжила, стараясь не встречаться с ним взглядом:

   — Как Назир, так и Музаффар хотят получить рубин из-за его способности разрушить проклятье, лежащее на камне Талвара. Кто из них получит его? И какую цену заплатит новый хозяин?

   — Я должен ещё решить, как ответить на эти вопросы.

   — Отдай и его Музаффар Джангу, — произнесла она спокойно, — и ты дашь ему преимущество, необходимое в борьбе за Хайдарабад. Если он сможет стать низамом, ему не нужно будет больше претендовать на набобство в Карнатике.

   — Довольно! Как смеешь ты пытаться давать мне советы!

Она вновь опустила глаза.

   — Я прошу прощения.

   — Ты не способна просить прощения! — сказал он, приблизив к ней своё лицо. — Ты не знаешь, что такое искренность! Ты играла со мной все эти годы! Почему, Ясмин? Почему ты ненавидишь меня?

   — У меня нет к тебе ненависти! Но я никогда не смогу полюбить тебя.

   — Ты предпочитаешь общество этого грязного феринджи! Ты — моя жена!

   — Мухаммед, я принадлежу сама себе!

Он бросился на неё, как тигр, и левой рукой ударил по лицу с такой силой, что она оказалась на полу.

   — Тогда иди к нему! Иди к нему! Бери его!

Ясмин молча поднялась и вышла из зала обратно к зенане, ужасный прерывистый плач Мухаммеда Али Хана преследовал её.

Эдмунд Маскелен глотнул из фляжки и ощутил, как полыхнуло в его горле. Он собирался проверить своих людей, стоявших на карауле. С той ночи губернаторского бала французы активно двигали войска и орудия от Пондичерри, и необходима была постоянная бдительность, особенно в такие тёмные ночи, как эта, когда зарождалась новая луна. «Никогда ещё, — думал он с беспокойством, — не была атмосфера внутри форта такой напряжённой».

В такие ночи воображение невольно расходилось. Положение становилось всё хуже. За горизонтом, невидимая глазу, собиралась огромная французская армия. Все офицеры испытывали чувство, будто какие-то титанические силы управляли событиями, вышедшими из-под контроля смертных людей.

«Почему страх так покалывает мою спину? — думал он. — Может, потому, что майор сегодня снял защиту с Кудалора? Что у него на уме? Несомненно, должно случиться что-то важное. Может быть, Клайв знает. Но если и знает, скажет ли он мне?»

Он поправил свою шляпу и вновь перебрал в голове всю последовательность событий.

Несколько месяцев назад к ним прибыл опытный майор Стринджер Лоуренс, первоначально посланный в Мадрас управляющими компании в Лондоне. По прибытии в Сен-Дэвид он в течение нескольких часов ознакомился с положением, принял командование силами компании и начал яростно организовывать оборону, превращая сброд форта в небольшую армию из семи рот.

Затем, несколько недель назад, Стрэтфорд Флинт исчез, уведя «Удачу» в Калькутту и оставив страшное предупреждение о скором прибытии большой французской эскадры. Гриффин внял этому предупреждению и ушёл в море, не желая быть захваченным французами на стоянке. Паруса французских кораблей показались на следующий день, но они проследовали на север, в Пондичерри или Мадрас, несомненно, для того, чтобы высадить Дюплейксу столь ожидаемое им подкрепление.

Несколько дней тому назад пришла весть, что ещё одна эскадра Королевского флота идёт от Святой Елены, флот из шести линейных кораблей и пяти фрегатов, с двумя тысячами солдат. Говорили, что им командует не кто иной, как контр-адмирал Эдвард Боскоуэн. «Я слышал, что храбрый Боскоуэн получил огнестрельное ранение в плечо у мыса Финистри, — размышлял Маскелен, — но это, очевидно, не так. Если слухи правдивы и Боскоуэн действительно идёт сюда с такими силами, то французы постараются овладеть Сен-Дэвидом к их приходу».

Его рука вновь потянулась к карману, где скрывалась фляга с бренди, но на этот раз он сдержал себя. Ему показалось, что он услышал лёгкий щелчок, как будто кто-то наступил на сучок в темноте за стеной. Он подавил желание остановиться или повернуться вокруг и проследовал дальше вдоль стены, проверяя, чтобы сипаи были на местах и по уставу брали оружие на грудь при его приближении. Если бы что-то происходило в этом болоте теней там, внизу, острые глаза его сипаев увидели бы это. Майор Лоуренс приказал им быть особенно бдительными сегодня.

Клайв говорил, что майор Стринджер Лоуренс был ветераном Королевской армии, поднявшимся из низов до звания офицера. В возрасте тридцати лет он был назначен в четырнадцатую бригаду генерал-майора Клейтона. Он служил во Фландрии и Испании, поднявшись до звания капитана, а со смертью майора Кнайпа компания назначила его на пост командующего Мадрасским гарнизоном с годовым жалованьем в сто пятьдесят фунтов. «Поразительно, — думал Маскелен, — что компания смогла привлечь на службу такого верного и способного офицера, если учесть, что в прошлом здесь служили пьяницы и недалёкие офицеры, сменявшиеся в результате позорных увольнений».

Маскелен увидел Клайва, идущего в его направлении вдоль стены в пятидесяти ярдах от него. Он опять вспомнил чёрную злость, которая охватила Роберта Клайва в ту ночь; он пришёл тогда из сада и выпил несколько бокалов валящего с ног пунша Стрэтфорда Флинта, а затем направился в боковую комнату, где и нашёл компанию, подходящую для вымещения своей злости.

Он присоединился к столу, за которым офицеры играли в вист. Они охотно приняли подвыпившего клиента в игру. Затем, после последнего роббера, настало время рассчитываться.

— Мы удвоим ставки в следующем роббере! — сказал Клайв. — Или вы во флоте не такие смелые?

Офицерам не понравилось замечание, но один из них попытался уговорить его:

   — Ну, ну, это пустяковая сумма. Тринадцать рупий. Платите, дружище, и начнём раздавать карты.

   — Это не мелочи для меня.

   — Платите, платите. Что значит несколько звенящих рупий для человека в красном мундире? Мы все здесь офицеры.

   — Вы, может быть, и офицеры, — задиристо сказал Клайв, — но далеко не джентльмены.

При этих словах общая весёлость стихла, но Клайв продолжал говорить в наступившей тишине, намеренно усиливая напряжённость. Он уставил палец на офицера, явно бывшего лидером группы:

   — Вы, сэр. Я говорю, что вы надули меня.

Лейтенант с корабля «Элтам» принял вызов с ледяной холодностью.

   — Вы понимаете, что если не возьмёте свои слова назад, мне останется лишь один способ действий?

До этого времени Клайв выказывал внешнее спокойствие, после угрозы же он стал жёстким и непреклонным.

   — Выйдем отсюда. Сейчас же, — сказал он.

«Я должен был вмешаться, — думал Маскелен, заново переживая этот момент. — Иначе я никогда бы не простил себе этого. В конце концов, он был почти мертвецки пьян. Даже тогда в его глазах уже было что-то пугающее. Какая-то страшная пустота».

   — Роберт! Ради Бога! Позволь мне рассчитаться за тебя.

   — Не вмешивайся.

«Как мог я сказать это? Конечно, они жульничали! Это было известно. Они имели репутацию опасных бретёров и сорвиголов, и эта репутация льстила им. Клайв намеренно спровоцировал их. Будучи один и на их территории, он фактически дал пощёчину их главарю. И поэтому им пришлось ответить на его вызов.

Обычно в их среде такие вызовы бросались и принимались с большой бравадой, однако в конце концов не приводили к чему-либо серьёзному. Блеф с одной стороны встречал не менее отчаянный блеф — с другой, пока дело не разрешалось чепухой. Но Клайв ответил на их блеф серьёзно. Он вызвал лейтенанта Кина с «Элтама», и у того не было иного выхода, как принять вызов.

Они вышли из губернаторского дома и нашли спокойное место. Никаких секундантов и никакой возможности к отступлению. Клайв стоял с напыщенным видом, готовый либо к самоуничтожению, либо к убийству. По выражению его лица было видно, что оба этих исхода одинаково устраивали его. О, они по ошибке нарвались на тихого маньяка. Я никогда ранее не видел ни у кого таких глаз. Они были жутко пустые, нечеловеческие».

Маскелен вытер лоб, вспотевший от воспоминаний об этой страшной ночи. «Как же быстро алкоголь и уязвлённая гордость могут превратить человека в мертвеца. Всего два часа назад он трепыхался как веер над Аркали, а я наслаждался балом и шампанским. И в несколько минут вечер превратился в кошмар, в дуэль на тёмной улице».

Маскелен пошёл за ними, зная, что должен быть рядом, всё ещё пытаясь найти возможность примирения. Но её не было. Потерпевший и оскорбивший разошлись в разные стороны, затем Клайв повернулся в назначенном месте и выстрелил. Последовала яркая вспышка огня и адский грохот. Но лейтенант продолжал стоять. Это было истинным чудом. Ветер коснулся его белой как мел щеки, и он внезапно ощутил, что жив, и торжествующе покачнулся на своих каблуках: теперь выстрел был за ним! Он, как потерпевший, был волен поступить так, как захочет. Но Кин не стал стрелять.

В неслыханном нарушении негласного кодекса лейтенант Королевского флота медленно подошёл к Клайву и приложил пистолет к его левому глазу.

— Вы сказали, что я вас надул? — зловеще спросил лейтенант. — А теперь, мальчик из компании, ты возьмёшь назад своё обвинение.

Но Клайв стоял спокойно, несмотря на заряженный пистолет, готовый лишь при одном нажатии пальца разбросать его мозги по улице.

   — Стреляй и будь ты проклят. Я говорю, что ты жульничал, и никогда не заплачу тебе.

Пистолет задрожал, вновь замер, а затем был отведён в сторону.

Лейтенант вдруг обмяк и ссутулился. Его товарищи озабоченно толпились вокруг, пытаясь сгладить позор своего лидера. Затем они нашли способ оправдать его:

   — Он ненормальный! Лунатик с застывшими глазами.

   — Да. Сумасшедший. Пробыл здесь слишком долго.

   — Давайте-ка убираться отсюда, господа. После выстрела здесь небезопасно.

На следующий день последовали запросы о происшедшем в обычном для компании стиле — с угрозами страшных последствий, поскольку наказание за дуэль обычно было суровым. Клайва призвали к ответу, но он отказался обвинять кого-либо. Он решительно заявил как Ковингтону, так и Лоуренсу, что противник, которого он отказался назвать, даровал ему жизнь, поэтому он не хочет свидетельствовать против него. По ходатайству Лоуренса Ковингтон согласился замять дело, Флинт же постарался умилостивить коммодора Гриффина ящиком доброго бренди.

«Проявленное Клайвом благородство при расследовании дела вызвало восхищение всех служащих компании в Сен-Дэвиде, — размышлял Маскелен. — Но это восхищение не помогло исцелить его сердце. Какой-то червь засел в душе Роберта Клайва, отравляя её, наполняя горечью. Я не скоро понял причину этого».

Маскелен выпил последний глоток бренди. Что проку экономить выпивку, если завтра она может попасть в глотку французу. Когда Клайв был в двадцати ярдах от него, он поприветствовал его жестом.

Клайв остановился перед застывшим часовым и скомандовал ему «вольно», прежде чем заговорить с Маскеленом. Поразительно, но он был в бодром, оживлённом настроении, совершенно оставив ту мрачность, в которой пребывал всего три часа назад.

   — Вдохни воздух! Он — как вино! Это — ночь, которую мы все ждали!

   — Ты от майора? — осторожно поинтересовался Маскелен.

   — Прямо от него. Я только что узнал замечательные новости. Разведчики доложили о присутствии французских сил, готовящихся штурмовать как наш форт, так и местное поселение. К нам идут восемьсот французских и тысяча индийских солдат. Майор Лоуренс ожидает, что они будут здесь очень скоро.

Он в предвосхищении потёр руки в перчатках.

   — Приятно знать, что французы с такой точностью исполняют его предсказания, — насмешливо сказал Маскелен. — Я надеюсь, они знают, что от них потребуется дальше?

   — Тебе бы надо знать, что Стринджер очень способный.

   — Ого! Уже «Стринджер»? — Маскелен помолчал и затем решился ещё на одно замечание, видя воодушевлённое состояние Клайва. — Ну, если Стринджер такой уж способный, зачем же, во имя всего святого, он решился снять оборону Кудалора? Любой дурак понимает, что мы могли бы какое-то время оборонять его. И если Боскоуэн скоро будет здесь...

   — Вот потому-то я и пришёл.

Маскелен был в недоумении.

   — Почему?

   — Приказ от майора Лоуренса. Ты со своей ротой отправляешься в Кудалор и занимаешь там оборону.

   — Что? — Маскелен не скрывал своего раздражения. — Но именно оттуда мы были только сегодня отозваны.

   — Не совсем оттуда. Вы занимали южную стену. Теперь же вы должны основаться на северо-западном валу.

   — Чёрт побери, Роберт! У нас ушло три часа, чтобы затащить эти пушки внутрь форта. Я понимаю, что майор хочет держать нас при деле для укрепления духа, но перемещать орудия и людей взад и вперёд не имеет никакого смысла!

   — Эдмунд, в этом — огромный смысл.

   — Я не вижу этого.

Клайв посмотрел на него с выражением, похожим на жалость.

   — Ты не видишь? Поэтому-то ты никогда не будешь майором.

   — Но ты-то способен разъяснить мне всё это?

   — Проще простого, Эдмунд. — Он снисходительно улыбнулся. — У французов есть шпионы, наблюдающие за нами. Их армия не более чем в двух часах перехода от нас. Следовательно, они видели, как сегодня мы отходили от Кудалора. Они видели, что мы ограничиваемся защитой форта и оставляем значительно большую территорию местного города — разумный, но, как ты говоришь, преждевременный шаг. Французы видели, как мы оставляем Кудалор, Эдмунд.

   — Ты хочешь сказать, мы устроим им засаду? — сказал Маскелен, захваченный остроумием этой хитрости.

   — А почему нет? Мы возвратимся в Кудалор в абсолютной тишине. Тайно и под покровом ночи. Люди Дюплейкса подойдут в полночь, и мы расстреляем их. Считай, что он уже мёртв. И тогда Асаф Джах увидит, кого надо поддерживать.

   — Я надеюсь, что ты прав.

   — Да, я прав. Не окажешь ли мне услугу, Маскелен?

Он снял перчатку с правой руки и извлёк из-под мундира лайковый мешочек, в котором посыльные доставляли приказы. Но вместо приказов там был аккуратный конверт. На нём тонким каллиграфическим почерком было написано имя адресата: «Мисс Аркали Сэвэдж».

   — Если я не уцелею, а ты останешься жив, я надеюсь, что ты сможешь передать эти сантименты.

Маскелен с неохотой взял конверт. Ему стало ясно как день, что Клайв имел намерение продемонстрировать в эту ночь свою смелость. При этом останется ли он жив или нет, уже не имело для него значения.

   — Почему ты думаешь, что я уцелею, а ты — нет?

Особая усмешка Клайва проскользнула по его лицу.

   — Давай будем считать, что в этом случае судьбе придётся убить двух человек, чтобы помешать мне сказать мисс Сэвэдж то, что я должен.

Рота Маскелена пробралась обратно в Кудалор, таща за собой полевые орудия, колеса которых были обвязаны дерюгой, заглушающей стук железных обозов. Другие роты совершали то же самое. Люди пробирались в темноте обратно к своим амбразурам и скрытым позициям. Каждый нёс кремнёвое ружьё, штык и запас пороха на тридцать зарядов. Каждый нашёл себе скрытое место в стороне от стен, спрятавшись в укрытиях из бамбука, тростника или пальмовых листьев.

В Клайве пробудился оптимизм. Он вновь принялся за свои расчёты. Внимательно слушая майора, он постиг многое и унёс от него информацию, крепко усвоенную его разумом для дальнейшего анализа. Прибытие коммодора Гриффина позволило доставить к ним подкрепление из Бенгала и Бомбея. Однако общие силы Сен-Дэвида составляли теперь всего 473 европейца, 371 португалец и 1000 индийцев-сипаев. С другой стороны, уход Гриффина позволил французскому адмиралу Буве высадить свои войска в Мадрасе и привести их маршем в Пондичерри. Согласно разведке, эти войска выступили из Пондичерри под командованием Мэйнвилля. Они продвигались на юг и следовали вдоль границ английской аренды, пока не подошли к южной части оборонительных сооружений Кудалора.

«Равная битва, — думал Клайв. — Французы, без сомнения, попытаются прорваться с южной части города, где стена наиболее низкая. Я бы поступил именно так, вот почему я попросил эту позицию для моей роты, поменявшись местами с ротой Маскелена. Здесь будет самая жаркая битва. И здесь я покрою себя славой... или саваном. В любом случае это будет концом моего ада».

В полночь послышался характерный шум. Французы появились с багажным обозом, шесть отрядов пехоты, возглавляемых шестью верховыми офицерами. Подразделение расположилось вокруг Девикотских ворот, уверенно подошло к стенам, и было слышно, как они громко возводят пятиметровую бамбуковую лестницу, чтобы перебраться внутрь и отпереть большие деревянные ворота для их армии. Затем они зажгли факелы.

Клайв пригнул голову, то же сделали и его люди. Он слышал хруст башмаков французского сержанта на парапете, когда тот перепрыгнул через стену. Голос француза, пропускавшего своих людей в крепость, громко раздавался в тишине.

Тяжёлые брусья, запирающие ворота, были подняты, ворота распахнули и закрепили. Снаружи послышались голоса, и французская колонна начала входить в крепость под окрики капралов.

«О, как маршируют французы, когда не встречают сопротивления, — думал он. — Самодовольные и беспечные, как петушки! Картина абсолютной самоуверенности и превосходства».

Когда две или три сотни людей промаршировали через ворота, голова колонны достигла рыночной площади. Затем раздался приказ, и в оконных проёмах, выходящих на улицу, показались люди и орудия. Страшный рёв разорвал ночь, осветившуюся вспыхнувшим со всех сторон огнём. Совершенно неожиданный залп из мушкетов и орудий обрушился на французскую колонну, кося свинцом вступившие войска. Неожиданность была абсолютной. Французы в панике метались по площади в поисках укрытия.

Клайв не мог более сдерживать себя. Он выступил из-за двери, с морской саблей в одной руке и пистолетом — в другой. Его люди выскочили вслед за ним.

«Я покажу им, что значит быть офицером, — говорил он себе. — Я поведу их, и мы посмотрим, кто чего стоит. Жаль, что она не может видеть меня сейчас».

Он поднял свою саблю.

— Аркали! — закричал Клайв. Сердце его бешено колотилось. Боевой клич ожёг горло.

Солнце уже закрывало цветы лотоса Брахмы[75], когда Мухаммед Али Хан пошевелился, возвращаясь к реальности.

Он стоял на коленях в центре квадратного острова из белого мрамора, сооружённого в середине маленького водоёма. Остров был огорожен невысокими, по колено, плитами песчаника темно-каштанового цвета, прорезанными насквозь геометрическими узорами. Четыре маленьких мостика, всего десяти шагов в длину, соединяли остров с краями водоёма. Поверхность воды между мостиками отражала ослабевающую голубизну неба. На ней плавали три вида цветов лотоса. Чашечки этих цветов с розовыми краями поднимались над огромными листьями.

Дыхание Мухаммеда было замедленным. Его кожа всё ещё блестела маслами после очередного сеанса массажа руки. Плечо его почти полностью исцелилось, а медитация, которой он предавался, была направлена на сосредоточение разума на том трудном выборе, который ему предстояло сделать.

Он вышел из медитации и поднялся на ноги после глубокого погружения в себя. Сделав несколько пробных выпадов мечом, он улыбнулся. Боли в плече больше не ощущалось.

«Да, — думал Мухаммед. — Теперь я могу ответить: «Да».

Этот день был проведён необычно вяло и томно: он развлёкся с Хаир ун-Ниссой, затем с её помощницей, после чего долго дремал и немного ел. Затем к нему приходила мать. Она снова упрекала его и призывала к действиям.

   — Если ты не предпримешь что-либо, я буду вынуждена заняться ею сама, сын мой. Ждать больше нельзя. Что-то надвигается на нас!

Это «что-то» уже ощущалось в воздухе. Можно было почувствовать определённое ускорение пульса событий во дворце низама. Признаки были незначительные, но вполне определённые: смена охранников на более старших, более верных людей, видимость неспешности, которую пытались выказать посыльные. И перешёптывания повсюду.

Прошлым вечером наблюдались и иные знамения: в воротах зенаны старая женщина-провидица причитала и вопила до тех пор, пока её не утихомирили; четыре сероголовые вороны подрались над куполом Мекки Масджид, пока одна из них не свалилась на землю; один из молодых принцев упал в припадке во время молитвы и был унесён четырьмя телохранителями...

Поднявшись после медитации, Мухаммед перешёл по одному из мостов и отправился искать мать.

Надира была на балконе комнаты для приёмов, рядом с женской половиной резиденции для послов. Она с нетерпением ожидала его. Одна стена комнаты была украшена сложной системой тканевых занавесей и дюжины или более тигровых шкур, противоположная стена была выполнена в виде ширм из белого камня с элегантной резьбой. Что-то неопределённое в этой комнате тревожило её. Какой-то запах, вызывающий в ней неприятные ассоциации.

   — Сын мой, подумал ли ты о том, о чём мы говорили? — спросила она его.

   — Да, мама, я подумал. Ты будешь моим единственным советчиком.

Её глаза расширились.

   — Хорошо. Очень хорошо. Ты не раскаешься в своём решении.

Она внезапно поняла, что в воздухе стоял еле уловимый запах розового масла. Вот что не давало ей покоя! Это был запах баснословно дорогих духов, которыми пользовалась иногда Ясмин. Она была в этой комнате. Когда и зачем?

   — Скажи, что тебе посоветовала Ясмин?

   — Она сказала, что мне следует предложить рубин феринджи Музаффар Джангу.

   — Оправдывая это тем, что он оставит свои притязания на Карнатику, если станет низамом после Асаф Джаха?

   — Да, это так.

   — О, она вновь лгала тебе! — Надира разгладила складки одеяния на коленях, как бы с лёгкостью разделываясь с первой проблемой. — Очевидно, что она надеялась настроить тебя против Музаффара тем, что выбрала его. Она думает, что ты автоматически поступишь в противоположность её совету и изберёшь Назир Джанга. Понимаешь это?

Он посмотрел на неё, поражённый её интуицией.

   — Откуда ты знаешь это?

Потому что я знаю, какими окольными путями мыслит эта волчица, и знаю, как мыслит твой отец. Теперь, что предпринимает англичанин?

Мухаммед уныло опустил губы.

   — Он всё ещё пытается убедить Музаффара передать просьбу низаму помочь Английской компании. Он пытался установить контакт и с Назир Джангом, но до сих пор не получил ответа. И не получит. Что общего может быть у принцев крови с ублюдками?

Надира улыбнулась:

   — Здесь, как ты увидишь, кроется самая суть вопроса. План твоего отца...

   — План моего отца основан на совете глупцов, к которым прибегают в отчаянии, — прервал он её.

   — Нет! Он значительно более серьёзен. Это — превосходно сотканная паутина, с учётом всех его возможностей, к которым он может прибегать, используя их одну за другой.

   — Я не вижу...

   — Прежде всего Анвар знает, что ты должен изо всех сил стараться укрепить его положение. Тебе придётся делать это. Мы должны предполагать, что Асаф Джах читал доклады о недопустимом поведении иностранцев в Карнатике. Если он нежелательно истолкует эти события и вознамерится заменить Анвара уд-Дина как набоба провинции, тогда и ты, Мухаммед, никогда не станешь набобом. Ты станешь просто вторым сыном смещённого и опозоренного генерала, который когда-то потерпел поражение в битве с иностранцами, и твои притязания на Аркот будут стоить не больше, чем козий помёт. Твой отец знает это. И он знает, что ты тоже понимаешь это. Поэтому тебе придётся стараться ради него, независимо от того, что ты о нём думаешь.

Мухаммед медленно кивнул.

   — Вот почему он доверил мне Глаз Змеи: чтобы я вручил его Асаф Джаху. И я сделал бы это, если бы Асаф Джах не скрывался в глубинах своего дворца. Я не могу подступиться к нему, как не может и англичанин. Моё терпение уже истощается.

Надира подождала, пока он закончит, прежде чем продолжить свои наставления.

   — Тут требуется нечто большее, чем терпение, мой сын. Я знаю, что ты — гордый человек, но ты должен понять, что Анвар стремится лишь к тому, чтобы нейтрализовать тебя, посылая сюда с этой безнадёжной миссией, пока его армия дезорганизована. Твоё ранение послано ему небесами: оно позволило ему благополучно послать тебя в Хайдарабад в то время, как настоящие дела совершаются на побережье. Пока ты здесь, Махфуз и Абдул Вахаб командуют силами отца, готовые преследовать и наказывать французов по всей Карнатике во благо англичан.

Мухаммед сжал челюсти:

   — Мой отец — на стороне этих собак!

   — В-третьих: он послал Ясмин сюда, чтобы решить, кому вручить Глаз Змеи.

   — Я держу рубин в своих руках! Я, Мухаммед Али Хан! Рубин заперт в ящике в моих апартаментах и охраняется днём и ночью.

   — Да, рубин у тебя. Но Анвар знает, что может полагаться на Ясмин в том, что она верно распорядится им. Ей, должно быть, также даны распоряжения относительно влияния на англичанина, ибо у неё здесь более существенное дело, которое не имеет ничего общего с Глазом.

   — Какое более существенное дело?

   — Разве ты не знаешь, что Ясмин собирает для твоего отца сведения относительно намерений французов?

   — Она — дочь сатаны!

   — Слава Аллаху, что твои глаза открылись в этот последний момент.

Он глядел на неё, не понимая.

   — Почему ты говоришь так?

   — Разве ты не ощущаешь ветерков, которые проносятся по дворцу? Они предвещают великие перемены. Не так ли было и всегда в высокой политике? Столько ожиданий, столько пробудившихся и разбитых надежд, а когда настаёт истинный кризис, все, кроме самых проницательных, оказываются неподготовленными. Тебе предстоит сделать выбор теперь, в эти последние часы.

   — Последние часы перед чем?

Она указала жестом на легко качающиеся стебли цветов, растущих снаружи балкона.

   — Разве ты не знаешь, что означает этот бриз? Это — дыхание небес. Власть уходит из рук Асаф Джаха. Его дух готовится покинуть тело и отправиться в рай.

   — Что я должен делать? — спросил он, неспособный сам ответить на этот вопрос. — Кто должен обладать Глазом?

   — Ты должен предложить рубин тому, в чьих руках он обретёт большую ценность и силу. Взять, например, Музаффара. Для него он жизненно необходим. Вот почему он оказался более открытым для тебя, чем Назир, который держится в стороне. Если Музаффар не получит Глаз, он потерпит поражение в борьбе за власть здесь, и Назир станет низамом. Музаффар может добиться своего, лишь владея Глазом.

Надира улыбнулась. «Бедный мальчик, — думала она, — насколько же предубеждения ослабляют твою способность рассуждать здраво. Насколько же твой разум закрыт для высшего понимания. Если бы ты только знал, в какой большой мере политика проводится через зенану. Немногие мужчины ощущают потрясения, прокатывающиеся по Хайдарабаду, с такой ясностью, как мы, женщины».

   — Я сделала верный выбор, когда приобрела Хаир ун-Ниссу для тебя, — сказала она ему. — Она говорит, что Ясмин действительно хочет, чтобы ты вручил рубин Назиру, потому что, из двух возможных наследников, он скорее всего будет способствовать англичанам в достижении их целей. Она потому так считает, что Музаффар уже поддерживает тайную связь с французами.

   — Какое это может иметь значение?

   — Очень просто: поддержав англичан против тех, кто разбил армию твоего отца, Назир Джанг восстановит гордость армии Моголов. Он захочет помочь англичанам раздавить французов, и Анвар уд-Дин будет слишком ценным союзником для него, чтобы заменять набоба Карнатики.

   — Я говорил тебе: мой отец принимает сторону одной из дерущихся собак! Назир Джанг никогда не опустится до этого. Ни один владелец святого Талвара не снизойдёт до того, чтобы ввязываться в мелкие стычки феринджи. И моему отцу не следовало делать это.

   — У него нет иного выбора. Ты должен понять, что всё переменилось. Менее тысячи французских пехотинцев разбили армию твоего отца, состоящую из десяти тысяч конников. С тех пор тысячи французов и англичан прибыли на побережье в гигантских военных кораблях. Тысячи индусских крестьян были вынуждены покинуть поля и отправились обучаться у французов и англичан их способам сражения. Какая же большая армия потребуется следующему низаму Хайдарабада, чтобы сбросить англичан и французов в море?

Она видела смятение Мухаммеда. Всеми фибрами души он противился осознанию этой истины, но в конце концов он сдался.

   — Теперь, мой сын, мы должны поговорить с Ясмин.

   — Я понимаю. — Он произнёс это так скованно, как будто его рот был полон горькой желчи.

Надира сказала ему, что он должен сделать, чтобы разрешить проблему своей жены, затем она уселась спокойно. Её огромные серьги сверкали голкондскими бриллиантами. Движущийся воздух вновь донёс до неё запах розового масла. Это была царская эссенция, открытая самой легендарной императрицей Нур Джахан. Первая жена Джехангира — Властителя Миров — была известна своими ежедневными купаниями в воде, в которую бросали лепестки тысячи роз; она заметила это опьяняющее масло, которое составляло радужные разводы в воде, и приказала выделить его и запечатать в бутылочку.

   — Аджаиб, — сказала Надира, довольная собой. — Я думаю, что управление государством является наиболее сильным достоинством твоего отца. Его политика всегда искусна, а также всегда основательна.

   — Итак, ты думаешь, что Ясмин права? Что в конце концов я должен предложить Глаз Назир Джангу?

Она положила руки на стол перед собой.

   — Напротив, у меня есть лучшая мысль. Хаир ун-Нисса говорит, что, хотя Музаффар и стремится стать низамом, он тем не менее страшится Талвара. Я думаю, что он будет помнить и вознаградит того, кто преподнесёт ему рубин.

Он с удивлением посмотрел на неё:

   — Почему ты желаешь победы Музаффара?

Она ответила ему с мрачным коварством:

   — Потому что считаю его более хитроумным политиком, чем Назир. Я думаю, что как только он добьётся престола, он стравит французов и англичан и предоставит им рвать друг другу глотки. А затем набросится на победившего, пока тот ещё не оправился, и полностью разгромит его.

Мухаммед не мог сдержать своей радости.

   — Тогда я отдам Глаз Музаффару!

   — Нет, мой сын. Ты не должен отдавать его, — она улыбнулась. — Ты должен продать ему рубин.

   — Да!

   — Иди теперь к нему и скажи, что прибыл от своего отца, который после поражения сошёл с ума. Скажи, что он разъезжает по всей Карнатике, целуя иностранцам задницы. Скажи Музаффару, что это ты решил преподнести ему рубин; что видишь в нём единственного лидера, который выберет верное отношение к феринджи. Скажи ему: «Музаффар Джанг, я дам тебе ключ к Хайдарабаду, если только ты дашь мне то, к чему стремится моё сердце. Сделай меня набобом Карнатики вместо отца! Ты не пожалеешь об этом».

   — О да. Да!

Мухаммед поднялся на ноги, горя желанием избавиться от рубина и возвратиться наконец в Аркот. Но когда он вставал, Надира уловила краем глаза нечто еле видимое, промелькнувшее за висящей тигриной шкурой.

Надира старалась показать своим поведением, что ничего не заметила. Но она оставалась рядом с подслушивающей, когда Джохар, главный евнух, явился на её вызов.

   — Пусть Хаир ун-Нисса придёт ко мне.

   — Мой долг — исполнить ваше повеление, моя госпожа.

Огромное ощущение силы охватило Надиру, как это всегда бывало, когда она стояла на перепутье дорог своей судьбы. Немного погодя появилась куртизанка.

   — Моя госпожа...

   — А, Хаир ун-Нисса. Входи. Садись сюда. Хочешь кофе? Или, может быть, кальян?

Они обменялись любезностями. Хаир ун-Нисса отказалась от всего предлагаемого с вежливой улыбкой.

«Вместе мы — сила, которую не сбросишь со счетов, — думала Надира. — Действуя по моему плану и позволяя Музаффару удовлетворять свою страсть этим отвратительным турецким способом — что, я думаю, было тебе не очень приятно, — ты приобрела если не доверие, то уж, конечно, его благодарность. Твои магические порошки развязали язык мистера Флинта, и мы узнали, чего он добивается. Мы также поняли, насколько Музаффар зависит от Глаза Змеи. Что нам ещё нужно узнать от него, это — каковы его отношения с французами и чего он хочет достичь».

Она что-то прошептала служанке, которая молча удалилась, затем отвела куртизанку в дальний конец комнаты и сказала ей тихим голосом:

   — Можешь ты узнать, что планирует Музаффар в отношении французов?

   — Он очень осторожен в этом.

   — Но ты говорила, он показывал тебе маленькие часы, подаренные ему французским генералом.

   — Только потому, что он планировал добиться своего от нашего феринджи. Он ничего не скажет по своей воле.

Надира задумалась над этим. Лёгкое дуновение вновь донесло до неё запах розового масла, и, вспомнив о шпионке, она позвонила в колокольчик.

Хаир ун-Нисса продолжила:

   — Следует предположить, что Ясмин-бегума имеет хорошую связь с Карнатикой и что за посланцами Музаффара, возможно, следят, а может быть, их даже перехватывают...

Надира прервала её, подняв руку:

   — Ты уверена, что не хочешь кофе, моя дорогая?

   — Ещё раз спасибо, сахиба. Но нет.

«Где же Джохар? — думала Надира почти в отчаянии. — Я не могу разоблачить Ясмин и обвинить её в подслушивании. Она легко сможет запугать меня после всего, что я говорила. Теперь будет слишком трудно давать ей ложную информацию. Что мне делать?»

Когда Джохар появился вновь, она приказала ему привести охранника. Тот вошёл со страхом в глазах, которые он старался отводить, держа свой длинный мушкет у груди.

   — Эти тигровые шкуры в комнате наводят меня на воспоминания, — она повернулась к Хаир ун-Ниссе и отвела её к двери, где их не было слышно. — Моя дорогая, вы участвовали когда-нибудь в шикаре? — спросила она.

   — В охоте на тигров? Нет, госпожа. Никогда.

— Позволь мне показать тебе, как это делается. — Она отбросила назад свои чёрные волосы и тихо сказала охраннику: — Солдат, я хочу, чтобы ты выстрелил из своего оружия в эту шкуру. Целься в середину спины. Я сделаю тебя евнухом, если ты промахнёшься.

Хэйден наблюдал, как Мухаммед Али движется по опустевшей крыше посольства, и ненавидел его. Камни на открытом солнце были так раскалены, что на них можно было выпекать хлеб. Хэйден ощущал, как жар проникает даже сквозь подошвы башмаков, и удивлялся, что Мухаммед мог выдерживать такой жар босыми ногами.

Флинт пришёл сюда, чтобы встретиться с Ясмин. Они договорились о свидании два дня назад, и с тех пор в ожидании этой встречи он совершенно потерял покой. Но вместо неё появился Мухаммед.

   — Салам алейкум.

Он не ожидал приветствия от принца, но вежливо ответил, будучи настороже, зная тягу Мухаммеда к иносказаниям:

   — Алейкум салам, ваше высочество.

   — Это хорошо, — сказал Мухаммед Али. — Я думаю, что вы постигли многое о нас, пребывая здесь.

   — Может быть, — ответил Хэйден. — Как это мой мунши наставлял меня относительно вашей формы правления? Что Великий Могол, являющийся мусульманином, правит всем Индостаном со своей императорской подушки — маснада в Дели. Что владение землёй всегда было основой вашей системы. Действительно ли император лично владеет всем Индостаном?

Мухаммед гордо отвернулся, глядя на перламутровые воды реки Муши.

   — О да, мистер Флинт, конечно. Ибо это и означает быть Великим Моголом. В Индостане никто не может продавать или покупать землю. Даются лишь права на неё, права использовать землю для крестьянского труда, для пастбищ, для рубки леса, а также права для иностранцев покупать и торговать.

   — А затем чиновники Великого Могола облагают налогами этих иностранных торговцев, — сказал Хэйден Флинт, тоже глядя в сторону. — Как сосущие паразиты, которые сами ничего не делают, но высасывают кровь из тех, кто работает на полях, или из тех, кто двигает торговлю.

Голос Мухаммеда оставался ровным. Это замечание было предназначено, чтобы прекратить беседу, заставить его удалиться, но он не поддался на это. Он лишь неопределённо махнул рукой в сторону опалённой зноем земли.

   — Император отдал эти провинции под надзор вице-королям. Каждый вице-король передаёт власть далее, своим набобам. Это они облагают налогом землю. Мой отец, как вы знаете, набоб. Разве он — не достойный человек, сын торговца чаем?

Хэйден отбросил назад чёрные волосы, вновь намеренно бросая вызов Мухаммеду своей прямотой.

   — Как я уже говорил раньше, ваше высочество, я считаю, что быть сыном торговца — выше, чем отпрыском разлагающейся династии. Торговля — это самая могущественная сила в мире. Мы занимаемся своим делом и приобретаем наш капитал по одному пенни. Но придёт день, когда мы будем покупать и продавать таких, как вы, Мухаммед Али Хан. Можете быть уверены в этом.

Принц выслушал всё без какой-либо реакции.

   — Я вижу, что, называя вас сыном торговца чаем — кем вы и в самом деле являетесь, — я задел вас. Не понимаю почему? Хотел бы я знать, каково в действительности ваше представление о чести?

   — Кто, по-вашему, человек более высокой чести? — спросил Флинт, скрещивая оружие со своим противником. — Музаффар Джанг или Назир Джанг?

   — Оба равны в благородстве.

   — Хорошо сказано! Один из них договаривается с французами, которых вы называете собаками, другой же скоро будет договариваться со мной. Они действительно равны друг другу.

Глаза Мухаммеда полузакрылись.

   — Я говорю, что оба они — благородные люди.

   — А кто из них будет вице-королём Декана?

   — Каждый из них утверждал бы законы нашей мусульманской земли, если бы правил в ней. Но, как вы знаете, Низам-уль-Мулком является Асаф Джах.

Хэйден Флинт смотрел теперь прямо в лицо принца.

   — Если бы вы обладали разумом вашего отца, вы бы действовали вместе со мной, а не против меня. Кому вы намерены предложить мой рубин, Мухаммед Али Хан?

Мухаммед стоял недвижимо, затем он поднял глаза и открыл ладони, что у англичан соответствовало пожиманию плечами. Где-то во дворце выстрелили, и этот звук поднял в воздух стаи разноцветных голубей, согнав их с полукруглых, как надгробные плиты, зубцов крепостной стены.

Хэйден Флинт гневно повернулся на своих каблуках, но принц окликнул его:

   — Почему вы уходите, мистер Флинт? Я послал к моей жене сказать, чтобы она присоединилась к нам. Она скоро прибудет. А тем временем выпейте кофе. Хатим!

«Иисус всемилостивейший, — думал он. — Он знает о нас».

   — Нет, благодарю вас.

   — Но я настаиваю.

Он сел, и они подождали, пока слуга не принёс крепкий чёрный кофе.

   — Воля Бога — это понятие, дающееся вам с большим трудом, мистер Флинт.

   — Мы совершенно по-разному относимся к вере.

   — Ислам — вера, которая для постороннего может показаться суровой. Это потому, что её требования основаны на скале. Существует пять столпов мудрости, которые поддерживают нас. Первый: «Есть лишь единый Бог, Аллах, и Мухаммед — Пророк Его». Второй столп — молитва, наша покорность и смирение, возносимое к Богу пять раз в день. Третья основа — паломничество в Мекку, хадж. Теперь вы, возможно, поймёте, почему мы так спокойны и уверены в себе.

   — Вы вовсе не уверены, Мухаммед Али Хан. Вы растерянны и занимаетесь самообманом. Как ребёнок.

Неожиданно из-за навеса появилась Ясмин, укутанная в голубой муслин. Мухаммед Али глядел на неё в упор, продолжая говорить:

   — Пост также необходим верующему, мистер Флинт. Во время Рамадана мы воздерживаемся от пищи и питья от восхода солнца до его заката. Мы постигаем, что через самодисциплину можем побороть страдания от неудовлетворённых потребностей. В продолжение всего девятого месяца мы воздерживаемся от любого вида секса.

Он ощущал нависающую тяжесть воли Мухаммеда, сумятицу в себе самом и силу его разящих слов.

   — Но пятое основание Ислама — это жертвование, — вступила в разговор Ясмин.

   — Да. Как она говорит, мистер Флинт, пятое основание — жертвование, жертвование милостыни нищим и мусорщикам. Я оставляю вас на попечение моей жены. Пусть она покажет вам всё, что пожелает. Требуйте от неё всего, что поможет вам лучше понять нас. Вы получаете моё позволение ходить с ней наедине.

Он повернулся и ушёл, оставив Ясмин, прижимающую вуаль к своей щеке, и Хэйдена, глядящего ему вслед.

   — Вы хорошо сделали, не позволив моему мужу одержать верх в вопросе о благородстве рождения.

   — Как долго вы слушали?

   — Вы поняли, что он имел в виду, говоря о «нищих и мусорщиках»? Вы знали, что он оскорбляет вашу семью?

   — Мне нечего стыдиться, — ответил Хэйден. — Мои предки так же хороши, как и его — или ваши.

Она опять посмотрела на него долгим взглядом.

   — Вы слишком торопливо сказали это, мистер Флинт, слишком горячо. Как будто вы сами не верите этому. Мои предки были раджпутские князья. Королевская кровь.

   — История моей семьи — это длинное сказание, — промолвил он наконец. — Отец знает о своих предках вплоть до шестого колена, до капитана Тэвистока, который сражался с Испанской армадой сто шестьдесят лет тому назад.

   — Это и привело вашего отца на море? Кровь моряков?

   — Я думаю, что причиной были его цели и стремления. Желание добиться большего, увидеть Америку, а также немалая поддержка со стороны богатых людей.

Хэйден Флинт подумал о себе и вдруг поразился, скольким случайностям он обязан своим существованием. Он произошёл на свет благодаря стечению таких невероятных сочетаний обстоятельств, что возможность этого представлялась ему теперь необъяснимой. «Да, — задумался он, — поддержка богатых и добрых людей».

   — Ваш отец — глубоко чувствующий человек. Я думаю, что он женился по любви.

   — Конечно. Несомненно. Да, он очень любил мою мать.

   — Он — великий человек. Я часто вижу его в вас.

Он сжал губы, и брови его нахмурились.

   — Мой отец занят торговлей, кораблями и коммерцией. Я не хочу ничего этого.

   — Совсем не то вы говорили моему мужу, — сказала она, поднимая глаза, чтобы встретиться с его взглядом. — Вы говорили, что торговля — величайшая вещь в мире. Что когда-нибудь вы будете покупать и продавать нас. Или это было пустое хвастовство?

Он вздохнул, не зная и сам, во что в действительности верит.

   — Я говорил как феринджи, когда спорил с Мухаммедом. С вами же я говорю от себя самого.

Неожиданно она замерла, услышав чей-то плач. Молодая девушка, рыдая, произносила её имя. Хэйден узнал в девушке одну из личных служанок Ясмин.

   — Джилахри! — сказала она.

Молодая айах была в отчаянии. Лицо её было искажено плачем, а потоки чёрного кохла с век дополняли страшный вид. Руки её были в крови, и когда она прижалась к Ясмин, её светло-голубой муслин также окрасился кровью.

   — Что случилось? — спросила Ясмин. — Скажи мне, маленькая белочка, что произошло?

   — Хамида! Хамида! — рыдала она, едва способная говорить. — Они убили её!

Две женщины направились к лестнице, которая вела вниз, в зенану. Хэйден Флинт хотел последовать за ними, но Ясмин остановила его рукой:

   — Останься здесь, Хэйден. Тут ты не сможешь помочь.

То, что Ясмин увидела, поразило её в самое сердце.

Внутренний двор был залит светом, воздух напоен ароматом мяты и наполнен журчанием фонтана, но Хамида лежала на постели, и ткань на её правой груди пропиталась кровью. Глаза девушки были закрыты, а лицо посерело, словно её вылепили из воска. Возле неё по-царски восседала Надира, наблюдая, как массажистка Хаир ун-Ниссы наливала в чашку лимонной воды из медного кувшина. Она подняла голову Хамиды и пыталась напоить её, в то время как все столпились вокруг и наблюдали. Ясмин ворвалась в этот полукруг и отбросила чашку на пол.

   — Отойдите от неё!

Они никогда не видели ранее, чтобы Ясмин проявляла гнев, и все, как один, отступили. Рядом осталась лишь Надира, и Ясмин кинулась к ней:

   — Вы!

   — Печальный случай, моя дорогая. Один из охранников выстрелил и задел её. Это была ужасная ошибка.

   — Нет! Это — дело ваших рук, Надира-бегума. Здесь видны следы ваших отвратительных происков. Будьте вы прокляты!

   — Ясмин, ты заплатишь за это злословие! Здесь две дюжины свидетельниц. Каждая из них слышала твои оскорбления. Когда мы возвратимся в Аркот, они подтвердят, как ты обвиняла жену Анвара уд-Дина. Набоб узнает о том, как ты поносила мать своего мужа, и тебя исполосуют плетьми!

Ясмин дерзко взглянула вокруг. Все женщины принадлежали к окружению Надиры-бегумы.

   — Тогда пусть они засвидетельствуют и это, — сказала она, беря в руки медный кувшин с длинным горлом. — Кто из вас выпьет эту лимонную воду? Кто?

Женщины начали рассеиваться среди тёмной колоннады, явно обнаруживая смущение.

   — А теперь оставьте мои помещения! — сказала она Надире. — Или, может быть, вы откажетесь уйти? Может, вы докажете этим, что не можете успокоиться, пока Хамида не умерла?

Надира ушла, уведя с собой свиту. Ясмин повернулась к Хамиде и склонилась над ней рядом с дрожащей и плачущей Джилахри.

   — Хамида?! Ты слышишь меня?

Дыхание айах было неглубоким. Она потеряла много крови, но, приложив крайние усилия, постаралась открыть свои потускневшие глаза.

   — Ясмин-бегума, — прошептала она. — Жаль, что так получилось.

Глаза Хамиды закрылись вновь. Её уносило куда-то прочь. Она боролась с чёрным сном, который готов был закрыть её глаза навеки. Она сопротивлялась, но её всё равно уносило...

Хамида молча молилась, чтобы Надира-бегума не увидела её. Она попала за эти занавеси по чистой случайности. Просто счастливая болтовня с одной из беззубых ведьм, которая жила в зенане с тех ранних дней, когда Асаф Джах впервые пришёл сюда, чтобы провозгласить себя Низам-уль-Мулком против желания бывшего императора. Полученная от неё тайна касалась мудрых архитекторов, которые строили этот дворец.

«Теперь это — простая комната в посольских помещениях, увешанная тигровыми шкурами Афса Джаха, но тогда это был кабинет частных аудиенций Квамара уд-Дина. О, дорогой Чин Кули Хан, — старая карга рассмеялась, вспомнив славные дни, когда она была любимой куртизанкой Низам-уль-Мулка. — Он любил нам читать стихи в этой комнате. Он великолепно читал по-персидски. Там есть алебастровая стена с выемками, которая хорошо отражает звук. Она так усиливает шёпот, что его может услышать даже глухой. Но для этого надо сидеть в определённых местах. Они отмечены тигровыми шкурами».

Хамида пошла посмотреть на чудо и нашла эти места. Их было дюжина, и каждое помещалось в нише. Возле каждой из ниш стояла палисандровая ширма с натянутой тигровой шкурой. Она села за одну из них, в этот момент появилась Надира, и Хамида поразилась, как ясно она слышит позвякивание украшений бегумы и её хрипловатое дыхание.

Хамида сидела очень тихо. Затем пришёл Мухаммед и начался разговор, и какой бесценный разговор это был! Знание самых тайных планов Надиры-бегумы было чистейшим золотом. «Это восстановит равновесие сил в пользу моей хозяйки, — думала она. — Наконец-то!»

— Хамида...

Она услышала своё имя и пришла в себя, несмотря на чудовищную усталость. Перед нею проступил образ Ясмин, но лицо княжны было туманным, как будто во сне. Может быть, это — сон? И почему Ясмин-бегума плачет?

Хамиду стало относить вновь туда, за ширму, к страху, который она тогда чувствовала. Она чуть не вскрикнула, когда появилась Хаир ун-Нисса. Её манеры были столь же грациозными, насколько была прекрасна она сама; её поза — настолько же изысканна, насколько лживо было её сердце. «Отвратительная тигрица», — подумала Хамида и затем начала слушать, молясь, чтобы её не обнаружили.

«Алхумд-ул-илла! Слава Богу, что я услышала то, что услышала. Я должна рассказать всё Ясмин. Я должна предостеречь её!» Затем выстрел разбил мир вдребезги...

Ясмин почувствовала, как изменилась рука, которую она держала, когда дух покинул её. Джилахри глядела с ожиданием на недвижную Хамиду, затем взглянула на Ясмин и вновь, уже с отчаянием, — на Хамиду. Она протянула руки к подруге, но затем бросилась к своей госпоже, чтобы облегчить горе в её объятиях.

Всё ещё поражённый тем, что Маскелен открыл ему, Хэйден ожидал, когда Ковингтон примет его в своих апартаментах. Он заставил себя сосредоточиться на том, что должен рассказать губернатору и как лучше изложить это.

Ковингтон пригласил его и налил два бокала крепкого портвейна, прежде чем усесться и отпустить слуг за пределы слышимости.

   — Итак, за вас, сэр! — сказал Ковингтон.

   — Благодарю вас, губернатор. — Он сделал лёгкий жест благодарности и глотнул вина. — Но я не вижу оснований для комплиментов в мой адрес, особенно от президентства Мадраса.

   — Этот титул звучит несколько абсурдно в настоящих условиях, как вы думаете?

   — Кто знает? — Хэйден развёл руками, за что сразу с юмором ухватился Ковингтон.

   — О, я вижу по вашим манерам, что вы провели среди мавров много времени. Вы были в Аркоте?

   — Да. А затем в Хайдарабаде.

Ковингтон дёрнулся от восхищения.

   — Хайдарабад, да?

   — Ия думаю, что принёс новости, очень важные для компании, хотя они могут испортить вам впечатление от вина. Вы не хотите пригласить майора Лоуренса, чтобы он тоже послушал?

   — Я думаю, не сейчас.

Хэйден рассказал Ковингтону о смерти Асаф Джаха. О том, как Назир Джанг одержал верх в борьбе за власть и стал преемником низама во дворце.

   — Сэр, Назир Джанг имеет много шпионов в Карнатике. Значительно больше, чем мы могли представить. Нет ничего из происходящего в Декане, о чём бы не докладывалось ему. И это же можно сказать о месье Дюплейксе.

   — Действительно? — спросил Ковингтон, вставая и расстроенно ходя по комнате. — Если бы мы узнали о смерти Асаф Джаха двумя месяцами ранее, тогда мы могли бы побудить Дюплейкса на поспешное решение. Теперь же перспективы у нас неутешительные.

   — Я спешил изо всех сил, сэр.

Ковингтон поднял бровь.

   — И чуть не прибыли в деревянном ящике, как я слышал. Наш мистер Клайв — ревностный офицер. Храбрый, как тигр, и, возможно, столь же свирепый. Я должен извиниться за его рвение. Конечно, компания возместит вам потерю лошади. Напомните мне об этом позже. Я должен написать в Калькутту. Капитан последнего судна, которое проходило здесь, обещал пренебречь опасностью и бросить якорь на обратном пути. Оно будет следовать из Тринкомали в Хутли. Позвольте мне набросать письмо сейчас же. Вы поможете мне составить его.

Ковингтон тяжело уселся за письменный стол. Но когда он взялся за перо, его плечи печально обвисли под мундиром.

   — О, это самое противное дело. Просьба о помощи, на которую невозможно ответить.

   — Вы так думаете, сэр?

   — Точно так же я мог бы бросить это письмо в волны, запечатав его в бутылку. Калькуттское президентство не может дать нам подкрепления, и, как говорит Боскоуэн, никто не придёт к нам на помощь с юга, от мыса. К тому же мы не знаем, направили ли французы сюда ещё один флот.

   — Мы не должны оставлять надежду, сэр.

Улыбка Ковингтона мимолётно осветила его лицо.

   — Человек никогда не должен оставлять надежду. Но возможно, что наш конец близок. Ещё одна атака легионов Дюплейкса, и нам придётся худо.

Пока Ковингтон наносил чернила на бумагу, Хэйден размышлял над тем, что Маскелен говорил ему относительно Аркали:

   — Роберт сходит по ней с ума, говорит, что они предназначены судьбой друг для друга.

   — А она не хочет его видеть?

   — Хэйден, она почти так же сходит с ума по тебе. Он так раздражает её, что она избегает его, и это углубляет злобу Клайва. — На лице Маскелена было написано чувство глубокой озабоченности. Он потряс головой, подняв кверху руки. — Любовная страсть может привести к опасному безумию. Не могу сказать, чтобы я хорошо понимал это, поскольку сам — человек ровного настроения, но я видел это в других. Аркали вздыхает и падает в обморок, а Роберт от любви погружается в ад.

   — Он видит во мне соперника?

   — Конечно.

Хэйден горько рассмеялся и рассказал Маскелену, насколько более жестоким был на самом деле поворот судьбы, признавшись ему в любви к Ясмин.

Маскелен был потрясён.

   — Как твой друг, я обязан сказать тебе, чтобы ты выбросил женщину Моголов из головы. Очевидно, что здесь не может быть будущего.

   — Я люблю её, Эдмунд.

   — Скажи это Аркали, и ты разобьёшь её сердце.

Хэйден печально повесил голову.

   — Да, возможно, это и так. Но это — правда.

Возвратившись к реальности, Хэйден увидел на лице губернатора Ковингтона выражение ожидания.

   — Простите, сэр? Что вы сказали?

   — Я говорю, ваш отец был здесь дважды. — Ковингтон сделал паузу. — Вы знаете уже, что он отрёкся от вас?

   — Да.

   — Я думаю, будет верным сказать, что он держит против вас определённую обиду.

Подобное мягкое изложение истины вызвало у Хэйдена горькую усмешку.

   — Не смейтесь. Будет не до смеха, если «Удача» появится здесь вновь.

   — Я готов встретиться с моим отцом как мужчина с мужчиной в любое время.

   — Тогда вы — более храбрый человек, чем я, Хэйден Флинт. Он — самый опасный индивидуум из всех, кого я знаю. Его обида касается вашего «похищения» рубина. Он говорит, что не простит вас.

   — Я полностью разорил его?

Ковингтон помолчал.

   — Вы не должны выдавать меня, но, кажется, он поправил большинство своих дел в Калькутте. Это досталось ему дорогой ценой. Он дважды возвращался сюда, привозя нам подкрепление и новости, делая для нас всё, что можно. Никто не знает, что у него на уме, но я могу сказать: он всё ещё бушует по поводу провала мадрасских предприятий. Он часто повторяет, что разорение Чарльза Сэвэджа и, следовательно, утрата возможности слияния их дел сделали недостижимой цель его жизни. Говорят, он сохранил свои корабли лишь за счёт огромных обязательств по закладной клике бенгальских ростовщиков, возглавляемых жадным и хищным Оми Чандом.

   — Где он теперь?

   — Ваш отец отплыл отсюда за несколько дней до катастрофы.

Он кивнул, понимая, что Ковингтон имеет в виду тайфун, выбросивший «Намур» на берег.

Губернатор налил ещё портвейна.

   — Когда Стрэтфорд предупреждал адмирала Боскоуэна уйти от побережья до наступления сезона муссонов, адмирал не послушал его. Я не удивился, когда Стрэтфорд неожиданно поднял якорь и поставил паруса. Не удивился и когда, спустя два дня, на нас обрушился тайфун.

   — Так где же он теперь?

Ковингтон пожал плечами.

   — Наверное, в Калькутте.

«Он хочет договориться с одним из людей Туладжи Ангрии, — думал Хэйден. — Роберт говорит, что мой отец ожидал чего-то важного. Что затеял этот дьявол? И можно ли доверять тому, что сказал Клайв?»

Ковингтон опустошил графин в оба бокала.

   — Не будете ли так любезны прочесть это.

Хэйден взял ещё не просохший набросок письма Ковингтона и прочитал его. Ситуация была изложена верно; в последнем параграфе содержалась просьба к Калькутте о помощи.

   — Добавить нечего, — пробормотал он, глядя на Ковингтона.

   — Я тоже так считаю. А теперь, когда мы покончили с делами, я не буду вас более задерживать. — На лице Ковингтона вновь появилась улыбка. — В моей резиденции проживает одна особа, которая жаждет увидеть вас. Я пока не беспокоил её известием о вашем приезде. Но вы, несомненно, захотите сделать это сейчас.

Были дни летнего солнцестояния, и широкие бульвары Пондичерри томились под солнцем. Внутри крепости Форт-Луи архитектура домов и внешний вид улиц напоминали французский провинциальный город в середине лета с их залитыми солнцем белыми стенами, решетчатыми ставнями и черепичными крышами, основательными и гармонирующими с бесконечной голубизной неба. Внизу же, на улицах, доминировал цвет хаки, цвет индийской пыли, мостовые были затенены навесами, и под ними на корточках сидели женщины в сари и мужчины в дхоти и тюрбанах.

Джозеф-Франсуа Дюплейкс, генерал-губернатор Восточных Индий, смотрел из окна на свои прекрасные здания. На широких улицах они стояли ровными кварталами и пересекались под прямым углом. «Свидетельство французской любви к порядку, нашего разума и логики, — размышлял он. — Эти здания являют собой верное подтверждение просвещённости народа, которому предначертано показать всей Европе, всему миру, как будет организовано будущее. Франция поведёт человечество к высокой цели».

В резиденции Дюплейкса заседали члены Совета, потея в своих обязательных парчовых мундирах и напудренных париках: Дюваль д'Эспремениль, Шарль де Бюсси, Филип Манвиль, за дальним краем стола — Луи д'Атейль, старина Дантон и молодой ле Февр.

«Недосягаемость гения, — думал Дюплейкс, ощущая на себе их взгляды. — Я знаю, что они чувствуют. Весь мой Совет — да, по сути дела, и все, кто знает меня, за возможным исключением Шарля де Бюсси, считают меня образованным, начитанным и интеллигентным, но я знаю, что они также считают меня абсолютно недосягаемым».

Несмотря на то что ему было уже под пятьдесят, Дюплейкс сохранил своё здоровье, и суровость климата в сочетании со строгой диетой помогали ему поддерживать стройность фигуры.

«Секрет очень прост, — сказал он однажды Луи д'Атейлю. — Я не стремлюсь к комфорту. Всю мою жизнь, Луи, я посвятил служению расширения интересов Франции в Индостане. Сначала — в Чандернагоре, где я создал торговый центр, соперничающий с Калькуттой, а теперь — здесь, в Карнатике. В этом цель моей жизни. Не радости гурмана, не удовлетворение от личного богатства. Я хочу лишь, чтобы потомки помнили меня за то, что я поставил Индостан и все его богатства под контроль Франции».

Де Бюсси критически осматривал губернатора: его тёмные волосы были натуральными, лицо — без признаков старения. Он сидел, элегантно опершись о подоконник. Ослепительно белые бриджи, тесно облегающие его от талии до колен; белые шёлковые чулки; свободная белая шёлковая рубашка, открытая у шеи; рукава с рюшами у запястий — весь ансамбль придавал ему вид безупречного, холодного версальского мастера фехтования.

— Какое это имеет значение, Филип? — спросил Дюплейкс говорившего, когда тот закончил свой неуместный монолог.

Губернатор склонил вопросительно голову.

Манвиль вознёс руки в негодовании.

   — Но это же — конец военных действий, господин губернатор. По приказу короля. Война окончена.

   — Я не вижу здесь трудностей.

   — Трудностей? Месье губернатор, я... — Манвиль попытался вновь высказаться по этому вопросу, но Дюплейкс остановил его:

   — Всё совершенно просто. В депеше говорится об окончательной договорённости. Согласно мирному договору, правительство его величества нашло нужным промотать наши преимущества в Карнатике. Что тут неясного?

Наступило неловкое молчание, затем Луи д'Атейль с осторожностью заговорил:

   — Компания приказывает нам вернуть Мадрас англичанам. Вы хотите сказать, что мы не подчинимся?

Дюплейкс изобразил на лице благочестивое возмущение.

   — Как можно, Луи? Мы должны подчиниться. Британцы согласились возвратить Луисбург Франции, значит... — он пожал плечами, и его сарказм уступил место серьёзной констатации, — мы должны возвратить Мадрас англичанам.

Они смотрели на него с удивлением, поражённые его безразличием.

   — Я не могу понять, месье губернатор, — сказал Луи д'Атейль, — как можете вы оставаться столь спокойным. Разве не к французскому Мадрасу мы всё время стремились? К тому, чему вы посвятили всю свою жизнь? А теперь вы улыбаетесь, как будто получили благодарность от его высочества.

Дюплейкс улыбнулся ещё шире. «О да, — подумал он с удовлетворением. — Я чувствую, что настало время изменить политику, и компания чувствует то же самое. Они видели мои методы, и им это нравится. Вот почему они поставили меня генерал-губернатором Восточных Индий после того, как Бенуи ушёл на покой. Нет сомнения, что кардинал Франции, а может, и сам король одобряют мои планы на будущее. Несколько месяцев, а возможно и недель, отделяют меня от исполнения цели. Война окончилась? Что из этого? Должен быть договор, и они пошлют мне это письмо. Но я знаю, как читать между строк».

   — Господа, настало время отвлечься от англичан и дел на побережье. Наше будущее лежит внутри материка. Мы должны обратить внимание на набоба Карнатики, а затем — и на Низам-уль-Мулка.

В течение следующего часа Дюплейкс делился своим планом действий. Он не выносил, когда его прерывали, поэтому все слушали молча, поскольку идеи, раскрываемые им, были сложными и общая картина, в которую они были вплетены, несла отпечаток его гения. План был прост. Когда Анвар уд-Дин овладел маснадом Карнатики, только Муртаза Али (предполагаемый убийца наследника), и Чанда Сахиб могли оспаривать его. Если бы удалось тайно вывезти Сахиба из Сатары, оплота маратхов, где он содержался со времени их вторжения, его можно было бы использовать.

   — Использовать для чего? — спросил Дантон.

Дюплейкс смотрел на него, поражённый непониманием этого человека.

   — Чтобы продолжать войну иными способами, конечно.

   — Я могу объяснить, — вступил де Бюсси. — Анвар уд-Дин был назначен Асаф Джахом, но, поскольку теперь низамом стал Назир Джанг, он, естественно, захочет отдать Карнатику своему человеку.

   — И вы хотите убедить Назир Джанга подарить Карнатику Чанде Сахибу? — спросил Дантон.

   — Я хочу! — засмеялся Дюплейкс. — Но для этого нет никакой возможности.

   — Тогда что же делать?

   — Надо вмешаться. Если Назир Джанг не назначит Чанду Сахиба, нам придётся поставить другого низама, который сделает это.

Весь Совет, за исключением де Бюсси, был явно потрясён.

   — Вы понимаете, что предлагаете? — Д'Атейл выпрямился на своём стуле. — Это уже не вмешательство в индийскую политику! Это — её формирование!

Дюплейкс поднял указательный палец.

   — Вот именно!

Все стали говорить разом:

   — Это невозможно!

   — Подумайте о последствиях!

   — А почему нет? — пожал плечами Дюплейкс. Он поднялся и подошёл к окну. — Почему не поставить Чанду Сахиба на маснад Аркота? Я понял, что он храбр, честолюбив и, более того, склоняется в нашу сторону. По моему мнению, он будет очень хорошим набобом.

   — Остаётся лишь небольшая проблема с Назир Джангом, — усмехнулся де Бюсси.

   — Это не проблема. — Глаза Дюплейкса загорелись. — Вы забываете о битве при Сен-Томе. Наши войска показали несомненное преимущество перед конницей Моголов. Это настоящий поворотный момент истории. Там был продемонстрирован упадок власти Моголов. Они теперь испытывают трепет перед нашей пехотой. Разве вы не понимаете, что это значит?

Он начал отмечать на пальцах:

   — Мы содержим родственников Чанды Сахиба: его сын, Раза Сахиб, и все члены семьи находятся здесь, в Пондичерри, в качестве наших гостей. Не забывайте, что он — наваит, а многие из этой секты расселены по всей Карнатике, что делает их полезными союзниками. Затем есть Муртаза Али в Велоре, килладар Вандиваша и много других знатных людей, которые когда-то гордились дружбой с Чандой Сахибом и лишь терпят Анвара уд-Дина. Как только его армия приближается к ним, они скрываются в своих крепостях, как улитки, и пережидают, пока он не уйдёт. Они перейдут от скрытого нейтралитета к открытой поддержке Чанды, как только он объявится и покажет свою силу.

   — О да, если он объявится, — сказал д'Атейль. — Но как он сделает это? У нас нет надежды победить армию Анвара уд-Дина, даже в её нынешнем разбитом состоянии.

Дюплейкс торжествовал.

   — Мы не только освободим Чанду Сахиба, мы вооружим его.

   — Нашими собственными войсками?

   — Этого может нам не понадобиться. С двумя или тремя лакхами мы можем обратиться к Баладжи Рао, который, не забывайте, является как тюремщиком Чанды, так и предводителем большой армии маратхов. Он может поднять тридцатитысячную армию!

   — Маратхи не пойдут на Карнатику за три лакха, — сказал д'Атейль, — и даже за триста.

   — Но они пойдут за свою религию, — усмехнулся Дюплейкс. — Мы пообещаем восстановление индусского правления в Тричинополи. Чанда с радостью уступит индусам Тричинополи.

   — Вы действительно верите, что он сможет победить Анвара уд-Дина? — спросил д'Эспремениль.

   — Без сомнения. А для гарантии можно послать с ним две тысячи наших обученных сипаев. Армия Анвара уд-Дина обратится в бегство, увидев французские мундиры.

Яркий свет, вливающийся в окно, слепил глаза де Бюсси, глядевшего на губернатора. «Я не могу предотвратить этого, — уныло думал он, — поэтому придётся участвовать в авантюре».

   — А что делать с Назир Джангом? — спросил он, вежливо опуская упоминание о полумиллионной армии низама.

   — Я ещё не знаю, — ответил Дюплейкс, пристально глядя на него. Но улыбка на его губах говорила об обратном, и де Бюсси видел, что его начальник солгал.

Хотя де Бюсси и задал этот вопрос, он тоже знал ответ на него. Эти планы шли вразрез с желаниями компании и короля Франции, а также с политикой низама, но Дюплейкс выкупит из плена Чанду Сахиба, претендента на набобство в Карнатике, и вместе они затеют переворот. Затем он приведёт Музаффар Джанга, племянника Назир Джанга, который был изгнан из Хайдарабада после смерти Асаф Джаха. Дюплейкс даст ему военных советников, подразделение пехоты и деньги для организации армии. Всё будет так, как англичанин Флинт неудачно пытался объяснить Назир Джангу.

В настоящее время армия Анвара уд-Дина собрана, к счастью, в Амбуре. Самое время напасть на неё и разгромить окончательно.

Поселения Амбура тянулись вдоль пути, проходящего в нагорье Джавати. Они располагались внутри древних стен, но пришедшие сюда стражи власти Моголов с презрением отвергли этот покой. Для людей Анвара уд-Дина достаточно комфортабельными были шатры их праотцев, беспечно возведённые на склонах каменистых холмов.

Великолепный шамианах властителя Аркота был набит сотнями людей. Шатры его знати, меньшего размера, были теперь пусты, стоя как острова среди моря людей под открытым небом. А далее, вплоть до границ лагеря, столь же опустелыми сейчас оставались и многие укрытия солдат.

Тусклый свет исходил из шатра набоба, куда, вытянув шеи, пытались заглянуть сидевшие поблизости. Внутри величественного шамианаха, на высоком месте, под яркими лампами, напряжённо сидел Анвар уд-Дин со своими советниками и тремя неуёмными сыновьями. Здесь же присутствовали казизы и мулла Веры, чтобы дать своё суждение по делу, которое им предстояло обсудить.

Мухаммед Али был молчалив, смягчённый на какое-то время покоем, который приносит салат; до молитвы же он был в гневе от оскорбления, когда Анвар уд-Дин использовал подарок английского купца, Стрэтфорда Флинта, удивительный медный прибор для определения квиблы.

   — Это пятнает нас! — кричал он, и многие из мудрецов согласно кивали. — Это святотатство — использовать устройство неверных для определения направления на Мекку!

   — Сын мой, это — искренний дар, посланный в благодарность за возвращение сына английского купца.

Мухаммед плюнул при упоминании этого имени.

   — Это — прибор компас, который направляет большие чёрные суда феринджи через океаны. Если прибор столь точно показывает направление, то почему он не может использоваться для определения квиблы?

   — Я требую, чтобы ты собрал суд! — возмущённо сказал Мухаммед. — Это — моё право!

   — С какой целью? — невозмутимо спросил Анвар уд-Дин, хотя знал, что это было лишь поводом. — Мы можем обсудить вопрос о квибле между собой.

   — Нет, отец. Это необходимо вынести перед всем лагерем. Это... и ещё один вопрос.

Набоб расправил складки своей спадающей мантии, разглядывая Мухаммеда. «Да, ты усмирил свой разум, — обращался он мысленно к нему, — но твоё сердце полно жестокости. Ты не успокоишься, пока не предашь жену публичному позору, а затем и смерти. Не успокоишься, пока не свергнешь меня и не приведёшь этот мир к неправедной войне. К сожалению, я мало что могу сделать, если тебе удастся привлечь на свою сторону духовных лидеров. Когда объединяются, они перевешивают мою власть».

Его глаза внимательно останавливались на каждом из судей, которые были приглашены для рассмотрения вопроса о квибле, но теперь, как требовала традиция, внимательно изучали прошение истца. Оно было всего лишь одно: дело Ясмин, жены Мухаммеда Али Хана, принца Карнатики.

Анвар уд-Дин сидел и думал, глядя на невестку: «Инш Аллах. Ясмин была рождена, чтобы жить, и она истинно жила. Будем благодарны за это и будем молить о ней Бога Небесного, ибо несомненно, если её найдут виновной в нарушении закона зина, никакая сила в мире не сможет предотвратить её смерти».

   — Знай, Ясмин-бегума, ты обвиняешься своим мужем, принцем Мухаммедом Али, в непристойном поведении, состоящем в том, что ты открывала себя перед мужчиной без позволения на то мужа. Кроме того, ты обвиняешься в том, что проводила время наедине с этим мужчиной, несмотря на то что он — неверный, и вступила с ним в связь, будучи замужней женщиной. Знай, что тебе необходимо противопоставить обвинению свои оправдания, и, если суд убедится в твоей виновности, нашим долгом будет определение соответствующего наказания. Понимаешь ли ты это?

Ясмин стояла, закутанная в одеяние, подобное сари, мрачного чёрного цвета. Она помнила о кривом кинжале, спрятанном у талии, её единственной поддержке в этот тяжёлый час. Она подняла голову, когда слова обвинителя наполнили мёртвую тишину в шатре Анвара уд-Дина. Сенсационные обвинения, которые Мухаммед выдвинул после молитвы, заставили прийти каждого, кто только мог. В дверях толпились мужчины, которые напирали на стражников; и когда прозвучали слова Мухаммеда, она почти ощутила присутствие множества подслушивающих женщин, прикладывающих ладони к ушам, чтобы расслышать происходящее за занавесью.

   — Понимаешь ли ты?

   — Да.

   — Принц Мухаммед Али Хан будет говорить.

Она смотрела на Мухаммеда, взволнованно произносящего свою обличительную речь, перечисляя даты и места, тайные встречи в Хайдарабаде, всё скрупулёзно записанное и отмеченное шпионами и произносимое обиженным тоном. «Я ранила тебя, — думала Ясмин. — Это — совершенная истина. Я ранила тебя, Мухаммед, потому что гордость — твоя слабость. Во мне не было ненависти к тебе, я лишь всегда жалела тебя. И этим оскорбила больше всего».

Она посмотрела на Анвара уд-Дина, который взглянул на неё в ответ, прежде чем отвернуться. Если он откажется вступиться, у неё не останется надежды.

   — Ты не скажешь ничего в свою защиту? — спросил наконец Анвар уд-Дин.

Она сохранила презрительное молчание, будто вопроса не было. Её пальцы потянулись к рукоятке кинжала, спрятанного за поясом.

   — Я приказываю тебе отвечать!

   — Тогда, господин, выслушайте следующее: я не прошу ничего, не признаю ничего и не отрицаю ничего. Если вы имеете силы и желание рассеять тьму перед глазами этого суда — ибо Бог видит, в какую тьму он погружен, — тогда вы должны сказать всё. Вы — Анвар уд-Дин, господин Карнатики, и все присутствующие знают, что ваше слово — закон.

Она уверенно читала его мысли. Повелительная команда говорить, какое притворство с его стороны! Истина была хрупка, как яичная скорлупа. А что, если бы она г решилась рассказать всю правду? Кем бы тогда предстал перед собравшимися могущественный господин, увязший в интригах? Если бы они знали, какие распоряжения отдавал ей Анвар уд-Дин! Если бы она рассказала, что именно он повелел стать женой сына ради единственной цели — контролировать Мухаммеда. Подобное скандальное признание могло бы сокрушить его; Мухаммед поднимался к своему зениту на волне религиозного рвения, да ещё имея здесь свою армию. Она могла видеть весь ход его рассуждений: переворот в лагере в Амбуре; кровавая ночь; затем триумфальное возвращение в Аркот Мухаммеда Али Хана, нового набоба, с окровавленной головой отца в мешке у седла.

Но Анвар уд-Дин знал свой народ, и лучше всего он знал Ясмин-бегуму. Она не откроет перед всеми тайну даже под страхом смерти.

Набоб задумчиво трогал пальцами бороду, затем обратился прямо к своему сыну:

   — Было бы правильным представить суду человека, который, как ты говоришь, осквернил твою жену. Твои обвинения подрывают и его репутацию, поэтому следовало бы и ему дать возможность высказаться в свою защиту.

   — Этого не требуется, — сказал Мухаммед. — Я привёл достаточно свидетельств. То, что Хэйден Флинт избежал справедливого наказания, нас не заботит. И о какой репутации неверного феринджи может идти речь? Разве все они не лжецы, обманщики и прелюбодеи?

Он сделал паузу, чтобы посмотреть вокруг на бородатых мужей.

   — Я считаю, что эти мудрые люди услышали более чем достаточно. Они знают истину. Они знают, что следует делать.

Толпа нетерпеливо зашевелилась, но Ясмин оставалась невозмутимой.

Народ уже признал её виновной. Единодушно.

Один за другим кази знаком показывали своё решение. Каждый взмахнул рукой, и Анвар уд-Дин тяжело вздохнул. Он понял потерю этой женщины, его любимого инструмента государственной политики, с таким же сожалением, с каким в прошлом году перенёс утрату любимой лошади.

Два жирных евнуха грубо скрутили ей за спиной руки. Она больше не была княжной, не была даже дамой, но лишь блудницей, женщиной, которая изменяла своему мужу.

Ужас охватил её. Ясмин слышала крики зевак после произнесения приговора. Призывы к расправе всё усиливались. Она остро ощущала теперь пыльный, затхлый запах шатра, удушливую вонь горячего масла от огромных медных светильников.

Разросшаяся толпа снаружи быстро превращалась в разгневанное сборище. Ясмин ощущала, как сгущается мрачная злость. «Я вижу, — думала она, содрогаясь от ужаса, — я вижу, как они сожгут меня своими факелами. Боже, спаси меня! Через мгновения всё будет кончено! Я уйду из этого мира!»

Евнухи крепко сжали ей руки и вытолкнули из шатра. Склон холма сверкал созвездиями горящих факелов; белые одеяния и тёмные лица танцевали перед её глазами словно дьяволы в ночи. Она слышала крики, а теперь и выстрелы джезалов. Голос Мухаммеда призывал их к расправе, но в темноте казалось, что самый большой шум исходит от дальних окраин собравшейся толпы.

Внезапно с окружающих скал прогрохотал залп, и мушкетный огонь гребнем прочесал лагерь Анвара уд-Дина. Совсем рядом послышался звук военной трубы. Иностранные солдаты появились на ближайшем холме, выступив на лунный свет и явив собой зрелище, способное сковать ужасом любого.

Она видела, как передние ряды солдат перезарядили мушкеты, в то время как задняя шеренга выступила вперёд, прикрывая своих братьев по оружию. Их были сотни, европейцев и обученных сипаев, движущихся отдельными ротами тесным порядком на расстоянии лишь вытянутой руки друг от друга.

Действие губительного залпа на армию Анвара уд-Дина оказалось ужасным. В Мадрасе Ясмин видела, как конники вновь и вновь бросали своих лошадей на штыки упорядоченных французских шеренг, движимые грубой смелостью и верой в милость Аллаха. Теперь же картина была иной. Каждый из них слышал ужасающие рассказы о непреклонной шеренге солдат в голубых мундирах, устроивших кровавую бойню в битве за Мадрас.

Но для истинного воина ночное сражение теряло всякий смысл. Кто может видеть славу этой битвы? Кто может свидетельствовать о проявленном героизме? Лишь шакалы могут нападать на свою жертву ночью. Шакалы и грязные падальщики. Ясмин почувствовала, как вскипает в ней кровь индусских воинов. Евнухи растерялись, когда шеренга французских солдат начала продвигаться по лагерю. Они мало видели в жизни, кроме стен зенаны. А здесь лучшие воины набоба бросали факелы и в ужасе убегали прочь из лагеря. Генералы Анвара уд-Дина выскакивали из шамианаха, поражённые коварством прищельцев, и в панике отдавали приказы, которым никто не внимал. Все бежали, опасаясь, что им прикажут сражаться против французов. Толпа людей повалила шатры и затаптывала всё на своём пути, кроме великого шамианаха самого Анвара уд-Дина.

Ясмин оказалась брошенной на землю, и почти в этот же момент ряды французской пехоты раздвинулись — и раздался пушечный выстрел. Она увидела, какое опустошение произвело оружие, как взметнувшийся дым скрыл страшную картину гибели десятков людей, и почувствовала, как один из евнухов повалился словно подстреленный слон.

Ясмин вскочила на ноги, задыхаясь от ужаса, и побежала обратно, по направлению к шамианаху, где оказалась в западне у стены шатра набоба. Справа от неё был вход в шатёр, в котором в панике метались её недавние мучители. Впереди — тысячи штыков французской армии; позади неё — стена шатра.

Ясмин дёрнула за верёвку ближайшей оттяжки, но лишь сорвала на ладони кожу. Она пыталась поднять край шатра над землёй, но он был пришпилен длинными железными штырями, туго забитыми в каменистую землю, так что расстояние между ними не позволило бы проползти даже мальчику.

— Пунах и кхода! — закричала она. — Боже, спаси меня!

Вновь послышались звуки грубы, и барабанная дробь прекратилась. Ясмин увидела лишь, как взмахнула хвостом лошадь французского офицера, увидела его саблю, сверкнувшую в лунном свете, услышала, как он что-то прокричал. Передняя шеренга солдат моментально подняла мушкеты, и вновь раздался залп, осветивший страшную картину боя. Она бросилась на землю и, обхватив голову руками, почувствовала внезапную боль. Сначала она была еле заметной, но, когда Ясмин попыталась повернуться, что-то острое вонзилось ей в пах.

Позади неё некоторые из чокедаров царской охраны попытались дать хоть какой-то отпор противнику. Многие из них бросились в шатры за оружием, затем спустились к своим лошадям. Дюжина самых храбрых воинов прискакали обратно, вооружённые мечами и пиками, и направили лошадей на наступающих французов. Сидя на седельной подстилке и держась только за гриву, они оказались лёгкой добычей для французских штыков.

Один из всадников каким-то чудом уцелел. Крепко прижавшись к шее своей лошади, он ворвался в шеренгу французов и закрутился среди них, размахивая мечом. Она увидела его безумную попытку захватить алам врага. Флаг, который несли вблизи от конного офицера, был светлым, с золотой эмблемой в виде топоров или стилизованных цветов. По тому, как гордо его держали, было видно, что знамя это чтили очень высоко. Когда всадник достиг сомкнутого ряда солдат, дюжина штыков подняла его в воздух и бросила наземь. Ясмин понимала, насколько хорошо продумана тактика боя иностранцев. «Как чётко связаны их действия, — думала она. — Пока каждый из них стоит на месте и защищает товарищей слева и справа, они могут взять любую позицию врага и удерживать её. Их атаку невозможно остановить».

Крик отчаяния послышался рядом. Вдоль долины шла большая армия — пять, десять, пятнадцать тысяч воинов, одетых, как привидения, в белые пагри и джамы. У Ясмин захватило дыхание. Это могла быть лишь армия, поднятая Музаффар Джангом и Чандой Сахибом. Следуя за быстро наступающими французами, она начала надвигаться на шатёр набоба. Какой-то человек натолкнулся на лежащую Ясмин, и она вновь ощутила резкую боль в бедре.

— Барик Аллах!

Это был её собственный кривой кинжал, который она спрятала в поясе.

Из шатра доносились приглушённые крики. Верные правилу, что никто не может войти в шатёр господина вооружённым, они оставили своё оружие в палатках и теперь, окружённые врагом, были абсолютно беспомощны. Ясмин вынула нож и воткнула в стену шатра, прорезав в ней длинную вертикальную щель. Её ослепил хлынувший изнутри свет, а затем больше полудюжины мужчин прорвались наружу и разбежались. Она прорезала ещё два выхода, но многие из тех, кто выбирался, тут же попадали под пули либо сослепу бросались на французские штыки. Затем, когда оставшиеся в живых с криками о помощи начали возвращаться в шатёр, Ясмин была внесена людским потоком внутрь его.

Под огромным куполом шамианаха властителя Аркота царил хаос. Высоко наверху что-то горело, наполняя шатёр светом и дымом. Женская секция, которая была отрезана от главного помещения, была теперь раскрыта. Около пятидесяти жён и наложниц царского гарема визжали, отбиваясь от прорвавшихся мужчин. Затем огонь наверху разгорелся ярче, и одна из трёх громадных медных ламп с грохотом свалилась вниз. Пламя начало подниматься по центральному столбу.

В противоположной стороне шатра, в пятидесяти шагах от неё, сотни людей пытались вырваться наружу, прежде чем горящий свод разорвётся и накроет их. Вблизи неё царская мебель и ценности передавались через головы обезумевшей толпы: маснад, дюжина самых больших и ценных кувшинов для вина, золотые курильницы, огромный Коран в серебряной оправе — всё направлялось в сохранное место. Она увидела Мухаммеда, возглавлявшего группу верных воинов, которая должна была защищать Анвара уд-Дина. Неожиданно дальняя стена шатра оказалась охваченной пламенем. Огонь поглощал пропитанную маслом ткань с ужасающей скоростью. С безнадёжным отчаянием она видела, как обгорели опоры и пылающий свод рухнул. Ясмин слышала крики о помощи и на какой-то момент сама оказалась накрытой тяжёлыми складками толстой ткани. Но с этой стороны пламени не было, и она использовала свой нож, чтобы прорезать выход на открытый воздух.

Ясмин снова оказалась в аду. Эскадрон враждебных соваров кружил вокруг подобно злым джиннам. Их пики и талвары сверкали в свете пламени, когда они скакали на лошадях у горевшего шатра, рубя спасающихся от огня. Некоторые загоняли лошадей прямо в огонь, добивая людей, корчившихся в пламени, топча тех, кто пытался выбраться из-под горящей ткани.

Прячась под складками шатра, Ясмин узнала в нападавших медвежью фигуру Шаих Хасана, джемадара[77] французских сипаев. С рёвом он повёл своих людей в последнюю атаку на царский отряд. Махфуз Хан был сметён, когда пытался защитить своего отца; брата Анвара уд-Дина проткнули штыком. Телохранители Анвара уд-Дина окружили его со всех сторон, пока громадный Шаих Хасан не врезался в их ряды. Его огромный меч рубил направо и налево, открывая путь к самому Анвару уд-Дину.

«Бисмилла up рухман up рухеем! — молилась она. — Во имя Бога, самого милостивого и благодетельного. Спаси моего господина, Анвара уд-Дина!»

Сражение один на один было, очевидно, бесполезным: когда-то талантливый фехтовальщик теперь был слишком стар и медлителен, чтобы отразить разящие удары чудовищного Шаих Хасана. Медведь отбросил украшенный меч Анвара уд-Дина в сторону и следующим ударом снёс мечом голову своей жертвы.

Ясмин глядела с ужасом, как голова набоба была подхвачена и поднята вверх.

   — Смотрите! Смотрите! — кричал враг. — Ваш отвратительный захватчик престола мёртв! Да здравствует истинный набоб Карнатики Чанда Сахиб!

Сопротивление рассеялось, когда силы нового властителя Карнатики рванулись вперёд, и Ясмин вдруг поняла, что главная опасность миновала и главные силы врага промчались дальше. Выйдя из оцепенения, она хотела прежде всего выбежать вперёд, поднять нож и броситься на Шаих Хасана, но перед нею внезапно предстал человек, поднявшийся из-под тлеющих складок шатра.

Это был Мухаммед, с мечом в руке. Его одежда дымилась и мерцала огненными кольцами там, где огонь прожёг её до самой кожи. Шатаясь, он шёл по направлению к ней. Он прижимал руку к глазам, спотыкаясь словно пьяный, со стонами и проклятьями отмахиваясь мечом от воображаемых нападавших.

В этот момент она ощутила свою власть над ним. Было так легко подкрасться и вонзить в него нож или перерезать его отвратительную глотку.

Когда он проходил мимо, не ведая о ней, Ясмин подстерегла его, выскочила из укрытия и повалила на землю.

   — Мухаммед, Мухаммед! Это я! Ты слышишь?

   — О, мучители ада, — кричал он, обезумев от боли. — Я слышу её голос!

   — Пойдём со мной!

   — Значит, я умер? Я ничего не вижу! У меня вырвали глаза!

Она отвела его руку и увидела обожжённое лицо, с которого лохмотьями свисала кожа.

   — Помоги мне, Ясмин!

   — Падаль! Я хочу убить тебя! — зарычала она. — Не закрывайся, Мухаммед! Настал момент, которого ты так страстно желал! Твой отец мёртв. Махфуз — тоже. Исполнилась твоя мечта, господин Карнатики!

   — Ты же не убьёшь меня? — прохрипел Мухаммед.

   — Я бы с радостью уничтожила бесхребетного червя, который является моим мужем, но не могу убить господина, которому принесла клятву. Пошли! Ты должен скрыться. Эта битва проиграна, и Анвар уд-Дин убит. Ты должен жить, чтобы когда-нибудь отомстить за него!

   — Тогда уведи меня отсюда... — умолял Мухаммед. — Если ты спасёшь меня, я дам тебе всё, что ты пожелаешь. Аллах хафиз!

   — С Божьей помощью мы сможем собрать тех, кому ты можешь довериться. С Его помощью ты ещё можешь добраться до сокровищ, хранящихся в Аркоте, и затем бежать на Юг, в Тричинополи, чтобы собрать другую армию. — Ясмин поднялась на ноги и потащила его за собой. — Иди сюда. Вниз с холма. К лошадям и к свободе.

Утро было ясным и спокойным. На западе остатки тумана медленно ползли над руслами речек. Эдмунд Маскелен смотрел на своего спутника со всё возрастающим волнением. Он пытался скрыть свою озабоченность под маской бодрого оптимизма каждый раз, когда Хэйден поворачивался к нему, но, когда они пересекли Садовый мост, напряжение стало невыносимым для него.

   — Хэйден, ради Бога, позволь мне отговорить тебя от этого безрассудства.

   — Я так понимаю, он плохой стрелок. Он дважды промахнулся в свою собственную голову.

   — Он подстрелил твою лошадь, Хэйден. — Спокойствие друга волновало Маскелена. — И он убьёт тебя! Клайв влюблён в Аркали и знает, что она никогда не будет его, пока ты жив.

   — Ты думаешь, он надеется добиться её любви, убив меня? Клайв кто угодно, но не дурак.

   — Ты не понимаешь. Роберт имеет первоклассный аналитический ум, когда дело касается войны, но в любви он — упрямый осёл. Он действует от сердца, а ты знаешь, насколько опасным это может быть в человеке с его характером. Он больше чем просто враг.

Хэйден ощутил холод, проникающий до костей. Он повернулся к своему секунданту, чтобы разъяснить со всей ясностью свою позицию.

   — Я отказался от Аркали потому, что полюбил другую. Этой другой, может быть, уже нет в живых. Не говори мне, что я не понимаю страсти Клайва или его отчаяния. Я сам познал и то и другое.

   — Тогда ты можешь понять, почему он оскорбил тебя. Пожалуйста, позволь мне рассудить вас. Я уверен, что смогу развязать этот идиотский узел, прежде чем один из вас будет убит, а другого подвергнут суду. — Мальчишеское лицо Маскелена посуровело. — Ты родился не в Англии, Хэйден. Ты знаешь, что компания не имеет права казнить тебя. И они не могут вернуть тебя в Англию, если ты окажешься убийцей. Знаешь, что они сделают, — примеров было немало, — они приговорят тебя к пятистам ударам плетью. И ты умрёшь.

   — Ты пытаешься запугать меня.

   — Конечно!

   — Тогда, пожалуйста, прекрати. Я знал, что делал, когда принял вызов. Факт остаётся фактом: Клайв многократно оскорбил меня. А ты ошибаешься, если думаешь, что он пытается наказать меня за отказ от Аркали.

   — Как? Но ведь он говорил...

   — Это лишь формальный повод.

Плечи Маскелена опустились.

   — Тогда... я не понимаю.

   — Всё дело в судьбе. В удаче.

Волнение Маскелена выплеснулось через край.

   — Или ты глупец, или я. Ибо я не могу понять того, что ты говоришь.

   — Послушай: Индостан стал частью Роберта Клайва. Он знает, что здесь человеческая судьба уже определена волей Бога. Разве ты не видишь, что он делает? Он намеренно ставит свой кисмет против моего.

Маскелен затряс головой.

   — Это просто мусульманские суеверия! В этих идеях нет ничего. Они — как те нелепые идолы, которые помогают индусам проводить свою несчастную жизнь в ложном идолопоклонстве. Ты не можешь верить в них.

   — Не могу?

   — А как же твои мысли о любимой науке? Разве мистицизм не противоречит тем рациональным и строгим взглядам, которыми ты, как утверждал когда-то, так дорожишь? Хэйден, что стало с тобой там, где ты был?

   — Я начал сомневаться в чистой рациональности уже ранее.

Голос Маскелена стал более проникновенным, когда он увидел непоколебимую убеждённость Хэйдена, и решил обратиться к его сознательности гражданина.

   — Ты сам принёс нам вести об Анваре уд-Дине. Ты не менее других должен понимать, какую опасность всё это несёт форту Сен-Джордж. Разве ты не думаешь, что обязан сохранить свою жизнь ради исполнения долга перед Богом и королём, перед компанией? Это, это... это самоубийство непростительно. А Клайв, человек, которого ты провозглашаешь прирождённым военным гением? Не думаешь ли ты, что твой долг — по крайней мере воздержаться от убийства перед грядущими битвами?

   — Но существуют и другие обязанности, и там, где они вступают в противоречие с долгом, я должен следовать высшему пути. Индусы говорят: чтобы достичь чего-либо, ты должен прежде вступить на путь, ведущий в противоположном нап...

   — К чёрту индусов! — нахмурился Маскелен. — Ты помешался на почве любви! Ты вообразил, что твоя могольская леди погибла и, следовательно, твоя жизнь ничего не стоит. От этого и твоя лихорадка. Но это всё — бесплодная мечтательность. Ты переболеешь и забудешь её. А что, если она жива? Ты подумал об этой возможности?

   — Я молюсь о том, чтобы Ясмин и мне было суждено встретиться вновь, — сказал он, стараясь овладеть своими чувствами. — Но ты должен понять, что желаемого будущего не всегда можно достичь прямым путём.

   — Хэйден, ты нездоров. Позволь мне пойти к Клайву и сказать ему, что ты ещё не способен к поединку.

   — Нет. Я должен встретиться с ним. Это противостояние было предопределено заранее. Его невозможно избежать. Разве ты не чувствуешь этого? Взгляни вокруг, Эдмунд. Это небо, эти звёзды. Как они глядят вниз на людские дела со своей вышины. Разве ты не ощущаешь магии, которой наполнено это место?

Маскелен копнул пыль башмаком.

   — Честно говоря, нет, Хэйден.

Он улыбнулся и ощутил, как тепло дружеских чувств к Эдмунду Маскелену наполняет его сердце. «Какой я счастливый человек, что имею такого честного товарища, — думал он. — Он прилагает такие старания, пытаясь спасти меня от самого себя. Я знаю, что не смогу привести такие доводы, которые удовлетворили бы его. Нет смысла говорить о моей уверенности в существовании предопределения. Неслучайно я услышал послание к губернатору как раз тогда, когда говорилось о событиях в Амбуре. И моё появление у карточного стола как раз тогда, когда Клайв был настроен бросить свой вызов!»

   — Всё предназначено судьбой, — он тяжело вздохнул и хлопнул Маскелена по спине. — Эдмунд, ты считаешь такие вещи простыми совпадениями и не обращаешь на них внимания. Ты воспринимаешь лишь детерминированную, упорядоченную вселенную. Ты считаешь, что всё в этом мире случайно и каждый человек вполне способен строить собственную судьбу. Но это значит, что ты не видишь истинной сути вещей.

Маскелен вынул часы и мрачно посмотрел на них.

   — Боже мой, уже почти полшестого! Где же Клайв?

   — Я думаю, что он скоро будет.

   — О да, он будет здесь. Уж на это можешь рассчитывать.

Пока они ожидали в молчании, он чувствовал, как тревога и беспокойство, сжимавшие его желудок, утихают рядом с озабоченно шагающим Маскеленом. Он слышал внутри себя голос Ясмин, говорившей ему, что страх — лишь иллюзия, создаваемая разумом человека, которая столь же легко может и развеяться им. Истинно, что человек не может одновременно быть во власти двух сильных чувств. Он знал, что, пока он сосредоточивается на своей любви к ней, в его сердце не будет места ни ненависти, ни страху. Даже лихорадка может быть преодолена достаточным усилием воли.

Петухи заголосили с первым светом на востоке. Спустя четверть часа после этого появились Клайв и Андерсон с футляром, в котором была пара дуэльных пистолетов. С ними пришёл человек в длинном морском плаще и с чемоданчиком инструментов — врач.

   — Чтобы подтвердить твою смерть, — сказал Клайв.

Он, очевидно, не спал. Его лицо отекло, под глазами виднелись тени. Клайв старался держать спину прямо, как будто не осмеливался расслабить мышцы груди и живота. Он пытался встретиться взглядом с Хэйденом, но тот отвёл взгляд и протянул руку врачу:

   — Приветствую вас, сэр. Я — один из участников, и позвольте представить вам мистера Эдмунда Маскелена, эсквайра, моего секунданта.

Врач твёрдо пожал его руку. Это был плотный человек лет пятидесяти, со светлыми волосами, без шляпы, веснушчатый, как шотландец, которым, судя по произношению, он и был. Манеры его отличались серьёзностью, поведение — жёсткостью и деловитостью.

   — Джеймс Нэйрн, военный врач, к вашим услугам.

   — Вы — врач Королевского флота? Или Бомбейской морской пехоты?

   — Я — с корабля «Мщение». Это подтверждает мой мундир. — Он приоткрыл пуговицы под плащом. — Я просил прикомандировать меня к Мадрасскому президентству, чтобы оказывать помощь пострадавшим от лихорадки.

   — Благородное стремление, сэр. Лишь человеколюбие...

   — Вы должны знать, что я не одобряю дуэлей, — перебил его Нэйрн.

Он положил на землю чёрный кожаный чемоданчик и вынул парусиновый свёрток, покрытый тёмными пятнами. Затем распустил завязки и раскатал свёрток на земле. В нём были вшиты петли и кармашки, содержащие железные инструменты в виде крючков и лезвий. Здесь были также инструменты, соединённые наподобие ножниц, предназначенные, очевидно, для раскрывания ран и извлечения из них пуль и осколков.

   — Полагаю, вы знаете, — торжественно произнёс Нэйрн, — что, согласно закону, участник, оставшийся в живых, будет задержан по обвинению в убийстве, в случае смерти его противника?

   — Я знаю это, — ответил Клайв.

   — А вы, мистер Маскелен и мистер Андерсон, вам известно, что человек, бывший секундантом убийцы, будет обвинён как его соучастник и также может быть приговорён к казни?

Маскелен и Андерсон испуганно посмотрели на доктора и оба неуверенно кивнули.

   — Мистер Клайв сказал мне, что выстрелы должны производиться с расстояния двадцати шести шагов?

   — Да. Тринадцать в каждую сторону, чтобы лучше испытать судьбу.

   — При таком малом расстоянии скорее всего всех четверых из вас ждёт смерть. — Он бросил взгляд на Маскелена. — Более вероятно, что погибнут трое, четвёртого же — секунданта погибшего — ждёт крах карьеры. Я спрашиваю вновь: намерены ли вы по-прежнему продолжать это дело?

И вновь они подтвердили своё согласие.

   — Что ж, выбирайте оружие.

Хэйден наблюдал, как открывали футляр из латуни и красного дерева. Пистолеты лежали вместе, рукоятью — к мушке, замковыми механизмами вверх, на зелёном сукне.

Он взял один из пистолетов наугад; Клайв сделал то же. Оба примерялись к пистолетам, оценивая их вес. Оружие оказалось наилучшего качества. Спусковые устройства были отрегулированы таким образом, чтобы срабатывать при малейшем нажатии на курок, а стволы — тщательно отполированы внутри для большей точности. На рукоятях, изящно и продуманно изогнутых, была насечка для более прочного захвата рукой. Каждому из секундантов предстояло зарядить соответствующий пистолет под надзором Нэйрна.

   — Превосходная работа, — сказал Хэйден. — Где вы достали их?

Клайв повернулся к Андерсону:

   — Сообщите, пожалуйста, мистеру Флинту, что я не желаю и не буду беседовать с ним. Для его информации: я предусмотрел, что все, кто был свидетелем моего вызова, поклялись соблюдать тайну. Я не хочу подвергать их опасности ради него. Пожалуйста, попросите его сделать свой выбор без дальнейших промедлений.

   — Мистер Клайв просит вас сделать выбор, — спотыкаясь, сказал Андерсон, выдавая голосом нервозность.

Хэйден указал на пистолет, который взял первым.

Далее пистолеты были заряжены и переданы Нэйрну, который вручил их каждому из дуэлянтов.

   — Пожалуйста, снимите ваши френчи и станьте спина к спине, — сказал им Нэйрн.

Они повиновались: Клайв — лицом к холмам на западе, Хэйден — к востоку, по направлению к морю. В первый раз он осознал, что на полголовы выше Клайва. «Большая мишень», — подумал он мимолётом, вспомнив тут же, что на расстоянии двадцати шести шагов каждый из них будет видеться другому чуть большим, чем палец на вытянутой руке.

Хэйден знал, что скоро Педда Наик Петта заполнится местными жителями, направляющимися на свои утренние омовения, за водой из ближних, уже очищенных колодцев. Необходимо было поскорее кончать. Невозможно же продолжать дуэль на глазах любопытных селян.

От осознания неизбежности поединка Хэйден упал духом. Так всегда было с ним в моменты крайней опасности: страх затапливал его, вызывая панику, осознание, что он потеряет контроль над телом и мыслями; Хэйдена мучила боязнь, что слабость лишит его достоинства, способности быть мужественным в глазах других.

Он заставил свой разум сфокусироваться на одном. «Ясмин, где бы ты ни была, на этой земле или на небесах, я люблю тебя. Ты — мой мир. Моя вселенная. Ничего не существует, кроме тебя и моей любви к тебе. Ничего не может случиться со мной теперь. Ничто теперь не имеет значения. Если останусь жив, я буду продолжать любить тебя. Если же умру, я буду с тобою».

   — Джентльмены, — послышался педантичный голос Нэйрна, — вы будете стоять, пока я не отойду. Затем я задам вам вопрос «Готовы ли вы?», на который вы ответите «да» или «нет». Если получу утвердительный ответ от вас обоих, я начну счёт, в противном случае дуэль будет отложена. Поняли ли вы меня?

Хэйден услышал голос Клайва, твёрдо и спокойно сказавшего, что он понял, и сделал то же самое.

   — Поскольку общее расстояние должно составлять двадцать шесть шагов, я буду считать от одного до тринадцати. При каждом счёте вы будете делать один шаг. На счёте «тринадцать» вы остановитесь и повернётесь лицом к своему противнику. — Нэйрн сделал паузу, наблюдая их реакцию. — По команде «целься» вы направите оружие на противника. По команде «огонь» произведёте выстрел тогда, когда пожелаете. Я думаю, мне нет необходимости напоминать вам, джентльмены, что, в соответствии с кодексом чести, тот, кто произведёт выстрел первым, обязан стоять, пока оппонент не воспользуется своим правом на выстрел.

Нэйрн отступил назад. Хэйден ожидал, что Маскелен выбежит вперёд и спросит в последний раз, намерены ли они продолжать дуэль, но Маскелен не двигался.

Оба подняли пистолеты, так что дула были направлены прямо вверх.

   — Один. Два. Три. Четыре...

Хэйден слышал, как залаяла собака. Он пытался представить, что просто идёт назад в Сен-Джордж, видя тёмные крепостные валы, уютно пережидающие очередной новый день. «Что, если с окончанием счёта я буду продолжать идти? — думал он. — Что тогда?»

   — Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Он остановился, повернулся и увидел Клайва, уже стоящего лицом к нему.

   — Прицеливайтесь!

Вдруг звон колокола разорвал тишину, поток яркого жёлтого света прорвался за спиной Хэйдена, и его длинная тень вытянулась, доставая до Клайва.

   — Огонь!

Он слышал приказ, но не мог пошевелиться. В двадцати шести шагах от него свободная рука Клайва поднялась, чтобы загородить глаза от света. Солнечный диск показался из-за стен форта Сен-Джордж, неожиданно ослепив его.

Раздался выстрел. Маскелен повернулся в сторону юго-восточных стен. Сам майор Лоуренс шагал по направлению к ним через Садовый мост во главе двух дюжин солдат. Должно быть, часовые видели, что происходит, и сообщили начальству.

Клайв, намереваясь продолжать, пытался прицелиться вновь, но опоздал. Солдаты Лоуренса окружили дуэлянтов, и они были вынуждены отдать оружие сержанту.

   — Это дуэль! — яростно воскликнул Лоуренс.

   — Не было ни одного выстрела.

   — Ваших намерений уже достаточно, чтобы спустить с вас кожу плетьми. Не спорьте со мной, Флинт. Мне не важно, кто ваш отец, так что не спорьте со мной! Итак, что вы можете сказать?

Хэйден мрачно смотрел на Лоуренса, не зная, приказывают ли ему молчать или говорить.

   — Ничего вам, сэр, — сказал он. — Небольшая ссора между двумя джентльменами.

В гневе Лоуренс угрожающе замахнулся тростью с серебряным набалдашником и слегка задел Хэйдена.

   — Знай, парень: мне безразлично, кто кому прострелит башку, но вы нарушили мой закон и теперь заплатите за это.

Под деревом, там, где тьма была особенно густой, зашевелилась пленница.

«О, они отрезали мои руки и ноги! Я не могу пошевелить ими! Я не чувствую их!»

Мирах, девочка-служанка, выплывала из кошмарного сна и вновь погружалась в него, как речная рыба — в заросли тростника. Боль, терзавшая её тело, была столь сильной, что она поминутно теряла сознание. Ей чудилось, что её крепко держат множество рук богини Кали. Демонические пальцы богини впивались в её тело, пока плоть не стала бесчувственной. Тогда она начинала кричать от страха, но удары по рёбрам выбивали из неё дух, и она вновь забывалась. Ей казалось, что она слышит собственный исполненный боли голос, доносящийся откуда-то издалека, но мисс Аркали была слишком занята, чтобы услышать её, а хватка богини — слишком крепкой, чтобы кричать громче.

Она молча повторяла немногие слова из Святого Писания, затем из Гиты, но безрезультатно. Один из бандитов, человек с тонким лицом и подлыми глазами, подошёл ближе, но его внимание было привлечено другими налётчиками. Он сидел, прислонившись к камню, наблюдая, как эти двое собирают сухое дерево, и, когда начало потрескивать пламя, встал.

   — Захир Сахиб! — закричал он. — Азад нарушил приказ.

   — Никакого огня! — закричал в ответ Захир. Боясь посягательства на свой авторитет, он не желал допустить неповиновения. Он начал затаптывать костёр.

   — Бояться нечего! — Тот, кого звали Азад, бросил в огонь охапку хвороста.

   — Я сказал, никакого костра!

Послышалась приглушённая ругань, и Захир отогнал разводивших огонь. Азад ударил доносчика с подлыми глазами. Тот ему ответил. Во время драки никто не обращал на женщин внимания. Люди Захира отогнали трёх бандитов, и те, пообещав ещё вернуться, скрылись в ночи.

В последовавшей тишине заговорил самый старый:

   — Это не мудро, Захир Сахиб. Ты сам сказал, что господин Мухаммед Али приказал не оставлять следов.

   — Они вернутся. А когда придут, я зарублю Азада! — поклялся Захир, но те, кто окружал его, не были столь уверены в этом.

Внезапно один из бандитов указал на гряду холмов.

   — Захир Сахиб! Смотри! — прошипел он.

Разведчик пошатнулся, когда рука Захира со страшной силой схватила его за плечо.

   — Айии! Богом проклятые ангрези! Я знал, что ты приведёшь нас в засаду, Мохан Даз!

   — Тихо! Ложись и лежи как мёртвый!

Мирах изогнулась и увидела цепочку фигур, переходящих через хребет. Их движущиеся силуэты напомнили ей пятнистую спину полоза, выползающего из норы.

Когда звук шагов достиг лагеря, Мирах поняла, что лошади выдадут их своим топотом и фырканьем, но цепочка людей продолжала идти дальше. Около дюжины людей, связанных одной верёвкой, прошествовали совсем близко от Мирах, наводя ужас на неё, ибо это были вовсе не солдаты ангрези и не их сипаи. Они шли без тюрбанов, их головы были острижены наголо, одеты они были в лохмотья, а их лица походили на черепа ожерелья богини Кали. Человек, который вёл их, нёс в руке длинный посох, такой, как у служителей в церкви феринджи. Голова его была повёрнута так, что единственный сверкающий глаз поводыря был направлен на дорогу.

Это было зловещее шествие, как танец привидений. Они шли шаркая, прислушиваясь к своим шагам, подняв вверх лица, словно вглядываясь в невидимые звёзды. Бритоголовые подталкивали друг друга, как бы передавая что-то по цепочке. Мирах не отрываясь смотрела на них, пока звук их шагов не стих вдали.

   — Духи умерших! — прошептал кто-то, осмелившись наконец открыть рот.

   — Думаешь, они видели нас?

Немного погодя старый разведчик сплюнул сквозь щербину в зубах.

   — Слепые не могут видеть!

   — Слепые?

   — Это — нищенствующие паломники, идущие в Конживерам умолять богов вернуть им зрение. Ночь для них — лучшее время для перехода.

   — Значит, нам ничего не грозит?

   — Нет. — Разведчик усмехнулся про себя. — Но мы обнаружены.

   — Как так?

   — Разве ты не знаешь, что слепые слышат всё и ощущают воздух вокруг, как собаки? Они наверняка почувствовали запах лошадей.

   — Это всё предательская болтовня, старик, — сказал Захир. — Они ведь прошли мимо, разве не так?

   — Значит, ты не видел, как они передавали сигналы друг другу по цепочке?

   — Какие сигналы?

   — Свои особые сигналы, известные только нищим.

Прошёл час, который Мирах провела в забытьи, страдая от неудобства и боли, но затем в лагере вновь началась перепалка. Вернулся Азад, и Мирах опять открыла глаза, увидев, что другие всадники повскакали на ноги.

   — Так ты не ушёл? — спокойно спросил Захир. Он был единственным, кто не вскочил на ноги. — Где же другие?

   — Они сказали, что нам надо идти в Аркот, — ответил Азад. — Махмуд и Чету оба так думают.

Захир напрягся.

   — Ты вернулся, чтобы заступиться за тех шавок?

Азад лениво пожал плечами и пошёл в лагерь. Остальные следили за ним с крайней настороженностью.

   — Стой на месте!

Азад остановился, увидев вынутый меч Захира. Он вновь пожал плечами, но его движения выдавали напряжение.

   — Может быть, они правы. Мы могли бы сами получить выкуп за женщин в Аркоте. Махмуд говорит, что женщина гонда стоит лишь два дама, но за ангрези можно было бы получить много.

   — Какое предательство! — закричал Захир. — Мой господин Мухаммед Али приказал ясно...

   — Слушай, — перебил его Азад. — Сейчас трудные времена. А в трудные времена человек должен выбирать своего господина осмотрительно. Кто наш вождь? Когда-то нас возглавлял Абдул Масджид и платил нам столько, сколько мог себе позволить самый щедрый принц в Аркоте. Когда Абдул Масджид был убит, мы согласились служить феринджи Флинту. А когда он отдал нас обратно на службу Анвару уд-Дину, мы выбрали тебя. После смерти набоба ты решил следовать за Мухаммедом Али. Некоторые из нас не считают это мудрым.

   — У тебя слишком длинный язык, Азад!

   — Я говорю только то, что вижу.

   — Ты видел слишком много. — Захир поднялся на ноги, — и теперь заплатишь за это своей кровью!

Когда он двинулся вперёд, один из сообщников Азада ворвался в лагерь, размахивая мечом. Это был Махмуд. Его крики заглушили топот лошади, который могла слышать лишь Мирах, ухо которой было прижато к земле.

Какое-то время до неё доносились лишь вопли и свист талвара, когда всадник направил лошадь на людей Захира. Затем она была поднята сильными руками и переброшена через седло.

   — Возьми другую! — услышала она.

Товарищ Махмуда, невысокий совар, споткнулся и был сбит на землю тремя бандитами. Азад боролся за свою жизнь против Захира, но Махмуд выручил его. В сумятице Азад выбежал из лагеря в темноту, бросившись туда, где была привязана его лошадь.

   — Предательство! — орал Захир, кинувшись в погоню, но они уже скрылись в ночи.

Мохан Даз с колотящимся сердцем бил каблуками по бокам своей лошади. Ветер хлестал ему в лицо.

   — Кья кхуб! Йи совар хосхияр хаи! — ликовал Азад, останавливаясь, чтобы схватить лошадь. — Джей, Азад!

   — Скачи! Они гонятся! — кричал Мохан Даз.

   — Что ты хочешь сказать? Как они могут гнаться без лошадей?

   — Я не мог сделать то, что ты велел, — боялся наделать шуму.

Мохан Даз обещал заранее перерезать жилы другим лошадям, чтобы избежать погони. Но когда он приготовился сделать это, они посмотрели на него с таким доверием, что он не смог заставить себя сделать надрезы. Вместо этого он отвёл их в сторону, стреножив задние ноги.

   — Глупец! Захир погонится за нами! Нам же придётся ещё везти и женщин!

   — У нас — выигрыш времени, Азад Сахиб. И в темноте они не найдут нас.

Мохан Даз вёл их в ночи около часа, пока не поднялась луна. Когда всадники одолели скалистые склоны, которые вели к дороге на Аркот, они взобрались на холм, оказавшись высоко над долиной.

   — Не показывайтесь на хребте, — предупредил Мохан Даз. — Мы не должны обнаруживать себя на фоне луны.

   — Надо отдохнуть, — сказал Махмуд.

Они спешились в сухой расщелине под нависшим утёсом, дающим укрытие с двух сторон, позволяя в то же время обозревать широкую панораму на юг и восток.

   — Было бы разумным освободить женщину-гонду, — сказал Мохан Даз. — За неё ничего не возьмёшь. Она только замедляет нас.

Глаза Махмуда сверкнули.

   — Может, я убью её?

Мирах плакала, сжавшись в комок, чтобы Махмуд не мог дотронуться до неё. Когда он добрался рукой до её бедра, она взвизгнула, но появился Азад. Он сказал что-то мучителю, и тот с недовольным лицом оставил девушку и поплёлся прочь. Азад перерезал верёвки, связывавшие Мирах, и затем освободил руки Аркали. Обеим женщинам дали напиться из бурдюка.

Аркали с жадностью припала к затхлой воде. Вожак отнял у неё бурдюк и обратился к ней на своём языке. Увидев непонимающий взгляд пленницы, он приказал Мирах перевести, что она сделала весьма умело, несмотря на свою дрожь.

   — Меня зовут Азад, — повторила она по-английски. — Я ваш защитник.

«Ты проклятый работорговец, — подумала Аркали, — да ещё напавший на своих собственных друзей». Но лишь сказала:

   — Благодарю вас, мистер Азад.

   — Это для вас, — сказал он, протягивая одеяло, — не забудьте сказать им в Аркоте, какую доброту я проявил к вам.

Позднее мужчины устроились в стороне от пленниц, ели и затем курили едкий табак, набитый в вырезанные деревянные трубки. Только сейчас Аркали поняла, насколько она голодна. Им выдали немного высушенного на солнце мяса и риса. Всё это было завёрнуто в листья и спрессовано от лежания в заплечных сумках.

   — Что сказал лидер тому бандиту? — прошептала она, как только почувствовала себя в безопасности.

   — Он сказал... убедительно, мемсахиб[81], — после продолжительной паузы ответила Мирах.

   — Но что он сказал? — Аркали почувствовала возрастающее раздражение. Это могло быть важным для неё в её положении.

   — Азад сказал Махмуду, чтобы тот выбирал: потратить своё семя один раз на грязную женщину-гонду и умереть за это или доставить нас в Аркот нетронутыми и жить год в доме сладкокожих наложниц в вознаграждение.

Мирах отвернулась, горя от стыда.

«Так, — холодно подумала Аркали. — Всё — как я и предполагала: это — работорговцы из Аркота. Я слышала, как они доставляют свежих девушек в гаремы могольских князей. Но они никогда не заточат меня туда. Князь, который купит меня, приобретёт труп!»

   — Хммм!

Стринджер Лоуренс вновь прочистил горло. Это вернуло Хэйдена к настоящему. Майор не уступал ни пяди в своём мнении.

   — Я говорю о манёвре, сэр! — настаивал Лоуренс. — В данном конкретном случае прямая атака встретится с большими трудностями и будет стоить жизни многих храбрых людей. У врага сильная позиция. У него большая артиллерия. Но если вы согласитесь занять позицию между ним и Пондичерри, вы сможете, отрезав коммуникации, заставить его сражаться в неблагоприятных условиях. — Он старался преподнести это с простотой и радушием. — Так будет вернее, правда? И никакой потери достоинства, я уверяю вас! Что вы скажете на это, ваше высочество?

Назир вздохнул.

   — Послушайте: Бог всемогущий даёт процветание тому, кому желает; приводит к нищете, кого желает; прославляет того, кого желает, и обесчещивает, кого же...

В шатёр вошёл прапорщик, раскрасневшийся и торопливый.

   — Сэр, наблюдается движение с французской стороны!

Совещание немедленно прекратилось. Зазвучали приказания. Лоуренс ворчал, что уведёт своих солдат обратно в форт Сен-Дэвид, если к нему не прислушаются.

Огромная конная армия, содержание которой было возможным на этой щедрой земле, стояла в боевом порядке, выстроенная и подобранная, в готовности броситься на врага. Рядом на ветру развевались многочисленные штандарты дивизий низама, оттесняя тяжёлый флаг Ост-Индской компании с его красными и белыми полосами и кантом Соединённого Королевства, который держал солдат в красном мундире. Пехотинцы, в ремнях крест-накрест, стрелки-фузелёры[83] и гренадеры с поднятыми вверх мушкетами, длинные штыки которых поднимались над их треуголками. За знаменосцами низама стояла тысяча слонов во всеоружии, терпеливо ждущих на жарком солнце. В воздухе висел тяжёлый запах помёта. При появлении низама слоны подняли правые передние ноги, чтобы полуголые погонщики вскарабкались на их головы.

Свита низама проследовала к своим огромным «коням», соблюдая должную церемонию и взбираясь наверх по специальным складным деревянным лестницам.

Хэйден забрался в собственный ходах на десятилетнем самце. Сверху он крикнул Роберту Клайву:

   — Ты будешь с майором или поедешь со мной? Я уже привык к этому транспорту. Он безопаснее, чем кажется.

Клайв хмыкнул.

   — В бою нет безопасного места!

Но, тем не менее, последовал за ним с беспечной медлительностью, которая придавала ему большой вес в глазах сипаев Лоуренса. Он снял шляпу перед штандартом низама и взошёл по ступеням в ходах перед линией туземных войск, взявших оружие в строевую стойку. Меч джемадара элегантно обнажился в салюте.

   — Немного театральности для солдат?

   — Это поднимает их дух. Улыбка вызывает хорошее настроение. — Клайв бросил на него жёсткий взгляд, уставив палец в его грудь. — Не думай, что я забыл о нашем обете. Я постоянно вынашиваю мысль об освобождении Аркали.

   — Я молюсь, чтобы мы смогли выполнить это.

И вновь треуголка Клайва поднялась в воздух, когда они проезжали ряды красных мундиров. Сипаи ответили на это троекратным «Хузза!». Хэйден Флинт насмешливо произнёс:

   — Авэ, Цезар, моритури тэ салутант! Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

Клайв не смутился.

   — Я поведу этих храбрых солдат за собой. Важно, чтобы у них было высокое мнение обо мне, ибо я потребую от них выдающихся дел.

Авангард армии Назир Джанга тяжело двинулся вперёд, поднимая клубы пыли. Огромные зонты с бахромой раскачивались при движении слонов, позолоченная упряжь отражала солнце, словно зеркала. Клайв раздвинул подзорную трубу и направил её на Чанду Сахиба и Музаффар Джанга. Он знал, что они должны скорее сойтись, иначе заход солнца не позволит успешно завершить битву.

По мере того как противостоящие армии сближались на равнине, всадники маратхов под предводительством Морари Рао следовали за основными силами, как стая шакалов следует в стороне от охотящегося прайда львов.

Клайв указал на них.

   — Индусы представляют собой свирепых бойцов, не так ли? Добрые солдаты эти члены Конфедерации. Какой невероятный альянс между Раджходжи Бхонзла и Моголами, а?

   — Невероятный и непредсказуемый. Я думаю, что Назир Джанг позволил людям пешва присоединиться к нам по каким-то своим политическим мотивам. В Аурангабаде ходили слухи, что Асаф Джах заключал много сделок с маратхами и даже что он приглашал их в Карнатику для того, чтобы карать его непокорных вассалов. Это было, когда ещё Дост Али был набобом.

   — Тесть Чанды Сахиба?

   — Он самый.

Клайв коротко рассмеялся.

   — Кто бы мог подумать?

   — Как говорит китайское проклятие, чтоб ты жил в интересное время!

Клайв какое-то время наблюдал за маратхами, затем покачал головой.

   — Они прирождённые пираты, но по-своему величественны.

Они не склонят более колени перед правлением Моголов. Бог мой, смотри, как мчатся! Почувствовав кровь, они распаляются, и теперь их ничем не остановишь.

   — Подожди, скоро они встретятся с французской пехотой.

   — Это вряд ли. Она скрыта от нас. Но должна быть где-то близко. Ей придётся выдвинуться, чтобы прикрыть орудия.

   — Я их не вижу. — Хэйден разглядывал главные силы вражеского альянса. Курьеры генералов и гонцы подразделений наёмников постоянно галопировали на быстрых лошадях к двум слонам командующих с донесениями, и от них — с приказаниями. Навстречу им бежали информаторы лагеря, и гонцы поворачивали назад, к Музаффар Джангу или Чанде Сахибу, чтобы передать им новые требования наёмников, новую цену, которую они запрашивали за продолжение поддержки. Очевидно, что в результате этой торговли некоторые подразделения останутся стоять, когда раздастся призыв к бою, другие же дезертируют либо перейдут на сторону противника. Ещё до окончания битвы многие присоединятся к врагу, а если повезёт, ещё большее количество покинет поле боя.

Внезапно убывающий день стал необычайно оживлённым. Запели военные трубы. Погонщики ударили ногами за ушами своих громадных животных, и весь строй ринулся вперёд. В предвкушении битвы Хэйдена охватило возбуждение, которое заглушило страх; однако его рациональный разум подсказывал, что противники обладают приблизительно равными силами: полмиллиона войск низама против впятеро меньшей численности претендентов, но, с другой стороны — две тысячи французов против шестисот англичан. Сотни тысяч должны погибнуть в этом бою.

Он вновь мысленно пронёсся к военному совету, обвиняя себя за то, что не смог привести Совет к компромиссу. Если бы ему удалось умиротворить Лоуренса, план майора мог быть принят. А теперь, в результате гордости и нарушения протокола, им приходится идти в подобное неорганизованное наступление.

Что тогда сказал Мухаммед Али, накануне битвы, со времени которой, казалось, прошла целая жизнь? «В этом мире нет никаких «было бы» или «могло бы быть». Существует лишь то, что есть, и то, что написано. И на всё — воля Аллаха».

А Клайв говорил, что всё совершается в данном моменте, что разработанным планам никогда не удаётся следовать, что лидер — это человек, который научился формировать события в настоящем.

И то, что Назир Джанг начал говорить тогда о чести и бесчестии, тоже было истиной. Если бы пришедший прапорщик не прервал его, низам мог бы закончить свою цитату: «Бог всемогущий следит за последовательностью дня и ночи; из жизни Он творит смерть, а из смерти — жизнь; Он наделяет всех, не обделяя никого».

Клайв рассматривал вражеские войска. Внезапно он повернулся, охваченный новым энтузиазмом:

   — Смотри! Французы отводят орудия!

   — Это невозможно!

   — Но это так! Они, может быть, пытаются прикрыть фланг!

Он взял подзорную трубу и увидел, как орудийные расчёты оттаскивают орудия от позиции.

   — Нет, Бог мой, они отводят их назад!

Это не имело смысла. Орудия могли произвести залп и перезарядиться за такое короткое время, что лошадь галопом не успеет домчаться до них. Пока они стояли там, любая фронтальная атака была обречена. Их картечь разорвала бы в куски всё, что неслось к ним на расстоянии трёхсот ярдов.

   — Без артиллерии они — в нашей власти. О чём они думают?

   — Это, должно быть, предательство.

   — Французы? Нет! Они не такие вероломные, как Моголы. Ты забыл, что они — главные зачинщики всего этого?

   — Что тогда? Ловушка?

   — Бог мой, нет! Идиотизм — или мятеж! Где же их проклятая пехота?

   — Святой Иисус, они рассеиваются!

Они увидели, как почти половина противостоящей армии начала двигаться по направлению к Пондичерри.

   — Смотри! Люди Чанды Сахиба бегут под укрытие французской аренды!

Клайв взял обратно подзорную трубу и крепко прислонился к краю качающегося ходаха, наблюдая в течение долгих минут, как рассеивается армия противника.

   — Они отступают. Уходят в Пондичерри. И Музаффар за ними! Нет, он остался. Неужели он хочет сражаться?

Когда они сблизились, произошла короткая и кровавая стычка. Командиры Назир Джанга не могли сразу сдержать своих людей и предотвратить ненужную бойню. Прошёл час, прежде чем яркая делегация Музаффар Джанга осмелилась выдвинуться вперёд для ведения переговоров.

   — Чёрт побери! Сорвали сражение. — Разочарование Клайва было очевидным.

   — Ты должен благодарить Бога за это.

   — Больше мне не придётся вступать в битву на слоне. — Клайв начал смеяться.

   — Не понял.

   — Это означает, мистер Флинт, что мы победили! Поворотное событие. Стало быть, в Индостане с французами покончено!

Хэйден тоже пытался улыбнуться, но ощущал в себе какое-то сильное предчувствие того, что события приняли ужасный оборот, и, несмотря на энтузиазм Клайва, не мог заставить себя думать иначе.

Аркали ждала среди ковров и подушек, уносясь взглядом сквозь каменную решётку туда, где собирались облака в подернутом дымкой небе.

Через оконный переплёт перед ней представал древний и неизменный вид. Мощно укреплённый город был построен на цельной скале, возносившейся на сотни футов над окружающей землёй. Наверх вели ступени лестницы, начинающейся возле священных водоёмов с западной стороны и поднимающейся с колоннадами храма и павильонов, предназначенных для отдыха паломников-индусов. Наверху стояла пагода, в которой, как ей говорили, были сотни языческих идолов различных индусских вероисповеданий. Над ней развевался огромный зелёный флаг набоба, не мешавший индусам совершать свои ритуальные восхождения. Сколько часов уже она провела, наблюдая, как паломники очищаются в водоёме и затем медленно поднимаются по ступеням, чтобы совершить поклонение богам!

«Скоро уже. Это произойдёт сегодня. Один смелый шаг — и ожиданию придёт конец, — думала она. — Прошли недели, прежде чем я осознала, что в действительности произошло со мной. Как глупо. Ведь я слышала много рассказов о европейских женщинах, взятых в зенаны местных князей. Почему же я не могла поверить, что именно такая судьба постигла и меня? Я не была захвачена работорговцами, меня взяли заложницей ради выкупа. Меня просто поймали, как бабочку».

Когда Аркали привезли в Тричинополи, она была в ужасе. Её одежды были грязны и разорваны; она страдала от травм и была физически истощена... Они надели на неё длинные чёрные одежды, Захир связал её и посадил в паланкин. А когда её вывели наружу, она увидела, что оказалась не в ужасном подземелье, но в каком-то подобии дворца, населённого исключительно женщинами.

Находясь в шоке и почти неспособная стоять, она воспринимала происходящее как смесь сна и игры воображения. Её купали, мыли и смазывали маслами обнажённые служительницы, которые представлялись ей темнокожими ангелами. Затем она долго и глубоко спала, должно быть весь остаток дня и следующую ночь.

Аркали проснулась утром достаточно рано, чтобы увидеть, как солнце поднимается над туманными холмами, простирающимися на много миль к востоку, и услышать заунывные мусульманские молитвы благодарности за день, который был уже написан.

Странно было проснуться одной, во дворце, который был, может быть, раем или языческим представлением о рае. «Не может быть, — думала она в благоговейном страхе. — Либо эти мавры оказались правы, говоря о Боге. Но тогда разве возможно оказаться в раю с телом, измождённым и израненным? И что это за небеса, от которых нельзя добровольно отказаться?»

Аркали вздохнула, сидя с безрадостным лицом. За месяцы со времени похищения она, похоже, выплакала все слёзы. Она перепробовала всё, начиная от попыток побега и кончая отказом от еды, но безрезультатно. Ей пришлось отказаться от мысли о свободе.

Жизнь её тюремщиков казалась ей невозможной. Бесстыдство их наготы поражало её. Они непрерывно мылись и купались, кажется, пять раз в день, что, она знала, должно в конце концов подорвать здоровье и психику любого цивилизованного человека. Ужасно, что они ожидали и от неё того же самого. Единственно, ради чего можно было выносить это постоянное отмачивание — это то, что купания позволяли смыть хотя бы часть ароматных масел и духов, которыми они натирали друг друга.

Женщины относилась к Аркали как к экзотической игрушке. Она завораживала их, и они часто окружали её, глядя как дети, раскрыв от изумления рот. Аркали визжала и отбивалась от них, но это не оказывало никакого воздействия. Вскоре она поняла, что самым необычным для них является цвет её кожи и волос, что, казалось, было для них признаком благородства и ценилось чрезвычайно высоко. Они трогали её и даже царапали веснушки на руках, как будто могли отскрести их или смыть водой.

Аркали заметила существование здесь жёсткого социального порядка. Все обязанности исполнялись служанками: здесь были подметальщики и одевающие, те, кто наблюдал за приготовлением пищи, и те, чьей единственной обязанностью являлось избивать непокорных или украшать их по моде этой страны. Были тут и молодые девушки, выглядевшие как проститутки; были и те, кто находил покой в уединении, а также те, кто проводил время в молитве. С мнением некоторых старших матрон считались все, когда они совершали обход в сопровождении мужчин, подобных которым она не видела никогда ранее.

Она представляла себе, что евнухи — это что-то вроде жестоких солдат, поставленных над женщинами для обеспечения порядка, но эти не были похожи на мужчин. Когда одного из них позвали, чтобы успокоить её после особенно яростного протеста, и он помог насильно раздеть её для купания, она не почувствовала, что над ней совершается насилие, как в ту страшную ночь обстрела форта Сен-Джордж.

«Это трудно объяснить, — думала она, — но теперь внимание евнухов не кажется унизительным. Эти существа напоминают мальчиков, выросших до размера взрослых мужчин. И всё же по своей природе они столь же искусны в интригах, как и могущественная пчелиная матка, которой они служат, как будто утрата чувственных страстей компенсировалась в них страстью к сложной политике».

Аркали узнала, что здесь существует место под деревом гулар, куда женщина могла пойти, если хотела остаться наедине со своими мыслями.

Сидя в этом саду, она наблюдала, как женщины общаются друг с другом. Тут были свои группировки, борьба за власть, свои жертвы и победители — соперничество за царскую благосклонность управляло этим обществом. Узнав немного язык, она смогла общаться со служанками, которые были приставлены к ней, и вскоре ей открылись поразительные вещи: жестом согнутой руки служанка показала ей, что женщина, которая в молчаливом горе качалась под деревом гулар на закате каждого дня, потеряла своего ребёнка. На следующий день Аркали выяснила, что ребёнок был от брата набоба. А позднее та же служанка дёрнула её за локоть, сделав страшные глаза на «пчелиную матку», которую звали Надира. Среди её свиты было поразительное создание по имени Хаир ун-Нисса, и служанка недвусмысленно показала, чем она занимается.

Аркали в отвращении прижала руку ко рту: Хаир ун-Нисса делала аборты. У неё были снадобья, как поведала служанка, являвшиеся сильными средствами прерывания беременности.

Но если ребёнок потерян в результате намеренного выкидыша, почему та женщина продолжала оставаться безутешной?

Чтобы найти ответ, она попыталась сопоставить всё, что узнала, сложив всю информацию. Одна из молодых проституток забеременела от брата князя... Борьба за благосклонность... Мастерство существа, являющегося инструментом в руках «пчелиной матки»... Возникает страшная картина.

Очевидно, стать фавориткой княжеской семьи означает обрести высокий статус. Женщина, разделившая постель с братом князя, возвышается, а родить княжеского сына в этом обществе, без сомнения, означает дальнейшее укрепление положения. Кто-то безжалостный и ревностно оберегающий собственную власть может без колебаний использовать любое имеющееся оружие, чтобы сохранить своё верховенство, если ему угрожает опасность. Подсыпать снадобье в пищу женщины не составило бы труда...

С этим открытием в неё стало закрадываться осознание собственного статуса. Она была украдена: намеренное похищение, безусловно санкционированное самим князем. А теперь — это бессмысленное, разрушающее волю ожидание. Она, должно быть, привезена сюда и содержится в заключении с какой-то целью. По тому, как вела себя Надира, было видно, что ей не нравится присутствие здесь Аркали. Остальная зенана относилась к ней с подозрительностью, а может, они испытывали страх, ощущая неодобрение Надиры. Только одна из влиятельных женщин проявила доброту, дав ей книгу, поля страниц которой стали для неё средством сохранения рассудка. Она стала вести на них нечто вроде дневника, используя кохл для бровей и тонкое перо, сделанное из соломы.

Именно тогда у неё возникла идея самоубийства — у Аркали была стальная булавка четырёх дюймов длиной, с маленькой серебряной бабочкой, украшающей конец.

До тех пор она ощущала себя бессильной в этом бесконечном заключении. Шпилька, которая когда-то держала шляпку, могла, будучи вонзённой глубоко в сердце, прекратить его биение. И эта мрачная мысль стала успокоением для неё, пусть и отдалённым.

Тем не менее мысль о булавке преследовала её в чёрные моменты. Обладала ли она решимостью использовать её? Она подозревала, что нет, чувствовала, что никакой страх не придаст ей воли воткнуть её достаточно глубоко, чтобы убить себя.

Позавчера она услышала суматоху. Послышались крики, женщины бросились к высоким окнам. Внизу раздавался топот копыт, и она поняла, что прибыл набоб. Бледная и дрожащая, Аркали почувствовала, что всего через несколько часов его евнухи придут за ней...

Мысль о булавке с бабочкой вновь промелькнула в её мозгу. Но теперь ей пришло на ум другое, более надёжное средство. Аркали поговорила со своей служанкой, та передала разговор служанке Надиры, и ей было сообщено, что «пчелиная матка» согласилась...

Ожидание. Ожидание. Почему здесь никто не держит слово? Они говорят — завтра, а имеют в виду — через неделю. Говорят — обязательно, а подразумевают — возможно...

Но вот, как бы в ответ на её мысли, послышались шаги босых ног по изразцовому полу и звяканье колокольчиков. Не смея надеяться, Аркали вложила булавку обратно в рукав лифа.

Появилась раскрашенная женщина, та, которую звали Хаир ун-Нисса, одетая в небесно-голубое, с золотым, сари. Она была грациозна, даже прекрасна, но какое-то веяние зла исходило от неё. Её духи напоминали запах орхидеи. Когда она приближалась, её надменное лицо оставалось неподвижным, если не считать быстрых взглядов, которые она метнула украдкой на ширму и в глубь комнаты.

— Вы принесли это? — спросила Аркали. Зная, что женщина не говорит по-английски, она сделала жест, как будто пьёт. — Принесли?

Хаир ун-Нисса не отвечала. Она присела рядом с Аркали и опустила тонкие пальцы между своих грудей, достав маленький конверт. Затем она развернула бумагу.

В пакетике оказался кристаллический белый порошок, подобный раскрошенному алмазу. Он издавал горьковатый запах.

Хаир ун-Нисса подняла глаза на Аркали. Её рука сделала помешивающие движения.

— В воде? — озабоченно спросила Аркали. — Вы имеете в виду, смешать с водой? О, как это по-вашему — пахни?

Женщина склонила голову в этой их, сводящей с ума, двусмысленной манере, затем откинулась назад и встала. Быстрый взгляд вокруг, и она исчезла.

Лодка проскочила через прибой к берегу, и Роберт Клайв высадился под стенами крепости Сен-Джордж. Он отряхнул песок с бриджей и приказал носильщику отнести багаж в его комнату. День угасал, но он чувствовал себя посвежевшим от морских брызг, от этой суматошной переправы на лодке с корабля компании. Ощутить себя снова в Мадрасе было одновременно и приятно и горько.

Его пребывание в Калькутте было обусловлено многими обстоятельствами. Он был послан туда Сойером, официально по делам, но больше — для выздоровления, а также, как он подозревал, не без тайного желания Сойера убрать его подальше. Когда-то, десятилетия назад, пост распорядителя был ограничен в своих обязанностях обеспечением губернаторского стола таким провиантом, который был достоин его положения. Теперь же его статус был более высоким: квартирмейстер штата компании и интендант вооружённых сил. Он распоряжался большими деньгами и начал использовать положение во благо себе.

По прибытии в форт Вильям он оставил свою карточку на складах Стрэтфорда Флинта, желая поправить их отношения после дуэли с Хэйденом. Они встретились и пообедали вместе, но за дружеской беседой он забыл упомянуть о дуэли. Вместо этого он рассказал Стрэтфорду Флинту о положении в Карнатике и обсуждал с ним общие вопросы торговли. В ходе беседы, однако, он позволил себе затронуть вопрос начислений на долги торговцев, спасающих его от ростовщиков, с которыми ему приходится иметь дело.

   — Это просто, парень, — сказал Флинт. — В первом разряде товаров — шёлк-сырец и опиум, муслин и ситец; в нижнем же — грубый хлопок, красильное дерево, топлёное масло и селитра. Ты скоро убедишься в верности моих советов. Так что приходи ко мне, когда захочешь, и я составлю контракт для тебя. Ты увидишь, что здесь — безграничные возможности потратить деньги с толком, разумно вкладывая их по моему совету. Мы можем торговать солью, бетелем и индиго, и если ты не глуп, то согласишься на половину прибыли, которую мы получим в результате этого.

Но у них были не только деловые беседы. Подобно отцу, посвящающему сына в тайны жизни, Стрэтфорд в один из бархатных вечеров, после обильных возлияний, отвёл его в дом Кали Гхата, где за циновками из душистой травы и бамбуковыми ширмами скрывались черноглазые красавицы. Приведённый туда под винными парами, он всё же вошёл внутрь, влекомый физическим желанием. Но вид бритых девушек вызвал у него отвращение, и, оставив две серебряные монеты, он вышел, шатаясь и без шляпы. На улице к нему подошли люди, оказавшиеся носильщиками паланкина, и принесли его в дом Флинта на речной набережной, где его вырвало на ступенях, после чего он повис на белой колонне, желая лишь одного: чтобы мир прекратил вращаться.

Стрэтфорд ожидал Клайва. Он повёл его на берег Хугли, где угостил крепким кофе, а также попотчевал философией. Клайв же в ответ поведал Флинту, как мысли о страдающей в гареме Аркали убивают его.

   — Я потерял жену, которую очень любил, — сказал Флинт, глядя на медлительные воды реки. — Какое-то время я тоже был не в своём уме. Но время лечит, и, как говорят индусы, человек может держать в голове лишь одну мысль. Послушай, вытесни память о ней, и ты спасёшься.

   — Проститутки Кали Гхата не помогут мне забыть Аркали.

   — Я говорю не о них!

   — Зачем же, дьявол побери, вы притащили меня туда?

Весёлая искорка промелькнула в глазах Стрэтфорда.

   — Назови это приключением, способным привести тебя к откровенности. Самый верный способ разделаться с болью — махнуть лезвием от уха до уха, и я уверен, что найдётся много помощников сделать это. Но я считаю, что в данном случае это слишком жестоко для тебя.

   — Каков же другой способ, мистер Флинт?

   — Броситься душой и телом в накопление капитала. Это сделает из тебя нового человека. Понимаешь?

   — Не думаю, что я...

Флинт положил свою тяжёлую руку ему на плечо.

   — Я был на твоём месте. И сделал так. Мы думаем, что гонимся за счастьем, когда на самом деле стремимся к женщине. Затем, когда она стала нашей, мы начинаем добиваться богатства. А когда и оно приходит, появляется тяга к власти. Ты понимаешь? Но если мы не получаем чего-либо одного, надо просто переходить к следующему!

   — Я не могу!

Флинт вздохнул и снял руку с плеча собеседника.

   — Что ж, искренний ответ. А теперь, может, ты будешь столь же искренним и расскажешь о причине вашей дуэли?

   — Откуда вы знаете? Это было тайным делом. Даже губернатор Сойер клялся...

   — Томас Эдвардс, капитан Королевского флота, давний мой знакомый.

   — Я не припоминаю капитана Эдвардса.

   — Он с корабля «Отмщение». Подходящее название.

   — Я уверен, что незнаком с ним.

   — Но ты знаешь их врача, мистера Нэйрна. — Флинт неожиданно стал твёрд как дерево. Неподвижный, серьёзный, без всякой прошлой дружелюбности. — Я знаю, Роберт Клайв, что ты не пойдёшь на дуэль без желания отправить Хэйдена в могилу. И помню, как прямо сказал тебе, что не хочу видеть его мёртвым. О чём ты думал, когда пошёл против меня?

Клайв склонил голову, пробормотав что-то в ответ. А Флинт сидел, уставившись на него, пока тот не рассказал всё, за исключением того, что дуэль была отложена, но не отменена. Он принёс извинения и даже дал обещание, которое, как он сам понимал, не мог выполнить, поскольку и до этого уже дал обещание встретиться с Хэйденом и определить их судьбу раз и навсегда.

Стрэтфорд принял извинения, после чего они продолжили беседу о своих ожидаемых доходах.

По мере того как солнце поднималось над богатой плоской дельтой, через которую изливалось священное сердце Индостана, он постиг, что Бенгал был по крайней мере вдвое более богатым полем торговли, чем обещал когда-либо стать Юг, и что правление могольского правителя, запрещавшего англичанам и французам конфликтовать, обеспечивало небывалые возможности для торговли.

Роберт Клайв отряхнул руки от пыли и вытер солёные брызги, прежде чем войти через Морские Ворота форта Сен-Джордж. Проходя мимо часовых, стоявших у ворот и ответив на их приветствие, он с удивлением увидел Хэйдена Флинта. Клайв приветствовал его.

   — Значит, ты опять здесь? Я надеюсь, мы можем нормально разговаривать? — осторожно спросил он.

   — О чём? Если о письмах, которые ты привёз из Калькутты, то не думаю, что там есть что-нибудь для меня. Что касается остального, не вижу оснований нарушать наше соглашение.

   — Нет. Писем нет. — Он увидел разочарование, промелькнувшее на лице Хэйдена. — Но я говорил с твоим отцом. Он преуспевает и уверенно восстанавливает своё состояние.

   — Ты здесь навсегда?

   — Ну, скажем так, на какое-то время. Мои дела заставили меня вернуться раньше, чем я предполагал. А ты?

   — То же и со мной.

   — Какие новости? — спросил Клайв, горя желанием узнать, будет ли Хэйден откровенен с ним. — Что-нибудь произошло?

   — Ничего особенного, — равнодушно ответил Хэйден. — Может, тебе известно что-нибудь из большой политики?

   — Только то, что знают все: Назир Джанг убит; Музаффар Джанг правит в Аркоте; люди Чанды Сахиба безнаказанно грабят страну; Мухаммед Али со своей армией заперт в Тричинополи, как клоп в бутылке. Дюплейкс воображает себя чрезвычайно мудрым.

   — Ты отстал от великих событий, — несколько смягчившись, сказал Хэйден. — Музаффар Джанг тоже убит, а Декан — в распоряжении Салавата Джанга. Это то же самое, что в руках Шарля де Бюсси.

   — Боже мой! И он позволил тебе уйти?

   — Де Бюсси сказал, что ему не нужен шпион, вынюхивающий в Хайдарабаде. Я же считаю, что он рад был отослать меня обратно, чтобы я погасил всяческую надежду в наших рядах, рассказав о том, что произошло. Может, он думал, что я перескажу все истории, согласно которым Музаффар остался жив, или что мальчик, ставший его преемником, будет более сговорчивым с англичанами.

Клайв слушал Хэйдена, рассказывавшего, как копьё раскроило череп Музаффара; как француз поставил подростка Салавата Джанга вместо него; как тот принял низамство, но отказался от Талвара.

   — Отказался? Не может быть!

   — Я наблюдал это собственными глазами. Это был самый мудрый и своевременный шаг в управлении государством, какой я когда-либо видел. Я чуть не задохнулся от волнения, когда де Бюсси взял меч. Видишь ли, ему пришлось сделать это.

   — Итак, алмаз-великан перешёл к де Бюсси? Господь Иисус, неудивительно, что француз хочет, чтобы об этом узнали все!

   — Нет. Он лишь принял его от имени Дюплейкса.

Клайв остановился как вкопанный.

   — Говорят, что на камень наложено великое проклятье. Ты верил когда-либо в это? Если он перешёл к Дюплейксу...

   — Да, но верит ли Дюплейкс в проклятье?

   — Я не сомневаюсь, что он верит только в его ценность и в ту власть и золото, которые получит взамен, если привезёт его во Францию.

Они пересекли парадную площадь по диагонали.

   — Подумай о том влиянии, которое он приобретёт, подарив алмаз своему монарху. Ты помнишь бриллиант Питта? Он превратил Тома Питта из сына бедного приходского священника в члена парламента и влиятельного землевладельца. Он продал его регенту — принцу Орлеанскому с тем, чтобы принц сказал, что самый большой бриллиант в Европе находится в центре французской короны. Кто поручится, что король Луи устоит перед возможностью превзойти его?

Когда они проходили мимо флагштока, Клайв задержал Хэйдена, чтобы узнать его мнение относительно ближайшего будущего.

   — Если ты хочешь оценить наши реальные возможности, то нам остаётся лишь Тричинополи. Мухаммед Али предложил признать Чанду Сахиба набобом Карнатики...

   — Неужели?

   — ...если тот позволит ему оставить за собой Тричинополи.

   — Чанда Сахиб, должно быть, отклонил это предложение?

   — Кто бы согласился в подобном положении? Его сын сейчас громит Танджор.

Клайв раздумывал над сложным переплетением сил, усложнивших ситуацию вокруг Тричинополи. «Лояльность окружающих областей очень важна, — думал он, быстро обнаруживая самую суть проблемы. — Взять хотя бы Танджор. Он близок к Тричинополи. Его раджа — индус и не любит мусульманскую риторику Мухаммеда Али, но всё же у них есть общность цели. Он, конечно, не любит Чанду, чьи люди сгубили его урожаи и отняли однажды всё, что могли. Можно предположить, что его люди сейчас не проявляют радости от нашествия черни Разы Сахиба...»

   — Дьявол с ними, — сказал он. — Что думает Сойер?

   — Скоро ты сможешь спросить об этом его самого: он прибыл из Сен-Дэвида для проверки дел. Но прежде тебе нужно узнать и остальное.

Клайв внимательно и не прерывая слушал о том, что европейский батальон компании численностью в шестьсот солдат, поддерживаемых тремя тысячами сипаев, был послан на Юг под командованием капитана де Джингенса, швейцарского офицера, служащего по контракту в компании.

   — План заключался в поддержке власти Мухаммеда Али в городе-крепости Валикондапурам, но за силами Джингенса следовали по пятам пятьсот французских гренадеров и несколько тысяч конников из армии Чанды Сахиба. Килладар Валикондапурама испугался за своё собственное положение. Он объявил о нейтралитете и закрыл ворота города для обеих армий, оставив Джингенса лицом к лицу с превосходящими силами. В стычке были убиты прапорщик и шестеро солдат. Остальные позорно отступили, что было вызвано, я думаю, растерянностью среди офицеров. В результате вся армия спаслась бегством.

   — Как они умудряются испортить всё, — с горечью проговорил Клайв. — Где же они теперь?

   — Чанда преследовал их до самого Тричинополи. Они всё ещё там.

   — Тогда дело плохо! К ним должны быть посланы силы для освобождения, после этого необходимо поднять их на сражение, на которое они способны!

   — Некого послать возглавить подкрепление.

   — Я сделаю это, если губернатор позволит. — Клайв от возбуждения даже топнул ногой. — Ты поддержишь меня?

   — Это зависит от твоих предложений.

Они застали Сойера в скверном настроении. Он поднялся поздно и был ещё без парика. Письмо Коупа, а теперь ещё и Джингенса сильно расстроили его, и он выслушал план Клайва с кислой миной.

   — Джентльмены, Тричинополи ослаблен по ряду причин. Прежде всего — нехватка денег и провианта. Как всегда, княжеские армии зависят от серебра и золота, которые поддерживают лояльность их командиров. Есть пределы терпения союзников набоба, после которых враг легко может одурачить этих союзников. Джингенс может лишь предотвратить мятеж в городе. Люди уже дезертируют. Очевидно, из часов, отмеряющих время Мухаммеда Али, вытекает последний песок.

   — Значит, сэр, мы должны действовать с максимальной скоростью.

Сойер в упор смотрел на Клайва холодным взглядом.

   — Я не собираюсь отсылать туда последние силы. Я уже предвидел возможность подобного хода дел на Юге и сделал выводы. Попыток освобождения войск из Тричинополи не будет. У нас едва хватает сил для защиты собственных стен.

   — Сэр, мы не можем позволить Тричинополи пасть!

Сойер развёл руками. Без парика он утратил часть своего авторитетного вида.

   — Настало время уповать на слова. Мы будем делать то, что делал Дюплейкс после победы Назир Джанга. Сосредоточимся на дипломатии.

   — На дипломатии? — вырвалось у Клайва.

   — Капитан, мы должны соблюдать осторожность и неукоснительно следовать закону. Франция и Британия не находятся больше в состоянии войны. Если я буду действовать в спешке или без достаточных оснований, любое наше достижение может быть уничтожено единым росчерком пера совета директоров.

Хэйден видел, как побагровело лицо Клайва, когда он пытался заставить Сойера понять очевидное. Он решился вступить.

   — Предположим, что силы компании оставят Тричинополи, — сказал он. — Что тогда? Окружение Мухаммеда Али немедленно предаст его, и голова будет отделена от тела в течение часа. Тогда уж мы окончательно утратим всякую законную возможность противостоять французам.

Его тон почти полностью истощил терпение Сойера.

   — Мы и так связаны по рукам и ногам, — сказал он. — Когда силы Джингенса были собраны к отправке на Юг, мне пришлось ждать, пока армия Мухаммеда Али сможет встретить их.

   — Из-за задержки Джингенс и не смог вовремя достичь Валикондапурама и защитить эту крепость. — Клайв переступил ту черту, которую не должен переступать капитан на службе у компании, обращаясь к главнокомандующему. — Взгляните в лицо фактам! Сэр, вы должны позволить мне возглавить подкрепление, направляемое в Тричинополи!

   — Я уже сказал вам: нет, сэр.

   — Тогда отпустите меня доставить туда обоз со снабжением! Если сделать это внезапно — мы сможем прорваться. Чёрт побери, я знаю, что это возможно!

   — Не повышайте на меня голос, капитан. Ведите себя должным образом, или я пересмотрю ваше положение.

Резкость губернатора привела Клайва в чувство, и он отступил.

   — Прошу прощения, сэр.

   — Хорошо. Но не испытывайте меня. Не сомневаюсь, что у вас есть причины для посещения Тричинополи, но я несу полную ответственность за людей и не могу позволить этого.

Хэйден видел, как Клайв отчаянно борется с собой. Понимал, что его приводит в ярость невозможность убедить начальство довериться ему полностью.

   — Губернатор, я верю в то, что капитан Клайв прорвётся в крепость, — сказал он под влиянием момента. — Реальная обстановка там может отличаться от ваших представлений. Лучшая часть сил компании находится в Тричинополи. Мы должны знать их состояние, а также — каковы отношения с Мухаммедом Али и его людьми.

   — Я понимаю ваши чувства, мистер Флинт... — начал Сойер.

   — Даю вам слово, что больше всего меня заботит благо компании, это относится также и к капитану Клайву. И я верю, что он способен изложить разумные аргументы в пользу своего предложения, если вы будете открыты для изменения решения.

Сойер встал и задумчиво прошёлся по комнате. Затем он повернулся к Клайву и задержал взгляд на его выгоревшем форменном френче.

   — Что ж, — сказал он наконец. — Не вижу причин, почему губернатор Мадрасского президентства не может изменить своего мнения, услышав разумные аргументы. Если я не смогу сделать этого, то не сможет никто.

Аркали вскрикнула от почти невыносимого давления на её кожу. Ароматное масло было нанесено на ягодицы, и пальцы массажистки разогнали напряжение её мышц, сделав кожу нежной, как шёлк.

Женщины купали её, брили, расчёсывали волосы и заплетали их в косу. Скоро они займутся лицом, сделав из неё могольскую княжну, подведя глаза чёрным кохлом, брови — синдором и накрасив её губы воском. Они нанесут сложный узор хной на ладонях и подошвах ног, завершив тем самым ритуал украшения.

Десять дней назад Аркали навестила старуха астролог, чтобы побеседовать с ней. Она задавала отвратительные, нескромные вопросы. Эта карга ушла, назначив день, когда фаза Луны будет благоприятной для того, чтобы господин принял её.

Аркали часто думала о смертоносном порошке. Остаток его был надёжно спрятан среди вещей вместе с булавкой, а также с тем особенным золотым кольцом, украшенным небесно-голубыми пластинками.

Вчера перед Аркали выложили столько драгоценностей, что у неё зарябило в глазах. Они показали ей сложные серьги из жемчугов и рубинов, целую шкатулку колец, все — из чистого золота и тонкой работы. Там были длинные жемчужные ожерелья, броши, золотые зажимы для волос и бриллиантовая серьга для украшения носа, от которой отходили три тонкие цепочки.

Они принесли украшения и для тела: браслеты для рук, с которых спускались кисточки, браслеты для запястий и щиколоток и пояс, охватывающий бёдра.

Наконец она выбрала обруч из золотых звеньев толщиной в дюйм с вправленными в них попеременно красными рубинами, окружёнными крошечными жемчужинами.

Ощущение огромной силы нахлынуло на неё, когда она касалась этого ожерелья, согревающего лицо и грудь. Но всё это напоминало ей пародию на её собственную свадьбу. Могла ли она представить, что её будут украшать как рабыню для того, чтобы мужчина мог полностью насладиться ею.

Неожиданно шкатулка выпала из её рук, и когда ужаснувшиеся служанки бросились подбирать рассыпавшиеся драгоценности, она увидела большой перстень, оставленный на подушке. Аркали взяла его и рассмотрела: гравированное золото и пластинки бирюзы привлекли её взор. Затем она заметила скрытую петельку открывающегося тайничка и поняла, для чего он предназначался. Как мог попасть сюда предмет такого смертоносного назначения? Она защёлкнула тайничок и добавила перстень к выбранным украшениям.

Аркали вдела руки в чоли с короткими рукавами — изящный лиф, прошитый золотой нитью, окутавший её груди прозрачной тканью. Она вдохнула запах мускуса и живо ощутила удушающую тесноту оранжереи с орхидеями. Так же давила на неё неизбежность того, что должно было случиться, и в ней поднялось страстное желание бежать к стенам, колотить по этим дверям с железными заклёпками, пока они не развалятся.

Лишь мысль о булавке удержала её от истерики, и она сосредоточилась на этой мысли. Перстень станет её залогом, а булавка для шляпки — гарантией. Когда Мухаммед Али потянется к ней, булавка выскользнет из обшивки, и остриё войдёт в его сердце. Она сделает это без сожаления. Заплатит ему за все унижения, которые ей пришлось вынести.

Разговор в соседних комнатах становился всё громче. Аркали слушала, различая голос Ясмин, а затем потребовала у помощниц сказать, что там происходит. В этот момент в покои вошла Ясмин — женщина, которая украла у неё жениха и разрушила её будущее. Ясмин — главный источник её бед.

— Аркали? Что беспокоит тебя?

   — Я хочу знать, о чём они говорят.

Тёмные глаза Ясмин скользнули по её наряду.

   — Почему на тебе эти украшения?

Она ощутила чувство горького триумфа.

   — Вам следовало бы знать почему, поскольку это делается по приказу вашего мужа.

Голос Ясмин-бегумы прозвучал глухо:

   — Эти драгоценности — мои.

   — Очевидно, уже не ваши.

Та быстро отвернулась. Затем вбежала одна из говоривших снаружи девушек. Её лицо отражало отчаянное желание сообщить новость. Однако её возбуждение сникло, когда она увидела жену набоба и выражение её лица.

   — О! Пожалуйста, извините меня, бегума.

Это — всё, что Аркали могла понять. Последовал обмен быстрыми словами, из которых она разобрала лишь слова «ангрези» и «Кохп Сахиб». У Аркали истощилось терпение.

   — Что она говорит?

   — Ничего, что касалось бы вас.

   — Как смеете вы решать, что касается и что не касается меня? Скажите мне!

   — Ну хорошо. В городе был ещё один мятеж. Он, кажется, усмирён.

   — Мятеж? Из-за чего?

   — На этот раз стычка между индусами и мусульманами. Раздор, вызванный голодом. Капитан Хоуп и капитан де Джингенс имеют силы, достаточные лишь для поддержания порядка среди дворцовой охраны. Если в городе опять начнутся бои — они не смогут справиться с ними.

Аркали ощутила прилив надежды и одновременно страха; но она быстро остыла, осознав, что, даже если бунт поднимется в этот момент, для неё это будет слишком поздно.

Одна из женщин подняла руки к небу и запричитала.

   — Что она говорит?

   — Она говорит — нам надо молиться. Пророк учил, что Аллах — господин всего творения. Он милостив. Мы не должны роптать на Его решения.

   — Не должны роптать? Что ж, значит, вы заслуживаете всего, что случается с вами!

   — Возможно, — ответила Ясмин. — Я думаю, англичане правы, говоря: «Господь помогает тем, кто стремится помогать себе». Остерегайтесь Надиры-бегумы, ибо она желает вам зла. — С этими словами Ясмин вышла из покоев.

Момент представления Аркали набобу настал. Покои были подготовлены. Кровать со множеством подушек была застелена шёлковым покрывалом и занавешена бархатом. Мухаммед Али, очевидно, был уже там, ожидая, когда приведут пленницу.

Времени оставалось мало.

   — Я должна приготовиться, — сказала она женщинам. — Я бы хотела красного вина. И оставьте меня одну.

Старшая служительница кивнула молодой служанке, та вышла из комнаты. Аркали спокойно подошла к своим вещам и надела золотой перстень на палец. Булавку она использовала для того, чтобы закрепить вуаль таким образом, чтобы скрыть её смертоносную длину.

Когда вино было принесено и налито, она подняла его к глазам, рассмотреть цвет: глубокий цвет старого вина со следами осадка. Прекрасно. Она отпила чуть-чуть и повернулась к окну спиной к женщинам. Ей не составило труда открыть перстень и высыпать белые кристаллы. Они моментально исчезли в красной, рубиновой жидкости.

Когда она закончила, дверь открыл евнух Надиры. Сама Надира появилась из-за его огромного тела, как древняя сводница.

   — Тебе пора идти, — сказала она и взяла бокал вина из руки Аркали.

В мозгу Аркали моментально всплыли слова Ясмин: «Остерегайся Надиры-бегумы...» «Как же старая царица ненавидит меня, — думала девушка. — Говорят, она пытается управлять всем, что делает её сын. Для неё я, должно быть, являюсь символом его независимости. А Хаир ун-Нисса — её орудие управления им; но что, если набоб предпочтёт меня ей?»

Она хотела забрать бокал обратно, но Надира отошла. Сердце Аркали заколотилось: она просто обязана взять этот бокал. Но когда Аркали протянула руку, то увидела злобную усмешку на лице старой женщины. Затем она вспомнила о булавке и заставила себя улыбнуться.

Надира ответила ей улыбкой, более похожей на гримасу. Она пришла сюда лишь позлорадствовать, зная, в каком состоянии находится Аркали.

Всё ещё улыбаясь, Надира смотрела, как за англичанкой закрылась дверь, затем подняла бокал в радостном тосте.

На десятый день Хэйден, проснувшись, увидел над собой расплывшееся в улыбке лицо седеющего Мохана Даза.

   — Извините, сэр. Но он сказал, что не будет говорить ни с кем другим.

Он отпустил возбуждённого капрала и сложил руки в приветствии.

   — Мохан Даз, Бахи салам!

   — Рам, Флинт Сахиб! — Старый скаут вынул письмо с печатью компании.

   — Я думал, что ты — в Тричинополи, мой друг.

   — Я был там. Теперь я здесь. Хаваръю[87], сахиб?

Хэйден улыбнулся в ответ.

   — Ого! Уже по-английски. Ещё лучше, оттого что вижу тебя.

Скаут перешёл на свой родной диалект.

   — Я иду с бумагами от моего господина набоба. В том месте ангрези губернатор говорит мне: ты знаешь, как попасть внутрь крепости Аркот? — Его густые брови поднялись, и голова склонилась набок. — Неумный вопрос, сахиб.

   — Лучшему человеку губернатор не мог бы доверить такое важное поручение.

   — Вы слишком добры к старому бедняге, сахиб!

Он взял пакет у Мохана Даза, открыл его, пробежал глазами содержание, набросил рубашку и пошёл искать Клайва.

   — Сахиб, есть ещё новости!

   — Расскажешь мне по пути, Мохан Даз.

Клайв был ещё в постели. Его слуга вскочил с пистолетом в руках, когда Хэйден прошёл мимо часового.

   — А, это ты. — Клайв отослал слугу из комнаты.

   — У меня письмо от Ричарда Принса. Губернатор Сойер выслал подкрепление. Сто тридцать человек регулярных войск под командованием лейтенанта Иннеса. Согласно моему источнику, их обнаружили люди Чанды Сахиба. Было сражение. Силы Иннеса теперь сами окружены в Пуномали.

Известия так ошеломили Клайва, что он вздрогнул.

   — Идиоты!

   — Со своими последними людьми и со всеми, кого удастся набрать с кораблей, мистер Принс намерен собрать силы для их освобождения. Если это удастся, он хочет поставить во главе капитана Килпатрика.

Клайв взорвался:

   — Килпатрик — мятежник! Я сам предъявил ему обвинение! Он — в тюрьме, ожидает отправления обратно в Англию, чтобы предстать...

   — А что ты предлагаешь? Он — последний из оставшихся офицеров, который знает, как вести отряд.

Клайв начал ходить по комнате.

   — Когда они поймут? Мне не нужно никакого подкрепления!

Хэйден тяжело уселся, наблюдая, как Клайв возмущённо ходит. Он попытался осторожно высказать своё мнение:

   — До сих пор у тебя всё получалось. Ты вселил в людей уверенность в их собственные силы и в твои способности тоже. Но ты не можешь удерживать Аркот больше недели.

Клайв возбуждённо повернулся к нему:

   — Я говорил тебе, что в скором времени поведу армию к великим победам! Так и будет! Нам не нужно подкрепление. Оно испортит всё!

   — Что ты имеешь в виду?

   — Я бросил камень в тихий пруд и теперь слежу, как от него распространяются волны.

   — Остерегайся, Роберт. Во вселенной есть естественный закон, по которому каждому действию есть противодействие.

   — Пусть будет так. Но такие волны, которые создаю я, приведут в действие каждого, кого коснутся. Ты сам говорил, что регент Майсура, например, не желает, чтобы феринджи правили в Декане. И тем не менее такой мелкий злоумышленник, как Дюплейкс, вертит всем Югом как хочет из Пондичерри. Я хочу, чтобы этот человек вызвал сюда всю армию вице-короля!

Хэйден фыркнул на эту смехотворную спесь.

   — Будь уверен, что Салават Джанг не появится вновь в Карнатике. У него свои заботы. Империя разваливается. Так что можно считать, что месье де Бюсси и его две тысячи сипаев не появятся внезапно под нами на гласисе[88].

   — Послушай! Ты знаешь, что, если мы потерпим поражение в Аркоте, для нас это будет конец в Индостане?

   — В азартной игре всегда так.

   — Да, для Джорджа Пайгота, Ричарда Принса и для всех остальных. — Клайв стал внезапно спокоен. — Но ты и я знаем отлично, что победа просто ждёт, чтобы её сорвали.

Он крутнул серебряную рупию, и она завращалась на столе.

   — Если мы сможем победить...

   — Да, если мы сможем победить, каждое маленькое царство к югу от Кистны перестанет опасаться французов, поняв, что англичане не уступают им в силе и что на них можно опереться.

«Да, — думал Хэйден, наблюдая, как монета движется, вращаясь, вдоль волокон деревянного стола. — И тогда великий Роберт Клайв сделается незаменимым. Как незаменим де Бюсси для низамата, и, возможно, столь же богатым».

   — Но сможешь ли ты тягаться с французами?

   — Я говорил тебе, — ответил Клайв со своей кривой улыбкой. — Это уже вырезано на мраморных скрижалях: я могу тягаться с каждым!

   — Мне не нужно напоминать, что я не являюсь одним из боготворящих тебя мальчиков! Скажи прямо. Какой шанс у нас удержаться здесь?

Клайв внимательно посмотрел на него в упор, затем поскрёб подбородок и ответил:

   — Никакого без веры. С верою же... всё возможно.

   — А как с Тричинополи? — спросил Флинт, имея в виду Аркали Сэвэдж и данное ими торжественное обещание.

Злой смех вырвался у Клайва:

   — Этот проклятый швейцарец совершенно бесполезен, но даже де Джингенс может сидеть там, не опасаясь. Что бы ни случилось, Мухаммед Али не выдаст его. Люди де Джингенса являются единственной гарантией того, что голова нашего набоба останется на плечах.

   — У меня нет сомнения, что твоя идея похода далека от представления Рудольфа де Джингенса о том, как надо вести войну. Не думаешь ли ты, что Мадрас может предпринять другой шаг?

   — В Мадрасе нет больше артиллерии. А без орудий пехота не может добраться до нас.

   — Значит, ясно: мы предоставлены сами себе... Мало утешительного во всём этом, — добавил он, кладя пакет на стол Клайва. — Прочти это.

Шевалье[89] Моуи с тремястами солдат вышел из Пондичерри на Аркот. Ни регент Майсура, ни Морари Рао не выступили для поддержки Мухаммеда Али.

«Всё достаточно очевидно, — думал Хэйден. — Я являюсь свидетелем того, как Клайв встаёт перед величайшим решением в своей жизни, но я не желаю давать ему никакого совета. Случилось так, как сказал губернатор Сойер: как только начнётся осада — подкрепление помочь не сможет. Но уйти отсюда будет самоубийством для интересов компании. Два верхних слоя правления уже сметено в этой провинции. Карнатика теперь — как лоскутное одеяло из сотен местных килладаров и землевладельцев, перед каждым из которых стоит выбор предложить лояльность одной или другой европейской силе. Кто из них примкнёт к нам, если они увидят нас бегущими от французов?»

Клайв вновь взял бумаги и повторил слова Ричарда Принса:

   — Он говорит: «Я всегда думал, что король Майера неискренний, а иначе он давно бы послал сюда свои войска... Мы не знаем, как повлияет на нынешнее положение дел ваша экспедиция. Не знаем также, какое мнение посеет ваше внезапное отступление, но вы можете судить об этом лучше, исходя из ситуации». Он написал это сам. Значит, решать мне, благословенна будет его печень.

   — И?

   — И я говорю — мы сражаемся!

Хэйден долго размышлял над причинами, заставившими Клайва повернуть обратно на север, отказавшись встретиться с Лоуренсом. Для ускорения продвижения Клайв отправил партию раненых и больных обратно в Мадрас с лейтенантом Ревелом и прапорщиком Глассом. Подразделение сипаев было послано на юг с захваченными орудиями. Они встретились с подкреплением из Бенгала. Затем двинулись на Кондживерам, обнаружив святой город опустевшим, а пагоду занятой французами.

Четыре дня прошли в ожидании. На пятый день были приведены упряжки волов, и орудия были установлены на редутах, хорошо видимых со стен. Продолжалось ожидание, напряжение которого всё возрастало. К шести часам вечера Хэйден почувствовал сомнение. Он знал, что осада любой крепости была своего рода игрой, совершавшейся по определённым правилам; при этом необходимо было соблюдать установленную форму. Окружение же пагоды было значительно более деликатным делом.

   — Теперь — к делу, ради которого мы пришли сюда, — сказал Клайв. Он надел башмаки, взял френч со спинки стула и отправился к канонирам.

Хэйден за неимением иного дела, кисло улыбаясь, последовал за Клайвом.

   — Даже война в этой стране является ритуалом.

   — Искусство солдата состоит в том, чтобы избежать сражения, продемонстрировав врагу неизбежность его поражения.

   — А как насчёт твоего девиза: никогда не добавлять унижения к поражению врага? Это, в конце концов, пагода.

Клайв усмехнулся, нахлобучивая шляпу на голову.

   — Мне нужна лишь победа. Как уже говорил, я не хочу оскорблять их религию. Никто не должен терять лица, но я выгоню их оттуда.

Бомбардировка длилась три дня. Они пробили брешь в стене пагоды. Внутри обнаружились фрагменты каменной цепи, поразительного древнего священного изделия, вырубленного из единого куска камня и теперь разбитого на части.

Задыхающийся капрал доложил:

   — Наши люди все здесь, сэр! Связанные, но невредимые, и это — благословение.

Французы скрылись в последнюю ночь, их угрозы оказались пустыми, и всё кончилось хорошо, но теперь, когда они двинулись дальше, Хэйден думал о Ясмин и её убеждении, что в Индостане всё должно совершаться путями Индостана. После оставления Кондживерама сипаи были притихшими, как люди, раздумывающие над огромным оскорблением. «Если теперь им придётся выдержать испытание, которое ещё предстоит, — думал он, — как они поведут себя?»

Вечером они обнаружили тела четырёх крестьян-беженцев с перерезанными горлами, лежавшие в высохшем русле. Один из людей Гопала Рао пояснил, что они убиты недавно, свидетельство того, что террор охватил эти земли. После ухода Разы Сахиба из Аркота по округе распространились неуправляемые банды, грабящие и сеющие хаос.

«Наши силы составляют лишь четыреста солдат компании, — думал Хэйден, ощущая беспокойство, — триста сипаев и шесть орудий. Это — ничто по сравнению с силами, с которыми мы стремимся схватиться. Клайв говорит, что надо презирать колебания, но мы подобны собаке, выслеживающей тигра. Удивительно будет, если мне удастся заснуть в эту ночь в таком опасном месте».

Он распрямил плечи, пытаясь снять усталость и скованность в теле, думая, когда же они получат приказ разбивать стоянку. Несмотря на быстрый шаг, люди не чувствовали себя бодро. В колонне ощущалась тревога и всеобщее невыносимое напряжение, проявлявшееся в тихих голосах и настороженных взглядах. Никто не хотел сдаваться усталости. Час назад разведчики натолкнулись на Разу Сахиба. Они подтвердили оглушительное известие о том, что к нему присоединились ещё четыреста французов и две тысячи сипаев. Согласно последнему докладу, армия Разы Сахиба стала лагерем близ селения Коверипак. Они продолжали двигаться по этой дороге, поскольку Клайв окончательно уверился, что враг идёт на Аркот.

Хэйден наблюдал, как пастельные тона западного неба становятся всё более глубокими. Казалось, что небо отбирает краски у земли, оставляя её тяжёлой и серой. В полусвете окрашенного кровью заката они входили в место, напоенное сладкими ароматами. Воздух был насыщен запахами, исходящими из рощи манговых деревьев, расположенной в двухстах метрах справа от дороги.

К Клайву подошёл с докладом джемадар Гопал Рао. Белки его глаз были сверкающе красными, а великолепные усы излучали аромат пачули.

   — Сэр, мои разведчики докладывают, что часть конницы Разы Сахиба начала двигаться по направлению к Конджи...

Слова джемадара прервал оглушительный рёв. Орудийный огонь обрушился на голову колонны; ряд орудий одновременно озарили рощу смертельным огнём, расшвыривая людей в разные стороны.

   — В укрытие! — раздался голос Клайва сквозь град мушкетных выстрелов. Он выхватил саблю и прокричал своему прапорщику: — Они — в проклятом саду! Шесть! Аарру! Семь! Аезху! Считайте секунды! Восемь! Адду девять! Онпатху!

Колонна скрылась в заросшем русле, и в голове каждого мерно звучали эти числа, как учил Клайв во время тренировок, отмеряя минимальное время, необходимое для подготовки орудий к новому залпу.

   — Ложись!

Хэйден бросился на живот, потеряв свою шляпу. На этот раз он насчитал девять больших орудий в залпе пушечной очереди, вспыхивающей огнями. Он отполз немного и замер, глянув на открытую равнину слева от дороги.

   — Иисус всемилостивейший — посмотри туда!

Клайв взглянул туда, куда он показал. Лицо его посуровело. Слева мчались тёмные фигуры — сотни всадников, налетающих на их укрытие.

   — Лейтенант Коллинз, возьмите одно орудие, пять канониров и пятьдесят бойцов и защищайте обоз! Быстрее!

   — Есть, сэр!

   — Прапорщик, вместе с Гопалом Рао, возьмите людей и расположитесь шеренгой, защищая нас слева. Постройтесь ровно, как копьё. И поставьте по орудию с каждого фланга для прикрытия. — Он повернулся к Хэйдену. — Если бы мы пришли на десять минут раньше, их кавалерия обрушилась бы на нас. А в этих сумерках они не смогут нас атаковать.

«Значит, нам ещё везёт», — подумал он, обнажая саблю. Рядом тяжело заскрипели башмаки. Два бойца тащили умирающего капрала назад вдоль дороги. Когда они прошли в метре от него, он увидел струю крови, заливающую за ними землю. Два обрывка окровавленной плоти свисали там, где должны были находиться ноги капрала.

Клайв подозвал португальского сержанта.

   — Проберись незаметно вон туда. Видишь, куда я показываю? Посмотри, можно ли нам войти в рощу. Затем возвращайся ко мне. Действуй!

Сержант захватил с собой шестерых солдат и скрылся в саду.

Хэйден поражался самообладанию Клайва. «Впечатляющее зрелище, — думал он. — Как он заставляет людей моментально поверить, что если они будут делать то, что он повелевает, всё будет в порядке?» Он оглянулся и опешил. Колонна французских пехотинцев продвигалась вдоль русла, всего по два в ряд, но общим числом в пятьдесят человек, с примкнутыми штыками. Он поднялся на ноги, осознав, что ещё полдюжины поднялись вместе с ним. Он оказался впереди всех, не зная на какой-то момент, что делать. Места в русле было мало, едва хватало для двух человек, ущелье глубиной с могилу, дьявольская ловушка, в которую предстояло вступить.

   — Ведите их, мистер Флинт! — приказал Клайв.

Хэйден собрал всю свою волю в кулак и пошёл вдоль траншеи, демонстрируя уверенность всем своим видом.

— Никакой пощады! — закричал он и ощутил жажду крови в тех, кто следовал за ним. Они обладали значительно большим мужеством, однако он должен был вести их. Это было парадоксально.

Из сада вновь вырвались языки огня, но теперь французские орудия были нацелены на заднюю часть колонны. Его люди непроизвольно содрогнулись, и он остановился. Но Хэйден знал, что должен двинуться первым. На какой-то момент он оказался ослеплённым, но затем увидел белую отделку мундира, серебряные пуговицы и тёмное лицо врага — офицера, вооружённого тонкой шпагой. Вечерний свет тускло отражался от его полукруглого латного воротника. Они сошлись друг с другом в смертельной схватке, каждый — за свою жизнь.

Хэйден яростно размахивал саблей, но проворная шпага каждый раз отклоняла его удары. Он слышал сосредоточенные возгласы француза, парирующего все его выпады, оканчивающиеся каждый раз ударом сабли о сталь.

«Бог мой, он так мастерски сражается», — подумал Хэйден, поражённый, как француз умело использует против него его же силу ударов. Затем, когда он замешкался, шпага взметнулась вверх, и её остриё распороло ему щёку. Они отступили друг от друга на шаг и вновь изготовились к нападению. Хэйден моментально выхватил пистолет левой рукой и взвёл курок, упёршись собачкой взвода в рукоятку кортика.

На дороге над ними завязалась кровавая бойня, в которой сотня человек с обеих сторон дрались врукопашную, рубя и коля друг друга. Бойцы выбирались на дорогу из траншеи и вступали в схватку с шеренгой французских сипаев. В ближнем бою в ход шли штыки и приклады мушкетов. С флангов доносилась неровная стрельба, затем выстрелы загрохотали ближе, скосив дюжину солдат, раздались крики боли, и рядом появилась группа французов, прорвавшихся сквозь оборону слева.

Хэйден начал осознавать серьёзность раны на щеке, ощущая струю крови, вытекающей из неё. Он чувствовал привкус порохового дыма в воздухе и огромный гнев, поднимающийся в нём.

— Я прикончу тебя, ублюдок! — заорал он. Его рука сильно тряслась, когда он нажал на пистолетный курок. Искра сверкнула от кремня, и запальный порох зашипел, но оружие было заряжено много часов назад, и влага в воздухе подмочила порох.

У него не было времени выхватить и взвести второй пистолет. Французский офицер сделал длинный, низкий выпад, и в этот ужасный момент Флинт уже знал, что не сможет избежать удара. Он сжался, когда остриё вонзилось ему в живот.

Животный страх сковал его. Он чувствовал проникновение тонкой стали, видел, как изогнулась шпага и затем, не выдержав, переломилась в середине изгиба, а офицер, потеряв опору, рухнул вперёд.

Хэйден ударил башмаком в лицо француза, заставив его сжаться в комок. Мгновенно над упавшим противником возник штык, направленный в сторону Хэйдена, но Флинт успел сохранить равновесие. Он увернулся от штыка, ударив по мушкету саблей, впившейся в запястье раненого француза, отбросив его назад, и отпрянул в сторону, когда его люди стали прорываться вперёд, задевая за сталь, торчащую у него в животе.

Наконец его люди отразили атаку, и он смог взглянуть наверх, когда новый залп батареи, скрытой в саду, потряс землю.

Команда прапорщика Барклая, тянувшая тяжёлое орудие вдоль дороги, была застигнута градом огня. В одно мгновение орудийный расчёт превратился в груду исковерканных тел, а траншею засыпало землёй вперемешку с оторванными конечностями и кусками пушечного прибойника.

На дороге орудие, оставшееся без пушкарей, скатывалось с уклона. Его большие колеса со спицами неуклюже поворачивались, наезжая на травянистый край траншеи. Орудие задержалось на краю, пошатнулось и затем опрокинулось набок, прямо на копошащихся внизу солдат.

Хэйден ощутил огромный вес пушки, упавшей рядом с ним и вырвавшей из его хватки человека, с которым он схватился. Затем что-то сильно ударило его по голове, и он потерял сознание.

Очнулся Хэйден лежащим на склоне траншеи среди затоптанной травы с головой, плохо осознающей происходящее. Липкая теплота распространялась по его животу, Боль была не очень сильной, но он не знал, какой она будет, если вытащить шпагу. Когда-то в Калькутте один человек, слывущий дуэлянтом, говорил, что оружие часто препятствует кровотечению; что только тогда, когда его выдернут, начинается большая потеря крови.

Внезапно он начал осознавать нечто более важное: люди неслись мимо него со всей скоростью, на которую были способны, и он видел, что враг повернул и бежит назад, туда, откуда пришёл.

Он увидел опасность, которой подвергают себя его соратники, вскочил на ноги и загородил им дорогу, приказывая вернуться. С кружащейся головой, ощущая нехватку дыхания, он старался придать должную авторитетность своему голосу, что давалось ему с трудом.

В двухстах шагах по дороге орудия отвечали на залпы из сада. Их было всего три, и дуэль эта была неравной.

Спотыкаясь, Хэйден пошёл назад по траншее. После показавшегося вечным пути он, наконец, услышал голос Клайва и побрёл на его смутно видимый силуэт.

   — Сэр, что мы можем сделать? — услышал он громкий голос лейтенанта Хьюма. — Если мы не заткнём их орудия, я потеряю всех своих людей. — Он указал на второе русло, прорезавшее пространство между дорогой и манговой рощей.

   — Я не буду атаковать на открытом месте, — ответил Клайв. — Вспомни Арни.

Голос Хьюма был неуверенным:

   — Вы должны что-то сделать.

   — Возьмите всю вашу команду, Хьюм, и следуйте за сержантом. Сейчас достаточно темно, чтобы обойти их незамеченными. — Он повернулся и вгляделся во тьму. — Флинт, это ты?

   — Это я, — ответил он с трудом.

   — Ты знаешь, что твоё наступление спасло нас? Бог мой, ты ранен?

   — Я... в строю.

   — Удерживай их здесь, пока мы справимся с орудиями в роще.

Четыре роты сипаев и команда Хьюма из двухсот пехотинцев компании ушли вдоль траншеи; оставшиеся продолжали вести заградительный огонь. Три орудия вели постоянный обстрел рощи, но необходимость передвигать пушки после каждого выстрела приводила к потере прицельности огня.

Одно орудие было поражено. Рядом с лафетом горел бочонок с порохом, выбрасывая вверх клубы белого дыма.

Флинт встал и обследовал оставшиеся силы. Их было мало для удержания позиции. Он послал раненых в траншею перезаряжать мушкеты для боеспособных людей. Те, кто мог добраться до верха, вели огонь из подготовленных для них мушкетов.

Это положение продолжалось четыре часа. Боль от раны в животе заглушалась необходимостью прилагать большие усилия для поддержания духа бойцов. Хэйден был вынужден скрывать своё состояние. Он ходил среди них, подбадривая солдат словами, и рана, зиявшая на его лице, являлась упрёком их слабости.

«Где же атака на артиллерию?» — думал он с бешенством. Во тьме, не зная численности врага, люди быстро теряли вкус к сражению. Даже Клайву было бы трудно удержать их здесь. Перед ним маячила перспектива мятежа или предательского ухода с позиции.

Словно в подтверждение его опасений цепочка из шестерых людей прошмыгнула мимо него. Он окликнул их:

   — Эй! Куда вы идёте?

Ответа не последовало. Они не остановились, растворившись во тьме. Это были новички, набранные в Калькутте. Хэйден повернулся к сержанту Бартону и слабым голосом сказал:

   — Сохраняйте темп стрельбы, сержант. Пусть они думают, что мы всё ещё здесь.

   — Есть, сэр.

Бартон замер, увидев торчащее лезвие.

   — Боже, сэр!

   — Если они почувствуют, что у нас мало пороха, то навалятся на нас, как чума.

Сзади послышался голос:

   — Да навалятся в любом случае. И очень скоро.

Он качнулся вперёд, схватил ближайшего человека и зашипел ему в ухо:

   — Прекрати эти разговоры! Мы должны держаться здесь ради капитана.

Затем что-то опрокинуло его на спину. Боль в голове вспыхнула с небывалой силой, горло сдавило, что-то навалилось на Хэйдена, прижимая к склону траншеи, несмотря на его отчаянные попытки вырваться. Два сипая держали его за руки.

   — Держите его, ребята! Вот так.

Бартон склонился над ним тёмной неразличимой тенью, зажёг конец фитиля, и его лицо осветилось красным светом, как у сатаны. Яркие искры разлетались от шнура.

   — Бартон? — спросил он, задыхаясь. — Что ты делаешь?

   — Так надо. Лежите спокойно, сэр.

Сержант прижал уголёк к фитилю оловянного светильника, пока он не зажёгся. Он, казалось, наматывает тряпку на свою руку. Сипай начал нагревать нож над дымным пламенем. Затем Бартон поставил башмак на живот Хэйдена и начал вытаскивать из него остаток шпаги.

Сначала он выходил с трудом, но потом легко выскочил.

   — Ну и ну! — сказал Бартон, поднося фонарь ближе, чтобы разглядеть металл.

   — Погаси фонарь!

   — Господи, что они делают с вами, Флинт?

Это был Клайв. Его группа вернулась. Бартон поднял повыше вынутое лезвие.

   — Мы думали, что он... то есть я вынул это из него, сэр. — Он повернулся к Хэйдену. — Но вы счастливый человек, мистер Флинт. Оказывается, лезвие застряло в пряжке ремня. Оно вошло в вас не больше чем на дюйм. Крови много, но вряд ли нужно прижигать рану.

С трудом поднявшись, Хэйден отыскал глазами Клайва и спросил:

   — Что случилось, как с атакой?

   — Я поручил это мистеру Хьюму и его людям.

   — Ты оставил его?

   — Он методичный человек. Сделает всё как надо. Я не могу быть везде одновременно.

Они продолжали ждать. Луна поднималась всё выше; судя по её положению, она прошла уже треть ночного пути. Клайв ходил по траншее, подбадривая людей. Мушкетный огонь продолжался, и французские орудия по-прежнему вели обстрел из манговой рощи; но они продолжали отвечать на огонь, удерживая французов от нападения. Разрезанная щека Хэйдена Флинта начала воспалённо пульсировать, а опухоль после удара по голове раздулась в кулак.

Хэйден ходил по всей длине траншеи, так же как почти три часа назад. Наконец он снова встретил Клайва. Они взобрались на скат траншеи взглянуть на тёмные силуэты деревьев в роще. Невозможно было разглядеть что-либо, кроме вспышек мушкетных выстрелов, мелькающих как светлячки в тёмной роще.

   — Который час? — спросил Клайв.

   — Больше одиннадцати, судя по луне. Он не спешит.

   — Я же говорил тебе: Хьюм методичен.

Через мгновение роща взорвалась светом и грохотом. С расстояния не более тридцати ярдов пять сотен мушкетов ударили по незащищённым позициям французов. Роты Хьюма с криком атаковали французские огневые позиции. В течение десяти секунд все их орудия были отбиты.

Они видели, как враг бросился от орудийных окопов. Слышались крики, командиры пытались перегруппироваться для оказания отпора, но из этого ничего не вышло, поскольку французская пехота была разбросана. Им, очевидно, казалось, что сзади на них обрушилась огромная армия. Люди Хьюма безжалостно работали своими штыками. Французы выскакивали из рощи, устремляясь к дороге, лишь потом осознавая, что бегут к врагу, которого только что обстреливали.

В панике они бросались к рядам конницы, где ждала кавалерия Разы Сахиба. Потери среди французов были огромны; те, кому не удалось бежать, были убиты. Затем Хэйден увидел последствия захвата французских орудий для эскадронов кавалерии: будучи незащищёнными и опасаясь, что орудия будут теперь обращены против них, они начали отступать.

Клайв приказал своей последней роте подняться в атаку. Они кинулись в наступление с радостными криками, встречая несчастных французов, оказавшихся между наступавшими с двух сторон, и осуществили над ними кровавое мщение.