Heinrich Harrer

SIEBEN JAHRE IN TIBET:

MEIN LEBEN AM HOFE DES DALAI LAMA

Copyright © The Dormant Estate (hereditas iacens)

of Irmgard Emma Katharina Harrer, 2016

Генрих Харрер (1912–2006) – австрийский альпинист, путешественник и писатель, человек удивительной судьбы. С юных лет он не раз бывал на волосок от гибели, но Провидение словно хранило его для главных событий в жизни – путешествия в Тибет и встречи с Далай-ламой XIV, наставником и другом которого он стал.

Харрер сумел рассказать о Стране снегов настолько ярко, что его книга «Семь лет в Тибете» (с подзаголовком «Моя жизнь при дворе Далай-ламы»), впервые опубликованная на немецком в 1952 году, была переведена на 53 языка и послужила основой для двух кинофильмов: британского документального фильма 1956 года и американского художественного фильма 1997 года режиссера Жан-Жака Анно с Брэдом Питтом в главной роли.

Книга Харрера носит автобиографический характер, хотя описанные в ней события, происходившие с 1939 по 1951 год, могут показаться невероятными: побег из лагеря для военнопленных в Британской Индии, путешествие двух изможденных чужестранцев по Западному Тибету, труднейший переход через незнакомые горы, на который решилась бы не всякая хорошо оснащенная экспедиция, и, наконец, жизнь в «запретном городе», столице Тибета Лхасе и близкое знакомство с тибетской элитой и с двором Далай-ламы накануне роковых перемен в судьбе страны.

Генрих Харрер (1912–2006) – австрийский альпинист, путешественник и писатель – человек удивительной судьбы. Сразу же после окончания Грацкого университета в 1938 году в составе немецко-австрийской группы альпинистов он совершил восхождение на Северную стену Эйгера в Швейцарских Альпах, что было одним из величайших спортивных достижений того времени. Все участники восхождения остались живы, хотя риск был очень велик. Генриху Харреру не довелось участвовать в сражениях Второй мировой войны, Провидение словно хранило его для главных событий в жизни – путешествия в Тибет и встречи с Далай-ламой XIV, неофициальным наставником и другом которого он стал.

Тибет уже с первой половины XIX века был отдельной областью научных исследований, привлекал он и любителей эзотерики, но для рядового европейца середины прошлого столетия это была таинственная и во всех смыслах этого слова далекая страна. Генрих Харрер сумел рассказать о Стране снегов доступно и ярко. Несомненно, часть авторского замысла состояла в том, чтобы привлечь внимание мировой общественности к судьбе тибетского народа. И ему это блестяще удалось – его книга «Семь лет в Тибете», впервые изданная на немецком языке в 1952 году (Sieben Jahre in Tibet. Mein Leben am Hofe des Dalai Lama. Wien: Ullstein, 1952), была переведена на 53 языка. В 1953 году в Лондоне вышло в свет британское издание, введение к которому написал известный путешественник Питер Флеминг. Годом позже появилось американское издание. Книга послужила основой для двух одноименных фильмов: британского документального фильма 1956 года, режиссером которого был американец Ганс Нитер, и американского художественного фильма 1997 года режиссера Жан-Жака Анно.

Книга «Семь лет в Тибете» носит автобиографический характер, однако написана она в жанре путевых заметок и повествование в ней разворачивается в прямой хронологической последовательности, охватывая период с 1939 по 1951 год. События, описываемые автором, могут показаться невероятными: побег Генриха Харрера и Петера Ауфшнайтера, руководителя немецкой экспедиции на Нанга-Парбат, из лагеря для военнопленных в Британской Индии, их путешествие по Западному Тибету, труднейший переход через плоскогорье Чантан, на который решилась бы не всякая хорошо оснащенная экспедиция, и, наконец, жизнь в «запретном городе», столице Тибета Лхасе.

Глазами Генриха Харрера мы видим заснеженные горные массивы, затерянные в горных долинах деревушки, буддийские святыни и монастыри – некогда запретный для чужеземцев мир. В своем повествовании автор не стремится идеализировать Тибет, однако читателю очевидны его симпатия к тибетскому народу, искренний интерес к тибетским традициям и языку, который Харрер прекрасно освоил за годы, проведенные в этой стране. Из книги «Семь лет в Тибете» можно почерпнуть сведения о политическом и общественном устройстве Тибета, о его истории, религии и культуре, экономике и этносах. Автор оказался свидетелем событий, происходивших накануне лавинообразных перемен в судьбе Тибета и всего Центрально-Азиатского региона, – в своей книге он запечатлел страну перед самым крушением традиционного общества.

Оказавшись в Лхасе в 1946 году после двух лет скитаний, Генрих Харрер и Петер Ауфшнайтер постепенно завоевали доверие и расположение тибетцев и получили уникальную возможность ближе познакомиться с жизнью тибетской элиты: им приходилось встречаться с чиновниками, аристократами, первыми лицами тибетского правительства и родителями Далай-ламы XIV. В 1948 году Генрих Харрер был принят тибетским правительством на официальную службу, получив должность переводчика и фотографа при дворе Далай-ламы. Согласно тибетской административной системе, эти должности соответствовали званию чиновника пятого ранга. Юный правитель Тибета проявлял интерес к культуре и техническим новшествам зарубежных стран, и Генрих Харрер был его неофициальным наставником, обучая английскому языку, географии и основам естественных наук. Они стали друзьями. Стоит отметить одно удивительное совпадение: они родились в один день – 6 июля. В 2002 году Далай-лама XIV специально ездил в Австрию поздравить своего друга с 90-летием.

Генриху Харреру было суждено еще раз побывать в Тибете в 1982 году, и этой непродолжительной поездке он посвятил книгу «Возвращение в Тибет» (1985). В течение всей жизни он много путешествовал, писал книги и создавал фильмы о своих экспедициях в Гималаи, Анды, Новую Гвинею. Вместе с королем Бельгии Леопольдом III, который увлекался антропологией и энтомологией, он побывал в малоизученных районах Африки, Южной Америки и Юго-Восточной Азии. Итоги своей долгой жизни, столь насыщенной событиями, Генрих Харрер подвел в автобиографии «Моя жизнь», изданной в 2002 году в Мюнхене (Mein Leben. München: Ullstein, 2002).

Благодаря настоящему изданию русскоязычный читатель впервые познакомится с полным текстом книги Генриха Харрера, переведенной с немецкого – языка оригинала; в переводе сохранены авторская интонация и структура текста. Впервые в России публикуются и авторские фотографии, что, несомненно, делает это издание еще более ценным. Хотя книга предназначена для широкой аудитории, мы снабдили текст примечаниями и глоссарием, которые могут оказаться полезными для читателя, не слишком сведущего в области тибетских реалий.

Все мечты в жизни берут начало в юности…

С детства куда больше всех школьных знаний меня восхищали дела героев нашего времени: тех, кто отправлялся исследовать доселе неизведанные земли или ставил себе целью, несмотря на все невзгоды и лишения, испытать свои силы в спортивных состязаниях… Моими кумирами были покорители горных вершин Земли, а желание уподобиться им – безгранично.

Но мне не хватало советов и наставлений опытных в этом деле людей. Поэтому прошло много лет, прежде чем я осознал, что никогда нельзя преследовать несколько целей одновременно. К тому времени я попробовал себя практически во всех видах спорта, так и не достигнув результатов, которые бы меня удовлетворяли. В конце концов я направил свои усилия на две дисциплины, всегда нравившиеся мне тесной связью с природой, – лыжи и альпинизм.

Ведь детские годы я провел по большей части в Альпах, а позже всякую минуту, свободную от университетских занятий, посвящал скалолазанию летом и катанию на лыжах зимой. Вскоре небольшие успехи стали подогревать мое честолюбие, и с помощью усердных тренировок я добился того, что в 1936 году вошел в олимпийскую сборную Австрии. А год спустя выиграл первенство по скоростному спуску на Всемирных студенческих играх.

Во время этих и других гонок я переживал нечто чудесное: пьянящую радость скорости и то волшебное чувство, когда полная самоотдача вознаграждается победой. Но триумф над соперниками и общественное признание победителя не вполне меня удовлетворяли. Мерить свои силы покоренными вершинами – вот что действительно было ценно для меня.

Так что я целые месяцы проводил среди скал и льда и в конце концов настолько натренировался, что уже ни один, даже самый отвесный, склон не казался мне непреодолимым. Конечно, не всегда все шло гладко, и иногда приходилось платить за науку. Однажды я свалился с пятидесятиметровой высоты и только чудом остался жив, а небольшие травмы случались у меня очень часто.

Конечно, возвращение в университет всякий раз было для меня тяжкой обязанностью. Хотя грех было жаловаться: в городе библиотеки давали мне возможность прочесть огромное количество литературы об альпинизме и путешествиях. И в процессе чтения этих книг из первоначального хаоса смутных желаний у меня все четче стала выкристаллизовываться большая цель, мечта всех настоящих скалолазов – принять участие в экспедиции в Гималаи.

Но как мог никому не известный человек вроде меня надеяться на исполнение этой мечты? Гималаи! Ведь чтобы туда попасть, нужно было либо иметь огромные деньги, либо, по крайней мере, принадлежать к той нации, чьи сыны – в те времена – имели возможность получить назначение в Индию на государственную службу.

А для человека, который не подходил ни под одну из этих категорий, оставался только один путь: привлечь к себе общественное внимание, чтобы при появлении возможности, чрезвычайно редкой для «постороннего», соответствующие инстанции просто не могли бы проигнорировать его.

Но что же я мог сделать? Разве альпийские вершины не были давно покорены? Разве их хребты и стены уже многократно не преодолевались иногда невероятно дерзкими экспедициями?.. Но нет – осталась одна-единственная стена, самая высокая и самая сложная из всех, – Северная стена Эйгера.

Эту стену высотой две тысячи метров не покоряла еще ни одна связка альпинистов. Все попытки подняться на нее до сих пор терпели неудачу, и многим это стоило жизни. Вокруг каменной глыбы сложился целый венок легенд, а правительство Швейцарии даже издало специальный указ, запрещающий восхождение на эту горную стену.

Без сомнения, это была именно та сложная задача, которую я искал. Лишить ореола неприступности Северную стену Эйгера – вот что могло стать подтверждением моего права на Гималаи… Решение отважиться на это казавшееся почти безнадежным предприятие созрело во мне далеко не сразу. То, как мне вместе с моими товарищами Фрицем Каспереком, Андерлем Хекмайером и Вигерлем Фёргом в 1938 году удалось покорить эту страшную стену, описано во многих книгах.

Осень того года я провел в дальнейших тренировках, а мое усердие подогревалось надеждой, что меня пригласят принять участие в немецкой экспедиции на Нанга-Парбат, запланированной на лето 1939 года. Но казалось, этой мечте не суждено сбыться, потому что уже наступила зима, а никакого движения все не было. Для участия в разведывательной экспедиции на эту роковую гору в Кашмире были выбраны другие альпинисты, а мне не оставалось ничего другого, как с тяжелым сердцем подписать контракт на участие в съемках фильма о горнолыжниках.

Съемки шли полным ходом, когда внезапно меня позвали к телефону. Я получил столь желанное приглашение участвовать в экспедиции в Гималаи! И отправляться в путь нужно было уже через четыре дня! Решение я принял, ни секунды не раздумывая. Я немедленно разорвал контракт с киностудией, спешно отправился в свой родной Грац, где провел день в сборах, а уже на следующий ехал через Мюнхен в Антверпен вместе с Петером Ауфшнайтером, руководителем немецкой разведывательной экспедиции 1939 года на Нанга-Парбат, и остальными участниками этого предприятия – Луцем Хиккеном и Гансом Лобенхоффером.

До того предпринималось уже четыре попытки подняться на вершину Нанга-Парбата – ее высота 8125 метров, – и все они оказались безрезультатны. Более того, они стоили многих жизней, так что было принято решение искать для восхождения новые маршруты. Их разведка и была нашей задачей, потому что на следующий год планировалась новая попытка покорить эту вершину.

Во время этой поездки к Нанга-Парбату я окончательно был пленен магией Гималаев. Красота этих гигантских гор, необъятные просторы этой страны, непохожие на нас обитатели Индии – все это действовало на меня с неописуемой силой.

С тех пор прошло много лет, но Азия все еще не отпустила меня. О том, как это произошло, я попытаюсь рассказать в своей книге, а так как писательского опыта у меня нет, я буду излагать лишь голые факты.

В конце августа 1939 года наша разведывательная экспедиция подошла к концу. Нам действительно удалось отыскать новый маршрут для восхождения, и мы уже ждали в Карачи фрахтовое судно, которое должно было доставить нас обратно в Европу. Корабль опаздывал, а грозовые тучи Второй мировой войны сгущались все сильнее. Поэтому Хиккен, Лобенхоффер и я решили попытаться избежать сетей, которые уже начала расставлять тайная полиция, и найти способ скрыться. Только Ауфшнайтер остался в Карачи – он, которому довелось участвовать в Первой мировой войне, единственный из нас не верил в возможность второй…

Мы, остальные, планировали добраться до Персии, чтобы оттуда отправиться на родину. Нам без труда удалось оторваться от наших «соглядатаев» и, преодолев несколько сот километров пустыни в скрипучем автомобиле, добраться до Лас-Бела, маленького ханства к северо-западу от Карачи. Но там судьба настигла нас: вдруг – под предлогом того, что нам необходима личная охрана, – к нам приставили восемь солдат. Практически это означало не что иное, как арест. И это притом, что на тот момент Германия и Британское Содружество наций еще не находились в состоянии войны.

С этим надежным конвоем очень скоро мы оказались снова в Карачи, где вновь увиделись с Петером Ауфшнайтером. А через два дня Англия действительно объявила Германии войну! Потом события развивались молниеносно: всего через пять минут в саду гостиницы, где мы сидели, появились двадцать пять до зубов вооруженных индийских солдат и арестовали нас. На полицейской машине нас доставили в уже подготовленный, обнесенный колючей проволокой лагерь. Но это был только транзитный пункт, потому что через две недели нас перевезли в большой лагерь для интернированных в Ахмеднагаре, недалеко от Бомбея.

Теперь мы сидели в тесных палатках и бараках, слушая нескончаемые жаркие споры других заключенных… Да, этот мир был бесконечно далек от светлых, пустынных вершин Гималаев! Свободолюбивому человеку в лагере было очень тяжело. Так что я сразу же начал добровольно искать работу, чтобы разведать возможности побега и подготовить для него все необходимое.

Конечно, не один я вынашивал подобные планы. Вскоре с помощью единомышленников нам удалось найти компасы, наличные деньги и карты, которые не были замечены и конфискованы при обыске. Мы раздобыли даже кожаные перчатки и ножницы для разрезания колючей проволоки. Исчезновение этих ножниц со склада у англичан повлекло за собой тщательный обыск, который, однако, не дал результатов.

Так как мы все верили в скорое окончание войны, то постоянно откладывали побег, до тех пор, пока однажды нас не стали переводить в другой лагерь. В Деолали нас должна была везти целая колонна грузовиков под конвоем. В каждой машине сидело по восемнадцать заключенных, а в качестве охраны – один-единственный индийский солдат с пистолетом, прикрепленным цепью к поясному ремню, чтобы никто не мог завладеть этим оружием. А в голове, середине и хвосте колонны ехали грузовики, полные конвойных.

Мы с Лобенхоффером еще в лагере твердо решили бежать, не дожидаясь, пока нас доставят на новое место, где нашим планам могли угрожать новые сложности. Так что мы с ним заняли задние места машины. Нам повезло: дорога оказалась очень извилистой и время от времени нас окутывали густые облака пыли. Это должно было дать нам шанс незаметно выпрыгнуть из кузова и исчезнуть в ближайших лесах. То, что бегство заметит конвойный нашей машины, было маловероятно: очевидно, его главная задача состояла в наблюдении за автомобилем, ехавшим впереди. На нас он оглядывался лишь изредка.

В таких условиях побег не казался нам таким уж сложным делом, и мы рискнули отложить его на самый последний момент, какой только можно было себе представить. Бежав, мы хотели добраться до нейтрального португальского анклава,[1] который находился практически в том же направлении, куда нас везли.

Наконец настало время действовать. Мы спрыгнули на землю, и я уже лежал в небольшой ложбинке за кустом в двадцати метрах от дороги, как вдруг, к моему ужасу, вся колонна остановилась. Резкие свистки, крики и снующие с другой стороны конвойные не оставляли сомнений в том, что произошло: Лобенхоффера заметили. А так как рюкзак со всем снаряжением был у него, мне не оставалось ничего иного, как отказаться пока от побега. К счастью, мне удалось среди общей суматохи быстро забраться обратно на свое место в грузовике, и никто из солдат моих перемещений не заметил. Товарищи знали, конечно, что я тоже выпрыгивал, но они не выдали меня.

И вот я увидел Лобенхоффера: он стоял с поднятыми руками перед рядом штыков! Я был в отчаянии, меня охватила страшная тоска. При этом мой друг был совершенно не виноват в постигшей нас неудаче. У него что-то брякнуло в тяжелом рюкзаке, который он держал во время прыжка в руках. Этот шум привлек внимание нашего конвойного, и Лобенхоффера поймали, прежде чем он смог скрыться в джунглях.

Из этого инцидента мы вынесли горький, но очень полезный урок: даже при совместной попытке бегства каждый должен иметь при себе полный комплект снаряжения.

В том же году нас вторично перевели в другой лагерь. По железной дороге нас перевезли к подножию Гималаев, в самый большой в Индии лагерь для интернированных, расположенный в нескольких километрах от города Дехрадун. Немного выше этого города находится горная станция Массури, где отдыхают летом англичане и богатые индийцы, такие места называют еще «хиллстейшн». Наш лагерь состоял из семи больших флигелей, каждый из которых был обнесен двойным ограждением из колючей проволоки. Вокруг всего лагеря – еще два ряда такой колючей сетки, а между ними – проход для постоянно патрулирующих периметр караульных.

Для нас это была совершенно новая ситуация. Раньше, когда мы находились в лагерях, расположенных внизу, на равнине, разрабатывая планы побегов, мы всегда в качестве цели видели одну из нейтральных португальских колоний. А здесь прямо перед нами лежали Гималаи. Как заманчива для альпиниста была идея перевалить через эти горы и добраться до находящегося по ту сторону Тибета! В качестве конечной цели мы видели в таком случае японские позиции в Бирме[2] или в Китае.

Но такой побег, конечно, требовал очень основательной подготовки. К этому времени надежды на скорый конец войны уже улетучились, так что я начал систематически готовиться к этому предприятию. Возможность бежать через густонаселенную Индию я не рассматривал, потому что для этого необходимыми условиями были наличие большого количества денег и прекрасное знание английского языка, а ни того ни другого у меня не имелось. Так что Тибет, где населения мало, был для меня практически очевидным вариантом. Да еще через Гималаи! Даже если бы мой план с треском провалился, уже сама по себе перспектива провести какое-то время на свободе в горах оправдывала для меня риск предприятия.

Для начала я выучился немного говорить на хиндустани, по-тибетски и по-японски, чтобы иметь возможность объясняться с местными жителями. Потом внимательно изучил все имевшиеся в библиотеке лагеря путеводители по Азии, особенно по тем областям, через которые мог проходить мой предполагаемый путь, я сделал оттуда выписки и скопировал важнейшие карты. У Петера Ауфшнайтера, который тоже в итоге оказался в Дехрадуне, сохранились наши экспедиционные заметки и карты. Он с неиссякаемым усердием продолжал работать над ними и бескорыстно передал в мое распоряжение все свои наброски. Я сделал по две копии этих материалов: одну – чтобы пользоваться во время побега, вторую – запасную, на случай если оригинал по какой-то причине будет утрачен.

Не менее важна для успеха задуманного была и физическая подготовка. Поэтому я ежедневно по нескольку часов посвящал занятиям спортом. Вне зависимости от погоды я прилежно выполнял норму, которую сам же себе и назначил. Кроме того, некоторые ночи я совсем не спал, пытаясь изучить привычки караульных.

Но больше всего меня беспокоила сложность совсем другого рода: у меня было слишком мало денег. И хотя я продал все, без чего мог обходиться, вырученных средств явно недоставало для удовлетворения даже самых скромных потребностей в Тибете, не говоря уже о совершенно необходимых в Азии подарках и взятках. Но я продолжал систематически работать, и некоторые мои друзья, сами не планировавшие побега, помогали мне.

В первое время пребывания в лагере я не давал так называемую подписку, обеспечивающую право на временный выход из лагеря, чтобы, если мне представится возможность бежать, не чувствовать себя связанным словом чести. Но здесь, в Дехрадуне, мне все-таки пришлось подписать этот документ – ведь «прогулки» были необходимы для исследования окрестностей лагеря.

Изначально я думал бежать один, чтобы ни с кем не считаться и ни на кого не ориентироваться, ведь это могло бы отрицательно повлиять на результат. Но однажды мой друг Рольф Магенер рассказал мне, что один итальянский генерал строит планы, очень похожие на мои. Я и раньше слышал об этом человеке, так что в одну прекрасную ночь мы с Рольфом перелезли через забор из колючей проволоки в соседний флигель, где жили сорок итальянских генералов.

Моего будущего спутника звали Маркезе, и на вид он был типичный итальянец. Ему было немного за сорок, сложение у него было стройное, манеры – приятные, одежда по нашим меркам казалась весьма элегантной. Но прежде всего на меня произвела впечатление его отличная физическая форма.

Поначалу нам было довольно сложно общаться. Он не говорил по-немецки, я – по-итальянски, а по-английски мы оба знали мало. Так что мы начали беседовать с помощью одного друга, на ломаном французском. Маркезе рассказал мне про Абиссинскую войну[3] и про свою прошлую попытку бежать из другого лагеря для интернированных.

К счастью, он, получавший жалованье английского генерала, недостатка в деньгах не испытывал. Кроме того, у него была возможность достать для совместного побега такие вещи, о которых я даже и не мечтал. А ему нужен был партнер, спутник, который бы хорошо знал Гималаи… Так что мы решили объединиться и распределить обязанности: на мне лежала ответственность за разработку плана действий, а он должен был обеспечить нас деньгами и снаряжением.

По несколько раз в неделю я перелезал через забор из колючей проволоки, чтобы обговорить с Маркезе новые детали. Так что скоро я стал настоящим экспертом по преодолению подобных препятствий. В принципе, тут было много разных возможностей, но в нашем случае одна казалась мне особенно перспективной. Дело в том, что примерно каждые восемьдесят метров обе окружавшие весь лагерный комплекс колючие сетки были накрыты островерхими соломенными навесами, под которыми караульные спасались от жаркого индийского солнца. Если перелезть через одну из таких крыш, то два ряда забора будут преодолены одним махом.

В мае 1943 года мы закончили все приготовления. Деньги, легкая, но калорийная еда, компас, часы, обувь и маленькая альпинистская палатка – все необходимое было собрано.

В одну из ночей мы решили попытать счастья. Я перелез привычным путем через забор во флигель к Маркезе. Там у нас была приготовлена лестница, которую мы уже давно припрятали во время небольшого пожара в лагере. Мы прислонили ее к стене и стали ждать в тени одного из бараков. Было около полуночи, через десять минут должны были смениться караульные. Но пока что они вяло ходили туда-сюда, явно с нетерпением ожидая смены. Прошло несколько минут, прежде чем они дошли до выбранного нами места. Как раз в это время над чайными плантациями медленно начала подниматься луна. Большие электрические прожекторы бросали короткие двойные тени. Мы поняли: сейчас или никогда!

Дождавшись, когда оба караульных отойдут от нас на максимальное расстояние, я разогнулся, покинул свое укрытие и с лестницей в руках поспешил к забору. Я прислонил лестницу к свешивавшейся вовнутрь части сетки, поднялся и перерезал закрепленную сверху колючую проволоку, которая преграждала выход на соломенную крышу. Маркезе длинной железной рогатиной отодвинул остатки проволоки, и я шмыгнул на крышу.

Мы договорились, что итальянец поднимется сразу после меня, а я руками раздвину проволоку, чтобы он смог пролезть наверх. Но Маркезе не поднимался, он промедлил несколько зловещих секунд: ему показалось, что момент упущен и караульные слишком близко… И действительно, я уже слышал их шаги! Так что мне пришлось прервать его размышления, я тут же схватил своего товарища под мышки и одним рывком вытащил на крышу. Мы перебрались через конек и тяжело плюхнулись вниз, на свободу.

Операция прошла не совсем бесшумно. Караульные подняли тревогу. Но когда их первые выстрелы прорезали ночь, нас уже скрыли густые джунгли.

Едва оказавшись в лесу, Маркезе, дав волю своему южному темпераменту, стал обнимать и целовать меня, но момент для радостных излияний был не самый подходящий. В небо взмывали осветительные ракеты, а по близким свисткам было ясно, что за нами гонятся по пятам. Мы помчались изо всех сил, спасая свои жизни, и действительно проделали довольно большое расстояние напрямик по тропинкам, которые я хорошо изучил во время своих разведывательных вылазок в джунгли. Дорогами мы пользовались мало, а от редких попадавшихся по пути деревень старались на всякий случай держаться подальше. Поначалу мы почти не чувствовали рюкзаков, но со временем груз за плечами становился все ощутимее.

В одной из деревень жители били в барабаны, и мы тут же вообразили, что это сигнал тревоги. Все это были сложности, которые совершенно невозможно представить себе в стране с исключительно белым населением. Ведь в Азии сагибы путешествуют только в сопровождении слуг и никогда самостоятельно не носят даже самый легкий багаж. Представьте, как должны были привлекать внимание двое тяжело нагруженных европейцев, бредущих по лесу пешком!

Мы решили идти по ночам, потому что индийцы в темноте боятся заходить в джунгли – из-за хищников. Нам, конечно, это тоже было не очень-то по душе, ведь мы не раз читали в разрешенных в лагере газетах истории о людях, разорванных в клочья тиграми и пантерами…

Когда забрезжил рассвет, мы, совершенно вымотанные, спрятались в каком-то овраге. Там за сном и едой мы провели весь невыносимо жаркий день, в течение которого мы видели только одного человека, да и то лишь издалека, – это был пасший коров пастух. К счастью, он нас не заметил. Хуже всего было то, что у каждого из нас было всего по одной бутылке воды, и ее приходилось растягивать на весь день, ведь выходить из укрытия мы опасались.

Неудивительно, что под вечер, после долгого сидения на месте и молчания, нервы у нас были на пределе.

Нам хотелось двигаться вперед как можно скорее, и ночи казались нам слишком короткими. Мы собирались добраться до Тибета кратчайшим путем, через Гималаи, а на это ушло бы в любом случае несколько недель сложнейших переходов, прежде чем мы смогли бы почувствовать себя в безопасности.

Но первый хребет мы все-таки преодолели в первый же вечер после побега. Наверху мы присели передохнуть. В тысяче метров под нами мерцали бесчисленные огни лагеря. Ровно в десять вечера все они погасли. Только по прожекторам по периметру было видно, как велика его территория.

Тогда я в первый раз в жизни по-настоящему ощутил, что значит быть свободным. Мы наслаждались этим чудесным чувством и с сожалением думали о тех двух тысячах заключенных, которые остались там внизу, за колючей проволокой.

Но долго предаваться размышлениям было нельзя. Нужно было двигаться дальше, спускаться в долину реки Джамны, совершенно нам неизвестную. Внизу, в одной из поперечных долин, нам встретилось узкое ущелье, через которое было невозможно перебраться в темноте, и нам пришлось ждать до утра. Это было такое уединенное место, что я не раздумывая решил прямо там заняться покраской в черный цвет своих от природы светлых волос и бороды. Рукам и лицу я тоже придал смуглый оттенок с помощью смеси из марганцовки, коричневой краски и жира. После этого я стал более или менее походить на индийца, что было очень важно, ведь мы рассчитывали, если нас обнаружат, выдавать себя за путешественников, совершающих паломничество к святому Гангу. Что касается моего товарища, то он от природы был достаточно смугл, чтобы, по крайней мере с некоторого расстояния, не привлекать внимания. А позволять рассматривать себя вблизи нам обоим было совершенно противопоказано.

Мы снова двинулись в путь еще до рассвета. И очень скоро пожалели об этом, потому что, пройдя непросматриваемый участок ущелья, наткнулись на возделывавших рис крестьян – полуголые люди работали, стоя по колено в мутной воде. Они явно крайне удивились, увидев нас двоих с рюкзаками за плечами. А потом стали показывать пальцами вверх, на отвесный склон, где в вышине виднелась их деревня. Судя по всему, они давали понять, что это единственный выход из ущелья. Чтобы избежать неудобных вопросов, мы как можно быстрее свернули в указанную ими сторону и после многочасовых подъемов и спусков наконец добрались до Джамны.

Потала, дворец Далай-ламы в Лхасе. Первое впечатление паломника, входящего в город через украшенные тремя ступами Западные ворота

Вид Поталы с севера

Тибетская деревня в Гималаях

В лодке из ячьей шкуры по Брахмапутре (тибетское название – Цанпо)

Тем временем стемнело. План у нас был такой: двигаться вдоль Джамны до ее притока Аглара, а потом вдоль него – до водораздела. Оттуда уже не должно быть далеко до Ганга, а он, в свою очередь, выведет нас к Гималаям.

До сих пор бо́льшую часть пути мы проделали по совершенно нехоженым местам, только изредка, вдоль рек, удавалось идти рыбачьими тропинками. К утру Маркезе совершенно выбился из сил. Я сварил ему овсяную кашу на воде с сахаром, и он, повинуясь моим настояниям, немного поел. К сожалению, место, где мы остановились, было самое неподходящее для лагеря, какое только можно себе представить: кругом все кишело огромными муравьями, которые кусались, глубоко впиваясь в кожу. И так как, несмотря на всю нашу усталость, спать в этом месте было невозможно, день казался нам бесконечным.

Под вечер Маркезе воспрянул духом, и во мне затеплилась надежда, что и его физическое состояние улучшилось. Да и сам он был полон решимости стойко сносить все тяготы предстоящей ночи. Но уже вскоре после полуночи силы у него иссякли – он просто физически не был готов к таким нагрузкам. Тут нам обоим очень пригодились мои регулярные тренировки: иногда я нес и его рюкзак, навьючив сверху на свой. Кстати, на оба наших рюкзака мы сверху натянули обычные для этих мест джутовые мешки, ведь рюкзаки, такие привычные у нас на родине, тут сразу же возбудили бы подозрения.

В следующие две ночи мы продолжали двигаться вверх по течению, то и дело идя по Аглару вброд, когда джунгли или скальные обрывы не давали пройти по суше. Один раз, когда мы отдыхали между валунов в русле реки, мимо проплыли рыбаки, но нас они не заметили. В другой раз, опять наткнувшись на рыбаков и уже не имея возможности от них скрыться, на ломаном хиндустани мы попросили несколько форелей. Наша маскировка оказалась достаточно хороша: эти люди продали нам рыбу, ничего не заподозрив, и даже приготовили нам ее. Нам удалось достойно, не возбуждая недоверия, ответить на их вопросы и удовлетворить любопытство. Беседуя с нами, рыбаки курили маленькие, непривычные для европейцев индийские сигареты. Маркезе, до побега бывший заядлым курильщиком, не смог устоять перед искушением и попросил одну штучку. Но стоило ему сделать пару затяжек, и он, как подкошенный, упал без сознания!

К счастью, он скоро пришел в себя, и мы смогли продолжить путь. Потом мы еще встретили крестьян, которые несли продавать масло в город. К тому времени мы так осмелели, что сами заговорили с ними и попросили продать немного масла. Один из крестьян тут же согласился – но, когда этот индиец своими темными, грязными руками стал перекладывать полурастаявшее от жары масло из своего горшка в наш, нас обоих едва не стошнило от омерзения.

Наконец долина расширилась, и перед нами раскинулись рисовые и злаковые поля. Теперь стало еще сложнее находить хорошие места для дневок. Один раз местные жители обнаружили нас еще до полудня, и, так как они задавали слишком много бестактных вопросов, лучшим ответом нам показалось быстро сложить вещи и двинуться дальше.

Не успели мы найти новое укрытие, как наткнулись на восьмерых мужчин, которые громкими криками вынудили нас остановиться. Нам уже стало казаться, что удача окончательно отвернулась от нас. На бесчисленные вопросы этих людей я снова и снова повторял, что мы паломники из отдаленной провинции. К нашему удивлению, нам, по-видимому, как-то удалось выдержать «экзамен», потому что через некоторое время индийцы отпустили нас, и мы беспрепятственно двинулись дальше. Мы никак не могли поверить своему счастью, и нам еще долго чудились за спиной шаги, будто кто-то нас преследовал…

Хорошо, что мне пришло в голову на последней нашей дневке обновить свой «окрас»! Но день этот был какой-то заколдованный – неожиданности никак не прекращались. Под вечер нас ждало большое разочарование: хотя мы и прошли какой-то водораздел, в долину Джамны так и не попали. А это означало как минимум два дополнительных дня пути.

Тропинка снова вела нас вверх. Теперь мы шли через густые рододендроновые леса, которые казались настолько пустынными, что у нас появилась надежда провести хоть один день спокойно. Наконец-то можно будет хорошенько выспаться! Но скоро мы завидели вдали пастухов с коровами – пришлось сниматься с лагеря. Нормально поспать снова не удалось.

В следующие ночи мы опять шли по сравнительно малонаселенной местности. Но, к сожалению, мы быстро поняли, почему в этих местах так пустынно: там практически не было воды! Мы тогда так сильно страдали от жажды, что я допустил одну большую ошибку, у которой были серьезные последствия: едва завидев небольшой водоем, я тут же, безо всяких мер предосторожности, бросился к долгожданной влаге и стал пить огромными глотками.

Последствия были ужасны. Это была одна из тех луж, в которых, спасаясь от жары, по многу часов проводят буйволы, и поэтому в них по большей части не вода, а моча. Я сильно закашлялся, потом меня стошнило, и я еще долго не мог прийти в себя после этого отвратительного «лимонада».

Скоро после этого происшествия мы так ослабели от жажды, что больше идти не могли и нам пришлось лечь, хотя стояла еще глубокая ночь. Когда забрезжил рассвет, я один полез вниз по отвесным склонам в поисках воды. Следующие три дня и ночи были немногим лучше. Мы шли по сухим сосновым лесам, которые, к нашей великой радости, были пустынны – людей мы там видели очень редко и сами всегда оставались незамеченными.

На двенадцатый день после побега из лагеря наступил наконец великий момент: мы добрались до Ганга! Самого набожного индуса вид этой священной реки не растрогал бы больше, чем нас тогда, – хотя для нас эта река имела вовсе не религиозное, а сугубо практическое значение. Теперь мы могли следовать паломническими маршрутами вверх по течению, до самого истока Ганга, что должно было сделать наш путь заметно проще. По крайней мере, так нам представлялось… Проделав такой долгий и трудный путь, нам больше не хотелось подвергаться неизбежному прежде риску. Мы решили идти исключительно ночью.

Правда, с провиантом дела у нас обстояли плачевно. Наши запасы подошли к концу, от бедного Маркезе остались кожа да кости, но он держался молодцом. К счастью, сам я чувствовал себя относительно свежо, и внутренних резервов у меня было еще достаточно.

Единственной нашей надеждой были чайные и продуктовые лавки, которые то и дело попадались вдоль паломнического пути. Некоторые из них бывали открыты и поздним вечером – об этом возвещал тусклый огонек масляной лампы. Я обновил свой «макияж» и направился к одной из лавок… Но не успел я переступить порог, как послышались яростные ругательства, и мне пришлось отойти. Очевидно, меня приняли за вора! Конечно, это было очень неприятно, но зато я теперь точно знал: мой грим действительно убедителен!

Остановившись около следующей лавочки, я сразу вынул все имевшиеся у меня деньги и зашел внутрь, держа их как можно приметнее в руках. По-видимому, это произвело хорошее впечатление. В лавке я сказал, что меня отрядили купить еды на десять человек – надо было как-то объяснить, зачем мне одному сорок фунтов муки, тростникового сахара и лука.

Но торговцы гораздо больше заинтересовались выяснением подлинности денежных купюр, чем моей персоной. Так что скоро я, тяжело нагруженный, покинул лавку. В тот день мы были счастливы: наконец-то у нас было достаточно еды, а паломнический путь казался нам – после «дорог», по которым мы ходили до того, – лучше всякого променада.

Но радость продлилась недолго. Уже на следующем привале нас вспугнули местные жители, собиравшие хворост. Было очень жарко, и Маркезе лежал на земле полуголый; он так похудел, что можно было пересчитать все ребра. Он выглядел больным. Но все равно мы, конечно, вызывали подозрения, потому что остановились вдали от обычных паломнических стоянок. Индийцы пригласили нас пойти с ними на ферму, но этого мы по очевидным причинам совсем не хотели и отговорились недомоганием Маркезе.

Тогда эти люди ушли – но, к сожалению, скоро появились опять. И на этот раз не оставалось сомнений, что они сочли нас беглецами: они попытались нас шантажировать! Стали говорить о каком-то англичанине, который в сопровождении восьми солдат якобы ищет двух беглецов и пообещал хорошее вознаграждение за любые сведения о них. Но если мы дадим им денег – они будут молчать… Я остался тверд и настаивал на том, что я – врач из Кашмира, а в качестве доказательства показал свою аптечку.

Не знаю, что их убедило – стоны Маркезе, к несчастью совершенно неподдельные, или разыгранный мною спектакль, – как бы то ни было, индийцы снова ушли. Но мы еще долго опасались их возвращения, быть может, в сопровождении должностных лиц. Однако больше нас никто не беспокоил.

В светлое время суток нам не удавалось как следует отдохнуть, и часто дни оказывались утомительнее ночей. Причем не только для мышц, но и для нервов, которые у нас и так были постоянно на пределе. К полудню мы выпивали всю воду из бутылок, после чего остаток дня тянулся бесконечно. Но Маркезе каждый вечер героически продолжал путь, и до полуночи – несмотря на слабость от потери веса – все шло хорошо. Потом ему требовалось пару часов поспать, чтобы осилить еще один небольшой переход. Под утро мы разбивали бивуак. Обычно из нашего укрытия можно было видеть паломническую тропу, по которой почти непрерывным потоком шли богомольцы. Многие из них были очень странно одеты – но ни от кого прятаться им не приходилось. Счастливцы! Судя по всему, ежегодно в одни только летние месяцы по этой дороге проходит около 60 тысяч человек… Об этом мы слышали еще в лагере, и теперь эта цифра казалась нам вполне правдоподобной.

После долгих блужданий около полуночи мы добрались до города и храмового комплекса Уттаркаши. В его узких переулках мы быстро заплутали. Так что Маркезе уселся с рюкзаками в каком-то темном углу, а я стал пытаться определиться с направлением. Через открытые двери храмов виднелись лампадки перед таращащимися в темноту статуями богов, и мне частенько приходилось быстро отпрыгивать в тень и прижиматься к стене, потому что монахи ходили от одного храма к другому. Мы потеряли больше часа, прежде чем нам удалось выбраться из этого города и снова выйти на паломническую тропу…

Из множества описаний путешествий, которые я прочел перед побегом, я знал, что скоро мы должны будем пересечь так называемую внутреннюю границу. Она проходит параллельно настоящей границе страны на расстоянии от ста до двухсот километров от нее, и для посещения этой зоны всем – за исключением постоянно проживающих там – необходимо иметь паспорт. И так как у нас паспортов не было, нам следовало особенно тщательно следить за тем, чтобы не приближаться к полицейским кордонам и пунктам досмотра.

Долина, по которой мы шли, слегка поднимаясь вверх, становилась по мере нашего продвижения все менее населенной. Теперь нам не составляло труда находить места для дневок. Часто я безбоязненно покидал укрытие при свете дня, чтобы принести воды. А один раз даже развел небольшой костерок и сварил овсяную кашу; тогда мы в первый раз за две недели поели горячей пищи.

Мы находились на высоте уже около 2000 метров и по ночам часто проходили мимо поселений бхутия. Это тибетские торговцы, которые летом держат маленькие лавочки в Южном Тибете, а зимой уходят в Индию. Многие из них проводят теплые месяцы в горных деревеньках на высоте от 3000 до 4000 метров, где возделывают ячмень. Эти поселения, которые мы видели по ночам, имели одно очень неприятное свойство: рядом с ними нам всегда попадались сильные и агрессивные тибетские псы – это длинношерстная порода средних размеров, с которой мы впервые столкнулись в этих краях.

Однажды ночью мы оказались в одной из таких бхутийских деревень, обитаемых только летом. В тамошних низеньких домиках с крышами, крытыми дранкой, придавленной камнями, почудилось нам что-то родное. А сразу за деревней нас ждал пренеприятный сюрприз: местность была как будто после наводнения, словно по ней недавно прошел селевой поток, а моста через ревущую реку, которая и опустошила все вокруг, мы, сколько ни искали, не обнаружили. Пересечь реку иным способом тоже оказалось невозможно. В конце концов мы прекратили поиски и решили понаблюдать за этим местом из укрытия, ведь невозможно было поверить, что здесь паломническая тропа внезапно обрывается. И действительно: уже ранним утром стали появляться паломники; к нашему великому удивлению, они пересекали реку именно там, где ночью мы тщетно пытались сделать это много часов подряд. Как именно они это делали, к сожалению, не было видно – лес закрывал обзор. Настолько же странным и необъяснимым нам показалось и то, что еще до полудня поток пилигримов иссяк.

На следующий вечер мы снова попытались перейти реку в том же месте. И нам это опять не удалось! Только тут наконец меня осенило: наверное, эта речка питается снегами. Такие реки наполняются водой из тающих ледников и получают наибольший объем воды в период с позднего утра до глубокой ночи. А ранним утром уровень воды в них ниже всего.

Все оказалось так, как я и предполагал: снова подойдя к реке с первыми лучами солнца, мы увидели выглядывавший из воды примитивный мост из стволов деревьев. Осторожно балансируя по скользким бревнам, мы перебрались на другой берег. Но, к несчастью, дорогу нам преграждали все новые рукава, пересекать которые было так же трудно. Я как раз благополучно переправился через последнее русло, когда Маркезе поскользнулся и упал в воду. Хорошо еще, что он ухватился за ствол, а то бы его унесло течением. На берег он вылез мокрый до нитки и совершенно без сил, и, сколько я ни бился, убедить его идти дальше мне не удалось. Несмотря на настойчивые уговоры дойти до леса, он распаковал свои вещи и стал разводить костер. Тут я в первый раз пожалел, что не послушался его неоднократных просьб дальше идти одному. Я всегда настаивал на том, что все тяготы мы должны переносить вместе…

Тут же около нас появился индиец и, едва взглянув на разложенные на земле европейские вещи, стал задавать вопросы. Только в этот момент Маркезе понял, насколько опасно наше положение. Он молниеносно упаковал вещи, но едва мы сделали пару шагов, как перед нами появился другой, очень статный индиец, за которым шли еще десять дюжих мужчин. Этот индиец на превосходном английском потребовал у нас паспорта. Мы сделали вид, будто не понимаем, и попытались выдать себя за паломников из Кашмира. Индиец подумал немного и пришел к мудрому решению, которое, к несчастью, означало конец нашего предприятия. Два кашмирца, сказал он, живут в соседнем доме, если мы с ними сможем объясниться, то он нас отпустит. Какое ужасное совпадение, что кашмирцы оказались в этих краях именно в это время! Я-то называл нас кашмирцами только потому, что встретить жителей Кашмира в этой местности – большая редкость.

Двое, о которых говорил статный индиец, были специалисты, вызванные сюда для борьбы с последствиями наводнения. Когда мы увидели этих людей, нам сразу стало ясно, что разоблачения не миновать. Как было условлено у нас с Маркезе для подобных случаев, я заговорил с ним по-французски. Но индиец тут же встрял в наш разговор, тоже перейдя на французский, и потребовал, чтобы мы открыли свои рюкзаки. Увидев мою английско-тибетскую грамматику, он настоятельно посоветовал нам сказать, кто мы такие. Тут мы признались, что мы беглецы, но раскрывать свою национальность не стали и заговорили с ним по-английски.

Хотя скоро мы уже сидели за чаем в уютной комнате, я был ужасно разочарован: на восемнадцатый день после побега из лагеря вдруг оказалось, что все перенесенные нами тяготы и лишения напрасны! Человек, который нас допрашивал, как выяснилось, заведовал всем лесным хозяйством округа Тихри-Гархвал. Он изучал лесоводство в университетах Англии, Франции и Германии и поэтому прекрасно владел языками этих стран. В эти места он прибыл с инспекцией из-за наводнения – такой катастрофы не случалось здесь последние сто лет. С улыбкой он посокрушался о своем присутствии в этих краях и о нашей встрече. Но так как подача рапортов о нарушении режима посещения этой зоны входит в его обязанности, ему придется выполнить свой долг.

Сегодня, обдумывая стечение обстоятельств, приведших к нашему аресту, я должен сказать, что это было действительно ужасное невезение, с которым мы ничего не могли поделать. И все же я ни минуты не сомневался, что устрою побег и отсюда. Но Маркезе был настолько измотан, что не хотел больше испытывать судьбу. Несмотря на это, он, зная, как туго у меня с финансами, по-товарищески отдал мне бо́льшую часть своих денег. Я постарался использовать день у начальника лесного хозяйства с максимальной для себя пользой: ел так плотно, как только мог, ведь до того мы уже несколько дней практически голодали. Повар хозяина дома все приносил нам новые кушанья, и половину их я прятал себе в рюкзак. В самом начале вечера мы сказали, что якобы очень устали и хотим спать. Нас отвели в спальную комнату и заперли за нами дверь, а на веранде под окном наш лесник приказал поставить свою кровать, чтобы отрезать нам и этот путь к бегству. Когда индиец на минутку отлучился, мы с Маркезе разыграли ссору – мы заранее в деталях обговорили этот ход. Маркезе грохотал вещами, кричал и ругался попеременно высоким и низким голосом, как будто это мы оба яростно друг на друга орем. А я в это время выпрыгнул из окна на кровать лесника и подбежал к краю веранды. К этому моменту уже стемнело. Я выждал пару секунд, пока патрульные завернут за угол дома, и спрыгнул с четырехметровой высоты с сорокакилограммовым рюкзаком в руках. Земля внизу оказалась не очень твердая, так что удар получился не особенно громким. Я быстро оправился после падения и тут же скрылся за оградой сада в непроглядно темном лесу.

Я снова был свободен…

Вокруг стояла тишина. Несмотря на волнение, я не смог сдержать улыбки при мысли о Маркезе, который по нашему уговору продолжал ругаться в запертой комнате, и о начальнике лесного хозяйства, несшем вахту в кровати под окном…

Но нужно было двигаться дальше. Я очень волновался и по недосмотру вбежал в разлегшуюся на земле отару овец. Прежде чем мне удалось из нее выбраться, сзади мне в штаны вцепился пес и отпустил меня, только вырвав кусок ткани. Я так перепугался, что помчался по первой попавшейся тропинке, но скоро заметил, что она очень круто забирает в гору. Нет, так дальше не пойдет! Значит, нужно назад, обогнуть овец и продолжить путь по другой тропе. Чуть за полночь я обнаружил, что снова ошибся с направлением. И опять в безумной спешке мне пришлось возвращаться на пару километров назад. Из-за этих блужданий я потерял часа четыре, уже начинало светать. За одним из поворотов тропинки метрах в двадцати впереди я увидел медведя, но он, к счастью, потрусил дальше, не обратив на меня внимания. Когда совсем рассвело, я спрятался, хотя в этой местности не было видно следов присутствия человека. Но я знал, что перед тибетской границей должна быть еще одна деревня. И только за ней начнется свобода! Я шел всю следующую ночь и поднялся на высоту 3000 метров. Потихоньку я начал удивляться, почему же деревни все нет. Согласно моим самодельным картам, она должна была располагаться на другом берегу реки и к ней должен был вести мост. Может, я уже давно прошел это поселение? Но не заметить деревню не так-то просто, – успокоил я себя и беспечно продолжил путь, даже когда начало светать.

В этом была моя ошибка. Потому что, обогнув галечный откос, я оказался прямо перед домами той самой деревни и целой толпой яростно жестикулировавших людей. Это место было в моей карте неправильно нанесено, и, поскольку я ночью дважды сбивался с пути, моим преследователям удалось меня обогнать. Меня тут же окружили – чуть ли не все жители деревни стояли вокруг меня. Они потребовали, чтобы я добровольно сдался, а потом повели в один из домов и стали угощать.

Тогда я впервые столкнулся с тибетскими кочевниками, которые пасут овец и привозят в Индию соль, чтобы выменять ее на ячмень. И впервые отведал тибетского чая с маслом и цампой, основную пищу этого народа, которой мне потом пришлось питаться несколько лет. Но в первый раз мой желудок и кишечник откликнулись на эту непривычную еду довольно энергичным протестом.

В этой деревне – она называлась Нэлан – я провел две ночи. И хотя я сразу стал думать о новом побеге и даже обнаружил некоторые возможности для этого, я был пока слишком измотан и подавлен, чтобы воплотить их в жизнь.

Возращение обратно по сравнению с трудностями, перенесенными до сих пор, показалось чуть ли не увеселительной прогулкой. Нести ничего не нужно было, кормили меня очень хорошо и регулярно. Я снова встретился с Маркезе, который все еще оставался в гостях у начальника лесного хозяйства в его личном бунгало. Меня тоже туда пригласили. И представьте мое удивление, когда несколько дней спустя туда же были доставлены еще два беглеца из нашего лагеря. Так я снова встретил своего старого товарища по горной экспедиции Петера Ауфшнайтера. Второй был некий отец Каленберг.

Между тем я снова начал серьезно размышлять о побеге. Я свел дружбу с одним индийцем из нашей охраны, который готовил для нас. Он показался мне достойным доверия, и я передал ему свои карты, компас и деньги, понимая, что в свете предстоящего личного досмотра не смогу все это пронести обратно в лагерь. Я договорился с этим человеком, что вернусь следующей весной и заберу свои пожитки. Он должен был взять отпуск в мае и ждать меня. Он клятвенно пообещал мне, что так и поступит. Затем началась обратная дорога в лагерь – скорбный путь, который я смог вынести только благодаря мыслям о новой попытке бегства.

Маркезе был все еще болен, он был не в силах идти пешком и ехал на лошади. В пути нас ждал небольшой приятный сюрприз: махараджа Тихри-Гархвала гостеприимно принял нас у себя и роскошно попотчевал. А потом мы снова двинулись к лагерю за колючей проволокой.

Эта попытка бегства оставила заметный след и на моей внешности: когда мы по дороге остановились у горячего источника и стали мыться в нем, я обнаружил, что волосы большими клоками остаются у меня в руках. Видимо, краска, которую я использовал, чтобы походить на индийца, была очень вредной.

После этой вынужденной смены прически и пережитых мною тягот побега некоторые товарищи по несчастью не сразу меня узнали, когда мы снова увиделись в лагере.

«You made a daring escape. I am sorry, I have to give you twenty-eight days!»[4] – сказал встретивший нас по возвращении полковник-англичанин.

Двадцать восемь дней я наслаждался свободой и теперь, в качестве наказания за попытку бегства, должен был провести двадцать восемь дней в одиночной камере. Но так как англичане не отказывали этому «дерзкому побегу» в некотором героизме, условия моего наказания соблюдались не столь строго, как это бывало обычно.

Отбыв назначенный срок одиночного заключения, я узнал, что Маркезе пришлось отсидеть столько же одному в другом конце лагеря. Он пообещал помочь мне с новым побегом, но сам наотрез отказался в нем участвовать. Не теряя ни дня, я начал рисовать себе новые карты и обдумывать полученный в процессе неудачной попытки опыт. В успехе своего нового плана я был почти убежден. На этот раз я решил идти один.

Зима быстро прошла за разными приготовлениями, и я встретил новый «сезон побегов» во всеоружии. В этот раз я хотел начать пораньше, чтобы пройти деревню Нэлан, пока она еще необитаема. На возврат доверенных индийцу вещей я не стал полагаться, а заново раздобыл все необходимое. Трогательным свидетельством лагерного братства стали денежные вспомоществования, которыми меня оделяли товарищи по несчастью, хотя каждый из них мог потратить эти сбережения на собственные нужды.

Конечно, не только я думал бежать из лагеря. Два моих лучших друга, Рольф Магенер и Хайнс фон Хафе, тоже готовили побег. Оба они отлично говорили по-английски и хотели через Индию добраться до бирманского фронта. Хафе двумя годами ранее уже пытался бежать с одним товарищем и практически добрался до Бирмы, но неподалеку от границы их схватили. При второй попытке бегства его спутник погиб. Другие обитатели лагеря – три или четыре человека – тоже строили планы побега. В конце концов мы собрались всемером и решили бежать из лагеря вместе, ведь несколько одиночных побегов заставили бы руководство лагеря усилить меры безопасности, что усложнило бы задачу для тех, кто окажется не первым. В случае удачи нашего предприятия дальше каждый мог действовать сообразно собственным планам. Петер Ауфшнайтер, который на этот раз планировал побег совместно с уроженцем Зальцбурга Бруно Трайпелем, а также берлинцы Ганс Копп и Заттлер намеревались, как и я, направиться в Тибет.

Операция была назначена на вторую половину дня 29 апреля 1944 года. Наш план состоял в том, чтобы переодеться в костюмы рабочих, ремонтирующих ограду лагеря. Ремонтные бригады были для всех привычным зрелищем: столбы ограды лагеря постоянно подтачивали полчища белых муравьев, и забор приходилось непрестанно ремонтировать. Ремонтная бригада состояла из нескольких индийцев и одного англичанина, который над ними надзирал.

В назначенное время мы собрались в маленьком сарайчике поблизости от – мы точно это выяснили – практически не охраняемого коридора из колючей проволоки, и наши гримеры в мгновение ока превратили нас в смуглокожих индийцев.

Хафе и Магенер получили форму английских офицеров, которую мы тайно сами сшили в лагере. А нам, «индийцам», остригли головы и надели тюрбаны. И хоть ситуация была очень серьезная, взглянув друг на друга, мы не смогли сдержать смеха. Потому что выглядели мы так, будто собрались на карнавал. Двое из нас взяли лестницы, которые мы принесли в этот неохраняемый коридор еще предыдущей ночью. Кроме того, мы раздобыли большой кусок колючей проволоки и накрутили его на один из столбов. Нехитрые пожитки спрятали частично под широкие одеяния, а частично увязали в узлы. Это не должно было привлечь внимание, потому что индийцы постоянно что-то таскают с собой.

Два наши «английских офицера» выглядели совершенно как настоящие. Под мышками они держали свернутые в трубочки строительные планы и с надменным видом поигрывали своими офицерскими тросточками. В ограждении мы заранее проделали дыру, через которую теперь один за другим проскальзывали в неохраняемый проход, отделявший друг от друга разные флигели лагеря. Оттуда было еще метров триста до главных ворот. Мы совершенно не привлекали внимания. Только один раз мы остановились, и «офицеры» принялись внимательно осматривать состояние ограждения – когда недалеко от главных ворот проехал старший сержант на велосипеде. А потом мы глазом не моргнув прошли мимо караульных, которые молодцевато отдали честь офицерам, а нас, чернорабочих, не удостоили и взглядом. Наш последний, седьмой товарищ, Заттлер, который несколько задержался в бараке, бежал сзади, весь вымазанный черным, усердно размахивая ведром со смолой. Догнать нас ему удалось только за воротами лагеря.

Едва оказавшись вне поля зрения караульных, мы шмыгнули в кусты и скинули свои маскарадные костюмы. Под ними у нас была форма цвета хаки, обычная наша одежда во время прогулок. Без лишних сантиментов мы попрощались друг с другом. С Хафе и Магенером мы пробежали вместе несколько миль, а потом наши пути разошлись. Я намеревался двигаться той же дорогой, что и в прошлый раз. Я старался не терять ни минуты, чтобы к утру оказаться как можно дальше от лагеря. В этот раз я намеревался строго придерживаться правила идти только в темное время суток, а на рассвете искать укрытия. Нет, больше мне рисковать не хотелось! Четверо моих товарищей, которые тоже выбрали себе целью Тибет, не стали разделяться и решили дерзко двигаться по главной дороге, идущей через Массури в долину Ганга. Я на такое не отважился и двинулся своим прежним путем через долины Джамны и Аглара. В первую ночь мне пришлось идти по Аглару вброд не меньше сорока раз, но, несмотря на это, к утру я остановился точно в том месте, до которого мы в прошлый раз добрались только на четвертый день – так быстро у меня получалось продвигаться в одиночку. Я был счастлив, что наконец оказался на свободе, и очень доволен своими успехами – не важно, что я был весь в ссадинах и ранах и за одну ночь, из-за тяжелого груза за плечами, до дыр износил пару новых теннисных туфель.

Для первой стоянки я выбрал себе место между валунами в русле реки. Но едва я распаковал вещи, как недалеко от меня показалась стая обезьян. Увидев меня, они начали с пронзительными воплями кидаться комьями земли. Из-за обезьяньего крика я не заметил, что на берег реки вышли три десятка индийцев, – обнаружил их только тогда, когда они были уже в опасной близости от моего укрытия. Я до сих пор не знаю, были ли это просто рыбаки, которые случайно проходили мимо, или эти люди действительно искали нас, беглецов. В любом случае я едва мог поверить своему счастью, когда они удалились, пройдя всего в нескольких метрах от моего укрытия. Я вздохнул с облегчением… Этот случай стал мне хорошим уроком, так что я просидел в укрытии до глубокого вечера и отправился дальше только после наступления темноты. Всю ночь я шел вдоль Аглара и проделал солидный путь. Следующая дневка прошла без приключений. Мне удалось как следует отдохнуть и восстановить силы. К вечеру меня охватило нетерпение, и я двинулся в путь несколько раньше, чем следовало. Едва пройдя пару сотен метров, я до смерти напугал индианку, пришедшую к реке за водой. С криком ужаса она выронила глиняный кувшин и бросилась к ближайшим домам. Я сам перепугался не меньше нее и тут же свернул с основного маршрута в боковую долину. Местность там круто шла вверх, и, хотя я знал, что в итоге выйду куда надо, все же это был утомительный крюк на много часов. Мне пришлось перевалить через гору Наг-Тибба высотой 3000 метров, верхняя часть которой совершенно безлюдна и покрыта густым лесом.

На рассвете, уже порядком усталый, я продолжал идти и вдруг увидел перед собой первую в своей жизни пантеру. У меня чуть не остановилось сердце, потому что я был безоружен. Единственным моим средством защиты был большой нож, который специально для меня изготовил лагерный кузнец, а я привязал к длинной палке. Пантера сидела, готовая к прыжку, на толстой ветке, метрах в пяти над землей. Мгновение я думал, как поступить, потом поборол страх и спокойно пошел дальше. Ничего не произошло. Но еще долго я не мог отделаться от неприятного чувства.

До сих пор я двигался по хребту Наг-Тибба, а теперь наконец вернулся на свой основной маршрут. Через пару километров меня ждал еще один сюрприз: прямо около тропы лежали несколько мужчин и мирно посапывали. Это были Петер Ауфшнайтер и еще трое товарищей из лагеря! Я их растолкал, мы вместе нашли укрытие и, наслаждаясь чудесным видом, открывавшимся с этого места, стали беседовать, делясь тем, что успели пережить с тех пор, как расстались. Мы все были в отличном расположении духа и твердо верили, что нам удастся добраться до Тибета. После дня, проведенного в обществе друзей, продолжать путь в одиночестве стало особенно тяжело. Но я остался верен своему плану. После расставания с товарищами я в ту же ночь добрался до Ганга. Это был пятый день после побега из лагеря.

Перед храмовым комплексом Уттаркаши, о котором я уже упоминал, рассказывая о своем первом побеге, мне снова пришлось спасаться бегством. Только я прошел мимо какого-то дома, как из него вышли двое мужчин и погнались за мной. Опрометью промчался я через поля и заросли кустов вниз, к Гангу, и спрятался там между валунов. Все было тихо – мне удалось благополучно оторваться от преследователей. Но вновь выйти на лунный свет я отважился далеко не сразу. Идти по уже знакомой дороге было настоящее удовольствие, меня переполняла такая радость от быстрого движения вперед, что я даже не чувствовал тяжелого рюкзака за плечами. И хотя ноги у меня были стерты в кровь, днем мне удавалось хорошо отдохнуть. Часто я спал по десять часов не просыпаясь.

Так, без особых приключений, я добрался до дома моего индийского друга, того самого, который год назад принял у меня на хранение деньги и вещи. Уже наступил май, а мы как раз договаривались, что он в этом месяце будет ждать меня каждую полночь. Я специально не стал сразу подходить к дому, а сначала надежно спрятал свой рюкзак – ведь предательство было все же вполне вероятно.

Луна ярко освещала дом. Я спрятался в тени хлева и дважды тихо позвал своего друга по имени. Тут дверь распахнулась, он бросился ко мне, упал на землю и стал целовать мне ноги. По щекам его текли слезы радости. Он сразу провел меня в уединенную комнату с огромным замком на двери, засветил лучину и открыл какой-то сундук. В нем лежали все мои вещи, бережно зашитые в чистые хлопковые мешки. Глубоко тронутый его верностью, я распаковал свои пожитки и вознаградил этого человека. А потом воздал должное еде, которой он меня стал потчевать. Я попросил его к следующему дню раздобыть мне продуктов и шерстяное одеяло. Он пообещал выполнить это и в придачу подарил мне шерстяные штаны и шарф домашней вязки.

Следующий день я проспал в ближайшем лесу, а вечером пошел забирать свои вещи. Мой друг еще раз щедро накормил меня, а потом немного проводил. Он нес часть моих вещей и не поддавался на уговоры отдать их все-таки мне. А бедняга был совсем тощий от недоедания, и ему было тяжело идти в моем темпе. Так что скоро я попросил его повернуть назад и после сердечного прощания снова остался один.

Наверное, было немного за полночь, когда произошла очень неприятная встреча: вдруг прямо передо мной, посреди тропинки, вырос медведь. Он стоял на задних лапах и рычал. Мы не слышали приближения друг друга из-за шума Ганга. Я направил свое примитивное копье на сердце зверя и потихоньку попятился, не спуская с него глаз. За первым же поворотом тропинки я быстро развел костер, выхватил из огня горящую палку и, размахивая ею перед собой, отважился вернуться к месту встречи с медведем. Но там уже никого не было. Потом я узнал от тибетских крестьян, что медведи нападают только при свете дня, а ночью они сами всего боятся.

После десяти дней пути я снова добрался до деревни Нэлан, которая год назад стала для меня роковой. Но на этот раз я вышел на месяц раньше, и жителей в деревне еще не было. Но как же я был рад снова встретить там четверых своих товарищей по лагерю! Они обогнали меня, пока я останавливался у своего индийского друга. Мы расположились в одном из открытых домов и первую ночь проспали без помех. К сожалению, у Заттлера случился приступ горной болезни, он чувствовал себя кошмарно и был не в силах продолжать путь. Он решил вернуться, но пообещал нам сдаться властям не раньше чем через два дня, чтобы не подвергать нас опасности. Копп, который в прошлом году вместе с профессиональным борцом Кремером этим же путем добрался до Тибета, присоединился ко мне.

Но до перевала, по которому проходит граница между Индией и Тибетом, мы вчетвером добрались только через семь долгих ходовых дней. Эта проволочка произошла из-за ужасной ошибки: от стоянки Тирпани мы двинулись вверх по самой восточной из трех долин, но скоро поняли, что ошиблись дорогой. Чтобы сориентироваться, мы с Ауфшнайтером поднялись на вершину, откуда должны были хорошо просматриваться окрестности. С этой высоты мы впервые увидели перед собой Тибет. Правда, мы слишком выбились из сил, чтобы в полной мере насладиться этим долгожданным зрелищем. А кроме того, давал о себе знать недостаток кислорода, ведь находились мы на высоте около 5600 метров. К огромному нашему разочарованию, выяснилось, что придется возвращаться обратно до самого Тирпани. А оттуда до перевала рукой подать. Эта ошибка стоила нам трех дней пути, что, конечно, не способствовало особому душевному подъему. Чертыхаясь, мы двинулись обратно к разветвлению долин. Провизия была у нас строго распределена по дням, так что мы начали беспокоиться, хватит ли нам еды, чтобы добраться до следующего населенного пункта.

От Тирпани мы пошли, слегка поднимаясь вверх, по бесснежным лугам вдоль питающегося ключами ручья, одного из притоков Ганга. Еще неделю назад это был бурный поток, который с оглушительным шумом низвергался в долину, а теперь он змеился тихим ручейком по предвесенним заливным лугам. Через несколько месяцев все здесь зазеленеет, а стоянки, пока различимые только по закопченным камням, давали представление о том, как летом через горные перевалы тянутся караваны из Индии в Тибет.

Вдруг нашу тропу пересекла отара горных овец. Грациозно подпрыгивая, словно серны, они скрылись из виду, даже не заметив нас. К сожалению, исчезнув из виду, они избежали и наших желудков. А мы с таким удовольствием отправили бы одну такую овечку в котелок и наконец досыта поели! Еще долго после этого происшествия воображение рисовало нам разнообразные картины охоты.

У подножия перевала мы разбили свой последний лагерь в Индии. И вместо того, чтобы порадоваться полным мискам бараньей похлебки, о которой столько мечталось, нам пришлось довольствоваться лишь несколькими лепешками, испеченными на горячих камнях. Было очень холодно, от колючего гималайского ветра, дувшего по всей долине, нас защищали лишь каменные глыбы.

Это было 17 мая 1944 года. В этот достопамятный день мы наконец достигли высоты перевала Цанчок-Ла.[5] Из карт мы знали, что высота этого перевала 5300 метров. Наконец мы достигли границы между Индией и Тибетом, о котором столько грезили, и теперь ни один англичанин не мог нас арестовать. Мы наслаждались давно забытым чувством безопасности. Мы не знали, как с нами поступят тибетские власти, но, так как наша родина не воевала с Тибетом, мы, конечно, надеялись на приветливый прием.

Перевал был отмечен грудой камней, украшенной молитвенными флагами, которые благочестивые буддисты посвящают своим богам. Хотя было очень холодно, мы сделали в этом месте долгий привал, чтобы отдохнуть и обдумать свое положение. Местного языка мы почти не знали, денег у нас было очень мало, но самое главное – совсем закончились съестные припасы, нас мучил голод, и поэтому нужно было как можно скорее добраться до какого-нибудь поселения. Но насколько хватало глаз, вокруг были лишь пустынные долины и горы. Правда, судя по картам, на нашем пути должны были повстречаться какие-то деревни.

Нашей главной целью, как я уже упоминал, были удаленные еще на тысячи километров от этих мест японские рубежи. Наш план состоял в том, чтобы добраться сначала до священной горы Кайлас, а оттуда, двигаясь вдоль берегов Брахмапутры, достичь Восточного Тибета. По словам нашего товарища Коппа, который в ходе прошлогоднего побега добрался до Тибета, но был выслан обратно, наши карты оказались довольно точны.

Преодолев очень крутой спуск, мы вышли к руслу Опчу, где сделали полуденный привал. Отвесные горные стены возвышались со всех сторон долины, образуя каньон. Никаких поселений здесь не было, и только забытый посох указывал на то, что иногда через эти места проходили люди. С другой стороны долины поднимались стены из крошащихся пород, на которые нам теперь предстояло взобраться. Темнеть начало еще до того, как мы достигли плато, и мы снова разбили холодный бивуак. На протяжении нескольких последних дней в качестве топлива мы использовали только колючие кустики, скудно росшие по склонам. Но здесь не было и их, так что на жалкий костерок пошли несколько с трудом найденных сухих коровьих лепешек.

На следующий день, еще до полудня, мы добрались до первой тибетской деревни под названием Касапулин. Это поселение состояло из шести совершенно заброшенного вида домов, и, когда мы стали стучать, внутри ничего не шелохнулось.

Потом мы обнаружили, что все жители прилежно трудятся на окрестных полях, засевают их ячменем. Согнувшись в три погибели, они быстро, как машины, клали в землю зернышко за зернышком. Вид этих людей вызвал в нас чувства, подобные тем, что должен был испытывать Христофор Колумб, впервые встретив американских туземцев. Как они нас примут? Дружелюбно или враждебно? Впрочем, поначалу они вовсе нас не замечали. До нас не доносилось никаких звуков, кроме криков похожей на ведьму старухи. Но и их причиной были не мы, а бессчетные дикие голуби, готовые наброситься на только что засеянную землю. До самого вечера местные жители не удостоили нас и взглядом. Так что в конце концов мы встали лагерем неподалеку от одного из домов и, как только с наступлением темноты люди начали возвращаться с полей, предприняли попытки вступить с ними в торговые отношения. Мы предложили им деньги и хотели получить в обмен одну из их овец или коз. Но местные жители держались очень настороженно и не желали ничего нам продавать. Так как в Тибете не существует пограничных застав, здесь с детства привыкли сторониться чужаков, а что-либо продавать иноземцам запрещено под страхом сурового наказания. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как припугнуть их, иначе бы нам пришлось голодать. Мы пригрозили, что отберем животное силой, не заплатив, если они нам добровольно ничего не продадут. И так как выглядели мы все четверо довольно крепкими, в итоге это сработало. Уже совершенно стемнело, когда они наконец согласились отдать нам за неслыханную сумму старого козла, которого еще надо было пригнать. Хотя было понятно, что нас надули, мы ничего не сказали, стремясь установить насколько возможно дружеские отношения с местными жителями.

Нашего «золотого» козла мы зарезали в каком-то хлеву и уже после полуночи, голодные как волки, смогли отведать полусырого мяса.

Следующий день мы посвятили отдыху и более внимательному осмотру домов. Они были построены из камня, с плоскими крышами, на них было разложено и сушилось то, что здесь использовали в качестве топлива. Жившие в этих краях тибетцы были совсем не похожи на обитателей внутренней части страны, с которыми мы познакомились позже. Торговля с Индией и регулярно проходящие здесь караваны совершенно испортили их. Они грязны и смуглы, их узкие глазки беспокойно бегают. Веселости, которой славится этот народ, у этих людей нет и в помине. Все дела они исполняют нехотя. В этих краях они поселились только потому, что в сезон прохода караванов на продаже продуктов сельского хозяйства здесь можно выручить хорошие деньги. А еще эти шесть домов у границы, как выяснилось позже, были чуть ли не единственной деревней без монастыря.

На следующее утро мы без помех покинули это негостеприимное место. Нам удалось отдохнуть, и теперь Копп, в полной мере наделенный берлинским остроумием, то и дело смешил нас.

Дорога шла по полям вверх, через небольшую долину. При подъеме на следующее плато груз все сильнее давил нам на плечи. Так наши тела отзывались на разочарования, которыми до сих пор щедро одаривал нас край, о котором мы столь долго грезили. Эту ночь нам пришлось провести в неприветливом овраге, который едва мог защитить нас от ураганного ветра.

Еще в самом начале нашего совместного путешествия мы распределили между собой обязанности. Ведь даже принести воды, развести костер и приготовить чай в таком холоде – задачи не из легких. Каждый вечер мы опустошали рюкзаки, чтобы ночью прятать в них ноги. И вот когда в тот вечер я вытряхивал свой рюкзак, раздался небольшой взрыв: мои спички загорелись от трения друг о друга, что недвусмысленно указывало на то, что нас уже овевал сухой воздух Тибетского нагорья.

Заброшенные пещерные монастыри

Пейзаж, характерный для Тибетского нагорья: покрытые снегом вершины гор, деревня из нескольких домов, построенных из дерна и глины, на крышах везде молитвенные флаги

Паломники на пути в Лхасу. Многие измеряют путь длиной собственного тела. Палочки благовоний и мешок с цампой – весь их «багаж»

На рассвете мы смогли как следует осмотреться. Теперь стало понятно, что ночевали мы не в овраге, а в рукотворной яме: углубление было правильной круглой формы и с отвесными стенками. Видимо, изначально оно использовалось для ловли зверей. За нами лежали Гималаи с правильной заснеженной пирамидой Камета, перед нами – все еще гористая, изборожденная морщинами местность. Мы спустились по лессовому склону и около полудня пришли к деревне Душан. Снова всего несколько домов, столь же негостеприимные жители, как и в первой деревне. Ни за деньги, ни за добрые слова нам ничего не удалось там получить. Тщетно Петер Ауфшнайтер пытался применить познания, накопленные за годы изучения местного языка, тщетно мы пытались объясниться жестами.

Зато в этом месте мы впервые увидели настоящий тибетский монастырь. С лессовых стен на нас глядели темные дыры, а на вершине холма виднелись развалины огромного здания. Видимо, когда-то здесь жили сотни монахов, а теперь в одной из построек, сохранившейся с прежних времен, ютились несколько богомольцев, которых мы, правда, так и не увидели. На террасе перед монастырем рядами стояли выкрашенные красной краской могильные памятники.

Расстроенные, мы ушли к себе в палатку, которая стала для нас словно бы маленьким родным домом в этом интересном, но почему-то враждебном мире.

В Душане тоже не нашлось никаких представителей власти, к которым мы могли бы обратиться с просьбой о разрешении на пребывание в стране или ином документе. Но, как оказалось, мы рано стали об этом жалеть, потому что представители власти сами выехали нам навстречу. Когда мы выступили в путь на следующий день, Ауфшнайтер и Трайпель шли немного позади, а мы с Коппом двигались в авангарде. Вдруг мы услышали звон бубенчиков. Перед нами появились двое вооруженных мужчин верхом на низкорослых лошадях. Они остановились и на местном наречии стали требовать, чтобы мы сейчас же возвращались туда, откуда пришли, – в Индию. Мы уже знали, что речами тут ничего не добьешься, поэтому энергичными движениями оттеснили ошеломленных мужчин к краю дороги и продолжили свой путь. К счастью, они не воспользовались своим оружием, видимо решив, что мы тоже вооружены. После пары слабых попыток задержать нас, они ускакали. Мы спокойно добрались до следующего поселения, где, как нам было известно, находилась резиденция губернатора округа.

Местность, по которой мы двигались в этот день, была безводна и пустынна, нигде ни души. В центре этого района, небольшом городке Цапаран, жили только зимой, и, спросив, как найти губернатора, мы узнали, что он как раз собирает вещи, чтобы переезжать в летнюю резиденцию в Шанце. Мы были очень удивлены, узнав в губернаторе одного из двух вооруженных мужчин, которые требовали, чтобы мы вернулись в Индию. Поэтому принял он нас не особенно радушно, нам едва удалось уговорить его дать нам немного муки в обмен на лекарства. Маленькая аптечка, которую я носил с собой в рюкзаке, спасла нас в этот раз и еще не единожды сослужила нам хорошую службу.

В конце концов губернатор указал нам на пещеру, где можно было переночевать, и еще раз потребовал, чтобы мы покинули страну тем же путем, каким пришли. Если мы согласимся на это, он пообещал нам бесплатно дать провиант и транспорт для обратной дороги. Мы отвергли его предложение и попытались объяснить, что Тибет как нейтральное государство должен предоставить нам убежище. Но ума и компетенции у него было недостаточно, чтобы это понять. Тогда мы предложили ему передать решение нашего вопроса чиновнику более высокого ранга, монаху, который жил в Тулине, всего в восьми километрах от этого городка.

Вообще-то, Цапаран – достопримечательное место. Из литературы, которую я изучил в лагере, я знал, что здесь находилась первая католическая миссия в Тибете. Португальский иезуит Антонью ди Андраде в 1624 году основал в этом городке католическую общину и, по моим сведениям, даже построил церковь. Мы стали искать следы или руины этого храма, но ничего похожего нам обнаружить не удалось. Мы нашли только бесчисленные пещеры, которые указывали на прежнее величие Цапарана. По собственному опыту мы легко могли представить, насколько трудно приходилось тут португальскому падре.

Во время наших исследовательских экспедиций по руинам мы обнаружили одну деревянную дверь, которая показалась нам занятной. Мы распахнули ее и в ужасе отскочили назад: из темноты на нас смотрели огромные глаза гигантского Будды. Статуя была позолоченная и уходила глубоко вниз пещеры.

На следующий день мы отправились в Тулин, чтобы поговорить с упомянутым чиновником-монахом. В этом городке мы снова встретились с Ауфшнайтером и Трайпелем, которые несколько отклонились от нашего маршрута. Вместе мы стали искать настоятеля монастыря – этого самого чиновника. Но и он остался глух к нашей просьбе позволить нам продолжать движение на восток и соглашался продать нам съестных припасов только в том случае, если мы двинемся в Шанце, который находится на пути в Индию. Нам не оставалось ничего другого, как принять это предложение, потому что еды у нас не осталось вовсе.

Кроме этого монаха, в Тулине был еще один светский чиновник, но с ним нам повезло еще меньше. Он яростно отверг все наши попытки завязать разговор и к тому же постарался настроить местное население против нас. Нам пришлось заплатить большие деньги за кусок прогорклого масла и тухлого мяса. Небольшая вязанка дров стоила нам целую рупию. Единственное приятное воспоминание, которое осталось у нас от Тулина, – чудесный вид на монастырь, позолоченные островерхие крыши которого так и сияли в солнечных лучах на высоком берегу над водами Сатледжа. Этот второй по величине монастырь в Западном Тибете казался почти заброшенным, потому что из двух сотен монахов, которых он мог принять, жило в нем только около двадцати.

Так как в конце концов мы пообещали, что отправимся в Шанце, нам выдали четырех ослов для перевозки багажа. Сначала мы удивлялись, что нас отпускают без охраны, в сопровождении одного только погонщика. Но скоро поняли, что в Тибете распространен самый простой в мире способ контроля за перемещениями иноземцев по стране: продажа съестных припасов чужакам разрешена только при наличии у них письменного разрешения от властей.

Езда на ослах оказалась не особенно приятна: только на то, чтобы перейти вброд Сатледж, нам потребовался целый час – животные были очень упрямы. Их приходилось постоянно погонять, и даже при этом нам едва удалось добраться до следующей деревни до наступления темноты. Это местечко называлось Пхюйван, в нем жило всего несколько человек. Но стоило взглянуть вверх, на склоны гор, тут, как и в Цапаране, можно было рассмотреть сотни пещер.

В этой деревне мы провели ночь. До Шанце оставался еще целый день пути, и он нам подарил чудесный вид на Гималаи в качестве небольшой компенсации за пустынную местность, по которой мы гнали своих ослов. Во время этого перехода мы впервые увидели кьянов,[6] диких ослов, обитающих в Центральной Азии, красота движений которых покоряет путешественников. Размером эти животные с мула, они очень любопытны и часто близко подходят к людям, а потом вдруг пугаются и грациозно уносятся вдаль. Питаются они в основном ковылем, люди их не беспокоят. Единственные их враги – волки. С тех пор как я впервые увидел кьянов, этих диких, прекрасных животных, они для меня стали символом свободы.

Шанце оказался деревенькой в шесть домов, построенных из глиняных кирпичей и дерна. Приняли нас здесь не более гостеприимно, чем прежде. Мы снова встретили тут нашего знакомца, неприветливого чиновника из Цапарана, который прибыл сюда на летние месяцы. Он ни за что не хотел позволять нам двигаться дальше по Тибету и поставил нас перед выбором: возвращаться в Индию либо через Цапаран, либо по западному пути через перевал Шипки. Только на этих условиях он соглашался продать нам провиант.

Мы, конечно же, выбрали путь через Шипки, потому что, во-первых, этой дорогой еще не ходили, а во-вторых, по-прежнему тайно надеялись найти какой-нибудь выход из положения. Теперь мы могли купить масла, мяса и муки сколько хотели. Но все же настроение у нас было подавленное, потому что перспектива в итоге снова оказаться за колючей проволокой нас вовсе не привлекала. Трайпель, совершенно разочарованный в этой стране, был готов уже покориться и больше не предпринимать попыток остаться здесь. Во всяком случае, в тот день нам хоть удалось досыта поесть. Я сделал записи о последних днях в своем дневнике и занялся лечением тендовагинита, воспаления оболочек сухожилий, которое заработал в ходе своих ночных марш-бросков. Я был намерен во что бы то ни стало избежать возвращения в индийский лагерь. Ауфшнайтер мыслил в схожем ключе.

На следующее утро губернатор округа показал нам свое настоящее лицо. Накануне мы готовили мясо в медном котелке, и Ауфшнайтер, видимо, отравился, поскольку чувствовал себя совсем скверно. Когда я попросил чиновника принять это во внимание и разрешить нам еще некоторое время провести здесь, он повел себя еще более недружелюбно, чем раньше. У нас разгорелся жаркий спор, в результате которого он все-таки соблаговолил выдать нам, помимо двух вьючных яков, дополнительно верховую лошадь для Ауфшнайтера.

Тогда я впервые в жизни столкнулся с яком. Эта покрытая густой, длинной шерстью корова – самое распространенное вьючное животное в Тибете.[7] Оно может жить только на такой высоте, и приручение его требует большой сноровки. Самки яка заметно меньше самцов и дают очень вкусное молоко.

Солдат, сопровождавший нас из Шанце, получил документ, по которому мы везде могли покупать столько продуктов, сколько нам было нужно. Кроме того, на каждой станции нам должны были бесплатно менять яков.

Днем погода была приятная, хотя и слегка прохладная, а вот ночью становилось действительно холодно. Мы проходили мимо деревень и жилых пещер, но местные жители не обращали на нас внимания. Наш провожатый, уроженец Лхасы, был очень мил, к нам относился дружелюбно, а когда мы заходили в поселения, вел себя несколько высокомерно. Местные жители стали относиться к нам доверчивее, не выражали недовольства, если мы где-то останавливались на некоторое время. Конечно, этой перемене во многом способствовала наша официальная охранная грамота.

Когда мы двигались по району Рончун, несколько дней наш путь совпадал с маршрутом Свена Гедина, и я, большой почитатель этого шведского исследователя и путешественника, живо вспоминал его описания здешних мест. Пейзаж почти не переменился. Все так же нам то и дело приходилось пересекать плато, спускаться в глубокие ущелья, а потом с трудом карабкаться вверх по другой стороне. Иногда эти ущелья бывали такими узкими и глубокими, что вполне можно было докричаться до человека на другой стороне, но, чтобы добраться туда, требовалось много часов. Эти утомительные спуски и подъемы, в два раза удлинявшие путь, очень нас раздражали, и каждый шел молча, погруженный в свои мысли. Но, несмотря ни на что, мы продвигались вперед довольно быстро, и с едой теперь у нас не возникало проблем. Однажды мы решили разнообразить наше меню и попробовали рыбачить. Поймать на удочку у нас ничего не вышло, тогда мы разделись, вошли в прозрачную воду горного ручья и попытались ловить рыбу руками. Но видно, у этих рыбешек были планы поинтересней, чем оказаться у нас в котелке…

Мы все ближе подходили к Гималаям, а следовательно, к большому нашему сожалению, и к индийской границе. Климат стал несколько мягче, потому что теперь мы были на меньшей высоте. Именно здесь пробивает себе путь через Гималаи река Сатледж. Деревни в этих краях выглядели как маленькие оазисы, вокруг домов были разбиты сады, где росли овощи и абрикосовые деревья.

Через одиннадцать дней пути, считая от Шанце, мы достигли приграничной деревни Шипки. Это было уже 9 июня – в Тибете мы провели больше трех недель. Мы многое повидали, но прежде всего достоверно узнали, что, не имея разрешения на пребывание, жить в этой стране невозможно.

Мы провели еще одну ночь в Тибете, романтично расположившись под абрикосовыми деревьями, плоды которых, правда, еще не созрели. Здесь мне удалось за 80 рупий купить осла под предлогом того, что для дальнейшего путешествия по Индии мне нужно вьючное животное. Внутри страны мне этого сделать не удавалось. А для исполнения моих дальнейших планов вьючное животное было просто необходимо.

Наш провожатый, погонщик ослов, оставил нас здесь одних и забрал своих животных с собой. Может быть, сказал он на прощание, нам доведется когда-нибудь свидеться в Лхасе. Он много восторженно рассказывал о том, какие там красивые девушки и какое вкусное пиво. Теперь наш путь лежал вверх по серпантину на перевал Шипки, за которым была граница. Ни тибетских, ни индийских пограничных застав мы не встретили. Ничего, кроме обычных горок камней с молитвенными флагами и первого знака приближающейся цивилизации – мерного столба с надписью «Шимла 200 миль».

Мы снова оказались в Индии.

Но никто из нас не был намерен долго оставаться в этой «гостеприимной» стране, где нас не ждало ничего, кроме лагерных бараков за колючей проволокой.

Мой план состоял в том, чтобы вместе с Коппом при первой же возможности вернуться в Тибет. Мы были уверены, что у мелких чиновников, с которыми нам до сих пор приходилось общаться, просто было недостаточно компетенции, чтобы разобраться в нашей ситуации. Поэтому на этот раз мы хотели попытать счастья у высших властей. А для этого нужно было попасть в Гарток, столицу Западного Тибета, где находилась резиденция главы всего региона.

По широкой обихоженной торговой дороге мы спустились на несколько миль к первой индийской деревне. Она называлась Намгья. В ней мы могли остановиться, не возбуждая подозрений, поскольку пришли из Тибета, а не с индийских территорий. Мы выдали себя за путешествующих американских солдат, купили съестных припасов и расположились на ночлег в деревенской гостинице. Потом мы разделились. Ауфшнайтер с Трайпелем отправились по торговой дороге вниз по течению Сатледжа, а мы с Коппом погнали нашего осла по боковой долине, на северной оконечности которой находился перевал, а за ним снова начинался Тибет. Как следовало из карт, сначала наш путь пролегал по населенной долине реки Спити. Я был рад, что Копп решил присоединиться ко мне, потому что это был умелый и опытный человек, да к тому же всегда готовый прийти на помощь веселый товарищ. Его берлинский юмор казался неиссякаемым.

Два дня мы двигались вверх по течению Спити, потом свернули в боковую долину, которая, судя по расположению, должна была вести через Гималаи. Правда, к сожалению, эта область не была отражена в наших картах. От местных жителей мы узнали, что, пройдя через мост, который называется Сансам, мы уже пересекли тибетскую границу. Всю эту часть пути у нас по правую руку возвышалась очень красивой формы гора Риво-Паргьюл, одна из гималайских вершин высотой почти 7000 метров. Мы вступили на территорию Тибета в одном из немногих мест этой страны, где в нее вдаются гималайские хребты. Мы снова забеспокоились, далеко ли нам удастся пройти на этот раз. Впрочем, в этих краях нас еще никто не знал, и ни один враждебно настроенный чиновник не предупреждал население о том, что контакты с нами нежелательны. Так что мы представлялись местным жителям паломниками, идущими к священной горе Кайлас.

Первая тибетская деревня, в которой мы оказались, называлась Кьюрик и состояла из двух домов. Следующая, Дотсо, была уже заметно больше. Тут нам повстречались монахи, больше сотни человек, которые рубили тополя. Они собирались доставить эти бревна через горные перевалы в Трашиган для возведения какой-то храмовой постройки. Это самый большой монастырь провинции Цурубин, и его настоятель одновременно являлся высокопоставленным светским чиновником. Сам он тоже находился здесь, со своими монахами, и мы уже было испугались, что наше путешествие преждевременно закончится. Когда он стал нас расспрашивать, мы представились авангардом очень важного европейца, у которого были получены все разрешения от центрального правительства в Лхасе. По-видимому, чиновник нам поверил, и мы с облегчением продолжили свой путь.

Особенно трудным оказался подъем на перевал, который тибетцы называют Бю-Бю-Ла. Он, судя по всему, находится на высоте около 5700 метров, потому что разреженность воздуха давала о себе знать самым неприятным образом, а ледниковый язык близкого безымянного глетчера нависал над самым перевалом.

По дороге мы встретили нескольких бхутия, которые тоже направлялись вглубь страны. Они, в отличие от наших прошлых тибетских знакомцев, оказались милыми, приветливыми людьми и даже пригласили нас к своему костру выпить чашку горького чая с маслом. А так как мы расположились лагерем рядом с ними, вечером они принесли нам еще и вкусную крапивную похлебку.

Мы находились в ненаселенной местности и в следующие восемь дней только время от времени встречали небольшие караваны. Одна из нечастых встреч мне очень запомнилась. Это был кочевник, молодой человек, в длинном овечьем тулупе, с обычной для тибетских мужчин недуховного звания косой. Он отвел нас к своему черному шатру из ячьей шкуры, где его ждала молодая жена, веселое создание, которое, казалось, непрестанно смеялось. В шатре мы заметили сокровище, при виде которого у нас с Коппом потекли слюнки: чудесный окорок дикого животного. Кочевник охотно согласился продать нам часть своей добычи за совсем небольшие деньги, попросив только, чтобы мы никому не рассказывали, что он занимается браконьерством, иначе его накажут. Убийство живых существ, будь то человек или животное, идет вразрез с духовными предписаниями буддизма, поэтому охота строго запрещена. Тибет – феодальное государство, все люди, животные и земля принадлежат Далай-ламе, чьи указания – закон для всех.

С этими приветливыми людьми у меня уже получалось вполне сносно объясняться, и меня очень радовало, что мои познания в местном наречии так быстро растут и ширятся. Мы договорились вместе пойти на охоту на следующий день и остались ночевать в шатре у этой молодой пары. Кочевник и его жена были первыми веселыми тибетцами, которых мы повстречали за время наших странствий, так что они запомнились нам надолго.

Их гостеприимство достигло апофеоза, когда из дальнего угла шатра на свет божий появилась деревянная бутыль со свежим ячменным пивом. Это был мутный, молочного цвета напиток, с виду вовсе не похожий на тот, что мы именуем пивом. Впрочем, на организм он воздействовал так же.

На следующий день мы втроем отправились на охоту. У тибетца было допотопное ружье, в нагрудной сумке лежали свинцовые пули, порох и фитиль. Увидев отару диких овец, он от искры кремня запалил фитиль. Нам не терпелось увидеть этот музейный экспонат в действии. Раздался оглушительный грохот – бум! – и, когда дым рассеялся, овец уже и след простыл. Животные спаслись бегством. Прежде чем скрыться за скалами, некоторые овцы оборачивались и глядели на нас, будто посмеиваясь. Нам тоже не оставалось ничего другого, как рассмеяться. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, мы насобирали дикого лука – он в изобилии рос по склонам и составил прекрасный гарнир к жареному мясу.

Судя по всему, жена нашего горе-охотника была привычна к неудачам мужа на этом поприще. Увидев, что мы возвращаемся без добычи, она так развеселилась, что от смеха ее глазки-щелочки исчезли вовсе. Она предусмотрительно решила приготовить обед из дичи, добытой в предыдущие дни, и усердно жарила мясо. Мы наблюдали, как она готовит, и очень удивились, когда женщина вдруг, безо всякого стеснения, сбросила с плеч огромный овечий тулуп, перехваченный разноцветным поясом. Бесформенный тулуп стеснял движения рук, и теперь, освободившись от него, она спокойно продолжала заниматься своим делом с обнаженным торсом. Позже мы еще не раз встречали подобную непосредственность. Нам было жаль расставаться с этой милой парой, но надо было идти дальше. Так что, прекрасно пообедав и отдохнув, мы снова двинулись в путь.

По дороге мы часто видели диких яков – они паслись черными точками на склонах гор. К несчастью, это зрелище пробудило в нашем вьючном осле стремление к вольной жизни. Он вдруг помчался через широкий ручей и, прежде чем мы смогли догнать его, скинул с себя поклажу. Кое-как, ругаясь и проклиная все на свете, нам удалось выловить свои вещи из воды. Пока мы были заняты их просушкой на берегу, вдалеке показались два человека. Одного из них мы тут же узнали по ровному, размеренному шагу опытного альпиниста – это был Петер Ауфшнайтер. Он приближался к нам в сопровождении нанятого носильщика. Такая встреча в пустынной местности может показаться невероятной. Но люди здесь столетиями ходят по одним и тем же долинам и перевалам, а мы специально выбирали самые исхоженные и любимые местным населением тропы.

Сердечно поприветствовав нас, Ауфшнайтер стал рассказывать, что с ним случилось за последнее время. 17 июня он расстался с Трайпелем, который решил верхом отправиться в Индию, выдавая себя за англичанина. На эту роскошь, лошадь, он потратил все оставшиеся у него деньги. Сам Ауфшнайтер некоторое время болел, а выздоровев, двинулся вслед за нами. По дороге ему удалось кое-что узнать о последних событиях войны, и мы, хотя были сейчас как будто совсем в другом мире, жадно стали слушать новости.

Изначально Ауфшнайтер не хотел идти с нами в Гарток, полагая, что оттуда нас снова выдворят. Он считал, что куда разумнее пробираться сразу в Центральный Тибет, к кочевникам. Но в итоге мы продолжили путь вместе, и с того дня все последующие годы я больше не расставался с Ауфшнайтером.

Мы знали, что, если все пойдет гладко, до Гартока доберемся дней через пять. Нам предстояло преодолеть еще один перевал – Бонрю-Ла. Ночевки доставляли мало удовольствия, потому что в темное время суток было очень холодно – мы находились на высоте больше 5000 метров. Кроме того, с нами то и дело случались разнообразные мелкие происшествия. Например, один раз Копп, переходя реку вброд, нес ботинки под мышкой, завернув их в штаны, и вдруг уронил один башмак в бурный поток. Копп бросился его ловить, но тщетно: река уже далеко унесла ботинок, поиски не дали результатов. Никогда я не видел Коппа в такой ярости – он был страшно зол на судьбу и весь мир! У меня была пара запасных тибетских башмаков, которые, правда, были мне маловаты, потому что в этих краях не достать обуви, которая по размеру подходила бы европейцам. К сожалению, ноги у Коппа были еще больше моих, так что я отдал ему свой левый солдатский ботинок, а сам похромал дальше одной ногой по-европейски, другой – по-тибетски.

В другой раз нас очень развлекла сцена битвы диких ослов. Видимо, это были два самца, сражавшиеся за роль вожака в стаде, красуясь перед самками. Клочки травы взмывали в воздух, земля дрожала под их копытами – кьяны настолько были поглощены боем, что даже не заметили присутствия зрителей. Самочки, взволнованно следя за поединком, приплясывали вокруг борцов, и время от времени все поле битвы скрывало густое облако пыли.

Мы преодолели оба перевала, и теперь Гималаи снова остались позади. На этот раз я с радостью распрощался с ними: мы наконец-то вступали в более теплые области. Кстати, мы шли как раз через ту провинцию, где год спустя погиб один из величайших немецких альпинистов Людвиг Шмадерер. Он со своим товарищем Пайдаром бежал из того же лагеря, что и мы, и последовал за нами тем же маршрутом. Здесь его предательски убили выстрелом в спину. Пайдару тогда удалось спастись. Он погиб позже, в Альпах, на Гросглоккнере, смертью настоящего альпиниста.

Люди, населяющие эти места, не похожи ни на тибетцев, ни на индийцев. Здесь смешалось множество народностей, которые живут по ламаистским обычаям, но поддерживают тесные торговые связи с Индией.

Спускаясь в долину Инда, мы видели множество караванов, везущих шерсть в Индию. Товар перевозили на яках. От этих необыкновенно больших и сильных животных было не оторвать взгляд. Погоняли их статные парни, несмотря на холод по пояс обнаженные. Мужчины здесь, как и женщины, носили вывернутые мехом внутрь тулупы на голое тело и часто скидывали рукава с плеч, чтобы одежда не сковывала движений. Заставляя яков идти вперед и не давая им развернуться, погонщики то и дело пускали в них камни из рогаток. Мы, чужестранцы, не вызывали никакого интереса и продолжали спокойно двигаться своим путем.

Пять дней кряду шли мы вдоль верховий Инда, прежде чем добрались до Гартока. Эта дорога навсегда запечатлелась у меня в памяти. Мы проходили высоко над границей леса через слегка изогнутую горную цепь, но никакой монотонности в этом пейзаже не было. Краски здесь радовали глаз, редко где можно увидеть столь гармоничную палитру. Сразу за светлыми водами Инда начинались светло-желтые полосы буры, рядом прорастала нежная зелень – весна здесь начинается только в июне, – а на заднем плане высились сияющие снежные вершины гор. Когда мы проходили по этим чудесным местам, играющим волшебными красками, где-то далеко в Гималаях как раз начиналась гроза.

Первая деревня по эту сторону Гималаев называется Трашиган. В ней всего несколько домов, раскиданных вокруг похожего на крепость, окаймленного рвом с водой монастыря. Здесь нас снова ждал отнюдь не радушный прием. Но теперь мы этому не удивлялись и не особенно беспокоились, поскольку оказались в стране как раз в то время, когда индийские торговцы шерстью нескончаемым потоком идут в Тибет. У них мы могли приобретать снедь без проблем. Ауфшнайтер безуспешно попытался обменять свой золотой браслет на наличные деньги. Если бы ему это удалось, то у него хватило бы средств добраться до внутренней части страны, не заходя в Гарток. По дороге нас постоянно останавливали верховые тибетцы вполне представительного вида и спрашивали, что мы продаем. Так как мы путешествовали без слуг и с навьюченным ослом, нас принимали за торговцев. Вообще мы обнаружили, что всякий тибетец, не важно, богат он или беден, – прирожденный торговец, а обмениваться и торговаться для них – любимое занятие. За два дня до прибытия в Гарток мы с замиранием сердца прошли мимо города Гаргюнса, где располагается зимняя резиденция губернатора Западного Тибета. И хотя от участников караванов мы узнали, что сейчас его там нет, мы все же боялись, что нас арестуют. Но эти опасения оказались беспочвенными, поскольку маленькое, чистое здание правительства пустовало.

Теперь мы временами шли вместе с караванами, которые везли на яках сушеные абрикосы из индийской области Ладак в Лхасу. Эти караваны добираются до цели по нескольку месяцев и прибывают в Лхасу незадолго до тибетского Нового года, большого праздника, который отмечается примерно на восемь недель позже нашего Нового года. Яков погоняли молодые люди из Лхасы, вооруженные мечами и ружьями для защиты от воров. Обычно такой транспорт принадлежит государству, а у начальников караванов есть специальные документы, которые дают право бесплатно менять на станциях вьючных яков и верховых лошадей. Еще до прибытия в Гарток мы подружились с одним из таких тибетцев и с завистью изучили его бесценную бумагу с большой прямоугольной печатью Лхасы. В сравнении с этими караванами стало очевидно наше собственное убожество. Наш ослик часто укладывался на дорогу вместе со всей поклажей, и тут уж не помогали даже удары. Поднимался он только тогда, когда ему приходило такое желание. А иногда он, наоборот, вдруг скидывал с себя груз и весело улепетывал вдаль.

Незадолго до Гартока мы провели еще один «сытый» вечер в теплой палатке. Какая-то едущая в Лхасу компания так заинтересовалась карточными фокусами, которые показывал Копп, что захотела еще раз увидеть весь его репертуар и пригласила нас к себе в палатку.

Во время таких встреч у меня перед глазами часто вставал образ падре Дезидери,[8] которому за двести лет до нас удалось беспрепятственно добраться до Лхасы с одним из таких караванов.

Но в нашем случае все оказалось куда сложнее.

Из литературы мы знали, что Гарток – «столица Западного Тибета, резиденция вице-короля», а из книг по географии – что этот город считается самым высокогорным в мире. Но, увидев это знаменитое место своими глазами, мы едва не расхохотались. Сначала видно было только несколько шатров кочевников, разбросанных по огромной равнине, а потом показалась горстка хижин из глины и дерна. Вот и весь Гарток. Кроме бродячих собак, вокруг – ни души.

Мы поставили свои палатки на берегу Гартан Чу, притока Инда. Через некоторое время к нам подошли несколько любопытных, от которых мы узнали, что сейчас здесь нет ни одного из двух высших чиновников и принять нас может только управляющий делами второго «вице-короля». В тот же день мы отправились к нему на поклон. Уже при входе в дом, где располагалось местное правительство, нам пришлось низко склонить головы, потому что вместо дверей здесь была лишь дыра, завешенная засаленной тканью. Мы оказались в полутемной комнате, окно которой было заклеено бумагой, и, когда глаза привыкли к темноте, увидели благородного вида мужчину с умным лицом, который сидел перед нами в позе Будды. С его левого уха свисала серьга длиной около пятнадцати сантиметров – знак высокого положения. Кроме него, в комнате находилась женщина. Как мы выяснили позже, это была супруга уехавшего по делам чиновника. За нами толпились и толкались дети и слуги, желавшие вблизи посмотреть на странных чужеземцев.

Нас очень вежливо пригласили сесть и тут же поставили перед нами вяленое мясо, сыр, масло и чай. Душевная атмосфера благотворно влияла на нас, и беседа, подкрепляемая англо-тибетским словарем и жестами, шла довольно бодро. Мы начали уже бог знает на что надеяться, но на всякий случай решили при первой встрече не излагать все наши чаяния. Пока мы рассказали, что мы немцы, бежали из лагеря и очень рассчитываем на гостеприимство нейтрального Тибета.

На следующий день я сделал управляющему небольшой ответный подарок: принес ему лекарства из своей аптечки. Он с радостью их принял, расспросил меня о том, как применять эти средства, и скрупулезно записал все мои объяснения. После этого мы отважились спросить, не сделает ли он нам паспорт для перемещения по стране. Он прямо не отказал, но предложил подождать возвращения его начальника, который совершал паломничество на гору Кайлас, но должен был вернуться через несколько дней.

А пока мы все больше сближались с управляющим. Я подарил ему зажигательное стекло, предмет, который в тамошних условиях мог быть очень полезен. Обычный в этих краях ответный дар не заставил себя ждать. Вскоре, уже под вечер, носильщики стали сносить к нашей палатке масло, мясо и муку – так отблагодарил нас этот человек. А затем в сопровождении слуг появился и сам управляющий, решивший нанести нам ответный визит. Увидев, как мы живем в своих палатках, он был крайне удивлен и не мог понять, как это европейцы могут жить в такой скудости.

Но чем ближе подходил день предполагаемого возвращения его начальника, тем более сдержанно вел себя управляющий, а потом почти совсем прекратил всякое общение с нами. Ему явно не хотелось брать на себя ответственность. Под конец он даже отказался продавать нам еду. Впрочем, в Гартоке было достаточно индийских торговцев, готовых за хорошие деньги выручить нас съестными припасами.

Наконец настал день возвращения «вице-короля». Это случилось утром. Издали послышался звон бубенчиков, и скоро огромный караван, состоявший из множества мулов, подошел к деревне. Впереди на лошадях скакали солдаты, за ними шла толпа слуг и служанок, далее следовали верхом степенные родственники знатного тибетца, которых мы тогда увидели впервые. В Гарток въезжал главный из двух «вице-королей», которых в Тибете называют гарпёнами.[9] И он сам, и его жена были одеты в роскошные шелковые одежды, а к их драгоценным поясам были приторочены пистолеты. Вся деревня сбежалась, не желая пропустить такое зрелище. Благочестивый гарпён сразу после торжественного прибытия отправился в монастырь, чтобы поблагодарить божеств за благополучное возвращение из путешествия.

Всеобщее возбуждение передалось и нам. Ауфшнайтер составил короткое письмо, в котором просил об аудиенции. Но ответа не последовало, и вечером, не в силах больше сдерживать нетерпение, мы отправились к гарпёну без приглашения.

Его жилище не сильно отличалось от дома управляющего, только внутреннее убранство выглядело опрятнее и добротнее. Гарпён, высокопоставленный чиновник, во время своего пребывания на посту относится к четвертому рангу тибетской аристократии.[10] В его подчинении находятся пять округов, каждый из которых управляется, в свою очередь, аристократом пятого, шестого или седьмого ранга. Во время исполнения должности гарпён носит в волосах золотой амулет, который украшает его только в период пребывания на этом государственном посту. В Лхасе такой сановник относится лишь к пятому рангу. Нужно сказать, что вся тибетская знать делится на семь рангов, к первому из которых принадлежит один только Далай-лама. Все светские чиновники носят длинные волосы, собранные в сложные прически, монахи бреют головы, а простые тибетцы заплетают косы.

И вот мы предстали перед этим могущественным человеком. Мы изложили во всех подробностях свою историю, и гарпён благосклонно выслушал нас. Часто наше недостаточное знание языка заставляло его усмехаться, а свита иногда даже громко смеялась. Но это только придавало соли нашей беседе и создавало дружескую атмосферу. Гарпён пообещал обдумать наш случай и обсудить его с заместителем своего коллеги. Затем нас вкусно накормили и даже напоили европейским чаем. Потом гарпён прислал подарки к нашим палаткам, так что мы исполнились надеждой на благоприятный исход.

Следующая наша встреча прошла несколько более формально, но все же тепло. Мы попали на официальный прием. Гарпён сидел на возвышении, а рядом с ним, чуть ниже, – заместитель второго гарпёна. На низком столике перед ними лежала кипа написанных на тибетской бумаге писем. Гарпён сообщил, что может выдать нам проездные грамоты и транспорт только для перемещения по округу Ари. Дальше вглубь страны ехать нам не дозволялось ни в коем случае. Мы быстро посоветовались между собой и предложили тогда выдать нам разрешение на проезд до границы с Непалом. После некоторых колебаний он согласился и еще пообещал послать письмо в центральное правительство в Лхасу с изложением нашей просьбы, но предупредил, что ответа можно ожидать только через несколько месяцев. Но так долго ждать нам не хотелось. Ведь мы не отказались от плана двигаться дальше на восток и во что бы то ни стало собирались продолжить свое путешествие. А так как Непал тоже был нейтральной страной и к тому же располагался в нужном нам направлении, исход переговоров можно было считать успешным.

Гарпён попросил нас погостить в Гартоке еще несколько дней – некоторое время требовалось на то, чтобы найти для нас вьючных животных и провожатого. Через три дня мы получили на руки проездной документ, в котором в качестве маршрута значились следующие населенные пункты: Акхью, Серсок, Мёнце, Барка, Токчен, Лхёлун, Шамцан, Труксум, Гьябнак. Кроме того, эта грамота давала нам право на получение двух яков. А самым важным был пункт о том, что население должно продавать нам съестные припасы по обычным для этих краев ценам. К тому же растопочный материал и слуга-повар на вечер полагались нам бесплатно.

Мы были очень рады такому замечательному повороту событий. Гарпён еще устроил для нас прощальный ужин, во время которого мне удалось продать щедрому сановнику свои часы. В конце нам всем пришлось дать ему честное слово, что мы не пойдем из его округа в Лхасу.

И вот наконец 13 июля мы простились с Гартоком. Теперь мы двигались настоящим маленьким караваном. Наши вещи несли два яка, которых погонял кочевник, за ним шел мой ослик, который за это время прекрасно отдохнул и вез теперь только чайный котелок. Наш провожатый, молодой тибетец по имени Норбу, ехал верхом. А мы, три европейца, шли безо всякого феодального флера пешком.

Уже несколько недель мы были в пути. За весь следующий месяц мы не встретили ни одного большого поселения; на пути нам попадались только шатры кочевников и одинокие дома-тасамы. В этих тасамах караваны могут остановиться на отдых, сменить животных, найти ночлег.

В одном из таких домов мне удалось поменять своего осла на яка. Я был очень горд этой сделкой, потому что таким образом я в несколько раз увеличил живой вес своего имущества. Правда, скоро моя радость померкла, потому что приобретенный як оказался настолько упрямым, что мне тут же захотелось избавиться от него. И действительно, через некоторое время мне представилась возможность обменять этого тяжелого гиганта на молодого яка меньших размеров. Но и он оказался не менее упрямой скотиной, и пришлось по местному обычаю продырявить ему носовую перегородку, продеть через нос можжевеловое кольцо и привязать к нему веревку. Так этим животным стало проще управлять. Мы назвали его Армином.

Местность, по которой мы двигались уже несколько дней, отличалась неповторимой красотой. Широкие равнины сменялись холмами и небольшими перевалами, часто нам приходилось переходить вброд бурные ледяные ручьи. В Гартоке еще пару раз выпадал град, а теперь настали чудесные теплые дни. Мы обросли густыми бородами, которые несколько защищали наши лица от лучей солнца. Глетчеров мы давно уже не видели, но на подходе к тасаму в Барка нас ослепила сияющая в солнечном свете горная цепь. Доминирующей точкой была здесь гора Гурла-Мандхата высотой 7730 метров, а знаменитая священная гора Кайлас высотой 6700 метров бросалась в глаза чуть меньше. Одиноко высилась она перед нами в своей величественной красоте, отделенная от других вершин Гималайской цепи. Наши провожатые-тибетцы при виде ее упали на землю и стали молиться. У буддистов и индуистов эта гора считается местом обитания богов, и они мечтают хоть раз в жизни совершить паломничество к ней. Многие верующие проходят тысячи километров, чтобы добраться сюда, многие измеряют путь собственными телами, постоянно бросаясь на землю; часто такие путешествия длятся годами. Живут они подаянием и надеются, что наградой за это паломничество станет более высокое воплощение в следующей жизни. Со всех концов сходятся сюда паломнические тропы, и на каждой из них в том месте, откуда с них впервые видно гору, лежат огромные, выросшие за сотни лет груды камней, знаки наивной набожности. Ведь каждый паломник, впервые видя Кайлас, следуя старому обычаю, добавляет в кучу несколько камней. Нам бы очень хотелось обойти гору кругом, как это делают паломники, но неприветливый начальник тасама помешал этому и принудил продолжать путь, пригрозив, что потом для нас может не найтись вьючных животных.

Вид Поталы с юга. Начатое более трех столетий назад при Далай-ламе V строительство дворца было завершено уже после его смерти благодаря хитрости регента

Монах трубит с крыши медицинской школы на горе Чагпори в сторону города, возвещая время обеда

Нищенствующий монах, проведший в странствиях 15 лет. На голове у него медвежья шапка, через плечо висят вырезанные из человеческих костей четки, на копье надет типичный волшебный амулет

Тибетская собака, сопровождающая караваны

Два дня наслаждались мы видом на две снежные вершины. Нас, альпинистов, больше, чем священная гора, привлекала непокоренная человеком Гурла-Мандхата, во всей своей красе отражавшаяся в водах озера Манасаровар. На его берегу мы разбили лагерь, не в силах наглядеться на эту прекрасную великаншу, которая будто вырастает из воды. Я уверен, что это одно из прекраснейших мест на земле. Озеро тоже считается священным, вокруг него стоит множество монастырей, где паломники могут остановиться на ночлег и вознести молитву. Многие проползают вокруг озера на коленях, воду из него набирают в бутыли и фляги и несут домой как святыню. Все паломники окунаются в ледяные воды этого озера – мы последовали их примеру, правда, вовсе не из благочестия.

При этом со мной чуть не случилось несчастье. Я отплыл от берега и попал в какую-то топь, из которой едва смог выбраться, собрав последние силы, – мои товарищи даже не заметили моей отчаянной борьбы с тиной.

Так как мы оказались в этих местах в такое время, когда основной поток паломников еще не начался, по пути нам встречались в основном торговцы. Кроме того, иногда попадались и какие-то подозрительные личности – эти края называют еще разбойничьим эльдорадо. Соблазн напасть на торговцев здесь, вблизи рынков, выше, чем где бы то ни было. Самый большой рынок в этих местах называется Гьяньима. Это огромный лагерь, состоящий из сотен шатров, в которых торгуются и совершают сделки. Шатры индийцев сделаны из дешевого хлопкового полотна, а у тибетцев – сотканные из ячьей шерсти и такие тяжелые, что при переноске составляют поклажу одного или даже двух яков.

Мы много часов шли на восток вдоль озера, и нам казалось, что мы идем по берегу моря. Чистую радость от созерцания природной красоты портили только докучливые мошки, которые оставили нас в покое, только когда мы отошли от воды.

Двигаясь дальше в сторону Токчена, мы повстречали караван какого-то знатного человека. Оказалось, это в Цапаран ехал новый губернатор округа, направлявшийся из Лхасы к своему месту службы. Когда мы остановились, наш провожатый-тибетец, с которым нам так и не удалось установить действительно теплых отношений, застыл в глубоком поклоне со шляпой в руке и высунул язык в знак приветствия[11] – воплощенная преданность. Он объяснил причину нашего пребывания в этих местах. Тогда свита губернатора опустила ружья и милостиво одарила нас сушеными фруктами и орехами из седельных сумок.

В общем, от европейского могущества в нашем облике не осталось и следа. Да и жили мы скорее как кочевники: уже три месяца спали в основном в походных условиях и комфорта в нашей жизни было даже меньше, чем у местных жителей. В своих маленьких палатках мы могли только спать. Костер и все прочее были у нас под открытым небом, вне зависимости от погоды, в то время как тяжелые кочевнические шатры позволяют не только спать, но трапезничать и заниматься другими делами в тепле и уюте.

Но хотя наш внешний вид оставлял желать лучшего, дух наш окреп, и в нас постоянно совершалась внутренняя работа. Очень немногим европейцам доводилось бывать в местах, по которым мы шли, и мы понимали, что всякие наблюдения и заметки могут оказаться весьма ценны в дальнейшем. Тогда мы еще надеялись, что в обозримом будущем доберемся до цивилизации. Совместно пережитые опасности и тяготы сплотили нас, мы знали все сильные и слабые стороны друг друга и помогали справляться с приступами депрессии.

Дальше дорога шла через невысокие перевалы, пока мы не достигли Брахмапутры, или, по-тибетски, Цанпо. Эта местность имеет большое значение не только для паломников Азии, она очень интересна и в географическом смысле, ведь здесь берут истоки реки Инд, Сатледж, Карнали и Брахмапутра. Для тибетцев названия этих рек связаны со священными животными – львом, слоном, павлином и лошадью.[12] Ведь здесь люди привыкли придавать всем названиям религиозно-символическое значение.

Следующие две недели мы двигались вдоль Цанпо. Мощные притоки, текущие из близлежащих Гангдисе и Гималаев, питают эту реку, она ширится и чем полноводнее становится, тем более спокойным делается ее течение.

Погода стала очень переменчивой. Буквально в течение одной минуты мы то дрожали от холода, то жарились на солнце. Град, дождь и яркое солнце постоянно сменяли друг друга, а проснувшись однажды утром, мы даже обнаружили, что на наших палатках лежит толстый слой снега. Правда, уже через пару часов солнце растопило его, так что от утренней белизны не осталось и следа. Наша европейская одежда оказалась совершенно не приспособленной к настолько частым переменам погоды, и мы стали завидовать тибетским овчинным тулупам с поясом на талии и длинными рукавами, заменяющими перчатки.

Впрочем, несмотря на капризы погоды, мы быстро двигались вперед. Остановки делали в тасамах. Время от времени открывался вид на Гималаи – эти вершины не сравнить ни с одним из тех чудес природы, которые мне доводилось видеть до сих пор. Встречи с кочевниками становились все реже, единственными живыми существами, которых мы встречали на берегах Цанпо, были газели и кьяны.

Мы приближались к местечку Гьябнак, которое значилось последним населенным пунктом в проездном документе. Власть нашего друга из Гартока распространялась только до этих мест. Решение о том, куда нам двигаться дальше, было принято за нас: на третий день нашего пребывания в этом поселении туда прибыл запыхавшийся гонец из Традюна с предписанием явиться туда как можно скорее. Нас хотели видеть два высокопоставленных сановника из Лхасы. Мы без сожаления покинули Гьябнак, который даже трудно было назвать деревней, потому что, хоть там и находилась резиденция какого-то духовного лица провинции Бонпа, дом там был всего один, а ближайший шатер кочевников находился в часе пути. Поэтому мы тут же двинулись дальше и провели ночь в пустынной местности, где обитали одни лишь кьяны.

Следующий день навсегда останется в моей памяти лучшим днем моей жизни. Двигаясь вперед, через некоторое время мы увидели вдали крохотные золотые башенки монастыря. А над ним высились действительно грандиозные, сияющие в утренних лучах ледяные стены. Не сразу мы поняли, что это не что иное, как гималайские восьмитысячники – Дхаулагири, Аннапурна и Манаслу. Мы были поражены этим потрясающим видом, и даже Копп, который не был альпинистом, присоединился к нашим восторгам. А так как Традюн с его филигранными монастырскими башенками был расположен на другом конце долины, мы наслаждались захватывающим зрелищем этих гигантов много часов подряд. Даже то, что пришлось вброд переходить ледяную реку Цачу, не испортило нам прекрасного настроения.

В Традюн мы прибыли уже вечером. Последние лучи заходящего солнца освещали, как в сказке, красные стены и золотые крыши монастыря на холме. А за холмом, прячась от ветра, теснились дома деревни – как обычно в этой стране, построенные из необожженных глиняных кирпичей. Все жители местечка вышли из жилищ и молча поджидали нас. Нас тут же отвели в приготовленный для гостей дом. Едва мы успели внести внутрь свою поклажу, как появились несколько слуг и вежливо попросили явиться к их господам. И мы, исполненные надежды, отправились к дому двух высоких особ.

Пройдя сквозь толпу перешептывающихся чиновников, мы вошли в большую залу, где на возвышении восседал улыбающийся упитанный монах, а рядом с ним – светский чиновник того же ранга. Чуть подальше сидели настоятель монастыря, монах-чиновник из Гьябнака и непальский купец. Купец знал немного по-английски и был приглашен в качестве толмача. Для нас была приготовлена скамья из подушек, так что нам не пришлось сидеть как тибетцам, скрестив ноги. Сначала нас попотчевали чаем с печеньем, все вопросы были отложены на потом. Наконец нас попросили показать наш проездной документ. Он пошел по рукам, каждый из присутствующих его внимательно изучил. Некоторое время стояло тягостное молчание. И только потом чиновники начали высказывать свои сомнения. Неужели мы действительно немцы? Они просто не могли поверить, что нам удалось сбежать из английского лагеря, и думали, что гораздо вероятнее мы можем быть русскими или англичанами. Нам пришлось принести все свои вещи, их разложили во дворе и тщательно осмотрели. Больше всего чиновники опасались, что у нас может оказаться радиопередатчик и оружие. Очень сложно было убедить этих людей в том, что ничего подобного у нас с собой нет. Единственными предметами в нашем багаже, которые привлекли их внимание, оказались грамматика тибетского языка и книга по истории Тибета.

Из нашего проездного документа следовало, что мы хотим попасть в Непал. Это чиновникам явно пришлось по нраву, и они пообещали всецело содействовать в этом. Нам сказали, что можно выступить уже завтра, а через перевал Коре-Ла до Непала всего два дня пути. Но это не совсем соответствовало нашим ожиданиям. Мы хотели и дальше оставаться в Тибете и были намерены во что бы то ни стало добиться этого права. Мы просили присвоить нам статус беженцев, неоднократно ссылались на положение о нейтральных государствах, сравнивая в этом плане статус Тибета и Швейцарии. Однако чиновники упрямо, хотя и вежливо настаивали на условиях, прописанных в нашем проездном документе. Но и мы не желали отступать. За месяцы, проведенные в Тибете, мы научились лучше понимать местный менталитет и знали, что ни в коем случае нельзя сдаваться сразу. Вся дальнейшая беседа проходила совершенно спокойно. За чаем – слуги не давали чашкам опустеть – чиновники поведали нам, что объезжают территорию с целью сбора податей и что в Лхасе они не настолько высокопоставленные лица, как может показаться на первый взгляд. Они путешествовали в сопровождении двадцати слуг и огромного количества яков, так что создавалось впечатление, что это по меньшей мере министры.

Наконец мы распрощались, сообщив, что намереваемся провести здесь несколько дней.

На следующий день слуги передали нам от пёнпо – так в Тибете называют всех высокопоставленных лиц – приглашение разделить с ними дневную трапезу. Нас ожидала чудесная китайская лапша! Наверное, выглядели мы очень голодными, потому что перед нами поставили огромные порции. А когда мы при всем желании не могли больше есть, они продолжали нас упрашивать – так мы узнали, что в Азии хорошим тоном считается благодарить хозяев еще до того, как насытишься. На нас снова произвела большое впечатление сноровка, с которой они орудовали палочками, особенно когда мы увидели, как легко ими могут захватить даже одну рисинку. Обоюдное удивление привело нас всех в прекрасное расположение духа, и с обеих сторон часто слышался веселый смех. Под конец было подано пиво, отчего настроение стало еще лучше. Правда, монахи, я заметил, к этому напитку не притрагивались.

Постепенно разговор зашел о нашем деле, и, как мы услышали, пёнпо сошлись на том, чтобы письмом направить нашу просьбу о разрешении на пребывание в Тибете в центральное правительство в Лхасу. Нас попросили тут же составить соответствующее прошение на английском языке – чиновники хотели приложить его к своему письму. Мы все сразу принялись за сочинение прошения, которое в нашем присутствии было приложено к заранее подготовленному письму. Затем оно было запечатано с соблюдением всех церемоний и отдано гонцу, который немедленно отправился в Лхасу.

Мы едва могли поверить, что с нами так приветливо обращаются и позволяют оставаться в Традюне до получения ответа из Лхасы. Так как до сих пор опыт общения с властями у нас был не самый приятный, мы попросили выдать нам письменное подтверждение этого разрешения и получили его. Безмерно счастливые и довольные достигнутым, мы вернулись в отведенный нам дом. Но едва мы зашли, как дверь распахнулась и появилась целая процессия тяжело нагруженных слуг. Нам принесли по мешку муки, риса и цампы и четырех заколотых овец. Мы сперва даже не поняли, что все это значит, но глава поселения, пришедший вместе со слугами, дал нам понять, что это подарок от двух столичных чиновников. А когда мы принялись благодарить за щедрость и гостеприимство, он стал скромно отнекиваться – никто не желал признавать себя дарителем. На прощание дородный тибетец дал мудрый совет, который в дальнейшем очень помог мне жить в этой стране. Он сказал, что здесь нельзя действовать с европейской поспешностью и, чтобы быстрее достичь своей цели, мы должны научиться быть терпеливыми и перестать торопиться.

Оставшись одни в доме и рассматривая полученные подарки, мы не могли поверить перемене своей судьбы. Наше прошение о разрешении на пребывание было уже на пути в Лхасу, а сами мы были обеспечены едой на месяцы вперед. Над головой у нас была уже не тонкая ткань палатки, а настоящая крыша, а служанка – правда, немолодая и не очень красивая – разводила нам огонь и приносила воду. Мы испытывали огромную признательность и с радостью отблагодарили бы этих людей ответным богатым подарком, но у нас практически ничего не осталось. Единственное, что мы могли сделать, – подарить им немного лекарств и надеяться, что нам представится случай выразить свою благодарность в других обстоятельствах. Как и в Гартоке, здесь нам еще раз выпала возможность испытать на себе любезность лхасской знати, о которой я читал столько похвал в книгах сэра Чарльза Белла.[13]

Предполагая, что ответа из Лхасы придется ждать несколько месяцев, мы стали строить планы, как использовать это время. Нам непременно хотелось отправиться в сторону Аннапурны и Дхаулагири, а также на расположенное к северу от них плато Чантан. Вскоре нас посетил настоятель монастыря, которого пригласил помочь местный губернатор. Он сообщил, что дарованное нам позволение ожидать решения центральных властей в Традюне предполагает, что нельзя удаляться от города на расстояние больше одного дневного перехода. Днем мы можем совершать экскурсии куда заблагорассудится, но вечером должны возвращаться сюда. Если мы нарушим это правило, он вынужден будет сообщить об этом в Лхасу, что наверняка повлияет на решение по нашему вопросу, и не лучшим для нас образом.

Поэтому нам пришлось довольствоваться короткими вылазками в близлежащие горы. Особенно нас привлекала Лунпо-Канри, одиноко вздымающаяся на 7095 метров. Часто мы сидели с листами бумаги в ее предгорьях, стараясь запечатлеть ее странные формы. Эта гора, как и Кайлас, находится несколько в стороне от цепи Гангдисе и поэтому особенно впечатляет.

С южной стороны с наших холмов открывался удивительный вид на гималайские вершины, хотя до них было не меньше сотни километров. Однажды искушение приблизиться к ним стало настолько велико, что мы больше не могли противиться ему. Мы с Ауфшнайтером выбрали себе целью гору Тарсанри. Но для того чтобы добраться до нее, нужно было пересечь уже очень широкую в этих местах Цанпо. Вообще-то, ее можно было переплыть на пароме, на лодке из ячьей шкуры, но у паромщиков было распоряжение не перевозить нас на другую сторону. Так что нам не оставалось ничего другого, как добраться до противоположного берега вплавь. Течение чуть не унесло узел с одеждой, который Ауфшнайтер держал на голове, но я вовремя успел выловить наши пожитки. Было бы очень плохо в один миг лишиться всей нашей – такой ценной – одежды! Само восхождение прошло без затруднений, и с высоты нам открылся прекрасный вид на горы, которые другим альпинистам известны лишь по названиям. Так как фотоаппарата у нас не было, домой мы могли привезти только свои зарисовки. По возвращении в Традюн выговора нам не сделали, наши власти были рады, что мы не сбежали.

Традюн был одним из важнейших перевалочных пунктов на перекрестке торговых путей и поэтому несколько напоминал товарную железнодорожную станцию. Изо дня в день росли здесь груды соли, чая, шерсти, сушеных абрикосов и других самых разнообразных товаров. Обычно через день или два тюки увозили дальше новые караваны. Для транспортировки грузов служили яки, мулы и овцы. Мы все время видели новых людей, так что разнообразие было обеспечено.

В августе часто шли дожди – отголоски индийских муссонов. В сентябре погода стояла прекрасная, и в это время мы часто ходили тайком рыбачить или покупать масло и сыр у кочевников.

Само поселение состояло примерно из двадцати домов, над которыми на холме возвышался монастырь, где проживало всего семь монахов. Дома в этом местечке стояли очень близко друг к другу, но при каждом из них имелся собственный двор, куда складывали различные товары. Главным чудом для нас была пара грядок с салатом, не больше двух квадратных метров каждая. Иногда мне даже удавалось получить несколько бесценных зеленых листьев в обмен на лекарства. Все жители были тем или иным образом связаны с торговлей или перевозкой товаров. На равнине вокруг Традюна тут и там виднелись шатры кочевников. Нам удалось принять участие в нескольких религиозных торжествах, но самым впечатляющим оказался праздник урожая. С местными жителями у нас скоро сложились хорошие отношения, мы выменивали у них на лекарства разную снедь, чтобы разнообразить свой рацион. Кроме того, мы иногда подвязались лекарями и особенно успешно излечивали от ран и болей в желудке.

Размеренную жизнь Традюна время от времени скрашивали визиты высоких лиц. Особенно мне запомнился приезд второго гарпёна, направлявшегося в Гарток.

Задолго до того, как на горизонте показался он сам и его свита, о грядущем событии возвестили солдаты. Затем появился повар сановника и сразу же приступил к своим обязанностям. И только на следующий день прибыл сам гарпён с основным караваном в сопровождении тридцати слуг. Все жители Традюна, включая нас, собрались его встречать. Высокий гость со своей семьей приехали верхом на великолепных мулах. Старейшины деревни и слуги, взяв их под уздцы, проводили каждого члена семьи в отведенные для него покои. Больше, чем сам гарпён, нас впечатлила его дочь. Мы не видели ухоженных молодых женщин с 1939 года, так что она показалась нам очень красивой. На ней были шелковые одежды, ногти выкрашены в красный цвет, разве что пудры, румян и помады на лице многовато. Но во всем ее облике чувствовалась чистота и свежесть. Мы спросили, не самая ли она прекрасная девушка в Лхасе, но красавица скромно возразила, что в столице есть женщины куда красивее ее. Нам было очень жаль, что чаровница вместе со всем караваном уже на следующий день вновь отправилась в путь.

Вскоре после этого нашу деревню посетил еще один высокий гость – непальский государственный чиновник. Официальным поводом его визита было паломничество в местный монастырь, но нам показалось, что приехал он специально для того, чтобы встретиться с нами. Мы стали подозревать, что непалец стремится уговорить нас отправиться в Непал. Чиновник обещал радушный прием и работу в Катманду. Поездку, по его словам, нам организует и оплатит само правительство – на накладные расходы было уже выделено триста рупий. Все это звучало очень заманчиво, возможно даже слишком заманчиво, но мы знали, как велико британское влияние в Азии…

Спустя три месяца мы начали терять терпение, отчего стали портиться и наши отношения. Копп неустанно повторял, что с удовольствием принял бы приглашение отправиться в Непал. Ауфшнайтер, как обычно, выбрал собственный путь. Он купил себе четырех вьючных овец и собрался ехать в Чантан. Все это никак не согласовывалось с нашим первоначальным решением ждать письма из Лхасы, но мы почти отчаялись получить положительный ответ.

Первым окончательно потерял терпение Ауфшнайтер. Однажды во второй половине дня он просто навьючил своих овец, вышел из Традюна и разбил лагерь в нескольких километрах от деревни. Мы помогли ему перенести туда вещи и намеревались навестить на следующий день. Копп тоже начал собираться. Местные власти были очень довольны его решением отправиться в Непал и пообещали предоставить ему вьючных животных. Поведение Ауфшнайтера, наоборот, раздосадовало официальных лиц, и с этого дня у дверей нашего дома по ночам стояла охрана. Но уже на следующий день, к нашему изумлению, Ауфшнайтер со всеми своими вещами снова показался у нас на пороге. Ночью на его овец напали волки, и от двух животных не осталось ничего, кроме кожи и шерсти. Это заставило Петера вернуться, и мы провели втроем еще один вечер.

Утром Копп распрощался с нами. Провожать его собралась вся деревня. Теперь из семи человек, бежавших из индийского лагеря, и пяти, направившихся в Тибет, остались только мы с Ауфшнайтером. И неудивительно: ведь в этой компании только мы были альпинистами и поэтому морально и физически готовы к одинокой и трудной жизни в этой стране.

Стоял конец ноября, и караванные пути почти опустели. Монастырский чиновник из Гьябнака прислал нам несколько овец и щедрый запас сухого ячьего помета для обогрева дома. Это пришлось очень кстати, потому что температура воздуха упала до 12 градусов ниже нуля.

Несмотря на наступление зимы, нас переполняла решимость покинуть Традюн – с разрешением или без него. Поэтому мы стали собирать провиант в дорогу и купили второго яка. В самый разгар сборов нас посетил настоятель монастыря с известием, что нам пришло письмо. Наши тайные опасения подтвердились: продвижение вглубь страны нам было запрещено. Само письмо в руки нам не отдали, но сообщили, что оно предписывает ехать в Непал не кратчайшим путем, а сначала добраться до местечка Кьирон, находившегося всего в восьми милях от границы с Непалом и в семи днях пути до непальской столицы Катманду. Для этой поездки нам предоставят вьючных животных и слуг. Мы сразу же согласились с поступившим распоряжением: предписанный маршрут позволял нам продвинуться еще немного вглубь Тибета, а чем дольше мы сможем законно оставаться в этой стране, тем лучше.

17 декабря мы покинули Традюн, где прожили больше четырех месяцев. Мы не держали зла на тибетцев за то, что нам не разрешили следовать в Лхасу. Всем известно, как трудно приходится иностранцу без документов в чужой стране. Преподнося нам подарки и снабжая транспортом, тибетцы демонстрировали настоящее гостеприимство, в такой степени свойственное очень немногим народам. Хотя в то время я ценил его еще не так, как сейчас, мы с Ауфшнайтером были признательны за возможность прожить восемь месяцев свободными людьми, а не за колючей проволокой.

Теперь мы снова были в пути.

Мы ехали вчетвером: Ауфшнайтер, я и двое сопровождавших нас слуг. Один из них нес нашу святыню – тщательно запакованное письмо правительства к губернатору округа Кьирон. Все мы ехали верхом, а двух наших яков подхлестывал погонщик. По каравану было видно издалека, что едут люди уважаемые, – совсем не то что три жалких бродяги, которые несколько месяцев назад переходили Гималаи в противоположном направлении.

Наш путь в Кьирон лежал на юго-восток, нам снова предстояло пересечь водораздел Гималаев. Когда пришло время переправляться через Цанпо, река оказалась уже покрыта льдом. По ночам мы страшно мерзли в палатках.

Через неделю мы добрались до поселения под названием Дзонка́. Его дома окутывали густые клубы дыма, заметные издалека. Это поселение вполне заслуживало звания деревни: вокруг монастыря теснились около сотни глинобитных домов, а за ними простирались обработанные поля. Дзонка располагалась на слиянии двух ручьев, дававших здесь начало реке Кози, текущей через Гималаи в Непал. Поселение окружала десятиметровая крепостная стена, а за ней возвышался роскошный шеститысячник, который местные жители называли Чогулхари.

В Дзонка мы приехали как раз под Рождество. Это был наш первый сочельник вне лагеря. Дом, где нас разместили, оказался удивительно уютным. Граница произрастания лесов находилась всего в двух днях пути отсюда, так что дерево уже не считалось здесь недоступной роскошью. Его использовали для строительства и других домашних нужд. В печи, сделанной из старой канистры, потрескивал можжевельник, и приятное тепло разливалось по всему дому. Вечером мы зажгли несколько тибетских масляных ламп и по случаю праздника приготовили баранью ногу.

Как везде в Тибете, общественной гостиницы здесь не было. Власти выделяли путешественникам комнаты в частных домах в порядке очередности, чтобы не очень обременять жителей. В этих краях прием путников на постой является одним из видов государственных податей.

Изначально мы не собирались задерживаться в этой деревне надолго, но из-за сильных снегопадов провели в деревне Дзонка почти месяц. Гималаи были совсем рядом, и целыми днями с неба падали крупные хлопья снега, так что все дороги занесло. Мы восприняли эту непредвиденную задержку как прекрасную возможность отдохнуть, с удовольствием принимали участие в жизни монастыря и смотрели выступления танцоров из Ньенама.

Скоро мы подружились с аристократами-чиновниками, жившими здесь. Мы тогда уже хорошо говорили по-тибетски и могли вести пространные беседы, в ходе которых узнавали много интересного об обычаях этой страны. Отмечать наступление нового, 1945 года мы не стали, но мысли о родине обуревали нас сильнее, чем когда-либо.

Во время нашего вынужденного отдыха нам иногда удавалось совершать небольшие вылазки по окрестностям. Мы нашли несколько вырубленных в песчанике пещер, настоящую сокровищницу с древними деревянными и глиняными статуями божеств и листками из священных тибетских книг. Наверное, это были подношения святым, когда-то жившим в этих пещерах.

19 января дороги стали более или менее проходимыми, и мы отправились в путь в составе огромного каравана. Впереди шли ничем не навьюченные яки, они с легкостью разгребали глубокий снег плугами. Скоро долина превратилась в узкое ущелье, и только за первые два дня мы пересекли дюжину мостов через реку. Мой як, выросший в Чантане, мостам крайне не доверял и нипочем не хотел заходить на них. Он вел себя как настоящий баран перед новыми воротами. И только с помощью погонщиков, подталкивая скотину сзади и тяня за узду спереди, удавалось сдвинуть его с места. Меня уже предупреждали, что не стоит брать этого яка в Кьирон: говорили, животное не перенесет тамошнего жаркого лета. Но я не хотел с ним расставаться: мы ведь еще не отказались вовсе от идеи побега.

Все эти дни столбик моего термометра опускался до 30 градусов мороза по Цельсию. На этой отметке он замирал – ниже делений у него просто не было!

Один раз мы увидели на скале китайскую надпись, которая меня очень заинтересовала. Это ведь была метка, сохранившаяся со времен китайского военного похода в Непал в 1792 году, когда целая армия, проделав путь в тысячи километров, достигла ворот Катманду и подчинила столицу своей воле.[14]

Большое впечатление произвел на нас горный монастырь неподалеку от деревни Лонда. Красный храм и монашеские кельи лепились на скалах на высоте двух сотен метров над долиной, напоминая птичьи гнезда. Несмотря на опасность снежных лавин, мы с Ауфшнайтером не смогли устоять перед соблазном подняться к храму, чтобы полюбоваться оттуда еще одним прекрасным видом на Гималаи. Наверху мы повстречали несколько монахов и монахинь, от которых узнали, что этот монастырь основал Миларепа, знаменитый тибетский святой и поэт, живший в XI веке. Монастырь назывался Тракар-Тасо. При таком величественном пейзаже и уникальном расположении это место как нельзя лучше подходит для медитации и стихосложения. Мы с большим сожалением покинули монастырь, твердо решив еще сюда вернуться.

С каждым днем снега становилось меньше, скоро мы добрались до границы произрастания лесов и тут же оказались в тропиках. Здесь в зимней одежде, подаренной нам чиновниками в Традюне, уже не было необходимости. Мы достигли последнего пункта перед Кьироном, Дротана, деревеньки, окруженной зелеными лугами. Я помню, что у всех ее обитателей были очень большие зобы, что, вообще-то, в Тибете встречается редко.

У нас ушла неделя на то, чтобы добраться до Кьирона, до которого от поселения Дзонка при хорошем состоянии дороги три дня пути, а гонец может преодолеть это расстояние за один день.

Кьирон буквально означает «деревня счастья»,[15] и это место такого названия вполне заслуживает. Я до сих пор скучаю по нему. Если бы у меня была возможность выбрать, где провести старость, я бы не задумываясь выбрал Кьирон. Построил бы себе дом из красного кедра, через мой сад бежал бы один из бесчисленных ручьев, спускающихся с гор. В этом саду росли бы всевозможные фрукты, ведь хотя это место расположено на высоте 2770 метров, но двадцать восьмая широта дает о себе знать.

Когда мы прибыли туда в январе, температура была чуть ниже нуля. Она здесь вообще никогда не опускается ниже десяти градусов мороза. Климат напоминает альпийский, только растительность субтропическая. В этих местах можно было бы кататься на лыжах круглый год, а летом подниматься на гималайские шести – и семитысячники.

В Кьироне примерно восемьдесят домов, здесь находится резиденция двух губернаторов округа, под началом у которых тридцать окрестных деревень. Как нам сказали, мы стали первыми европейцами, посетившими это селение. Местные жители с большим интересом наблюдали за нашим въездом в деревню. Нас разместили в доме фермера. У этого дома был настоящий фундамент, на котором размещался деревянный каркас; крыша была крыта прижатой камнями дранкой. Дом очень напоминал те, что можно увидеть в Тироле. Да и вся деревня вполне могла сойти за альпийскую, только вместо труб коньки украшают молитвенные флаги. Они всегда пяти цветов, и каждый цвет символизирует свой аспект тибетской жизни.[16]

На первом этаже, вровень с землей, располагались стойла для коров и лошадей. Жилые комнаты находились выше и отделялись толстым перекрытием. Туда можно было попасть только со двора по лестнице. Для сна и сидения служили набитые соломой маты, возле них стояли маленькие низкие столики и ярко раскрашенные шкафчики, в которых хранились праздничные платья, перед неизменным деревянным алтарем горели масляные светильники. Зимой вся семья обычно греется у огромного открытого очага, где потрескивают дубовые ветки. Все садятся на деревянный настил и пьют чай.

Нас с Ауфшнайтером поселили в довольно тесной комнатке, поэтому я вскоре перебрался в соседний с домом сенной сарай. Мой приятель вел нескончаемую войну с крысами и клопами, а я – с мышами и блохами. И хотя мне так и не удалось победить паразитов, прекрасный вид на глетчеры, которые высились над рододендроновыми лесами, компенсировал все неудобства.

К нам приставили слугу, но мы – из гигиенических соображений – предпочитали готовить самостоятельно. В нашей комнате был очаг, и нас щедро снабжали дровами. Денег мы почти не тратили, потому что на еду уходило не более 15 марок в месяц на человека. Я заказал пошить себе новые штаны, и портной попросил за работу всего около 75 пфеннигов.

Главная пища в этих краях – цампа́. Мы имели возможность наблюдать, как ее готовят. На сковороде раскаляют песок, затем сверху насыпают ячмень. От жара зерна начинают взрываться, негромко хлопая. Потом все просеивают через мелкое сито, чтобы отделить от песка зерна, которые мелко размалывают. Таким образом получается ароматная и готовая к употреблению мука, которую чаще всего смешивают с тибетским чаем, и полученную массу едят. Иногда ячменную муку смешивают с молоком или пивом. Тибетцы очень изобретательны по части блюд с цампой, которая ежедневно и по нескольку раз появляется на столе. Вскоре и мы привыкли к такой еде, а вот к чаю с маслом привыкнуть было куда сложнее. Нам, европейцам, такой способ приготовления чая кажется очень странным. Из Китая в Тибет чай привозят прессованный, в кирпичиках, которые состоят в основном из стеблей и мусора. Их тибетцы вываривают по многу часов, а иногда и дней, получая очень темный отвар. Во время варки добавляют много соли и щепотку соды. Потом отвар процеживают и заливают в сосуд для взбивания.[17] Туда добавляют масло – в соответствии с количеством чая и желаемым качеством – и взбивают до получения эмульсии.[18] К сожалению, масло часто бывает прогорклым, потому что многомесячное или даже многолетнее хранение в ячьей шкуре не идет ему на пользу.[19] Поэтому вкус такого чая для европейцев поначалу определенно отвратителен, мне понадобилось долгое время, чтобы к нему привыкнуть. Сами тибетцы тоже предпочли бы свежее масло подпорченному, потому что чай с маслом – их национальный напиток, который пьют ежедневно и помногу, до шестидесяти чашек в день. Помимо этих двух главных продуктов, тибетцы едят рис, гречу, кукурузу, картофель, свеклу, лук, бобы и редьку. Мясо здесь редкость. А так как Кьирон считается святым местом, животных тут не убивают никогда. Мясо появляется на столе, только если его привезут из другого района или, что случается чаще, если медведь или пантера убьют какое-нибудь животное и оставят свою добычу недоеденной. Я никак не мог понять, как такой строгий запрет на убийство животных может сочетаться с тем, что каждую осень через Кьирон прогоняют около пятнадцати тысяч овец на бойню в Непал и за это взимается пошлина.

Сразу по прибытии в деревню мы нанесли визит местным властям. Слуга уже доставил им нашу подорожную грамоту. Пёнпо полагали, что мы направимся прямиком в Непал, но у нас были другие планы, и мы попросили разрешения остаться на некоторое время в Кьироне. Чиновники восприняли нашу просьбу без особых возражений и пообещали сообщить о нашем решении в Лхасу. Кроме того, мы посетили представителя Непала. Тот стал расписывать преимущества своей страны в самых радужных красках. Между тем до нас уже дошли сведения, что Копп после нескольких дней пребывания в непальской столице был выслан в лагерь для интернированных лиц в Индию. Поэтому нас не впечатлили заманчивые рассказы о том, что в Катманду мы сможем пользоваться автомобилями, велосипедами и даже ходить в кино.

Из-за тесных торговых связей с Непалом тибетские деньги здесь были практически не в ходу, в основном пользовались непальской валютой. Население смешанное, в этих краях живет много кацара – так называют людей непальско-тибетского происхождения. Эти кацара совсем не такие приятные и веселые, как чистокровные тибетцы, и не пользуются уважением ни тибетцев, ни непальцев.

Надеяться на получение из Лхасы разрешения на пребывание не приходилось. В Непале нам грозила высылка. Так что мы решили остаться пока в этой сказочной деревушке, отдохнуть и постараться разработать новый план бегства. Тогда мы не могли даже предположить, что проживем в Кьироне почти девять месяцев.

Скучать нам не приходилось. Мы записывали в дневники наблюдения относительно привычек и обычаев тибетцев. Почти каждый день совершали небольшие вылазки, исследовали ближние и дальние окрестности. Ауфшнайтер, который в Мюнхене был секретарем Фонда исследования Гималаев, использовал представившуюся возможность и усердно рисовал карты. На имевшейся у нас карте значилось только три названия, мы прибавили к ним еще более двухсот. Мы не только наслаждались свободой, но и с пользой проводили время.

Наши экскурсии поначалу ограничивались лишь ближайшими окрестностями, но постепенно мы стали заходить все дальше и дальше. Местные жители к нам привыкли и совсем не докучали. Больше всего, естественно, нас привлекали горы и расположенные вокруг Кьирона горячие источники. Их было много, а самый горячий из них находился в бамбуковых зарослях на берегу холодной реки Кози. Из-под земли, пузырясь, вырывалась почти кипящая вода, которая затем стекала в искусственный бассейн, где ее температура составляла около 40 градусов по Цельсию. Я принимал контрастные ванны, окунаясь поочередно то в ледяные воды Кози, то в горячий источник.

Весной в этих источниках начинался настоящий купальный сезон. Тибетцы целыми группами приезжают сюда, вокруг, как грибы после дождя, вырастают бамбуковые хижины и землянки, и шумное оживление охватывает это обычно пустынное место в двух часах пути от Кьирона. Мужчины и женщины голышом плещутся в бассейне, и, как и у нас, раздается смех, когда кто-нибудь слишком жеманится. Посещение этих источников для многих семей становится любимым отдыхом. С огромным количеством пожитков и несколькими бочками пива люди покидают свои дома, чтобы провести недельку-другую в бамбуковой хижине. Знать тоже не упускает возможности отдохнуть в этих местах и приезжает сюда целыми караванами и в сопровождении множества слуг. Но все это оживление длится не так долго: летом, когда начинается таяние снегов, река затапливает все источники.

В Кьироне я познакомился с монахом, который учился медицине в лхасской школе. Местные его очень уважали, и он безбедно жил на подношения, которыми ему платили за услуги. Методы лечения у него были чрезвычайно разнообразны. Один из них заключался в наложении молитвенной печати на больное место, что в случае заболеваний, обусловленных истерическими состояниями, давало хороший эффект. В тяжелых случаях он по большей части выжигал каленым железом раны на коже. Однажды я сам был свидетелем тому, как казавшийся безнадежным больной после такой процедуры пришел в себя, но большинству пациентов подобное лечение на пользу не шло. Тот же метод применялся и для лечения домашних животных. Поскольку я сам считался здесь почти врачом и очень интересовался всем, что связано с врачеванием, я проводил много времени в беседах с этим монахом. Он не скрывал, что прекрасно знает предел своих возможностей, но сомнения не мучили его, и неприятных историй с ним не случалось, потому что он постоянно менял место жительства, а так как лечение давало ему средства на паломничества, совесть его была чиста.

В середине февраля мы в первый раз видели празднование тибетского Нового года. В Тибете пользуются лунным календарем, и каждый год имеет два названия – по животному и по одному из первоэлементов.[20] Этот праздник – главное событие всего года после Дня рождения, просветления и ухода в нирвану Будды.[21] Уже с ночи было слышно пение нищих и странствующих монахов, которые обходят дома, собирая подаяние. Утром на коньках домов появились свежесрубленные елочки, украшенные молитвенными флагами, люди торжественно распевали религиозные гимны и подносили цампу божествам. Кроме того, в качестве подношения в храмы несли масло, пока огромные медные чаны не переполнялись им. После этого считается, что божества удовлетворены и в новом году будут продолжать помогать тибетцам. Золотые статуи в знак глубокого почтения украшают белыми шелковыми шарфами, и верующие благоговейно прикасаются к ним лбами.

И богатые, и бедные искренне и без колебаний делают подношения божествам, моля их о благосклонности. Вряд ли есть в мире другой народ, столь единодушно преданный своей религии и так четко выполняющий ее предписания в повседневной жизни. Я всегда завидовал наивной вере тибетцев, потому что сам всю жизнь провел в поиске философских основ. Хотя в Азии мне открылся путь к медитации, ответа на главный жизненный вопрос я так и не нашел. Но в этой стране я научился спокойно воспринимать происходящие в мире события, не впадать в сомнения и справляться с внутренними метаниями.

На Новый год тибетцы не только молились. Семь дней подряд весь народ танцевал, пел и пил под благосклонным взором монахов. В каждом доме устраивали пиршество, и нас тоже приглашали принять участие в праздничной трапезе.

К сожалению, торжество в доме, где мы жили, было омрачено трагическим событием. В один из дней меня позвали в комнату младшей сестры нашей хозяйки. В комнате было темно, и, только когда чьи-то горячие руки коснулись меня, я понял, что стою возле кровати девушки. Когда глаза у меня привыкли к темноте, я с ужасом, который едва мог скрыть, отшатнулся. В постели лежала еще два дня назад здоровая и красивая девушка, теперь обезображенная болезнью. Даже мне, дилетанту, сразу стало понятно, что она больна оспой. Гортань и язык у девушки уже были поражены. Еле слышно она стонала, что умирает. Я как мог попытался разубедить ее, а затем быстро покинул комнату и поспешил тщательно вымыться. Больной было уже ничем не помочь, оставалось только надеяться, что не разгорится эпидемия. Ауфшнайтер тоже навестил больную и подтвердил мой диагноз. Через два дня девушка умерла.

Высеченная из камня ступа монастыря Самье в долине Брахмапутры

Монастырь Кьицан близ Лхасы. Монастыри часто строятся на крутых скалах, так что добраться до них нелегко

Монастырь Ташилюнпо близ Шигаце, второго по величине города Тибета. Резиденция Панчен-ламы

Прядильщицы за работой

Это печальное событие дало нам возможность познакомиться с тибетской погребальной церемонией. С крыши убрали украшенную флагами елочку, символ новогодней радости, а на рассвете следующего дня тело девушки, завернутое в белое погребальное полотнище, вынес из дома на спине могильщик. Мы последовали за группой, состоявшей только из трех мужчин. Недалеко от деревни, на холме, над которым кружили бесчисленные коршуны и вороны, один из мужчин топором разрубил труп на части. Второй, сидя неподалеку, шептал молитвы и стучал в небольшой барабан. Третий отгонял алчущих плоти птиц и время от времени подносил двум другим пиво или чай, чтобы подкрепить их силы. Кости умершей раздробили на куски, чтобы птицы могли сожрать и их, не оставив от трупа ни следа.

Хотя это может показаться варварским обычаем, но он имеет под собой глубокую религиозную подоплеку. Тибетцы хотят, чтобы после смерти от их тел, которые без души не имеют никакого значения, на земле не оставалось ничего. Тела знатных людей и лам сжигают, а среди простого люда принято разрубать трупы на мелкие куски и отдавать на съедение птицам. И только тела самых бедных, семьи которых неспособны оплатить даже эту работу, сбрасывают в реку. Там рыбы выполняют то же дело, что и хищные птицы. Когда бедняки умирают от заразных болезней, их трупы хоронят специально назначенные люди, чью работу оплачивает государство.

* * *

К счастью, эпидемии оспы не вспыхнуло, умерло всего несколько человек. Траур в нашем доме продолжался сорок девять дней,[22] а потом на крыше поставили новое украшенное флажками деревце. Для этой церемонии было приглашено множество монахов, которые распевали молитвы под аккомпанемент своеобразной музыки. Все это, естественно, стоит денег, и, когда в семье кто-то умирает, тибетцы обычно продают часть своих украшений или вещи умершего, чтобы заплатить монахам за торжественную церемонию и за масло для светильников.

Все это время каждый день мы совершали длинные прогулки, и однажды вид чудесного снега навел нас на мысль сделать себе лыжи. Ауфшнайтер отыскал пару березовых стволов, нам их разрубили, и мы высушили их над огнем в комнате. Я принялся за изготовление палок, а с помощью местного плотника из стволов нам удалось сделать две пары вполне приличных досок. Разогрев их над огнем, я загнул им носы и, зажав между двух камней, сделал прогиб. Мы были очень рады, что лыжи у нас получились такие симпатичные, и жаждали опробовать их в деле. И вдруг, как гром среди ясного неба, пёнпо вызвали нас к себе и сообщили, что впредь нам запрещается покидать Кьирон, прогулки возможны только по самым ближайшим окрестностям. В ответ на наши энергичные протесты они дали малоубедительные разъяснения, что Германия – очень могущественное государство, и, если в горах с нами что-нибудь произойдет, немецкое правительство заявит Лхасе протест, что обернется серьезным наказанием для них самих. Пёнпо были непоколебимы в своем решении и пытались нас убедить, что медведи, пантеры и дикие собаки представляют большую опасность. Мы не очень поверили в их заботу о нашем благополучии, скорее можно было предположить, что местные жители опасались, как бы мы своими вылазками в горы не прогневили обитающих там духов. В тот момент нам не оставалось ничего другого, как сделать вид, что мы смирились с запретом.

В течение следующих недель мы соблюдали предписание, но потом желание покататься на лыжах взяло верх. Заснеженные склоны каждый день манили нас, и однажды мы придумали хитрость. Я устроил себе импровизированное жилище у одного из горячих источников, всего в получасе ходьбы от деревни.

Через несколько дней, когда люди привыкли к моему отсутствию, ночью при свете луны я отнес лыжи на склон горы. На следующий день ранним утром мы с Ауфшнайтером поднялись выше границы произрастания лесов и всласть покатались по прекрасному гималайскому снегу. Мы оба были удивлены, что даже после столь долгого перерыва мы не утратили лыжных навыков. Поскольку нас никто не заметил, мы повторили вылазку еще раз через несколько дней. Потом мы сломали лыжи и спрятали обломки этих внушающих такой ужас тибетцам приспособлений. Так что в Кьироне никто не узнал, что мы «скакали по снегу», как они это называют.

Потом наступила весна, начались работы на полях, показались зеленые стебельки озимых. Здесь, как и в католических странах, пахотную землю освящают. Длинная процессия состоит из монахов, которые несут сто восемь томов тибетской «библии»,[23] а за ними следуют поселяне. Они обходят вокруг деревни, читая молитвы под музыкальный аккомпанемент.

Чем теплее становилось, тем хуже чувствовал себя мой як. У него началась лихорадка, и местный «ветеринар» сообщил, что в таком случае может помочь только медвежья желчь. Я приобрел это дорогое вещество – не потому, что действительно верил в его целебные свойства, а больше желая выказать свое уважение «врачу» – и совершенно не удивился тому, что лечение не дало результатов. Потом мне посоветовали попробовать желчь козы и мускус. Где-то в глубине души я надеялся, что огромный опыт тибетцев в обращении с яками поможет сохранить мое драгоценное животное. Однако через несколько дней мне не осталось ничего иного, как забить бедного Армина, чтобы спасти хотя бы его мясо.

Для таких случаев в деревне был забойщик, живший изгоем на выселках. Там же жили кузнецы – их ремесло считается в Тибете низким. Забойщик за свою работу получал ноги, голову и требуху яка. Метод забоя скота показался мне быстрее и гуманнее, чем тот, что используется у нас. Одним метким ударом забойщик вспорол тело яка, сунул руку внутрь и перервал аорту, чем вызвал мгновенную смерть. А так как во время этой операции животное лежит на спине со связанными ногами, вся кровь остается в брюшной полости, ее нужно просто вычерпать. Тушу расчленили и закоптили на открытом огне. К тому моменту у нас уже зрел новый план побега, так что это мясо могло послужить основой необходимого провианта.

В это время в поселении Дзонка разразилась эпидемия, унесшая несколько жизней. Живший там губернатор округа, желая обезопасить свою прелестную жену и четверых детей, переехал со всей семьей в Кьирон. Симптомы болезни напоминали дизентерию. К сожалению, зараза уже прицепилась к детям, и они слегли один за другим. У меня тогда еще оставалось немного ятрена, который считался лучшим средством от дизентерии. Я предложил лекарство семье, надеясь, что оно поможет. Это была большая жертва для нас с Ауфшнайтером: мы отдали последние медикаменты, оставленные на случай, если они понадобятся нам самим. Однако лечение не помогло, и трое детей умерли. Четвертый, самый младший, заболел последним, и ятрена для него не осталось. Мы во что бы то ни стало хотели спасти малыша и посоветовали родителям как можно быстрее послать гонца в Катманду: отвезти на анализ кал ребенка, чтобы подобрать нужные лекарства. Ауфшнайтер для этого написал по-английски письмо в больницу, но оно не пригодилось. Гонца так и не отправили, а ребенка отдали на лечение монахам, даже вызвали издалека ламу-перевоплощенца.[24] Все усилия оказались тщетны: через десять дней малыш скончался. Это прискорбное событие в определенной мере сыграло нам на руку: если бы последний ребенок поправился, нас бы могли обвинить в убийстве других детей.

Заболели и их родители, и еще несколько взрослых, но все они выжили. Во время болезни они плотно ели и пили много алкоголя, чем и можно объяснить выздоровление. А дети, когда болели, отказывались от еды, поэтому их силы быстро истощались.

Впоследствии мы очень подружились с губернатором и его женой. Они были сломлены утратой детей, но вера в следующие рождения смягчала их боль. Они довольно долго прожили в Кьироне в уединенном жилище, где мы часто их навещали. Губернатора звали Вандю-ла,[25] это был прогрессивно мыслящий и открытый человек. Он был очень любознателен, и мы многое рассказывали ему о других странах, а Ауфшнайтер по его просьбе по памяти нарисовал ему карту мира. Жена Вандю-ла, двадцатидвухлетняя тибетская красотка, свободно говорила на хинди – она училась в школе в Индии. Это была замечательная пара.

Спустя много лет мы узнали об их трагической судьбе. Им удалось зачать еще одного ребенка, но мать умерла родами, а Вандю-ла от горя сошел с ума. Это был один из самых приятных тибетцев, с которыми мне довелось свести знакомство, и его несчастья глубоко тронули меня.

Летом пёнпо снова пригласили нас. На этот раз они довольно энергично призывали установить временны́е рамки нашему пребыванию в Кьироне.

К этому времени от непальских торговцев и из газет мы уже знали, что война закончилась. Но, как нам было известно, после Первой мировой войны англичане еще в течение двух лет не распускали индийские лагеря для военнопленных. И понятное дело, нам совершенно не хотелось рисковать своей свободой. Поэтому мы решились предпринять еще одну попытку проникнуть внутрь Тибета. Мы были в восторге от этой страны и хотели во что бы то ни стало продолжить ее исследование. Мы уже свободно говорили по-тибетски и неплохо знали здешнюю жизнь – что же могло помешать нам? Мы оба были альпинистами, и нам представилась замечательная возможность исследовать Гималаи и районы, где обитали кочевники, и сделать зарисовки. На скорое возвращение домой мы давно перестали надеяться и теперь хотели через северные равнины Тибета добраться до Китая, чтобы попытаться найти там работу. Наш первоначальный план достичь японских позиций после окончания войны потерял всякий смысл.

Поэтому мы пообещали пёнпо покинуть деревню осенью, если они, в свою очередь, предоставят нам свободу передвижения. На это чиновники согласились, и главной целью всех наших вылазок стал поиск путей через горы на тибетское плато в обход деревни Дзонка.

Во время этих летних экспедиций мы познакомились с местной фауной. Нам встречались самые разные животные, мы видели даже обезьян, которые, по-видимому, забрели сюда из Непала, двигаясь по ущельям Кози. Был такой период, когда пантеры чуть ли не каждую ночь убивали коров и яков, так что местным жителям пришлось устраивать ловушки. Поэтому во время наших прогулок следовало быть очень осторожными, я обычно носил с собой портсигар с перцем, чтобы отпугивать медведей, которые могут напасть только днем, а ночью не опасны. У некоторых дровосеков на лицах были шрамы после встреч с медведями, а один после удара медвежьей лапой совершенно ослеп. Ночью, чтобы отпугнуть этих животных, достаточно горящей лучины.

Однажды на границе произрастания деревьев я обнаружил на свежем снегу глубокие следы, происхождение которых не мог определить, но отдаленно они напоминали человеческие. И будь у меня побольше фантазии, я бы вполне мог заключить, что это следы знаменитого снежного человека.

Я всегда старался сохранять спортивную форму. В физической нагрузке тут недостатка не было. Я помогал крестьянам сеять и молотить, валил деревья и рубил щепу для лучин со смолистых сосен. Тибетцы, благодаря суровому климату и тяжелой работе, физически очень выносливы. Кроме того, они любят устраивать соревнования, чтобы помериться силами.

Каждый год в Кьироне проходит настоящий спортивный праздник продолжительностью несколько дней. Главные дисциплины тут – скачки, стрельба из лука в длину и в высоту, а также прыжки в длину и в высоту. А для самых крепких есть тяжелый камень, который нужно поднять и пронести определенное расстояние.

Я, ко всеобщему восторгу, тоже поучаствовал в некоторых соревнованиях и даже чуть не выиграл забег. Я шел первым практически всю дистанцию с самого старта. Но мне были незнакомы местные приемы: на последнем и самом крутом участке пути один из участников нагнал меня и схватил за штаны. Я от неожиданности остановился и оглянулся. Этого негодяй и добивался: он опередил меня и первым дотронулся до финишного камня. Обескураженный этой хитростью, под общий смех я получил второй приз.

Спортом в Тибете занимаются только мужчины, женщины же про эмансипацию не слыхивали и довольствуются тем, что готовят еду для пикника и разливают пиво.

Даже помимо праздников, жизнь в Кьироне была достаточно разнообразной. Летом через деревню каждый день проходили караваны. После сбора урожая риса в Непале мужчины и женщины привозили сюда корзины зерна, чтобы обменять на соль. Это важнейший продукт экспорта страны, ее добывают в бессточных озерах Чантана, после чего месяцами на спинах яков и овец везут к границе, где выгодно обменивают на рис, который здесь ценится много выше.

Товары из Кьирона в Непал переносят батраки, потому что дорога идет по узким ущельям, а кое-где для перехода через скалы высечены ступени. Бо́льшую часть носильщиков составляют непальские женщины, увешанные дешевыми украшениями и в коротких юбках, открывающих взору их мускулистые ноги.

Однажды нам довелось наблюдать непальцев за сбором меда. Тибетцы этим не занимаются, поскольку это запрещено официальным распоряжением правительства, ведь их религия не разрешает лишать животных пищи. Но здесь, как и везде в мире, люди любят обходить запреты, поэтому тибетцы вместе со своими пёнпо просто платят за удовольствие полакомиться сладким. Они предоставляют непальцам собирать мед, который, вообще-то, мог доставаться им самим бесплатно, а потом покупают у них свое любимое лакомство.

Сбор меда в этих краях – довольно опасное занятие, потому что пчелы любят прятать соты под скальными выступами в узких ущельях. В расселины опускают длинные бамбуковые лестницы, и по ним, свободно раскачиваясь в воздухе, люди спускаются вниз на семьдесят-восемьдесят метров. Под ними ревет река Кози, и обрыв веревки означает для сборщика меда верную смерть. Во время сбора разъяренных пчел отпугивают дымом. Добыча складывается в специальные емкости и поднимается другой веревкой. Самое главное в этом деле – слаженность действий, потому что крики или иные сигналы в шуме реки было бы не разобрать. В тот год в ущелье близ Кьирона мед собирали одиннадцать непальцев в течение недели, и цена на лакомство явно не соответствовала той опасности, которой они подвергались во время работы. Я очень жалел, что у меня нет кинокамеры, чтобы запечатлеть это потрясающее зрелище.

Когда закончились обильные летние дожди, мы начали систематически обследовать окрестные вытянутые долины. Часто, взяв с собой продукты, картографические материалы и компас, мы уходили в экспедиции на несколько дней. Мы жили на альпийских лугах вместе с пастухами, которые, совсем как у нас, летом присматривали за скотом, пасущимся на пышных горных пастбищах. Сотни коров и самок яков щипали сочную травку среди заснеженных горных вершин. Я часто помогал взбивать масло, за что получал в награду золотисто-желтый свежий кусок. Чтобы масло быстрее застывало, с глетчеров приносят лед и бросают его в огромные маслобойные чаны.

Всякую хижину в горах охраняют резвые и очень агрессивные собаки. Обычно они сидят на цепи, и по ночам их лай отпугивает пантер, волков и диких псов. Эти сторожевые собаки крепко сложены, к тому же их кормят в основном молоком и сырой телятиной, что делает их еще сильнее и опаснее. Я пережил несколько весьма неприятных столкновений с этими зверями. Однажды такая собака сорвалась с цепи, когда я проходил мимо, и попыталась схватить меня за горло. Я увернулся, но тут псина вцепилась мне в руку и отпустила ее только после долгой борьбы. Моя одежда превратилась в лохмотья, но собака после схватки осталась неподвижно лежать на земле. Остатками рубашки я перевязал себе раны, глубокие шрамы от которых видны и по сей день. Впрочем, собачьи укусы зажили довольно быстро благодаря тому, что я регулярно окунался в один из целебных источников, куда в это время года, к сожалению, гораздо чаще наведываются змеи, нежели тибетцы. Как мне потом рассказали пастухи, в той схватке несладко пришлось не только мне. Пес после этого случая целую неделю пролежал в углу и ничего не ел.

Во время прогулок нам встречалось огромное количество земляники, но те места, где ягод было больше всего, кишели пиявками. Из литературы я знал, что эти гады – чума многих гималайских долин, а теперь мне на собственном опыте пришлось убедиться, насколько беззащитен перед ними человек. Они падают на животных и людей с деревьев, проползают через любую дырочку в одежде, даже через отверстия для шнурков на ботинках и присасываются к телу. Если их тут же оторвать, то кровопотеря будет больше, чем если дать им насосаться крови – тогда они отпадают сами. В некоторых долинах пиявок так много, что защититься от этих тварей просто невозможно. Как они выбирают себе жертву, я не знаю, но часто спастись от них помогал мне быстрый бег. На теплокровных животных этих мест часто сидят дюжины паразитов, присосавшихся к естественным отверстиям их тел. Лучший способ отпугнуть пиявок, который я знаю, пропитывать солью носки и штанины брюк.

В ходе вылазок мы собрали обширный картографический материал и сделали множество набросков, но найти подходящий для побега путь нам так и не удалось. Без специального снаряжения, да еще с тяжелым багажом все перевалы были непреодолимы. А мысль возвращаться по знакомому пути через деревню Дзонка нам не грела душу. Поэтому мы направили еще один запрос в Непал, желая точно узнать, вышлют нас оттуда в Индию или нет. Ответа так и не последовало. До того момента, когда нам надлежало покинуть Кьирон, оставалось еще два месяца, и мы посвятили это время тщательным сборам. Чтобы увеличить наши финансовые запасы, я ссудил одного торговца под обычные в этих краях тридцать три процента. Впоследствии я очень пожалел об этом, потому что он постоянно оттягивал выплату долга, отчего наш план тайного отъезда едва не пошел прахом.

Наши отношения с миролюбивыми и покладистыми сельчанами становились все более тесными. Тибетцы работают, как и наши крестьяне, используя не то что каждый час, а каждую минуту светлого времени дня. В сельскохозяйственных районах Тибета явственно ощущается недостаток в рабочей силе, так что здесь неведомы нищета и голод. Общины обеспечивают всем необходимым монахов, которые не участвуют в крестьянском труде, а заботятся только о благополучии души. Крестьяне живут вполне зажиточно, у них в сундуках хранятся чистые праздничные наряды для всей семьи. Женщины сами ткут и шьют платья дома.

Полиции в нашем понимании этого слова здесь не существует, а преступников всегда судят публично. Наказания довольно жестоки, но в некотором смысле только такие и возможны, учитывая здешний менталитет. Я слышал про человека, который украл золотую лампадку в одном из храмов неподалеку от Кьирона. Его изобличили и наказали, по нашим понятиям, бесчеловечным образом. Ему публично отрубили руки, а изувеченное тело зашили в сырую ячью шкуру. Потом ее высушили и сбросили в глубокое ущелье.

Но нам самим таких страшных наказаний видеть не довелось, да и, кажется, с течением времени нравы тибетцев смягчаются. Однажды я наблюдал за публичной поркой, которая мне показалась даже недостаточно суровой. Наказывали монахиню, принадлежавшую к реформированной буддийской церкви,[26] которая предписывает строгое безбрачие. Эта монахиня от монаха той же церкви прижила ребенка, которого убила тотчас после рождения. Их обоих изобличили и поставили к позорному столбу. Об их преступлении объявили во всеуслышание и каждому назначили по сто ударов плетью. Во время экзекуции местные жители просили власти проявить милосердие, как обычно предлагая им деньги. В результате приговор был смягчен, и в толпе, где многие плакали, раздался вздох облегчения. Монаха с монахиней изгнали из округа, лишив религиозного сана. Нам такое сочувствие показалось странным и почти необъяснимым. Добросердечные поселяне одарили преступников деньгами и съестными припасами, так что эта пара покинула Кьирон и отправилась в паломничество с полными мешками всякой снеди.

Реформированная школа буддизма, к которой принадлежали эти двое, в Тибете наиболее распространена. Но как раз в нашей местности было несколько монастырей, в которых были иные правила. В них монахи и монахини жили семьями, а их дети оставались в монастыре. Такие монахи сами обрабатывали свои поля, но никогда не получали государственных должностей – на них могли претендовать только представители реформированной школы.

Власть монахов в Тибете – явление уникальное, его можно сравнить только с жесткой диктатурой. Монахи с недоверием относятся ко всякому внешнему влиянию, которое может угрожать их власти. Они достаточно умны, чтобы понимать, что власть их все-таки не безгранична, но наказывают любого, кто выразит какое-либо сомнение по этому поводу. Поэтому многие из них были очень недовольны нашим общением с местным населением. Ведь наше поведение, свободное от всяких предрассудков, могло натолкнуть тибетцев на разные вредные для монахов мысли. Мы ходили по ночам в лес, не боясь прогневать демонов, забирались на горы, не зажигая жертвенного огня, и с нами ничего плохого не происходило. В некоторых местах с нами обращались подчеркнуто холодно, что можно приписать влиянию лам. Но с другой стороны, тибетцы приписывали нам сверхчеловеческие способности, поскольку считали, что другого объяснения нашим вылазкам не найти. То и дело нас спрашивали, что мы задумали сделать с ручьями и птицами, зачем мы с ними так много общаемся. Ведь тибетцы никогда и шагу не ступят без определенной цели, поэтому они считали, что мы неспроста бродим по лесам и сидим на берегах ручьев.

Между тем наступила осень, и приближалось время, когда мы должны были покинуть Кьирон. Нам было трудно расставаться с этим раем на земле. Из лагеря мы бежали полтора года назад, война закончилась, но наше положение не изменилось, потому что получить разрешение на пребывание в Тибете нам так и не удалось. От лагеря до Кьирона мы проделали примерно восемьсот километров, не считая прогулок по окрестностям. Теперь пришла пора снова двигаться в путь. Из прошлого своего опыта мы знали, что самое главное в дороге – иметь достаточный запас еды, поэтому в двадцати километрах от Кьирона в сторону поселения Дзонка мы устроили тайник, где хранили в основном цампу, масло, вяленое мясо, сахар и чеснок. В этот раз, как и при побеге из лагеря, мы должны были нести все вещи на себе.

Сильные снегопады, предвещавшие раннюю зиму, несколько нарушили наши планы. Мы с точностью до грамма рассчитали все, что берем с собой, а теперь стало ясно, что необходимо еще второе одеяло. Зима, конечно, самое неблагоприятное время для путешествия по высокогорным плато Центральной Азии, но в Кьироне оставаться дольше нельзя было ни в коем случае. Мы даже подумывали, не переправиться ли нам тайно в Непал, чтобы перезимовать там, но отказались от этой идеи, поскольку непальские пограничные заставы славятся особой бдительностью.

Собрав нужное количество провианта в тайнике, мы принялись мастерить себе переносную лампу. По-видимому, местные жители заметили, что мы что-то затеваем, и больше не оставляли нас ни на минуту без присмотра. Постоянно при нас были соглядатаи, так что нам не оставалось ничего другого, как отправиться в горы, чтобы без помех доделать осветительный прибор. Абажур мы смастерили из обложки моей книжечки по истории региона и тибетской бумаги, наполнили маслом портсигар – это должно было питать наш огонек. Источник света, пусть даже слабый, был нам необходим, потому что мы планировали снова идти по ночам, пока не минуем населенные районы.

Я все еще ждал, когда мне вернут долг. Но деньги должны были выплатить со дня на день, поэтому мы решили приниматься за дело.

По тактическим соображениям Ауфшнайтер должен был выйти из деревни первым, как бы на прогулку. И вот 6 ноября 1945 года он открыто днем покинул деревню с набитым вещами коробом за плечами. Его сопровождала моя собака, подарок одного знатного человека из Лхасы. Это был длинношерстный, среднего размера тибетский пес, и мы оба к нему очень привязались. Тем временем я пытался получить назад деньги, но безуспешно, потому что люди что-то заподозрили и не хотели ничего мне отдавать до возвращения Ауфшнайтера. В общем, подозревать нас в подготовке к побегу было логично. Срок нашего пребывания в деревне подходил к концу, и если бы мы действительно намеревались отправиться в Непал, то никакая секретность была бы не нужна. Пёнпо боялись неприятностей от правительства в случае, если нам удастся пробраться в центр страны, и настраивали жителей против нас. А те всегда жили в страхе перед властями.

Ауфшнайтера стали лихорадочно искать, а меня несколько раз допрашивали, желая узнать, куда он пошел. Мои попытки представить дело так, будто Ауфшнайтер просто отправился на прогулку в горы, не увенчались успехом. Я решил, что потрачу еще один день на то, чтобы вернуть хотя бы часть своих денег. Остатком пришлось пожертвовать, потому что добиться чего-нибудь без возвращения Ауфшнайтера было невозможно.

Вечером 8 ноября я решил покинуть деревню, если понадобится, даже с применением силы, потому что теперь за каждым моим шагом следили. И в доме, и вне его – везде были соглядатаи, не спускавшие с меня глаз. Я выждал до десяти часов вечера, надеясь, что они отправятся спать, но, похоже, в их планы это не входило. Тогда я решил прибегнуть к хитрости. Я притворился, что со мной случился припадок бешенства, яростно кричал, что в такой ситуации оставаться мне здесь невозможно, придется идти спать в лес, и стал прямо у них на глазах собирать вещи. В ужасе прибежали хозяйка дома и ее мать, поняли, что случилось, и попытались меня утихомирить. Они упали передо мной на колени и стали умолять не уходить, ведь, если я это сделаю, их выпорют, заберут у них дом и лишат всех прав. А этого они все-таки не заслужили. Старуха преподнесла мне белый шарф в знак уважения и просьбы, а когда и это не смягчило моего сердца, они с дочерью стали спрашивать, не нужны ли мне деньги. В этом предложении не было ничего оскорбительного, ведь во всех сферах жизни в Тибете взятки – обычный способ добиться желаемого. Мне было жаль этих женщин, я заговорил с ними спокойно и постарался убедить, что им нечего бояться моего ухода. Но их крики и причитания уже подняли на ноги весь Кьирон, так что действовать нужно было сейчас же, пока не стало слишком поздно.

Я до сих пор помню эти освещенные сосновыми факелами масленые монгольские лица за окном. Прибыли оба руководителя деревни с сообщением от пёнпо, что я должен остаться до утра, а потом могу отправляться куда захочу. Я знал, что это просто уловка, и не стал ничего отвечать. Тогда они пошли за своими начальниками. Хозяйка дома вцепилась в меня и сквозь слезы кричала, что всегда относилась ко мне как к родному сыну и у меня нет права так мучить ее.

Нервы у меня были напряжены до предела. Что-то должно было произойти! Я решительно забросил рюкзак за плечи и вышел из дома. Как ни удивительно, собравшаяся у дверей толпа не препятствовала мне. Все только глухо повторяли: «Он уходит, он уходит!» – но никто даже не дотронулся до меня. Наверное, по мне было видно, что я готов на все. Несколько парней кричали друг другу, что нужно меня остановить, но дальше слов дело не пошло. Я беспрепятственно прошел сквозь толпу, люди даже расступались передо мной, давая дорогу.

Но все же я был очень рад, когда свет факелов остался позади и меня окутала темнота. Я пробежал некоторое расстояние вдоль дороги в сторону Непала, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Потом сделал большой крюк вокруг деревни и еще до рассвета добрался до расположенного в двадцати километрах от нее места встречи с Ауфшнайтером. Мой товарищ, ожидая меня, сидел на краю дороги, пес радостно бросился мне навстречу. Вместе мы прошли еще немного вперед, чтобы отыскать хорошее место, где можно в безопасности провести день.

Мы в последний раз поставили палатки в лесу – больше в течение многих лет делать нам этого не приходилось. Нашли хорошее укрытие, уютно расположились там и спокойно провели «первый день» побега.

Уже следующей ночью мы отправились вверх по долине и скоро оказались много выше границы лесов. Мы хорошо изучили лесные тропы во время своих вылазок, но наша самодельная тусклая лампа оказалась весьма полезной. Все же пару раз мы сбились с пути, а однажды Ауфшнайтер поскользнулся на льду, – к счастью, все обошлось, и он не покалечился. С особой осторожностью приходилось преодолевать узкие деревянные мостки через реку. Лед покрывал их, будто стекло, и мы балансировали, словно канатоходцы. Но в общем мы быстро двигались вперед, хотя каждый нес за плечами по сорок килограммов. Утром мы находили хорошие уединенные места, но все же стоять лагерем было очень холодно. Долина была настолько узкая, что в нее практически не проникли теплые солнечные лучи, поэтому мы с нетерпением ждали наступления ночи, чтобы размять заледеневшие конечности.

В один прекрасный день мы оказались перед отвесной скалой, которая будто насмехалась над всякой попыткой взобраться на нее. Страшно крутая тропка поднималась немного вверх, но тут же терялась среди камней. Что было делать? Карабкаться с тяжелым грузом на плечах высоко над рекой? Это казалось невозможным. Мы решили вернуться назад и попробовать перейти реку вброд в том месте, где она разделялась на множество рукавов. К сожалению, время для такого мероприятия было не самое подходящее: по утрам температура была около 15 градусов мороза, было так холодно, что кусочки земли и камешки тут же примерзали к нашим ступням, когда мы снимали ботинки и носки для перехода реки. Отдирать все это от ног, перед тем как снова надеть обувь, было очень больно. А впереди были все новые рукава! Попытка перейти в этом месте стала представляться нам безнадежной. Мы оказались перед загадкой: как тропа может внезапно обрываться? Мы решили провести ночь в укрытии, а днем понаблюдать, как это сложное место преодолевают караваны. И действительно, вскоре после восхода солнца показался караван. Он остановился перед скалой и – мы не могли поверить глазам! Носильщики один за другим с тяжелой ношей за плечами, как серны, стали карабкаться вверх по крутой тропинке, которая испугала нас, опытных альпинистов! А яки, защищенные толстым мехом, спокойно переходили ледяные ручьи вброд, перенося погонщиков на спинах. Все прошло как нельзя лучше.

Теперь нам не терпелось последовать примеру отважных носильщиков. День тянулся ужасно долго, а пронизывающий ветер не добавлял приятности нашему времяпрепровождению. Наконец наступила ночь. К счастью, вышла луна и осветила тропу лучше, чем могла бы справиться с этой задачей наша тусклая лампа. Но все же это был очень трудный отрезок пути! Если бы мы собственными глазами не видели, как носильщики забираются здесь на скалу, то снова бросили бы эту затею.

Дальше дорога была несложная, мы только на всякий случай подальше обходили отдыхающие караваны и тасамы. Иногда нас кто-нибудь окликал. Тогда мы спешили дальше, ничего не отвечая. Однажды мы увидели двоих тибетцев, они шли нам навстречу, громко молясь. Но, видимо, они испугались еще больше нашего, потому что с ужасом на лицах поспешили побыстрее скрыться.

После двух ночных переходов мы добрались до деревни Дзонка, а затем оказались в незнакомой местности. Следующей нашей целью была река Брахмапутра – здесь ее называют Цанпо. Она же представляла собой серьезное препятствие: как нам переправиться через нее? Мы очень надеялись, что река уже замерзла. Путь до этой водной артерии мы представляли себе довольно смутно и рассчитывали лишь на то, что не встретим больше серьезных преград. Но главное – продвигаться как можно быстрее и держаться подальше от мест, где можно столкнуться с властями.

Действуя по этому плану, неподалеку от Дзонка мы остановились в пещере в стороне от тропы, где обнаружили тысячи маленьких глиняных статуэток богов. Видно, мы разбили лагерь в бывшем отшельническом ските.

В следующую ночь дорога снова шла круто вверх, ведя нас к перевалу. Но мы переоценили свои силы: нам пришлось остановиться и разбить лагерь в страшном холоде, не добравшись до высшей точки. Неудивительно, что мы так выбились из сил: помимо прочих тягот, виной этому был разреженный воздух – мы находились на высоте около пяти тысяч метров и снова приближались к водоразделу Гималаев.

На перевале нас встретили обычные горы камней и молитвенные флаги, знаки тибетской набожности. А кроме того, там мы впервые увидели ступу – могильный памятник ламы, почитаемого как святого. Мрачным напоминанием о смерти возвышалась она среди монотонного снежного ландшафта.

К сожалению, мы тщетно предвкушали чудесный вид с высоты. Перевал лежал между более высоких гор, которые загораживали обзор. Можно было бы порадоваться тому, что мы первые европейцы, преодолевшие этот перевал, – тибетцы называют его Чакхьюн-Ла. Но от холода мы были неспособны чувствовать ни радость, ни гордость.

По этой заснеженной пустыне, куда люди забредают крайне редко, мы отважились идти при свете дня. Мы проделали большое расстояние, но ночью не смогли как следует отдохнуть, потому что страшно мучились от холода. Впрочем, утром наши страдания были вознаграждены восхитительным видом: перед нами лежало огромное темно-синее озеро Пелгу-Цо, а за ним вздымались красные скалы отдельно стоящих гор в снежном обрамлении. Все плато окружало сверкающее ожерелье глетчеров. Мы с гордостью поняли, что по названиям знаем два из этих пиков: перед нами высились Госайнтан высотой 8013 метров и чуть более низкий Лапчи-Кан. Оба они еще ждали смельчаков, которые покорят их, как и многие другие гималайские великаны. И хотя пальцы у нас не сгибались от холода, мы вытащили блокноты, чтобы несколькими штрихами запечатлеть формы этих красавцев. Ауфшнайтер с помощью нашего дряхлого компаса прикинул координаты наиболее важных пиков и записал все цифры, – возможно, они нам еще понадобятся!

Затем мы долго двигались сквозь чудесный зимний пейзаж по берегу озера, прошли мимо заброшенного дома, видимо когда-то служившего для отдыха погонщиков караванов, и провели еще одну ночь в снегу.

Честно говоря, мы сами удивлялись тому, насколько быстро адаптировались к условиям высокогорья и как быстро двигались, несмотря на тяжелые рюкзаки. Но на нашего пса было жалко смотреть. Он мужественно бежал за нами, стараясь не отставать, хотя страшно исхудал. Он ведь питался одними нашими экскрементами! Ночью верный пес ложился нам на ноги, стараясь их согреть. Это немного помогало и ему, и нам, и было совсем не лишне, потому что здесь, на плато, мой термометр показывал 22 градуса мороза.

На следующий день мы с огромной радостью увидели первые признаки приближения к населенным местам. Нам навстречу медленно двигалась отара овец, за которой шли закутанные в толстые шубы пастухи. Они указали нам, в каком направлении находится ближайшее селение, и тем же вечером мы добрались до деревни Тракчен, которая стояла немного в стороне от караванного пути. Это было как нельзя кстати, потому что провизия у нас закончилась. В тот момент нас даже не пугала возможность ареста…

Это маленькое поселение по крайней мере заслуживало название деревни. Как обычно, с подветренной стороны холма теснилось около сорока домов, а над ними возвышался монастырь. Селение выглядело значительнее Гартока и наверняка располагалось несколькими сотнями метров выше. Так что мы посетили действительно самое высокогорное постоянно обитаемое место в Азии, а может, и во всем мире.

Жители приняли нас за индийцев и без колебаний продали провизию. Нас даже гостеприимно пригласили переночевать в одном из домов, и после стольких дней пути по снегу и холоду ночевка в тепле показалась нам райским наслаждением. В Тракчене мы провели еще сутки, отдохнули, досыта поели и накормили собаку. Встречи с местными властями мы счастливо избежали, потому что пёнпо запер свой «дворец» и не стал реагировать на наше появление. Видимо, не желал брать на себя лишнюю ответственность.

Волей-неволей нам пришлось купить овечьи шубы, потому что наша одежда не соответствовала тибетской зиме. А вдоволь поторговавшись с нашими гостеприимными хозяевами, нам удалось приобрести еще и яка. Это был уже четвертый наш Армин, и от своих предшественников он отличался только еще более строптивым нравом.

Дальше мы снова двинулись по пустынным местностям, выйдя из бассейна Пелгу-Цо и преодолев перевал Ягу-Ла. Никто нам не пытался помешать, и мы были очень довольны, что продолжаем путь без всяких затруднений. Через три дня мы вышли к полям. Они принадлежали большой деревне Менкхап-Ме. Там мы снова представились индийцами, потому что это до сих пор давало лучшие результаты, и купили соломы для яка и цампы для себя. Крестьянам здесь приходилось очень тяжко. Поля, где они выращивали ячмень и горох, были усеяны камнями, требовали огромных усилий при возделывании и давали скудный урожай. Несмотря на это, люди тут были открытые и веселые, вечером мы сидели вместе с ними и пили чан, тибетское пиво. На склонах вокруг деревни располагались небольшие монастыри, которые набожные поселяне самоотверженно обеспечивали всем необходимым, хотя и сами жили более чем скромно. Повсюду нам попадались развалины потрясающих размеров, свидетельствующие о том, что когда-то эти места знали лучшие времена. Но что послужило причиной упадка – изменение климата или война, – выяснить нам не удалось.

После часа пути мы вышли на огромную равнину Тинри. А за ней – у нас перехватило дыхание – в ясном утреннем свете возвышалась высочайшая гора мира: Эверест! С восторгом и благоговением взирали мы на этот пик и думали о множестве экспедиций, погибших при попытках достичь его вершины. До сих пор она оставалась непокоренной! Несмотря на все свое волнение, мы не забыли быстро сделать несколько набросков этой горы, ведь с этого места ее наверняка не видел еще ни один европеец.

Трудно было оторвать взгляд от этого величественного зрелища, но мы двинулись дальше. Нашей следующей целью было добраться на севере до перевала Кора-Ла высотой 5600 метров. Перед началом подъема мы переночевали в деревушке Кхаргью у подножия горы. На этот раз нам не удалось так легко выдать себя за индийцев, поскольку здесь видели много европейцев. Ведь недалеко располагается Тинри, где нанимали носильщиков все английские экспедиции, пытавшиеся подняться на Эверест. Нас оглядели с опаской и первым делом поинтересовались, были ли мы уже у пёнпо в Суцо. В этот самый момент мы поняли, что большой дом, который мы видели на входе в деревню, наверное, и есть резиденция чиновника. Это строение привлекло наше внимание, потому что стояло на холме, с которого можно было далеко обозревать окрестности. К счастью, мы прошли мимо незамеченными!

Теперь нужно было быть начеку. Мы не стали подробно отвечать на вопросы, а сказали, что совершаем паломничество. Тогда люди успокоились и дружелюбно объяснили нам дорогу. Из их слов следовало, что путь этот весьма людный и сбиться с него сложно.

Ближе к вечеру мы достигли перевала. Дорога должна была идти вниз, долгий и нудный подъем наконец закончился. Мы были этому очень рады. Но наш як оказался иного мнения. Вдруг он подпрыгнул, развернулся и пустился назад, к перевалу. Мы бросились за ним! Но бег в разреженном воздухе давался нам нелегко. А яку, казалось, несмотря на восемьдесят килограммов груза на спине, скакать галопом было только в удовольствие. Вернувшись на перевал, мы увидели, что наш як уже мирно пасется на склоне много ниже нас. Проклиная всех яков на свете, я спустился к нему и с помощью хитрости и пучков сена поймал его. Он послушно пошел за мной в гору. Но около перевала он снова встал и не желал больше делать ни шагу. Что нам оставалось? Пришлось подчиниться желанию скотины. Чертыхаясь, мы встали на ночлег в незащищенном и совсем неприятном месте. Развести костер там было невозможно, и поэтому наш ужин состоял из одной сухой цампы и сырого мяса. Единственным утешением был вид на Эверест, который приветствовал нас в красных закатных лучах.

На следующее утро Армин вел себя не лучше вчерашнего. Пришлось обвязать ему рога веревкой и так переводить через перевал. Но от этого як не стал покладистее. Видя, что лягание ничего не дает, он вдруг разбегался, и не успевали мы и глазом моргнуть, как оказывались у него между рогов. Мы изрядно намучились с Армином IV и решили при первой же возможности поменять его на другое животное.

В ближайшей деревне нам представился, как я полагал, отличный случай. За яка, присовокупив небольшую доплату, мне удалось получить лошадь, правда совсем немолодую. Нам это показалось огромной удачей, и мы в прекрасном расположении духа двинулись дальше.

В тот же день мы достигли просторной долины, по которой бежала широкая река с зеленоватой водой. На волнах весело танцевали льдинки. Это была Цанпо. А мы-то надеялись перейти на другой берег по льду, как в прошлом году! Но это препятствие не поколебало нашей решимости. На противоположном берегу виднелись дома и монастырь, так что какая-то возможность переправиться тут должна была быть. Может, паром? Оглядываясь по сторонам и размышляя, мы пошли вдоль берега и скоро обнаружили подвесной мост. Это же просто подарок судьбы! Но, подойдя ближе, мы поняли, что для нас-то эта переправа подходит, а вот для лошади – нет. Скот здесь должен был переправляться вплавь, и только ослов носильщики по качающемуся цепочному мосту переносили на спине. Но загнать нашу клячу в воду оказалось невозможно. Не помогали ни ласковые уговоры, ни удары. Впрочем, мы уже привыкли, что скотина вечно доставляет неприятности. Глубоко вздохнув, мы отправились назад к деревне, чтобы получить своего яка обратно. Это оказалось не так-то просто, пришлось пустить в ход деньги и угрозы, но в итоге упрямый Армин вернулся к нам. Животное не выказало радости от новой встречи с нами.

К тому моменту, когда мы с Армином снова добрались до моста, уже стемнело. В этот день было уже поздно переправляться через реку, так что я привязал яка к колышку неподалеку от переправы. Тем временем Ауфшнайтер нашел нам отличное место для ночлега, и мы в тепле и уюте провели ночь. Жители деревни на другом берегу были привычны к проходящим торговцам и путешественникам, так что особого внимания на нас не обратили.

На следующее утро я простил Армину все его прегрешения. Стоило заставить его зайти в воду, как он показал себя отличным пловцом. Волны не единожды накрывали его с головой, течение относило в сторону, но ни то ни другое, казалось, ничуть не беспокоило яка. Он размеренно плыл вперед, а достигнув цели, бодро взошел на крутой берег и с фырканьем стал стряхивать воду с длинной шерсти.

Остаток дня мы провели в месте весьма достопримечательном, в деревне Чун-Ривоче. Там расположен знаменитый монастырь с несколькими храмами, над дверями которых виднеются китайские иероглифы. Комплекс находится на крутом скалистом берегу и буквально нависает над рекой. Древние крепостные стены обрамляют деревню и монастырь. На берегу растут очень старые ивы. Наверное, летом, когда их зеленые ветви касаются воды, пейзаж там идиллический. Но сейчас наше внимание привлекало другое: огромная ступа, добрых двадцать метров высотой, свидетельствовавшая об особой святости этого места. Вокруг стояло множество – я насчитал восемьсот штук – постоянно вращавшихся молитвенных барабанов, и надписи на них непрерывно просили богов о благоволении. Очень важно, чтобы барабаны не прекращали движения, и я видел, как монах обходит их, смазывая оси. Ни один верующий не проходит мимо, не приведя их в движение. Старички и старушки часто целые дни проводят у огромных барабанов в несколько метров высотой и, истово вращая их, вымаливают для себя и своих кормильцев перерождение в более высокой ипостаси. Некоторые носят с собой во время паломничества маленькие ручные молитвенные барабаны; на крышах стоят барабаны, вращаемые ветром, часто это благочестивое дело выполняет и проточная вода. Такие молитвенные барабаны и наивный образ мышления, который за ними стоит, столь же типичны для Тибета, как и груды камней с молитвенными флагами, которые мы видели на каждом горном перевале.

Мы нашли отличное место для ночлега, а все новое и интересное, что тут было, завораживало нас. Поэтому мы решили провести в этой деревне еще одну ночь. И это того стоило, потому что здесь нас ждала замечательная встреча. Это был тибетец, 22 года проживший с христианскими миссионерами в Индии, которого ностальгия наконец заставила вернуться на родину. Как и мы, он зимой в одиночку преодолевал тибетские перевалы, но при возможности присоединялся к караванам. Он показал нам английские газеты с фотографиями, и мы в первый раз увидели разбомбленные города и прочитали подробности об окончании войны. Все это нас потрясло, и нам захотелось узнать больше. Несмотря на печальные вести, мы были счастливы встретить человека, который хоть немного знал о том мире, который когда-то был нашим. Эти новости только укрепили нас в решимости двигаться дальше вглубь Азии. Мы бы с радостью позвали нового знакомца продолжать путь вместе, но не могли предложить ему ни защиты, ни каких-либо удобств. Так что мы только купили у него несколько карандашей и бумагу, чтобы продолжать свои записи, распрощались и двинулись дальше.

Теперь наш путь лежал в сторону от Цанпо. Миновав еще один перевал, через два дня мы достигли Сансан-Геву, выйдя, таким образом, на ту самую караванную дорогу из Гартока в Лхасу, с которой ровно год назад свернули в сторону Кьирона. В Сансан-Геву тоже была резиденция пёнпо, но в то время он как раз находился в монастыре на медитации. Заместитель чиновника задавал нам множество вопросов, но, видно, слухи о том, как хорошо обращались с нами в Традюне, дошли и сюда, так что он решил последовать примеру тамошних коллег. К счастью, ему было неизвестно, что мы путешествовали вопреки запрету.

Мы были очень рады, что он не стал чинить нам препон – от разных дум у нас и так голова шла кругом. Мы стояли перед серьезным выбором. Из денег у нас осталось всего восемьдесят рупий и маленький кусочек золота, потому что нам пришлось покупать провизию и обзавестись пятым Армином. А цены по мере приближения к городам росли, и нам казалось уже совершенно невозможным при таком плачевном финансовом положении добраться до китайской границы. Ведь до нее оставалось еще несколько тысяч километров. Но до Лхасы наших средств еще хватило бы! Снова он, этот потрясающий «запретный город». Вдруг мечта познакомиться с ним стала казаться нам вполне осуществимой. Нас охватила непреодолимая жажда побывать в столице Тибета, и ради этого мы готовы были на любые жертвы.

Еще в лагере мы жадно проглатывали все книги о Лхасе, которые только могли достать. Их было мало, и все они были написаны англичанами. В 1904 году небольшой отряд английской армии впервые достиг этого города,[27] и с тех пор в Европе появились хотя бы поверхностные сведения о нем. В последующие десятилетия довольно многим европейцам удалось посетить Лхасу. Но все еще познакомиться с городом Далай-ламы было заманчивой целью для любого исследователя. И неужели мы, находясь так близко оттуда, не попробуем этого сделать? Иначе зачем мы преодолевали все эти трудности, тренировали смекалку, добирались сюда, изучали местный язык? Чем больше мы размышляли, тем больше укреплялись в решимости отправиться в Лхасу. К тому же по прежнему опыту мы знали, что вести переговоры с начальниками высокого ранга куда проще, чем с мелкими чиновниками. Так что в Лхасе мы что-нибудь придумаем. У нас не выходил из головы блестящий пример австрийца Иоганна Грюбера, патера, который триста лет назад первым из европейцев проник в этот «запретный город». Он добрался туда с караваном и был тепло принят.

Итак, с целью мы определились, но вот с маршрутом – еще нет. Нас так и манила оживленная дорога с тасамами, где можно было бы ночевать в тепле. Двигаясь по ней, мы добрались бы до Лхасы за несколько недель. Но на этом пути была велика опасность, что нас разоблачат и арестуют. Даже если бы мы обошли стороной Шигаце, второй по величине город Тибета, по дороге нам встретилось бы еще много окружных центров, власти которых могут расстроить все наши планы. Риск был слишком велик. Так что мы решили двигаться по северным равнинам, через Чантан. Эти районы населены исключительно кочевниками, а с ними мы умели наладить отношения. Двигаясь таким путем, мы подойдем к Лхасе с северо-запада, откуда не ожидают появления чужаков, и нам будет легче пробраться в город. Подобным планом за сорок лет до нас руководствовался Свен Гедин, но в итоге потерпел неудачу из-за упрямства некоторых местных чиновников. Наверное, для него лично это было огромное разочарование, но наука таким образом получила сведения об областях, которые до того были совершенно неизвестны. Мы в тот момент находились в похожем положении. Никаких карт или описаний маршрута, по которому мы собирались двигаться, не было. Мы отправлялись в неизвестность, зная о предстоящем пути только то, что нам следует придерживаться северо-восточного направления. Возможно, по дороге нам будут иногда встречаться кочевники, у которых мы сможем уточнять направление и расстояние до Лхасы.

В Сансане мы, конечно, никого не посвящали в свои планы, а сообщали, что намереваемся направиться к северным месторождениям соли. Слыша об этом, люди приходили в ужас и всячески старались нас отговорить. Те края так неприветливы, что отправляться туда – сумасшествие. Но с помощью этой выдумки мы достигли цели: мы отвлекли внимание, и ни у кого не возникло подозрения, что мы собираемся идти в Лхасу. Между тем план наш действительно был не из простых, и, судя по снежным бурям в Сансане, можно было предположить, что нас ожидает впереди.

2 декабря 1945 года мы все же отправились в путь. В Сансане мы подружились с несколькими людьми народности шерпа. Представители этой народности живут в основном в Непале, они считаются лучшими проводниками и носильщиками в Гималаях, за что получили прозвище «гималайские тигры». Наши знакомцы давали нам ценные советы по ходу наших приготовлений и помогли выбрать нового «Армина», чтобы нас снова не надули. И действительно, с самого начала пути мы заметили, как хорошо ведет себя наш новый товарищ. Это был мощный бык, его длинная, густая, черная с несколькими белыми пятнами шерсть почти касалась земли. Еще в молодости ему спилили рога, что улучшило его нрав, но не уменьшило силу. В носу у него было кольцо, чтобы животным удобнее было управлять. Стоило его немного подстегнуть, как средняя скорость его шага увеличивалась до трех километров в час. Бедняга был сильно нагружен – мы взяли себе за правило всегда иметь запас провианта по меньшей мере на неделю.

Мысль об очередной переправе через реку очень тревожила нас. На этот раз нам предстояло пересечь Рага-Цанпо. Но, добравшись до нее, мы обнаружили, что она замерзла и лед настолько толстый, что выдержал даже нашего Армина. Мы были просто счастливы! Так что первый день дороги после Сансана прошел без затруднений. Наш путь пролегал по слегка поднимающейся вверх долине. Как только солнце стало склоняться к закату и холод начал пробираться под одежду, словно по заказу, впереди показался черный кочевничий шатер. От ветра его защищала невысокая каменная стена, лхега. Такие сооружения встречаются по всему Тибету, ведь кочевники, которые строят их вокруг своих шатров, постоянно перемещаются к новым пастбищам. Стены-лхега также прекрасно защищают скот от холода и нападения волков.

Когда мы приблизились к шатру, навстречу нам с лаем выбежала пара дюжих собак. Я очень жалел нашего пса, который был куда меньше этих тварей, но обязательно хотел при случае проявить героизм. Почти всегда ему удавалось отогнать от нас разъяренных собак и отвлечь их потасовкой. При этом поначалу он боялся больше всех. К счастью, ничего серьезного с ним ни разу не случилось. На шум из шатра вышел кочевник. Он не слишком любезно отреагировал на просьбу пустить нас переночевать и наотрез отказался взять нас к себе в шатер, но все же принес немного сухого ячьего помета для костра. Нам пришлось ночевать под открытым небом, но в итоге мы устроились довольно уютно: на склонах нашлось достаточно можжевельника, чтобы поддерживать спасительный огонь всю ночь.

В эту ночь я никак не мог уснуть. У меня сосало под ложечкой, чувство было похоже на то, что я испытывал перед подъемом на северный склон Эйгера или при первом взгляде на Нанга-Парбат. В такие моменты мучаешься вопросом, не переоценил ли ты свои силы, поставив перед собой такую задачу, и успокаиваешься только тогда, когда дело сдвигается с точки и начинаешь действовать.

Хорошо, что мы не знали, что ждет нас впереди. Имейся у нас хоть смутное об этом представление, мы повернули бы назад. Но перед нами лежали неизведанные земли, и на картах этой местности было множество белых пятен.

На следующий день, взойдя на высоту перевала, мы с удивлением обнаружили, что спуска впереди нет, а перед нами – высокогорное плато. То есть, образно говоря, мы поднялись на верхний этаж Азии, если считать от Индии. Этот перевал был водоразделом Гангдисе, выглядевшим отсюда цепью незначительных холмов. Вид бескрайнего пространства не радовал. Казалось, мы стоим перед бесконечностью и, чтобы пересечь это пространство, понадобятся многие месяцы. Мы находились на высоте не меньше 5400 метров, вокруг все было покрыто слоем старого снега, и дул пронизывающий ветер. Сколько хватало глаз – ни единого живого существа. Так что я обрадовался, заметив небольшие горки камней. Значит, летом тут все же иногда проходят караваны, идущие к месторождениям соли. И эти пирамидки протягивали ниточку от одного странника к другому и взывали к богам из этой бескрайней пустынной земли…

Следующие ночи мы останавливались в заброшенных лхега. В них всегда можно найти достаточно ячьих лепешек, чтобы разжечь костер. Значит, в какие-то периоды здесь жили кочевники и проходили караваны, – видимо, летом эти заснеженные равнины превращались в зеленые пастбища. Мысль о том, что зима – самое неблагоприятное время для такого путешествия, не покидала нас.

Наконец в один прекрасный день нам повезло. Мы набрели на кочевничий шатер, где нас радушно приняли. Это была пожилая пара с сыном, несколько месяцев прожившие в этом месте и продолжавшие бороться с холодами. С тех пор как восемь недель назад начались сильные снегопады, они почти не выходили из шатра. У них погибло много яков и овец, потому что в глубоком снегу животные больше не могли отыскать траву. Остатки их стада грустно стояли вокруг шатра или долбили копытами наст в поисках пищи. Такие мощные снегопады очень редки в сухом климате Центральной Азии, поэтому и застали этих людей врасплох.

Как нам показалось, хозяева сами были рады увидеть человеческие лица. Впервые нас так радушно пригласили в шатер и предложили переночевать внутри. Кочевники приняли нас за индийцев и ничуть нас не опасались. У них были большие запасы мяса, потому что многих животных пришлось забить. Нам за гроши продали ячью ногу, и мы тут же отрезали от нее огромный кусок себе на ужин. Мы уютно устроились и стали наслаждаться теплом. Наши хозяева тоже ужаснулись, узнав, куда мы идем, и начали отговаривать от этой затеи. Но в разговоре они упомянули, что на этом пути нам скоро должны встретиться жилища других кочевников, что укрепило нашу решимость двигаться вперед.

На следующий день, едва мы отправились в путь, началась сильная пурга. Ходьба в нашей обуви, не приспособленной к такой погоде, скоро превратилась в настоящую пытку. Наст держал плохо, и то и дело мы вместе с яком проваливались глубоко в снег. Кроме того, кое-где под снегом скрывались ручьи. Пару раз нам приходилось вброд переходить ледяные потоки, которых мы не видели, но прекрасно чувствовали, и наши штанины и ботинки очень скоро покрылись слоем льда. Продвигаться вперед получалось очень медленно, в тот день мы прошли всего несколько километров. И как рады мы были увидеть шатер кочевников! Но на этот раз его обитатели не пожелали приютить нас у себя, но были довольно любезны и поставили нам отдельный небольшой шатер из ячьей шкуры. Я был просто счастлив, когда наконец смог освободить ноющие ноги от обуви. На некоторых пальцах были заметны признаки обморожения. Я тут же начал массировать их и добился того, что через несколько часов кровообращение восстановилось.

Сложности этого дня, обморожение – все это заставило нас задуматься. В тот вечер мы долго и очень серьезно разговаривали с Ауфшнайтером. Еще не поздно было вернуться, и мы не отбрасывали такую возможность. Особенно беспокоил нас як. Уже несколько дней он почти ничего не ел, и по пальцам можно было пересчитать, сколько дней такой жизни он еще вынесет. А без него и думать о продолжении путешествия было нечего. Мы долго взвешивали все «за» и «против» и наконец пришли к компромиссу: еще день идти вперед, а по его итогам и в зависимости от снежной обстановки принять окончательное решение.

Через слегка всхолмленную местность на следующий день мы добрались до очередного перевала. Мы миновали его, и – кто сможет описать наше удивление? – дальше снега не было! Провидение все решило за нас.

Вскоре мы увидели и шатер кочевников. Там нас тепло приняли, а яка мы пустили пастись – наконец-то травы было вдоволь. На этот раз нашей хозяйкой была молодая женщина. Она сразу налила нам по чашке горячего чая с маслом, и впервые этот отвар показался мне вкусным. Тепло волшебными волнами растекалось по нашим до костей промерзшим телам. Немного согревшись, мы стали замечать, как хороша собой наша кроткая хозяйка. На ней был овечий тулуп до пола, надетый на голое тело. В длинных черных косах красовались ракушки, серебряные монетки и разные дешевые украшения, привезенные из других стран. Красавица рассказала, что оба ее мужа отправились пригонять скот. У них было полторы тысячи овец и огромное множество яков. Мы изумленно переглянулись. Неужели у местных кочевников в обычае многомужество? Только много позднее, уже в Лхасе, нам удалось узнать, как так сложилось, что в Тибете сосуществуют многомужество и многоженство.

Вернувшись домой, оба мужчины поприветствовали нас так же радушно, как и их жена. Вскоре был готов обильный ужин, и нас даже угостили кислым молоком, которого нам не доводилось пить с тех самых пор, как мы покинули пастбища близ Кьирона. Мы еще долго сидели, уютно устроившись у огня и чувствуя себя вознагражденными за все недавние тяготы. В тот вечер мы вместе с хозяевами жилища много шутили и смеялись, и, как всегда, когда симпатичная женщина оказывается одна в компании нескольких мужчин, время от времени в нашей беседе проскальзывали двусмысленные остроты.

На следующее утро мы отправились в путь свежие и отдохнувшие, радуясь, что пустынный снежный пейзаж остался позади и теперь то и дело попадаются живые существа. На склонах паслись стада антилоп, и иногда они подходили к нам так близко, что, будь у нас пистолет, жаркое на ужин было бы обеспечено. Но, к сожалению, огнестрельного оружия у нас не было.

Мы преодолели еще один перевал, и дальше наш путь лежал через долину, изборожденную глубокими трещинами. Тут виднелось много естественных пещер, но настроения внимательно их осматривать у нас не было, потому что ледяной ветер пронизывал до костей. Он же не дал нам вдоволь полюбоваться на чудесную панораму, открывавшуюся на западе. Из плато там вздымались отдельные мощные, покрытые льдом пики, напоминавшие Кайлас или Лунпо-Канри. Этот вид немного скрасил окружающий однообразный пейзаж. К вечеру мы набрели на стоянку кочевников, что было приятным сюрпризом. Эти люди приняли нас очень приветливо и даже не дали своим собакам броситься нам навстречу. Мы сочли это добрым знаком и тут же решили денек отдохнуть в этом месте и снова дать нашему яку вдоволь пощипать травки.

В шатре жила молодая пара с четырьмя маленькими розовощекими детьми. Хотя им и самим было не очень просторно в этом жилище, они освободили нам местечко у огня. Мы тут же подружились с доверчивыми малышами и целый день наблюдали за жизнью и бытом кочевников.

У мужчин в этих краях зимой много забот. Они занимаются разнообразными домашними делами, шьют подошвы для ботинок, режут кожу на ремни и с большим удовольствием ходят на охоту с допотопными ружьями. Женщины собирают ячьи лепешки, часто таская с собой под тулупом младшего ребенка. Вечером скот пригоняют с пастбищ и доят самок яков, хотя зимой они дают совсем немного молока. Кухня у кочевников простая. Зимой готовят в основном мясные кушанья, всегда очень жирные. Кочевники, конечно, не имеют понятия о процессе расщепления пищи в организме и о калориях, но, руководствуясь здоровым инстинктом, выбирают такой рацион, который помогает легче переносить зимнюю стужу. Кроме мяса, кочевники готовят разнообразные супы, а цампа, основной продукт питания в сельскохозяйственных районах, здесь большая редкость.

Вся жизнь кочевников организована таким образом, чтобы наилучшим образом использовать те скудные средства, что дарит им местная природа. Они даже спят так, чтобы максимально сохранять тепло: садятся на корточки на застеленный шкурами пол, вылезают из рукавов тулупов и накрываются ими, как одеялами. Еще до того, как встать ранним утром, они мехами раздувают тлеющие в очаге угли, чтобы вскипятить чай. Очаг располагается в центре шатра, и огонь в нем никогда не гаснет. Дым выходит через отверстие в крыше. Как и в любом крестьянском доме, в шатрах кочевников всегда есть маленький алтарь. Обычно он очень примитивен: ящичек, на котором лежит амулет или стоит статуэтка Будды. Обязательно имеется и изображение Далай-ламы. На алтаре горит масляная лампадка, но зимой из-за холода и недостатка кислорода ее огонек почти незаметен.

Самое значительное событие в году для кочевников – ярмарка в селении Гьяньима. Туда гонят стада, продают часть овец, выменивают их на ячмень. Кроме того, там обзаводятся необходимым домашним скарбом, приобретают иголки для шитья, алюминиевую посуду и яркие украшения в подарок оставшимся дома женам.

Нам было очень жаль расставаться с этим милым семейством и доверчивыми детками. Мы, как всегда, постарались как-то отблагодарить за оказанное гостеприимство. Когда, как в этом случае, было понятно, что деньги не нужны, мы дарили цветную пряжу или немного перца.

С этого момента мы проходили от двадцати до тридцати километров в день, в зависимости от того, встречались ли нам шатры кочевников или нет. Довольно часто нам приходилось ночевать под открытым небом. В такие вечера на сбор ячьих лепешек и ношение воды у нас уходили все силы, и мы почти не разговаривали. У нас очень болели руки, они постоянно коченели на морозе, поскольку перчаток у нас не было, мы надевали на кисти по паре носков. Раз в день мы варили мясо и черпали кипящий бульон прямо из котелка, не опасаясь обжечь язык: температура кипения на такой высоте довольно низка, а мороз настолько сильный, что жидкость моментально остывает. Еду мы готовили по вечерам, а утром разогревали остатки. Потом выдвигались в путь и уже до следующего вечера не делали привалов.

Я никогда не забуду те нестерпимо длинные, унылые ночи в горах. Часто нам было не заснуть по целым часам, мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, завернувшись в общее одеяло, чтобы совершенно не окоченеть. Своей маленькой палаткой мы накрывали ноги, поскольку ветер часто дул с такой силой, что поставить ее было невозможно, а так она давала нам больше тепла. Забившись в складки палатки, спал наш песик, и только яку стужа была нипочем: он преспокойно пасся ночи напролет вокруг нашей стоянки. Едва мы согревались, как давала о себе знать еще одна напасть: просыпались бессчетные вши, поселившиеся на наших телах и размножавшиеся со страшной скоростью. Это была настоящая пытка! Они беспардонно пили нашу теплую кровь. А мы даже не могли стряхнуть этих тварей с себя, потому что раздеваться при такой температуре было совершенно немыслимо. К середине ночи насекомые напивались крови досыта и оставляли нас в покое. Наконец можно было спать. Но уже через несколько часов подступала утренняя стужа, забиралась к нам под одеяла и стряхивала с нас сон, едва мы в него провалились. Дрожа, мы продолжали лежать, надеясь, что в этот день покажется солнце. И если на это были хоть какие-то намеки, мы не вставали до тех пор, пока солнечные лучи не освещали наш лагерь.

13 декабря мы добрались до Лавран-Трова, «деревни», состоявшей из одного-единственного дома. Семья, которой этот дом принадлежал, использовала его в качестве склада, а сама жила в шатре неподалеку. На наши удивленные вопросы, зачем они так поступают, нам объяснили, что в шатре намного теплее. Из разговора мы скоро узнали, что мы остановились у семейства пёнпо. Самого хозяина в тот момент дома не было, в роли заместителя выступал его брат. Естественно, он начал расспрашивать нас, но совершенно удовлетворился, когда мы сказали, что совершаем паломничество. В первый раз мы признались, что хотим попасть в Лхасу. Мы ведь были достаточно далеко от караванного пути! Наш собеседник только покачал головой и стал объяснять, что быстрее всего в Лхасу добираться через Шигаце. На это у меня был готов ответ: мы якобы специально выбрали этот трудный путь, чтобы большей жертвой сделать свое паломничество ценнее. Это произвело нужное впечатление: тибетец охотно стал давать нам дельные советы.

По его словам, у нас было две возможности: один путь – очень сложный, со множеством перевалов и по совершенно безлюдной местности, а второй – попроще, но через область, населенную кхампа. Мы уже не раз слышали это слово от кочевников, они всегда произносили его с таинственным выражением. Кхампа, насколько мы понимали, назывались жители самой восточной провинции Тибета, Кхам. Но это название всегда произносилось со страхом и предостережением. Наконец мы осознали, что для местных жителей кхампа значит то же, что разбойник.

К несчастью, мы все-таки недооценили предостережения и выбрали более простую дорогу.

Мы провели две ночи у семейства пёнпо, к сожалению, не гостями в шатре, потому что родовитые тибетцы сочли низких индийцев недостойными такой чести. Брат пёнпо произвел на нас большое впечатление. Он был серьезен и немногословен, но если что-то говорил, то всегда дельные вещи. У них с братом на двоих была одна жена, и жил он за счет его стад. Семья казалась вполне зажиточной, если судить по шатру, который заметно превосходил размерами жилища обычных кочевников. Здесь нам удалось пополнить запасы провизии, нам без колебания продали все необходимое за наличные деньги.

Мы уже некоторое время были в пути, когда увидели идущего нам навстречу человека, одежда которого привлекла наше внимание. Говорил он на другом диалекте, чем живущие в этой местности кочевники. Он с любопытством стал расспрашивать, откуда и куда мы идем, на что мы выложили нашу легенду о паломничестве. Выслушав нас, он продолжил свой путь. Мы поняли, что познакомились с первым в своей жизни кхампа. Через пару часов мы увидели вдалеке двух мужчин на низеньких лошадках, одетых в такие же костюмы. Мы забеспокоились, но сделали вид, что не замечаем их, и пошли дальше. Уже давно стемнело, когда мы набрели на шатер. Нам очень повезло, потому что в нем жила милая семья кочевников. Нас радушно пригласили зайти внутрь и даже выделили отдельный очаг. После чего настойчиво предложили купить у них мяса. Только потом мы поняли, что все это проистекает из суеверий: в шатре кочевника не должно быть иного мяса, кроме мяса собственного скота, чужаки не должны прикасаться к его очагу, поэтому для гостей – отдельное кострище, кроме того, нельзя угощать чужих молоком. Конечно, здесь, как и везде, одни люди очень суеверны, а другие – в гораздо меньшей степени.

Вечером разговор у нас зашел о разбойниках. Они были настоящим бичом этих мест. Наш хозяин прожил тут достаточно долго и мог многое порассказать о них. Он с гордостью показал нам винтовку Манлихера, которую купил у одного кхампа за целое состояние – пятьсот овец. Но местные разбойники считали эту огромную цену своего рода выкупом за то, чтобы оставить его в покое.

Нам довольно подробно рассказали о жизни грабителей. Они обычно живут группами, в трех-четырех поставленных рядом шатрах и с этой базы совершают набеги по окрестностям. Это происходит таким образом: вооруженные винтовками и саблями, разбойники врываются в шатер кочевника и нахально требуют принять их по высшему разряду. Кочевники в ужасе выкладывают все, что у них есть. Разбойники набивают желудки и карманы, забирают пару голов скота и исчезают. На следующий день то же они проделывают в жилище других кочевников, пока не обчистят весь район. Потом штаб-квартира переносится в другое место, и все начинается сначала. Кочевники покоряются судьбе, потому что не могут без оружия противостоять превосходящему по численности противнику, а правительство бессильно навести порядок в этих труднодоступных районах. Но если какому-нибудь чиновнику удается выиграть бой с разбойниками, то внакладе он не остается: вся добыча достается ему. Наказывают за разбой очень сурово – отрубают руки. Но еще ни одного кхампа страх такого наказания не отвратил от разбойного ремесла. Нам рассказали о нескольких случаях, когда кхампа жестоко убивали своих жертв. Часто кхампа нападают на паломников, странствующих монахов и монахинь. Нам начало становиться не по себе. Что бы мы только не отдали за возможность приобрести винтовку Манлихера! Но у нас не было ни денег, ни самого примитивного оружия. А стойки от палатки не могли отпугнуть даже собак.

С неспокойным сердцем отправились мы на следующий день в путь. Еще тревожнее нам стало, когда мы заметили человека с ружьем, который шел впереди нас, стараясь прятаться за холмами. Но мы продолжали идти своей дорогой и скоро потеряли его из виду. Вечером мы снова подошли к шатрам: сначала мы увидели один, а чуть поодаль стояла целая их группа.

Мы постучали в первый шатер. Навстречу нам вышла семья кочевников. Они с ужасом отказались нас впустить и растерянно замахали руками в сторону других шатров. Нам ничего не оставалось, как идти дальше. Обитатели следующего шатра приняли нас, к большому нашему удивлению, с радостью. Все вышли наружу, стали ощупывать наши вещи и помогать с разгрузкой, чего прежде кочевники никогда не делали. Вдруг мы сообразили, что оказались у кхампа. Мы попались, как мыши в мышеловку. В шатре жило двое мужчин, одна женщина и один мальчик-подросток. Пришлось делать хорошую мину при плохой игре. Во всяком случае, мы не теряли бдительности и надеялись, что вежливость, осторожность и дипломатический подход помогут нам найти выход из затруднительной ситуации.

Едва мы сели у огня, как в шатер стали один за другим заходить обитатели соседних жилищ: всем хотелось посмотреть на чужаков – мужчинам, женщинам, детям и даже собакам. Мы очень старались не спускать глаз со своих вещей. Эти люди оказались навязчивы и любопытны, как цыгане. Узнав, что мы паломники, они стали настойчиво расхваливать нам одного провожатого, который прекрасно знает дорогу в Лхасу. Он бы провел нас чуть южнее той дороги, по которой мы двигаемся, гораздо более удобным путем. Мы с Ауфшнайтером переглянулись. Говорили нам про мужчину крепкого телосложения, коренастого и с длинной саблей на поясе. Вид его не внушал большого доверия. Но все же мы приняли предложение и оговорили плату. Ничего другого нам не оставалось, потому что если они что-то замышляли, то могли и прирезать нас на месте.

Постепенно гости разошлись по своим шатрам, и мы стали готовиться ко сну. Один из наших хозяев очень хотел воспользоваться моим рюкзаком в качестве подушки, и мне стоило большого труда оставить свои пожитки при себе. Наверное, кхампа подумали, что в рюкзаке у меня пистолет. Это нас вполне устраивало, и я постарался своим поведением поддержать их подозрения. Наконец от меня отстали. Всю ночь мы с Ауфшнайтером были начеку и не сомкнули глаз. Несмотря на усталость, нам это было нетрудно, потому что женщина беспрерывно бормотала молитвы. Мне даже стало казаться, что она заранее просит прощения за то, что ее мужья намереваются сделать с нами на следующий день. В общем, мы были просто счастливы, когда эта ночь закончилась. Поначалу все шло хорошо. Я обменял карманное зеркальце на мозг яка, который мы тут же приготовили на завтрак. Потом мы стали собираться в путь. Хозяева очень внимательно следили за каждым нашим движением и чуть не хватали меня за руки, когда я передавал тюки Ауфшнайтеру наружу. Но все же нам удалось отделаться от назойливых хозяев и навьючить яка. Мы огляделись и, к большому облегчению, не обнаружили своего предполагаемого проводника. Семья кхампа настойчиво рекомендовала нам все же придерживаться южной дороги: там мы якобы скоро встретим кочевников, которые тоже совершают паломничество в Лхасу. Мы пообещали последовать их совету и поспешили прочь от этого места.

Пройдя пару сотен метров, я понял, что у нас пропала собака. Обычно пес просто бежал за нами. Оглянувшись, мы обнаружили неприятный сюрприз: за нами шли три человека. Они скоро нагнали нас и сообщили, что тоже идут к шатрам паломников, и указали на дымок вдали. Нам это показалось очень подозрительным, потому что мы никогда не видели, чтобы из шатров поднимались такие столбы дыма. Когда мы спросили про собаку, они ответили, что пес остался в шатре и один из нас может сходить за ним. Тогда мы поняли их план. На кону стояли наши жизни. Кхампа оставили у себя собаку, чтобы разделить нас с Ауфшнайтером, поскольку не отваживались напасть на обоих сразу. И видимо, там, где поднимался дым, ждали их товарищи. Тогда на их стороне будет большой численный перевес и они легко с нами справятся. А о нашем исчезновении никто даже не узнает.

Тут мы очень пожалели, что не приняли всерьез предостережения кочевников. Делая вид, что ни о чем не подозреваем, мы прошли еще немного в том же направлении и быстро обсудили наше положение. Мужчины шли теперь по сторонам от нас, а мальчик-подросток – сзади. Оглядевшись украдкой, мы стали прикидывать свои шансы. Мужчины были одеты в двойные тулупы, обычную у разбойников одежду, которая предохраняет от ударов ножом, на поясе у каждого висела длинная сабля, а лица вовсе не светились кротостью.

Что-то должно было произойти. Ауфшнайтер предложил для начала свернуть в другую сторону, чтобы не угодить прямиком в ловушку. Сказано – сделано. Продолжая разговор, мы резко повернули в другую сторону. Кхампа от удивления замерли на месте, но тут же догнали нас, преградили путь и не с самым дружелюбным выражением на лицах спросили, куда мы собрались. «За собакой», – быстро и уверенно ответили мы. Похоже, этот ответ несколько охладил их пыл. Они видели, что настроены мы в высшей степени решительно. Некоторое время они просто стояли и смотрели на нас, а потом пошли своей дорогой. Видно, хотели сообщить новости своим товарищам.

Когда мы подошли к шатрам, нам навстречу вышла женщина, ведя собаку на веревке. После дружеских приветствий мы забрали пса и продолжили путь – только в противоположном направлении, конечно. Продолжать идти вперед для нас, безоружных, означало верную смерть. Совершив настоящий марш-бросок, мы в тот же вечер добрались до милого семейства, у которого недавно останавливались. Они не удивились тому, что с нами произошло. По их словам, одно название этого поселения кхампа, Гьяк-Бонра, вселяло ужас всей округе. После такого приключения возможность спокойно выспаться особенно дорогого стоила…

На следующий день мы разработали новый маршрут. Нам не оставалось ничего другого, как двинуться по трудной дороге через необитаемые места. Мы закупили у кочевников еще мяса, столько, сколько могли увезти, потому что не рассчитывали встретить ни одной живой души в течение по крайней мере недели.

Чтобы не возвращаться в Лавран-Трова, мы рискнули срезать путь и преодолеть небольшой, но очень крутой подъем. Он должен был вывести на нужную дорогу. Остановившись на середине подъема, чтобы окинуть взглядом окрестности, мы с ужасом заметили, что за нами следуют два человека. Это, несомненно, были кхампа. Вероятно, они нагрянули к кочевникам и узнали, в каком направлении мы ушли, и скоро нас увидели – ведь в чистом воздухе Чантана все видно на огромные расстояния.

Что было делать? Мы не сказали друг другу ни слова. Потом мы узнали, что думали в тот момент об одном и том же: как бы подороже продать свои жизни. Сначала мы постарались просто идти быстрее. Но тут нас ограничивала скорость яка, который, сколько его ни подхлестывали, плелся как черепаха. Мы то и дело оглядывались, но понять, сокращается ли расстояние между нами и нашими преследователями, было невозможно. Мы снова с ужасом прочувствовали, что значит быть в этих краях без оружия. Все, что мы могли, – защищаться стойками от палатки и камнями. А у наших противников были наточенные клинки. Главное в нашем положении было действовать согласованно и прикрывать друг друга. Мы твердо решили нанести противникам как можно больший урон. В таких мыслях мы прошли час, показавшийся нам бесконечным, – мы задыхались от напряжения и беспрестанно оборачивались. Потом мы заметили, что те двое сели. Мы ускорили шаг, чтобы быстрее добраться до вершины горы. Одновременно мы высматривали себе укрытие, где в случае необходимости можно было остановиться на отдых. Мужчины вдали снова поднялись на ноги, как будто посоветовались и решили повернуть назад. Мы вздохнули с облегчением и стали подстегивать яка, чтобы быстрее перевалить через гору и скрыться из виду. Оказавшись на гребне, мы поняли, почему те двое вернулись: перед нами лежал самый пустынный пейзаж, какой я только видел в своей жизни. Море заснеженных пиков вздымалось волнами и казалось бесконечным. Вдалеке виднелись Гангдисе и, как щербина между зубами, перевал Сэла-Ла, через который в случае необходимости можно было вернуться назад. Этот перевал стал известен после экспедиции Свена Гедина, за ним идет дорога на Шигаце.

Но окончательно ли кхампа прекратили нас преследовать? На всякий случай мы решили не останавливаться и ночью. К счастью, луна светила ярко. Снег блестел в лунном свете так, что можно было разглядеть даже дальние горные цепи.

Я никогда не забуду тот ночной переход. Тогда я испытал самое сильное напряжение сил и нервов в жизни. То, что местность была настолько неприветливая, должно было спасти нас от кхампа. Но это же предполагало новые испытания. Хорошо, что я давным-давно выкинул свой градусник. Тут он наверняка снова показывал бы 30 градусов по Цельсию – ведь ниже шкалы у него не было. Но это не соответствовало царящей здесь стуже. Свен Гедин намерил примерно в этих местах и в такое же время года 40 градусов мороза.

Мы часами брели вперед и вперед по ровному нетронутому снегу. А наш дух отправился тем временем в собственное путешествие, оторвавшись от тела. Меня начали мучить галлюцинации: мне виделась уютно натопленная комната, множество горячих блюд, дымящиеся напитки. Забавно, но представлялся мне обычный студенческий буфет в Граце, куда я захаживал в юности, – и этот образ чуть не сводил меня с ума.

Мысли Ауфшнайтера шли в другом направлении. Он постоянно бубнил ругательства себе под нос, вынашивал черные планы отмщения грабителям и клялся вернуться вооруженным до зубов. И вот тогда попляшут проклятые кхампа!

Так каждый из нас по-своему пытался преодолеть глубокое уныние. Мы снова потеряли кучу времени, а цель стала только дальше. Если бы нам удалось спокойно идти вперед после ночевки в шатре разбойников, мы вышли бы уже к северному караванному пути, где можно ночевать в тасамах. Было, наверное, около полуночи – наши часы уже давным-давно были обменяны на мясо и цампу, – когда мы наконец устроили привал. На всем этом длинном отрезке пути нам не встретилось ни одного живого существа, разве что раз мимо промелькнул заплутавший снежный барс. Вокруг ни следа животных или людей, ни единого намека на какую-либо растительность. Надежды найти хоть что-то для костра – никакой. Да и сил на это у нас уже не было: чтобы развести настоящий костер из ячьих лепешек, требуется особая сноровка и ловкость. Так что мы просто сняли поклажу с яка, тут же накрылись одеялами, положили между собой мешок с цампой и сырую баранью ногу и, подстегиваемые голодом, принялись за еду. Но стоило поднести ложки с сухой мукой ко рту, как удержаться от проклятий стало невозможно. Вынуть ложки изо рта оказалось совсем непросто! При такой низкой температуре металл за долю секунды примерз к языку и губам, и отодрать его можно было только с кусками кожи. Так что аппетит у нас пропал. Мы свернулись под одеялом и, несмотря на холод, провалились в тяжелое забытье.

Наутро мы встали не слишком отдохнувшими. Наш як всю ночь провел в тщетных поисках травы, а теперь от отчаяния стал жевать снег, потому что за весь прошедший день нам не встретилось даже воды. Все ручьи, попадавшиеся по дороге, представляли собой насквозь промерзшие ледяные каскады.

В дурном расположении духа мы побрели дальше. Ступая по следам нашего храброго яка, мы даже не отрывали взгляда от земли. Поэтому к вечеру, совершенно отчетливо увидев на горизонте три каравана яков на фоне снежного ландшафта, мы сначала решили, что это мираж. Караваны медленно двигались, а потом как будто остановились, но не исчезли. Значит, это все-таки была не иллюзия! Это открытие придало нам бодрости. Собрав остатки сил, мы стали подгонять яка и через три часа достигли места стоянки караванов. Там было около пятнадцати человек, мужчин и женщин, к тому моменту уже гревшихся в расставленных шатрах. Наше появление их очень удивило, но они приветливо поздоровались и пригласили нас погреться у своих костров. Они рассказали, что совершали одновременно паломническое и торговое путешествие к горе Кайлас, а теперь возвращаются в свои родные края, к озеру Намцо. Местные власти предупредили их о разбойниках, поэтому они и выбрали этот трудный маршрут, чтобы обойти стороной места, где обитают кхампа. Домой они гнали пятьдесят яков и около двухсот овец, а остальной скот выменяли на разнообразные товары и, попадись кхампа, были бы очень богатой добычей. Именно поэтому три каравана двигались вместе, а сейчас приглашали и нас присоединиться к ним, ведь вместе гораздо легче противостоять кхампа.

Какое наслаждение было снова сидеть у огня и хлебать горячий суп! Нам эта встреча показалась настоящим подарком судьбы. Мы не забывали и о нашем бравом Армине, прекрасно понимая, чем ему обязаны. Поэтому мы попросили у начальника каравана позволения за плату перегрузить нашу поклажу на одного из их свободных яков. Теперь и наш верный спутник мог немного отдохнуть.

День за днем мы шли вместе с кочевниками, а вечерами ставили свою маленькую альпинистскую палатку рядом с их шатрами. Впрочем, это всегда было не так-то просто. Ураганные порывы ветра вырывали полотнище палатки у нас из рук, а по ночам приходилось вылезать наружу, потому что растяжки рвались, а опоры протыкали крышу. Только шатры из ячьей шкуры приспособлены для таких погодных условий, но они настолько тяжелы, что составляют целую поклажу для яка. Но если нам когда-нибудь еще раз придется идти через Чантан, экипировка у нас будет иная – в этом мы друг другу поклялись. Для такого путешествия нужны как минимум три яка, погонщик, шатер из ячьей шкуры и хорошая винтовка… Но пока нам оставалось только мириться с суровой реальностью. Нам еще очень повезло, что караванщики так радушно приняли нас. Но по сравнению с нашими обычными дневными переходами движение с караванами было похоже на небольшую прогулку. Кочевники рано выдвигались в путь, проходили от четырех до шести километров, снова ставили шатры и отпускали скот пастись. Перед наступлением темноты, опасаясь волков, всех животных сгоняли к шатрам и привязывали к колышкам. Так они и проводили всю ночь, пережевывая жвачку.

Теперь мы поняли, как многого требовали от своего бедного Армина! Наверное, он считал нас сумасшедшими, как и тибетцы, с ужасом наблюдавшие за нашими восхождениями на горы вокруг Кьирона. Долгие вечера мы посвящали ведению дневников, которые сильно подзабросили в последнее время, а потом принялись планомерно расспрашивать участников каравана о пути в Лхасу. Мы разговаривали с каждым по отдельности, и так постепенно у нас стал вырисовываться маршрут с названиями населенных пунктов. Это для нас было очень ценно, потому что давало возможность спрашивать у кочевников дорогу до следующего селения. Между собой мы давно уже решили, что не будем полжизни тратить на такие неспешные прогулки и через пару дней расстанемся с караваном.

24 декабря, в сочельник, мы распрощались с кочевниками и снова двинулись в путь одни. Чувствуя себя свежими и отдохнувшими, мы шли через горы и долины и в тот же день сделали больше двадцати километров. Поздно вечером мы вышли к широкой равнине, где на некотором отдалении друг от друга стояло несколько шатров. Казалось, их обитатели были начеку: еще до того, как мы подошли к первому из них, нам навстречу вышли несколько до зубов вооруженных мужчин. Они грубо крикнули нам, чтобы мы убирались к черту. Мы остановились, подняли руки вверх, показывая, что безоружны, и объяснили, что мы безобидные паломники. Выглядели мы, вероятно, несмотря на несколько дней отдыха с караваном, довольно жалко. Коротко посовещавшись с товарищами, владелец самого большого шатра пригласил нас переночевать. Мы расположились у очага и получили по чашке дымящегося чая с маслом. Кроме того, нас угостили редким деликатесом – маленькими белыми булочками. Они были несвежие и сильно зачерствели, но для нас тогда этот рождественский подарок значил куда больше, чем самый лучший праздничный пирог в былые времена. Только несколько дней спустя, во время особенно трудного перехода, мы стали грызть эти сухари, черпая утешение и силы в этом неожиданном рождественском подарке добрых людей.

Нам было не просто найти общий язык с хозяином шатра. Когда мы сказали человеку, одарившему нас белым хлебом, каким путем собираемся идти в Лхасу, он сухо заметил, что если нас до сих пор и не прикончили, то в ближайшие дни точно убьют. В этой местности полно кхампа, и безоружные люди для них – легкая добыча. Все это он говорил тоном фаталиста и как будто о чем-то само собой разумеющемся. Мы несколько растерялись и попросили у него совета. Он снова порекомендовал идти через Шигаце, куда можно добраться за неделю. Но об этом мы не хотели даже слышать. Кочевник подумал немного, а потом посоветовал все же обратиться к пёнпо этого округа. Его шатер располагался всего в нескольких милях к югу. Чиновник якобы наделен властью предоставить нам надежную охрану, если уж мы непременно хотим идти через районы, где обитают разбойники.

В этот вечер мы рано легли и так глубоко задумались, что даже не вспомнили о том, как празднуется Рождество у нас на родине. В конце концов мы решили все-таки рискнуть обратиться к пёнпо. До него было всего несколько часов пути. Нам показалось хорошим знаком, что он радушно поприветствовал нас и тут же выделил нам отдельный шатер. Потом он привел своего коллегу, и мы повели разговор вчетвером. Тут мы даже не стали представляться паломниками, а назвались европейцами и настойчиво попросили защитить нас от разбойников. Конечно, мы заявили, что располагаем разрешением правительства. Без всякого стеснения я предъявил нашу старую проездную грамоту, полученную когда-то от гарпёна в Гартоке. Это письмо уже имело большую историю. Мы когда-то его разыграли между собой, и оно по жребию досталось Коппу. А когда он решил отделиться от нас, мне пришла счастливая идея выкупить у него этот документ. И вот теперь пробил его час!

Два чиновника внимательно изучили печать, и старая бумага явно внушила им доверие. Они поверили, что мы легально путешествуем по стране. Единственное, что их заинтересовало, – куда делся наш третий товарищ. Мы с серьезным видом объяснили, что он, к сожалению, заболел и поэтому ему пришлось ехать назад в Индию через Традюн. Нас самих немало удивило, как хорошо сработал наш блеф. Пёнпо успокоились и пообещали нам сопровождение. Через определенные промежутки охранники должны будут сменяться и доведут нас до северной караванной дороги с тасамами.

Вот это был для нас настоящий рождественский подарок, и мы решили, что теперь самое время отпраздновать Рождество. Мы припасли немного риса из Кьирона, приготовили его и пригласили обоих пёнпо к себе в шатер. Они пришли, прихватив с собой разных съестных припасов, так что у нас вышел очень приятный вечер.

На следующий день сопровождающий кочевник «доставил» нас к следующему шатру. Это напоминало эстафету: нас доводили до определенного места, передавали следующему, а сами возвращались обратно. С новым сопровождающим мы шли дальше и продвигались вперед очень быстро, хотя местность была далеко не простая. Только тут мы поняли, что значит иметь знающего дорогу провожатого! Даже если полной безопасности он обеспечить не мог…

В отличие от сменяющих друг друга провожатых, ветер и холод были нашими постоянными спутниками. Казалось, в мире нет ничего, кроме ураганных ветров и тридцатиградусных морозов. Мы очень страдали из-за отсутствия подходящей одежды, и я несказанно обрадовался, когда мне удалось купить у обитателя одного из шатров старый овечий тулуп. Он был мне маловат, без половины рукава, но обошелся всего в две рупии! К тому же мы боялись за свою обувь: она могла окончательно развалиться в любую минуту. А перчаток у нас не было вовсе. Ауфшнайтер уже немного обморозил руки, а меня больше беспокоили ноги. Мы смиренно переносили все муки, но, чтобы преодолеть дневной отрезок пути, приходилось напрягать последние силы. С каким удовольствием мы бы иногда останавливались на пару дней в теплом кочевничьем шатре! Быт кочевников, такой тяжелый и непритязательный, казался нам теперь недосягаемой роскошью. Но, стремясь добраться до Лхасы до того, как иссякнут все наши средства, мы не позволяли себе никаких задержек. А что потом? Об этом мы старались даже не думать.

Члены «Красной секты» религии бон. В отличие от реформированного течения, которое предписывает строгое безбрачие, приверженцы этой конфессии живут в монастырях вместе со своими семьями

Огромный телескопический духовой инструмент, дуя в который монахи возвещают о прибытии Божественного Правителя

Мать Далай-ламы в Лхасе. Ее почитают в Тибете как «богоматерь»

Вид на Лхасу с террасы Поталы, резиденции Далай-ламы

Часто мы замечали – к счастью, вдалеке – всадников и по необычному виду сопровождавших их собак без труда узнавали кхампа. Псы у них не такие длинношерстные, как обычная тибетская порода, при этом они тощие и быстрые, как левретки, и необычайно уродливые. Мы благодарили бога, что нам так и не довелось познакомиться с ними и их хозяевами ближе.

На этом этапе пути мы сделали открытие: нам встретилось покрытое льдом озеро, которого мы не могли найти потом ни на одной карте. Ауфшнайтер тут же сделал его зарисовку. Местные жители называли это озеро Йочабцо, что означает «жертвенная вода». Оно очень красиво расположено у подножия покрытых льдом гор, которые мы уже неделю обходили большой дугой.

Самый высокий пик, Чжогьякан, местный «трон божеств», носил имя особенно могущественного божества.

Уже совсем недалеко от караванной дороги мы повстречали вооруженных разбойников. У этих ребят были хорошие европейские винтовки, так что одна наша храбрость ничем бы не помогла. Но они не стали нас трогать: видимо, выглядели мы уж очень потрепанно и убого. Порой очевидная бедность имеет свои преимущества!

После пяти дней пути мы наконец вышли на караванную дорогу с тасамами, о которой столько слышали. Мы представляли себе настоящее шоссе, которое положит конец всем нашим страданиям. Но каково же было наше разочарование, когда ничего подобного там не оказалось! Местность ничем не отличалась от той, по которой мы шли последние недели. Иногда попадались пустые шатры, где могли останавливаться караванщики, – вот и все. Больше никакой инфраструктуры не наблюдалось.

На последнем отрезке пути нас сопровождала пара крепких амазонок. Они довели нас до дороги с тасамами и прочувствованно распрощались. Мы покорно добрели до одного из пустых шатров, развели огонь и попытались взглянуть на свое положение с позитивной точки зрения. В общем-то, мы должны были быть довольны! Самая тяжелая часть пути осталась позади, теперь мы на оживленной дороге, которая ведет прямо в Лхасу. Через пятнадцать дней мы доберемся до столицы. Но почему же мы не радовались, что так близко подошли к цели?

Теперь, пережив столько тягот, мы были просто не в состоянии испытывать светлые чувства. Нас заботили обморожения, недостаток денег и провизии, но больше всего мы беспокоились о своих животных. От моего верного пса остались кожа да кости. Так как еды нам и самим не хватало, ему доставались совсем жалкие крохи. Лапы у него были все изранены, и часто он добредал до нашей стоянки только через несколько часов после нас.

Яку приходилось не легче. Уже несколько недель он не находил достаточно травы и тоже страшно отощал. Миновав озеро Йочабцо, мы вышли из зоны снегов, но травы и здесь было крайне мало, она была вся жухлая, времени на выпас немного, а наши ежедневные марш-броски тоже не способствовали набору веса.

Несмотря на все это, на следующий день нам снова нужно было двигаться в путь. Грело душу то, что мы все-таки вышли на караванную дорогу и не брели больше, как Марко Поло.

Когда-то дорога, по которой мы теперь двигались, была проложена властями для перевозки золота из Западного Тибета. Позже, когда торговля по всему Тибету стала оживленнее, этот путь во многом позволил разгрузить южный маршрут, идущий вдоль Цанпо.

Наш первый день на караванном пути мало чем отличался от худших отрезков по необитаемой местности. Нам не повстречалось ни одной живой души. Порывистый ветер нес хлопья снега и клубы тумана и превращал движение в настоящую пытку. К счастью, он дул в спину и подталкивал нас вперед. Дуй он в лицо, мы просто не смогли бы двигаться. Наш Армин явно выбивался из сил. Так что мы все четверо очень обрадовались, увидев под вечер очередной шатер-тасам.

В тот день я записал в дневнике следующее:

«31 декабря 1945 года

Сильная пурга и туман (первый туман в Тибете), ок. 30 градусов мороза. <…> Самый тяжелый день за все путешествие, груз постоянно падал с яка, поправляя его, едва не отморозили руки. <…> Чуть не заблудились. Через два километра поняли свою ошибку и вернулись. Под вечер дошли до тасама Ньяцан, состоящего из восьми шатров. В одном из них живет начальник тасама с семьей. <…> Встретили нас гостеприимно!»

Таким был наш второй новогодний вечер в Тибете. От мыслей о том, чего нам удалось достичь за это время, просто опускались руки. Мы все так же незаконно передвигались по стране, два опустившихся, изголодавшихся бродяги, нам все так же приходилось прятаться от любого, даже самого мелкого чиновника, а Лхаса, этот «запретный город», все так же оставался призрачной целью. В такие вечера люди часто приходят в сентиментальное настроение и погружаются в воспоминания. Конечно, мы не забывали о родине и о своих семьях, но суровая борьба за выживание поглощала все наши физические и душевные силы. Больше нас ни на что не хватало. Сейчас провести вечер в теплом шатре было для нас во сто крат ценнее, чем дома получить в подарок давно желанный гоночный автомобиль.

Вот так, на свой лад, мы отметили наступление нового года. Было принято решение остаться в Ньяцане еще на день, чтобы как следует отогреться и дать отдохнуть нашим животным. Старая подорожная грамота и здесь сослужила добрую службу. Начальник тасама тут же подобрел, приставил к нам слугу и прислал воды и ячьих лепешек для очага.

Мы расслабились и проспали допоздна. Было уже позднее утро, когда за завтраком мы услышали, что снаружи шатра кипит жизнь. Прибыл повар какого-то пёнпо с известием о скором прибытии своего «высокого господина» и начал приготовления к его приему. Он деловито и с очень важным видом расхаживал туда-сюда по тасаму, отдавая распоряжения. На голове у него в качестве шапки красовалась целая лисья шкура.

Визит высокопоставленного чиновника мог стать значимым событием и для нас. Впрочем, мы достаточно долго прожили в Азии и знали, что понятие «высокий чиновник» здесь весьма относительно. Так что мы решили не прерывать свой отдых. Вскоре в сопровождении свиты слуг верхом приехал пёнпо – купец на государственной службе. Сейчас он был занят доставкой в Лхасу сотен тюков сахара и хлопковых тканей. Естественно, услышав о нас, пёнпо тут же изъявил желание с нами побеседовать. И мы с самым невинным видом протянули ему свое письмо. Оно снова возымело действие! Строгое выражение тотчас исчезло с лица чиновника, и он даже пригласил нас присоединиться к его свите. Это нас воодушевило. Ради такого случая мы с радостью отказались от дня отдыха и начали спешно собираться, потому что караван остановился здесь только на обед.

Один из погонщиков, оглядев нашего отощавшего Армина, грустно покачал головой и предложил за небольшую плату погрузить наши вещи на одного из тасамских яков, а наше животное пустить налегке. Мы с удовольствием согласились предоставить такой отдых Армину. Надо было поторапливаться. Пёнпо и его слуги получили свежих лошадей, сменили вьючных яков и тотчас, переложив поклажу, отправились в путь. Мы выступили вместе с караваном, только пёнпо мог позволить себе подольше задержаться в тасаме – ему, на коне, не составляло труда нагнать нас.

Мы с превеликим трудом заставили себя снова пуститься в путь и, несмотря на страшную усталость, проделать двадцать километров до следующей станции. Уж слишком мы настроились денек отдохнуть, да и наш пес – тоже. Я звал его и свистел, но он только слабо вилял хвостом и не двигался с места. Для него это оказалось слишком. Что было делать с этой изголодавшейся собакой с израненными лапами? С какой радостью отдал бы я пса кому-нибудь, кто позаботился бы о нем, раз уж пришло время нам расстаться! Жалко, конечно, что он остался просто в поселке: ему, чужаку, наверняка будет непросто ужиться с местными собаками. Но долгого пути он бы точно не вынес.

Следуя вместе с караваном, мы ежедневно покрывали большие расстояния. Нам очень помогало благорасположение пёнпо – благодаря этому нас везде радушно принимали. Только в Лхёламе мы вызвали подозрение у начальника тасама. Он был очень неприветлив, не дал нам топлива для костра и упрямо требовал предъявить документ, выданный в Лхасе, которого у нас, конечно, не имелось. Но, по крайней мере, крыша над головой у нас была, а это уже счастье. Вскоре после нашего приезда вокруг шатров стали шататься подозрительные личности в большом количестве. Этот сброд был нам уже прекрасно знаком – кхампа. Но мы слишком устали, чтобы беспокоиться по этому поводу. Пусть другие думают, как обезопасить себя от них, а у нас красть все равно нечего. Но когда они стали соваться в наш шатер, чтобы устроиться в нем ночевать, мы сказали этим ребятам пару ласковых слов! После чего они быстро оставили нас в покое.

На следующее утро мы с ужасом обнаружили, что наш як исчез. Мы же вечером его вот тут привязали! Может, он на пастбище? Но сколько мы с Ауфшнайтером ни искали – яка и след простыл. Так как и проходимцев, досаждавших накануне, тоже не было видно, стало ясно, куда делась наша скотина. Пропажа яка была для нас серьезным ударом.

Мы вломились в шатер начальника тасама, и я в ярости бросил ему в ноги седло и попону. Это он со своей несговорчивостью был виноват в том, что мы потеряли яка! Кража нас очень опечалила. Армин V был первым благонравным представителем своего рода на нашей службе, и мы очень его ценили. Только благодаря ему нам удалось преодолеть самый сложный отрезок пути. Наш верный Армин! Впрочем, для него такая перемена в судьбе, наверное, была к лучшему. Теперь он месяцами будет спокойно пастись на лугу, наберется сил и быстро забудет обо всех пережитых невзгодах.

Однако времени, чтобы долго скорбеть об утрате Армина, у нас не было. Наша поклажа уже несколько часов была в пути, ведь для того, чтобы не отставать от скачущего верхом пёнпо, караван выступал в путь еще до рассвета. Несмотря на все наше огорчение, было приятно свободно идти, не отвлекаясь на подхлестывание яка и поправку вечно съезжавшего груза.

Уже несколько дней мы неуклонно приближались к высокой горной цепи. Перед нами возвышался хребет Ньенчентанлха, единственный перевал, путь через который ведет прямо в Лхасу. Местность была пологая, слегка холмистая и пустынная – не было видно даже кьянов. Погода заметно улучшилась, разъяснилось, и видимость была такая хорошая, что до следующего тасама, до которого оставалось еще десять километров, казалось, рукой подать.

В эти дни наше переутомление все время давало о себе знать. Мы чувствовали, что на исходе последние резервы. По вечерам мы просто валились без сил.

Тасам, где караван сделал дневную остановку, назывался Токар. За ним начинался подъем в горы – до следующего тасама было пять дней пути. Мы старались даже не думать о том, как это выдержим. Тем не менее мы тщательно готовились к переходу и закупили побольше мяса.

Следующие дни тянулись для нас бесконечно, а ночи – еще дольше. Нас окружали невероятно красивые пейзажи, мы шли по берегу одного из самых больших озер в мире – Намцо, или Тэнгри-Нур. Огибать его мы должны были одиннадцать дней. Но мы почти не смотрели на него. Мы так давно мечтали оказаться около этого большого бессточного озера Чантана, а теперь, когда оно лежало перед нами, уже ничто не могло избавить нас от апатии.

Подъем в разреженном воздухе давался нам очень тяжело, а высота в 6000 метров парализовывала все мысли. Лишь изредка мы с изумлением бросали взгляды на еще более высокие пики, окружавшие нас. Наконец мы достигли вершины перевала Гурин-Ла. До нас нога европейца ступала сюда лишь единожды: в 1895 году этот перевал преодолел англичанин Литтлдейл.[28] А по данным Свена Гедина, зафиксированным на картах, это самый высокий перевал в Гангдисе – 5972 метра. Думаю, я не ошибусь, назвав Гурин-Ла самым высоким перевалом в мире, проходимым во все времена года.

Нам снова стали встречаться горки камней, украшенные самыми яркими молитвенными флагами, которые я когда-либо видел. Рядом стояли каменные плиты с высеченными текстами молитв – увековеченное выражение радости многих тысяч паломников, которым после долгого и трудного пути этот перевал открывает прямую дорогу в священный город Лхасу.

Навстречу нам шли толпы паломников – тех, кто уже достиг цели своего путешествия и теперь возвращался на далекую родину. Сколько же раз эта дорога слышала «Ом мани пеме хум»! Эту древнюю и самую распространенную молитвенную формулу, которую паломники непрестанно бубнят себе под нос, надеясь таким образом защититься от «ядовитых газов» – им тибетцы приписывают эффекты, возникающие от недостатка кислорода. Но лучше бы путники все-таки держали рты закрытыми! Часто мы замечали внизу на склонах белые скелеты сорвавшихся с тропы вьючных животных, что говорило об огромной опасности этого перевала, где почти каждую зиму во время снежных бурь погибали по нескольку паломников. Мы благодарили Господа за хорошую погоду – а ведь уже за первые дни нам нужно было преодолеть разницу высот почти в две тысячи метров.

Когда гребень остался позади, перед нами открылся совершенно новый вид. Небольшие холмы Чантана исчезли. Во время тяжелых переходов мы часто представляли, как хорошо было бы ехать по этим холмам на джипе. Вот тут бы эта чудесная езда и закончилась. Здесь были резкие и крутые обрывы, в глубоких расселинах шумели воды, текущие в долину Лхасы. Погонщики яков рассказали нам, что с определенного места совсем рядом с городом видны эти снежные вершины, через которые мы шли. Вот как близко был уже «запретный город»!

Первую часть спуска пришлось идти по глетчеру. Я снова с удивлением отметил, как уверенно яки двигаются по льду. Еле удерживая равновесие, я невольно задумался о том, как легко можно было бы спуститься по этой идеально ровной поверхности на лыжах. Наверное, мы с Ауфшнайтером были первыми, кто по дороге в Лхасу беседовал о лыжах. Число шеститысячников вокруг завораживало даже нас, изможденных путников, и мы с сожалением думали о том, что у нас нет ледорубов, а ведь с этим инструментом было бы так легко взобраться на один из них.

На этом отрезке пути нас нагнала молодая пара. Они шли издалека и направлялись, как и мы, в Лхасу. Молодые люди с радостью присоединились к каравану. Между нами, как водится в дороге, завязалась беседа. Путники рассказали о своей жизни, это оказалась настоящая история Ромео и Джульетты в тибетском переложении.

Эта симпатичная молодая женщина с розовыми щеками и толстыми черными косами спокойно жила в Чантане в кочевническом шатре со своими тремя мужьями – тремя братьями – и вела хозяйство. И вот однажды к ним забрел молодой путник и попросился переночевать. И с этого момента все изменилось, – видимо, между ними вспыхнула та самая знаменитая любовь с первого взгляда. Они тайно сговорились и на следующее утро вместе покинули шатер. Об опасностях побега зимой через заснеженные долины они совершенно не думали. Теперь они были очень рады, что добрались сюда, и собирались начать новую жизнь в Лхасе.

Образ этой молодой женщины остался у меня в памяти лучом света среди мрака тех тяжелых дней. Один раз на привале красавица пошарила в своей нашейной сумочке и, улыбаясь, угостила каждого из нас сушеным абрикосом. Ее скромный подарок показался тогда нам таким же роскошным, как черствые белые булочки кочевника в сочельник.

Во время путешествия я заметил, насколько крепки и выносливы тибетские женщины: эта юная дама спокойно шла в нашем темпе, неся за плечами свой узел наравне с мужчинами. Мысли о будущем ее не беспокоили. В Лхасе она собиралась наняться поденщицей и благодаря своему крепкому кочевничьему здоровью рассчитывала легко заработать на жизнь.

Шатры нам не встречались уже три дня. И вдруг мы увидели вдалеке поднимавшийся в небо огромный столб дыма. Был это дым от очага в человеческом жилище? Или пожар? И то и другое казалось маловероятным. Подойдя ближе, мы легко разгадали загадку: это был пар от горячих источников. Мы созерцали необычайно красивую картину: множество горячих ключей било здесь из-под земли, а посреди окутывавшего их облака пара на четыре метра в высоту поднималась струя великолепного гейзера. Этот вид просто поразил нас. Но следующая мысль оказалась куда прозаичнее: купаться! Наша парочка не разделила такого энтузиазма. Молодую женщину предложение искупаться чуть ли не возмутило. Но нам это не помешало. Из-под земли била кипящая вода, но на десятиградусном морозе она тут же остывала до вполне приемлемой для купания температуры. Мы увеличили одну из естественных луж до размеров удобной ванны. Какое наслаждение! Со времен теплых источников близ Кьирона случая помыться или искупаться нам не выпадало. Правда, волосы и бороды у нас тут же заледенели на морозе.

В текущем от источника ручье, где вода была приятно теплой, водилось много рыбы приличного размера. Мы смотрели на нее голодными глазами и размышляли, как бы поймать пару-тройку штук – кипящая вода была как раз под рукой. Но полакомиться нам так и не удалось. Освеженные купанием, мы поспешили догонять караван.

Ночь мы провели в шатре вместе с погонщиками яков. Здесь впервые в жизни у меня случился острый приступ ишиаса. Я всегда считал, что эта болезнь свойственна только пожилым людям, и даже не мог представить себе, что так рано познакомлюсь с ней. Вероятно, я застудил себе спину, ночуя на холодной земле.

И вот в одно прекрасное утро я не смог встать. Боль была нестерпимой. Ужас охватил меня: как я пойду дальше? Не мог же я остаться в этом месте. Стиснув зубы, я заставил себя подняться на ноги и сделать несколько шагов. Движение помогло, но с тех пор каждый день первые несколько километров пути я ужасно страдал.

На четвертый день после перехода через перевал мы вышли из узкого ущелья на огромную равнину. Полумертвые от усталости, к вечеру мы добрались до тасама Самсар. Наконец-то поселение, настоящие дома, монастыри и даже крепость! Это один из самых больших тасамов Тибета – он стоит на перекрестке пяти дорог, здесь всегда кипит жизнь, приходят и уходят караваны, дома для проезжающих переполнены, непрестанно меняют вьючных и верховых животных. В общем, здесь царит оживление большого караван-сарая.

Наш пёнпо прибыл сюда двумя днями раньше нас. Даже ему, государственному человеку, пришлось пять дней ждать свежих яков. Он помог нам раздобыть жилище, топливо для очага и слугу для приготовления еды. Мы снова поразились такой организации, на которую вряд ли можно было надеяться в этой огромной дикой стране. Ежегодно сотни тысяч тюков с грузами пересекали ее из конца в конец на спинах яков, караваны проходили тысячи километров, а перевалочные пункты работали как часы – всегда можно сменить вьючных животных и найти, где остановиться на ночлег.

Когда мы прибыли, в тасаме царило особенное оживление. Так что нам пришлось смириться с тем, что придется провести в этом месте несколько дней. Одни мы не могли идти дальше, потому что яка у нас больше не было. Следующий день мы потратили на прогулку. Неподалеку от Самсара в небо поднимались облака пара – значит здесь тоже бьют горячие источники. Они притягивали нас. Выйдя из поселка, мы не торопясь проделали несколько километров по невозделанным полям – они ясно свидетельствовали о том, что местное население совершенно забросило сельское хозяйство, полностью посвятив себя торговле и перевозкам.

Эти горячие источники оказались удивительным чудом природы. Мы вышли на берег настоящего кипящего озера, вода в котором казалась черной, но дальше текла прозрачным ручейком. Так что можно было выбрать наиболее подходящую для купания температуру воды. Мы вошли в ручей там, где вода была приятно теплой и двинулись вброд вверх по течению, к озеру. Вода становилась все горячее. Ауфшнайтер первым прекратил движение, а я заставил себя пройти еще немного вперед, надеясь, что жар поможет вылечить мой ишиас. Я наслаждался горячей водой, в руках у меня был последний кусок мыла, припасенный еще в Кьироне. Я осторожно положил свое сокровище на берег так, чтобы его легко можно было достать, примерно в метре от себя. Основательное намыливание должно было стать кульминацией моего купания. К сожалению, я не заметил, что за мной уже некоторое время внимательно наблюдает ворона. Вдруг она молниеносно спикировала с ветки – и я лишился заветного брусочка! Чертыхаясь, я выскочил из воды, но тут же, стуча зубами от холода, нырнул обратно в тепло. Вороны в этих краях такие же вороватые, как у нас сороки, в Кьироне со мной уже случалось подобное. На обратном пути нам впервые довелось увидеть тибетскую армию. Пять сотен солдат были здесь на маневрах. Местное население обыкновенно совсем не в восторге от военных учений, потому что у солдат есть право на конфискацию всего необходимого для обеспечения нужд армии. Во время учений солдаты размещаются в собственных шатрах, которые расставляют ровными рядами и в строгом порядке, так что расквартировывать войска нет нужды, но предоставление вьючных животных и даже верховых лошадей ложится на плечи местных жителей.

В тасаме нас ждал сюрприз. К нам подселили человека, у которого ноги были закованы в кандалы, так что перемещаться он мог только очень маленькими шагами. С улыбкой и таким выражением, будто рассказывает самые обычные вещи, он поведал нам, что в Лхасе за грабежи и убийства его приговорили к двумстам ударам плетью и пожизненному ношению кандалов. У нас мурашки побежали по спине. Неужто нас тут ставят на одну доску с убийцами? Но скоро мы выяснили, что в Тибете преступники не становятся изгоями. Этого человека не сторонились, наоборот, он постоянно с кем-нибудь беседовал. Жил он подаянием, и, надо сказать, совсем неплохо. Он постоянно бормотал молитвы себе под нос, но вряд ли делал это от раскаяния, а скорее, чтобы вызвать к себе сострадание.

Скоро по селению расползлись слухи о том, что мы – европейцы, и стали приходить любопытные поглазеть на нас. Среди прочих пришел один симпатичный молодой монах. Он гнал вьючных животных в монастырь Дрепун и собирался двигаться дальше уже на следующий день. Узнав, что у нас поклажи всего на одного яка и мы горим желанием скорее продолжить путь, он предложил воспользоваться свободным животным из его каравана. Наличием у нас разрешения на поездку этот парень даже не поинтересовался. Наше давнишнее предположение оказалось правильным: чем ближе мы оказывались к столице, тем меньше проблем у нас возникало. Люди считали само собой разумеющимся, что если иностранцы так далеко заехали вглубь страны, то уж наверняка у них есть на то разрешение от правительства. Но все равно мы старались быстрее двигаться дальше, боясь подолгу задерживаться на одном месте. А то вдруг кому-нибудь все же придет мысль затребовать у нас проездные документы…

Поэтому мы сразу согласились на предложение монаха, выразив всяческую признательность, распрощались с нашим пёнпо и в полной темноте, уже за полночь, двинулись в путь. Пройдя через район источников Янпачен, мы вышли в боковую долину, которая вела прямиком к равнине, на которой расположена Лхаса. Место это называется Толун, и всадник на хорошей лошади может добраться отсюда до столицы за один день.

Лхаса была уже так близко! Чем чаще звучало это название, тем большее волнение охватывало нас. Во время мучительных переходов и страшно холодных ночей мы отчаянно повторяли это слово, оно придавало нам сил. Ни один паломник даже из самой отдаленной провинции не мог сильнее нас стремиться в Священный город. Мы уже подошли к Лхасе ближе, чем это удалось Свену Гедину. Он дважды пытался добраться до нее, пользуясь практически одной и той же дорогой, но оба раза его задерживали перед стеной Ньенчентанлха. Мы, два бедных путника, привлекали куда меньше внимания, чем караван Гедина, а смекалка и знание языка спасали нас в затруднительных ситуациях. Но нам предстояло еще пять дней пути, и мы не были уверены, удастся ли нам войти в город.

Уже ранним утром наш караван достиг следующего поселения, где наш спутник намеревался провести день. Нас это очень смущало: в Дэчене находилась резиденция двух знатных окружных чиновников, которые наверняка раскусят обман со старой подорожной.

Наш друг монах еще не прибыл. Он мог позволить себе спокойно выспаться ночью и, наверное, в это время только седлал своего коня. Мы очень осторожно начали поиски пристанища, и нам невероятно повезло. Мы познакомились с молодым лейтенантом, который предложил нам разместиться в его комнате, потому что сам собирался около полудня ехать дальше. Он уже собрал в окрестностях подати, которыми в Тибете призванные в армию могли откупиться от службы. Мы рискнули спросить, не может ли он взять нашу поклажу в свой караван. Естественно, мы намеревались за это заплатить. Он сразу же согласился, и через пару часов мы с легким сердцем вместе с караваном выступили из деревни.

Но радоваться было рано. Проходя мимо последних домов Дэчена, мы услышали окрик и, обернувшись, увидели благородного вида мужчину в богатых шелковых одеждах. Ошибиться было невозможно – пёнпо! Он вежливо, но строго стал расспрашивать, откуда и куда мы направляемся. Теперь нас могло спасти только присутствие духа! Мы, непрестанно кланяясь, стали объяснять, что якобы отправляемся на небольшую прогулку и документы с собой не взяли. Но мы обязательно чуть позже засвидетельствуем свое почтение высокому господину. Эта хитрость помогла, и мы без помех удалились.

Мы шли навстречу весне. Заботливо ухоженные пастбища по сторонам дороги становились все зеленее, по мере того как мы двигались вперед; птички щебетали среди посадок, и скоро нам стало жарко в овчинных тулупах. Это притом, что стояла середина января.

До Лхасы оставалось всего три дня! Не помешает ли нам что-нибудь добраться до столицы? Днем мы шли с Ауфшнайтером вдвоем, только под вечер снова встречаясь с лейтенантом и его маленьким караваном. В караванах, которые встречались нам здесь по дороге, грузы несли всевозможные животные – ослы, лошади, коровы и волы. Яки попадались только в тех, что шли издалека: у местных крестьян было недостаточно пастбищ, чтобы держать стада яков. Повсюду люди занимались строительством оросительных каналов, ведь скоро придут весенние бури, и если драгоценные черноземы не будут пропитаны водой, то ветер просто сдует весь плодородный слой. А ведь чтобы сделать почву плодородной, часто требуется орошать ее многие десятки лет, на протяжении нескольких поколений. Снег в этих местах выпадает редко, так что теплое покрывало не защищает озимые посевы. Поэтому крестьяне здесь собирают по одному урожаю в год. Конечно, огромное влияние на условия земледелия оказывает высота. Поля бывают и на уровне пяти тысяч метров, но там можно выращивать только ячмень, и люди ведут полукочевой образ жизни. Но есть и такие места, где ячмень вызревает за шестьдесят дней. Долина Толун, по которой мы шли, лежит на высоте четырех тысяч метров, и здесь растут уже и свекла, и картофель, и горчица.

Последнюю ночь перед прибытием в Лхасу мы провели в крестьянском доме. Он был совсем не так красив, как созданные с большим вкусом деревянные строения Кьирона. Но в этих краях дерево – редкий материал. Внутри мебели почти нет, только маленькие столики и кровати. Дома здесь строят из глины и дерна, без окон, свет в них проникает только через двери и дымовое отверстие в потолке.

Наш хозяин принадлежал к одному из самых зажиточных семейств в округе. Как водится при феодальном устройстве, крестьяне здесь обрабатывали землю своего господина, и только от них зависело, удастся ли им собрать такой урожай, чтобы после уплаты оброка что-нибудь осталось им самим. В семье было трое сыновей; двое трудились на земле вместе с родителями, а третьего определили в монахи. У наших хозяев были коровы, лошади, несколько куриц и свиньи – последних я раньше в Тибете не встречал. Но свиньи здесь особенно не ценятся, их специально не откармливают, и они питаются только отбросами и тем, что смогут вырыть из земли на полях.

В этом крестьянском доме мы провели беспокойную ночь: следующий день должен был стать для нас судьбоносным. Мы все взвешивали свои перспективы и говорили только об одном – о Лхасе. До сих пор нам везло. Но ведь самое главное еще впереди! Даже если нам удастся пробраться в город, как быть дальше? Деньги у нас закончились – на что мы будем жить? А как мы выглядели! Мы походили скорее на разбойников из Чантана, чем на европейцев. Поверх грязных шерстяных штанов и изодранных рубашек на нас были засаленные овчинные тулупы, по которым издалека было видно, сколько всего пришлось вынести их хозяевам. От обуви у нас остались только жалкие опорки. У Ауфшнайтера сохранились обноски индийских армейских ботинок, но по большому счету мы оба были скорее босы, чем обуты. Нет, наш внешний вид явно не внушал доверия. А самое главное – бороды! У тибетцев, как и у всех монголоидов, практически нет растительности на лице. А у нас на лицах был настоящий лес. Поэтому нас часто принимали за казахов – представители этого центральноазиатского народа во время войны группами бежали из Советской России в Тибет. Они прибывали со своими семьями и стадами и мародерствовали. Тибетская армия прилагала все усилия, чтобы как можно скорее депортировать их в Индию. У казахов часто светлая кожа и глаза, растительность на лице обычная. Так что неудивительно, что нас с ними путали и часто не пускали на ночлег.

Привести себя в порядок перед прибытием в Лхасу не представлялось возможным. Даже имей мы деньги, купить одежду тут было негде. Но мы уже избежали стольких опасностей, что это нас не должно было беспокоить. После Нанце – так называлась деревня – мы были предоставлены сами себе. Лейтенант не останавливаясь поскакал в Лхасу. Мы договорились с хозяином о перевозке нашего багажа до следующей деревни. Он дал нам для этого корову и слугу. После того как мы рассчитались с крестьянином, у нас осталось только полторы рупии и зашитый в одежду кусочек золота. Мы решили, что, если не получится договориться о том, как везти наши вещи дальше, просто оставим их. В конце концов, кроме дневников и зарисовок, у нас ничего ценного не было. Ничто больше не должно было нас задерживать.

15 января 1946 года мы начали свой последний переход. Из Толуна мы вышли в широкую долину реки Кьичу. Очередной поворот – и вдалеке засверкали золотые крыши Поталы! Зимняя резиденция Далай-ламы, знаменитый символ Лхасы! Значит, не зря были все наши страдания! Нам хотелось упасть на колени и, как паломникам, прикоснуться лбом к земле. От Кьирона мы прошли почти тысячу километров, движимые мечтой увидеть этот чудесный город. Мы были в пути семьдесят дней и только пять из них отдыхали. То есть в среднем мы проходили в день по пятнадцать километров. На преодоление Чантана нам потребовалось сорок пять дней – и все это время мы терпели невзгоды, боролись с голодом, холодом, противостояли опасностям. Но что это все значило теперь, когда перед нашими глазами вставали золотые шпили! Все страхи и мучения были забыты – еще десять километров, и мы достигнем великой цели!

Мы присели передохнуть около горы камней, которую паломники сложили в том месте, откуда впервые открывается вид на Священный город. Наш погонщик совершил молитву, ведь Лхаса для тибетцев – все равно что Рим для верующих католиков. Вскоре мы дошли до деревни Шиндонка, последней перед Лхасой. Наш погонщик отказался идти дальше, но нас уже ничто не могло остановить. Мы безо всякого стеснения отыскали пёнпо и заявили ему, что якобы составляем авангард одного очень высокопоставленного и могущественного иностранца и нам как можно быстрее нужно попасть в Лхасу, чтобы подготовить ему соответствующее статусу жилье. Пёнпо охотно нам поверил и тут же выделил осла с погонщиком. Даже спустя годы, вспоминая об этой истории, смеялись все – и лхасская знать, и министры. Ведь тибетцы очень гордятся своей системой, которая позволяет до минимума ограничить контакты с иностранцами. И то, как нам удалось ее обойти, казалось им не только заслуживающим уважения, но и забавным. И это было нам на руку, потому что в Лхасе любят посмеяться.

Последние десять километров мы прошли вместе с паломниками и караванами. По краям дороги то и дело попадались лотки со всякой снедью. Мы глаз не могли оторвать от яств, которых нам так давно не доводилось пробовать: тут были и сладости, и белые булочки, и жареные пирожки… Но денег у нас не осталось – последние наши полторы рупии причитались погонщику.

И вот мы уже стали различать достопримечательности города, о которых столько с восхищением читали в книгах и которые так долго мечтали увидеть собственными глазами. Там – гора Чагпори, на которой расположена одна из двух знаменитых школ медицины. А вот перед нами Дрепун, самый большой монастырь в мире, в котором живет около десяти тысяч монахов. Это настоящий город со множеством каменных зданий и сотнями позолоченных крыш над храмами. До монастыря оставалось еще километра два, так что мы любовались им целый час. Чуть ниже располагаются террасы монастыря Нэчун, где на протяжении тысяч лет происходит главное чудо Тибета. Здесь обитает воплощение буддийского божества-защитника[29] и таинственный оракул вершит историю страны, ведь правительство обращается к нему за советом всякий раз перед принятием важного решения. Осталось восемь километров. Каждый шаг приносит новые впечатления. Вот широкие, заботливо ухоженные пастбища, обсаженные начинающими зеленеть ивами, – там пасутся кони Далай-ламы.

Вот мы долго, с час, шли вдоль длинной каменной стены – за ней, как нам сказали, находится знаменитый Летний дворец Божественного Правителя страны. Потом показалось окруженное ивами здание представительства Великобритании, оно расположено за границей города. Наш погонщик свернул к этому зданию – ему казалось само собой разумеющимся, что нам нужно именно туда, и нам стоило некоторых усилий уговорить его продолжить путь. На самом деле мы и сами на секунду задумались, не обратиться ли к англичанам – так истосковались мы по цивилизации и по общению с европейцами. Но воспоминания о лагере для интернированных остановили нас. Да и куда логичнее, находясь в Тибете, просить принять нас самих тибетцев.

Мы никак не могли понять, почему нас не останавливают, почему никто не обращает на нас внимания. А ведь тут то и дело можно было увидеть какого-нибудь наездника в богатых одеждах и на прекрасном скакуне, совсем не похожем на маленьких лошадок Западного Тибета. Скоро мы разгадали эту загадку: даже если в нас узнавали европейцев, мы ни у кого не вызывали подозрений, потому что еще никогда никто не добирался сюда, не имея на то разрешения.

Все могущественнее вставали перед нами стены Поталы, но самого города пока не было видно. Его скрывают холмы, на которых располагаются дворец и медицинская школа. И вот – ворота, увенчанные тремя ступами. Они соединяют между собой эти два холма и одновременно служат входом в город. Наше волнение достигло предела. Сейчас все должно решиться! Чуть ли не в каждой книге о Лхасе написано, что у этих ворот стоят стражи, охраняющие Священный город. С замиранием сердца мы подходим ближе. Ничего! Только несколько нищих стоят у ворот с протянутой рукой. Ни одного солдата, никакого контроля. Мы смешались с группой каких-то людей, без помех прошли через ворота и двинулись по широкой дороге в город. Погонщик объяснил нам, что группа зданий с левой стороны – только один из пригородов. Потом еще немного лугов, все ближе к центру. Мы шли молча, только смотрели по сторонам и никак не могли осознать, что оказались внутри «запретного города». Мне и сейчас не найти верных слов, чтобы описать то, что я тогда видел и ощущал. Потрясение было слишком велико. После стольких испытаний мы совсем расчувствовались и уже не были в состоянии справиться с нахлынувшим на нас потоком новых впечатлений.

Вскоре мы очутились перед мостом с бирюзовой крышей и впервые увидели золотые шпили главного храма Лхасы. Медленно заходящее солнце окрашивало его неземными цветами. Поеживаясь от вечернего холода, мы начали искать место для ночлега, но войти в здешний дом мы не могли так запросто, как в шатер в Чантане. Наверное, на нас тотчас донесут, а ни постоялых дворов, ни тасамов тут не было. Но мы решили все же попробовать. В первом доме на порог вышел молчаливый слуга, который даже не выслушал нас. Мы попытались еще раз. Следующую дверь открыла служанка и в ужасе позвала хозяйку. Та, протягивая руки к небу, стала умолять нас идти дальше: если она приютит нас, ее высекут. Мы не могли поверить, что местные законы настолько жестоки, но, не желая доставлять неудобства, двинулись дальше. Пройдя через пару переулков, мы оказались уже почти на другом конце города.

Здесь нам встретилось здание много внушительнее и просторнее всех виденных ранее. Во дворе даже были стойла для лошадей. Мы собрались с духом и постучали. Снова к нам вышли слуги и с проклятиями и криками стали гнать нас прочь. Но мы решили не отступать и просто начали разгружать осла во дворе. Погонщик уже некоторое время порывался оставить нас – он, конечно, давно понял, что с нами что-то не чисто. Мы заплатили ему, и он с облегчением пошел своей дорогой.

Слуги пришли в ужас, поняв, что мы собираемся остаться. Они стали вопить, просить и умолять нас уйти, расписывая, как их накажет пёнпо, если, вернувшись, обнаружит такой сюрприз. Нам, конечно, было совсем неприятно насильно принуждать людей к гостеприимству, но мы все же остались. На крики сбегалось все больше народа, и эта сцена напоминала мне уход из Кьирона. Мы ни на что не реагировали. Полумертвые от усталости и страшно голодные, мы уселись на землю рядом со своими скромными пожитками. Нам было уже безразлично, что будет дальше. Просто сесть, отдохнуть, поспать…

Сердитые крики умолкли, когда лхасцы увидели наши опухшие и израненные ноги. В этих благодушных, открытых людях проснулось сострадание. Первой решила нам помочь какая-то женщина, та самая, что недавно умоляла нас покинуть ее дом, – она принесла нам кружку чая с маслом. За ней потянулись и другие. Все нам что-то несли: кто цампу, кто иную снедь, кто топливо для костра – как будто хотели загладить вину за свою первоначальную неприветливость. Мы были так голодны, что жадно набросились на еду, на некоторое время забыв обо всем остальном.

Монах с монастырской собакой тибетской породы

Соломенный рынок у входа в старый китайский магометанский храм в Лхасе

Монахи сопровождают звоном тарелок религиозные танцы во время празднования Нового года

Вдруг кто-то к нам обратился на прекрасном английском. Мы подняли глаза и, хотя уже стемнело, разглядели богато одетого тибетца, который, должно быть, принадлежал к высшему сословию. С удивлением и радостью мы спросили, не из тех ли он четырех знатных юношей, что учились в Рагби?

Он ответил, что нет, там он не учился, но много лет провел в Индии. Мы вкратце поведали о своих злоключениях, сказали, что мы немцы и просим нас приютить. Он подумал немного и ответил, что и он без разрешения городского совета разместить нас в своем доме не имеет права, но сейчас же отправится туда и такое разрешение получит.

Все остальные при нем говорили только шепотом, а когда он собрался уходить, почтительно расступились, давая дорогу. После его ухода нам рассказали, что это высокопоставленный чиновник, курирующий местную электростанцию. Все же мы не решались связывать с его обещанием слишком большие надежды и начали готовиться ко сну. Но пока мы беседовали у костра с любопытными, которые постоянно приходили и уходили, к нам подошли слуги и пригласили следовать за ними, сообщив, что господин Танме, «начальник электричества», зовет нас в свой дом. Они почтительно называли этого человека кунго, что означает «высочество». Мы отметили это для себя и тоже стали так к нему обращаться.

Танме со своей молодой супругой радушно приняли нас в своем доме. Пятеро их детей смотрели на нас разинув рты, как на величайшую диковинку. Кунго принес нам радостную новость: городской совет разрешил ему принять нас на одну ночь, а дальнейшую нашу судьбу будет решать кабинет министров. Но это нас пока не беспокоило: мы были в Лхасе и разместились в доме знатного семейства. Нам уже приготовили комнату – настоящую, чистую и уютную комнату! От маленькой железной печки по ней расходились волны тепла. Мы семь лет не видели такого! К тому же от печки исходил чудесный аромат можжевельника – а это большая роскошь: чтобы доставить на яках можжевельник в Лхасу, требуется несколько недель. Мы в своих грязных лохмотьях не решались даже присесть на покрытые коврами кровати. Нам подали великолепный ужин в китайском вкусе, и мы, словно в оцепенении, стали есть, повинуясь предложениям взять добавки. В это время все стояли вокруг и беспрерывно обсуждали нашу историю – чего они только не пережили! Больше всего хозяев удивляло, как нам удалось зимой преодолеть Чантан и Ньенчентанлха. А наши познания в тибетском языке вызывали бурное восхищение. Но какими убогими и жалкими должны были мы казаться в такой роскошной обстановке! Вещи, которые мы годами носили с собой как сокровище, вдруг потеряли всю свою привлекательность, и нам захотелось поскорее избавиться от них.

Страшно усталые и сбитые с толку, мы наконец улеглись спать. Но заснуть нам не удалось. Столько ночей мы провели на жесткой земле, спасаясь от страшного холода одним только овчинным тулупом и драным одеялом, а теперь вдруг – мягкая постель, натопленная комната! Наши тела оказались не в состоянии так быстро перестроиться, а в головах у нас крутился вихрь мыслей. Самые разные воспоминания сплетались в огромный ком. Лагерь для интернированных! Двадцать один месяц прошел с тех пор, как мы его покинули. И чего только не пришлось пережить за это время! А наши товарищи по несчастью продолжали влачить монотонное существование в неволе. Хотя война уже давно закончилась, они до сих пор не свободны. Свободны… А сами-то мы свободны?

Не успели мы как следует проснуться, а около нашей кровати уже стоял слуга, принесший сладкий чай и печенье. Потом нам принесли теплую воду для мытья, и мы наконец сбрили свои длинные бороды. Теперь вид у нас стал несколько более элегантный. Нам захотелось привести в порядок и волосы. Для нас пригласили мусульманина, считавшегося лучшим парикмахером, и он занялся нашими гривами. В итоге прически у нас получились не совсем европейские, но зато вызвали у тибетцев оживленный интерес. Ведь сами они о волосах не беспокоятся: мужчины здесь либо бреются наголо, либо носят косы.

Танме мы увидели снова только после полудня. Наш хозяин вернулся домой в прекрасном расположении духа: он посетил Министерство иностранных дел и принес нам оттуда радостные известия. Нас не выдадут англичанам! Пока что мы можем оставаться в Лхасе, и нас очень просят не покидать дом, где нас приняли, до тех пор, пока не вернется к исполнению своих обязанностей регент, который в данный момент медитирует в Таглун-Тра. Это ограничение, как нам объяснили, – мера предосторожности, потому что раньше бывали всякие неприятные инциденты с фанатичными монахами. Правительство предоставит нам одежду и питание.

Мы были очень довольны. После стольких месяцев в пути пара дней отдыха нам точно пойдет на пользу. Мы с радостью набросились на стопку газет. Правда, новости, которые мы из них узнали, оказались не очень радостными. Мир все еще бурлил после войны, наша родина переживала трудные времена. Особенно нас поразили фотографии немецких военнопленных на принудительных работах в Англии и Франции…

В тот же день нас посетил представитель городского совета. Его сопровождали шестеро полицейских – они выглядели несколько грязно и не вызывали особого доверия. Чиновник очень вежливо попросил позволения осмотреть наши вещи. Мы поразились четкой работе государственных структур: в руках этот человек держал подробный отчет из Кьирона, с которым сличал наши показания о совершенных перемещениях. Мы отважились спросить, действительно ли накажут всех чиновников, через подведомственные территории которых мы прошли. На что он рассудительно ответил, что наш случай будет рассмотрен правительством и эти чиновники, вероятнее всего, понесут наказание. Это нас очень расстроило, и мы рассказали нашему посетителю, как избегали встреч с местными властями и к каким хитростям прибегали, чем очень его позабавили. А потом настал наш черед смеяться: чиновник поведал, что накануне вечером уже испугался, что произошло немецкое вторжение в Лхасу. Дело в том, что все, с кем мы разговаривали, пытаясь устроиться на ночлег, тотчас побежали с докладом в городской совет, отчего сложилось впечатление, что в город вошла целая немецкая армия…

В любом случае мы стали главной новостью в Лхасе. Все хотели на нас посмотреть и услышать своими ушами о наших приключениях, а так как перемещаться по городу мы пока не могли, то нам стали наносить визиты. Жена Танме непрестанно хлопотала, стараясь как следует принять посетителей, она даже достала свой лучший чайный сервиз. Так что мы получили возможность изучить все тонкости церемонии чаепития. Ценность и красота используемого чайного сервиза варьируются в зависимости от статуса гостя. Чайный прибор состоит из металлического блюдца, часто серебряного или золотого, и фарфоровой пиалки на нем. Сверху пиалку накрывают остроконечной крышечкой из того же материала, что и блюдце. Не раз приходилось мне видеть великолепные китайские сервизы возрастом в несколько сот лет.

Теперь дом Танме ежедневно посещали высокие гости. Сам он принадлежал к пятому рангу аристократии и, так как здесь все строго придерживались этикета, до сих пор принимал у себя в доме только посетителей своего ранга или ниже. Но теперь представители высших рангов первыми явились посмотреть на нас. Самым первым прибыл сын знаменитого министра Царона[30] с супругой. О его отце я много читал. Он происходил из простой семьи, сделался фаворитом Далай-ламы XIII, достиг высокого положения и благодаря своим способностям и уму стал обладателем огромного состояния. Когда сорок лет назад Далай-лама XIII бежал в Индию, спасаясь от китайцев,[31] этот человек оказывал ему очень значимые услуги. Затем в течение многих лет он был главой Кабинета министров и как главный фаворит правителя страны обладал практически такой же властью, как регент. Впоследствии Царона сменил новый фаворит, Кюнпе-ла.[32] Но звание и привилегии этот государственный муж сохранил за собой. Теперь он принадлежал к третьему рангу и ведал монетным двором.

Сыну Царона было двадцать шесть лет, он получил образование в Индии и свободно говорил по-английски. Молодой человек с гордостью носил в волосах золотой амулет, на что имел право как сын министра. Однако надо сказать, что ранг не всегда связан с происхождением человека, его можно получить в качестве награды за собственные заслуги.

Подали чай, и скоро беседа шла уже полным ходом. Молодой человек поражал своим широким кругозором, особенно интересовала его техника. Он стал расспрашивать нас о последних технических достижениях и рассказал, что сам сконструировал себе радиоприемник и поставил на крыше своего дома ветровой электрогенератор.

Мы увлеченно беседовали о технике по-английски, когда в разговор вмешалась жена гостя и с улыбкой стала задавать интересовавшие ее вопросы. Янчен-ла была одной из красивейших женщин в Лхасе, одевалась с большим вкусом и очень заботилась о себе – пудра, румяна и губная помада были ей вовсе не чужды. Ничуть не стесняясь, она стала живо расспрашивать нас по-тибетски. А слушая наши ответы, она то и дело всплескивала руками и удивленно охала. Когда мы рассказывали о том, как обвели вокруг пальца не одного пёнпо, предъявляя свою старую и давно не действительную подорожную, она от души хохотала. Молодая женщина очень удивлялась тому, как хорошо мы говорим по-тибетски, но мы заметили, что улыбка не сходит с ее уст. Другие высокопоставленные посетители тоже время от времени не могли сдержать усмешки. Позже наши друзья объяснили нам причину: мы изъяснялись на самом грубом, какой только можно себе представить, диалекте, который в ходу у кочевников и крестьян. То есть мы производили такое же впечатление, как если бы какой-нибудь деревенщина из самой захолустной альпийской деревеньки попал в венский салон и стал бы там без стеснения разглагольствовать. Всех это очень потешало, но из вежливости нас не поправляли.

Распрощались мы с молодой четой уже друзьями. Они подарили нам белье, свитера и сигареты и просили сразу сообщать, если что-то еще понадобится. Сын министра пообещал замолвить за нас словечко, а позже прислал записку от своего отца, который приглашал нас пожить в его доме, если правительство позволит нам остаться в Лхасе. Все это звучало очень обнадеживающе.

Дальше посетители пошли нескончаемым потоком. Следующим нашим гостем был брат члена Кабинета министров Суркхана, генерал тибетской армии. Ему хотелось узнать как можно больше о Роммеле,[33] который был его кумиром. Тибетский генерал хоть и не очень хорошо знал английский, но старался следить за всеми сообщениями о своем немецком коллеге, какие только мог найти в газетах. В этом отношении Лхаса не была изолирована от остального мира: через Индию сюда попадают газеты со всего света, а некоторые горожане даже выписывали иллюстрированный журнал «Лайф». Индийская ежедневная пресса приходила сюда регулярно, правда с недельным опозданием.

Гости шли и шли. Нас навестили высокопоставленные монахи, очень вежливо побеседовали с нами и преподнесли нам подарки. Некоторые из этих людей впоследствии стали моими хорошими друзьями. Приходил представитель китайской дипломатической миссии, а еще – сотрудник представительства Великобритании, родом из Сиккима.

Особой честью для нас стал визит главнокомандующего тибетской армией Кюнсанце.[34] Он пожелал обязательно встретиться с нами до того, как отправится с дружественными визитами в Китай и Индию. Генерал был младшим братом министра иностранных дел и отличался исключительным умом и эрудицией. У нас камень с души свалился, когда и он заверил, что наше прошение о разрешении на пребывание, несомненно, будет удовлетворено.

Потихоньку мы начали чувствовать себя как дома. С Танме и его супругой мы сердечно подружились. О нас очень заботились, хорошо кормили и радовались нашему отличному аппетиту. Но, видимо, в качестве реакции на недавнее перенапряжение к нам с Ауфшнайтером стали цепляться всевозможные хвори. У Ауфшнайтера вдруг случился приступ лихорадки, а меня сильнее, чем когда-либо, стал мучить ишиас.

Танме тотчас послал в китайскую дипломатическую миссию за врачом. Доктор, получивший образование в Берлине и Бордо, обследовал нас европейскими методами и сразу же выдал кое-какие лекарства. Конечно, разговор у нас зашел о политике, и он высказал уверенность, что в ближайшие двадцать лет самыми могущественными державами мира станут Америка, Россия и Китай.

Наверное, нет другой страны в мире, где пару несчастных беглецов приняли бы так тепло, как в Тибете. Власти прислали нам посылку с одеждой! Перед нами еще извинялись, что на это понадобилось больше времени, чем изначально предполагалось, потому что мы оказались крупнее среднего тибетца и из готового платья ничего подходящего для нас не нашлось, так что одежду и обувь нам сшили по мерке. Мы радовались как дети. Наконец-то мы избавились от своих страшных, завшивленных лохмотьев! Мы тут же примерили обновки. Это, конечно, не были костюмы от европейского портного, но вполне приличная, чистая одежда, в которой не стыдно было показаться на люди.

Свободное от общения с гостями время мы посвящали работе над своими набросками и дневниками. Скоро мы подружились и с детьми Танме. По утрам они уходили из дома еще до того, как мы вставали, – они посещали частные школы, где проводили целый день под присмотром учителей, это было вроде наших школ полного дня. По вечерам дети с удовольствием показывали нам свои задания и учебные материалы. Меня все это очень интересовало, потому что я сам старался овладеть тибетским письмом. Ауфшнайтер начал заниматься этим раньше и кое-чему научил меня во время наших странствий. Но быстро писать по-тибетски я смог только через несколько лет. Самое сложное тут выучить не отдельные буквы, а то, как их нужно размещать внутри слога. Многие знаки заимствованы из древней индийской письменности,[35] поэтому тибетское письмо больше напоминает алфавит хинди, чем китайские иероглифы. Пишут в Тибете на очень красивой, тонкой и прочной, похожей на пергамент бумаге китайскими чернилами. В самой Лхасе производят бумагу только из макулатуры, невысокого качества, но в Тибете есть и знаменитые бумажные фабрики, особенно в тех местностях, где растут можжевеловые деревья. Кроме того, ежегодно в страну на яках привозят тысячи тюков с бумагой из Непала и Бутана, где ее производят таким же способом. Позже мне не раз доводилось наблюдать за процессом изготовления бумаги на берегах реки Кьичу. Жидкую бумажную массу наносят на льняные полотна, закрепленные на деревянных рамах. Сухой воздух высокогорного плато высушивает эту массу за несколько часов, она затвердевает, и готовую бумагу снимают с тканевой основы. Конечно, поверхность листов получается не совсем гладкой, и часто даже взрослым писать на них не очень просто. Поэтому дети учатся писать на деревянных дощечках. Для упражнений в письме используют разведенные чернила и бамбуковые палочки, а написанное стирают с дощечки влажной тряпочкой. Детям Танме приходилось не легче, чем нашим первоклассникам: часто они по двадцать раз стирали написанное, прежде чем у них получалось выполнить задание.

Скоро мы стали настоящими членами семьи. Жене Танме нравилось разговаривать с нами о своих больших и маленьких заботах. Мы болтали с ней обо всем, и она очень радовалась, когда мы делали ей комплименты по поводу ее красоты и замечательного вкуса. Как и все женщины, она любила наряды и украшения и очень гордилась своими драгоценностями.

Однажды – это был знак большого доверия – она привела нас к себе в комнату и стала показывать свои сокровища. У нее был большой сундук, полный шкатулочек и завернутых в шелковые салфетки украшений. Какие там были драгоценности! Мы ничего подобного никогда не видели. Тут была и роскошная коралловая диадема со вставками из бирюзы и жемчуга, кольца, бриллиантовые серьги и маленькие тибетские амулетницы гау, которые вешают на шею на нитках из кораллов. Амулетницы бывают очень разные – от совсем дешевых до очень изящных и дорогих. Многие женщины постоянно носят такие подвески, потому что внутри них спрятан талисман, который, как они верят, защищает от несчастий.

Нашей хозяйке понравилось, что удалось удивить нас драгоценностями. Она рассказала, что мужья обязаны покупать женам украшения в соответствии со своим статусом. И если, например, ее муж получит следующий аристократический ранг, то должен будет немедленно обеспечить ее соответствующими драгоценностями. Какой замечательный обычай! Наверное, многие женщины в Европе позавидовали бы такому устройству. Хотя тут есть и оборотная сторона: даже если семья очень богата, деньги сами по себе не дают права носить дорогие украшения. Конечно, многие тибетские мужчины недовольны запросами своих жен, ведь, как и на Западе, каждая из них стремится перещеголять других женщин. Диадемы, амулетницы и серьги – все это есть у каждой тибетской дамы. Но все дело в том, из чего и как эти украшения выполнены. Позже нам доводилось видеть ювелирные изделия стоимостью не меньше 75 тысяч марок. А рангу Танме соответствовали украшения стоимостью около 25 тысяч марок. Янчен-ла говорила нам, что она никогда не выходила на улицу без сопровождения слуги, потому что, бывает, на знатных дам нападают грабители и срывают украшения.

Так прошла неделя. Мы строго соблюдали запрет покидать дом и пока еще не видели города. Каково же было наше удивление, когда в один прекрасный день слуги принесли нам приглашение посетить родителей Далай-ламы! Мы должны были сразу же отправиться туда. Но, памятуя о своем обещании не выходить из дома до получения разрешения, мы решили на всякий случай спросить совета у наших хозяев. Танме ужаснулся нашим сомнениям. Ведь ничто не может быть значительнее такого приглашения, разве что приглашение явиться к самому Далай-ламе или регенту. Никто не будет нас останавливать и не привлечет потом к ответственности. Наоборот, промедление в такой ситуации – серьезный проступок.

Так что в этом отношении мы успокоились. Но тут же возник новый повод для тревоги: добрый ли это знак для нашей дальнейшей судьбы? В большом волнении мы стали собираться. Новая одежда, подаренная правительством, и тибетские сапоги в первый раз должны были увидеть свет. В этом наряде выглядели мы вполне презентабельно. Танме дал нам еще пару белых шелковых шарфов-хадаков и объяснил, как их следует вручать, приветствуя высокую особу. Мы были знакомы с этим обычаем еще по Кьирону и не раз видели, как его исполняют простые люди. При каждом посещении высокопоставленного человека, при изложении какого-либо прошения и во время больших праздников вручают белые хадаки. Они бывают разного качества – оно зависит от статуса дарителя.

В первый раз после достопамятного въезда в город мы оказались на улице. Дом родителей Далай-ламы находился неподалеку. Скоро мы подошли к огромным воротам, у которых, выйдя из своей сторожки, уже ждал привратник. Завидев нас, он учтиво поклонился.

Затем через обширный сад, где грядки с овощами чередовались с красивыми ивами, нас провели ко дворцу. Там мы поднялись на третий этаж, двери распахнулись – и начались почтительные поклоны: перед нами была мать Божественного Правителя. Исполненная аристократического достоинства женщина сидела в большой светлой зале на маленьком троне в окружении слуг. Нам чуждо то благоговейное почтение, которое тибетцы испытывают к «Святой Матери», но торжественность момента заставила и нас несколько оробеть.

«Святая Мать» приветливо улыбалась и благосклонно смотрела на нас, когда мы с поклоном на вытянутых руках преподнесли ей белые хадаки, как научил нас Танме. Она приняла их – слуги тотчас унесли наше подношение – и с лучащимся радостью лицом протянула нам руку, хотя в Тибете это не принято.

В этот момент в залу вошел статный пожилой мужчина, отец Далай-ламы. Мы снова поклонились, вручили традиционные шарфы и ему, а он в ответ с непринужденным видом пожал нам руки. Время от времени в этом доме бывали европейцы, так что с европейскими обычаями здесь были знакомы и даже гордились этим. Потом мы все сели пить чай. Вокруг сновали слуги, наполняя чашки сначала отцу Далай-ламы, потом матери и в последнюю очередь нам. Чай удивил нас своим ароматом. Это был какой-то новый сорт и новый способ приготовления, который до сих пор мы в Тибете не встречали. Нарушив молчание, мы стали с интересом расспрашивать об этом напитке. Родители Далай-ламы рассказали нам о своей родине, Амдо. Там они были простыми крестьянами, обрабатывали небольшой участок земли, пока их младшего сына не признали инкарнацией Далай-ламы. Амдо находится уже в Китае, в провинции Цинхай,[36] но живут там в основном тибетцы. Этот напиток они привезли из родных краев в Лхасу, в новую жизнь, ожидавшую их здесь. В Амдо в чай не кладут масло, а добавляют туда молоко и немного соли. Помимо этого напитка, о родных краях родителей Далай-ламы напоминало еще кое-что – диалект, на котором говорили эти симпатичные люди. Оба они языком центральных провинций владеют не очень хорошо. Обязанности переводчика исполнял четырнадцатилетний брат Далай-ламы, который попал в Лхасу в раннем возрасте и поэтому быстро выучил местное наречие. На диалекте провинции Амдо он говорил только с родителями.

Беседуя, мы внимательно рассматривали эту супружескую чету. Оба с первого взгляда показались нам замечательными людьми. Простое происхождение угадывалось в их трогательной непосредственности, но держались и вели себя они как прирожденные аристократы. Какой резкий поворот произошел в их жизни – покинув крестьянский дом в отдаленной провинции, они вдруг оказались одними из самых почитаемых людей в Лхасе! Теперь в их распоряжении был дворец и обширные земельные владения. И судя по всему, эта внезапная перемена не испортили их. «Святая Мать» отличалась благородной скромностью и казалась умнее своего мужа. Ему, наверное, нежданно обрушившиеся почести все же немного вскружили голову.

При нашей беседе присутствовал и их четырнадцатилетний сын, Лобсан Самтэн. Он оживленно и с большим любопытством стал расспрашивать нас – ему хотелось узнать все подробности наших приключений. «Божественный» младший брат поручил Лобсану Самтэну как следует все разузнать, а потом рассказать ему. Далай-лама интересовался нами! Эта новость пробудила в нас радостное волнение, и нам тоже захотелось побольше узнать о нем. Мы поняли, что титул Далай-лама в Тибете практически не используется. Это слово происходит из монгольского языка и в переводе означает «бескрайний океан».[37] Далай-ламу здесь обычно именуют Гьялпо Римпоче, что приблизительно можно перевести как «драгоценный царь». Родители и братья, говоря о юном Божественном Правителе, использовали менее официальное «Кундун», что в переводе означает просто «присутствие».

У «святых» родителей было всего шестеро детей. Старший сын задолго до обнаружения Далай-ламы был признан инкарнацией Будды и стал ламой в монастыре Такцел. Его тоже называли Римпоче, это обращение используется для всех лам-перевоплощенцев. Второй по старшинству, Гьяло Тхюндруп, учился в Китае. Четырнадцатилетнему Лобсану Самтэну предстояло стать монахом и чиновником. Далай-ламе в то время было одиннадцать лет, помимо братьев, у него было еще две сестры. Позже «Святая Мать» произвела на свет еще одну инкарнацию Будды, Ари Римпоче. Таким образом, эта женщина в общей сложности родила три воплощения Будды, установив тем самым своеобразный рекорд в буддийском мире.

Этот визит положил начало теплым отношениям между нами и этой скромной и умной женщиной, которые продолжались до тех пор, пока ей не пришлось покинуть страну, спасаясь от китайских коммунистов. Наша дружба не имела ничего общего с благоговейным почитанием «Святой Матери», которым окружали ее тибетцы. И, несмотря на мое несколько скептическое отношение ко всякой метафизике, должен отметить, что это была очень сильная личность, наделенная глубокой верой.

Только со временем мы поняли, какой огромной чести удостоились, получив приглашение в этот дом. Нельзя забывать, что во всем Тибете только у членов этой семьи есть право говорить с юным Божественным Правителем, не считая нескольких его личных слуг, имеющих статус настоятелей монастырей. И, несмотря на свою изолированность от мира, он принял личное участие в нашей судьбе! На прощание нас спросили, не нужно ли нам чего-нибудь. Мы поблагодарили, но не стали ничего просить – не хотели показаться нескромными. Но по мановению руки матери Далай-ламы в зале появились слуги с мешками муки и цампы, маслом и очень мягкими шерстяными одеялами. «По личному распоряжению Кундуна!» – с улыбкой сказала «Святая Мать» и подарила нам еще деньги – по сто санов.[38] Это все было обставлено так естественно и легко, что мы даже не смутились.

После многочисленных благодарностей и глубоких поклонов мы вышли из залы слегка растерянные. В качестве выражения особой дружбы Лобсан Самтэн от имени своих родителей, пока мы кланялись, снова накрыл нам головы белыми хадаками.

Потом он лично проводил нас в сад и показал все тамошние сооружения и конюшни. В них стояли великолепные скакуны из Силина и Или, предмет особой гордости его отца. В ходе разговора юноша попросил меня поучить его западным наукам. Он будто прочел мои тайные мысли: я уже давно размышлял о том, что можно зарабатывать себе на жизнь, давая уроки детям из благородных семей.

Нагруженные подарками, мы в сопровождении слуг вернулись обратно в дом Танме. Настроение у нас было прекрасное: мы надеялись, что теперь-то все пойдет как нельзя лучше.

Дома нас ждали с нетерпением и стали расспрашивать обо всем в мельчайших подробностях. Нашим следующим посетителям хозяева обязательно сообщали о той чести, которой мы удостоились. И к нам стали относиться с еще большим уважением.

Подаренные продукты мы передали хозяйке дома в качестве небольшой компенсации за заботу, которой она нас окружила, и издержек от нескончаемого потока посетителей. Она стала энергично отнекиваться и уверять, что еще никогда этот дом не видел столь высокопоставленных гостей.

А когда на следующий день пришли сами братья Далай-ламы, она так застеснялась, что спряталась в своей комнате и показалась только тогда, когда все домочадцы вышли приветствовать высоких гостей, а молодой лама стал возлагать руки, благословляя каждого. Двадцатипятилетний Римпоче приехал из своего монастыря специально, чтобы встретиться с нами! Это было первое воплощение Будды, с которым мы познакомились. Мы привыкли всех тибетских монахов именовать ламами, но на самом деле это титул применяется лишь к тем, кто считается инкарнацией Будды, и к тем монахам, кто ведет особенно аскетический образ жизни или считается чудотворцем. Все ламы имеют право давать благословение, и их почитают как святых.

Через десять дней после прибытия в Лхасу мы получили разрешение Министерства иностранных дел на свободное передвижение. Одновременно нам доставили прекрасные каракулевые шубы длиной до пола, сшитые по мерке. На каждую из них пошло по шестьдесят шкурок ягнят. Мы были очень довольны всем этим. Единственное, что мне досаждало, – разыгравшийся ишиас.

В тот же день мы отправились в город, не особенно привлекая внимание в своих тибетских нарядах. Нам не терпелось увидеть все. Центр города казался сплошными торговыми рядами. Торговцев было море, у одних – лавки, другие торговали прямо на улице. Витрин в нашем понимании тут нет, каждый проем в стене, пусть даже самый маленький, – вход в очередную лавку. Мы видели множество настоящих мелочных лавок, где можно найти все: от иголки для шитья до галош, а рядом с ними – роскошные магазины тканей, отдельные заведения, где продают продукты – помимо местной снеди, в них можно было приобрести американскую солонину, австралийское масло и английский виски. Тут можно купить или, по крайней мере, заказать все, что угодно. Косметика от Элизабет Арден, кремы «Пондс», губные помады, румяна – все это здесь есть в большом ассортименте и пользуется повышенным спросом. Американские товары, попавшие сюда во время последней войны, соседствуют с ячьими ножками и чанами с маслом. Можно заказать себе швейную машинку, радиоприемник или граммофон и купить последнюю пластинку Бинга Кросби,[39] чтобы удивить гостей на вечеринке. Со всех сторон торгуется, смеется, кричит пестрая толпа. Торговаться тут очень любят и по возможности растягивают это удовольствие. Кочевник выменивает шерстяной ячий хвост на нюхательный табак, а рядом знатная дама в окружении сонма служанок часами выбирает шелка и парчу. Жена кочевника не менее придирчиво выбирает индийский хлопок на новые молитвенные флаги.

Простой народ носит в основном одежду из намбу, очень прочной чистошерстяной ткани, которую ткут в домашних условиях полотнищами всего в двадцать сантиметров шириной. Перед лавками разложены толстые рулоны белой и си-не-фиолетовой намбу – для окраски тканей в основном используют индиго с ревенем. В белую намбу одеваются только погонщики ослов, потому что одежда из некрашеной ткани считается признаком крайней бедности. Метрическая система тут не известна и материи продают локтями, как когда-то делалось и в Европе. Впоследствии мои длинные руки обеспечили мне немало выгодных покупок.

Потом мы наткнулись на огромный магазин европейских фетровых шляп. В Лхасе это последний писк моды. Элегантная фетровая шляпа забавно сочетается с тибетским костюмом, но тибетцы очень ценят такие широкополые головные уборы, способные уберечь от солнца, потому что здесь стараются всеми способами защитить лицо от загара. Впрочем, на мой взгляд, традиционные тибетские шляпы с богатой отделкой выглядят на улицах куда живописнее. Правительство пытается противодействовать натиску иноземной моды с помощью различных предписаний, направленных не на ограничение личной свободы, а на сохранение традиционного замечательно красивого тибетского наряда. Так, женщины здесь редко надевают шляпы, а носят прекрасные национальные треугольные головные уборы. Предписания относительно костюма действуют для чиновников и их слуг, но для фантазии в любом случае остается достаточно простора: с помощью различных комбинаций цветов и материалов каждый может внести в традиционную одежду особую нотку.

Помимо фетровых шляп, среди тибетцев очень популярны зонты. Их тут можно увидеть разных размеров, цветов и качества. Используют их в основном для защиты от солнца. Особенно любимы они среди монахов, которым полагается брить головы и ходить практически всегда, за исключением торжественных церемоний, с непокрытой головой.

Ошеломленные обилием ярких впечатлений и шумом города, от которого мы за последние годы совершенно отвыкли, мы направились домой. Там нас ждал секретарь представительства Великобритании. Он был дружен с Танме и явился отнюдь не с официальным визитом. Секретарь признался, что много слышал о нас, и очень хотел подробно узнать о совершенном нами путешествии и пережитых приключениях. Сам он работал когда-то торговым представителем своей страны в Гартоке и довольно хорошо знал места, через которые мы прошли. Нас порадовало такое знакомство. Нам ведь так хотелось послать весточку на родину! А то нас наверняка давно считали без вести пропавшими. Только у британского представительства была прямая связь с остальным миром: Тибет ведь не входит во Всемирный почтовый союз и поэтому почтовое сообщение с другими странами несколько затруднено.

Гость посоветовал нам лично обратиться с просьбой в представительство, и на следующий день мы отправились в это учреждение. Месторасположение его мы выяснили, когда входили в Лхасу: оно было чуть за пределами города, в сквере.

Слуги в красных ливреях сперва провели нас в сад, где совершал утреннюю прогулку радист Реджинальд Фокс. Он уже много лет жил в Лхасе и был женат на тибетской красавице, которая родила ему четверых обворожительных детей со светлыми волосами и темными миндалевидными глазами. Двое старших учились в интернате в Индии.

У Фокса, единственного в городе, был надежный мотор, и, помимо работы в британском представительстве, этот человек занимался зарядкой всех радиобатарей в Лхасе. Кроме того, он мог напрямую связываться с Индией по радиосвязи, и его ценили как очень надежного человека.

Слуги доложили о нашем приходе и провели нас на второй этаж здания. На залитой солнцем веранде стоял накрытый для завтрака стол. Сколько лет прошло с тех пор, как мы в последний раз сидели в креслах? Мы глаз не могли отвести от скатерти, ваз с цветами, книг – всей этой со вкусом, по-европейски обставленной комнаты. Нам казалось, будто мы вдруг очутились на родине. Хозяин дома вполне понимал наши чувства. Он с улыбкой следил за нами, за тем, с каким удовольствием мы разглядываем книги, и любезно предложил нам пользоваться своей библиотекой. Мы начали беседовать. Фокс тактично избегал вопроса, который больше всего беспокоил нас в глубине души: считаемся ли мы все еще военнопленными? Наконец мы прямо спросили, остаются ли наши товарищи до сих пор за колючей проволокой. Фокс не располагал такой информацией, но обещал навести справки в Индии. Затем он заговорил о нашем положении. Как выяснилось, Фокс в подробностях знал о нашем побеге. Он дал понять, что слышал от тибетского правительства, что мы скоро отправимся обратно в Индию. Нас такая перспектива не особенно радовала, и он поинтересовался, не хотим ли мы работать в Сиккиме. Там у него были хорошие связи, и он собирался ехать туда через несколько дней. Мы честно признались, что предпочли бы остаться в Тибете. Но если это окажется невозможным, мы с радостью воспользуемся его предложением.

Важный разговор о нашей дальнейшей судьбе отнюдь не портил нам аппетит. Завтрак показался нам вкусным как никогда, и очень скоро все чайники, кофейники, тарелочки и корзинки опустели. Не обидели ли мы хозяина своей бесцеремонностью? Но он только, посмеиваясь, приказал слугам подать еще кушаний. Тут наш разговор коснулся личных тем. Наконец мы изложили свою просьбу: отправить письмо на родину. Британский посланник пообещал нам содействовать в отправке корреспонденции через Красный Крест. Позже у нас появилась возможность время от времени посылать письма через представительство Великобритании. Но чаще нам приходилось пользоваться сложной системой тибетской почты. Письма мы запаковывали в два конверта, приклеивали тибетские марки и отправляли на границу человеку, который снимал там первый конверт, наклеивал индийские марки и посылал письмо дальше. При удачном стечении обстоятельств письма из Европы доходили до нас за две недели, а из Америки – за двадцать дней. В Тибете корреспонденцию доставляют бегуны, сменяющиеся каждые шесть с половиной километров. На всех важнейших направлениях имеются маленькие почтовые станции. У каждого почтальона есть копье с бубенцами, которое обозначает принадлежность к этой профессии. Копье в случае необходимости используют в качестве оружия, а звоном бубенчиков отпугивают диких зверей в темноте. Марки существуют пяти разных видов, их печатают на монетном дворе и продают в почтовых отделениях.

Этим разговором мы остались очень довольны. Нам явно шли навстречу, а это было особенно важно. Мы надеялись, что англичане убедились в том, что мы не представляем угрозы. В самом хорошем расположении духа мы двинулись обратно к дому Танме, от которого находились в трех километрах. Но уже в Шо, районе ниже Поталы, где располагались разнообразные официальные учреждения, храмы и государственные типографии, мы сделали остановку. Дело в том, что еще по дороге туда к нам подошли слуги и объявили, что их высокий господин просит нас на обратном пути из британского представительства посетить его. В ответ на наши расспросы, кто же это желает встретиться с нами, нам сказали, что это монах, занимающий высокий государственный пост, один из четырех трунъи чемо. Это очень могущественные чиновники, в чьих руках находится судьба всех монахов Тибета.

Теперь нас провели в большой солидный дом, где прислуживали только монахи. Все в этом здании сияло чистотой, полы из натурального камня, казалось, были чисты, как тарелки. Нас радушно приветствовал симпатичный пожилой человек и предложил нам выпить чаю с печеньем. После обычного обмена любезностями завязалась беседа, в которой чувствовался неподдельный интерес хозяина дома. Ему известно, открыто признавал он, что Тибет – отсталая страна, и люди вроде нас могут принести ей пользу. К сожалению, не все пока это понимают, но он будет рад замолвить за нас словечко. Чиновнику было интересно знать, чему мы учились и чем занимались на родине. Давно не приходилось нам разговаривать ни с кем о своем образовании. Особый интерес вызвала профессия Ауфшнайтера. Он был агротехником, а в Тибете совершенно отсутствовали специалисты в этой области. А какие возможности у этой обширной страны!

На следующий день мы нанесли официальные визиты всем четырем членам Кабинета министров. Им принадлежит высшая власть в стране, подотчетны они только регенту. Трое из них – светские чиновники, а четвертый – монах. Все они происходят из знатных семейств и живут на широкую ногу.

Мы долго раздумывали, кого посетить первым. Согласно этикету, сначала следовало бы посетить министра-монаха, но мы решили в обход протокола начать с самого младшего по возрасту. Суркхан,[40] тридцати двух лет от роду, считался наиболее прогрессивным среди своих коллег. Поэтому мы полагали, что с ним легче всего будет найти общий язык.

Министр радушно встретил нас и сердечно приветствовал. Мы сразу друг другу понравились. Он был удивительно хорошо информирован обо всех текущих мировых событиях. Нас накормили замечательным обедом, а когда мы собрались уходить, чувство у нас было такое, будто мы знакомы с этим человеком многие годы.

Следующим мы посетили министра по имени Капшёпа. Этот дородный господин, полный сознания собственного достоинства, вел себя с нами надменно. Восседая на троне, он подождал, пока мы закончим кланяться, и только потом милостиво указал на два стула. На нас хлынул поток напыщенных речей. В самых эффектных местах министр откашливался, и тут же слуга подносил ему золотую плевательницу. Это было верхом позерства. Конечно, сплевывать в Лхасе не считалось неприличным, и на столах всегда стояли маленькие плевательницы, но чтобы плевательницу подносил слуга – такого мы еще не видели!

Во время первой встречи мы не смогли понять, что он за человек. Поэтому мы просто сидели и ждали, что произойдет, отвечая вежливостью на вежливость и церемонно отпивая традиционный чай. Капшёпа не предполагал, что мы говорим по-тибетски, поэтому призвал своего племянника переводить наш разговор. Как раз благодаря владению английским языком этот молодой человек получил пост в Министерстве иностранных дел, и нам еще не раз довелось сталкиваться с ним. Это был типичный представитель молодого поколения, получивший образование в индийских школах и горящий желанием реформировать Тибет. Но пока он еще ни разу не отважился изложить свои взгляды в присутствии консервативных монахов. Однажды, оставшись с ним наедине, я не смог удержаться от замечания, что, видно, мы с Ауфшнайтером слишком рано оказались в Лхасе. Вот если бы мы попали сюда на несколько лет позже, когда он и еще несколько молодых аристократов станут министрами, работы для нас здесь было бы очень много.

Церемонно распрощавшись с Капшёпой, мы вышли в приемную, где со страхом на лицах и богатыми подарками в руках аудиенции министра ожидали просители.

Министр-монах, чья резиденция находилась у Линкора, восьмикилометровой паломнической дороги вокруг Лхасы, принял нас гораздо более скромно. Он был уже немолод, и лицо его украшала маленькая седая бородка, которой он очень гордился. Ведь бороды в Тибете – большая редкость. Он производил впечатление просвещенного и рассудительного человека. В противоположность другим министрам, он избегал всякого рода необдуманных высказываний. Рампа, так его звали, был одним из немногих монахов-чиновников, имеющих знатное происхождение. Видимо, его заботило развитие политической обстановки в мире, потому что он все выспрашивал наше мнение относительно российской политики. В древних рукописях, поведал он нам, имелось такое пророчество: великая сила придет с севера, накроет Тибет войной, разрушит веру и будет повелевать всем миром.

Последним мы посетили Пюнкхана, старейшего из министров. Он оказался маленьким близоруким человечком в очках с толстыми стеклами. Это было очень необычно для Тибета, потому что очки считаются тут «заморской игрушкой» и не поощряются. Чиновникам носить очки запрещено, да и в частной жизни они не приветствуются. Этот министр получил от Далай-ламы XIII специальное разрешение использовать очки, по крайней мере для работы. Во время больших церемоний этот очень близорукий человечек чувствовал себя совершенно беспомощно. Принимал нас Пюнкхан вместе со своей супругой. И хотя в соответствии с этикетом он сидел выше нее, невооруженным глазом было видно, что заправляет в этом доме жена. После приветствий Пюнкхан не произнес практически ни единого слова, а женщина засыпала нас вопросами.

Потом он показал нам свой домашний храм. Министр происходил из семьи, к которой принадлежал один из далай-лам, и очень гордился этим. Среди множества фигурок святых он показал нам статуэтку, изображавшую Божественного Правителя из его рода. В пыльном домашнем храме царила полутьма.

Со временем я познакомился с сыновьями Пюнкхана. Старший из них был губернатором Гьянце. Но самое сильное впечатление произвела на нас его супруга – сиккимская принцесса, по происхождению тибетка. Это была одна из красивейших женщин, которых я видел в жизни: в ней сочеталось непередаваемое очарование азиатки с нотками древней культуры Востока. И при этом это была совершенно современная женщина, умная и образованная, учившаяся в лучших школах Индии. Она стала первой тибетской женщиной, отказавшейся взять в мужья и братьев своего супруга, потому что это противоречило ее взглядам. Она ничем не уступала самым остроумным дамам в европейских салонах, ее интересовала культура, политика и мировые события. Она часто говорила о равноправии женщин… Но до этого Тибету предстоял еще долгий путь.

Прощаясь с Пюнкханом, мы попросили его поддержать нашу просьбу о разрешении на проживание в Тибете. Естественно, он, как и его коллеги, пообещал оказать всяческое содействие и ходатайствовать за нас. Но мы уже достаточно долгое время провели в Азии, чтобы знать, что здесь никогда не отказывают напрямую. Нас все еще вполне могли выдворить из страны. И что тогда – нас снова ждет жизнь за колючей проволокой в Индии?

Чтобы подстраховаться со всех сторон, мы постарались установить контакт и с китайским дипломатическим представительством. Уполномоченный принял нас со знаменитой китайской вежливостью и пообещал незамедлительно отправить в центральное правительство наш запрос о возможности приехать в Китай и найти там работу.

Так мы старались обезопасить себя, заручиться поддержкой разных сторон и убедить окружающих в нашей безобидности. Часто во время прогулок к нам подходили незнакомые люди и задавали странные вопросы. Однажды один китаец даже внезапно сфотографировал нас. Фотоаппарат в Лхасе – это большая редкость! Этот случай заставил нас задуматься. Мы уже слышали о том, что в Лхасе есть множество людей, собирающих информацию для передачи за границу. Возможно, нас считали агентами какой-нибудь иностранной державы. Только англичане точно знали, насколько мы безвредны, – ведь им ничего не стоило проверить наши слова. А все остальные вполне могли думать о нас что угодно. Политических амбиций у нас никаких не было, нам нужны были лишь убежище и работа, пока мы не сможем вернуться в Европу.

Вдруг наступила настоящая весна. Стояла чудесная теплая погода, хотя было лишь начало февраля. Но Лхаса расположена южнее Каира, а на высоте солнце пригревает сильнее. Чувствовали мы себя замечательно. Если бы еще наша жизнь была наполнена полезной деятельностью! Каждый день мы то наносили визиты, то принимали гостей и часами сидели за празднично накрытыми столами. Нас передавали из рук в руки, как каких-нибудь диковинных животных. Эта совершенно праздная жизнь скоро нам наскучила. Нам хотелось снова работать, заниматься спортом… Но в городе, кроме небольшой баскетбольной площадки, никаких спортивных сооружений не было. Юные тибетцы и китайцы, которые этой площадкой пользовались, очень обрадовались, когда мы предложили поиграть с ними. Если позволял ишиас, я посвящал молодежь в тонкости правил и учил их различным хитростям игры. Рядом с площадкой была душевая с горячей водой, которая, конечно, нас привлекала больше всего. Но насладиться теплой водой стоило «всего-то» десять рупий – ужасно высокая цена, если иметь в виду, что за такие деньги можно купить овцу. Обусловлена такая дороговизна была тем, что воду там грели сухими коровьими лепешками, которых в этих краях не так-то много, и топливо доставляют издалека.

Несколько лет назад, как нам рассказывали, в Лхасе было футбольное поле и целых одиннадцать команд, которые соревновались между собой. Но однажды, как раз во время матча, пошел сильный град, причинивший большой ущерб. С тех пор футбол запретили. Может, регенту уже давно не нравилась эта заморская игра, может, церковь боялась потерять влияние – потому что простые люди с большим воодушевлением принимали участие в играх, и даже монахи из Сэра и Дрепуна охотно следили за матчами. В любом случае град был объявлен наказанием божиим за кощунственную игру, и больше в Лхасе в футбол не играли.

Супруга и невестка одного из членов Кабинета министров в традиционных костюмах своих родных провинций Цан и У (Лхаса)

Аристократы – на переднем плане четыре члена Кабинета министров – в качестве зрителей принимают участие в торжественных церемониях у подножия Поталы

Даже в изгнании тибетцы приносят ежедневные жертвы божествам

В связи с этой историей мы с любопытством поинтересовались, действительно ли существуют ламы, способные остановить град или вызвать дождь.

В Тибете в это твердо верят. На всех полях стоят небольшие каменные башенки с жертвенными чашами, в которых зажигают ладан при приближении непогоды. А в некоторых деревнях даже специально нанимают «мастеров погоды». Это монахи, считающиеся особенно удачливыми заклинателями. Они дуют в большие раковины, издавая таким образом пульсирующие звуки, которые производят эффект, подобный церковным колоколам, – ведь и по сей день у нас во многих горных деревеньках при приближении бури звонят в колокола. Но в Тибете, конечно, не знают физического объяснения тому, что происходит. Здесь все людям представляется волшебством, заговором и волей божеств.

Нам по такому случаю рассказали прелестную историю времен правления Далай-ламы XIII. Естественно, у него был собственный придворный «повелитель погоды», самый знаменитый из живших в ту пору. Помимо прочего, он должен был защищать от непогоды сад Божественного Правителя. И вот в один прекрасный день выпал сильный град и побил чудесные цветы, зреющие яблоки, груши и сочные абрикосы. «Повелителя погоды» призвали предстать перед Живым Буддой. Восседая на троне, Далай-лама в ярости приказал трясущемуся от страха волшебнику незамедлительно сотворить какое-нибудь чудо, иначе его накажут и уволят. Монах смиренно бросился на землю и попросил дать ему решето, обыкновенное решето. Сочтет ли Божественный чудом, если налитая в решето вода не будет вытекать? Далай-лама кивнул в знак согласия. Заклинатель погоды стал лить воду в решето, и она не вытекала наружу. На пол не упало ни капли. Репутация этого волшебника была таким образом спасена, и его оставили в должности.

Воспользовался ли этот человек гипнозом или вычитал в одной из старинных волшебных книг какой-нибудь фокус, объясняющийся физическими законами? Но в любом случае он счастливо выкрутился из непростой ситуации.

Мы уже давно ломали голову, чем зарабатывать на жизнь, если нам позволят остаться в Лхасе. Пока что ни в чем недостатка у нас не было – на первое время нас щедро снабдило правительство. По распоряжению Министерства иностранных дел нам доставили цампу, муку, масло и чай в большом количестве. Нас приятно удивило, когда племянник Капшёпы вручил каждому из нас по пятьсот рупий от имени правительства. В благодарственном письме мы изъявили готовность с полной отдачей работать на благо Тибета, если нам предоставят жилище и пропитание.

До сих пор, уже почти три недели, мы пользовались гостеприимством Танме. Теперь нас пригласил к себе богатый Царон, и мы приняли его приглашение. Ведь у Танме было пятеро детей – нам не хотелось больше стеснять его семью. Танме, подобравший нас, двоих нищих бродяг, с улицы, стал нам настоящим другом. И мы не забыли того, что он для нас сделал! Он всегда первым на Новый год получал от нас белые хадаки, а позже, обзаведясь собственным домом, я обязательно приглашал его на Рождество.

У Царона нам выделили большую, по-европейски обставленную комнату – в ней были стол и кресла, кровати и чудесные ковры. Рядом находилась маленькая умывальная. А еще в доме Царона было то, чего нам так давно не хватало: закрывающаяся уборная. Отхожие места – вообще больная тема для всего Тибета. Люди здесь ведут себя в этом плане совершенно непринужденно. К дому обычно пристраивают невысокую стеночку, куда ведут несколько ступенек, сверху платформа с парой отверстий, а внизу дырка, чтобы выгребать накопившуюся массу. И это верх комфорта. Такое приспособление есть далеко не везде.

По утрам мы приносили себе горячую воду для мытья из кухни – огромного помещения с колоннами, расположенного в отдельно стоящем здании. Пол там был земляной, в центре стояла большая глиняная печь, к которой можно было подходить с любой стороны. Огонь в ней не гас ни днем ни ночью, обслуживал печь специальный человек. Во время приготовления еды он использовал огромные мехи, и в печи мигало и тлело, как в кузнице. Лхаса находится на высоте 3700 метров, поэтому, чтобы развести хороший огонь, в условиях недостатка кислорода и топлива – ячьих лепешек – нужно прилагать особые усилия.

Царон мог позволить себе держать нескольких поваров. Его шеф-повар много лет проработал в лучшей гостинице Калькутты и хорошо разбирался в европейской кухне. У него выходили не только отличные бифштексы, но и замечательные кондитерские изделия. Другого повара специально посылали учиться в Китай, так что он прекрасно умел готовить все традиционные блюда китайской кухни. Царон любил поражать гостей неизвестными им лакомствами.

Удивительно, но в богатых дома Тибета никогда не встретишь повариху, в этой стране женщины на кухне исполняют только подсобные работы.

Обычное время приемов пищи в Тибете отличается от привычного нам. Рано утром пьют чай с маслом и потом еще несколько раз в течение дня. Говорят, что лхасцы выпивают до двухсот чашек этого напитка в день. Это, конечно, преувеличение, но на первый взгляд может показаться, что так и есть. Основных приемов пищи у тибетцев два: один раз едят около десяти утра, другой – вечером, после захода солнца. Первая трапеза – какое-нибудь блюдо из цампы с разнообразными добавками. Мы всегда ели ее у себя в комнате. На ужин нас обычно приглашал к себе Царон. Вся семья собиралась за большим столом, это была настоящая кульминация дня: все обитатели дома сходились вместе и обсуждали новости.

После ужина мы вместе сидели в гостиной, которая казалась несколько переполненной коврами, шкатулками и статуэтками, курили, пили пиво и восхищались сокровищами хозяина дома. Чего только не было у Царона! Например, у него имелся замечательный радиоприемник. Мы с наслаждением перепробовали все возможные станции мира, поражаясь чистоте звука – на «крыше мира» никаких помех не было. Как-то мы слушали новейшие музыкальные пластинки, в другой раз – опробовали фотоаппарат и кинокамеру, посмотрели, как работает фотоувеличитель, а однажды хозяин принес в гостиную теодолит. И со всем этим Царон умел обращаться! Кажется, ни у кого в городе не было большего количества увлечений, чем у него, так что нам очень повезло жить у этого человека. Он собирал марки, вел переписку с корреспондентами в самых разных уголках мира – в этом ему помогал сын, владеющий несколькими языками, был обладателем изысканной библиотеки и прекрасного собрания западной живописи. Многие тома достались ему в подарок, потому что все европейцы, попадавшие в Лхасу, обязательно оказывались у него в гостях и часто оставляли на память какую-нибудь книгу.

Царон был удивительным человеком. Он снова и снова пытался провести в стране реформы, к нему всегда обращались за советом, когда правительство рассматривало какую-нибудь важную проблему. Единственный в стране железный мост был его заслугой. Он заказал спроектировать и собрать эту конструкцию в Индии. Когда все было готово, мост снова разобрали на части и на спинах яков и носильщиков подняли на «крышу мира». Царон был прогрессивно мыслящим человеком и всего достиг только своим трудом. С его способностями он и в западных странах считался бы незаурядной личностью.

Сын Царона Джордж – он пользовался именем, которым его называли в индийской школе, – шел по стопам отца. При первой же встрече он поразил нас своим образованием и широтой интересов. Молодой человек страстно любил фотографировать, и на его снимки стоило посмотреть. А однажды вечером он удивил нас, показав цветной фильм собственного производства. Тихий стрекот проектора, яркие образы все еще нового для нас мира – могло показаться, что мы в каком-нибудь венском кинотеатре. Впрочем, волшебство длилось до тех пор, пока не случались перебои с электричеством. У небольшого генератора были свои причуды, поэтому нам приходилось несколько раз прерывать просмотр и в очередной раз включать генератор. В этом и была вся разница.

Ужины с Цароном да чтение книг из его библиотеки и из британского представительства – вот все, что занимало наши вечера. Ни кино, ни театров в Лхасе не было, как и кафе. Все вечернее общение происходило только в частных домах.

Днем мы занимались тем, что собирали впечатления, стараясь не пропустить ничего достойного внимания, – нас продолжали мучить вовсе не безосновательные опасения не успеть все увидеть, в случае если нас решат выдворить из страны. Впрочем, прямого повода для этого не было. Но мы не особенно доверяли чрезмерному дружелюбию по отношению к нам… Ведь не случайно же нам не единожды доводилось слышать историю одного английского учителя! Тибетское правительство попросило его создать в Лхасе школу по европейскому образцу и предложило многолетний контракт. Но через полгода англичанину пришлось уехать – его вынудили покинуть страну оппозиционно настроенные монахи.

Мы продолжали ежедневно ходить в гости – очень многим людям нужно было нанести ответный визит. Так мы получили детальное представление о жизни семей высшего общества Лхасы. В одном мы очень завидовали лхасцам, сравнивая их с обитателями европейских городов: у местных жителей на все находилось время. Тибет еще не поразила самая страшная болезнь нашего столетия – вечная спешка. Здесь никто не перенапрягался. Во всех официальных учреждениях все было устроено с каким-то уютом. Чиновники появлялись там поздним утром, а через пару часов после полудня снова отправлялись домой. Если у кого-то были гости или иные дела, он просто посылал к коллегам слугу с просьбой подменить его.

Знатные дамы и слыхом не слыхивали о равноправии полов и при этом, как кажется, были совершенно довольны жизнью. Они часами наряжались и всячески украшали себя, нанизывали жемчуга на новые нитки, выбирали ткани и придумывали, как перещеголять соперницу на следующем приеме. По дому им ничего не приходилось делать, но, чтобы обозначить свой статус хозяйки, они повсюду носили с собой огромные связки ключей. В Лхасе принято запирать все на несколько замков.

Лхасцы любили играть в маджонг. Это вроде китайского домино. Какое-то время все повально увлекались этой игрой. Словно зачарованные, люди играли день и ночь, забывая о работе, о доме, о семье… Ставки иногда бывали очень высоки, но играли в маджонг все вокруг. Даже слуги втайне предавались игре и часто за пару часов просаживали все свои многолетние сбережения. В конце концов правительству это надоело, игра была запрещена, все наборы костяшек выкуплены, а тайных нарушителей запрета стали приговаривать к большим денежным штрафам и принудительным работам. И чем выше был ранг уличенного, тем серьезнее полагалось ему наказание. Это помогло. Я бы никогда не поверил, что подобный запрет может быть настолько успешным, но это факт. Люди печально вздыхали и долго с сожалением вспоминали о любимой игре, но распоряжение правительства не нарушали. Мощь иерархической власти здесь поистине безгранична! Вскоре стало заметно, насколько во время повального увлечения игрой были запущены все дела. Для свободных суббот – воскресенья в Тибете не имеют никакого особого значения – скоро нашлись новые развлечения: теперь играли в шахматы и китайские шашки, а также забавлялись безобидными шарадами и загадками.

Я, конечно, тоже выучился играть в маджонг – иначе не было бы мне покоя. А освоив игру, понял, как она может превратиться в страсть, – но уберегся от этого. Мы доставали костяшки только иногда, по особым случаям, в праздники и когда у нас собиралось много гостей.

Примерно в то время мы встретили одного человека, которому искренне обрадовались. Это был наш старый знакомый – солдат из Шанце, когда-то сопровождавший нас обратно к индийской границе. Он очень много рассказывал нам о Лхасе. Это был самый милый из всех наших провожатых, он еще тогда на прощание крикнул нам: «До встречи в Лхасе!» И надо же – так и случилось!

Мы повстречали его в маленькой чайной, куда часто ходили за хлебом и выпечкой. Он сообщил, что теперь работает посыльным при правительстве и уже наслышан про нас. Мы пригласили старого знакомого в гости, но он отказался: простому солдату не положено появляться в доме министра Царона. Вот так, двое депортированных подконвойных все-таки добрались до Священного города!

Мы пригласили друга выпить с нами чая с пирогом, и хозяин чайной, толстый магометанин, очень обрадовался, что его заведение удостоилось такой чести. Он обслуживал нас сам и говорил при этом по-английски – точнее, на том странном наречии, которое считал английским языком. С гордостью он рассказал нам, что вырос в Кашгаре, где и выучился кулинарному искусству в одном богатом английском доме. Его выпечка славилась на всю Лхасу, но, на наш вкус, в ней все же чувствовалось прогорклое масло. Горожане толпами приходили в его заведение, и он очень хорошо зарабатывал. Будучи верующим мусульманином, он вместе со всей своей многочисленной семьей не единожды совершал паломничества в Мекку и Медину. Мне показалось занятным, что жители одного священного города оплачивали путешествия в другие священные города.

16 февраля исполнился месяц с тех пор, как мы оказались в Лхасе. Наше будущее оставалось туманным, у нас не было работы, и мы опасались за свою дальнейшую судьбу.

Именно в тот день Капшёпа пришел к нам с торжественным видом, подобающим представителю Министерства иностранных дел. По выражению его лица мы сразу поняли: он принес дурные известия. Но все равно его слова прозвучали для нас громом среди ясного неба: правительство не разрешает нам дальше оставаться в Тибете, нас незамедлительно депортируют в Индию. Мы постоянно держали в голове, что такой вариант возможен, но вот теперь он стал реальностью – и мы ощутили всю свою беспомощность. Мы тут же стали протестовать, но Капшёпа только пожал плечами и заявил, что возражения следует адресовать вышестоящему начальству.

Следующей нашей реакцией на такое печальное известие стало то, что мы начали собирать все карты Западного Тибета, которые могли найти в Лхасе. Вечером мы принялись яростно изучать возможные маршруты и составлять планы. Одно было совершенно ясно: еще раз оказаться за колючей проволокой мы не согласны. Лучше уж снова пуститься в бега и попытать счастья в Китае. Мысль о возможности побега успокаивала: у нас теперь были кое-какие деньги и хорошая экипировка, провиант мы всегда сможем достать. Вот только мой ишиас! Боли в спине все не проходили. Ауфшнайтер даже вызвал мне доктора из британского представительства. Тот прописал какие-то порошки и сделал несколько уколов, но все безрезультатно. Неужели из-за проклятого ишиаса наши планы пойдут прахом? Я был на грани отчаяния.

На следующий день я потихоньку собрался и пошел к родителям Далай-ламы. Может, они смогут что-нибудь для нас сделать? Мать Далай-ламы и Лобсан Самтэн пообещали все передать юному Божественному Правителю. Они были уверены, что он замолвит за нас слово. Так и случилось. И хотя Далай-лама в силу возраста пока не обладал полной властью, его благорасположение, конечно, было для нас очень ценно. Ауфшнайтер тем временем бегал по городу от одного нашего знакомца к другому, стремясь привести в движение все доступные нам механизмы. Желая использовать все возможности, мы одновременно с этими мерами составили прошение на английском языке и направили его в Министерство иностранных дел Тибета. В бумаге мы еще раз излагали все аргументы в пользу необходимости остаться в стране:

В эти дни как будто все обернулось против нас: у меня страшно разыгрался ишиас, настолько, что я едва мог пошевелиться. Боли у меня были ужасные, приходилось лежать в кровати. Пока я лежал, стоная от боли и ломая себе голову в поисках выхода, Ауфшнайтер, стирая ноги до мозолей, носился по городу. Это были очень тревожные для нас дни!

21 февраля на пороге нашего дома вдруг появилось несколько солдат. Они приказали нам сейчас же собираться – им поручено препроводить нас в Индию. Выступить в путь надлежало на следующее утро! Это был конец. Но как я смогу отправиться в дорогу, если я не в состоянии сделать даже пары шагов от кровати до окна? В отчаянии я попытался объяснить это лейтенанту. Но выражение его лица ясно говорило, что он ничем помочь не может. Как и для всех солдат мира, для него существовал только приказ, а выслушивать объяснения в его обязанности не входило. Постаравшись взять себя в руки, я попросил доложить вышестоящему начальству, что в силу состояния здоровья я могу покинуть Лхасу, только если меня понесут. На этом солдаты ушли.

Мы тут же бросились к Царону за помощью и советом, но он тоже не знал, что делать. Никто не может противиться решению правительства, сказал он. Потом мы сидели вдвоем в комнате и на чем свет ругали мою болезнь – был бы я здоров, ничто бы нас не могло удержать! Мы бежали бы той же ночью, ведь лучше тяготы пути, нужда и опасности, чем самые комфортабельные условия за колючей проволокой. В любом случае им будет нелегко сдвинуть меня с места на следующий день. В отчаянии я решил оказывать пассивное сопротивление.

Но следующим утром ничего не произошло. Не было ни солдат, ни известий для нас. Сгорая от нетерпения, мы послали слугу к Капшёпе. Тот явился к нам сам, и явно в некотором смущении. Ауфшнайтер, указывая на мою постель, с серьезным видом стал пытаться выторговать нам какое-нибудь послабление. Может, возможен все-таки компромисс? Мы начали подозревать, что за этим все-таки стоят англичане, что это они добиваются нашей выдачи.

Тибет – маленькая страна, которой очень важно сохранять хорошие отношения с соседями, поэтому она пыталась с помощью дипломатии поддерживать взаимопонимание со всеми. Какой резон рисковать поссориться с могущественной Англией из-за двух немецких военнопленных? Поэтому Ауфшнайтер предложил вызвать английского врача, который в тот момент стоял во главе представительства Великобритании, и попросить его сделать заключение о моем состоянии здоровья. Капшёпа с такой радостью согласился на это предложение, что мы переглянулись: кажется, наши подозрения оправдывались.

В тот же день меня осмотрел врач и сообщил, что тибетское правительство передало ему право вынести решение относительно нашего отъезда. Он снова сделал мне несколько уколов, которые и в этот раз не помогли. Большее облегчение принес мне подарок Царона – английская перцовая разогревающая вата «Термоген».

Я твердо решил как можно скорее справиться со своим недугом. Нельзя позволить этой неприятности перечеркнуть наши планы. Собрав в кулак всю силу воли, я заставлял себя каждый день делать упражнения. Один лама посоветовал мне ступнями перекатывать палку. И вот я часами, едва не крича от боли, сидел в кресле и передвигал ногами палку – туда-сюда. Постепенно мне действительно стало лучше, я смог выходить в сад и греться там, как старик, на весеннем солнце.

Весна уже полностью вступила в свои права. Начался март. В том году самый главный тибетский праздник – Новый год – приходился на 4 марта. Торжества по этому поводу продолжаются три недели. Но, к сожалению, в тот раз я не смог присутствовать ни на одной торжественной процессии, а только слышал далекие звуки барабанов и труб и по праздничной суете, царившей в доме, видел, насколько важно для тибетцев все происходящее. Каждое утро Царон с сыном приходили навестить меня в новых роскошных одеждах из шелка и парчи, которыми нельзя было не восторгаться. Ауфшнайтер, конечно, не пропускал ничего из происходившего, а по вечерам подробно рассказывал мне об увиденном.

Тогда праздновали наступление года огня-собаки. 4 марта городской магистрат передал всю власть в руки монахов – таким образом светское правление символически передает свои обязанности церкви, от которой власть и была делегирована. И тут начинается суровое правление монахов. Прежде всего всё чистят и приводят в порядок. Лхаса в это время сияет чистотой, которой обычно не может похвастаться. Одновременно с этим провозглашается нечто вроде гражданского мира. Все споры прекращаются, государственные учреждения закрывают свои двери, и только торговля на улицах становится еще оживленнее, чем обычно, прекращаясь лишь на время праздничных процессий. Все преступления и проступки, даже игры караются в это время особенно сурово. Монахи непреклонны, и поэтому их опасаются; не раз случалось, что во время порки – это обычное наказание – люди умирали. Правда, в таких случаях обязательно в ситуации разбирается сам регент и выявляет виновных в случившемся.

Во время праздничной суеты нашим делом никто не занимался. О нас как будто забыли, и мы опасались привлекать к себе внимание. Видимо, пока что правительству было достаточно того, что английский врач до сих пор не рапортовал о моем выздоровлении. То есть мы выиграли такое ценное для нас время! Но главное, мне нужно было вылечиться. А потом уже можно было строить дальнейшие планы, может быть, бежать в Китай.

День за днем я грелся на солнышке в саду и радовался тому, что становится все теплее. Тем сильнее было мое удивление, когда, проснувшись однажды утром, я обнаружил, что все весеннее великолепие занесло снегом. Такой поздний снегопад – редкое для Лхасы явление по двум причинам. Прежде всего потому, что город находится в глубине материка и осадки здесь в принципе не часты. Даже зимой снег лежит недолго – он быстро тает под лучами солнца, которого здесь благодаря южному и высотному расположению города много.

В тот день снег тоже быстро растаял. В итоге это даже пошло на пользу: вода прибила пыль и песок, так что в те дни пыльные бури не особенно свирепствовали.

Песчаные бури начинаются каждую весну в одно и то же время и мучают страну чуть ли не два месяца подряд. К городу они подступают всегда после полудня – еще издали видно огромное темное облако, которое приближается с большой скоростью. Сначала из виду пропадает Потала – это верный знак того, что нужно скорее искать укрытие. Жизнь в городе замирает, оконные стекла дребезжат, скот на лугах покорно поворачивается хвостом к ветру и терпеливо ждет, когда снова можно будет пастись. Бесчисленные бродячие псы сворачиваются клубочками по углам, хотя обычно собаки ведут себя далеко не так мирно. Например, однажды Ауфшнайтер вернулся домой в разодранном пальто: он проходил мимо дохлой лошади, которую обгладывала свора собак, и псы напали на него.

Период песчаных бурь – самое неприятное время в году. Даже если сидишь в комнате, песок все равно скрипит на зубах, поскольку двойных рам здесь не бывает. Единственное хорошее в этих бурях – то, что они знаменуют собой конец зимы. Каждый садовник знает, что теперь можно не бояться заморозков. Луга по берегам каналов начинают понемногу зеленеть, расцветают «волосы Будды». Так называется знаменитая плакучая ива перед храмом. Ее нежные висячие веточки весной покрываются мелкими желтыми соцветиями, и становится ясно, почему это дерево носит такое поэтическое название.

Когда я снова смог шевелиться, мне очень захотелось приносить хоть какую-то пользу. В саду у Царона были сотни молодых фруктовых деревьев, но они были выращены из семян и еще ни разу не плодоносили. Вместе с Джорджем, сыном Царона, мы стали их систематически прививать. Это занятие показалось домочадцам крайне забавным. В Тибете скрещивание растений неизвестно, и для этого нет специального слова. Поэтому они говорили, что мы «женим» деревья, и находили это очень смешным.

Тибетцы – счастливые люди с ребяческим чувством юмора. Они всегда рады поводу посмеяться. Если кто-нибудь споткнется или поскользнется, они часами потешаются над этим. Смеются над подобными вещами часто, но со злорадством – никогда. Насмешек здесь не избегает никто и ничто. Так как газет нет, то всяческие неприятные ситуации и неприятные личности высмеиваются в ироничных стишках и песенках. Юноши и девушки гуляют вечерами по Паркору и распевают только что сочиненные куплеты. Так критикуют даже самых высоких особ. Иногда правительство запрещает какую-нибудь особо злободневную песню, но до глупости наказывать за ее исполнение не доходит. В таком случае песню просто больше не исполняют публично, но от этого ее только чаще поют в домах.

Новый год – лучшее время для Паркора. Эта дорога образует внутреннее кольцо вокруг лхасских храмов, и на ней сконцентрирована практически вся городская жизнь. Здесь расположено большинство магазинов, здесь же начинаются или заканчиваются все религиозные и военные процессии. Вечерами, особенно в праздники, богомольцы группами ходят по этой дороге, бормоча молитвы, а многие верующие измеряют всю ее своими телами. Но Паркор знаменит не только благочестием. Множество красивых женщин щеголяют здесь новыми туалетами и кокетничают с молодыми аристократами. Барышни легкого поведения тоже находят здесь то, что ищут. Паркор – это центр и торговли, и общественной жизни, и пересудов.

На пятнадцатый день первого месяца тибетского года я смог наконец лицезреть торжества. Этот день – высшая точка всех новогодних празднеств, когда проводится потрясающая процессия, в которой принимает участие сам Далай-лама.

Царон пообещал предоставить нам окно в одном из своих домов на Паркоре, чтобы следить за происходящим. К сожалению, нам пришлось стоять на первом этаже, потому что во время процессии никто не должен находиться выше высоких персон, которые будут проходить по Паркору. Вообще здесь нельзя было строить дома выше двух этажей, ведь это было бы кощунственным соперничеством с храмами или даже с самой Поталой. Этот запрет строго соблюдается. Многим знатным семействам жилось тесно и неудобно в таких скромных домах, но строить выше было никак нельзя. Единственное, что они себе позволяли, – в теплое время года сооружать на плоской крыше небольшой легко разбирающийся деревянный домик. Я всегда поражался тому, как быстро эти домики исчезали перед процессиями, в которых принимали участие Далай-лама или регент.

На улицах колыхалась пестрая толпа в радостном ожидании появления процессии, а мы в компании супруги Царона сидели у окна. Наша хозяйка, приветливая пожилая дама, всегда относилась к нам с большой заботой. И в тот день мы были очень рады ее обществу. Потому что за окном был чужой для нас мир, и ее обстоятельные объяснения, произносимые спокойным доброжелательным голосом, служили нам прекрасным путеводителем в неизведанное.

Над землей вздымались загадочные конструкции, иногда по десять метров высотой. «Это для масляных фигур», – объяснила хозяйка. Сразу после захода солнца на всеобщее обозрение будут выставлены масляные статуи, над которыми монахи трудятся многие месяцы. В монастырях есть специальные мастерские, где одаренные монахи, настоящие художники в своем роде, с беспредельным терпением создают из масла, окрашенного в разные цвета, фигуры и орнаменты, и итогом их филигранной работы становятся действительно потрясающие произведения искусства. Сотни прекрасных громад окаймляют дорогу, по которой движется процессия, и своей роскошью свидетельствуют о благочестии знатных и богатых семей Лхасы. Ведь каждое такое произведение стоит немалых денег, и часто их оплачивают в складчину. При этом каждый стремится перещеголять других, потому что самая красивая статуя получает от правительства награду. Впрочем, уже много десятилетий приз достается фигурам, созданным монахами монастыря Гью.

И вот вся внутренняя сторона кольца Паркора скрылась за разноцветными треугольными башнями. Перед ними толпилось огромное множество людей, и разглядеть что-нибудь было не так-то просто. Начало смеркаться, под звуки труб и литавр показались лхасские военные. Они образовали шеренги и оттеснили тысячи зрителей к домам, расчистив середину улицы.

Быстро стемнело, но тут же зажглось целое море огоньков и осветило все ярко, как днем. Горели тысячи мерцающих масляных ламп, а между ними – яркие керосиновые фонари. К тому же над крышами стал подниматься диск луны – на пятнадцатое число тибетского месяца всегда приходится полнолуние. Все готово – торжество может начинаться. Толпа замерла в ожидании.

И вот настает самый главный момент. Двери храма распахиваются, и оттуда медленно выходит Далай-лама, юный Божественный Правитель. Под руки его ведут два наставника. Народ благоговейно склоняется перед божеством. Вообще-то, согласно церемониалу, перед Далай-ламой полагается падать ниц, но из-за нехватки места это невозможно. Поэтому при приближении правителя люди просто кланяются, как колосья на ветру. Никто не отваживается поднять взгляд. Степенно и размеренно Далай-лама начинает свой путь по Паркору. То и дело он останавливается, чтобы полюбоваться на масляные фигуры. За ним движется сияющая свита высших чиновников и знати, а дальше, в строгом соответствии с рангом, – все официальные лица страны. Среди них можно рассмотреть и нашего друга Царона. Он, будучи очень высокопоставленной персоной, идет совсем рядом с Далай-ламой. Как и у всех представителей знати, в правой руке у него дымится палочка благовония.

Толпа благоговейно молчит. Слышна только музыка, которую играют монахи: гобои, трубы, литавры и тарелки. Вся эта картина, похожая на видение из другого мира, и странно действующая атмосфера захватила даже нас, трезвомыслящих европейцев. В желтом мигающем свете множества светильников масляные фигуры как будто оживают: диковинные цветы словно качают головками от воображаемых порывов ветра, шуршат складки роскошных одеяний божеств, демон кривит рот – божество поднимает руку в знак благословения…

Неужто и нами овладело это странное, непонятное наваждение? Полный диск луны, символ другого мира, которому и адресовано все это невообразимое действо, улыбается верующим в вышине… Может быть, это знак одобрения божеств?

Живой Будда уже совсем близко… Вот он проходит мимо нашего окна. Женщины застывают в глубоком поклоне и едва отваживаются дышать. Толпа замирает. Глубоко потрясенные, мы прячемся за склоненными спинами женщин, желая защититься от чар.

«Это всего лишь ребенок, – повторял я про себя снова и снова, – просто ребенок…»

Но цель тысяч верующих, воплощение их молитв, устремлений и чаяний – будь то в Риме или в Лхасе – в общем, всегда одна: найти бога и служить ему. Это сходство сильнее всех существующих различий. Я закрываю глаза. Шепот молитв, торжественная музыка, дымок благовоний, поднимающийся в ночное небо…

Далай-лама завершает обход Паркора и скрывается за дверями огромного Цуглакхана.[42] Солдаты стройными рядами под музыку покидают улицу.

И, словно очнувшись от гипнотического сна, десятки тысяч зрителей, так аккуратно стоявшие по краям улицы, приходят в движение. Эта стремительная перемена поражает до глубины души. Крики, оживленная жестикуляция… Начинается давка, люди едва не убивают друг друга. Только что они плакали и молились в экстазе, а теперь превратились в неистовую толпу. Тут за работу принимаются монахи-солдаты доб-доб.[43] Это огромные парни в одежде с большими подплечниками и с выкрашенными в черный цвет лицами – что придает им еще более устрашающий вид. Без разбору сыплют они палочные удары на обезумевшую толпу. Кажется, масляные фигуры вот-вот будут раздавлены. Спасаясь от ударов, народ пытается отступить и напирает на пирамиды. Стонут пострадавшие от ударов, но и они не расступаются. Как будто всеми ими овладели бесы. Неужели это те самые люди, которые так смиренно склонялись перед ребенком? Теперь они принимают удары, как только что принимали благословение. Коптящие сосновые факелы над головами, крики боли, доносящиеся из чрева толпы, тут обожженное лицо, там стоны затоптанного…

Наступила поздняя ночь. После таких впечатлений заснуть невозможно. Образы этого вечера один за другим проплывают перед закрытыми глазами, как запутанный тяжелый сон. С улицы еще доносятся крики. В мое уже смутное сознание проникают звуки гобоев и настраивают меня на грустный лад.

На следующее утро на улицах было пусто, масляные фигуры убраны, не осталось и следа того благолепия и экстаза, которые царили здесь прошлой ночью. Там, где громоздились огромные опоры для фигур, снова стояли рыночные лотки. Разноцветные статуи святых растаяли – теперь это масло пойдет на лампы, а часть сохранят как освященное лекарственное средство.

В то утро гости к нам шли непрекращающейся вереницей. На празднование Нового года в город стекаются люди со всех концов страны: и кочевники с высокогорных плато, и жители западных провинций. Среди них оказались и те, с кем мы познакомились во время нашего долгого путешествия. Найти нас в Лхасе было совсем не сложно, потому что горожане все еще много о нас говорили, и любой ребенок знал, где мы живем.

Нам приносили подарки – в основном вяленое мясо, которое в столице считалось деликатесом. Побеседовав с нашими старыми знакомыми, мы удостоверились, что действительно все чиновники, через зоны ответственности которых мы прошли, получили взыскания от правительства. Это были и предостережения, и денежные штрафы, и уведомления о более строгих мерах, которые будут приняты в их отношении в случае повторения подобных инцидентов.

Поначалу мы очень расстроились оттого, что стали причиной таких неприятностей для людей, оказавших нам радушный прием. Но они, казалось, совсем не были на нас в обиде. Мы повидались с одним пёнпо, которого в свое время обвели вокруг пальца, показав старый проездной документ, – он только смеялся над этой историей и был очень рад новой встрече с нами.

Новогодние торжества в том году были несколько омрачены одним печальным событием. На Паркоре произошло несчастье, о котором скоро заговорил весь город.

Каждый год там устанавливают высокие флагштоки, сделанные из нескольких тяжелых стволов деревьев. Привозят эти бревна издалека, и их транспортировка в Лхасу – отдельная занятная история. Это делается таким примитивным способом, что я был одновременно и удивлен, и возмущен, когда впервые это увидел. Невольно на ум мне пришли волжские бурлаки. Примерно двадцать человек тащат веревками привязанный к их телам ствол и глухо поют монотонные песни, чтобы задать ритм шагу. Они обливаются потом и тяжело дышат, но запевала не дает передохнуть. Эта тяжкая работа – одна из повинностей, дань феодальной системе. «Бурлаков» брали из разных селений и сменяли в каждой следующей деревне. Монотонные песни, которые задавали ритм движению, видимо, должны были отвлекать от тягот. Но лучше бы они поберегли свои легкие! Меня всегда охватывало яростное негодование при виде такой покорности судьбе, и, как современный человек, я не мог понять, почему в этой стране так сопротивляются любому прогрессу.

Ведь есть же иные способы транспортировать такие грузы, кроме как использовать человеческую силу. Китайцы уже много сотен лет назад изобрели колесо! Эта простая вещь могла бы дать огромный толчок развитию транспортных коммуникаций и торговли, да и всей общественной жизни Тибета, намного повысить уровень жизни – но нет, правительство не хочет использовать в стране никаких колес.

Впоследствии, руководя ирригационными работами, я сделал несколько находок, которые укрепили меня в подозрении, что много столетий назад тибетцы знали и использовали колесо. Мы находили в земле обтесанные каменные блоки размером со шкаф – не один, нет, целые сотни! Попасть в эти места с отдаленных на многие километры каменоломен они могли только с помощью технических средств. Когда моим рабочим приходилось передвигать такие блоки всего на несколько метров, они предварительно разрубали их на восемь частей. Какая ирония!

Я все больше убеждался в том, что период расцвета Тибета остался в прошлом. Свидетелем прежнего величия этой страны был каменный обелиск, установленный в 763 году.[44] Тогда тибетская армия дошла до самых ворот китайской столицы, и с императором был заключен мир, согласно которому Китай должен был выплачивать Тибету ежегодную дань в размере 50 тысяч рулонов шелка.

Да и Потала. Этот дворец тоже наверняка был построен во времена расцвета, даже если и не в ту же эпоху. Сегодня тут никому бы и в голову не пришло строить нечто подобное. Однажды я спросил работавшего у меня каменотеса, почему теперь подобных зданий не возводят, на что он с негодованием ответил, что Поталу создали божества, ведь люди никогда бы не смогли построить такого! По его словам, это чудо по ночам строили добрые духи и неземные существа.

Меня глубоко потрясло такое безразличие к прогрессу и отсутствие честолюбия – так же глубоко, как вид «бурлаков», тащивших огромные бревна.

Тибет постепенно отказывался от военной славы и мощи в пользу религии. Может быть, это и способствовало счастью жителей…

Так вот, бревна доставляли в Лхасу к Новому году и связывали ремнями из ячьей кожи в толстую мачту высотой двадцать метров. Потом на ней закрепляли огромный флаг со словами молитв – в отличие от европейских флагов, здесь материю прибивают к мачте сверху донизу. Видно, стволы оказались слишком тяжелыми для кожаных ремней: когда эту конструкцию стали поднимать, она развалилась на части. Бревнами убило троих рабочих и многих покалечило.

Все пришли в ужас от этого страшного предзнаменования, стали предсказывать грядущие несчастья – природные катаклизмы, землетрясения и наводнения, начали поговаривать о войне, многозначительно кивая в сторону Китая. Тут суевериям подвержены все, даже аристократы, учившиеся в английских школах.

Но все же раненых понесли не к ламам, а к британскому представительству. Там всегда имелось несколько больничных коек для тибетцев. Английский врач никогда не сидел без дела. Каждое утро у его дверей выстраивалась целая очередь пациентов, а после полудня он навещал больных в городе.

Монахи молча терпели это вторжение в сферу своей деятельности, потому что замалчивать успехи этого врача было совершенно невозможно, – а кроме того, Англия была очень влиятельной силой в Азии.

Медицинское обслуживание в Тибете находилось в плачевном состоянии. Врачи британского и китайского представительств, которые лечили и меня, были единственными квалифицированными медиками на три с половиной миллиона жителей страны. Врачи нашли бы в Тибете широкое поле для деятельности, но правительство никогда не могло бы позволить себе призвать в страну иностранных специалистов. Вся власть здесь сосредоточена в руках монахов, а они яростно критиковали даже высокопоставленных чиновников, если те прибегали к помощи английского врача.

Поэтому, когда один высокопоставленный чиновник-монах обратился к Ауфшнайтеру с просьбой спроектировать оросительный канал, мы восприняли это как добрый знак в плане нашего будущего. Мы от радости просто лишились дара речи. Это был первый шаг к тому, чтобы закрепиться в Лхасе, и сами монахи помогали нам сделать его!

Ауфшнайтер незамедлительно начал делать замеры. Я захотел помочь ему в этом, потому что рассчитывать на более понимающего в этом вопросе помощника не приходилось.

Монах-полицейский. Во время празднования Нового года он несет ответственность за поддержание порядка в городе. В знак власти у него в руках деревянная дубинка и хлыст. Подпоясан он коралловыми четками

Монахи, танцующие во время празднования «малого Нового года» в столичном районе Шо у подножия Поталы. На них раскрашенные деревянные маски и сетчатые «фартуки», сделанные из человеческих костей и слоновой кости. В руках – ритуальные жезлы-ваджры и колокольчики

Так что я отправился к месту его работы на Линкоре. Там меня ожидало поразительное зрелище, равного которому не найти во всем мире.

Сотни или даже тысячи монахов в красных одеждах сидели на корточках и занимались делом, для которого мы обычно ищем уединения. Это было просто неописуемо. Да, незавидное досталось Ауфшнайтеру место для работы! Мы яростно принялись за дело, стараясь не смотреть по сторонам. Только бы побыстрее все закончить и уйти оттуда.

Дело у Ауфшнайтера спорилось, и уже через две недели можно было приступать к рытью траншеи. Для этого ему выделили сто пятьдесят рабочих, и мы почувствовали себя крупными предпринимателями. Но мы еще не были знакомы с местными методами работы…

Тем временем я тоже искал себе занятие. Сад Царона все еще оставался самым подходящим местом для меня, больного человека, и я много размышлял о том, что можно сделать для его украшения. Наконец меня осенило: надо соорудить фонтан!

Я все тщательно замерил и сделал чертеж – замечательный план был готов. Царон с энтузиазмом воспринял мою идею. Он лично выбрал слуг мне в помощь, и я удобно устроился на солнышке и стал руководить своей свитой. Скоро был проложен подземный трубопровод и вырыта чаша бассейна. Когда мы приступили к бетонированию, Царон не смог отказать себе в удовольствии и лично принял участие в этом процессе, ведь во время строительства большого железного моста он стал настоящим экспертом в бетонном строительстве.

Затем мы разместили на крыше дома цистерну, из которой в фонтан должна была поступать вода. К сожалению, закачивать воду наверх оказалось делом долгим и трудным. Но я извлек для себя пользу и из этого процесса: орудовал ручным насосом, тренируя таким образом мышцы.

Наконец наступил торжественный момент: струя воды поднялась в воздух на высоту дома. Детская радость охватила всех домочадцев. Этот фонтан, единственный в Тибете, с этих пор стал главной достопримечательностью знаменитых праздников в саду Царона.

За всеми этими новыми впечатлениями и необычными занятиями мы почти забыли о своих заботах. Но тут в один прекрасный день Танме принес нам вышедшую на тибетском языке газету и показал заметку о нас. Мы с большим любопытством принялись за чтение. В статье рассказывалось, как мы преодолели горы, чтобы добраться до Лхасы и попросить защиты в этой благочестивой нейтральной стране. Доброжелательный тон заметки мог только положительно повлиять на общественное мнение, а значит, в какой-то мере поддерживал наше прошение. Вообще-то, такая газета в Европе была бы совершенно незначительным листком: она выходила раз в месяц в Калимпонге, в Индии, тиражом в пять сотен экземпляров, и издатель сам прилагал усилия к ее распространению. Но в Лхасе это издание пользовалось определенной популярностью в тех кругах, которым оно было адресовано, а отдельные экземпляры издатель даже посылал исследователям Тибета в разные уголки мира.

Новогодние торжества продолжались. Самые пышные церемонии уже завершились, и теперь начались спортивные соревнования на Паркоре у Цуглакхана. Меня, заядлого спортсмена, конечно, это очень интересовало. Каждый день на восходе солнца я уже выходил на улицу, потому что соревнования начинались очень рано.

К счастью, нам досталось место у окна на третьем этаже китайского представительства, откуда, спрятавшись за занавеской, мы наблюдали за происходящим. Только так можно было обойти запрет в присутствии регента находиться выше первого этажа. Регент восседал на троне за газовой занавесью на верхнем этаже Цуглакхана, а четыре члена Кабинета министров наблюдали из окон.

Сначала проходили состязания борцов. Я так и не решил, на что больше похожа тибетская борьба – на греко-римскую или на вольный стиль. Правила здесь несколько другие. Для нокаута достаточно, чтобы борец коснулся земли какой-нибудь частью тела, кроме ног. Никакой предварительной записи участников нет. На земле расстилается войлочный мат, и добровольцы из числа зрителей выходят продемонстрировать свою силу. Специальными тренировками здесь не занимаются.

Борцы выступали практически обнаженными, в одной набедренной повязке, а потому дрожали от утренней прохлады. Все они были рослые, мускулистые мужчины. Выходя, они начинали с яростными ужимками размахивать руками перед носом противника, желая продемонстрировать свою храбрость и похвастаться силой. Но те приемы, которые применяются у нас на ринге, здесь неизвестны, поэтому любой настоящий борец-спортсмен их бы с легкостью победил. Бои были короткие, пары быстро сменяли друг друга. Ожесточенной борьбы до победного конца здесь не увидишь. Впрочем, это и неудивительно: для победителей не предусмотрено никаких наград. По окончании поединка оба борца, и победитель, и проигравший, получают белые шарфы-хадаки. Борцы кланяются пёнпо, который с милостивой улыбкой вручает им награду, три раза падают ниц, выказывая свое почтение регенту, и покидают площадку лучшими друзьями.

Потом состязались в поднятии тяжестей. В качестве снаряда для этого упражнения используется большой гладкий камень, явно видевший уже не одну сотню новогодних торжеств. Этот камень нужно поднять и пронести вокруг мачты с флагом. Удается это лишь немногим. Снова и снова раздается смех, когда кто-нибудь, переоценив свои силы, с заносчивым видом подходит к камню и не может даже оторвать его от земли или когда камень выскальзывает у силача из рук и падает, грозя раздробить пальцы ног.

Вдруг издали донесся топот скачущих коней. Поднятие тяжестей тут же закончилось. Начались скачки! В облаке пыли уже можно было различить фигуры лошадей.

Для скачек тоже не предусматривалось специальной трассы. Монахи-солдаты пустили в ход свои палки и стали расчищать место от любопытных, которые пока толпились прямо на дороге. Но дело это заканчивают лошади – они сами прокладывают себе путь. Скачки тоже проходят непривычным нам образом. Наездников на конях нет, лошадиный масс-старт дается в нескольких километрах от города. Животных выпускают и гонят сквозь неохотно расступающуюся толпу. К соревнованию допускаются только кони, выращенные в Тибете, у каждого на спине закрепляется платок с именем владельца. Тут соревновались за честь коннозаводчика. Но, конечно, победить должен обязательно конь Далай-ламы или принадлежащий правительству. Если вдруг какому-нибудь аутсайдеру вздумается бежать быстрее правительственных лошадей, его останавливают слуги перед финишем. За конями следят с большим увлечением, возбужденная толпа и слуги аристократов вопят и кричат, чтобы подбодрить участников скачек, а знатные господа, в основном сами владельцы беговых лошадей, сохраняют достоинство. Словно во время какой-то безумной охоты, кони проносятся мимо и устремляются к финишу, который располагается чуть за границей города.

Еще не улеглась пыль, поднятая копытами лошадей, как появились первые запыхавшиеся бегуны. Кто только не участвовал в этом забеге! Ведь и в соревнованиях по бегу могут стартовать все желающие, так что тут бегут и старики, и маленькие мальчики. Бегут все босиком, ноги сбиты в кровь и покрыты мозолями, лица перекошены от напряжения – сразу видно, что эти люди никогда в жизни не тренировались. Еще задолго до цели – забег устраивается на восемь километров – многие сходят с дистанции и в награду за все усилия и страдания получают в лучшем случае насмешки зрителей.

Последние бегуны еще хромают к финишу, а уже начинается следующее состязание. Снова появляются кони, но на этот раз с наездниками. Их приветствуют радостными криками. Всадники в исторических национальных костюмах яростно нахлестывают своих лошадей, стараясь выжать из них все возможное. Зрители гомонят и машут руками – где-то испугалась лошадь и сбросила наездника на землю. Но это никого не смущает.

Этим соревнованием состязания на Паркоре заканчиваются. Все добравшиеся до финиша выходят в центр с номерами занятых мест на деревянных табличках. Больше сотни бегунов и почти столько же всадников. Судьи награждают участников цветными и белыми шарфами, но аплодисментов не слышно – хлопать здесь не принято.[45] Зрители смеются, кричат и потешаются, видя какие-нибудь забавные ситуации. Все довольны зрелищем.

Потом на большом лугу за границами Лхасы проводятся еще конные игры.

Мы снова оказываемся в людской толчее и очень радуемся, когда один знатный человек приглашает нас в свой шатер. Праздничные шатры из роскошных шелковых и парчовых тканей с пышными орнаментами расставлены аккуратными рядами – каждый занимает место в точном соответствии с рангом своего владельца – и смотрятся просто замечательно. А вокруг – мужчины и женщины в богатых нарядах – какая симфония красок! Светские чиновники четвертого ранга и выше одеты в блестящие желтые шелка и большие тарелкообразные шляпы, отороченные чернобурой лисой. Этот мех привозят в Тибет из Гамбурга! Местные лисы тибетцам почему-то не подходят. Не только женщины, но и мужчины стараются перещеголять друг друга пышностью нарядов. Азиатская любовь к роскоши заставляет тибетцев налаживать контакты с разными странами мира, хотя в остальном они не большие знатоки дальних краев. Но чернобурых лисиц доставляют сюда из Гамбурга, культивированный жемчуг – из Японии, бирюзу – через Бомбей из Персии, кораллы – из Италии, а янтарь – из Берлина и Кёнигсберга. Позже мне самому приходилось писать письма в разные страны мира по просьбе богатых и знатных людей, желавших заказать каких-нибудь роскошных вещей. Блеск и пышность здесь насущная необходимость, без них не обойтись ни в одежде, ни в проведении праздников. Простой народ, для которого роскошь недоступна, с благоговением смотрит на наряды господ и с тем большей готовностью подчиняется их власти. Пышные праздники по сути своей – демонстрация власти и богатства. Высокопоставленные чиновники прекрасно это понимают и знают, чем порадовать народ. И когда в последний день торжеств четверо членов Кабинета министров[46] отдают свои роскошные головные уборы слугам и надевают их отороченные красной бахромой шапки,[47] чтобы на минуту показать свое равенство с народом, радость и восторг публики не знают границ.

Но вернемся к выступлениям всадников.

Это любимое всеми мероприятие, видимо, пережиток военных парадов, которые устраивали феодалы в определенное время, чтобы убедиться в боеспособности своих войск. Этот смысл конный праздник давно утратил, но кое-что в этих играх напоминало о периоде военной мощи Тибета, в них чувствовалось влияние монголов, о наездническом искусстве которых и по сей день рассказывают удивительные вещи.

Нас поразила невероятная ловкость тибетцев. Каждое знатное семейство выставляет определенное количество участников для этих игр, и, конечно, все стараются выбрать лучших из лучших, чтобы показать достойный командный результат. Участники демонстрировали такое замечательное искусство верховой езды и стрельбы, что я просто не мог поверить своим глазам. Они практически стоят в седлах и, пока лошадь проносится мимо мишени, успевают поднести горящий фитиль к заряжаемому с дула ружью и выстрелить, держа его под прямым углом. Тут же ружья сменяются луком и стрелами, и радостные крики толпы возвещают об очередном попадании в цель. Эти наездники с невероятной ловкостью обращаются с оружием и меняют один его вид на другой.

Во время праздников тибетское правительство проявляет замечательное гостеприимство, даже по отношению к иностранцам. Для сотрудников всех иностранных представительств устанавливают роскошные шатры, а слуги и офицеры связи заботятся о том, чтобы почетные гости ни в чем не нуждались.

В тот раз на поле я заметил особенно много китайцев. Они довольно сильно отличаются от тибетцев, хоть и принадлежат к той же расе. У тибетцев не такие узкие глаза, приятные открытые лица и румяные щеки. Многие китайцы предпочитают богатым традиционным нарядам европейские костюмы и даже носят очки – в этом вопросе они куда менее консервативны, чем тибетцы. Большинство китайцев в Лхасе занимаются торговлей, успешно налаживая торговые связи между Тибетом и своей родиной. Им нравится жить здесь, и часто они переезжают в Тибет навсегда. На это есть особая причина. Многие китайцы – большие любители опиума, а в Тибете, хотя власти отрицательно относятся к курению, а иногда даже наказывают за это, специального запрета на курение опиума не существует. Время от времени и местные жители, соблазнившись примером китайцев, берутся за опиумную трубку. Но и тут власть правительства дает о себе знать: курение опиума не выходит из-под контроля, потому что за курением вообще строго следят. В Лхасе можно купить сигареты всех сортов из самых разных уголков мира, но курить в официальных учреждениях, на улице и во время церемоний категорически запрещено, а когда монахи доб-доб следят за порядком во время новогодних праздников, прекращается даже торговля сигаретами.

Зато нюхательный табак распространен повсеместно. И простые люди, и монахи используют его в качестве тонизирующего средства. Готовят его сами, и каждый гордится своей смесью. При встрече тибетцы обмениваются щепотками табака. Еще они любят хвастаться своими табакерками – они бывают самые разные, от дешевых до нефритовых с золотом. Тибетцы с большим удовольствием сыплют порошок на ноготь большого пальца и… Здесь все настолько привычны к этому порошку, что спокойно выпускают его клубами изо рта, ни разу не чихнув. Из присутствующих при этом безудержно чихал только я, что очень веселило окружающих.

Еще в Лхасе есть непальцы. Они всегда весьма дородны и богато одеты – по этим степенным купцам издалека видно, что живется им тут привольно. Согласно старому договору, они освобождены от всех налогов и податей – такие условия для этого народа были установлены после какой-то давнишней войны[48] – и умело используют это преимущество. Самые лучшие лавки на Паркоре принадлежат именно непальцам, ведь они прирожденные торговцы, шестым чувством чующие выгоду. Свои семьи они по большей части в Тибет не перевозят и по прошествии некоторого времени уезжают на родину – в отличие от китайцев, которые часто берут в супруги тибетских женщин и создают образцовые семьи.

Во время официальных торжеств непальские дипломаты выделяются на фоне пестрой толпы еще более ярким островком. Их наряды ярче общего разноцветия, а красные мундиры солдат-гуркхов, их телохранителей, видны издалека.

Эти непальские солдаты особым образом прославились в Лхасе: они единственные отваживались нарушать запрет на ловлю рыбы. Когда сообщения об этом доходят до тибетского правительства, оно заявляет официальный протест непальской дипломатической миссии. И тут начинается настоящий спектакль. Нарушителей, конечно, следует наказать, потому что представительство всячески стремится сохранять хорошие отношения с тибетским правительством. Но высокие господа чаще всего и сами не безгрешны: многие знатные лхасцы не прочь втихаря полакомиться рыбным блюдом. Провинившихся после ужасного скандала приговаривают к битью плетьми. Но это наказание в итоге никого не пугает.

В Лхасе никто не смеет самостоятельно ловить рыбу. Во всем Тибете рыбная ловля разрешена только в одном месте – там, где Цанпо протекает по песчаной пустыне. В тех местах не вырастить никаких злаков, нельзя держать скот, потому что нет лугов, и рыба – единственный возможный источник питания, поэтому закон сделал исключение для этой области. Правда, к жителям тамошней деревни относятся с презрением, так же как к забойщикам скота и кузнецам.

Довольно много живет в Лхасе и мусульман. У них есть собственная мечеть, и никто не стесняет их свободу исповедовать свою веру. Это одна из замечательных черт тибетского народа – несмотря на всевластие монахов в стране, жители не стремятся никого обращать в свою веру и глубоко уважают другие религии. Большинство мусульман приезжало сюда из Индии и смешивалось с тибетцами. Сначала в религиозном рвении мусульмане пытались обращать в ислам своих тибетских жен, но скоро в этот вопрос вмешалось правительство и разрешило тибеткам вступать в брак с мусульманами только при условии сохранения своей веры. Поэтому женщины и девочки из смешанных семей носят тибетские платья, с красивыми, в косую полоску передниками, и о хиджабе в их одежде напоминает только головной убор. А мусульмане-мужчины сразу выделяются на городских улицах своими фесками и тюрбанами. Занимаются эти люди тоже по большей части торговлей и имеют хорошие связи с Индией, особенно с Кашмиром.

Во время конных соревнований как на ладони можно было наблюдать все группы населения Лхасы.

Это была пестрая смесь: ладакцы, бутанцы, монголы, сиккимцы, казахи и представители всех прочих соседних народов. Особенно интересна народность хуэй – это китайские мусульмане с Кукунорской равнины. Им принадлежат скотобойни, расположенные в особом квартале за пределами Линкора. К этим людям относятся с некоторым презрением, потому что они убивают животных, что противоречит буддийскому учению. Но и у них в городе есть свой храм.

И как бы ни различались все эти люди верой, происхождением и обычаями, все они единодушно присоединялись к празднованиям первого месяца года. Даже шатры двух главных соперников за влияние в Тибете, англичан и китайцев, мирно стояли рядом.

Празднества завершали, как уже было сказано, конные игры, а за ними следовало еще состязание в стрельбе из лука вдаль и соревнование знати. Я в жизни никогда ничего подобного не видел и, если бы услышал о таком, просто не поверил бы. Натянули пестрый занавес, а перед ним закрепили концентрические кожаные кольца с черной шайбой примерно пятнадцать сантиметров в диаметре в центре. Стрелок занимает позицию метрах в тридцати от цели и пускает стрелу в мишень. Стрелы во время полета издают необычные звуки, слышные издалека. Потом мне удалось вблизи рассмотреть такую стрелу. Вместо обычного наконечника у нее была деревянная головка с дырками. Воздух проходит через них, отчего и получаются эти странные звуки. И вот таким снарядом стрелки исключительно точно попадали в цель – почти каждая стрела попадала в самый центр мишени. Знатных участников этого состязания тоже награждали белыми шарфами-хадаками.

После окончания праздника знать пышной процессией возвращается в город, а народ стоит по краям дороги и безо всякой зависти восхищается роскошным видом своих полубогов. Все довольны. Глаза и уши вдоволь насладились зрелищем, сердца верующих еще долго будет согревать мистика великих церемоний и вид юного Божественного Правителя. Теперь можно возвращаться к повседневной жизни. Снова открываются лавки, и хозяева, в предвкушении наживы, начинают со вкусом торговаться с покупателями, на углах улиц появляются всегдашние игроки в кости, в город возвращаются собаки, на время праздничной чистоты по понятным причинам перебиравшиеся за Линкор.

Наша жизнь текла размеренно. Приближалось лето, ишиас почти перестал мучить меня. Никаких новостей о нашей высылке не было. Английский врач все еще регулярно навещал меня, но я уже был в состоянии в погожие дни работать в саду. Теперь заказы мне поступали постоянно. По городу заговорили о том, что новые приспособления и фонтан в саду Царона – моих рук дело, и знатные люди один за другим приходили ко мне, загоревшись желанием построить у себя что-то подобное.

Дело в том, что тибетцы очень любят сады. На каждом клочочке земли сажают цветы, часто их растят в горшках, причем самых необычных видов – в старых чайных чашках, в консервных банках, в треснувшей посуде. Каждый дом, каждую комнату обязательно украшают цветы. А сад становится настоящим культом.

Ауфшнайтер тоже был весь в делах. Он занимался строительством канала, первого рукотворного канала в Тибете. С утра до вечера он был на месте строительства, где работы останавливались только по важным праздникам. Большой удачей можно считать то, что в роли заказчиков выступили монахи. Потому что, хотя светские чиновники играют важную роль в управлении страной, последнее слово при решении любого вопроса всегда остается за небольшой группкой монахов.

Поэтому я был очень рад, когда в один прекрасный день меня вызвали в сад цедрунов.

Цедруны – это монахи-чиновники, которые образуют нечто вроде ордена. Они получают суровое воспитание, основанное на чувстве принадлежности к своему сообществу, благодаря чему много превосходят могуществом светских чиновников. Эти монахи составляют ближайшее окружение Далай-ламы. Все личные слуги юного божества – представители этого ордена, а камергер, учителя и наставники – высокопоставленные цедруны. Кроме того, Далай-лама принимает участие в их обязательных ежедневных встречах, которые направлены на поддержание духа общности.

Все без исключения монахи из ордена цедрунов имеют за плечами основательное образование. Их школа располагается в восточном крыле Поталы, а преподают там традиционно только учителя из монастыря Миндролин, расположенного южнее Цанпо, знаменитого своей деятельностью по сохранению памятников письменности и созданию грамматики.[49] В школе цедрунов может учиться любой тибетский юноша, но вступить в орден очень сложно. Дело в том, что существует предписание, которому много сотен лет, ограничивающее количество членов ордена – их должно быть всегда ровно 175 человек. Прежде таким же числом было ограничено и количество светских чиновников, так что всего в стране было 350 чиновников. Но из-за создания нескольких новых служб в последнее время их количество слегка выросло.

Ученик этой школы может стать цедруном по достижении восемнадцатилетия и после прохождения определенных испытаний, а также, конечно, при наличии протекции. При вступлении в орден молодой человек получает низший ранг знатности, а потом, сообразно своим способностям, может подняться до третьего ранга. Цедруны носят обычные красные монашеские одеяния, а поверх – знаки принадлежности к тому или иному рангу. Например, монахи третьего ранга носят желтое шелковое одеяние. Ученики школы цедрунов происходят по большей части из простых семей и, таким образом, образуют здоровый противовес наследникам знатных светских фамилий. Их ожидает широкое поле деятельности, потому что в каждом учреждении на одного светского чиновника обязательно приходится один монах. Такое совместное управление должно препятствовать появлению местных деспотов, главной опасности феодальной системы.

За мной послал «главный камергер» юного божества, носивший звучный титул дрёньер чемо. Он предложил мне украсить сад цедрунов. Для меня это была замечательная возможность! Кроме того, монах намекнул, что следует обновить и сад Далай-ламы, так что если моя первая работа понравится… Я тотчас же согласился. Мне выделили несколько помощников, и я с энтузиазмом принялся за дело. Теперь у меня едва оставалось время на частные уроки английского и математики, которые я давал нескольким знатным молодым людям.

Что теперь с нами могло случиться? У нас были заказы от самых высокопоставленных монахов – разве это не означает, что с нашим пребыванием в городе смирились и решили больше не высказывать возражений по этому поводу?

Но нас ожидал еще один тяжелый удар. Однажды утром к нам явился высокопоставленный чиновник Министерства иностранных дел, некий Кьибуб, последний из тех четырех тибетцев, которые много лет назад обучались в Рагби. Он был явно не рад возложенной на него миссии. Рассыпаясь в извинениях, с большим сожалением он сообщил нам, что английский врач счел меня достаточно здоровым для путешествия и тибетское правительство требует нашего незамедлительного отъезда. В подтверждение своих слов он показал медицинское заключение, где говорилось, что, несмотря на неполное выздоровление, я уже в состоянии путешествовать без риска для жизни.

Нас с Ауфшнайтером это потрясло как гром среди ясного неба. На такое мы совсем не рассчитывали! Но мы взяли себя в руки и постарались вежливо и сдержанно изложить свои аргументы. Достаточно малейшего повода, чтобы моя болезнь разыгралась с прежней силой. И как мне быть, если посреди трудной дороги окажется, что я не в состоянии сделать больше ни шага? Кроме того, как раз сейчас в Индии начался период изнурительной жары. Человек, долго дышавший здоровым высокогорным воздухом в Лхасе, не сможет перенести такую резкую перемену климата без серьезного ущерба для здоровья. Да и что станется с нашей работой? Нам ведь сделали заказы очень высокопоставленные лица, и мы ни в коем случае не хотим оставлять свои начинания незавершенными. Поэтому мы направим в правительство еще одно прошение.

Мы уже внутренне приготовились к следующему настоятельному требованию отправляться в Индию и стали готовить очередной план побега в Гималаи. Ведь нам было известно, что в Индии наши товарищи до сих пор томятся за колючей проволокой, хотя на дворе уже апрель 1946 года.

Но после этого дня о приказе покинуть Тибет больше никто и никогда не упоминал, хотя еще некоторое время мы провели в напряженном ожидании.

К тому моменту мы уже совершенно освоились в Лхасе. На улице мы больше не привлекали внимания, дети не показывали на нас пальцами, к нам перестали ходить толпы любопытных – теперь к нам в гости ходили только друзья. Британское представительство тоже, как видно, уверилось, что мы не представляем никакой опасности, и хотя из Дели поступил запрос на нашу выдачу, но исполнения его никто особенно не добивался. Тибетские официальные лица заверили нас, что не имеют ничего против нашего пребывания в стране.

Мы все больше приживались в Лхасе. Теперь мы неплохо зарабатывали и больше не зависели от гостеприимства Царона. Работа нас радовала, и время летело быстро… Единственное, чего мы страстно желали, – получить письма с родины. Два года мы были лишены возможности послать туда весточку, и, наверное, нас давно уже считали погибшими. Но мы утешали себя тем, что нынешнее наше положение более чем сносно и есть все основания быть довольными. У нас была крыша над головой, и больше не приходилось все силы тратить на то, чтобы просто выжить. По достижениям западной цивилизации мы не скучали – Европа с ее суетой казалась нам чем-то очень далеким. Часто, слушая новости по радио, мы грустно качали головами: приходившие известия совсем не воодушевляли нас на возвращение на родину.

Большое разнообразие в нашу жизнь вносили посещения знатных семейств Лхасы. Мы не переставали удивляться тибетскому гостеприимству и поражались тому, какие изысканные блюда подавали по случаю нашего прихода.

Однако все, что я видел до этого, затмил первый официальный прием в доме родителей Далай-ламы, на котором я присутствовал. Честно говоря, оказался я там случайно. Я как раз работал в саду – мне заказали украсить и его. Вдруг за мной послала мать Далай-ламы и попросила прервать работу на этот день и присоединиться к гостям. В некотором замешательстве я взирал на блестящее собрание в приемной зале. Собралось примерно три десятка знатных персон – все в лучших своих нарядах, настроение у всех приподнятое. Мне сообщили, по какому поводу торжество: отмечали рождение младшего сына «Святой Матери», который появился на свет за три дня до того. Я смущенно пробормотал поздравления и подарил белый хадак, который только и успел одолжить у одного знакомого. «Святая Мать» благосклонно улыбалась. Я снова поразился этой женщине. Как ни в чем не бывало она ходила по зале и оживленно беседовала то с одним, то с другим гостем. Просто удивительно, как быстро тибетские женщины восстанавливаются после родов. По этому поводу здесь вообще не очень волнуются. Врачей тут нет, поэтому женщины просто помогают друг другу. Тибетки гордятся, если у них много здоровых детей. Даже знатные дамы кормят детей сами, и притом удивительно долго. Нередко бывает, что даже трех – и четырехлетние дети продолжают сосать грудь. Жены кочевников и бедняков, занимаясь делами, носят младенцев с собой, в специальном нагрудном кармане овчинных тулупов, и, когда малыш голоден, он быстро сам находит себе пропитание. И бедняки, и богачи очень любят детей и балуют их. Но, к сожалению, практически каждая семья платит страшную дань венерическим болезням, поэтому, особенно в городах, действительно многодетных семей довольно мало.

Когда ребенок появляется в знатной семье, к нему тут же приставляют служанку, которая не отходит от малыша ни днем ни ночью. Рождение ребенка всегда пышно отмечают. Церемонии вроде нашего крещения и крестных родителей тут нет. Имя – точнее сказать, имена, ведь каждый ребенок получает их несколько,[50] – выбирает лама, учитывая при этом множество астрологических аспектов и связи с различными святыми. Если ребенок переносит тяжелую болезнь, но остается в живых, обычно ему меняют имя: прежнее с этого момента считается дурным предзнаменованием и поэтому больше не используется.

У меня был один друг, который уже во взрослом возрасте перенес тяжелую дизентерию и сменил имя – я к этому никак не мог привыкнуть и вечно путался.

По поводу рождения младшего брата Далай-ламы был устроен веселый праздник и по-настоящему роскошный пир. Мы сидели на подушках перед маленькими столиками, разместившись точно в соответствии с рангом и статусом.

Два часа подряд слуги подавали все новые и новые блюда. Поначалу я хотел сосчитать количество перемен, но после сорока сбился. Для такого пиршества необходима определенная тренировка – ограничить себя во время первых перемен, продержаться до конца и быть в состоянии отведать чудесные лакомства, подаваемые на десерт. Проворные слуги ловко меняли посуду, бесшумно уносили ненужное и приносили новые яства. Чего там только не было! Деликатесы со всего света стояли рядом с блюдами местной кухни из баранины, мяса яка, курицы и риса. Тут же были и индийские кушанья, благоухающие карри и всевозможными приправами. А когда под конец подали обязательный суп с лапшой – его было уже не осилить. И хотя все были несколько утомлены поглощением этого великолепия, некоторые гости стали просить устроить игры. За ними незаметно пролетает время и наступает вечер. Тут подают ужин, он как будто еще обильнее обеда, хотя это сложно себе представить, и снова несколько часов все заняты поеданием великолепных блюд. Я про себя удивлялся, что остались еще блюда, которых до того не было на столе. Потом пили чан в больших количествах, потому что кушанья были острые и после них очень хотелось пить. Тем, кому пиво казалось слишком легким напитком, предлагали виски или портвейн. Гости становились все веселее, хозяева радовались, что угодили гостям. Немного опьянеть не считается зазорным, – наоборот, здесь придерживаются мнения, что это способствует всеобщему веселью.

Этим невообразимым ужином завершился праздник в доме роженицы. На улице уже ждали хозяйские слуги и лошади, готовые развезти гостей по домам, – это считается верхом гостеприимства. Все прощаются и благодарят за прием. На прощание гостям дарят белые шарфы-хадаки. Со всех сторон слышатся новые приглашения – тут нужно иметь тренированный слух, чтобы уловить разницу между простыми формулами вежливости и приглашениями всерьез. Мы с Ауфшнайтером далеко не сразу научились различать эти тонкие нюансы в строении фраз и тоне. А после оставались очень довольны гостеприимством тибетцев.

Еще не раз бывали мы в гостях в этом доме, и вскоре я искренне подружился с Лобсаном Самтэном. Это был очень приятный юноша. Тогда он только начал карьеру монаха-чиновника. Перед ним, сыном своей матери и братом Далай-ламы, открывались замечательные перспективы. Ему предстояло взять на себя важную роль связующего звена между своим царственным братом и правительством. Но бремя будущей ответственности довлело над его жизнью уже сейчас. Он не мог свободно выбирать себе круг общения – из каждого его шага тут же делались какие-то выводы. Когда он посещал по официальному поводу дом какого-нибудь высокопоставленного чиновника, сразу везде воцарялась тишина и все – будь то члены Кабинета министров или губернаторы – поднимались с мест, чтобы выразить свое почтение брату Божественного Правителя. Все это легко могло бы вскружить голову молодому человеку, но Лобсан Самтэн не потерял скромности.

Он часто рассказывал мне о своем божественном младшем брате, который вел одинокую жизнь в Потале. Мое внимание уже давно привлекало то, что во время праздников гости прятались, если различали на крыше дворца фигуру Далай-ламы. Лобсан дал трогательное объяснение этому: как-то юному божеству подарили несколько первоклассных подзорных труб, и он развлекался тем, что с крыши наблюдал за жизнью своих подданных в городе. Ведь Потала была для него вроде золотой клетки. Он проводил по многу часов в день за учебой и молитвами в сумрачных залах дворца, свободного времени для развлечений оставалось очень мало. И вот, если веселая компания чувствовала, что за ней наблюдают, все старались как можно быстрее скрыться из поля зрения Божественного Правителя, не желая расстраивать мальчика, навсегда лишенного подобных радостей.

Его единственным другом и доверенным лицом был Лобсан Самтэн, который мог навещать брата в любое время. Он и сейчас уже исполнял роль посредника между внешним миром и Божественным Правителем и должен был рассказывать ему обо всех новостях. От Лобсана я узнал, что Далай-лама интересуется нашей деятельностью и уже видел меня за работами в саду в подзорную трубу.

Еще Лобсан рассказал, что его брат очень рад предстоящему переезду в летнюю резиденцию, которая называется Норбу́ Линка́ («Драгоценный парк»).[51] Погода стояла прекрасная, и в Потале мальчику было слишком тесно, хотелось поскорее на волю.

Время песчаных бурь прошло, зацвели персиковые деревья. На окрестных горных вершинах блестели остатки снега, ослепительно сверкая в жарких солнечных лучах, и этот контраст придавал вступившей в полную силу весне особое очарование, знакомое мне еще по горам моей родины. Но вот наступил день, когда официально было объявлено о наступлении теплого времени года. Это означает переход на летнюю одежду. Ведь в этой стране ни в коем случае нельзя самовольно перестать носить зимние тулупы. Каждый год по различным знамениям, описанным в древних религиозных книгах, устанавливается день, когда знатным людям и монахам следует начинать носить летнюю одежду – не важно, что потом могут быть еще бури и снег или что, наоборот, до этого уже совсем тепло. То же происходит и осенью, когда переходят на зимнюю одежду. Мне множество раз приходилось слышать жалобы на то, что одежду сменили слишком рано или слишком поздно, что люди почти задыхаются или, напротив, едва не коченеют. Но принятое решение никогда не отменяют.

Переход на одежду другого сезона происходит у знати в форме смотра гардероба, и эта церемония занимает несколько часов. Слуги на спинах приносят огромные тюки с нарядами для нового времени года. У монахов все проще: они лишь меняют отороченную мехом шапку, которую носят во время религиозных церемоний, на тарелкообразную шляпу из папье-маше. Таким образом, когда все выходят в новых костюмах, разом меняется облик города.

Но смена одежды происходит еще по одному поводу: когда все чиновники пышной процессией сопровождают Божественного Правителя в летнюю резиденцию.

Мы с Ауфшнайтером уже радовались предстоящей процессии, надеясь, что по такому случаю нам представится возможность вблизи увидеть Живого Будду.

Это был великолепный солнечный день, погода стояла почти летняя, и все жители Лхасы вышли из украшенных ступами городских ворот, чтобы вместе с Далай-ламой пройти три километра, отделяющие Поталу от летней резиденции Норбу Линка. Непросто было без особой сноровки найти хорошее место!

Все, кто мог двигаться, прибыли сюда из ближних и дальних краев. Уже от одного этого создавалась такая пестрая картина, что я опять пожалел, что у меня нет фотокамеры. Но чтобы запечатлеть это яркое и подвижное зрелище, нужна была не простая камера, а обязательно с цветной пленкой. В день праздника начала лета ликовал и стар и млад, да и я сам радовался за мальчика, которому позволили перебраться из сумрачной тюрьмы в чудесные летние сады. Ему ведь так нечасто приходилось видеть солнечный свет!

Потала снаружи выглядела великолепно, она просто завораживала своей архитектурой, но внутри дворец был темным и совсем неуютным. Наверное, все божественные правители Тибета мечтали поскорее покинуть его. Летний парк Норбу Линка был заложен еще при Далай-ламе VII, но закончен он был лишь при тринадцатом правителе.

Далай-лама XIII был великим реформатором и к тому же весьма прогрессивно мыслящим человеком. Прежде всего, по его приказу в Лхасу привезли три автомобиля. По тем временам это было нечто совершенно неслыханное! Их в разобранном виде перевезли через горы на спинах яков и носильщиков, а в Лхасе механик, специально выучившийся в Индии, собрал автомобили снова. Потом он стал «царским шофером», а теперь с грустью вспоминал о тех временах – все три машины уже давно не выезжали из гаража. Два старых «остина» и «додж», некогда произведшие настоящую сенсацию на «крыше мира», теперь лишь с грустью вспоминали о своем покойном хозяине и благородно ржавели. Нам со смехом рассказывали о том, что Далай-лама XIII использовал эти автомобили, чтобы тайно покидать зимнюю резиденцию. Осенью он проводил пышную процессию возвращения в Поталу, но потом садился в автомобиль и спешил обратно в Норбу Линка.

Один из четырех членов Кабинета министров со слугами

Монах за приготовлением ежедневного подношения божествам

Издалека послышались звуки труб: процессия приближалась. По толпе прошел шепоток, но тут же снова все затихло, воцарилось почтительное молчание. Показалась голова процессии. В авангарде шли монахи-слуги, они торжественно несли в руках тюки с завернутыми в желтый шелк личными вещами Божественного Правителя. Желтый – цвет реформированной ламаистской церкви, которую для краткости иногда называют просто «желтой церковью». О том, почему этот цвет стал ее символом, есть старая легенда.

Цонкапа, великий реформатор буддизма в Тибете, в день своего вступления в монастырь Сакья был последний в очереди послушников. Когда пришел его черед облачаться, обычные красные монашеские шляпы закончились. В качестве головного убора ему дали первую попавшуюся шляпу, которая случайно оказалась желтой. С тех пор Цонкапа никогда больше ее не снимал, и этот цвет стал символом реформированной церкви.

Далай-лама тоже носил во время приемов и церемоний желтую шелковую шапочку, и того же цвета были все принадлежавшие ему предметы. Использовать желтый цвет была его привилегия.

Вскоре мимо нас стали проносить в клетках любимых птиц Божественного Правителя. Время от времени попугай выкрикивал тибетские приветствия, и верующие встречали их восторженными вздохами, будто это были слова самого божества. За слугами на некотором отдалении следовали монахи, несшие флаги с религиозными надписями, дальше ехали верхом облаченные в яркие традиционные одежды музыканты со старинными инструментами. Они издавали странные ноющие звуки, а барабаны громыхали не совсем согласованно, но вместе все это получалось громко и выглядело очень торжественно. За оркестром двигались цедруны, тоже верхом и в порядке, строго соответствующем их рангу. За ними слуги вели пышно украшенных любимых коней Далай-ламы. Сбруя у них желтая, а все металлические ее детали и седла – из чистого золота. В качестве попон используют тяжелую русскую парчу. Лошади, будто сознавая свою ценность, грациозно и своенравно пританцовывали перед застывшей в молчаливом восторге толпой.

Потом настал черед первых лиц государства. Представители самых высоких рангов, которые удостоились чести быть личными помощниками Божественного Правителя, – камергеры, кравчие, учителя и все, кто отвечает за связи с правительством и народом. Только они, помимо родителей, братьев и сестер, имеют право разговаривать с юным божеством. Всё это монахи ранга настоятеля монастыря, одетые в желтый шелк поверх монашеского платья. По обеим сторонам от них шли высоченные солдаты личной охраны Его Святейшества, которых тщательно подбирают по росту. Все они не меньше двух метров ростом, а один, как я слышал, был аж два метра сорок пять сантиметров. Настоящие великаны с широкими плечами, которые подчеркивались наплечниками в одежде, в руках они держали длинные плетки. Единственные человеческие слова, которые слышались в тишине, принадлежали им: они постоянно густым басом повторяли, чтобы все отошли подальше и сняли шляпы. Наверное, это часть церемонии, потому что люди и так почтительно стояли по самому краю дороги, склонив головы и молитвенно сложив руки, а многие даже бросались на землю.

Затем торжественно ехал главнокомандующий тибетской армией с саблей наголо. Его форма цвета хаки смотрелась удивительно невзрачно на фоне тяжелых парчовых и шелковых нарядов других участников процессии. Впрочем, так как он волен был выбирать украшения для формы в соответствии со своей фантазией, то эполеты и ордена у него были из чистого золота, на голове красовался тропический пробковый шлем.

И вот наконец – все вокруг затаили дыхание – приближается желтый шелковый, золотом сверкающий на солнце паланкин юного Живого Будды. Его несут тридцать шесть мужчин в костюмах из зеленого шелка и красных тарелкообразных шляпах. Игра этих сочных цветов – желтого, зеленого, красного – завораживает. Над паланкином монах держит огромный, переливающийся всеми красками зонт из павлиньих перьев. Вся эта картина, будто взятая из давно позабытой восточной сказки, – настоящий праздник для глаз.

Все вокруг замерли в глубоком поклоне, никто не решается поднять глаз. Наверное, наши фигуры заметно выделялись в толпе, потому что мы склонились лишь чуть-чуть, стремясь во что бы то ни стало разглядеть Далай-ламу. И вот – к стеклу паланкина приближается точеное личико и улыбается нам! Черты полны естественной грации и достоинства, улыбка совершенно ребяческая. Мальчику тоже было очень интересно посмотреть на нас – мы почувствовали, как скользнул по нам его взгляд.

Медленно, ритмично и торжественно покачиваясь, паланкин проплыл мимо.

Удивительно, насколько точны и синхронны движения тридцати шести носильщиков. Позже я слышал, что они под руководством вельможи четвертого ранга неделями тренируются носить точную копию этого паланкина – вот откуда берется такая слаженность и ритмичное покачивание.

Духовная часть процессии миновала, настал черед светской власти. На великолепных скакунах по обеим сторонам паланкина ехали все четверо членов Кабинета министров. За ними несли еще один портшез, столь же роскошный, только носильщиков у него было меньше, – там восседал регент. Полный его титул – Тактра Гьелцаб Римпоче[52] – в переводе означает «Тигриная скала, драгоценный заместитель владыки». Это был старик семидесяти трех лет от роду. Он молча смотрел перед собой, даже улыбкой не приветствуя толпу, и как будто вовсе не замечая ее. Суровый заместитель юного божества имел равное количество врагов и друзей. Молчание стало почти давящим. За регентом верхом ехали представители «трех столпов государства» – настоятели монастырей Сэра, Дрепун и Гандэн. На них тоже были желтые накидки поверх монашеских одеяний, но шерстяные, а на бритых головах – плоские позолоченные шляпы из папье-маше. За ними двигалась светская знать – от высших рангов к низшим. У каждой группы особые костюмы, особенно привлекали мое внимание разнообразные головные уборы. Совсем гротескно смотрелись малюсенькие белые шапочки низшей знати, которые закрывали только узел волос на затылке и завязывались ленточками под подбородком.

Я был еще поглощен зрелищем, когда моих ушей достигли знакомые звуки. Надо же – гимн Англии! На половине дороги к летней резиденции расположился оркестр личной охраны. И вот сейчас мимо него проносят паланкин с Далай-ламой, и солдаты личной охраны отдают честь, исполняя английский гимн. Мне в жизни приходилось слышать и лучшее исполнение этой музыки, но никогда она меня еще так не потрясала. Это было, как я узнал позже, подражание европейским обычаям, не совсем верно понятым. Дирижер оркестра личной охраны вместе с несколькими другими офицерами проходил подготовку в английских частях в Индии. Он заметил, что эту мелодию исполняют в торжественных случаях и разучил ее. Насколько я знаю, на музыку был даже написан тибетский текст, но я ни разу не слышал, чтобы его исполняли.

Духовой оркестр вполне успешно, если не считать нескольких фальшивых нот у труб, в чем, наверное, повинна была нехватка кислорода, завершил исполнение гимна и присоединился к хвосту процессии. Теперь волынки заиграли шотландские мелодии. Это был оркестр городской полиции, состоявший из пятисот человек, расположившийся уже совсем вблизи летней резиденции.

В тибетской музыке, которую мне случалось слышать при различных обстоятельствах, бывают только одноголосые фразы, мелодии приятны для нашего уха, веселые и грустные мотивы сменяют друг друга, а ритм часто по нескольку раз меняется в одном произведении.

И вот процессия стала скрываться за широко распахнутыми воротами парка. Там церемония продолжится, а в конце будет официальный обед для всех чиновников.

Люди стали расходиться. Кто-то спешит вернуться к работе, а кто-то пользуется прекрасной погодой и тем, что оказался на природе, и устраивает пикник. Одно из больших ежегодных событий в жизни народа прошло. Люди с удовольствием немного продлевают себе праздник. Жены вельмож и торговцев щеголяют в новых летних шляпах, флиртуют и подолгу обсуждают процессию. Чуть поодаль кочевники складывают свои шатры, потея в овчинных тулупах, – они прибыли в город специально посмотреть на поезд Далай-ламы и теперь снова отправляются в свои холодные родные края, в Чантан.

Как ни один тибетец не хотел бы оказаться в Индии летом, так в теплое время года кочевники неохотно бывают в столице. Ведь город расположен на высоте «всего» 3700 метров, и кочевники, живущие в среднем на тысячу метров выше, совершенно не привычны к местному теплу.

Мы тоже отправились домой, глубоко впечатленные всем увиденным. Вряд ли можно было придумать лучший способ показать расстановку сил в стране, чем тот, что мы лицезрели в этот день. В центре, на вершине властной пирамиды стоят Далай-лама и регент. Влево и вправо от них расходятся симметричные ступени вниз. Во главе процессии были монахи, что ясно указывает на то, какое важное положение они занимают в государстве. Светская знать оказывается только во втором ряду.

В центре всей государственной структуры Тибета находится религия. Паломники преодолевают труднейший путь, кочевники приходят из самых отдаленных частей Чантана, чтобы раз в году лицезреть ослепительное воплощение своей веры, и это подпитывает их, дает им силы жить в суровых малонаселенных местах. Повседневная жизнь народа определяется религией, непрестанно крутятся молитвенные барабаны, верующие шепчут молитвы, молитвенные флаги развеваются над крышами домов и на горных перевалах. Дождь, ветер и вообще все явления природы, одинокие вершины гор, покрытые снегом и льдом, воспринимаются как доказательства вездесущности божеств. Если случается град – значит божества гневаются, если богатый урожай – значит они благосклонны. Вся жизнь народа подчиняется их воле, которую интерпретируют ламы. Люди боязливо стараются распознать предзнаменования, начиная всякое дело, внимательно ищут дурные и хорошие знаки, непрестанно молятся, ублажают божеств и благодарят их. Повсюду горят масляные лампадки – и в богатых домах знати, и в шатрах кочевников. Теплится ли огонек в медной плошке бедняка или в золотом светильнике богача – это горит одна и та же вера. Земное существование тут не представляет безусловной ценности, а смерть не страшит. Люди верят, что родятся заново, и надеются благочестивым поведением заслужить лучшее воплощение в следующей жизни. Церковь в Тибете – высшая инстанция, и даже самого простого монаха очень уважают и при обращении называют кушо́, как знатного человека невысокого ранга. В каждой семье по крайней мере один сын посвящает себя духовной стезе. Таким образом родители выражают почтение церкви и обеспечивают юноше хорошее начало жизненного пути.

Во все годы, проведенные в Тибете, я не встретил ни одного человека, кто бы позволил себе хоть немного усомниться в верности учения Будды. Да, тут существует множество школ, но различаются они лишь внешне. От религиозного рвения, излучаемого этими людьми, никуда не скрыться. Некоторое время прожив в этой стране, я уже не мог даже муху убить без зазрения совести. А в присутствии тибетца я бы уж точно не отважился прихлопнуть какое-нибудь насекомое, только потому что оно мне досаждает. Местные ведут себя в таких случаях поистине трогательно. Если во время пикника на кого-нибудь забирается муравей, его аккуратно снимают и относят подальше. Если муха падает в чай – это уже маленькая катастрофа. Ее изо всех сил стараются спасти: ведь она же может быть новым рождением покойной бабушки! Повсюду люди стараются спасать души и жизни животных. Зимой разбивают лед на замерзших прудах, не давая рыбам и червям погибнуть от мороза. Летом, если пруд угрожает высохнуть, всю живность оттуда стараются спасти. Дети, попрошайки и слуги знати иногда часами стоят в воде, стараясь выловить из мутной жижи все живое. Живность сажают в ведра и консервные банки и переносят в реки, облагораживая таким образом свои души. Иногда спасенную живность носят от дома к дому и продают богатым людям, чтобы они тоже могли поучаствовать в богоугодном деле. Ведь чем больше живых существ спасаешь, тем счастливее становишься. Такое ясное осознание связи со всем живым – действительно очень трогательная черта тибетского народа.

Никогда не забуду случай, произошедший с моим другом монахом-чиновником Вандю-ла. Однажды мы вместе отправились в единственный в Лхасе китайский ресторан и увидели, что по двору там бегает гусь, которому явно в скором времени предстоит оказаться в кастрюле. Вдруг Вандю-ла вытащил крупную банкноту, купил у китайца гуся и отправил слугу с птицей домой. Еще долго этот гусь вперевалку расхаживал по дому моего друга и спокойно дожил до глубокой старости.

Типичным примером трепетного отношения ко всему живому был указ прекратить все строительные работы в стране на время трехлетней медитации Далай-ламы. По всей стране были разосланы гонцы, до последней крестьянской фермы во всех уголках Тибета люди должны были подчиниться этому распоряжению. Ведь при проведении земляных работ при всем желании невозможно предотвратить убийство червей и насекомых. Позже, сам руководя земляными работами, я собственными глазами видел, что работники то и дело бросали инструмент и из каждой лопаты земли выковыривали все живое, чтобы спасти этих существ.

Из такого отношения к жизни логичным образом вытекает то, что в Тибете нет смертной казни. Убийство считается самым отвратительным преступлением, какое только можно себе представить, но убийц только бьют плетьми и заковывают им ноги в колодки. Эти жуткие порки, в общем-то, куда менее гуманны, чем наша смертная казнь, потому что часто люди не выносят такого наказания и умирают в страшных муках – но зато не нарушаются религиозные постулаты. Закованные в колодки преступники либо оканчивают свои дни в государственной тюрьме в Шо, либо направляются под надзор районного губернатора. Один такой пример мы видели собственными глазами. И тогда судьба убийцы не показалась нам такой уж печальной: да, он всю жизнь вынужден ходить в колодках и не получает от государства никакого содержания, но ведь находится достаточно добрых людей, которые по религиозным убеждениям готовы покормить такого человека – опять же, чтобы спасти ему жизнь. Участь тех преступников, которые отбывают наказание в тюрьме, гораздо тяжелее. Им дозволяется покидать это место только в День рождения, просветления и ухода в нирвану Будды, когда они, скованные попарно, могут просить милостыню на Линкоре.

Воровство и другие преступления тоже наказываются публичной поркой. Преступнику на шею вешают дощечку с описанием того, что он совершил, и несколько дней он проводит у некоего подобия позорного столба. Но и туда приходят сердобольные люди с едой и питьем для несчастных.

Когда удается поймать грабителей или разбойников, они предстают перед судом. В качестве наказания за преступления чаще всего им отрубают кисти или стопы. Я пришел в ужас, узнав, как обрабатывают нанесенные таким образом раны: культю опускают в кипящее масло! Но и тяжкое наказание не способно отвратить таких людей от преступлений. Один губернатор рассказывал мне о разбойниках, которые с наглыми жестами сами протягивали руки для отсечения, а через пару недель снова взялись за прежнее. Он тоже удивлялся такой дерзости. Впрочем, надо сказать, что в Лхасе, Священном городе, такие зверские наказания уже давно не практикуются.

За политические преступления в Тибете тоже наказывают очень сурово. До сих пор рассказывают о том, как обошлись с монахами монастыря Тэнгьелин, которые сорок лет назад пытались заключить договор с китайцами. Этот монастырь был стерт с лица земли, а имена монахов-предателей покрыты позором.

Профессиональных судей в Тибете нет. Расследование каждого отдельного случая поручается двум-трем знатным людям. Конечно, такая система приводит к коррупции: только редкие представители аристократии славятся неподкупной справедливостью. Взятки совершенно открыто признаются хорошим источником дохода в феодальной системе, так что даже случается, что право разбирать споры передается тому или иному лицу именно в качестве приработка. Если кто-то считает приговор несправедливым, он может воспользоваться замечательной возможностью: передать свое прошение лично Далай-ламе в паланкин во время одной из праздничных процессий. Такого человека тут же наказывают за нарушение церемониала, но если Далай-лама сочтет, что правда на стороне просителя, то его сразу же помилуют. А в случае если проситель все же окажется не прав, наказание его удваивается, чтобы покарать за дерзость.

В самой Лхасе – за исключением двадцати одного дня, когда во время новогодних торжеств городом управляют монахи, – функции суда исполняет городской магистрат. Ответственность за судопроизводство возложена на двух светских чиновников, которые постоянно заняты по горло, потому что вместе со множеством паломников в город приходит и множество всякого сброда.

Иначе устроено судопроизводство у кацара – людей смешанного тибето-непальского происхождения. У них есть собственный суд, где половина чиновников – тибетцы, половина – непальцы. Это же учреждение отвечает и за дипломатические отношения между двумя странами.

После переезда Далай-ламы в летнюю резиденцию настоящее лето пришло очень быстро. В Лхасе это чудесное время! Днем не бывает жарче 35 градусов по Цельсию, а по ночам спускается приятная прохлада. Правда, сухой климат дает о себе знать. Осадки тут редки, и, когда жаркая погода держится долго, все вокруг просто вопиет о дожде. Естественно, в Лхасе и за пределами города имеется какое-то количество обложенных камнем колодцев, но они почти каждое лето пересыхают, и жителям города приходится носить воду из Кьичу. Эта река, конечно же, считается священной, но время от времени в ней обнаруживались трупы. Хорошо, что рыбы быстро расправлялись с попавшими в воду телами. Река эта холодная и прозрачная, как горный ручей, что неудивительно, ведь она берет начало в ледниках Ньенчентанлха.

Ежегодно, когда городские колодцы оказываются на грани пересыхания, а ячменные поля стоят сухие и покрываются коркой, правительство издает такой занятный указ: каждый житель столицы должен поливать улицы водой, пока не придет распоряжение прекратить это занятие. И тут начинается странное движение – будто вдруг оказываешься в городе простофиль. Все, кто только может ходить, вооружившись ведрами и кувшинами, отправляются к реке и тащат в город драгоценную влагу. Аристократы, естественно, посылают за водой слуг, но потом забирают у них полные кувшины и сами с энтузиазмом подключаются к водной битве. Усердно поливают не только улицы, но и прохожих. Бедняки и богачи, старики и молодежь – все высыпают на улицы, всяческие статусные различия вдруг исчезают, все занимаются одним делом: льют, мочат, брызгают, плещутся. Потоки воды вероломно обрушиваются из окон, с крыш льются целые ручьи, из закромов достают старые брызгалки и внезапно выстреливают водой кому-нибудь в лицо. Особенно радуются дети: наконец-то им позволено то, что обычно не разрешается! И, понятное дело, пользуются этим от души. Обижаться ни в коем случае нельзя, даже если ты промок с ног до головы. Потому что те, кто портит игру, будут облиты еще сильнее. А если кто-нибудь начнет возмущаться, им займется целая толпа озорников, и тут уж точно ни одной сухой нитки на теле не останется.

Это был настоящий народный праздник! Бо́льшая часть лавок в это время закрыта, и если у кого-то есть дела на улице или нужно что-нибудь купить на Паркоре, то домой он вернется как после душа. Меня, конечно, это особенно касалось. При моем-то высоком росте я был отличной целью для шутников, так что «чермен Хенриг-ла», то есть немецкому Генриху, доставалось больше других.

В то время как на улицах Лхасы разыгрывалось водное сражение, в летнюю резиденцию Далай-ламы призывали знаменитого оракула из монастыря Гадон,[53] самого известного заклинателя погоды в Тибете. Там проводилось собрание первых лиц государства, на котором председательствовал сам Далай-лама. Монах на некоторое время впадал в транс перед завороженной публикой. Его тело начинало подергиваться, изо рта доносились стоны. В этот момент один из монахов-чиновников торжественно просил оракула о дожде, ведь если случится неурожай, то страна понесет огромные убытки. Движения оракула становились более экстатическими, нечленораздельное бормотание – громче и перерастало во вскрики. Секретарь уже стоит наготове, чтобы записать все, что скажет оракул, не упустив ни слова. Затем секретарь передает дощечку с записями Кабинету министров. После этого тело медиума, покинутое божеством, оседает на землю, как в глубоком обмороке, и его уносят прочь.

После такой процедуры вся Лхаса напряженно ждет дождя. И он действительно начинается. Тут можно верить в мистику или искать разумных объяснений, но факт остается фактом: после этого спектакля всегда вскоре идет дождь. Тибетцы не сомневаются в том, что в тело находящегося в трансе волшебника на время вселяется любящее их божество и выслушивает мольбы своего народа.

Меня такое объяснение, конечно, не устраивало, и я упорно старался найти этому разумные причины. Возможно, вода, так усердно в течение нескольких дней разливаемая по улицам, при испарении вызывает образование дождевых облаков? Или дождь вызывают отголоски муссонов, достигающие тибетской возвышенности с некоторым опозданием?

При представительстве Великобритании была создана метеорологическая станция, где регулярно проводились замеры. Согласно ее данным, в среднем в Лхасе ежегодно выпадало 35 сантиметров осадков, и основная их часть всегда приходилась на одно и то же время. Позже Ауфшнайтер проводил замеры уровня воды в Кьичу – подъем начинался ежегодно в один и тот же день. Стоило напустить на себя немного таинственности, и он мог бы стать прекрасным прорицателем.

По всем признакам в прежние времена в районе Лхасы должно было выпадать гораздо больше осадков. Тут произрастали густые леса, делавшие климат более прохладным и влажным. Но хищнические вырубки привели к тому, что в итоге лесов здесь не стало. Теперь нигде в округе невозможно найти древесину. Сейчас Лхаса с ее ивами и тополями, специально посаженными здесь и тщательно оберегаемыми, кажется настоящим оазисом в совершенно безлесной долине реки Кьичу.

Во время загородных прогулок мы то и дело замечали старые пни, остатки некогда произраставшего здесь леса. Какими же красивыми должны были быть эти места в те времена! И как жаль, что здесь понятия не имели о цивилизованном лесоводстве. Один из множества планов, предложенных нами правительству, состоял в том, чтобы создать древесный питомник и наладить подготовку специалистов по лесному хозяйству.

Горючие материалы в Лхасе были дефицитом. Дрова привозили в столицу издалека, и, соответственно, они были очень дороги. Только богачи могли позволить себе такую роскошь. Обычно же для обогрева использовали ячий навоз. Сбор этого топлива иногда принимает гротескные формы. Когда в столицу из Чантана приезжают большие караваны с шерстью и разбивают лагерь где-нибудь на окраине, тут же к этому месту бегом направляются женщины и дети с корзинами в руках. Все кричат, смеются, спорят, пытаясь занять наиболее удобную позицию и, так сказать, ловить ячьи лепешки на лету.

Примерно та же картина повторяется каждый вечер, когда лхасских лошадей гонят к реке на водопой.

Потом еще влажные лепешки размазываются по стенам домов и через несколько дней они высыхают настолько, что их можно использовать в качестве топлива.

Ранним утром, когда ветра еще нет, над городом висит густое синее облако, похожее на дым фабрик. Но это всего лишь дым от сжигания помета животных. С первым дуновением ветра эти облака относит в сторону гор, где они рассеиваются.

Нас то и дело приглашали в гости разные люди, многие обращались к нам за советом, так что мы все время были в центре событий и скоро познакомились со всеми аспектами жизни в Лхасе: и с общественным устройством, и с семейной жизнью, и с воззрениями и обычаями лхасцев. Каждый день мы открывали что-то новое, и скоро многие вещи перестали выглядеть для нас загадочными, а что-то все же оставалось под покровом тайны. Но произошла одна очень важная перемена: мы больше не были чужаками, нас стали воспринимать как своих.

Наступил купальный сезон. Люди потянулись из города на природу. В садах вдоль реки царило оживление, стар и млад с наслаждением плескались в неглубоком притоке Кьичу. Надеть самый яркий наряд да взять с собой кувшин чана и немного еды – вот нехитрый рецепт счастливого дня.

Конечно, то же самое можно делать и с полным комфортом. Аристократы ставили на берегу вышитые шатры, а некоторые молодые дамы, получившие образование в Индии, с гордостью облачались в современные купальные костюмы. Все с радостью плескались в воде, а в перерывах закусывали и играли в кости. Вечером на берегу реки обязательно воскуряли благовония в благодарность божествам за чудесный день.

Моим умением плавать тибетцы восторгались. Здесь в плавании мало что понимают: вода в реке слишком холодна, чтобы учиться этому делу. Обычно в реке просто плещутся, в лучшем случае – кое-как умеют держаться на воде. И тут появился я – настоящий спортсмен-пловец. Меня всюду приглашали, конечно, с мыслью, чтобы я устроил столь желанное всеми зрелище. Но для меня, с моим ишиасом, это было сущим наказанием – температура воды не превышала десяти градусов. Так что я не так-то часто поддавался на уговоры прыгнуть в воду на потеху публике. Но иногда мое пребывание на берегу приносило большую пользу: мне удалось спасти троих утопающих. Дело в том, что река была вовсе не такая безопасная, как могло показаться сначала, в ней имелось много водоворотов, возникших после ненадлежащим образом проведенных работ по укреплению русла.

Однажды меня пригласила в свой шатер на берегу реки семья министра иностранных дел Суркхана. Единственный сын министра от второго брака Чжигме – это имя означает «бесстрашный» – как раз приехал домой на каникулы. Он обучался в индийской школе, где его научили немного плавать.

Лежа на спине, я спокойно дрейфовал вниз по течению, как вдруг услышал крики. Люди на берегу взволнованно жестикулировали и указывали на реку. Там, должно быть, что-то произошло! Я тут же вылез на берег и побежал назад, в сторону шатра Суркхана. И тут я увидел в водовороте тело Чжигме: он то всплывал, то снова уходил под воду. Не раздумывая я бросился в реку. Меня тоже стало затягивать в омут, но я оказался сильнее юного Чжигме – мне удалось схватить потерявшего сознание парня и вытащить его на берег. Тут пришелся как нельзя более кстати мой тренерский опыт, и вскоре юноша задышал – к великой радости своего отца и изумленных зевак. Министр иностранных дел долго со слезами на глазах благодарил меня: он понимал, что, если бы не я, его сын был бы сейчас мертв. Я спас человеческую жизнь, что считается в Тибете очень большой заслугой.

После этого происшествия я подружился с семьей Суркхана, и мне довелось вблизи рассмотреть самый странный вариант семейных отношений, какой я встречал в жизни. Даже по тибетским меркам этот брак был необычным.

Министр со своей первой женой развелся, вторая умерла, оставив ему Чжигме. Теперь Суркхан делил молодую жену со знатным человеком более низкого ранга. При этом Чжигме в брачном контракте значился третьим супругом этой женщины, потому что Суркхан не хотел оставлять ей все свое состояние.

Такие сложные семьи встречаются здесь относительно часто. Я даже знаю один забавный случай, когда мать приходилась золовкой собственной дочери. В Тибете практикуется и многоженство, и многомужество, но большинство все-таки живет в привычных нам браках.

Мужчина может иметь несколько жен, но его отношения с ними сильно отличаются от тех, что приняты в мусульманском гареме. Чаще всего в таком случае мужчина берет в жены нескольких сестер из одной семьи, в которой нет сына-наследника. Такова была семья Царона, в доме которого мы жили. Он взял в супруги трех сестер, и Далай-лама пожаловал ему их фамилию.

Несмотря на такие необычные отношения, браки здесь ничуть не менее крепки, чем у нас. Этому способствует менталитет тибетцев: они не привыкли придавать большое значение чувствам. Если несколько братьев берут в супруги одну женщину, то главным в доме считается старший брат, а остальные пользуются своим супружеским правом, только когда он в отъезде или развлекается на стороне. В этом плане тут никто не бывает обижен – свободных женщин в стране избыток, поскольку многие мужчины становятся монахами и соблюдают целибат, а свой монастырь есть в каждой деревне. Конечно, дети от побочных союзов не имеют права на наследство, все оно достается потомству законной супруги. При этом не так уж важно, кто из братьев отец ребенка, – главное, что все имущество останется в семье.

Перенаселение Тибету не грозит. Уже много веков количество жителей страны практически не меняется. Кроме многомужества и огромного числа безбрачных монахов, причина этого в высоком уровне смертности. По моим прикидкам, средняя продолжительность жизни в Тибете – около тридцати лет. Множество детей умирают во младенчестве, а среди всех чиновников, с которыми я свел знакомство, только одному было за семьдесят и всего четверым – за шестьдесят.

Во многих книгах об этой стране мне доводилось читать, что хозяин дома предлагает гостю свою жену или дочь. Если б я надеялся на такое, меня бы постигло разочарование! Иногда в шутку могут предложить молодую симпатичную служанку, но девушки просто так ни на что не соглашаются – они хотят, чтобы их завоевывали. Конечно, барышни легкого поведения есть везде, и даже в Лхасе некоторые красотки придумали, как из любви сделать ремесло.

Прежде браки заключались только при посредничестве родителей, но в годы моего пребывания в Тибете молодые люди уже часто сами искали себе партнера. Женятся и выходят замуж здесь рано: девушки уже в шестнадцать лет, а юноши – в семнадцать или восемнадцать, самое позднее. Выбор будущего супруга для представителей знатных семейств строго ограничен: создавать семью можно только с равными тебе по статусу, причем избранник не должен быть родственником ближе чем в седьмом поколении – таким образом стараются избежать вырождения. Отступления от этих правил возможны только с согласия Далай-ламы. В особых случаях он же может присваивать отличившимся выходцам из простых семей дворянские титулы, привнося свежую кровь в замкнутое сообщество тибетской знати, состоящее примерно из двух сотен семейств.

Сразу после помолвки девушка начинает готовиться к свадьбе. Приданое состоит в основном из нарядов и украшений и варьируется в зависимости от статуса семьи. В день заключения брака невеста еще до восхода солнца верхом отправляется в свой новый дом. Там у домашнего алтаря лама благословляет союз. Совершать свадебные путешествия здесь не принято, а вот большой праздник устраивают – он может длиться от трех до четырнадцати дней, смотря по достатку семьи. Гостей оставляют ночевать в доме. Потом молодая женщина начинает обживаться на новом месте, но полноправной хозяйкой она становится только после смерти свекрови.

Разводы происходят редко и возможны лишь при наличии согласия правительства. Супружеская неверность карается очень жестоко, например, в наказание могут отрезать нос. Правда, я ни разу не видел, чтобы так действительно поступали. Мне показывали одну старуху без носа, которая якобы лишилась его после того, как открылась ее неверность супругу. Но ведь с тем же успехом она могла потерять нос и из-за сифилиса…

И вот я затронул проблему, которая, к сожалению, очень остро стоит в Тибете. Случаи венерических заболеваний действительно часты в столице, и при этом им, как и другим болезням, не придают особого значения. Чаще всего к недугам относятся легкомысленно, а к врачу обращаются, когда уже слишком поздно. Монахов в медицинских школах учат лечить от венерических болезней древнейшим средством – ртутью.

Сколько всего можно было бы сделать для будущего Тибета, если бы удалось улучшить медицинское обеспечение и санитарную ситуацию в стране! Хирургия здесь вообще неизвестна.[54] Мы с Ауфшнайтером приходили в ужас при одной мысли о возможном аппендиците. При всякой подозрительной боли в желудке нас охватывала паника, нам казалось просто абсурдным, что в двадцатом веке можно умереть от такой болезни. Но тибетцы не делают никаких операций на теле человека, если не считать вскрытия гнойников. Практика родовспомоществования здесь тоже начисто отсутствует. Единственные в Тибете, кто имеет хоть какое-то отношение к хирургии, – это люди, занимающиеся вскрытием трупов, домдэны. Они могут сообщить родственникам причину смерти покойного, если те ею интересуются, а также, найдя в теле что-нибудь особенное, показывают его заинтересованным ученикам медицинских школ.

К сожалению, медицинские школы противятся любым нововведениям. Учение Будды и его сподвижников – для них главный закон, который не подлежит сомнению. Система детально разработана – но этой системе уже многие сотни лет! Особенно местные врачеватели гордятся, например, тем, что могут определить любую болезнь, просто пощупав пульс.[55]

В Лхасе есть две медицинские школы, меньшая из них располагается на Чагпори,[56] то есть на Железной горе, а большая – внизу, в самом городе. Каждый монастырь посылает определенное количество одаренных юношей обучаться в этих школах. Учатся в этих заведениях от десяти до пятнадцати лет. Занятия ведут старые, умудренные опытом монахи, а молодые ученики сидят перед ними на полу в позе Будды с деревянными дощечками на коленях, внимательно слушая и наблюдая за преподавателями. Для наглядности объяснения часто используют настенные цветные плакаты. Однажды я видел, как преподаватель с помощью таких иллюстраций объяснял симптомы отравления при употреблении определенного растения. На плакатах были изображены само растение, эффекты, которые оно производит на человеческий организм, противоядия и реакции на них. То есть использовалась целая система наглядных пособий, совсем как в наших школах.

Астрономия считается здесь частью медицинской науки и рассматривается в тесной связи с ней. В школах по древним книгам составляют годовые лунные календари. В них указываются даты солнечных и лунных затмений, совсем как в наших сельскохозяйственных календарях.

Осенью медицинская школа полным составом, включая и учеников, и преподавателей, отправляется в горы собирать лечебные травы. Молодежь всегда радуется этому делу: оно занимательно, хоть и не очень просто. Каждый день лагерь разбивают на новом месте, а под конец гонят тяжело нагруженных яков в Тра-Йерпа. Это одно из самых святых мест Тибета, и там есть особый храм, где сортируют и высушивают собранные травы. Зимой самые молодые монахи старательно растирают их в порошок, затем герметично упаковывают в кожаные мешки, тщательно надписывают и передают на хранение главе медицинской школы. Медицинские школы играют роль аптек: каждый может бесплатно или за небольшой подарок получить там врачебный совет и лекарства. Такая помощь становится заодно и прекрасной практикой для учеников этих школ.

В травах и их лечебных свойствах тибетцы действительно разбираются замечательно хорошо. Я сам не раз прибегал к их мудрым советам. И хотя тибетские пилюли совершенно не помогали лечению моего ишиаса, зато травяные чаи прекрасно справлялись с высокой температурой и простудами.

Настоятель городской медицинской школы одновременно служит личным врачом Далай-ламы. Это почетная, но очень опасная должность. Когда Далай-лама XIII умер в возрасте всего пятидесяти четырех лет, все обвинения высказывались именно в адрес тогдашнего главы школы, так что ему еще повезло, что он отделался только лишением ранга и не был выпорот кнутом.

В городах и при монастырях можно сделать прививку от оспы, а вот против других эпидемий никаких мер не предпринимается, и от них умирает множество людей.

Единственное, что спасает Тибет, – его прохладный климат и здоровый горный воздух, потому что иначе при царящей здесь грязи и ужасной антисанитарии страшные катастрофы были бы неизбежны. Мы при каждом удобном случае подчеркивали, насколько важно менять ситуацию в этом смысле, и тщательно продумали план канализации в Лхасе. Но еще больше, чем монахам и медицинским школам, методы которых в какой-то мере все же напоминают европейские врачебные практики, народ доверяет лечению наложением рук и заклинаниями. Ламы часто смазывают больных своей слюной или смешивают цампу с маслом и мочой святых людей и дают эту кашицу пациентам. Более безобидное средство – приложение к больному месту деревянных молитвенных барабанов, смоченных в святой воде. Особенно любимы в качестве амулетов от болезней и других опасностей маленькие глиняные фигурки божеств, которые изготавливают ламы. Но ничто не ценится в качестве целительного средства выше, чем какой-либо предмет, принадлежавший Далай-ламе. Почти все знатные люди с гордостью показывали мне вещи Далай-ламы XIII, аккуратно зашитые в маленькие шелковые мешочки. У Царона, некогда бывшего его фаворитом, хранилось множество предметов, которыми пользовался Божественный Правитель, и я всегда удивлялся тому, что и сам Царон, и его обучавшийся в Индии сын, оба просвещенные и передовые люди, так серьезно относились к этому суеверию.

Вера тибетцев в защитную силу амулета поистине безгранична. С ним они чувствуют себя неуязвимыми и во время путешествий, и во время войны. Когда я иногда позволял себе выразить сомнение в чудесных свойствах амулетов, мне тут же предлагали на практике продемонстрировать, что амулет защищает даже от пуль. На это я однажды прямо спросил, можно ли отрубить хвост бродячему псу, если предварительно повесить на животное амулет. Все уверенно отвечали, что, конечно, нельзя. Впрочем, мое чувство такта и благодарность за гостеприимство удерживали меня от того, чтобы настаивать на своем и провести эксперимент. Я ведь не стремился поколебать ничьи религиозные убеждения.

Многие люди здесь живут, ориентируясь на предсказания и гороскопы. Без скрюченных старушек-предсказательниц по сторонам паломнических путей невозможно представить себе Лхасу. За небольшую плату они предсказывают будущее любому желающему. Ясновидящие спрашивают год рождения, что-то отсчитывают на своих четках – и вопрошающий, успокоенный таинственными словами старухи, отправляется дальше. Совершенным доверием пользуются предсказания лам и реинкарнаций Будды. В Тибете ничего не предпринимают, не осведомившись о своей судьбе. Прежде чем отправиться в паломничество или вступить в новую должность, обязательно узнают, какой день более всего для этого подходит.

Во время нашего пребывания в Лхасе в городе жил очень известный лама, об аудиенции которого следовало просить за месяцы вперед. Он вместе со своими учениками постоянно был в разъездах, чтобы успеть нанести визиты всюду, куда приглашали, и получал так много подарков, что на них безбедно могла жить вся его свита. Его авторитет был настолько высок, что даже мистер Фокс, английский радист, много лет страдавший подагрой, с нетерпением ждал его визита. К сожалению, своей очереди ему дождаться так и не пришлось, потому что пожилой лама умер.

Изначально этот лама был простым монахом. После двадцати лет учения он прошел самые сложные испытания, поступил в один из крупнейших монастырей и несколько лет прожил там отшельником. Он обитал в одном из одиноких скитов, которые разбросаны по всей стране. Монахи поселяются в них, чтобы погрузиться в медитацию, некоторые даже просят своих учеников замуровать их внутри и годами питаются одной цампой и чаем. Этот монах тоже прославился праведной жизнью. Он никогда не ел ничего, что добыто с помощью убийства живых существ, отказывался даже от яиц. Говорили, что ему совершенно не нужен был сон и он никогда не пользовался кроватью. В последнем я сам имел случай убедиться, когда три дня провел вместе с этим человеком. Ему приписывали разные чудеса, – например, утверждалось, что однажды от сияния, исходившего от его руки, загорелись четки. Часть денег, подаренных ему, он пустил на создание самой большой в Лхасе золотой статуи Будды.

Женщина – реинкарнация Будды во всем Тибете была лишь одна. Называли ее Алмазная Веприца.[57] Я часто видел ее во время церемоний и на Паркоре. В те времена это была неприметная девочка примерно шестнадцати лет, которая всегда ходила в монашеском платье и училась в Лхасе. Но она была самой почитаемой женщиной Тибета, и люди просили у нее благословения, где бы она ни появлялась. Позже она стала настоятельницей мужского монастыря у озера Ямдрок.

В Лхасе всегда ходило множество слухов и историй о святых монахинях и ламах, и мне бы очень хотелось исследовать, как они творили свои чудеса. Но не мог же я лишать людей веры, которая делала их счастливыми. При этом никто никогда не предпринимал попыток обратить в буддизм меня или Ауфшнайтера. Мы просто старались следовать местным обычаям, посещали храмы и дарили шелковые шарфы-хадаки, как полагалось по этикету.

Как простые люди в повседневной жизни обращаются за советом и помощью к предсказателям и ламам, так правительство перед принятием важных решений обязательно вопрошает главного оракула страны. Однажды я попросил своего друга Вандю-ла взять меня на такую официальную консультацию, и рано утром мы верхом отправились в монастырь Нэчун.[58] В то время почетную должность исполнял девятнадцатилетний монах. Он происходил из простой семьи, но уже во время испытаний при вступлении в монастырь привлек к себе внимание благодаря своим способностям медиума. Хотя у него пока не было такого богатого опыта, как у его предшественника, который, кроме всего прочего, участвовал в поисках нового Далай-ламы, от него ждали великих свершений. Я много ломал голову над тем, как ему удается быстро впадать в длительный транс в присутствии множества людей – использует ли он просто свои неслыханные способности к концентрации или помогает себе наркотическими или иными средствами?

Чтобы стать оракулом, монах должен быть способен отделять свою душу от тела, чтобы божество, обитающее в храме, могло вселиться в него и вещать его устами. В этот момент медиум становится воплощением божества. Так считают все тибетцы, и Вандю-ла тоже твердо в это верил.

О таких вещах мы с ним беседовали, пока ехали в Нэчун, который расположен в восьми километрах от города. Еще не войдя в храм, мы услышали глухую тревожную музыку. Внутри нас ждало жуткое зрелище. Со всех стен смотрели страшные, ухмыляющиеся рожи и черепа, дышать было тяжело от густого запаха благовоний. Мы вошли как раз в тот момент, когда молодого монаха выводили из его личных покоев в полутемный храм. На груди у него висело круглое металлическое зеркало, слуги надели на него разноцветные шелковые одежды и провели к трону. Потом все отошли на несколько шагов. Кроме глухой, давящей музыки, не слышно ни звука. Медиум начинает погружаться в транс. Я внимательно, не отрывая глаз, наблюдал за этим процессом, стараясь не упустить ни малейшего движения мускулов его лица. Но оно было совершенно бесстрастно, как застывшая маска. И вдруг – будто от удара тока, все тело его напряглось. По залу прокатился вздох: божество вошло в человеческое тело! Медиума охватывает дрожь, бьет его все сильнее, на лбу выступают капли пота. Тут к нему подходят слуги и надевают на него огромный фантастический головной убор. Он настолько тяжел, что поднимают его два человека, и тощее тело монаха оседает под тяжестью этой тиары, еще глубже погружаясь в подушки трона. Неудивительно, что медиумы долго не живут, проносится у меня мысль. Невероятное душевное и физическое напряжение во время сеансов связи с божеством подрывает их силы.

Тело медиума задрожало еще сильнее, тяжело нагруженная голова закачалась из стороны в сторону, глаза широко раскрылись. Лицо опухло и приняло нездоровый красный цвет. Сквозь зубы прорывалось шипение. Внезапно монах вскочил. Слуги бросились помогать ему, но он ускользнул от них и под рыдающие звуки гобоев начал вращаться в странном экстатическом танце. Тишину храма нарушала только музыка, стоны и скрип зубов оракула. Он начал бить в блестящую нагрудную бляху – эти удары заглушали глухие звуки барабанов – и крутиться на одной ноге, не сгибаясь под весом громадной короны, которую прежде едва поднимали двое мужчин. Слуги наполнили его руки ячменными зернами, и медиум стал бросать их в замершую толпу зрителей. Мне стало не по себе: вдруг я, чужак, тут слишком заметен? Вдруг я мешаю вопрошать божество? Ведь этот человек сейчас совершенно непредсказуем. Вскоре, правда, он немного успокоился. Слуги крепко взяли его под руки, и один из членов Кабинета министров подошел к оракулу. Министр накинул на склоненную под тяжестью короны голову медиума шелковый хадак и начал задавать вопросы, тщательно подготовленные кабинетом. Кандидатуры на должность губернатора, поиски высоких реинкарнаций, военные действия и мир – обо всех этих вещах необходимо спрашивать оракула. Часто вопрос приходится повторять по нескольку раз, прежде чем оракул начинает что-то бормотать. Я изо всех сил старался уловить в этом бормотании какие-нибудь членораздельные слова, но это оказалось невозможно. Представитель правительства стоял, почтительно склонив голову, и старался что-то понять, а пожилой монах быстро записывал ответы божества. Старик проделывал подобное уже сотни раз в своей жизни – он служил секретарем и при предыдущем, ныне покойном оракуле. Я никак не мог отделаться от подозрения, что этот секретарь, возможно, и был настоящим оракулом. Ответы, которые он записывал, при всей их расплывчатости, всегда имели какую-то определенную направленность и были достаточно понятны, чтобы снять огромную ответственность с Кабинета министров. В случае если оракул в течение некоторого времени давал негодные ответы, устраивали небольшой процесс и снимали его с должности. Логику этой меры я никак не мог понять: ведь устами медиума говорит божество? Или все-таки нет?

Несмотря на это, должность главного оракула страны считается очень завидной. Ведь он получает титул да ламы,[59] что соответствует третьему рангу знатности, и становится главой монастыря Нэчун, а это дает немалый доход.

Последние вопросы, заданные представителем правительства, остались без ответа. Покинули ли молодого монаха силы, или это божество сердится? Монахи приблизились к содрогающемуся от напряжения медиуму и стали протягивать ему небольшие шелковые шарфы. Дрожащими руками он завязал на них узлы – теперь их повесят на вопрошающих в качестве амулета от всевозможных опасностей. Медиум силится сделать еще несколько па, но тут же валится на пол, и его без сознания выносят из зала.

Я в ошеломлении покидаю храм, яркое солнце слепит меня. Мой рациональный европейский ум в замешательстве от увиденного.

Позже я еще не раз принимал участие в вопрошании оракула, но хоть немного приблизиться к разгадке происходящего мне так и не удалось.

Мне всегда было странно встречать главного оракула страны в обычной жизни. Я никак не мог привыкнуть видеть его сидящим за столом рядом с другими знатными персонами и хлебающим традиционный суп с лапшой. Когда мы встречались на улице, я снимал перед ним шляпу, а он мне улыбался и вежливо кивал. Тогда я видел перед собой обычное лицо симпатичного юноши, в котором ничто не напоминало красную перекошенную рожу оракула в экстазе.

Как-то на Новый год мне довелось видеть, как медиум бродит по улицам. Слева и справа его поддерживали слуги, и каждые тридцать-сорок метров молодой человек в изнеможении падал в кресло, которое специально носили за ним. Все благоговейно отшатывались от монаха, народ с наслаждением созерцал это демоническое представление.

С главным оракулом страны связана так называемая Великая процессия, когда Далай-лама посещает городские храмы. «Великой» ее именуют, в отличие от обычных процессий, когда Далай-лама переезжает в летнюю резиденцию.

В этот день вся Лхаса высыпает на улицы, и трудно отыскать местечко, где встать. На площади устанавливают шатер, монахи-солдаты, как обычно, плетьми отгоняют любопытных. Этот шатер скрывает от посторонних глаз великое таинство: там да лама из Нэчуна готовится впасть в транс. К нему медленно приближается паланкин Божественного Правителя, несомый тридцатью шестью носильщиками. Монахи сопровождают его торжественной музыкой, звучат литавры, трубы и барабаны. Паланкин подносят к шатру оракула. В этот момент оттуда нетвердыми шагами выходит одержимый божеством монах. Лицо у него опять красное и опухшее, изо рта доносятся какие-то шипящие звуки, тяжелая тиара пригибает его к земле.

Яростно размахивая руками, медиум разгоняет в стороны носильщиков, кладет себе на плечи жерди паланкина и несется сквозь толпу, опасно раскачивая свою ношу. Слуги и носильщики бегут рядом, стараясь помочь ему с грузом. Шагов через тридцать оракул падает наземь без чувств. Его тут же укладывают на заранее приготовленные носилки и уносят в шатер. Толпа внимательно следит за происходящим. Длится все это несколько секунд, а затем процессия чинно продолжает свое движение. Мне так и не удалось точно узнать, какой смысл вкладывается в этот ритуал. Возможно, таким образом символически изображается подчинение божества-защитника Живому Будде.

Монах наполняет маслом лампадки. В Тибете для этого служил роскошный кувшин из золота и серебра, а в изгнании довольствуются простым алюминиевым чайником

Пожилой монах из монастыря Самдэлин близ Кьирона

Помимо главного оракула и предсказателя погоды, в Лхасе было еще по меньшей мере шесть медиумов, среди них даже одна пожилая женщина, считавшаяся воплощением богини-защитницы. За небольшое вознаграждение она впадала в транс, и через нее вещало божество. Иногда эта женщина впадала в такое состояние до четырех раз на дню. Но, по-моему, это была просто довольно ловкая шарлатанка…

Есть такие оракулы, которые во время транса скручивают в спирали огромные сабли – в Лхасе такие сабли лежат у многих знатных людей перед домашними алтарями. Я сам не раз пробовал согнуть такую штуку, но тщетно.

Обычай вопрошать оракулов корнями уходит еще в добуддийские времена, когда божествам приносили человеческие жертвы, и почти не изменился с тех пор. Меня глубоко впечатляла эта практика, но все же я был рад, что мог принимать решения самостоятельно, независимо от мнения оракулов.

Время шло. Мы прожили уже несколько месяцев в Лхасе, но не переставали удивляться окружавшим нас непостижимым вещам. Иногда начинало казаться, что повседневности не существует вовсе. Наступила осень, самое красивое время года в Лхасе. Цветы в садах – многие из которых были посажены моими руками – вовсю цвели, а листва на деревьях потихоньку начала желтеть и краснеть. Фруктов было в изобилии – на рынке прилавки ломились от персиков, яблок, винограда из южных провинций, помидоров и тыкв. Знать устраивала роскошные праздники, пользуясь тем, что в этот сезон есть все для всевозможных изысканных блюд.

В такое время самое лучшее – отправиться в горы. К сожалению, местные жители не знакомы с такой формой досуга. Ни одному тибетцу никогда не придет в голову лезть в горы для удовольствия. Близлежащие вершины, высотой в среднем около 5600 метров, в определенные дни для отправления культа посещали монахи. Знать часто посылала с ними своих слуг, потому что этого достаточно, чтобы умилостивить божеств и воскурить в знак почтения благовония. Наверху под порывами ветра читают молитвы и ставят новые флаги – вороны уже начеку, ждут, когда можно будет накинуться на принесенную в жертву цампу. Участники таких восхождений всегда были очень рады, когда через два-три дня снова возвращались в город.

Мы с Ауфшнайтером с большим удовольствием побывали на всех окрестных вершинах. Нас они привлекали не технической сложностью восхождения – подниматься на них было относительно просто, – а потрясающими видами, которые с них открывались. С южной стороны от Гималаев высился семитысячник Ньенчентанлха, гряду которого мы преодолели в прошлом году по пути в Лхасу.

Из города никаких ледников видно не было. Представление, что в Тибете всюду снег и лед, все-таки преувеличение. Мы с большим удовольствием занялись бы катанием на лыжах, но даже если бы мы снова смастерили инвентарь, все равно пришлось бы отъезжать довольно далеко от столицы и брать с собой лошадей, шатры и слуг – ведь заниматься спортом в ненаселенных районах не так-то просто.

Поэтому мы ограничились восхождениями. Экипировка у нас была далеко не самая профессиональная: армейские ботинки и одежда, поступавшие из избыточных запасов американской армии. Но для наших целей этого было достаточно. Тибетцы страшно удивлялись тому, с какой скоростью мы совершали восхождения. Друзья меня даже один раз попросили зажечь огонь наверху, чтобы его можно было увидеть с крыш домов в Лхасе. Иначе никто не поверил бы, что мы действительно достигли вершины. На восхождение, которое слуги совершали за два-три дня, у нас с Ауфшнайтером уходил всего день. В конце концов мне удалось уговорить совершить с нами такую прогулку своего друга Вандю-ла, который был очень вынослив в плане ходьбы. Позже к нам стали присоединяться и другие. Все были поражены красотой открывающихся сверху видов и попадавшихся по дороге горных цветов.

Горы здесь назывались по именам божеств. Мы удивлялись изобретательности тибетцев, которые выдумали разные, но неизменно связанные с божествами названия для тысяч пиков. Хотя, конечно, в основном это местные обозначения, и бывает, что с северной стороны местные жители называют гору совсем иначе, чем их соседи с южной.

Больше всего мне нравилось ходить к небольшому горному озеру, до которого можно было добраться из Лхасы за день. В первый раз я поднялся к нему, когда в сезон дождей в городе боялись его разлива и схода вод. Древняя легенда гласит, что это озеро соединено подземными реками с главным храмом столицы. Поэтому каждый год правительство посылало монахов в горы умиротворять озерных духов молитвами и дарами. Часто к этому озеру ходили и паломники, они бросали в него монеты и кольца. На берегах стоит несколько каменных домиков для путников, в которых и я сам не раз располагался на ночлег. Озеро, на мой взгляд, не представляло никакой опасности. Даже если бы оно вышло из берегов, это бы не нанесло никакого вреда городу. Место было тихое, идиллическое. Мимо спокойно проходили то дикие овцы, то газели, пробегали сурки и лисы, в синеве неба кружил ястреб-бородач. Животные здесь не боятся людей, ведь никто не осмеливается охотиться в окрестностях Священного города. А растительность вокруг озера была такая, что привела бы в восторг любого ботаника. По берегам росли неописуемой красоты желтые и синие маки – такие встречаются только в Тибете, а в Европе на них можно полюбоваться исключительно в лондонском ботаническом саду.

Наши маленькие экспедиции не могли утолить мою жажду заниматься спортом, и я часто размышлял, что бы еще такое предпринять. В итоге я задумал сделать теннисный корт. Мне удалось заинтересовать этой идеей некоторое количество людей, я завел списки членов клуба и стал собирать взносы, чтобы получить необходимые средства. Список в итоге получился очень внушительный и интернациональный: в нем значились индийцы, китайцы, сиккимцы, непальцы и, конечно, немало молодых знатных лхасцев. Поначалу они колебались, памятуя о правительственном запрете на футбол, но я успокоил их, указывая на то, что теннис не привлекает большого количества зрителей, не может вызвать никаких конфликтов и поэтому не должен показаться церкви опасным. Кроме того, один теннисный корт в городе уже существовал – при представительстве Великобритании, что нас, конечно, очень морально поддерживало.

Так что я нанял работников, чтобы разровнять нужного размера участок земли на берегу реки. Найти землю, подходящую для покрытия корта, оказалось совсем не простым делом, но все-таки через месяц все было готово, и мы очень гордились своим произведением. Сетки, ракетки и мячи благополучно прибыли из Индии, и мы устроили небольшую вечеринку по случаю открытия «Лхасского теннисного клуба».

Ребятишки соперничали за то, чтобы подавать игрокам мячи. Однако делали они это страшно неуклюже, потому что никогда прежде мяча в руках не держали. Когда мы пригласили сыграть с нами сотрудников британского представительства, картинка получилась очень забавная: у них мячи подавали солдаты лейб-гвардии из непальской иностранной миссии, красивые здоровенные парни в яркой форме!

Скоро у нас появилось довольно много неплохих игроков. Лучшим, несомненно, был мистер Лю, секретарь китайского дипломатического представительства, следующим шел мистер Ричардсон,[60] новый глава британской миссии, худощавый шотландец, очень изворотливый и цепкий в своей политической работе, главным хобби которого был отнюдь не теннис, а прекрасный огород и восхитительный сад сказочной красоты.

Из любителей тенниса сплотился очень милый кружок. Мы приглашали друг друга в гости, пили вместе чай и проводили пару часов за игрой в бридж. Так проходили у меня воскресенья. Я всегда заранее радовался таким встречам, возможности прилично одеться и – главное – чувству принадлежности этой среде, почти позабытому за годы, проведенные вне родины.

Мой друг Вандю-ла тоже стал членом этого кружка. Он сделался страстным игроком в теннис и отличным партнером по бриджу.

Наш корт, помимо прочего, был ценен тем, что на нем можно было играть круглый год. Только во время песчаных бурь нужно было быть начеку. Дело в том, что корт у нас был огорожен не сеткой, а огромными занавесями, и, когда облако пыли появлялось над Поталой, занавеси нужно было не мешкая снимать, чтобы их не унесло быстро приближающимся ураганом.

У тибетцев осенью были свои особые, проверенные временем развлечения. Больше всего они любят запускать воздушных змеев. Когда период дождей остается позади и ясные осенние деньки так и располагают к прогулкам, базары наполняются яркими разноцветными змеями. Запускать их начинают точно первого числа восьмого месяца по тибетскому календарю. Это огромная радость не только для детей, но и для взрослых, настоящий народный праздник, который любят и простые люди, и знать.

Первый змей поднимается над Поталой – это знак начала красочного действа. И скоро в небо над Лхасой взмывает бессчетное количество змеев. Дети и взрослые часами стоят на плоских крышах, погрузившись в игру с такой серьезностью и самоотдачей, какие у нас можно наблюдать, только когда речь идет о чемпионатах мира. Змеев запускают на веревке, укрепленной клеем и порошкообразным стеклом. Задача состоит в том, чтобы скрестить свою бечевку с бечевкой соперника и перерезать ее. Когда это удается, по крышам прокатывается радостный крик. Змей медленно опускается вниз, дети толпой бегут к месту его падения – теперь эта красочная птица принадлежит им, они могут снова оправить ее в полет. Побеждает тот, кто дольше всех сможет продержать змея в воздухе. Эта игра в течение месяца занимает все свободное время лхасцев, а потом заканчивается так же внезапно, как и началась.

Однажды, когда я бродил по базару, рассматривая воздушных змеев, случилось забавное происшествие: со мной заговорил совершенно незнакомый тибетец и предложил купить часы. Точнее, жалкие остатки часов, ржавые и без циферблата. Этот человек сказал, что они сломаны, сам он в этом ничего не понимает, а я, европеец, может быть, смогу их починить. Тибетец был согласен на любую цену. Я взял вещь в руки и тотчас узнал наручные часы Ауфшнайтера, которые он продал в Западном Тибете. Это была одна из первых водонепроницаемых моделей «Ролекса», которую мой друг взял с собой в экспедицию на Нанга-Парбат. Ауфшнайтер очень переживал, когда пришлось с ними расстаться, и я подумал, что он обрадуется их возвращению, даже если они никогда больше не будут ходить. Это в любом случае забавно. К тому же в ноябре у Ауфшнайтера был день рождения. Не особенно надеясь на успех, я отдал часы ловкому умельцу-мусульманину. Он очень заинтересовался их механизмом, и вскоре часы снова пошли. Видели бы вы лицо Ауфшнайтера, когда я преподнес ему подарок! Он носит их до сих пор.

Осенью у всех слоев тибетского населения как будто просыпается охота к физическим упражнениям. Иногда мне случалось наблюдать, как проводили свой досуг монахи-чиновники в саду цедрунов. Любимым их развлечением была игра, очень простая на вид, но требовавшая большой ловкости. Играющие кидают круглые камешки в ячий рог, поставленный на расстоянии примерно тридцати метров. Чем чаще удается его сбить, тем больше выигрыш. Я не раз принимал участие в этой игре, однако не могу сказать, что с большим успехом…

Часто в садах пускают поющие стрелы. Знатные люди с удовольствием проводят время за этим занятием.

Осенью же проводятся большие лошадиные ярмарки. Огромные караваны пригоняют сотни скакунов из Силина на северо-западе Китая. Тут начинается оживленная торговля: тибетцы ведь очень любят торговаться. Местные знают в этом толк, как знают толк и в хороших лошадях. За красивых животных платили большие деньги, ведь знатные люди заботятся о своих конюшнях и хотят каждый год красоваться на новом породистом коне – это роскошь, которую могут позволить себе только богачи. Простые люди если и ездят верхом, то на выращенных в Тибете пони. А знать уже по своему положению обязана иметь настоящих лошадей. Когда вельможа куда-нибудь отправляется верхом, его сопровождают слуги. Так, например, члену Кабинета министров по этикету полагается выезжать в сопровождении шести верховых слуг в одинаковых одеждах. В зависимости от ранга и положения у каждого аристократа было от двух до двадцати лошадей в конюшне.

Знатных женщин я тоже часто видел верхом. Ширина юбок позволяет им садиться в седло по-мужски. Женщины часто по нескольку недель ездят верхом, сопровождая своих мужей во время паломничеств или к новому месту службы. От солнца их защищает похожий на крышу головной убор, лицо натирают темно-коричневой растительной эссенцией, а рот закрывают шарфом. Даму в таком облачении очень трудно узнать на улице, и, боюсь, я часто бывал невежлив, не сразу приветствуя жен приятелей.

Во время таких длительных поездок верхом маленькие дети, до четырех-пяти лет, едут на коленях у служанок, а тех, кто побольше, сажают в напоминающее колыбель сиденье с деревянными перекрестьями, за которые дети крепко держатся.

Красивую сбрую ценят очень высоко. По городу все чиновники должны ездить только в традиционном деревянном седле вроде люльки. Но оно не слишком удобно ни для животного, ни для человека, поэтому для долгих поездок все же используют кожаное седло. Во время процессий можно увидеть старинные роскошные седла с украшениями из золота и серебра, покрытые дорогими тканями. По сбруе коня сразу можно понять, к какому рангу принадлежит его хозяин. Если на шее животного висит огромная красная кисть, значит его владелец – уважаемый и знатный человек, а две кисти указывают на особенно высокий статус владельца. С первого взгляда на улицы города видно, насколько важна для жителей верховая езда. Перед частными домами и общественными учреждениями ставят специальные каменные приступки, чтобы легче было спешиваться и садиться на лошадь. Едва знатный человек приближается к дому, ему навстречу выбегают слуги, подводят коня к нужному месту и помогают хозяину сойти.

В начале декабря произошло еще одно интересное событие. Было предсказано лунное затмение, и любопытные с самого начала вечера стали занимать места на крышах домов, чтобы не пропустить такое зрелище. Когда тень Земли стала наползать на лунный диск, по городу побежал шепот. И вдруг раздались оглушительные крики и хлопанье – этим шумом пытались прогнать злого демона, заслонившего Луну! Когда затмение закончилось, довольные люди пошли по домам отмечать победу над злыми силами чаном и игрой в кости.

До Рождества оставалось уже не так много времени, и я задумал устроить по этому случаю праздник для своих друзей, отметить Рождество как полагается – с елкой и подарками. Меня самого так часто приглашали в гости и так тепло принимали, что я решил тоже порадовать друзей. Нужно было основательно подготовиться. Мой друг Третон, сын одного покойного министра, отдал свой дом в мое распоряжение на пару дней. Я нанял опытных слуг и поваров, достал посуду и купил гостям небольшие подарки: карманные фонарики, перочинные ножи, наборы для пинг-понга и разные настольные игры. А для Царона и его семьи, в доме которых я жил, я придумал особые подарки. Главным аттракционом, конечно, должна была стать «елка». Жена Царона одолжила мне можжевеловое дерево в красивой кадке, и я украсил его свечами, яблоками, орехами и сластями. Получилась настоящая рождественская елка.

Праздник начался в первой половине дня, как это здесь принято. Вандю-ла помогал мне в качестве «церемониймейстера» – я все еще боялся как-нибудь нарушить этикет. Начали приходить сгоравшие от любопытства гости. Они со всех сторон разглядывали «елку», внимательно рассматривали разложенные под ней сверточки. Все были заинтригованы и с нетерпением ожидали праздника, совсем как дети на Рождество. День прошел за вкусной едой, напитками и играми, а когда стемнело, я пригласил всех перейти в другую комнату. Вандю-ла надел свой тулуп мехом наружу – я попросил его исполнить роль Санта-Клауса. Я зажег свечу и поставил на граммофоне пластинку с песней «Stille Nacht, heilige Nacht».[61] Дверь открылась, мои гости с восторженными лицами окружили «елку». Мистер Лю стал подпевать записи, еще кое-кто из окончивших английские школы знал эту мелодию и тоже подхватил ее. Странная это была картина: такая пестрая компания в сердце Азии и вдруг – поет нашу родную рождественскую песню! До этого момента я держал себя в руках, но тут на глаза навернулись слезы. Меня охватила страшная тоска по родине.

Но нельзя поддаваться этому чувству, если обстоятельства заставляют жить вдали от дома. Здесь, конечно, все другое – и страна, и люди. Нужно перестроиться и стараться радоваться местным традициям и обычаям.

Веселье гостей, то, как они радовались подаркам, и немножко алкоголя помогли мне справиться с приступом тоски. Уходя, гости в один голос уверяли меня, что им очень понравился наш «немецкий Новый год».

Год назад две черствые булочки на пустынных просторах Чантана казались нам удивительным рождественским подарком. А сегодня мы сидели за богатым столом в компании добрых знакомых, – в общем-то, на судьбу жаловаться не приходилось.

Без особых торжеств мы вступили в 1947 год. Ауфшнайтер к тому времени уже закончил строительство оросительного канала и получил новое важное задание. В Лхасе имелась старая электростанция, построенная двадцать лет назад одним из четверых человек, обучавшихся в Рагби. Теперь она была в запущенном состоянии и практически не давала электричества. В будние дни его едва хватало на обеспечение машин монетного двора, а частные дома, дома министров освещались столь желанным ярким светом только по субботам, когда работы там не велись.

Надо сказать, что Тибет печатал собственные бумажные деньги и чеканил монеты. Денежная единица называлась сан,[62] его десятая часть – шо, десятая часть шо – карма́. Банкноты делались на прочной бумаге местного производства, на них были разноцветные печати и водяные знаки. Номера ловко рисовались вручную, так что все попытки подделки денежных знаков до сих пор не увенчивались успехом. Банкноты выглядели очень внушительно. Монеты чеканили из золота, серебра и меди, на них изображались горы и львы – символ Тибета. Этот же символ на фоне восходящего солнца можно видеть на флаге страны и почтовых марках.

Поскольку монетный двор не мог функционировать без электроэнергии, Ауфшнайтера попросили улучшить и расширить старую станцию. Но ему удалось убедить власти, что простая починка почти ничего не даст и что гораздо разумнее поставить новую станцию на реке Кьичу – старая использовала воды ее слабого притока. Ему поначалу стали возражать, что такое неуважение к водам священной реки разгневает божеств и на город обрушатся несчастья. Огромная заслуга Ауфшнайтера состояла в том, что он смог переубедить правительство, после чего сразу приступил к замерам. Чтобы он не тратил каждый день время на дорогу, его поселили в садовом доме близлежащего имения.

Теперь мы виделись гораздо реже. Преподавание держало меня в городе, кроме того, я тренировал нескольких человек, пытаясь сделать из них приличных теннисистов. Мои ученики, большие и маленькие, в общем, делали успехи, но, к сожалению, упорство – довольно редкое среди тибетцев качество. Поначалу их все воодушевляет и они с радостью берутся за новое, но энтузиазма хватает ненадолго. Поэтому ученики часто менялись, что, конечно, не очень меня устраивало. Дети из знатных семей, с которыми я занимался, были все умные и смекалистые, соображали они ничуть не хуже наших детей. В индийских школах тибетцы не уступают европейским ученикам, а ведь им прежде всего нужно выучить язык, на котором ведется преподавание! И, несмотря на это, они нередко учатся лучше всех в классе. В колледже Св. Джозефа в Даржилинге мальчик из Лхасы был не только первым учеником в школе, но и капитаном всех спортивных команд учебного заведения.

Помимо уроков, я видел еще множество возможных источников дополнительного заработка. Деньги в Лхасе буквально валяются на улице! Нужно всего-то немного инициативы. Я бы мог, например, завести небольшую молочную ферму и продавать свежее молоко и масло или заказать из Индии машину для производства мороженого и торговать им. Большим спросом пользовались услуги часовщиков, сапожников и садовников. Очень перспективна была сфера торговли, особенно при наличии достаточных познаний в английском языке и возможности поддерживать связи с Индией. Множество людей жили просто тем, что закупали товары на индийских базарах и продавали их в Лхасе! Никакой лицензии для этого не нужно, про патенты и дипломы здесь и слыхом не слыхивали, а налоги невысоки. Во многих сферах не было даже конкуренции, и, соответственно, купцы выставляли цены просто по собственному разумению.

Но мы с Ауфшнайтером не собирались зарабатывать на жизнь торговлей, а искали такие занятия, которые приносили бы нам удовлетворение. Прежде всего, нам хотелось принести пользу стране, чтобы отплатить за оказанное гостеприимство. Поэтому мы были очень рады тому, что люди обращались к нам со многими вопросами и считали нас эдакими мастерами на все руки. Мы всегда старались помочь и выразить таким образом свою благодарность. Но все-таки иногда нас просили о вещах, в которых мы почти ничего не понимали, – наша эрудиция простиралась все же не так далеко, как казалось добрым тибетцам.

Например, однажды нас попросили заново позолотить статуи божеств в одном храме. К счастью, мы нашли в одной из книг в библиотеке Царона описание того, как из золотого песка можно приготовить подходящую для этих целей краску. Необходимые химикаты пришлось заказывать из Индии, потому что непальцы, считавшиеся большими мастерами по золочению и серебрению, строго охраняли свои секреты.

В Тибете в разных частях страны имеются месторождения золота, но нигде его не добывают современными методами. С древних времен в Чантане раскапывают землю рогами газелей, самым примитивным способом. Как-то один англичанин при мне заметил, что, скорее всего, даже обработка отвалов современными способами принесла бы прибыль. Некоторые провинции до сих пор платят подати самородным золотом. Но добывают золота не больше чем необходимо, потому что люди боятся побеспокоить духов земли и навлечь на себя их гнев. Собственно, этот страх и не позволяет использовать какие-либо более прогрессивные методы добычи.

Многие крупные реки Азии берут начало в Тибете и уносят в своих водах золото со здешних гор. Но добывают его в основном в соседних странах, а в самом Тибете моют золото только в нескольких местах, где это особенно выгодно. В некоторых реках Восточного Тибета есть ваннообразные вымоины, в которых золотой песок скапливается сам собой, его нужно только время от времени вынимать оттуда. Обычно такие природные золотые прииски находятся под охраной местных губернаторов.

Я все удивлялся: почему никому не приходит в голову отправлять эти богатства в собственный карман? Если нырнуть под воду практически в любом из ручьев в окрестностях Лхасы, можно увидеть, как на дне блестит золотой песок, – удивительное зрелище! Но все эти сокровища так и остаются лежать невостребованными – как и во многих других областях страны. Отчасти так происходит потому, что тибетцам эта сравнительно легкая работа кажется слишком трудной. Но с другой стороны, в Тибете этот металл почитают больше, чем у нас, но не из-за его реальной стоимости, а в качестве символа роскоши и великолепия. Из золота изготавливают чудесные украшения, а в храмах собирают бессчетные сокровища. Ведь тибетцы полагают, что золота много не бывает. Нередко можно увидеть метровые масляные лампы из чистого золота, множество статуй божеств высотой с многоэтажный дом покрывают этим металлом, им щедро украшают надгробные памятники, что, с одной стороны, свидетельствует о непреодолимой тяге к роскоши, а с другой – о готовности жертвовать. Бедняки часто снимают с пальца единственное кольцо и жертвуют его в храме – не только чтобы умилостивить божеств, но и для того, чтобы внести свою лепту в необъятную сокровищницу, которая так много для них значит.

С добычей других полезных ископаемых дело в стране обстоит сходным образом. Слюду, железо, медь, серебро и другие минералы ежегодно доставляют в Лхасу в качестве податей, установленных с давних времен. Но никто не помышляет о том, чтобы заняться регулярной разработкой месторождений и использовать полезные ископаемые для собственных нужд.

Люди не хотят тревожить духов земли, боясь, что те накажут землетрясениями. Поэтому медные пластины для монетного двора доставляют из Индии, тратя на их перевозку через горы по нескольку недель, и часто покупают старые рессоры от железнодорожных вагонов, чтобы ковать из них сабли. Вместо того чтобы добывать уголь из-под земли, сушат ячий и лошадиный помет и используют его для растопки. Даже драгоценная каменная соль остается нетронутой, потому что бессточные озера Чантана дают достаточно соли: ежегодно тысячи тюков с ней перевозят в Бутан, Непал и Индию, где обменивают на рис. Нефть кое-где образует озерца на поверхности земли, и ею люди наполняют свои коптящие лампадки. Может быть, есть в этой стране предприимчивые люди, которые мечтают о том, как разбогатеть на добыче природных богатств, но никто не отваживается начать это дело. Видно, они инстинктивно чувствуют, что с их спокойной жизнью будет покончено, стоит только дать повод для зависти большим могущественным соседям. Так что тибетцы от греха подальше вкладывают деньги в торговлю менее волнующими мир вещами.

Незадолго до празднования нашего второго Нового года в Лхасе мы получили первые письма из дома. Мы три года ждали этого момента! Письма целый год провели в пути, на одном из конвертов был даже почтовый штемпель Рейкьявика, – в общем, наша корреспонденция где только не побывала! Какое же это непередаваемое чувство – наконец узнать, что связь с родиной все-таки есть, что какая-то ниточка все-таки соединяет «крышу мира» с нашим далеким, но незабытым домом! Правда, ниточка эта была очень тонкая – почтовое сообщение за все эти годы лучше не стало. Но на это повлиять мы никак не могли. Новости из Европы не особенно воодушевляли. Они только укрепили нас и в прежде возникавшем желании остаться здесь, поселиться в Лхасе навсегда. Нас обоих мало что связывало с родиной. Годы, проведенные в этом последнем мирном уголке земного шара, изменили нас, мы научились понимать образ мыслей здешних людей, а местный язык сделался настолько нам привычен, что перестал быть просто средством коммуникации, теперь мы свободно беседовали на нем, используя все принятые формулы вежливости. Связь с остальным миром обеспечивал маленький радиоприемник. Нам подарил его один министр с просьбой держать его в курсе всех политических событий, особенно касающихся Центральной Азии. Было так странно, что из этого ящичка можно четко и ясно слышать голоса разных народов со всех концов света. Звук всегда был очень чистый, потому что на «крыше мира» нет ни стоматологов с бормашинами, ни трамваев, ни парикмахеров с жужжащими фенами, то есть ничего, что могло бы создать помехи при приеме сигнала.

Каждый день я начинал с новостей по радио и качал головой, удивляясь тому, что людям в мире казалось важным. Говорили то о какой-нибудь машине, мощность которой стала на несколько лошадиных сил больше, чем у моделей прежней серии, то о том, что в этом месяце океан пересекли на две минуты быстрее, чем в прошлом… Каким все это казалось несущественным! Восприятие подобных вещей меняется в зависимости от точки зрения наблюдателя. Здесь на протяжении тысяч лет существует единственная мера скорости – шаг яка! Не знаю, стали бы жители этой страны счастливее, если бы это переменилось. Даже одна-единственная автомобильная дорога, соединяющая Тибет с Индией, уже, без сомнений, сильно повысила бы местный стандарт жизни, но вместе с тем сюда проник бы «современный ритм», и от здешнего спокойствия и безмятежности не осталось бы и следа. Нельзя навязывать народу новшества, которые не соответствуют его уровню развития. В Тибете есть замечательная поговорка: «На пятый этаж Поталы не взойти, минуя первый».

Разве тибетская культура и образ жизни не уравновешивают отсутствия некоторых технических достижений? Где в западном мире можно встретить такую искреннюю вежливость? Здесь люди никогда не теряют лица, никогда не грубят. Даже политические враги общаются друг с другом уважительно и вежливо, дружески приветствуют друг друга, встретив на улице. Знатные женщины изысканны и элегантны, они подбирают себе наряды и украшения с безупречным вкусом и замечательно умеют принимать гостей. Наши знакомые не понимали, почему мы, два холостяка, не возьмем себе в дом одну или нескольких женщин, чтобы они занимались хозяйством. Друзья серьезно предлагали нам взять хотя бы одну жену на двоих. Иногда, сидя в одиночестве, я и сам подумывал о спутнице жизни. Но хотя вокруг было множество красивых девушек, я не мог представить себе, что свяжу свою судьбу с одной из них. Ни с кем из них я не чувствовал душевной близости, а она в моем понимании обязательна для совместной жизни. Я бы с огромной радостью вызвал сюда свою жену с родины… Но сначала у меня не было на это средств, а потом этому помешали политические события.

Так что я жил один, что оказалось большим преимуществом позже, когда я сблизился с Далай-ламой. Будь я женат, власть имущие монахи гораздо больше противились бы нашим встречам. Ведь монахи соблюдают строгий целибат и избегают всякого общения с женщинами. К сожалению, среди них распространен гомосексуализм, его даже одобряют как доказательство того, что женщины в их жизни не играют никакой роли. Иногда случается, что монахи влюбляются в девушек и просят тогда снять с них духовный сан, чтобы вступить в брак со свой избранницей. Этому не чинится никаких препятствий. После сложения с себя сана те, кто происходит из знатных семей, получают светскую должность того же ранга, а вот монахи из простых семей лишаются ранга и обычно начинают зарабатывать на жизнь торговлей. Тех монахов, которые вступают в связь с женщиной, не отказавшись при этом от сана, сурово наказывают.

Несмотря на мое добровольное одиночество, время пролетало очень быстро. Свободные от работы часы были заняты чтением и походами в гости. Мы с Ауфшнайтером регулярно навещали друг друга, после того как стали жить порознь. Нам обоим просто необходимо было обмениваться мыслями. Мы не были полностью удовлетворены своей деятельностью, и время от времени нас посещали сомнения, нельзя ли проводить время с большей пользой. Сколько всего заслуживало исследования в этой неизведанной стране! Время от времени мы думали, не покинуть ли нам Лхасу и не отправиться ли снова путешествовать, как бедные паломники, переходя от станции к станции, и изучить страну так глубоко, как не удавалось еще ни одному европейцу. Ауфшнайтер все мечтал провести год на берегах Намцо, этого огромного таинственного озера, и изучить все его течения, приливы и отливы.

Даже когда мы совершенно привыкли к жизни в Лхасе, нас не покидала мысль о том, как же нам повезло и как ценно то, что нам разрешили остаться здесь. Правительство часто поручало нам переводить письма. Они приходили со всех концов света от людей самых разных профессий, просивших разрешить им въезд в Тибет. Многие писали о том, что хотят работать в Тибете за «питание и проживание», желая познакомиться со страной. Кроме того, приходили письма от людей, страдающих туберкулезом, – они надеялись, что горный воздух Тибета излечит их или хотя бы продлит жизнь. Таким больным всегда сразу же отправляли положительный ответ вместе с благословением и наилучшими пожеланиями от Далай-ламы, а иногда и некоторую сумму для частичной оплаты поездки. На остальные запросы не отвечали. Так что, кроме больных, никто не получал разрешения на въезд в страну. Тибет делал все, чтобы поддерживать свою изоляцию. Он оставался «запретной страной» – какими бы соблазнительными ни были предложения.

Иностранцев, которых я видел за пять лет пребывания в Лхасе, можно было перечесть по пальцам…

В 1947 году по рекомендации британского представительства официально был приглашен молодой французский журналист по имени Амори де Рьенкур, который провел в Лхасе три недели. Годом позже в городе побывал знаменитый тибетолог профессор Туччи[63] из Рима. В Тибете он оказался уже в седьмой раз, но побывать в столице ему удалось только теперь. Этот ученый считался лучшим знатоком истории и культуры Тибета, он перевел множество тибетских книг и опубликовал немало собственных работ. Он всегда удивлял китайцев, непальцев, индийцев и тибетцев глубокими знаниями по истории их стран. Я несколько раз встречал его на приемах, и однажды во время разговора в большой компании он поставил меня в щекотливое положение. Речь зашла о форме Земли. В Тибете распространено мнение, что она – плоский диск, а я, конечно, ревностно защищал учение о сферической форме Земли. В итоге тибетцам мои аргументы показались убедительными, но я решил для укрепления своих позиций призвать себе на помощь профессора Туччи. К моему огромному удивлению, он в присутствии всех гостей встал на сторону сомневающихся, сказав, что все ученые должны постоянно пересматривать свои теории, так что однажды может оказаться, что верны именно тибетские взгляды. Все заулыбались, поскольку знали, что я, помимо прочего, преподаю географию… Профессор Туччи пробыл в Лхасе неделю, потом посетил самый знаменитый монастырь Тибета, Самье,[64] и покинул страну, запасшись большим количеством материалов для исследований и множеством ценных книг из типографии Поталы.

Другие интересные гости посетили Лхасу в 1949 году. Это был американец Лоуэлл Томас[65] с сыном. Они тоже пробыли неделю, ежедневно посещали приемы, которые устраивались в их честь, даже побывали на аудиенции у Далай-ламы. Оба они снимали окружающее на кино – и фотопленку, им удалось сделать множество замечательных кадров. Томас-сын с журналистской ловкостью написал об этой поездке книгу, которая стала бестселлером, а отец, знаменитый в США радиокомментатор, сделал интересные записи для своих передач.

Я очень завидовал их прекрасному кино – и фотооборудованию, а особенно – большим запасам пленки. Потому что к тому времени я уже в складчину с Вандю-ла приобрел себе «лейку» и страдал от постоянной нехватки пленки. Американцы подарили мне две кассеты цветной пленки – так появились мои первые и единственные цветные снимки Лхасы.

Тогдашняя политическая обстановка способствовала тому, что этим двум американцам разрешили въехать в страну. Традиционная китайская угроза особенно усилилась. Каждое китайское правительство, не важно, кто стоял во главе страны – император, националисты или коммунисты, имело виды на Тибет и считало его своей провинцией.

Это совершенно не соответствовало желаниям тибетцев, которые ценили свою независимость и имели на нее полное право. Поэтому тибетское правительство решилось на такой жест, рассудив, что благодаря публицистической деятельности этих американцев весь мир поддержит независимость Тибета.

Кроме перечисленных гостей правительства, в профессиональную командировку в Тибет приезжали еще один инженер и механик. Инженера – он был англичанином – прислала компания «Дженерал электрик» для установки оборудования на новой электростанции. Специалист высоко оценил работу, проделанную Ауфшнайтером.

Механик Недбайлов, русский белогвардеец, скитался по Азии со времен начала русской революции. В конце концов он оказался в том же лагере для интернированных, что и я, и должен был быть репатриирован в Россию в 1947 году. Чтобы спасти свою жизнь, он бежал в Тибет, но почти сразу после пересечения границы его снова задержали – он оказался на территории, контролируемой англичанами. В итоге ему, как прекрасному работнику, разрешили остаться в Сиккиме. В Лхасу его вызвали ремонтировать оборудование старой электростанции. Но через несколько месяцев после его прибытия в столицу Красная армия Китая напала на Тибет, и Недбайлову снова пришлось бежать. В итоге он якобы осел в Австралии. Видно, его судьба была вечно откуда-то бежать. Авантюрист по натуре, он довольно легко переносил все опасности. Кроме своей работы, Недбайлов любил крепкий алкоголь и юных девушек – ни в том ни в другом в Священном городе недостатка не было.

Провозглашение независимости Индии определило судьбу представительства Великобритании в Лхасе. Английских сотрудников заменили на индийских, и только мистер Ричардсон оставался в тибетской столице до середины сентября 1950 года, потому что индийцы поначалу не нашли ему квалифицированной замены. Реджинальда Фокса приняло на работу радистом тибетское правительство. Ему поручили установить радиостанции во всех стратегически важных пунктах, поскольку опасность нападения со стороны красного Китая росла с каждым днем. В Чамдо, самой важной точке Восточного Тибета, требовался надежный человек, и Фоксу разрешили направить туда молодого англичанина по имени Роберт Форд. Я видел его пару раз в Лхасе – это был милый юноша, очень любивший танцевать. Именно он научил лхасскую молодежь танцевать самбу. Тибетцы с радостью танцевали на вечеринках, в основном местные, напоминающие чечетку танцы, но иногда и быстрые фокстроты. Старики, глядя на это, качали головами: им казалось непристойным, что партнеры так тесно прижимаются друг к другу, – совершенно как у нас пару столетий назад, когда вальс только начинал свое триумфальное шествие.

Форд отправился в Чамдо с огромным караваном, и вскоре с ним можно было связаться по радио. Парень оказался в совершенном одиночестве – единственный европеец на многие сотни километров вокруг! Но радиолюбители всего мира буквально бились за право связаться с Робертом Фордом. После этих бесед Форд с Фоксом получали множество писем и подарков со всего света. К сожалению, записи тех безобидных переговоров впоследствии сослужили Форду дурную службу. Во время наступления китайцев он не смог бежать, так как оказался в окружении. Ему предъявили самые невероятные обвинения, в том числе в покушении на ламу, а найденные у него записи сочли доказательством шпионской деятельности. И до сих пор этот приятный и ни в чем не повинный молодой человек сидит в китайской тюрьме, несмотря на все усилия, прилагаемые для его освобождения британским представителем в Пекине.

В течение семи тибетских лет я встретил еще одного человека, принадлежащего к европейской культуре, – американца Бессака. Но о его судьбе я расскажу позже.

Наступил мой второй тибетский Новый год в Лхасе. На этот раз я присутствовал на всех праздничных церемониях с самого начала. Снова в город прибыли десятки тысяч гостей, и вся Лхаса напоминала гигантский военный лагерь. Праздновали начало года огня-свиньи, и размах торжеств ничем не уступал прошлогодним. Меня, конечно, больше всего интересовали те мероприятия, которые я из-за болезни пропустил в прошлом году.

Ярче всего запечатлелся в моей памяти парад, в котором участвовала тысяча солдат в старинных доспехах.[66] Традиция проводить такой парад восходит к одному историческому событию. Когда-то против Лхасы выступила мусульманская армия, но во время очень сложного перехода у подножия Ньенчентанлха попала в сильнейшую снежную бурю и практически полностью погибла. Пёнпо этой местности привезли доспехи замерзших солдат в Лхасу, где было устроено триумфальное шествие, и с тех пор эти доспехи доставали каждый год и тысяча тибетских солдат демонстрировала их публике. На ветру развевались древние штандарты, кольчуги позвякивали на воинах и лошадях, шлемы с надписями на урду поблескивали на солнце, а в узких переулках громом отдавались выстрелы старых ружей.

Странное создавалось ощущение от этого средневекового парада по улицам старинного города. Все это так подходило друг к другу, что казалось реальностью, а не исторической реминисценцией. Под командованием двух знатных генералов войско прошло по Паркору к открытому месту на окраине Лхасы. Десятки тысяч зрителей собрались там вокруг огромного костра, в котором пылали подношения божествам – большие куски масла и мешки зерна. Завороженно люди смотрят, как монахи бросают черепа и изображения злых духов в огонь. В это же время раздаются раскаты пушечных выстрелов: солдаты салютуют из зарытых в землю орудий каждой из окрестных вершин. А в качестве кульминации этого действа к костру нетвердыми шагами подходит оракул в трансе и после короткого танца замертво падает на землю. Это выводит людей из оцепенения. Все начинают кричать и дико размахивать руками, будто в экстазе. В такие моменты толпа совершенно непредсказуема. В 1939 году члены единственной немецкой экспедиции в Тибет присутствовали на таком празднике и чудом остались в живых. Они попытались заснять анфас погруженного в транс оракула, и тут же в них полетели камни. Им пришлось бежать, перепрыгивая через садовые ограды и забираясь на крыши домов. Этот инцидент отнюдь не был проявлением ненависти или отвращения к чужеземцам. К такому происшествию привело просто сильнейшее религиозное чувство. Я сам соблюдал крайнюю осторожность, когда впоследствии по просьбе Далай-ламы снимал во время праздников – потому что практически всегда случались какие-нибудь экстатические сцены. И я был горд тем, что мне и для себя удалось сделать несколько снимков.

Во время новогодних торжеств главный камергер Его Святейшества объявил нам, что мы внесены в список посетителей Далай-ламы. Хотя мы уже несколько раз видели юное божество и оно нам совершенно точно улыбалось во время процессий, мы были очень взволнованы тем, что нам предстоит предстать перед ним в Потале.

Я чувствовал, что это приглашение будет иметь для нас большое значение. И действительно, оно стало началом процесса нашего сближения с юным божеством.

В назначенный день мы надели свои шубы, купили самые дорогие белые хадаки, какие только нашли в городе, и вместе со множеством людей – тут были и монахи, и кочевники, и женщины в праздничных нарядах – стали подниматься по длинной каменной лестнице к Потале. Чем выше мы поднимались, тем более впечатляющий вид открывался на город внизу. Только здесь становилось понятно, насколько красивы лхасские сады и похожие на виллы дома. Мы шли мимо бессчетных молитвенных барабанов, которые постоянно вращали проходившие мимо. Затем, миновав огромные главные ворота, мы оказались внутри Поталы.

Петер Ауфшнайтер. Участник Гималайской экспедиции и товарищ по побегу из индийского лагеря для интернированных

Тибетская монахиня с молитвенным барабаном

По темным коридорам, стены которых покрывали изображения странных божеств-хранителей, мы вышли через первый этаж во двор. В него выходили гигантские, высотой от восьми до десяти метров, световые шахты, выдававшие огромную толщину стен. Из двора по крутым лестницам можно было подняться на несколько этажей вверх, на плоскую крышу. Люди очень осторожно идут по этим лестницам, каждый старается ступать тише своего соседа, и исполинского роста монахам-солдатам нет повода пускать в ход свои плетки. Наверху уже собралась плотная толпа – ведь на Новый год каждый может получить благословение Живого Будды.

На крыше располагалось несколько небольших построек с позолоченным верхом: в них находились личные покои Далай-ламы. Длинная очередь верующих во главе с монахами змеилась в сторону двери, перед которой монахи-чиновники как раз завершали свою ежедневную встречу. Мы оказались в очереди сразу за монахами. Войдя в приемную залу, мы вытянули шеи, стараясь сразу разглядеть за множеством собравшихся Живого Будду. А он, забыв на секунду о своем величии, тоже вытянул шею, чтобы увидеть двух иностранцев, о которых столько слышал.

Далай-лама сидел на троне, покрытом роскошной парчой, в позе Будды, чуть наклонившись вперед. В такой позе он проводил долгие часы, пока мимо него проходили верующие и он их благословлял. В изножье трона лежали целые горы мешочков с деньгами и рулонов шелка и, конечно, сотни белых шарфов-хадаков. Мы знали, что не сможем лично вручить Далай-ламе свои хадаки, что их возьмет один из его приближенных. Оказавшись рядом с юным правителем, я не удержался от искушения и в нарушение этикета украдкой взглянул ему в лицо. Его светлые красивые черты освещала мальчишеская улыбка, и, давая благословение, он слегка тронул мне голову, как делал, благословляя монахов. Но все это происходит очень быстро – уже в следующее мгновение мы стоим перед чуть менее высоким троном регента. Он тоже благословил нас, настоятель повесил нам на шею шарфы-амулеты и попросил присесть на подушки. Нам подали рис и чай, и, согласно обычаю, мы бросили несколько зерен на землю в качестве подношения божествам.

Сидя в тихом углу, мы наконец смогли хорошо рассмотреть все, что происходило вокруг. Тысячи людей шли за благословением к Далай-ламе. Все они стояли, смиренно склонив головы и высунув языки, – странное было зрелище! Никто не отваживался поднять глаз. Теперь вместо наложения рук, которого удостаиваются монахи и которым почтили нас, в знак благословения каждого поглаживали шелковой кистью. Мы оглядели поток людей, нескончаемо текущий к дверям, – все шли не с пустыми руками. Часто в подарок несут лишь потрепанный хадак, но некоторых паломников даже сопровождают носильщики, нагруженные дарами. Каждое подношение тут же регистрируется казначеем, и все пригодные в хозяйстве вещи отправляются в кладовые Поталы. Шелковые шарфы потом продают, а часть раздают победителям соревнований. Только денежные подношения, которые кладут к подножию трона, становятся личной собственностью Божественного Правителя. Их передают в золотые и серебряные сокровищницы Поталы, куда столетиями стекаются огромные богатства, переходящие по наследству от одного Далай-ламы к другому.

Но куда больше подарков впечатляет выражение преданности на лицах этих людей. Для многих это – самое главное событие в жизни. Они преодолевали тысячи километров, бросались в пыль и ползли на коленях, проводили месяцы и даже годы в дороге, страдали от голода и холода – все это для того, что получить благословение Живого Будды. Доведенное до автоматизма движение шелковой кисти казалось мне слишком малой наградой для такой самоотдачи, но каждый светился счастьем, когда монах надевал ему на шею тонкий шелковый платок. Потом этот платок ревностно хранят всю жизнь, спрятав в медальон для амулета или зашив в мешочек, и постоянно носят с собой, ведь считается, что он защищает от всех напастей. Вид такого шарфа-амулета соответствует рангу благословляемого, но на каждом обязательно есть знаменитый мистический тройной узел. Эти узлы завязывают монахи-чиновники, и только на тех шарфах, которые получают министры и настоятели монастырей, их завязывает сам Далай-лама в присутствии одариваемых.

В небольшой зале, свет и свежий воздух в которую попадали только из потолочного окна, атмосфера была несколько давящей. От копоти масляных ламп и густого запаха благовоний дышать было тяжело. Несмотря на множество людей, стояла тишина, в которой слышны были разве только звуки шагов.

Хотя увидеть Божественного Правителя мы давно и искренне желали и происходящее нас очень интересовало, мы вздохнули с облегчением, когда церемония закончилась. Нам показалось, что то же чувствовали и все остальные, за исключением жаждавших благословения людей, потому что всем высшим лицам государства приходится час за часом проводить на ногах во время этого торжественного действа. Это тоже часть их обязанностей, считающаяся особой честью.

Как только последний посетитель покинул залу, Далай-лама поднялся с трона, а вместе с ним и все присутствовавшие. Божественный Правитель в сопровождении слуг направился в свои покои, а мы замерли в почтительном поклоне. Мы уже собрались уходить, но к нам подошел монах-чиновник и вручил каждому по новенькой хрустящей банкноте в сто санов со словами: «Гьялпо римпоче ки сёре ре», что означает: «Это подарок от великого царя».

Нас этот жест очень удивил, тем более что, как мы вскоре узнали, прежде так никого не одаривали. Как водится в Лхасе, об этом случае знал весь город еще прежде, чем мы успели кому-нибудь рассказать. Много лет мы хранили эти купюры как талисманы на счастье, и, когда мы покидали Тибет, они, надо сказать, нам очень помогли.

После церемонии мы воспользовались представившейся возможностью и вместе с другими паломниками посетили многочисленные святые места Поталы.

Потала, одно из самых впечатляющих сооружений в мире, в нынешнем виде была создана примерно три столетия назад при Далай-ламе V.[67] Прежде на этой же самой горе располагалась крепость тибетских царей, которая была разрушена во время нашествий монголов.[68] Для строительства дворца тысячи мужчин и женщин приносили камень за камнем, преодолевая многокилометровые расстояния, а искусные каменщики безо всяких технических средств возводили это гигантское здание на вершине горы. Строительство оказалось под угрозой, когда Далай-лама V внезапно скончался. Тогдашний регент[69] некоторое время с помощью нескольких доверенных лиц скрывал смерть Его Святейшества, поскольку сам он не имел достаточного авторитета, чтобы принуждать своих подданных к такой непосильной работе. Поэтому какое-то время говорили, что Божественный Правитель болен, потом – что он погружен в медитацию. Так продолжалось в течение десяти лет, до самого окончания строительства дворца. Теперь, смотря на это уникальное сооружение, можно понять и простить ложь, сделавшую возможным его появление.

На крыше Поталы мы нашли склеп того самого регента, которому она была обязана своим существованием. Останки Далай-ламы V покоились в ступе рядом с захоронениями других божественных правителей. Там семь таких ступ-усыпальниц, и перед каждой из них сидят погруженные в молитвы монахи и глухо стучат в барабаны. Чтобы приблизиться к такой ступе, нужно подняться по крутым лестницам, что в царящей здесь темноте – опасное предприятие, ведь ступени покрыты скользкой грязью, скопившейся за прошедшие столетия. Самая большая ступа, где покоится Далай-лама XIII, опускается на несколько этажей вниз, вглубь Поталы.[70] На позолоту этого высокого сооружения, должно быть, пошло не меньше тысячи килограммов золота. В золотых орнаментах сверкают еще драгоценные камни и жемчуг – бесценные подарки верующих. Вся эта роскошь кажется несколько чрезмерной, но это вполне соответствует азиатскому менталитету.

Посетив разные залы храма, мы отправились в западное крыло здания, где жили 250 монахов. Эта часть Поталы называется Намгьел-дацан, в ней множество узких коридоров, кажущихся европейскому глазу очень неприветливыми. Но вид, который открывается там из окон, искупает темноту и отсутствие уюта: панорама Чагпори и светлые воды реки Кьичу были потрясающими. Дома района Шо лежали так далеко внизу, что разглядеть их можно было, только сильно высунувшись из окна. Как же хороша была Лхаса со своими домами-кубиками с плоскими крышами! Ведь грязи узких переулков с такой высоты не видно.

Уже на обратном пути мы прошли мимо запертых ворот, которые привлекли наше внимание своими размерами. Это был въезд в гараж, который Далай-лама XIII приказал построить для своих автомобилей. Так что двадцатый век все же добрался и сюда! Хотя эти машины теперь не использовали, уже сам факт их приобретения свидетельствовал об интересе к прогрессу. Да, конечно, консервативные монахи с каждым разом все строже относятся к любой новой идее, и поэтому Тибет до сих пор такой, каким был сотни лет назад.

В восточном крыле, где располагалась школа цедрунов и различные службы, в тот раз мы не побывали. Нас пригласил на обед главный камергер. Его жилище, в соответствии с рангом, находилось несколькими этажами ниже покоев Далай-ламы. Вообще надо сказать, что в Потале живут многие чиновники и высокопоставленные монахи, и расположение комнат всегда строго соответствует статусу их владельцев.

В последующие годы я неоднократно имел возможность проводить по нескольку дней в Потале, навещая своих друзей, обитавших там. Устройство жизни в этой цитадели духа чем-то напоминает средневековую крепость. Там едва ли встретишь хоть один современный предмет. По вечерам в определенный час все ворота запираются под руководством главного казначея, после чего по всему дворцу проходят стражники с масляными лампами в руках, проверяя, все ли в порядке, и их крики резко отдаются в коридорах – это единственные звуки, нарушающие потрясающую тишину. Ночи в Потале длинные и спокойные, спать ложатся рано. В отличие от города, тут не бывает праздников и вечеринок. Величественные ступы-усыпальницы божественных правителей постоянно напоминают о смерти, такие сумрачные и торжественные, что весь дворец слегка походит на гигантский мавзолей. Я вполне понимал, почему юный владыка так радовался возможности переехать в летнюю резиденцию. Наверное, одинокому ребенку, лишенному родителей и товарищей по играм, было очень печально жить в этом дворце. Практически все время он проводил в беседах со своими пожилыми учителями и наставниками. Единственным его развлечением были встречи с братом Лобсаном Самтэном, который приносил приветы от родителей и рассказывал городские новости.

После обеда у камергера мы покинули дворец. По дороге нам повстречались запыхавшиеся водоносы, таскавшие воду в деревянных бадьях на кухню Его Святейшества. Воду они брали из огороженного источника у подножия Чагпори, к которому имели доступ только повара правителя. Но многие люди брали воду из ручья, текущего от этого ключа, несмотря на значительное расстояние, – эта вода считалась лучшей в городе.

К этому же ключу ежедневно водили на водопой слона Далай-ламы. Это животное, единственное в стране, было подарено Живому Будде махараджей Непала. В Непале тоже много верующих буддистов, почитающих Далай-ламу как воплощение божества. Многие непальцы поступали в тибетские монастыри и посвящали свои жизни церкви. Они держались вместе и были замечательными учениками. В знак почтения всего Непала Далай-ламе послали в подарок двух слонов. Один из них не перенес перехода через Гималаи, хотя почти тысячекилометровый путь был расчищен от камней и тщательно выметен, чтобы облегчить дорогу животным, которые теперь были собственностью Божественного Правителя, а значит, считались «священными». Для оставшегося в живых слона на каждой станции было подготовлено специальное стойло. Когда Ланчен Римпоче[71] – так назвали зверя – благополучно прибыл в Лхасу, весь город охватило ликование. Здесь никто прежде не видел таких гигантов. Слону отвели отдельный дом на северной стороне Поталы и иногда, украсив роскошной парчовой попоной, выводили на улицы города во время процессий. Всякий наездник старался объехать это животное подальше, потому что тибетские лошади пугались, увидев это неизвестное огромное существо в узком переулке.

В период новогодних торжеств произошло печальное событие: умер отец юного Божественного Правителя. Было сделано все мыслимое и немыслимое, чтобы победить болезнь. Монахи и врачи изо всех сил старались его спасти. Была даже сделана кукла, на которую с помощью заклинаний перенесли его болезнь и торжественно сожгли на берегу реки. Такой способ изгнания хворей – пережиток религии бон и применяется довольно часто. Но и это не помогло отцу Далай-ламы. Мне, конечно, казалось, что лучше было бы позвать английского врача. Но дом Далай-ламы должен во всем подавать народу пример и не отступать от заветов старины даже в критических ситуациях.

Тело покойного, согласно обычаю, отнесли в специальное место за городом, разрубили на куски и оставили на съедение птицам. В Тибете не принято горевать по усопшим так, как у нас. Боль утраты заглушается мыслями о скором новом рождении, поэтому буддисты не очень боятся смерти. Сорок девять дней в доме покойного горят масляные лампадки, потом проводится обычная молитвенная церемония, и больше о случившемся не говорят. Вдовцы и вдовы по прошествии некоторого времени могут вступить в новый брак, и жизнь дальше течет своим чередом.

В 1947 году мирное течение жизни в Лхасе омрачила маленькая гражданская война. Бывший регент, Ретин Римпоче,[72] добровольно отказавшийся от должности, судя по всему, снова захотел обрести власть. Он пользовался большой поддержкой и среди простых людей, и среди чиновников, которые постоянно пытались настроить население против его преемника, желая вернуть бразды правления Ретину. Начало государственного переворота должен был обозначить взрыв вполне современной часовой бомбы. Взрывное устройство под видом подарка для регента от неизвестного лица пронесли в дом высокопоставленного монаха-чиновника, но сверток взорвался еще до того, как его передали регенту. К счастью, обошлось без жертв. В результате этого неудавшегося покушения о заговоре стало известно, и энергичный Тактра Римпоче тут же начал принимать решительные меры. К монастырю, где пребывал Ретин, выступила небольшая армия под командованием одного из членов Кабинета министров, и бывший регент был арестован. Но монахи из этого монастыря – он называется Сэра – возмутились действиями правительства. В городе началась паника. Торговцы стали забивать двери лавок и увозить товары в безопасные места. Непальцы укрылись в здании дипломатического представительства своей страны, которое скоро стало похоже на сокровищницу, потому что люди старались брать с собой все свои ценности. Знать заперла ворота домов и вооружила слуг. В городе было объявлено чрезвычайное положение.

Ауфшнайтер, увидев направлявшиеся за Ретином колонны, срочно покинул дом у реки и примчался в город. Вместе мы организовали оборону дома Царона.

Люди боялись не правительственного кризиса, а того, что тысячи монахов из Сэра хлынут в город и начнутся грабежи. С неменьшим опасением относились и к правительственным войскам, которые частично были обеспечены современным оружием. А беспорядки в столице случались далеко не в первый раз…

Все с напряжением ждали прибытия арестованного Ретина, которого, как выяснилось потом, уже давно тайно доставили в Поталу. Эта хитрость должна была сбить с толку мятежных монахов – было известно, что они планируют акцию по освобождению Ретина. Но с того момента, как лидер заговорщиков оказался под арестом, их дело было фактически проиграно. Но эти люди были фанатиками и так просто не сдавались, так что началась страшная перестрелка. И только после того, как через пару дней правительство приказало обстрелять монастырский город из гаубиц и было разрушено несколько зданий, восстание закончилось. Армии удалось усмирить монахов, и в столицу постепенно вернулось спокойствие.

Расследование этого мятежа и поиск зачинщиков длились еще несколько недель. Виновных высылали и подвергали суровым поркам.

Когда пули еще свистели в городе, слух о кончине мятежного экс-регента распространился со скоростью лесного пожара. Люди строили самые разные предположения об обстоятельствах его смерти. Многие считали, что это было политическое убийство, но, по мнению большинства, ему, ламе, удалось с помощью мощнейшей концентрации и силы воли перенести себя в иной мир. Вдруг повсюду стали рассказывать невероятные истории о приписываемых ему чудесах и сверхчеловеческих способностях. Так, говорили, что однажды во время прогулки он увидел, как у одного паломника выкипает суп из глиняного горшка, и запечатал горшок легким прикосновением, как будто глина была еще мягкая и пластичная.

Правительство воздержалось от комментариев по поводу этой смерти. Наверное, лишь немногие знали, что же произошло на самом деле. Бывший регент за время пребывания у власти нажил себе не только сторонников, но и врагов. Так, одному из министров, замышлявшему восстание, по его приказу выкололи глаза. Теперь это отозвалось. Как всегда бывает во время политических кризисов, пострадали и невиновные: своих постов лишились все до единого сторонники Ретина. Один из лидеров его партии даже покончил с собой – это единственный случай суицида, о котором я слышал за все время пребывания в Тибете. Самоубийство противоречит местным религиозным воззрениям, и только крайняя степень отчаяния может толкнуть на подобный шаг. Правительство не стало бы приговаривать этого человека к смертной казни – решение закрыть монастырь Сэра и так далось очень трудно, – но, видимо, он боялся, что его подвергнут старинной форме наказания, искалечению, и решил избежать такой судьбы.

Так как места в тюрьмах было недостаточно, обязанность содержания под стражей бунтовщиков была возложена на знать. Поэтому впоследствии почти в каждом доме можно было встретить осужденного в железных цепях на ногах и с деревянным кольцом на шее. Только в день, когда Далай-лама официально принял власть, политические заключенные и иные преступники были помилованы.

Бо́льшая часть монахов из Сэра бежала в Китай. Дело в том, что мятежи в Тибете часто происходят не без китайского влияния.

Все имущество бунтовщиков было конфисковано в пользу государства и распродано на аукционе. Дома и прочие постройки, принадлежавшие Ретину Римпоче, были снесены, а его прекрасные фруктовые деревья пересажены в другие сады. Монастырь Сэра был беспардонно разграблен солдатами, и еще много недель после этого на базаре появлялись золотые чаши, парча и другие ценные монастырские вещи.

Ауфшнайтеру правительство отдало в пользование коня, раньше принадлежавшего Ретину. Теперь он мог спокойно перемещаться по обширной области, на которой велись работы. Раньше ему для этих целей каждый раз приходилось у кого-нибудь одалживать лошадь.

Распродажа собственности Ретина принесла казне несколько миллионов рупий. Много сотен тюков с английскими шерстяными тканями, восемьсот шелковых и парчовых одеяний – это лишь малая часть его имущества и доказательство того, насколько богатым человеком можно стать в Тибете. Ведь бывший регент был выходцем из народа, но карьеру начал еще в детстве, когда его признали ламой-перевоплощенцем.

Я был очень рад, что этот неспокойный период остался позади и город вернулся к обычной жизни. Четвертый месяц тибетского года, на который приходятся даты рождения, просветления и ухода в нирвану Будды, считается святым; своими торжественными церемониями он совершенно стер все следы недавнего мятежа.

Снова в Лхасу стали прибывать тысячи паломников, снова по Линкору потянулись красочные процессии, снова верующие мерили своими телами длину этого восьмикилометрового кольца. На это уходит до одиннадцати дней, люди падают в пыль улиц и каменистых троп Чагпори примерно по пять сотен раз. «Ом мани пеме хум» не сходит с уст всех паломников, которые без различия в рангах и статусах совершают покаяние. Сестра Далай-ламы преклоняет колени рядом с кочевницей, и, хотя одежды их сильно различаются, внутри горит один и тот же религиозный пыл. Разница становится видна только после того, как дневное покаяние завершается. Знатного человека уже поджидает слуга с конем и обильный ужин, а кочевница только поплотнее подпоясывает свой тулуп и отправляется искать себе место для сна на обочине дороги, чтобы на следующее утро сразу же продолжить свое дело. Двигаться дальше всегда начинают с того места, где остановились накануне. Фанатики ложатся даже не вдоль, а поперек дороги, чтобы весь путь не отворачивать лица от Священного города. Среди благочестивых людей есть даже «профессионалы», которые совершают покаяние за богачей и живут исключительно подаянием. При этом «зарабатывают» они так много, что каждый год жертвуют какому-нибудь монастырю крупную сумму.

Я был знаком с одним стариком, который вот уже сорок лет каждый день полз по Линкору и был известен щедрыми пожертвованиями монастырю Сэра. У него было множество «клиентов» среди знати. Во время своих благочестивых упражнений он использовал следующий метод: в руки он брал деревянные, подбитые железом башмаки, тело защищал огромным кожаным фартуком и буквально бросался на землю с размаху, стараясь каждый раз продвинуться как можно дальше.

Пятнадцатого числа четвертого месяца, в День рождения, просветления и ухода в нирвану Будды, оживление на Линкоре достигает апогея. Вокруг города вырастают целые россыпи шатров, просящие подаяние кочевники занимают лучшие места. С первыми лучами солнца начинает движение процессия высших лиц государства: все члены правительства, за исключением Далай-ламы и регента, проходят по опоясывающему город кольцу. С молитвами они шагают мимо плотной толпы зрителей, за ними идут слуги с тяжелыми мешками и раздают народу медные монеты. Никто из собирающих подаяние не уходит с пустыми руками. Деньги получают не только нуждающиеся: я видел, как протягивали руки многие из наших землекопов и ремесленников. И кажется, никто из примерно пяти тысяч принимавших подаяние этого ничуть не смущался. Это действо продолжается целый день, и все богатые люди, в том числе непальцы, мусульмане и китайцы, раздают деньги собравшимся. Кроме денег, людей одаривают цампой и другими продуктами.

Любой этнограф, наверное, был бы очень рад в такой день оказаться на Линкоре. Тут можно лицезреть срез тибетского общества и почувствовать, насколько велик разрыв между аристократией, единственным состоятельным классом, и простым народом.

Как всегда во время таких праздников, предприимчивые люди используют все возможные способы подзаработать. Один человек развесил на садовой ограде цветные картины и стал монотонным голосом нараспев рассказывать изображенную на них историю. Его обступило плотное кольцо слушателей. Рассказ был про героя Гесара,[73] который одной рукой уложил тысячу врагов. Когда история подходила к концу, каждый давал сказителю по монетке. Потом собирались новые слушатели, и история начиналась заново.

Другие зарабатывали тем, что вырезали на камнях молитвенные формулы. Верующие охотно покупают такие камни, чтобы положить на стену мани.[74] Эти каменные стены тянутся по всему Тибету, многим из них уже не одна сотня лет, так что они поросли мхом и травой. Часто на них ставят молитвенные барабаны, а верх выкладывают кусочками шифера и камнями с благочестивыми надписями. Когда такая стена встречается по дороге, нужно оставить ее справа от себя, и только приверженцы религии бон обходят ее с противоположной стороны. Эти стены имеют такое же значение, как у нас придорожные кресты или памятники на месте гибели человека. Состоятельные люди время от времени воздвигают новую стену мани, чтобы этим пожертвованием сделать шаг к лучшему перерождению.

В течение священного месяца строго запрещено убивать животных. Поэтому в это время нет свежего мяса, а значит, и вечеринок. Общественная жизнь замирает, потому что тибетцы не хотят потчевать гостей самой простой пищей.

Но народ находит себе развлечения. Самая веселая часть дня проходит у северного склона Поталы. Там есть большой пруд, а посреди него – маленький остров со змеиным храмом. На островок можно перебраться за небольшое вознаграждение на лодке из ячьей шкуры – лхасцы это очень любят. Потом люди садятся на травку на берегу пруда и устраивают пикник, наслаждаясь летним солнышком.

После окончания священного месяца снова начинаются шумные приемы. Летом праздники устраивают в садах или на берегу реки, и они нередко растягиваются на несколько дней или даже на неделю. Аристократы стараются перещеголять друг друга роскошью пиров, танцами и играми. Мне часто приходилось удивляться, как это они не устают от постоянных праздников и приглашений в гости.

Осенью мы получили от правительства задание сделать точный план города. Ауфшнайтер прервал свою работу на окраине, и мы вместе приступили к замерам. Правительство впервые решило обмерить город, до этого точного плана Лхасы не существовало. В прошлом столетии кое-какие наброски попали в Индию, но они были сделаны тайными агентами этой страны неточно и лишь по памяти. Теперь нам очень пригодился теодолит Царона, и мы с обмерными лентами прошлись по всем закоулкам Священного города. Работать можно было только самым ранним утром, потому что, когда на улицах начиналась жизнь, нас тут же окружала толпа любопытных. Правительство даже выделило нам двоих полицейских, потому что самостоятельно мы далеко не всегда могли избавиться от зевак. Но людям все равно казалось безумно интересным вместе с Ауфшнайтером смотреть в объектив – особенно с обратной стороны. В том, чтобы ползать в грязи среди экскрементов на утренней стуже, приятного было мало, а мы потратили всю зиму на подготовку материалов для плана. Потом пришлось еще забираться на крыши, чтобы Ауфшнайтер мог разметить блоки домов, а я собрал больше тысячи названий домов и записал их по всем правилам тибетского письма. После того как мы изготовили копии плана для Далай-ламы и всех важных учреждений, разбирать нашу карту сделалось модной салонной игрой: лхасцам очень нравилось разглядывать городской план и искать на нем собственный дом.

Тогда в правительстве уже стали серьезно задумываться о том, чтобы организовать в городе канализацию и систему электроснабжения. Это тоже должно было лечь на наши плечи. Правда, ни Ауфшнайтер, ни я не обладали необходимыми для такой работы знаниями, но мой товарищ, инженер сельского хозяйства по образованию, имел замечательные математические способности, а по специальным вопросам мы консультировались в соответствующих справочниках. Ауфшнайтер уже с этого года имел ежемесячное правительственное жалованье, а я вступил в официальную должность в 1948 году. Я до сих пор горжусь письмом о своем назначении, которое тогда получил.

Через несколько месяцев после приема у Далай-ламы – на дворе уже стояло лето – меня вызвали ночью в резиденцию Норбу Линка. В Кьичу поднялась вода и угрожала затопить летний дворец! В период муссонов эта спокойная река невероятно быстро превращается в ревущий поток шириной местами до двух километров. Прибыв на место, я увидел, что старые укрепления начали качаться, так что тут же под проливным дождем и в тусклом свете карманных фонариков солдаты личной охраны начали возводить новые дамбы. Нам удалось укрепить старую дамбу, чтобы она продержалась до утра. На следующий день я послал скупить все джутовые мешки, которые найдутся на базаре, мы стали наполнять их глиной и дерновыми кирпичами. Пять сотен батраков и солдат работали в совершенно непривычном для них темпе, и в итоге мы закончили все приготовления как раз к тому моменту, когда старую плотину прорвало.

В то же время призвали предсказателя погоды из монастыря Гадон, и этот монах несколько дней провел со мной в одном доме в Норбу Линка. У нас с ним была одна и та же задача – предотвратить потоп. Очень хорошо, что в этот раз не стали полагаться на силы одного только оракула, но и мобилизовали тысячи рабочих рук. Когда мы уже завершали работы на дамбе, на берег нетвердой походкой вышел погруженный в транс оракул и исполнил свой танец. В тот же день дождь прекратился и уровень воды начал снижаться. Далай-лама поблагодарил нас обоих.

Чуть позже меня стали спрашивать, не могу ли я что-нибудь придумать, чтобы раз и навсегда защититься от наводнений, ежегодно угрожавших летнему дворцу. Я тут же согласился взяться за это дело в уверенности, что вместе с Ауфшнайтером мы найдем правильный способ регулирования уровня воды в реке. У тибетцев плотины всегда были с перпендикулярными стенками, в чем, как я уже давно понял, и заключалась главная ошибка.

Мы начали работы заранее, весной 1948 года, чтобы ко времени начала муссонных дождей все уже было готово. Для строительства нам выделили пятьсот солдат и тысячу батраков – необычно большое по местным меркам количество рабочей силы. Я ввел еще одно важное новшество: мне удалось убедить правительство, что дело будет идти гораздо быстрее, если не прибегать к подневольному труду. Я добился того, чтобы каждому работнику ежедневно платили, что, конечно, очень подняло настроение на стройке. Правда, производительность труда все равно ни в какое сравнение не шла с европейской. Одной лопатой часто работали по трое: один втыкал ее в грунт, а двое других тянули за веревку, привязанную к черенку. Физически тибетцы гораздо слабее наших рабочих, и часто на меня смотрели разинув рот, когда я в нетерпении сам брался копать землю. А сколько перерывов и пауз они делают! Кто-нибудь вскрикивает, заметив на лопате червяка, бросает все и переключается на спасение живого существа – уносит его в безопасное место.

На строительстве дамбы было занято также множество женщин, и они не уступали мужчинам по силе. Целыми днями они таскали на спинах корзины с грунтом и распевали монотонные песни, чтобы шагать в ритм. Тибетские солдаты, как и везде в мире большие охотники до женского пола, постоянно перешучивались с работницами. Чаще всего на стройках работает даже больше женщин, чем мужчин. Так, например, однажды под началом Ауфшнайтера было три сотни работниц и всего горстка мужчин. То, что пятая часть мужчин страны живет в монастырях, все же очень чувствуется.

Судя по всему, низкая работоспособность тибетцев – следствие плохого питания. Цампа, тибетский чай и немного редьки с перцем – вот и весь обычный рацион простого человека. У нас на стройке целыми днями грелись чайники с тибетским чаем, каждому работнику выдавали сухой паек, а в середине дня кормили супом. Я все удивлялся тому, что при этом они были совершенно довольны и радостны. Но, видно, к другому они и не привыкли: мясо – продукт дорогой, и едят его очень редко.

Помимо солдат и батраков, в моем распоряжении было еще сорок лодок из ячьей кожи. Лодочники – профессия неуважаемая, потому что они, как и кожевенники, постоянно работают с кожами животных и тем самым нарушают заветы буддизма. Мне врезалась в память история, ярко иллюстрирующая отношение к таким людям.

Один Далай-лама, направляясь в монастырь Самье, прошел через перевал, которым обычно пользовались лодочники, чтобы добраться до реки. После соприкосновения с Божественным Правителем этот перевал стал священным, и больше лодочникам пользоваться этой дорогой не позволялось. Теперь им приходилось с лодками на спине ходить более длинным и менее удобным путем, тратя куда больше времени. При этом нужно понимать, что лодки весят более сотни килограммов, а перевалы всегда выше пяти тысяч метров… Религия в этой стране играет такую огромную роль, что своими запретами может в одночасье существенно изменить повседневные привычки людей. У меня всегда сжималось сердце при виде людей с лодками на спинах – как они медленными, размеренными шагами идут вверх по течению реки, потому что плыть в этом направлении невозможно. У каждого лодочника обязательно есть овца, которая, как верная собака, бегает за хозяином. Наверное, их специально для этого дрессируют, потому что ходят они сами, без поводка, перенося на спине личные вещи хозяина, и даже сами запрыгивают в лодку, когда ее спускают на воду.

Сорок лодок мне выделили для того, чтобы можно было привозить гранит из каменоломни, расположенной выше по течению. Это оказалось непростой задачей: пришлось для начала усилить лодочные борта досками. Только после этого можно было приступать к перевозке камней. Лодочники – одни из самых сильных людей в стране, и получают они за работу больше простых рабочих. Забитости, которой можно было бы ожидать от презираемого класса, в них нет, у них даже имеется собственная гильдия, которой они очень гордятся.

По забавному стечению обстоятельств один из моих работников оказался бывшим пёнпо из Традюна. Нынче в его обязанности входило каждый вечер выдавать жалованье рабочим. Мы отнюдь не забыли друг друга и часто беседовали о тогдашних, таких тяжелых для меня, временах. Теперь я вспоминал о том периоде со смехом. Тогда он в сопровождении двадцати слуг объезжал округ с инспекцией и к нам отнесся благосклонно и доброжелательно. Кто бы мог подумать, что однажды нам придется работать бок о бок, да еще я при этом буду занимать «руководящий пост»! Мне не верилось, что с нашей первой встречи прошло уже четыре года. Как сильно я за это время проникся духом страны! Часто я замечал за собой типично тибетские жесты, которые я видел по тысяче раз на дню и совершенно бессознательно повторял.

Так как главной целью моей работы было защитить от наводнений парк Его Святейшества, моими начальниками были монахи высшего ранга, и правительство тоже проявляло большой интерес к моей деятельности. Регулярно стройку посещали все члены Кабинета министров с секретарями и слугами, вызывали Ауфшнайтера, осыпали нас обоих похвалами и одаривали шелковыми шарфами и деньгами. При этом рабочие тоже получали денежные подарки и на остаток дня отпускались со стройки.

В июне дамба была действительно закончена. И как раз вовремя, потому что скоро начались первые паводки. В том году вода поднималась особенно высоко – но дамба выдержала. На защищенной от разливов земле посадили ивы; их свежая зелень стала замечательным обрамлением для летнего парка и сделала его еще красивее.

Во время работ по защите Драгоценного парка меня часто приглашали высокопоставленные монахи поужинать с ними и даже остаться на ночь. Так я стал первым европейцем, которому позволили жить в Потале и в летнем парке Божественного Правителя. Так что у меня была возможность полюбоваться прекрасным парком, в разных частях которого росли привезенные со всех концов страны лиственные и хвойные деревья, замечательные яблони, груши и персики, плоды которых попадали на стол к Далай-ламе. Целая свита садовников ухаживала за клумбами, восхитительной красоты деревьями и поддерживала чистоту на дорожках. К более масштабным работам привлекали солдат личной охраны Его Святейшества. Парк окружает высокая стена, но он открыт для посещения всех желающих. У всех ворот несут караул солдаты личной охраны Далай-ламы, но они смотрят лишь за тем, чтобы посетители были одеты в тибетские костюмы. Посетителей в европейских шляпах или в европейской обуви не допускали. Только для меня было сделано исключение. Впрочем, когда наступило время праздников в саду, мне пришлось подчиниться общему требованию и потеть в отороченной мехом тибетской шляпе. Стражники у ворот приветствовали всех знатных людей от четвертого ранга и выше, беря на караул. Меня тоже удостоили такой чести.

Посередине парка есть еще одна высокая стена желтого цвета – за ней располагается личный сад Живого Будды. Солдаты строго охраняли оба входа в эту часть парка, куда имели доступ только наставники юного божества. Сквозь листву загадочно поблескивали позолоченные крыши храма, а крики павлинов – единственные звуки, которые доносились оттуда во внешний мир. Никто не знал, что происходит внутри этого заповедного святилища. Внутрь не пускали даже членов Кабинета министров, а для тибетского народа эта стена скрывала нечто поистине мистическое.

Стена тоже притягивает множество паломников. Богомольцы обходят ее кругом, двигаясь по аллее по часовой стрелке. В стену встроены на небольшом расстоянии друг от друга собачьи будки, и их рослые длинношерстные обитатели поднимают шум, когда кто-нибудь подходит слишком близко. Псы крепко привязаны веревками из ячьего волоса, но их хриплый лай звучит диссонансом в этом мире спокойствия. Позже, когда ворота желтой стены распахнулись и для меня, я даже подружился с этими косматыми сторожами.

Этот флаг – самый большой в мире – вывешивают на стене Поталы всего на несколько часов по случаю празднования «малого Нового года». Вышитые на полотнище фигуры выполнены из разноцветного шелка и парчи

Одна из самых высоких ступ в Тибете находится в Гьянце. Это пятиэтажное гранитное сооружение. На каждом уровне множество святилищ, украшенных статуями. Внутри на крышу ведет что-то вроде винтовой лестницы

Каждый год вся Лхаса радуется театральным представлениям, которые проходят в летнем саду на огромном каменном подиуме перед самым внутренним парком. На представления стекается множество народа, и те, кому не хватает места рядом с подиумом, располагаются в тени прекрасных деревьев. Семь дней подряд с восхода до заката там выступают разные труппы. Играют только мужчины, потому что все пьесы исключительно на религиозные темы. Актеры – простые люди, представители различных профессий, которые после спектакля возвращаются к своей обычной жизни. Очень немногие становятся настолько знаменитыми, что могут прожить исключительно своим искусством.

Каждый год показывают одни и те же пьесы. Реплики герои произносят нараспев, оркестр состоит из барабанов и тарелок. Музыка в основном нужна для того, чтобы задавать ритм танцорам. Только комические герои прерывают певучий речитатив и произносят свои роли, как обычно. Красивые и дорогие костюмы принадлежат правительству и всегда хранятся в Драгоценном парке.

Одна из семи трупп актеров, «Гьюмалунма», была особенно знаменита своими пародиями. Из всех представлений только они меня действительно порадовали. Я поражался их смелости. Это наглядное свидетельство чувства юмора и силы, присущих этому народу, который способен шутить и от души смеяться над собственными слабостями и даже над устройством церкви. Например, под хохот зрителей на сцену выходит оракул и самым комичным образом изображает пляску и обморок после транса. Потом появляются переодетые монахинями актеры и показывают, как женщины под видом религиозного рвения выпрашивают деньги. А уж когда на сцене монахи начинают кокетничать с монашками, зрители просто покатываются от хохота. Даже у самых серьезных зрителей духовного звания от смеха по щекам начинают течь слезы.

Далай-лама тоже наблюдал за представлениями. Он сидел за занавесью из прозрачной ткани на втором этаже садового павильона, который хотя и стоит за оградой, но фасадом обращен к сцене. Чиновники располагаются в шатрах, расставленных с обеих сторон от подмостков строго в соответствии с их рангом. В полдень, направляясь к совместной трапезе, которую готовят для всех на кухне Далай-ламы, они проходят под окнами своего правителя. Потом они приглашают друг друга в гости к себе домой или в свои министерства и продолжают праздник там. А в это время на сцене под открытым небом одна сцена сменяет другую безо всякого перерыва, и некоторые зрители все это время не двигаются с места и смотрят все представления от начала до конца разинув рты.

Каждый день начинается и заканчивается парадом всех находящихся в Лхасе военных. Они проходят по саду под звуки оркестра и салютуют правителю Страны лам. Вечером военный марш становится сигналом того, что пора благодарить актеров, – на них сыплется дождь белых шарфов с зашитыми в них деньгами. Из кладовых приносят изрядное количество цампы, масла и чая, и представитель Далай-ламы каждому актеру вручает белый хадак и конверт с деньгами.

После окончания театрального праздника в Норбу Линка богатые знатные люди и представители приглашают труппы сыграть еще у них. Примерно месяц актеры показывают свои спектакли в разных местах и всегда при большом стечении зрителей, так что иногда для поддержания порядка приходится вмешиваться полиции.

В моей жизни в том году многое изменилось в лучшую сторону. Я стал сам себе хозяином: у меня появился собственный дом, в котором я мог жить совершенно независимо от кого бы то ни было. Я, конечно, не забывал, насколько многим обязан Царону, который проявил гостеприимство и помог мне встать на ноги. С тех пор как я начал зарабатывать, я платил ему за аренду комнат. В последнее время мне поступало много предложений от знатных знакомцев, переезжавших по делам службы в провинцию, воспользоваться их столичными домами, садами и частью прислуги. Это было, конечно, очень заманчиво, тем более что теперь у меня хватало средств на ведение хозяйства.

В итоге я решил поселиться в одном из особняков министра иностранных дел Суркхана. Выбрал я этот дом потому, что он по тибетским меркам был одним из самых современных зданий в городе. У него были массивные стены и множество застекленных окон с мелким переплетом, только вот количество комнат явно превосходило мои потребности. Поэтому я выбрал себе для жизни несколько помещений, а остальные распорядился запереть. Комнату, куда по утрам попадало больше всего солнца, я сделал своей спальней. Рядом с кроватью поставил радио, а на стенах развесил картинки с видами Альп из календаря, который не знаю как, наверное с партией часов, попал в Лхасу. Шкафы и сундуки у меня в комнате были резные и ярко раскрашенные, похожие на нашу крестьянскую мебель. Одежду нужно было особенно тщательно хранить летом, потому что моль и прочие насекомые тут водились во множестве.

Полы во всем доме были каменные, и мой слуга очень гордился тем, что они сверкали, словно зеркало. Он натирал их воском и каждое утро, приплясывая, катался по дому в шерстяных тапках – эта работа для него явно была в удовольствие. Во всех комнатах у меня лежали пестрые ковры – все небольшие, потому что потолки тут поддерживали колонны. В Лхасе были известные мастера по изготовлению ковров, которых приглашали в дом к знати, и они на месте создавали ковры нужных размеров. Мастер садится на пол перед деревянной рамой и вяжет вручную спряденные нити, создавая классические орнаменты – с драконами, павлинами и цветами. Такие ковры служат многим поколениям владельцев, материал очень прочный, а краски, изготовляемые из древесной коры из Бутана, зеленых ореховых скорлупок и растительных эссенций, сохраняют яркость в течение долгих лет.

В гостиной я распорядился поставить себе письменный стол и большую чертежную доску. Насколько ловко местные столяры справлялись с изготовлением традиционной мебели, настолько беспомощны они оказались, получив непривычный заказ. Творческие способности здесь не принято применять почти ни в каких профессиях, а эксперименты не поощряются ни школой, ни частной инициативой.

В гостиной стоял алтарь, к которому мой слуга относился с особым тщанием. Ежедневно он наливал в семь чашечек свежую воду для божеств и следил, чтобы огонек в масляной лампе никогда не гас. А я все время опасался грабителей, потому что на статуэтках божеств были диадемы из чистого золота с бирюзой. К счастью, слуги у меня были очень надежные, так что за все годы, проведенные в этом месте, у меня ничего не пропало.

Единственной загвоздкой для меня оказалось устройство душа. В конце концов я сделал резервуар для воды с лейкой из большой бензиновой канистры, продырявив ее с одной стороны. Разместил я это устройство в небольшой комнатке рядом со спальней. Так как пол там был каменный, то устроить сток оказалось делом несложным: я просто проделал дырку в стене, что при строительстве без использования цемента совсем не трудно. Эта душевая привлекала всех моих друзей, потому что они в лучшем случае привыкли мыться в маленькой оловянной ванне, а то и в холодной реке. Плоская крыша моего дома, огороженная каменной стеной, казалась мне идеальным местом, чтобы загорать. Вот только в Тибете практика приема солнечных ванн неизвестна и непонятна. Здесь никто не хочет, чтобы кожа темнела от солнца, и все удивляются картинкам из иллюстрированных журналов, на которых часто изображают загорающих людей.

Как и на всех крышах, в углу моей стоял флагшток для молитвенных флагов. На нем я закрепил радиоантенну. У меня в доме был очаг для благовоний и другие «приносящие удачу» атрибуты любого лхасского жилища, которые я старался содержать в порядке, чтобы не нарушить тибетские обычаи и не оскорбить местных жителей.

Вскоре я совершенно обжился в этом доме, мне было приятно возвращаться туда после работы или из гостей. Меня всегда поджидал слуга Ньима (это имя означает «солнце») с теплой водой и чаем, в комнатах все было прибрано, спокойно и уютно. Я тщательно охранял свое уединение, что было не так-то просто: в Тибете слуги обычно находились рядом с хозяевами, ожидая приказаний, и часто по собственному почину приходили подливать чай. Ньима, конечно, уважал мои желания, но был очень ко мне привязан. Он часто дожидался меня у дверей того дома, где я гостил, даже если я отсылал его спать. Он опасался, что на меня могут напасть на обратном пути, и был готов с револьвером и саблей в руках защищать жизнь своего господина. Такая преданность просто обезоруживала меня.

Ньима жил у меня с женой и детьми, и на примере этих простых людей я мог в очередной раз убедиться в том, как сильно тибетцы любят своих малышей. Если кто-нибудь из них заболевал, Ньима тут же звал к нему лучшего ламу-лекаря, не жалея на это никаких денег.

Со своей стороны, я делал все возможное, чтобы мои слуги не хворали и чувствовали себя хорошо, ведь мне хотелось видеть вокруг себя счастливые лица. Я направлял их в индийское представительство, где мне всегда шли навстречу, делать прививки и, в случае необходимости, лечиться, но это приходилось контролировать, поскольку на болезни взрослых людей в Тибете обращать внимания не принято.

Кроме личного слуги, получавшего в месяц около тридцати марок, правительство выделило мне посыльного и конюха. С тех пор как я начал работать в Норбу Линка, мне дозволялось постоянно ездить на скакуне из конюшни Далай-ламы. Поначалу полагалось менять лошадь каждый день: конюший очень внимательно следил за тем, чтобы ни один из коней не переутомлялся, потому что, если бы какое-нибудь животное начало терять вес, конюший тут же лишился бы должности. Но для меня, конечно, эта постоянная смена лошадей была малоприятна. Животные были привычны к полному спокойствию и прекрасным лугам Норбу Линка, так что, попав на узкие городские улицы, они всего пугались. Позже мне удалось добиться позволения ездить на одном коне в течение недели и пользоваться только тремя лошадьми, чтобы мы хоть немного друг к другу привыкли. Сбруя у лошадей была желтая, как и все, что принадлежит Далай-ламе, и теоретически я мог на этих конях, отмеченных цветом Божественного Правителя, доезжать до самой Поталы или ездить по Паркору и в то время, когда это запрещено даже министрам.

Конюшня, кухня и домик для слуг стояли рядом у меня в саду, обнесенном высокой стеной. За этим садом я ухаживал с особенной любовью. Он был просторный, так что я разбил в нем много цветочных клумб и грядок с овощами, после чего осталось еще достаточно места, чтобы играть на красивом газоне в бадминтон и крокет. Кроме того, в саду я поставил стол для пинг-понга, столь любимого в Тибете. В небольшой теплице росли овощи, которые с самой весны приятно разнообразили мой стол. Всем гостям я показывал свои грядки: я очень гордился успехами в садоводстве. Я взял на вооружение опыт мистера Ричардсона, каждое утро и каждый вечер понемногу работал в саду, и вскоре мое усердие было вознаграждено. Уже в первый год у меня выросли замечательные помидоры, цветная капуста, салат и зелень. Все это достигало здесь удивительных размеров, совершенно не теряя вкусовых качеств. Рецепт очень прост: нужно только заботиться, чтобы почва была достаточно влажной, а сухой воздух и практически тропическое солнце создают все условия, чтобы овощи замечательно росли. Правда, увлажнение почвы было делом не самым простым, потому что не было ни водопровода, ни, конечно же, садовых шлангов, из которых можно было бы опрыскивать растения. Нужно было делать грядки таким образом, чтобы посередине оставался канал для воды. В садовых работах мне всегда помогали две женщины, особенно в прополке – сорняки у меня вырастали тоже в больших количествах. Но результаты вполне оправдывали вложенный труд: с шестнадцати квадратных метров грядок я собрал двести килограммов помидоров, причем некоторые плоды весили по полкило. Примерно так же обстояло дело с другими овощами. Все европейские сорта овощей дают здесь, несмотря на короткое лето, отличный урожай.

В конце концов и до тихой жизни тибетской столицы докатились волны мировой политики. Гражданская война в Китае принимала все более угрожающие масштабы, и стали опасаться волнений среди китайского населения Лхасы. Чтобы продемонстрировать свою независимость от китайской политики, в один прекрасный день правительство приняло решение выслать сотрудников представительства Китая из страны. Эта мера затронула около сотни человек. На приказ о выдворении с китайской стороны не последовало никаких возражений.

Власти Тибета прибегли к типично азиатской хитрости: выбрали то время, когда китайский радист играл в теннис, и изъяли его передатчик. Поэтому, узнав о приказе покинуть страну, сотрудник китайского представительства уже не смог связаться с Пекином. Лхасские почта и телеграф были закрыты и опечатаны в течение двух недель, так что в соседних странах поползли слухи о новой гражданской войне в Тибете.

Но ничего подобного не было. К выдворяемым из страны китайцам относились с изысканной вежливостью, устраивали в их честь прощальные приемы и обменивали им тибетские деньги на рупии по самому выгодному курсу. Им бесплатно предоставили вьючных животных и ночлег, а эскорт с флагами и трубами сопровождал их до самой индийской границы. Китайцы никак не могли до конца понять, что произошло, и прощание далось им очень тяжело. Большинство из них отправились обратно в Китай или на Тайвань, а некоторые поехали прямо в Пекин, где к тому времени к власти уже пришел Мао Цзэдун.

Так вечный конфликт между Тибетом и Китаем разгорелся снова: коммунистический Китай воспринял выдворение дипломатического представительства страны как оскорбление, а не как демонстрацию нейтралитета.

В Лхасе тогда уже все прекрасно понимали, что красный Китай представляет собой огромную опасность и для независимости Тибета, и для его религии. Пророчества оракула и разнообразные природные явления воспринимались как подтверждение этих страхов. Наблюдавшаяся в 1948 году комета считалась предзнаменованием нависшей угрозы, рождение уродцев у домашних животных толковалось как дурная примета. Я тоже волновался, но мои опасения были основаны на здравом анализе ситуации. Будущее Азии представлялось безрадостным.

В том же году правительство отправило четырех высокопоставленных чиновников в кругосветное путешествие. Я очень завидовал этим людям: им довелось посетить и те места, в которые я тайно стремился. Для всех четверых это стало главным событием в жизни. Безо всяких хлопот и денежных затрат они увидели чудеса дальних стран, которым непрестанно изумлялись. Для этой поездки специально были выбраны особенно образованные и прогрессивные люди – они должны были показать миру, что в Тибете живут далеко не дикари.

Группу возглавил секретарь Министерства финансов Шакабпа.[75] Помимо него, мир должны были увидеть монах Чанкьимпа, разбогатевший за счет торговли Пёндацан и генерал Суркхан, сын министра иностранных дел от первого брака. Двое последних немного говорили по-английски и имели некоторое представление о западных обычаях. Правительство выдало им самые лучшие западные костюмы и пальто, как раз подходившие для их статуса. Для участия в официальных приемах они взяли с собой роскошные тибетские шелковые одежды – ведь они были официальной делегацией страны с дипломатическими паспортами. Первой целью их путешествия была Индия, затем они полетели в Китай. Пробыв там некоторое время, они отправились на Филиппины, а оттуда – на Гавайи и в Сан-Франциско. В Америке группа останавливалась во многих местах и посетила множество заводов, особое внимание уделяя тем, которые перерабатывали тибетское сырье.

Программа в Европе у них была примерно такая же. В общей сложности путешествие заняло два года, и каждое полученное от них письмо становилось в Лхасе настоящей сенсацией. Новости от путешественников распространялись по городу со скоростью лесного пожара. В Америке их глубоко поразили небоскребы, а в Европе больше всего понравился Париж. Делегаты установили новые торговые контакты, нашли дополнительных покупателей для тибетской шерсти и привезли с собой огромное количество проспектов сельскохозяйственных машин, ткацких станков, узловязальных аппаратов, оборудования для производства ковров и тому подобных вещей. Кроме того, с их багажом приехал разобранный на части джип со всеми комплектующими, и шофер Далай-ламы XIII собрал его. Он сделал одну пробную поездку по городу, после которой, ко всеобщему разочарованию, машину больше не видели. Ее приспособили к тому, чтобы приводить в движение механизмы монетного двора. Наверное, некоторые знатные люди в Лхасе уже тогда хотели иметь автомобиль, но время для этого еще не наступило. Одной из целей визита в Соединенные Штаты было заключение сделки по приобретению золотых слитков – и теперь под неусыпной охраной они были доставлены в Лхасу.

Возвращение делегации пышно отметили множеством приемов и торжеств, рассказам об увиденном в дальних странах не было конца. Раньше обо всем, что происходит в мире, спрашивали нас с Ауфшнайтером, а теперь мы сами сидели в кругу любопытных слушателей – нам не терпелось узнать, как изменился западный мир за время нашего отсутствия. Четверо тибетцев могли бесконечно рассказывать об огромных фабриках, автомобилях и самолетах, суперсовременном роскошном корабле «Королева Елизавета», президентских выборах в Америке… и, конечно, о всевозможных впечатлениях, связанных с западными женщинами. Путешественников особенно забавляло, что никто не мог догадаться, откуда они прибыли: их принимали за китайцев, бирманцев, японцев и много за кого еще, только не за тибетцев.

Их рассказы снова, после долгого перерыва, пробудили во мне тоску по родине, потому что они говорили и о той части мира, где когда-то был мой дом. В начале 1948 года начался процесс репатриации заключенных из индийских лагерей… Как бы мне хотелось поехать в отпуск в Европу на пару месяцев! Но это все еще было слишком затратным предприятием.

Пока делегация разъезжала по миру, политическая ситуация в Азии значительно изменилась. Индия получила независимость от Англии, а Китай полностью оказался под властью коммунистов. Впрочем, Тибет пока перемены не затрагивали. В Лхасе традиционное посещение монастырей Далай-ламой все еще казалось куда более значимым событием, чем все происходящее в остальном мире.

Каждый молодой Далай-лама, перед тем как официально стать совершеннолетним, должен был посетить монастыри Дрепун и Сэра, чтобы там в ходе диспутов на религиозные темы доказать свою зрелость. Приготовления к этой поездке уже за несколько месяцев до нее самой становятся главной темой разговоров в Лхасе. Аристократы, естественно, сопровождали Божественного Правителя, а монахи Дрепуна даже построили специальный дворец, чтобы достойно разместить Живого Будду и его сияющую свиту.

Огромной змеей поползла торжественная процессия в сторону монастыря, расположенного в восьми километрах от города. Знатные люди, облаченные в свои лучшие наряды и окруженные слугами, ехали верхом на роскошных скакунах, и только самого правителя несли в паланкине. Четверо верховных наставников Дрепуна со свитой поджидали божественного гостя у главных ворот монастыря, чтобы проводить его к чудесному дворцу. Это посещение – величайшее событие в жизни монахов монастыря-города, потому что практически никому из десяти тысяч его обитателей не удается видеть такое дважды в жизни.

Я в тот день тоже отправился верхом в Дрепун, потому что среди тамошних монахов у меня было несколько друзей, которые пригласили меня пожить у них во время торжеств. А мне всегда хотелось поближе познакомиться с одним из таких монастырей-городов. До сих пор мне доводилось только, как и другим паломникам, бросить быстрый взгляд на его храмы и сады.

Друзья провели меня к одному из множества совершенно одинаковых каменных домов – там мне для ночлега была приготовлена спартанского вида комната. Монах Пема, готовившийся вскоре сдать выпускные экзамены и уже сам имевший учеников, стал моим гидом по монастырю-городу и подробно рассказал о том, как все организовано и где что находится. Сравнить это с какими-либо привычными нам постройками никак нельзя. За стенами монастыря время будто замерло тысячу лет назад. Ничто не напоминает о том, что на дворе двадцатый век. Толстым серым стенам домов, кажется, не одна тысяча лет, и в них глубоко въелся отвратительный запах прогорклого масла и немытых тел.

В каждом из этих каменных домов, разделенных на крохотные кельи, проживало от пятидесяти до шестидесяти человек. На каждом этаже имелось по кухне. Обильная еда – единственное доступное монахам удовольствие. Впрочем, у самых умных и прилежных есть еще перспектива достичь однажды высокого положения. В остальном монахи живут совсем по-спартански. Личной собственности у них нет, если не считать масляной лампы, картинки на религиозную тему и шкатулочки с амулетом. Простая койка – вот и весь монашеский уют. Абсолютное послушание – обязательное условие монашеской жизни. Учиться в монастырь мальчиков посылают в еще нежном возрасте и тут же по прибытии облачают в красную рясу – эту одежду они носят всю жизнь. В первые годы ученик должен исполнять самую грязную работу и прислуживать своему учителю. Если мальчик проявляет ум и сообразительность, его учат читать и писать, он начинает обучение и его допускают до экзаменов. Но лишь немногим удается преодолеть все ступени обучения, большинство всю жизнь остается слугами. Избранные, которые после тридцати или сорока лет учебы настолько хорошо знают учение Будды, что их допускают до выпускных экзаменов, – наперечет. Они получают шанс подняться до самых высоких церковных должностей. Монастыри одновременно представляют собой религиозные университеты, школы, где можно выучиться всем чисто церковным специальностям, а чтобы стать монахом-чиновником и участвовать в общественной жизни, надо обучаться в школе цедрунов в Потале.

Раз в год в храмах Лхасы проходят открытые испытания для учеников монастырских школ. До этого испытания допускаются всего двадцать два кандидата со всей страны. После долгой дискуссии под руководством личного учителя Далай-ламы пять лучших получают высший ранг. Остальные становятся учителями и настоятелями небольших монастырей. Тот, кто признается лучшим во время испытаний в главном лхасском храме, может либо стать отшельником и посвятить жизнь исключительно религии, либо избрать общественное поприще и, возможно, однажды сделаться регентом. Впрочем, это скорее исключительный случай, потому что этот высокий пост, как правило, занимает лама-перевоплощенец, но в принципе он открыт и для людей из народа – не знатных и не признанных живыми буддами. Последний раз на этом посту оказался именно обычный человек в 1910 году, когда Далай-лама XIII бежал от нашествия китайцев в Индию и назначил заместителя на время своего отсутствия.[76] Но путь к такой почетной должности очень долог: сначала нужно прожить много лет в монастыре, и даже допуск к публичным испытаниям еще ничего не значит.

Десять тысяч монахов, живущих в Дрепуне, разделены на несколько групп, у каждой из которых есть собственный храм для собраний и сад. Там они проводят первые часы дня в общих молитвах, получают из общей кухни чай с маслом и суп и только после полудня возвращаются в свои дома к настоящим занятиям. Несмотря на это, у них остается еще достаточно времени, чтобы прогуливаться, вместе играть в безобидные игры или готовить себе еду. Монахи получают провизию из своих родных округов и уже поэтому стараются объединяться в группы по географическому принципу. Так, есть дома, в которых живут только монголы, или непальцы, или ученики из какого-то одного города, например Шигаце.

Внутри монастыря нельзя убивать никакое живое существо, но холодный климат все же требует наличия мясной пищи в рационе, поэтому родные округа присылают монахам вяленое ячье мясо, а свежее мясо иногда покупают в какой-нибудь близлежащей деревне.

Кроме бесплатного питания и проживания, монахи получают небольшие карманные деньги из подарков правительства и пожертвований паломников. Но у особо даровитых монахов всегда есть меценаты из числа аристократов или богатых торговцев. Впрочем, и сама церковь владеет огромными богатствами: ей принадлежит бо́льшая часть земельных угодий, доходы от использования которых стекаются в монастыри. При каждом монастыре есть и собственные торговцы, которые обеспечивают поставки всего необходимого. На содержание монастырей уходят огромные, совершенно невероятные суммы. Однажды я помогал одному монаху-чиновнику, своему приятелю, подсчитывать расходы – ему нужно было подсчитать, во сколько обошелся новогодний месяц, который все монахи проводят в Лхасе. За это время они израсходовали три тысячи килограммов государственного чая и пятьдесят тысяч килограммов масла, а кроме того, из пожертвований им было роздано на карманные расходы больше полумиллиона марок.

Надо сказать, что облаченные в красные одежды существа далеко не всегда мягкие и образованные братья. Наоборот, большинство монахов грубы и настолько бесчувственны, что дисциплинировать их не под силу даже плетке. Самые суровые ребята вступают в неофициальную, но и не запрещенную организацию монахов-солдат доб-доб.[77] Они носят на руках красные повязки и мажут лица сажей, чтобы выглядеть устрашающе. На поясе у них висит огромный ключ, который в зависимости от ситуации можно использовать как кастет или как метательное оружие. Нередко в карманах они носят еще и острые сапожные ножи. Многие из них пользуются дурной славой буянов. Даже в самой их походке сквозит дерзость, а их задиристость всем известна, так что люди стараются не раздражать воинственных братьев. Позже из рядов этой организации был составлен добровольческий батальон для борьбы с китайскими коммунистами, прославившийся своим бесстрашием. Но и в мирное время эти парни находили достаточно способов дать выход излишкам силы: доб-доб из разных крупных монастырей постоянно враждуют между собой. В своей безобидной части это противостояние выливается в легкоатлетические соревнования между командами монастырей Сэра и Дрепун. К ним подходят очень серьезно и много тренируются, стремясь показать лучший результат. В день соревнования все доб-доб двух монастырей собираются на отведенной для этого площадке и громкими криками приветствуют свои команды. Спортсмены скидывают одежду и остаются в расшитых бубенчиками набедренных повязках. Начинаются собственно состязания: бег, метание камня и своего рода прыжки в длину и в глубину. Для этого последнего упражнения используют огромную, глубиной в несколько метров, канаву. Участники соревнования прыгают с некоего подобия трамплина, пролетают пятнадцать-двадцать метров и приземляются в канаву. Представители Дрепуна и Сэра прыгают по очереди, причем учитывают только разницу между их результатами. Побеждает обычно Дрепун: этот монастырь пользуется поддержкой государства и за счет своей величины имеет возможность выбрать для соревнований лучших спортсменов.

Меня, бывшего тренера, часто тянуло в Дрепун, и монахи всегда радовались моему участию в их спортивных занятиях. Это было единственное место в Тибете, где можно было увидеть людей со спортивными фигурами и накачанными мускулами.

Соревнования завершались пиром – я больше нигде не видел, чтобы зараз истреблялось такое количество мяса!

Монастыри Дрепун, Сэра и Гандэн, «три столпа государства», играют определяющую роль в политической жизни страны. Настоятели этих монастырей вместе с восемью правительственными чиновниками председательствуют в Национальном собрании. Ни одно решение не может быть принято без согласия монахов, которые, конечно же, в первую очередь заинтересованы в усилении позиций своих монастырей. Многие прогрессивные идеи скоропостижно погибали не без их вмешательства. Одно время мы с Ауфшнайтером казались им опасными, но, убедившись, что политических амбиций у нас нет, местные обычаи мы соблюдаем, а наша деятельность приносит пользу в том числе и монахам, они перестали вставлять нам палки в колеса.

Как я уже говорил, монастыри представляли собой высшие церковные учебные заведения. Поэтому все живые будды – а их в Тибете больше тысячи – должны были обучаться в монастырях. Ламы-перевоплощенцы всегда привлекали много паломников, за благословением к ним люди приходят тысячами.

Во время недельного визита Далай-ламы в Дрепун ламы-перевоплощенцы присутствовали на всех церемониях и сидели в первых рядах – настоящий совет божеств! Каждый день в тенистых садах монастыря проходили знаменитые диспуты между Божественным Правителем Тибета и настоятелем Дрепуна. Это действо относится к самому сокровенному, что есть в ламаизме, поэтому я даже в глубине души не надеялся, что мне представится возможность присутствовать при этом.

Но за завтраком Лобсан Самтэн спросил, не хочу ли я пойти с ним в монастырский сад. Благодаря этому неожиданному приглашению я смог лицезреть нечто, доселе не виденное ни одним иноверцем. Если я буду в сопровождении брата Далай-ламы, никто не посмеет воспротивиться моему появлению в саду. Моему взору открылась странная картина. На посыпанной белым гравием площадке перед деревьями расположились около двух тысяч монахов в красных одеждах, а Далай-лама, стоя на специальном возвышении, цитировал священные книги. В первый раз я услышал его еще мальчишеский звонкий голос. Говорил он безо всякого стеснения, с уверенностью взрослого человека. Это было первое публичное выступление Далай-ламы. Тогда ему было четырнадцать, много лет он провел за учебой и теперь в первый раз должен был продемонстрировать свои способности, представить их на суд критически настроенных слушателей. От этого выступления зависело очень многое. Конечно, даже полный провал не лишил бы его роли первого лица государства, но сейчас решалось, будет ли этот юноша лишь марионеткой в руках монахов или их полноправным господином. Не все его предшественники были умны, как великий Пятый или прогрессивный Тринадцатый Далай-лама. Многие всю жизнь были лишь куклами в руках своих воспитателей, и судьбы государства зависели от регента. Но об уме этого мальчика уже сейчас ходили легенды. Говорили, что ему нужно лишь раз прочитать книгу, чтобы выучить ее наизусть. С раннего возраста он проявлял интерес к государственным делам, критиковал или хвалил решения, принимаемые Национальным собранием.

Когда дело дошло до диспута, я убедился, что слухи о незаурядном уме этого юноши отнюдь не преувеличены. Согласно обычаю, Далай-лама, закончив речь, тоже сел на землю, чтобы врожденное превосходство не мешало судить о его умственных способностях. Глава той части монастыря, в которой проходил тогдашний диспут, встал перед молодым человеком и начал задавать ему вопросы, сопровождая их предписанными для такого случая жестами. Далай-лама не задумываясь ответил на них, и тут же последовал новый каверзный вопрос. Но этого юношу было не так-то просто сбить с толку. Он отвечал играючи, с легкостью, а его юное лицо озаряла уверенная улыбка.

Через некоторое время они поменялись местами, и теперь Далай-лама задавал вопросы сидящему на земле настоятелю. Тут стало совершенно ясно, что все происходящее не заранее отрепетированный, чтобы выставить в наилучшем свете юного Будду, спектакль, а настоящее интеллектуальное соревнование, в котором умудренному опытом монаху не так-то просто было не уронить свою честь в присутствии учеников.

Когда диспут закончился, Божественный Правитель снова сел на свой золотой трон, а его мать, единственная присутствовавшая в саду женщина, подала ему чай в золотой пиале. Далай-лама быстро взглянул на меня, будто желая заручиться и моим одобрением. Я был потрясен увиденным и услышанным и удивлялся прежде всего глубокой уверенности в себе, которая чувствовалась в этом божественном юноше из простой семьи. Я едва не поверил в возможность перерождения…

Позже мне еще несколько раз случалось присутствовать при диспутах учащихся монахов. Они далеко не всегда проходили так мягко и чинно. Часто присутствующие поддерживали ту или иную сторону, страсти быстро накалялись, и нередко религиозная дискуссия заканчивалась натуральным мордобоем.

По завершении диспута все вместе стали молиться. Молитва по звучанию напоминала литанию и длилась очень долго. Затем Далай-лама в сопровождении настоятелей отправился обратно во дворец. Меня всегда смущала старческая походка этого мальчика, но теперь я узнал, что она составляет часть ритуала, который точно предписывает каждое движение. Такая походка должна была, с одной стороны, имитировать походку святого, а с другой – подчеркивать достоинство Далай-ламы.

Мне бы, конечно, очень хотелось сделать несколько фотоснимков этого удивительного события. Но камеры у меня с собой не было. Как оказалось, к счастью. Потому что на следующий день случился скандал, когда мой друг Вандю-ла – без моего ведома – попытался запечатлеть Далай-ламу во время прогулки вокруг монастыря. Точнее, сделать снимок у Вандю-ла получилось, но какой-то ретивый монах, заметивший это, поднял шум. Вандю-ла отвели к секретарю регента и подвергли строгому допросу. В наказание за его проступок его понизили в ранге и дали понять: ему еще повезло, что его вообще не лишили монашеского сана. Кроме того, камеру конфисковали. И все это – несмотря на то что он был аристократом пятого ранга и племянником прежнего регента. Это происшествие много обсуждали в монастыре, но сам мой друг воспринял случившееся спокойно: он хорошо знал, что в жизни чиновника бывают и взлеты, и падения.

Но скоро этот инцидент забылся – все внимание переключилось на новую церемонию. Далай-лама должен был сделать подношение на вершине возвышающейся над монастырем горы Гомпе-Уце высотой 5600 метров.

Ранним утром в путь отправился большой конный караван – в нем наверняка было около тысячи человек и несколько сот лошадей. Первой целью было селение, расположенное на полдороге к вершине. Лошадь Далай-ламы вели под уздцы два конюших. До этого момента уже было несколько остановок в специально приготовленных местах, и каждый раз, когда юный правитель спешивался и вновь садился на коня, эти действия сопровождались определенным ритуалом. Везде был приготовлен покрытый коврами трон, чтобы Его Святейшество мог достойно отдохнуть. До селения добрались только под вечер, воскурили благовония в благодарность за счастливое прибытие и предались молитвам. Ночевали в шатрах и импровизированных домиках. На следующий день были подготовлены яки, и еще до восхода солнца Далай-лама вместе со свитой высокопоставленных лиц начал восхождение. Тропу, хотя и не очень удобную, для паломничества на вершину горы расчистили когда-то сами монахи монастыря.

Наверху снова читали молитвы и делали подношения божествам. Народ с нетерпением ждал внизу, когда на вершине покажется струйка дыма. Все знали, что в этот момент правитель молится о благополучии своих подданных. Сам я поднялся на гору еще за день до того по короткой тропе и теперь наблюдал за происходящим с почтительного расстояния. Кроме меня, внимательно наблюдали за ритуалом подношения целые тучи ворон и галок – они чуяли цампу и масло и с карканьем ждали, когда можно будет поживиться остатками даров божествам.

Большинство людей из свиты Далай-ламы в первый и единственный раз в жизни стояли на вершине горы. Тем, кто помоложе, восхождение, кажется, доставляло немалое удовольствие, они с восторгом указывали друг другу на красоты открывавшейся с высоты панорамы. А монахи и чиновники постарше и более дородной комплекции совершенно не интересовались окружающим видом – они то и дело в изнеможении присаживались отдохнуть, и вокруг них начинали суетиться слуги.

В тот же день караван проделал весь путь обратно к монастырю, а еще через пару дней Далай-лама отправился в монастырь Сэра, где прошла церемония с диспутом, похожая на ту, что была в Дрепуне. Советники юного божества поначалу высказывали мнение, что не стоит посещать этот монастырь в связи с недавними событиями – он ведь всего несколько месяцев назад выступил против правительства. Но тут Далай-лама в очередной раз доказал, что он выше всевозможных интриг и заговоров. Монахи Сэра очень трогательно старались доказать свою преданность правителю, достойно принять его и превзойти Дрепун роскошью. Они вынули из запасников все столетиями копившиеся там сокровища и богато украсили ими храмы; на всех крышах развевались новые молитвенные флаги, а все переулки и дорожки были умопомрачительно чисто выметены.

Когда правитель возвращался из поездки по монастырям в Норбу Линка, в Лхасе навстречу ему высыпала радостная толпа и запрудила все улицы города.

Между тем моя жизнь текла без особенных изменений: выполняя задания правительства, я переводил новости и газетные статьи и время от времени занимался строительством небольших дамб и оросительных каналов. Кроме того, я регулярно навещал Ауфшнайтера, который продолжал руководить сооружением канала на краю города.

В ходе этих работ ему посчастливилось сделать несколько в высшей степени интересных находок: в какой-то момент его землекопам в грунте начали попадаться глиняные черепки. Ауфшнайтер распорядился аккуратно собрать их и начал кусочек за кусочком склеивать осколки. В итоге он собрал несколько замечательной красоты ваз и бокалов, причем имевших формы, совершенно не похожие на обычные для современной местной керамики. Ауфшнайтер пообещал своим работникам особое вознаграждение за каждую находку и проинструктировал вести работы как можно более осторожно и сразу же звать его, если в земле обнаружится еще что-нибудь подобное. Теперь каждая неделя приносила новые сюрпризы. Были открыты нетронутые захоронения с прекрасно сохранившимися скелетами, обложенными различными сосудами и драгоценными камнями. Так что у моего друга появилось новое хобби: он собирал черепки, аккуратно регистрировал все находки и с головой погружался в эпохи, отстоящие от нас на тысячи лет. Он с полным правом гордился своей коллекцией – ведь это были первые обнаруженные свидетельства прежде существовавших на этих территориях культур. Судя по всему, они относились к глубокой древности, потому что ни один лама не мог прокомментировать эти находки или отыскать в старинных книгах какой-нибудь намек на то время, когда мертвых погребали в земле и клали в могилы дорогие приношения.

Ауфшнайтер хотел передать свои находки индийскому археологическому музею и, когда нам пришлось покинуть Лхасу из-за вторжения в страну коммунистического Китая, тщательно упаковал свою коллекцию и взял ее с собой. Но тогда Ауфшнайтер задержался в Гьянце и поручил дальнейшую транспортировку археологических ценностей в Индию мне.

Вскоре после археологических открытий Ауфшнайтера мне неожиданно представилась возможность на некоторое время покинуть Лхасу и познакомиться с новой для меня частью страны. Мои приятели-аристократы попросили меня взглянуть на их земельные владения и сказать, нельзя ли там сделать какие-нибудь улучшения. Они выхлопотали у правительства для меня отпуск, и я по порядку посетил все их поместья. То, что я там увидел, более всего напоминало Средневековье. Как и тысячу лет назад, в качестве плуга там использовали деревяшку с железным наконечником. Пахали на дзо, помеси яка и коровы, хорошо подходящей для тягловых работ. Дзо внешне больше похожи на яков, а молоко их самок жирное и очень ценится.

Главная проблема, с которой тибетцы никак не могли справиться, состояла в орошении полей. Весна в этих краях обычно очень сухая, но при этом никто не использует полные талой воды ручьи и реки, не пытается направить их влагу на высыхающие посевы.

Владения этих аристократов имели огромную площадь – часто на то, чтобы верхом добраться из конца в конец, уходили целые дни. За каждым поместьем были закреплены тысячи крестьян, которым выделялись небольшие наделы земли на личные нужды за то, что определенное время они отрабатывали на своего хозяина. Управляющие имениями, часто из числа особенно верных слуг, были там настоящими царьками. Ведь их хозяева занимали в Лхасе государственные должности и не имели достаточно времени, чтобы заботиться о своих владениях. А при этом за особые заслуги правительство снова и снова награждало их земельными участками. Некоторые знатные люди за время своей службы получали в подарок до двадцати огромных поместий. Но те, кто впадал в немилость, лишались владений – тогда вся их земля снова становилась государственной собственностью. Но есть и такие семьи, которые уже много веков владеют поместьями и даже именуются по названию этой местности. Их предки часто строили крепости на скалистых возвышенностях, господствующих над долинами. А если строили на равнине, то обносили свои жилища рвами, но теперь вода в них давно пересохла. Разглядывая старинное оружие, можно понять, что раньше это был воинственный народ. Что не удивительно, ведь им постоянно приходилось защищать жизнь и богатства от монголов, которые угрожали убийствами и разорениями.

Я провел в поездке даже не дни, а целые недели, и путешествие верхом по новым для меня местам приятно разнообразило мою жизнь после долгого безвылазного пребывания в Лхасе. Как чудесно было сплавляться по полноводной Брахмапутре в лодке из ячьей кожи! Я ведь никуда не торопился: вернусь я в Лхасу днем раньше или позже – это не играло никакой роли. Часто я приставал к берегу, увидев какой-нибудь старинный монастырь. Фотоаппарат у меня был с собой, так что во время этой поездки я сделал много снимков пейзажей и людей. Правда, пленку нужно было экономить: расходные материалы для «лейки» на базаре не продавались.

Когда я вернулся в Лхасу, уже наступила зима. Все мелкие рукава Кьичу покрылись льдом, и это натолкнуло меня на новую идею. Вместе с небольшой группой друзей – в ней был и брат Далай-ламы – мы организовали конькобежный клуб. Впрочем, мы оказались не первыми поклонниками этого вида спорта в Тибете.

До нас уже сотрудники британского представительства в Гьянце, к великому изумлению местных жителей, начинали заниматься спортом на льду. Собственно, мы стали их прямыми наследниками: нам достались их коньки, которые они перед отъездом подарили своим слугам. То, чего нам не хватало, мы заказали из Индии. Первые наши пробы льда выглядели очень забавно – того же мнения были собиравшиеся посмотреть на нас зеваки, хотя им все казалось, что кто-нибудь вот-вот сломает себе шею или провалится под лед. К ужасу родителей, многие дети очень воодушевились и захотели во что бы то ни стало научиться кататься на коньках. Совершенно неспортивные, консервативные аристократы не могли понять, как это можно добровольно привязывать себе к ступням «ножи» и бегать на них.

Единственным недостатком нашего катка было то, что уже к десяти часам утра лед начинал подтаивать: солнце и зимой греет тут довольно сильно. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как начинать наши занятия пораньше утром. Зато, сняв коньки, можно было сразу же брать в руки теннисные ракетки. А потом мы устраивали то тут, то там небольшой пикник. Это были самые лучшие часы для меня: я мог резвиться вместе с молодежью непринужденно, безо всяких церемоний и отвлекшись от обязанностей, которые возложила на меня жизнь в Лхасе.

Главный оракул страны в процессе концентрации, незадолго до состояния транса, во время которого божество овладевает им и отвечает на вопросы представителей правительства

Торжественная процессия сопровождающих паланкин Далай-ламы во время его бегства от китайцев в 1951 году. На фоне крепости Гьянце

Чиновник Далай-ламы разговаривает с солдатом-кхампа

До Далай-ламы через его брата тоже доходили слухи о наших занятиях. К сожалению, каток был расположен так, что с крыши Поталы его не было видно. А мальчику так хотелось хоть одним глазком посмотреть на новый веселый спорт на льду. И однажды он прислал мне свою кинокамеру с поручением запечатлеть наши занятия.

Со времен Далай-ламы XIII, который дружил с сэром Чарльзом Беллом и перенял от него многие прогрессивные идеи, в Потале сохранился полный комплект фотографического оборудования. А позже британское представительство подарило юному Далай-ламе самый современный проектор, а четверо путешественников привезли ему еще и новейшую кинокамеру.

Так как мне самому прежде никогда не приходилось снимать кино, я попросил дать мне все соответствующие проспекты и материалы и самым внимательным образом изучил их, прежде чем приниматься за дело. Потом я отснял пленку, послал ее проявлять в Индию через посредство Министерства иностранных дел и британского представительства, а спустя два месяца смог передать Далай-ламе. Фильм получился очень хороший.

Благодаря этому заданию я впервые вступил в личный контакт с юным правителем Тибета. Занятно, что именно это изобретение двадцатого века стало отправной точкой для нашей дружбы, которая впоследствии связывала нас все теснее и теснее вопреки всем условностям.

Вскоре от Лобсана Самтэна я узнал, что Далай-лама желает получить фотоснимки различных церемоний и торжеств. На этой основе и стало развиваться наше общение. Я мог только удивляться тому, как интенсивно, несмотря на усердную учебу, он занимался фотографией: он снова и снова посылал мне подробнейшие инструкции. Я их получал то в письменной форме, то мне их устно передавал Лобсан Самтэн. Далай-лама указывал, с какой стороны, по его мнению, лучше всего будет падать свет, сообщал точное время начала церемонии. Я тогда тоже смог обращаться к нему с просьбами – например, во время церемонии подольше смотреть в ту сторону, где я, согласно договоренности, должен был стоять с камерой.

Естественно, я старался во время церемоний как можно меньше привлекать внимание к себе и своему аппарату. Видимо, юный правитель тоже об этом постоянно думал, потому что часто в записках, которые мне приходили, он просил меня размещаться поодаль и лучше отказываться от съемки, чем привлекать внимание. Конечно, сделать так, чтобы меня совсем не видели, было невозможно, но скоро всем стало известно, что я фотографирую и делаю киносъемки по поручению Далай-ламы, и люди начали меня поддерживать. Даже монахи-солдаты, которых все опасались, часто плетками оттесняли в сторону толпу, загораживавшую мне перспективу, и вели себя как агнцы, когда я просил их позировать мне. Таким образом, заранее тщательно продумав, какую позицию занять, я смог запечатлеть многие религиозные праздники, что еще никому не удавалось сделать. И конечно, я всегда носил с собой свою «лейку» и иногда, хотя и довольно редко, снимал для себя. Но чаще всего мне приходилось отказываться от съемки самых красивых сцен, чтобы соблюсти интересы моего заказчика. Особенно мне было жаль, что запечатлеть оракула в трансе удалось только пару раз.

Я сделал несколько прекрасных снимков главного храма города Цуглакхана, построенного в VII веке, где находилась самая ценная статуя Будды в Тибете. История возникновения этого храма связана с именем знаменитого тибетского царя Сонцена Гампо.

В супругах у него были две принцессы, обе принадлежавшие к буддийскому вероисповеданию. Одна из них родом была из Непала, она основала второй по величине храм Лхасы, Рамоче.[78] Вторая была китаянка, которая со своей родины привезла чудесную золотую статую Будды. Этим двум женщинам удалось обратить в буддизм царя, который прежде придерживался старинной религии бон. Позже он сделал буддизм государственной религией и приказал построить храм, куда можно было бы поместить золотую статую. К сожалению, у этого здания тот же недостаток, что и у Поталы. Снаружи это прекрасное, глубоко впечатляющее строение, а внутри там сумрачно, неуютно, множество темных закоулков. В храме хранятся несметные сокровища, которые ежедневно умножаются за счет новых приношений. Так, например, каждый министр при вступлении в должность обязан дарить храму новые шелковые и парчовые одеяния для всех статуй святых и чашу для масла из чистого золота. Масло безостановочно и в огромных количествах жгут в светильниках, поэтому его кисловатый, тяжелый запах наполняет воздух и зимой и летом. Единственные, кому щедрые приношения действительно идут на пользу, – это мыши. Тысячи зверьков ползают вверх и вниз по складкам тяжелых шелковых одеяний статуй и устраивают пиры вокруг жертвенных чаш, полных цампы и масла. В храме темно, ни один луч света не проникает извне, только масляные светильники на алтарях освещают помещение своим мерцающим светом. Вход в святая святых обычно закрывает тяжелая железная занавесь из цепей, которую поднимают лишь в установленные часы.

В одном темном узком коридоре я обнаружил висящий под потолком колокол. Каково же было мое удивление, когда удалось разобрать сделанную на нем аккуратную рельефную надпись: «Те Deum laudamus». Видимо, этот колокол – единственное, что осталось от той капеллы, которую много столетий назад построили в Лхасе католические миссионеры. Им не удалось закрепиться в этих местах и пришлось покинуть страну. И благодаря глубокому уважению, с которым в Тибете относятся к любой религии, этот колокол сохранился и был помещен в храме. Я бы с удовольствием побольше разузнал о той капелле, созданной капуцинами и иезуитами, но других ее следов мне обнаружить не удалось.

Вечером Цуглакхан наполняется верующими, к святая святых храма выстраивается длинная очередь: подходя к статуе Будды, каждый смиренно прикасается к ней лбом и оставляет небольшое подношение. Потом складывает ладони лодочкой, и монах наливает в них святую воду, слегка подкрашенную шафраном. Половину этой воды полагалось выпить, а другой – окропить себе голову.

Многие монахи проводят в храме долгое время, потому что они обязаны заботиться о тамошних сокровищах под руководством высокопоставленного чиновника и наполнять маслом светильники.

Однажды предпринималась попытка провести в храм электричество, чтобы лучше осветить темные коридоры и святилища. Но из-за короткого замыкания произошел небольшой пожар, после которого уволили всех, кто участвовал в этих работах, а об искусственном освещении и слышать больше не хотели.

Перед входом в храм лежат каменные плиты. Они истерты до зеркального блеска и имеют множество небольших углублений. Уже тысячу лет верующие падают тут ниц, выражая свое почтение божествам. Видя эти углубления в камне и преданность на лицах людей, легко понять, почему христианские миссионеры не смогли пустить здесь корни. Вполне можно себе представить, как какому-нибудь ламе из Дрепуна, который пытался бы обратить в буддизм католиков, также с сознанием собственного бессилия пришлось бы покинуть Ватикан – ведь основа обеих этих религий – блаженство после смерти. У них много общего: они проповедуют смирение в этой жизни, и как буддист падает наземь перед изображениями божества, так и католик поднимается по ступеням Святой лестницы в Риме непременно на коленях. Но есть и огромное отличие: здесь цивилизация не заставляет людей суетиться с утра до ночи, здесь есть время на то, чтобы спокойно размышлять на религиозные темы, погрузиться в себя. Церковь занимает огромное место в жизни каждого человека, как это было и у нас несколько столетий назад.

Как и у нас, площадка перед дверями храма облюбована нищими. Здесь они тоже прекрасно понимают, что перед лицом бога человек становится особенно задумчив и сострадателен. Но, как и везде, попрошайничество обезображивает людей. Когда я строил дамбу, правительство предприняло попытку привлечь к работам здоровых представителей бездельничающей братии. Из более чем тысячи лхасских попрошаек было выбрано семьсот работоспособных человек. Их попытались заставить трудиться, обеспечив питанием и зарплатой. На следующий день на стройку явилась только половина новоиспеченных рабочих, а еще через пару дней они испарились все. Так что эта затея с треском провалилась. Вовсе не отсутствие возможности заработать на жизнь и нужда заставляют этих людей побираться, и в большинстве случаев даже не физическая немощь, а лень. Тем более что в Тибете можно неплохо жить на подаяние. Попрошаек никто не гонит с порога. И даже если побирушке подадут только немного цампы и мелкую медную монетку, то за пару часов все равно удастся обеспечить себе дневное пропитание – а большего ведь им и не требуется. Собрав свою дневную норму, они садятся под стену, преспокойно дремлют на солнышке и наслаждаются жизнью. Под вечер играют в кости, а ближе к ночи выбирают себе закрытый от ветра уголок какого-нибудь двора или укромное местечко на улице и заворачиваются в овчинные тулупы.

Многие из попрошаек имеют какие-нибудь отвратительные болезни или увечья, которые вызывают сочувствие, из чего стараются извлечь выгоду. Действительные и мнимые болячки выставляют напоказ, чтобы получать более щедрое подаяние.

На подъездных дорогах к городу тоже толпами бродят попрошайки. Здесь дело у них идет совсем не плохо, потому что движение на этих дорогах оживленное и почти каждый паломник, торговец или аристократ, направляется он в город или из него, бросает беднякам пару монет. Не раз мне самому, когда я встречал друзей из Индии или провожал их в путь, приходилось наблюдать сцены, которые разыгрываются при этом между нищими.

Теперь я расскажу об одном из самых милых и достойных описания обычаев, какие я когда-либо встречал. Встреча и проводы гостя составляют обязательную часть тибетского гостеприимства. Когда кто-нибудь отправляется в путь, его друзья часто ставят шатер чуть ли не в десяти километрах от города и ждут там уезжающего с прощальным обедом. Только потом можно двигаться дальше – с горой белых шарфов и множеством самых добрых пожеланий. По возвращении из путешествия церемония повторяется. А если у человека много друзей, часто бывает, что его торжественно приветствуют в нескольких местах. Нередко возвращающийся уже ранним утром видит вдали Поталу, но по дороге к городу его ждут один за другим несколько шатров и несколько радостных приемов, так что в город он въезжает только вечером, а скромный караван превращается в пышную процессию, ведь к нему присоединяются все друзья со своими слугами. Путник возвращается домой счастливым: здесь его не забыли!

Когда ожидалось прибытие иностранцев, Министерство иностранных дел высылало навстречу своих представителей, чтобы гостей официально приветствовать и угостить. Если приезжал новый посол, его встречали с военными почестями и посланники Кабинета министров передавали ему шелковые хадаки. В городе для гостя, его слуг и животных все уже было приготовлено, в доме приехавшего ждали горы подарков. Короче говоря, больше нигде в мире путешественников не принимают так внимательно и радушно, как в Тибете.

Во время войны самолеты между Индией и Китаем довольно часто сбивались с курса. Это наверняка самый сложный в мире летный маршрут, ведь перелететь Гималаи способны только очень умелые и опытные пилоты. А стоит сбиться с курса – сориентироваться уже практически невозможно, потому что карты Тибета чрезвычайно скупы.

Так, однажды ночью над Священным городом послышался рокот авиамотора, что, конечно, встревожило всех лхасцев. Через два дня из округа Самье сообщили, что там приземлились пятеро американцев на парашютах. Правительство взяло на себя организацию их обратной дороги в Индию. Наверное, летчики были крайне удивлены, что их стали радушно встречать еще за приличное расстояние до города, попотчевали тибетским чаем в шатре и одарили белыми шарфами. Потом, добравшись до Лхасы, они рассказали, что совершенно потеряли возможность ориентироваться и крылья их машины чиркнули по снегу гор Ньенчентанлха. Они повернули назад, но для возвращения в Индию горючего было слишком мало, поэтому пришлось оставить самолет и выпрыгнуть с парашютами. Приземлились они удачно: отделались парой растяжений и одной сломанной рукой. После недолгого пребывания в Лхасе американцев отправили в Индию – правительство выделило для этого лошадей и вообще позаботилось окружить иностранцев всем мыслимым тибетским комфортом.

Экипажам других американских самолетов, которые терпели крушение во время войны, везло гораздо меньше. В Восточном Тибете были найдены обломки двух машин, экипажи которых явно не имели шансов спастись. Правительство распорядилось отнести обломки в сараи и опечатать их. Еще один самолет, по-видимому, разбился южнее Гималаев, в провинции, джунгли которой населяют полудикие люди. Они не исповедуют буддизм, ходят практически нагими и стреляют отравленными стрелами. Из лесов они выходят довольно редко – только чтобы обменять шкуры и мускус на соль и побрякушки. Однажды эти люди предложили для обмена предметы, которые могли быть только из американского самолета. Но это было единственное указание на то, что в этих краях произошло несчастье. Все поиски оказались тщетны. Я бы с готовностью отправился на поиски упавшей машины и приложил бы все усилия, чтобы найти ее следы, но расстояние до той провинции было слишком велико.

Политическая ситуация в Тибете все ухудшалась. В Пекине уже торжественно объявили о намерении в скором времени «освободить» Тибет. Даже в Лхасе люди не сомневались, что к этой угрозе следует относиться серьезно, ведь до сих пор китайские коммунисты всегда достигали поставленных целей.

Поэтому тибетское правительство в спешном порядке занялось реформированием армии. Эта важная задача была возложена на одного из членов Кабинета министров. В Тибете есть постоянная армия. Каждое поселение в зависимости от числа жителей обязано предоставлять определенное количество мужчин для военной службы. Это часть обязанностей жителей перед государством. Военного призыва в нашем понимании здесь нет, потому что государство интересует только численность вооруженных сил, а не то, будет ли служить конкретный человек. Поэтому тот, кому по жребию выпадает идти в армию, может нанять себе заместителя и отправить его служить вместо себя. Довольно часто эти люди так и проводят в армии всю жизнь.

Армейское командование проходило обучение в Индии и умело пользоваться современным вооружением. Команды до сих пор отдавались на смеси тибетского, индийского и английского. Одним из первых нововведений нового министра стало требование отдавать приказы исключительно на местном языке. Кроме того, вместо английского гимна «God Save the King» были написаны музыка и текст нового тибетского гимна. В нем воспевалась независимость Тибета и восхвалялся светлейший правитель страны, Далай-лама.

Равнинные пастбища вокруг Лхасы преобразовали в плацдармы для военных маневров, были сформированы новые полки, а Национальное собрание решило обратиться к аристократии и богатым людям с призывом собрать и экипировать еще тысячу человек. Им предоставили право самим решать, идти в армию самостоятельно или послать служить заместителей. Для подготовки офицеров из светских чиновников и монахов были организованы специальные курсы. Бо́льшая часть населения восприняла эти нововведения с энтузиазмом.

Летом военные носили хлопковую форму цвета хаки, а зимняя форма шилась из крашенной зелеными ореховыми скорлупками материи из овечьей шерсти. Покрой соответствовал обычному тибетскому костюму: сверху похожая на пальто накидка, которая также может служить одеялом, на ногах длинные штаны и высокие сапоги тибетского фасона. Летом голову солдат от палящего солнца защищает широкополая шляпа, а зимой от холода – меховая шапка. Армия во время построения производит очень хорошее и действительно воинственное впечатление, так что ее даже можно сравнить с европейской или американской. Конечно, прусский фельдфебель нашел бы множество недочетов – но более беспрекословного подчинения уж точно нет нигде. И это неудивительно, ведь по большей части в армии служат крепостные, которые привыкли слепо повиноваться. К тому же все прониклись мыслью о том, что им придется защищать свою страну и религию, что повысило боевой настрой.

В прежние мирные времена об армии не очень беспокоились. Но и тогда родные районы рекрутов поставляли провизию и средства на содержание солдат. Теперь же правительство осознало важность хорошей организации и установило фиксированное довольствие для офицеров и рядовых.

Сначала было непросто обеспечить бесперебойное снабжение множества новых полков. Вся транспортная система оказалась перегружена, а необходимое зерно зачастую приходилось везти с далеких складов. Эти склады, расположенные в хлебородных местностях, представляют собой большие каменные строения без окон, но с отверстиями для вентиляции. Зерно можно хранить в них столетиями, благодаря сухости воздуха оно совершенно не портится. Но теперь эти склады спешно опустошили: запасы провианта перебазировали в те районы, где в случае войны мог проходить фронт. Поэтому нехватка провизии стране еще долго не должна была угрожать. Вокруг Тибета можно было возвести стену, и никто не страдал бы от голода и холода, поскольку все, что нужно для жизни трехмиллионного населения этой огромной страны, так или иначе имелось в наличии.

Общие кухни снабжали солдат едой, а денежного довольствия хватало на сигареты и чан. Все были довольны.

Отличить офицера тибетской армии от рядового очень легко: чем выше звание, тем больше на форме золотых украшений. Правда, строгих правил относительно них не существует. Однажды я видел генерала, у которого, помимо золотых эполет, грудь украшало еще множество блестящих подвесок. Видимо, он насмотрелся фотографий в журналах и решил не уступать европейским военным, хотя в Тибете не существовало медалей. Тибетские солдаты за заслуги вместо знаков отличия получают куда более осязаемое вознаграждение. После победы солдатам полагалась часть трофеев, поэтому случаи мародерства были нередки. Сдавалось только захваченное оружие. В качестве примера работы такой системы можно привести борьбу с шайками разбойников, которой я был свидетелем. Местные пёнпо обращались к правительству за помощью, если сами не могли справиться с грабителями. Тогда к ним направляли небольшие военные подразделения. Хотя бандиты были известны своей жестокостью и отчаянным сопротивлением, солдаты прямо-таки рвались участвовать в подобных вылазках, думая только о богатой добыче, а не об опасности. Это нередко шло во вред. Мне самому довелось быть свидетелем одного трагического случая, когда такой подход стоил жизни многим людям.

Когда коммунисты захватили Туркестан, американский консул Макгирнан вместе со своим молодым земляком, студентом по имени Бессак, и тремя русскими белогвардейцами решил бежать в Тибет, предварительно сделав запрос через посольство США в Индии тибетскому правительству с просьбой разрешить им перемещение по стране. Лхаса тут же отправила гонцов во все стороны, чтобы предупредить усиленную пограничную охрану, что этим людям не надо чинить никаких препятствий. Путь маленького каравана пролегал через Куньлунь и дальше – через Чантан. Верблюды держались превосходно, люди добывали свежее мясо, охотясь на кьянов. По несчастному стечению обстоятельств гонец слишком поздно прибыл именно в то место, где американец со своими спутниками переходили границу. Тибетские пограничники стали стрелять без предупреждения и не вступая в переговоры. Наверняка их рвение объяснялось не только стремлением выполнить долг перед родиной, но и видом дюжины тяжелогруженых верблюдов. Американский консул и двое русских погибли на месте. Третий русский был ранен, и только Бессак не пострадал. Его взяли в плен и вместе с раненым товарищем отправили к губернатору. Обращались с ними, считая нарушителями границы, грубо, осыпали оскорблениями и угрозами. Рьяные пограничники тут же приступили к дележу добычи и немало обрадовались, обнаружив такие ценные вещи, как бинокли и фотокамеры. Но еще прежде, чем конвой с пленниками добрался до местного пёнпо, явился гонец с приказом принять обоих американцев и их спутников как гостей правительства. Настроение у солдат тут же переменилось, они стушевались и стали рассыпаться в любезностях. Но сделанного не воротишь – жизнь трем убитым людям не вернешь. Губернатор послал рапорт в Лхасу. В столице пришли в ужас от этого происшествия и постарались всеми мыслимыми способами выразить свою скорбь. К Бессаку и раненому русскому послали выучившегося в Индии санитара с подарками. Их обоих пригласили приехать в Лхасу, чтобы выступить главными свидетелями на суде против двух пограничников, к тому моменту уже арестованных. Высокопоставленный тибетский чиновник, говоривший немного по-английски, выехал, согласно обычаю, навстречу приближавшимся к Лхасе иностранцам. Я присоединился к нему, подумав, что, быть может, молодого американца хоть немного утешит возможность поговорить обо всем, что с ним произошло, с европейцем. Кроме того, я надеялся убедить его, что правительство совершенно не виновато в произошедшем и искренне соболезнует. Мы встретились под проливным дождем. Американец оказался высоченным парнем, под которым маленькой тибетской лошадки было почти не видно. Я вполне мог себе представить, каково у бедняги было на душе. Их маленький караван несколько месяцев провел в пути, в бегах, постоянно в опасности, и вот – первая встреча с жителями той страны, где они надеялись найти убежище, стоила троим из них жизни.

А теперь гостей принимали на широкую ногу: в шатре, поставленном по приказу правительства, путников ждали новая одежда и обувь, а в Лхасе им был приготовлен домик в саду с собственным поваром и слугами. К счастью, ранение русского, Васильева, не угрожало его жизни, и скоро он уже гулял по саду, подпрыгивая на костылях. Васильев и Бессак провели в Лхасе месяц, и я за это время очень подружился с молодым американцем. Он не держал зла на страну, которая оказала ему такой плохой прием, и лишь потребовал наказать солдат, издевавшихся над ним по дороге к губернатору. Бессака пригласили присутствовать при исполнении наказания, чтобы не осталось никаких сомнений. Но, увидев, как порют его обидчиков, Бессак сам же выступил за смягчение наказания. Он сделал несколько фотоснимков этой сцены, и позже они появились в журнале «Лайф», так что тибетское правительство заслужило своего рода прощение в глазах мировой общественности.

В Лхасе сделали все возможное, чтобы отдать последний долг погибшим в соответствии с западными обычаями. До сих пор посреди Чантана стоят три деревянных креста. История этих людей особенно трагична потому, что они погибли как раз в тот момент, когда думали, что спаслись.

Бессака принял Далай-лама, после чего американец двинулся дальше к границе с Сиккимом, где его уже ждали представители Соединенных Штатов.

В эти смутные времена в Тибет бежали и другие люди, но им везло больше. Еще один верблюжий караван, прошедший через Чантан, привез монгольского принца с двумя супругами – полькой и монголкой. Меня впечатлили эти две женщины, которые с достоинством вынесли тяжкое испытание, но еще больше я был поражен, увидев двух их чудесных детей, которые тоже смогли пережить это нелегкое путешествие. Эта семья провела полгода в Лхасе, а затем переселилась в Индию.

В Лхасе мне довелось узнать обстоятельства еще одного побега, свидетельствующие о трагичности нашего времени. Сто пятьдесят русских белогвардейцев покинули свою родину и прошли пешком всю Россию. В пути они провели годы и годы, познали все тяготы изнурительной дороги. Когда они добрались до Лхасы, в живых осталось только двадцать человек. Власти помогали им, насколько это было возможно, им предоставили бесплатное питание и транспорт. Но по горькой иронии судьбы стоило им достичь Лхасы, как пришлось снова отправляться в путь – в Индию. Так они обошли чуть ли не весь мир, и совсем недавно я прочел, что все двадцать целыми и невредимыми прибыли в Гамбург, откуда они намереваются водным путем добраться до Соединенных Штатов, чтобы там после долгих скитаний обрести наконец новую родину.

Разумеется, правительство в эти тяжелые времена старалось укрепить не только внешнюю обороноспособность страны, но и мобилизовать все силы для внутреннего сопротивления. Для этого достаточно было обратиться к религии, ведь это – главный стержень всего существования в Тибете. Претворяли в жизнь эту идею новые предписания и новые чиновники. В их распоряжении были огромные средства для проведения соответствующей кампании. Всем монахам было предписано регулярно проводить совместные чтения Кангьюра, тибетской «библии». Повсюду были развешены новые молитвенные флаги и поставлены молитвенные барабаны, чтобы легче доносить до божеств мольбы о помощи. Редкие амулеты, обладающие особенно сильным действием, были извлечены из старинных сундуков. Подношения божествам были удвоены, на всех горных вершинах горел огонь, ветер вращал новые молитвенные барабаны на горах и разносил мольбы к божественным защитникам во все стороны света. Люди полагали, что силы веры достаточно для того, чтобы защитить независимость их страны.

Между тем пекинское радио стало транслировать новости на тибетском языке, и в этих передачах постоянно повторялось обещание «освободить» Тибет в ближайшее время.

В храмы во время религиозных праздников стекалось больше народу, чем когда-либо. То, что происходило в начале 1950 года, затмило пышностью и торжественностью все, виденное мною прежде. В религиозном воодушевлении в тесные переулки Лхасы хлынуло чуть ли не все население Тибета. Но меня не покидало тоскливое ощущение, что эта трогательная вера вряд ли разжалобит золотых божеств… И если не придет помощь извне, Тибет очень скоро лишится своего мирного спокойствия.

Далай-лама в очередной раз попросил меня запечатлеть праздник, который теперь я смог наблюдать в самой непосредственной близости. Спустя четыре недели после завершения «больших» новогодних торжеств и вознесения молитв происходит еще один, «малый» молитвенный праздник,[79] который длится «всего» десять дней, а пышностью, наверное, даже превосходит «большой». В тот год в это время уже начинали зеленеть деревья и пробиваться трава, и празднично украшенный весенний город производил незабываемое впечатление. Может быть, он казался особенно красивым как раз из-за собиравшихся на горизонте туч… Центром этого праздника становится квартал Шо, когда со стен Поталы на два часа спускают и разворачивают огромный «флаг»[80] – он наверняка самый большой в мире. Это гигантский рулон, который пятьдесят монахов доставляют на нужное место и разворачивают там. Для хранения этого флага в Шо построен специальный дом. Сделан этот флаг из тяжелого шелка, на котором вышиты разноцветными нитями фигуры божеств на замечательно красивом фоне. Когда этот флаг, спущенный из Поталы, сияет над всем городом, из Цуглакхана медленно выступает пышная процессия в сторону Шо, где и происходят торжественные церемонии. В самом конце устраивается своего рода танцевальный праздник: несколько групп монахов исполняют древние ритуальные танцы. Люди в масках и роскошных резных украшениях из кости медленно движутся в такт барабанному бою. Народ завороженно наблюдает за этими жуткими фигурами. Иногда по толпе прокатывается шепот – кому-то кажется, что он разглядел Далай-ламу, который находился почти в ста метрах над площадью и в подзорную трубу следил за этим своеобразным представлением. Верующие то и дело падают ниц на каменные ступени перед флагом с изображениями божеств. Еще во время праздника его поднимают, и он исчезает в темноте до следующего года.

Шо располагается у подножия Поталы. В этой части города находится государственная типография. Это высокое сумрачное здание, из которого редко доносятся какие-нибудь звуки. Внутри не шумят машины, только приглушенные голоса монахов раздаются в ее залах. На длинных полках сложены деревянные колоды, которые задействуются только тогда, когда поступает заказ на подготовку новой книги. Подготовка каждой книги требует огромной работы. Сначала монахи разрубают дерево на дощечки, потому что отдать материал на распил некуда. Потом на березовых дощечках одну за другой вырезают сложные по форме тибетские буквы, а готовые дощечки в строгом порядке складывают стопками. Все это очень большие трудозатраты, – например, дощечки для такой книги, как тибетская «библия», заполняют целый зал. Чернила делают из сажи, которая в большом количестве получается при сжигании ячьего помета. Чаще всего работающие монахи ходят перепачканными с ног до головы. Последний этап – печать с каждой отдельной дощечки на сделанной вручную тибетской бумаге. Книги не переплетаются. Они состоят из отдельных листов, с обеих сторон покрытых текстом и собранных под резной деревянной обложкой. Готовые книги можно заказать в самой типографии или купить в книжной лавке на Паркоре. Часто до́ма книги хранят аккуратно завернутыми в шелковую ткань. Так как все эти книги религиозного содержания, то относятся к ним с благоговением и обычно кладут на алтарь. В каждом зажиточном доме обязательно имеются все тома тибетской «библии» и двести сорок томов ее толкования.[81] Обращаются с ними очень бережно. Например, никому и в голову не придет положить книгу на скамейку или пуфик. А вот к европейским книгам относятся довольно пренебрежительно. Так, я однажды обнаружил ценную работу по тибетскому языку в совершенно не подходящем для такой книги месте. В ней не хватало только нескольких первых страниц, так что я переписал их себе из другого экземпляра этого сочинения и был очень рад своей находке.

Цена тибетских книг зависит от качества бумаги. Стоимость полного издания «библии» сравнима со стоимостью породистого коня или дюжины хороших яков.

Помимо типографии в Шо, одна очень большая типография есть в Нартане, неподалеку от Шигаце, и почти в каждом монастыре хранятся типографские заготовки для печатания книг о местных святых и ламах.

Вся культура Тибета пронизана религией, как в прежние времена было и у нас. Все произведения зодчих и скульпторов, поэтов и художников прославляют веру и имеют целью приумножить могущество и авторитет церкви. Различия между религией и наукой у них нет, так что по содержанию местная литература представляет собой смесь религиозных максим, философского знания и советов, основанных на практическом опыте. Песни и стихи записываются только от руки на отдельных листах, никаких сборников поэзии не существует. Единственное исключение – стихи Далай-ламы VI, которые изданы отдельной книгой.[82] Я такую книгу приобрел на базаре и довольно часто перечитывал эти произведения, посвященные любви. Не мне одному нравятся стихи этого одинокого узника, многие тибетцы тоже любят сочинения своего жившего в давние времена Далай-ламы. Он был очень занятной фигурой в ряду Далай-лам. Любил женщин и часто, переодевшись, выходил в город, за что романтичного правителя никогда не укоряли.

Еще ценнее типографских книг манускрипты, создаваемые искусными монахами. У таких книг менее ученое содержание, чаще всего это сборники коротких историй из жизни. Например, существует собрание анекдотов, составленное самым знаменитым тибетским сатириком по имени Аку Тхёнпа.[83] Он с большим чувством юмора критикует политическую и религиозную жизнь своего времени и до сих пор очень любим. Каждый раз, когда приходят гости, их развлекают историями из этой книги. Тибетцы ведь очень любят юмор и забавные ситуации, так что этот автор приобрел статус классика, и, когда я жил в Лхасе, лучший комик в городе носил его имя.

Кроме того, есть еще специальные книги с подробными наставлениями по созданию танка́. Танка – это настенные украшения вроде гобеленов с изображением религиозных мотивов, их можно встретить в каждом храме и монастыре, а также в частных домах. Ценятся они по-разному, в зависимости от возраста и качества исполнения. Это любимый тибетский сувенир, который стараются привезти из этой страны все иностранцы. На танка изображаются сцены из жизни божеств – их рисуют на роскошном шелке. Занимаются этим всегда мужчины, которые очень гордятся своей профессией, потому что она предполагает основательное знание книг, в которых изложены соответствующие легенды. Художники могут дать волю фантазии в том, что касается декора, но насчет изображения божеств, их пропорций, существуют точные предписания, которым нужно следовать. Во время работы художника шелковая ткань натягивается на специальную раму, а готовую картину обрамляют роскошной парчой. Так как на танка всегда изображаются религиозные сюжеты, они считаются священными предметами, и поэтому официально их продажа запрещена. Этого предписания тибетцы строго придерживаются. Предметы, связанные с религией, никогда не идут на продажу, а если их все-таки обменивают на деньги, выручка обязательно идет на масло для ламп в храмах или на милостыню нищим. Несмотря на это, танка то и дело вывозятся за пределы Тибета, где любители выкладывают за них большие деньги. Я не раз в присутствии своих друзей выражал желание приобрести танка, но никто не хотел мне продать такую вещь. Зато незадолго перед отъездом я получил сразу несколько в подарок. Позже, когда я увидел в Даржилинге один очень красивый экземпляр, который мне непременно захотелось иметь в своей коллекции, пришлось сильно раскошелиться.

Множество старых танка в итоге оказывается в Потале или в каком-нибудь храме, потому что, с одной стороны, уничтожать их никто не будет, а с другой – богатые любят заменять танка, чтобы стены их домов всегда были украшены картинами, написанными свежими красками на блестящем шелке. Позже я слышал от Далай-ламы, что в его зимнем дворце, не привлекая ничьего внимания, висело больше десяти тысяч танка в разных неиспользуемых помещениях. Однажды мне представилась возможность самому в этом убедиться.

Каждый год осенью в Лхасе приводят в порядок и красят все жилые дома и храмы, даже Поталу в это время подновляют. Красить высокие, отвесные стены Поталы – опасно для жизни, поэтому этим занимаются всегда одни и те же опытные люди. Их подвешивают на веревках из ячьего волоса, и они красят стены из небольших глиняных ведерок. Чтобы добраться до некоторых орнаментов и карнизов и придать им новый блеск, им приходится принимать очень рискованные позы. Во многих местах, где дождь не так смывает краску, за сотни лет ежегодной покраски наросла толстая известковая короста. Но свежеокрашенные, ослепительно-белые стены вздымающейся над городом Поталы производят потрясающее впечатление.

Я очень обрадовался, когда получил от Далай-ламы задание заснять эту работу на кинопленку. Мне в очередной раз представился шанс запечатлеть нечто уникальное. Ранним утром я поднялся вместе с толпой веселых носильщиц краски по длинной каменной лестнице. Всю краску для этого огромного здания носили из Шо, а чтобы Потала засияла в новых одеждах, на ее отвесных стенах две недели трудилась сотня рабочих. Так что времени для съемок у меня было предостаточно, и я испробовал всевозможные ракурсы, чтобы получить чудесную картинку. Особенно мне нравилось снимать рабочих, болтающихся на веревках между небом и землей. Для съемок мне разрешили заходить во все помещения дворца. В большинстве комнат было совершенно темно, потому что окна были заставлены столетней рухлядью, и мне понадобилось приложить немало усилий, чтобы до них добраться. На меня огромными глазами взирали позабытые статуи Будды, в честь которых больше не зажигали масляных светильников и к ногам которых больше не припадали верующие. Под толстым слоем пыли я снова и снова обнаруживал замечательной красоты танка. Любой музей мира был бы счастлив заполучить хотя бы малую толику этих сокровищ, пылившихся здесь в полном небрежении. Их совершенно забыли, и теперь ими восторгались разве что мыши и пауки. На самом нижнем этаже провожатый показал мне еще одну особенность этого потрясающего здания. Под колонны, поддерживающие потолок, были заведены клинья. Дело в том, что эта высоченная постройка за столетия своего существования сильно просела, и лучшие лхасские мастера приложили огромные усилия, чтобы снова ее поднять. Для необразованных людей это огромное техническое достижение, я едва мог понять, как им это удалось.

Мне посчастливилось снять отличный фильм о покраске Поталы. Пленку, как и все другие, я отправил проявлять в Индию.

Судя по всему, Далай-ламе очень захотелось иметь возможность смотреть мои фильмы на большом экране. Однажды Лобсан Самтэн неожиданно спросил, не возьмусь ли я сделать проекционный зал. За время пребывания в Лхасе я уже научился никогда сразу не отказываться, даже если просили о таких вещах, о которых я имел очень слабое представление. Мы с Ауфшнайтером приобрели славу мастеров на все руки, и нам приходилось решать и куда более трудные задачи. Например, тем летом я спроектировал школьное здание на тысячу учеников – в Лхасе стали осознавать, что недостаток образования во многом отрицательно сказывается на стране.

Поэтому после некоторых раздумий я попросил проспекты от проекторов Далай-ламы, ведь я понятия не имел, на какую силу тока и размер помещения они рассчитаны. Получив сведения, необходимые для создания проекционного зала, я выразил готовность приняться за дело и заключил официальный договор с монахами – личными наставниками юного божества. С этого момента обычно запертые ворота парка Норбу Линка были для меня открыты. Начало работ пришлось на зиму 1949/50 года, после переезда молодого правителя обратно в Поталу. Я осмотрел все имеющиеся в саду здания и в итоге выбрал для перестройки дом, стоявший у внешней стены парка и не использовавшийся после смерти Далай-ламы XIII. Для работ мне предоставили лучших мастеров Лхасы и солдат личной охраны. Привлекать к работе женщин в данном случае было нельзя, чтобы не осквернить «святыню». Из коротких железных брусков, специально изготовленных для Тибета и доставленных из Индии на спинах носильщиков, были собраны потолочные укрепления, позволившие отказаться от колонн. Помещение в длину было двадцать метров, и я сверху расположил еще небольшую пристройку для проектора. Туда можно было попасть как снаружи, так и изнутри, из зрительного зала. На некотором отдалении от проекционного зала я построил домик для мотора и генератора. Это было сделано по желанию Далай-ламы: он передал мне просьбу расположить мотор таким образом, чтобы его шума не было слышно. Ему не хотелось дополнительно беспокоить престарелого регента: создание кинотеатра в резиденции Норбу Линка и без того было настоящей революцией. Поэтому я построил еще специальную камеру для выхлопных труб, что впоследствии оказалось очень хорошей идеей. Поскольку старый бензиновый мотор не был достаточно надежен, я предложил держать неподалеку джип и в случае необходимости использовать его мотор для запуска генератора. Естественно, Далай-лама мог сам решать, для чего использовать джип в каждый конкретный момент.

Европейцу невозможно представить, какое огромное значение придается здесь любому капризу Далай-ламы. Чтобы исполнить его желание, в движение приходит вся правительственная машина. Сначала желаемый предмет пытаются раздобыть в Лхасе, если же это не удается, то отправляют гонца со специальным паспортом в Индию. Он всю дорогу несет с собой красный флажок, вид которого производит примерно такое же действие, как у нас сирена пожарного автомобиля. Всякий сразу понимает, что это гонец с высочайшим поручением, который очень торопится, и старается ему помочь. На всех станциях-тасамах гонцу выдают лучшую лошадь, а все остальные проезжающие, даже если они уже давно ждут сменных коней, конечно же, без возражений уступают ему. Часто вперед посылают еще бегуна, чтобы предупредить следующего пёнпо о прибытии гонца. Эти гонцы – их называют атрунами, – отправившись в путь, постоянно находятся в седле. В среднем в день они проезжают по 120 километров, несмотря на то что по дороге им встречаются высокие перевалы, которые приходится преодолевать пешком. Отдыхать гонцам не полагается, они могут только немного подремать в седле, а на ночь их не примет ни один караван-сарай. Кроме того, пояс их одежды запечатан большой правительственной печатью, чтобы они не могли раздеться. Но эти наездники очень горды своими достижениями, всеми уважаемы, а всякий пёнпо бесплатно их потчует и одаривает деньгами.

Так что и в этом случае было достаточно одного слова, чтобы джип поступил в мое распоряжение. Только завезти машину во внутренний сад оказалось не так-то легко. Ворота желтой стены оказались на несколько сантиметров уже, чем нужно. Но юный правитель придумал, как помочь этому горю: он просто приказал расширить ворота. Это был очень смелый шаг, доказывавший, что, даже не достигнув совершеннолетия, Далай-лама собирается упорно реализовывать свои идеи, несмотря на сопротивление окружения любым нововведениям. Зияющую дыру в желтой стене как можно скорее закрыли новыми воротами, все старались побыстрее привести все в порядок, чтобы изменения не очень бросались в глаза и не возбуждали нездорового интереса. В этом заключалась сила этого мальчика: он понимал, как воплотить в жизнь свои планы, и при этом умел делать это так, чтобы по мере возможности не задевать чувства окружавших его людей.

Так что джип занял место в отдельном домике и нередко приходил на помощь, когда старый мотор бастовал. Шофер Далай-ламы XIII помог мне с электропроводкой, и скоро все заработало как часы. Я сам позаботился о том, чтобы убрать все следы своей строительной деятельности в саду, и разбил в местах, неизбежно пострадавших от работ, новые клумбы и дорожки. При этом я, конечно, воспользовался возможностью изучить весь этот запретный сад. Я ведь не мог подозревать, что в будущем стану здесь частым гостем.

Наступила весна, и Норбу Линка засиял во всей своей красоте. Персиковые и грушевые деревья стояли в цвету, яркоперые павлины важно расхаживали между клумб, сотни редких цветов в горшках радовались солнцу. В искусственном пруду было несколько маленьких островков, на одном из них стоял миниатюрный храм, к которому с берега вел мост. В одном из уголков сада был устроен небольшой зверинец. Но клетки в основном стояли пустыми, в них содержалась только парочка рысей и диких кошек. Раньше здесь были еще пантеры и медведи, но они долго не прожили в этих тесных жилищах. Далай-ламе часто дарили самых разных животных, особенно раненых, полагая, что в Драгоценном парке они будут в безопасности.

Кроме храмов, под сенью деревьев были разбросаны разнообразные маленькие домики. Каждый из них имел особое назначение: в одном юный правитель медитировал, другой был предназначен для чтения, третий служил Далай-ламе классной комнатой, четвертый – местом собрания монахов. Самое большое здание, в несколько этажей, располагалось в центре сада и было частично храмом, частично – жилищем Его Святейшества. Но и здесь окна были маленькие, и мне казалось, что именовать эту скромную постройку «дворцом» было некоторым преувеличением. Только зелень деревьев придавала ей более приветливый вид, чем у Поталы, которая скорее напоминала тюрьму.

Впрочем, и сам сад был довольно сумрачный. Деревья в нем много лет беспрепятственно росли как им вздумается, отчего получились настоящие заросли, которые никто даже не пытался прореживать. Садовники жаловались, что все их заботы о цветах и фруктовых деревьях тщетны – растения не желают цвести и плодоносить в тени. Я бы с большим удовольствием привел этот сад в порядок, разбил бы в нем новые клумбы, потому что, несмотря на усилия множества садовников, в нем явно не хватало стиля. Мне удалось убедить главного камергера, что по крайней мере некоторые деревья необходимо срубить, и я сам следил за работой рубщиков. Садовники, жившие в маленьких домиках внутри желтой стены, в таких вещах понимали очень мало, они в основном занимались разведением горшечных цветов, которые днем ставили в саду, а вечером обязательно уносили в специально отведенный для этого домик.

Одна из дверей внутреннего сада вела прямо к конюшням, где держали любимых лошадей Далай-ламы и прирученного кьяна, которого когда-то ему подарили. Животные жили там в спокойствии и тишине, окруженные заботами слуг, и потихоньку толстели, потому что хозяин никогда на них не ездил.

Вандю-ла, мой лучший друг в Лхасе. Позже он стал руководителем молодежной коммунистической организации

Перед китайским вторжением в страну армия Тибета была увеличена на 10 000 солдат

Его Святейшество Далай-лама в монастыре Дункар в долине Чумби, 1951 год

Учителя, личные слуги, камергер и кравчий Далай-ламы жили за пределами желтой стены, в большом Норбу Линка. Там были удобные жилые дома, необычайно чистые по тибетским меркам, где размещались, помимо них, еще пятьсот крепких солдат личной охраны. Далай-лама XIII очень заботился о благополучии своей армии, во время его правления была введена форма по европейскому образцу, и он сам наблюдал за учениями из павильона, специально построенного для этого. Я заметил, что у солдат личной охраны даже волосы были пострижены на европейский манер, чего больше ни у кого в Тибете не встретишь. Видимо, во время своего пребывания в Индии Далай-лама XIII был впечатлен английскими военными и решил устроить свою личную охрану по такому образцу. Офицеры жили в симпатичных небольших бунгало, окруженных цветочными клумбами. Служба у этих солдат и офицеров была не трудная: она состояла по большей части из несения караула и участия в парадах во время праздников.

Все работы в саду были закончены задолго до переезда Далай-ламы в летнюю резиденцию. Понравится ли ему проекционный зал? Я надеялся сразу узнать об этом от Лобсана Самтэна, который непременно будет присутствовать при первом кинопросмотре. Скорее всего, для управления аппаратурой пригласят киномеханика из индийского представительства, где иногда для развлечения гостей во время уютных приемов показывают английские и индийские фильмы. Так что я уже имел случай наблюдать, с каким детским воодушевлением тибетцы смотрели кино, особенно про дальние страны.

Однажды я присутствовал при просмотре фильма, где показывалось, как пигмеи строят свои мосты из лиан, – тибетцы были просто вне себя от восторга. А еще больше их захватывали мультипликационные фильмы Уолта Диснея. Но понравятся ли кинопоказы юному правителю страны?

* * *

В один прекрасный, по-настоящему теплый весенний день начались приготовления к процессии. Уже с самого утра все были на ногах. Одни, как это обычно делалось, поливали водой из глиняных кувшинов всю пыльную дорогу до Норбу Линка. Другие выкладывали камни по линии, прочерченной известкой с обеих сторон дороги, чтобы не подпустить к правителю злых духов (по местному поверью, такие препятствия не дают им пересечь дорогу). Потом из города двинулись огромные толпы, так что мне было очень непросто найти среди этой толкотни безопасное место, куда можно было бы встать с камерой. В этом, как и в других подобных случаях, мне очень помог мой слуга. Это был здоровенный детина с рябым от оспин лицом, один вид которого нагонял страх. Этот преданный слуга все время носил мою камеру и обеспечивал мне проход через толпу. Он не только внушительно выглядел, но и имел случай продемонстрировать свою храбрость в одной действительно опасной ситуации.

Дело в том, что иногда в городские сады Лхасы забредают леопарды. Так как убивать этих зверюг нельзя, их пытаются заманивать в западни и ловить с помощью разнообразных хитростей. Однажды леопард забрался в Драгоценный парк. Раненного в ногу зверя загнали в угол, откуда он яростно рычал на всякого, кто хотел подойти. Мой слуга, в то время солдат личной охраны, с голыми руками бросился на него и продержал до тех пор, пока не подоспели другие солдаты с мешком. Конечно, леопард стал защищаться и поранил моего слугу. Животное прожило несколько дней в зверинце Далай-ламы, а потом скончалось.

Когда во время торжественной процессии паланкин правителя страны проносили мимо, его пассажир заметил в окошко меня с камерой и приветливо улыбнулся. Наверное, он уже про себя вовсю радовался своему маленькому кинотеатру. Впрочем, такая мысль никому, кроме меня, не могла прийти в голову – но разве это не самая естественная реакция для четырнадцатилетнего мальчугана? Впрочем, едва взглянув на смиренное и восторженное лицо моего слуги, я вспомнил, что для всех остальных это не одинокий мальчик, а живущее на земле божество.

Пока процессия медленно продвигалась вперед, я через сутолоку протиснулся к главному входу в Драгоценный парк. Мне хотелось заснять яркую картину въезда Далай-ламы в парк и, может быть, сделать еще пару снимков, чтобы запечатлеть самые типичные сценки. Там своих хозяев уже поджидали слуги чиновников, чтобы забрать у них коней при входе в сад. Ездить верхом по Норбу Линка запрещено, поэтому лошадей оставляют снаружи, и слуги вместе с животными в роскошной сбруе часами ждут, когда церемония закончится и их хозяева поедут обратно. Празднично разодетые люди, горячие скакуны в сверкающей сбруе и яркие попоны, свежераскрашенные каменные львы главных ворот – все это великолепие было замечательным материалом для цветных снимков.

Когда процессия скрылась за оградой сада, толпа стала разделяться на небольшие группы – люди веселыми компаниями с песнями возвращались в город. Я тоже было собрался отправиться домой, но моего коня поблизости не было. Каждый раз, когда я оказывался рядом с Норбу Линка, на моего скакуна набрасывались слуги, едва завидев на нем желтую сбрую. Хотя я сам очень люблю животных и тщательно заботился о доверенных мне лошадях, слуги никак не могли упустить случая в очередной раз почистить и покормить коня. Потом мне приходилось всегда посылать за ним в конюшни Далай-ламы. Лошадей, ослов и мулов кормят в Тибете по большей части горохом, овес растет здесь как сорняк. Кочевники дают своим животным даже вяленое мясо для поддержания сил и в качестве лакомства перед большими нагрузками – цампу, смешанную с маслом и чайными листьями.

Конюхи Далай-ламы составляют отдельную гильдию. У них дурная слава, и во всем городе их побаиваются, чем они беззастенчиво пользуются. Куда они ни приедут, требуют щедрого угощения, что частенько оканчивается попойкой. В общем, с ними обращаются осторожно, даже в домах самых знатных людей их вежливо принимают, потому что в истории Тибета известно много случаев, когда какой-нибудь слуга, став фаворитом Далай-ламы, получал богатство и власть. Последний такой пример – Кюнпе-ла, бывший помощник садовника, с которым я совершенно случайно прожил год в одном доме. Он ребенком попал в Норбу Линка и приглянулся Далай-ламе XIII тем, что принял небольшой несчастный случай очень близко к сердцу. У него выпал и разбился цветочный горшок, из-за чего паренек решил наложить на себя руки. С большим трудом монахи удержали его от этого и доложили о происшествии Далай-ламе. Тот был настолько тронут услышанным, что приказал позвать к себе мальчика, поговорил с ним, определил на более высокую должность и с тех пор больше не терял его из виду. Правитель не ошибся в Кюнпе-ла: это был действительно умный и открытый мальчик, который вскоре стал ценным помощником при претворении в жизнь реформаторских идей Далай-ламы. Так он все больше выходил на первый план и постепенно вытеснил прежнего фаворита, Царона. До самой смерти правителя Кюнпе-ла был самым влиятельным человеком при нем, хотя так и не получил ни высокой должности, ни титула. Умение окружать себя правильными людьми было одним из несомненных достоинств этого мудрого правителя.

Когда Далай-лама XIII умер, Национальное собрание обвинило фаворита Кюнпе-ла в том, что он имеет некое отношение к ранней смерти своего господина. Скромное возражение Кюнпе-ла отчасти подействовало: он назвал себя последним, кого можно заподозрить в таком деле, поскольку, даже если предположить, что он совсем не любил своего господина, тот факт, что со смертью Далай-ламы его карьера окончена, не подлежит сомнению. И все-таки Кюнпе-ла лишили имущества и изгнали из города. После этого он еще много лет прожил в маленькой деревеньке в южной провинции Конпо. Потом, не в силах больше выносить безделье, он бежал в Индию и только во время моего пребывания в Лхасе получил от регента помилование. Мне посчастливилось с этим человеком познакомиться. Я высоко ценил его и не раз сожалел, что ему не удалось провести в жизнь больше прогрессивных идей. Ведь именно он за двадцать лет до нашего знакомства создал монетный двор и модернизировал армию.

Размышляя обо всем этом, я медленно ехал в сторону дома. Недалеко от города со мной поравнялся взволнованный солдат личной охраны и сказал, что меня уже повсюду ищут и что я должен срочно возвратиться в Драгоценный парк. Моя первая мысль была о поломке кинопроектора, ведь я не мог даже предположить, что тогда еще несовершеннолетний владыка решил нарушить традиции и призвать меня к себе. Я тут же развернулся и скоро снова очутился у Норбу Линка, где теперь все было тихо и спокойно. У ворот желтой стены уже ждали несколько монахов и, завидев меня, стали энергично махать руками, указывая на вход во внутренний сад. Хотя я множество раз проходил через эти ворота во время строительства, в этот раз ощущение у меня было совсем другое. Навстречу вышел Лобсан Самтэн, что-то шепнул и сунул мне в руки белый хадак. Теперь сомнений не оставалось: его брат желает меня видеть.

Я направился прямиком к проекционному залу, но, прежде чем успел туда войти, дверь распахнулась, и на пороге появился Живой Будда. Несмотря на удивление, я сообразил низко поклониться и вручить ему шарф. Он сам взял его в левую руку, а правой благословил меня порывистым жестом. Это было не церемониальное возложение рук, а скорее, выражение чувств мальчика, у которого исполнилось давнее желание и он не может сдержать эмоций. В зале, склонив головы, ждали трое личных наставников Божественного Правителя. Всех троих я хорошо знал и поэтому не мог не заметить, как холодно в этот раз они ответили на мое приветствие. Понятно, что они были крайне недовольны моим вторжением в их вотчину, но никогда бы не отважились открыто воспротивиться желанию Далай-ламы.

Юный правитель, наоборот, был в прекрасном расположении духа. Широко улыбаясь, он засыпал меня вопросами. Он выглядел как человек, много лет в одиночестве размышлявший над разнообразными проблемами и теперь наконец получивший возможность поговорить с кем-то, кто, может быть, способен разом разрешить все сомнения. Он даже не дал мне времени подумать над ответами, а сразу же подвел меня к проектору, чтобы я зарядил пленку, которую он так давно хотел посмотреть. Это был документальный фильм о капитуляции Японии. Наставников Далай-лама отослал в зрительный зал – они должны были изображать публику.

Наверное, я слишком долго и неуклюже возился с проектором, потому что юный правитель вдруг нетерпеливо отодвинул меня в сторону, взял пленку в руки и сам принялся за дело, причем казалось, что он в этом разбирается лучше меня. Он рассказал, что всю зиму в Потале занимался киноаппаратами, даже разобрал и собрал один проектор. Тогда я впервые заметил, что ему нравится доходить до сути вещей, ничего не принимая на веру. Позже это привело к тому, что я, как хороший отец, который не желает упасть в грязь лицом перед своим сыном, стал проводить вечера за подготовкой к разговору на полузабытые или вовсе новые для меня темы. Я старался к каждому вопросу подходить серьезно и всякий раз приводить научное обоснование, понимая, что рассказанное мной станет основой образования Далай-ламы и знаний о западном мире.

Уже при этой первой встрече меня поразили его технические способности. По-моему, это огромное достижение для четырнадцатилетнего мальчугана суметь безо всяких подсказок – инструкции по-английски он прочитать не мог – разобрать и вновь собрать проектор. Когда фильм пошел, он был просто счастлив и не мог нахвалиться на проделанную мной работу. Пока мы вместе сидели в проекторской и смотрели сквозь отверстия в стене фильм, он настолько был рад всему, что видел и слышал, что иногда вдруг хватал меня за руки и возбужденно сжимал их – так вел бы себя на его месте любой бойкий мальчик. Хотя он впервые в жизни общался с европейцем, он совсем не стеснялся и вел себя совершенно свободно. Перед тем как заправлять в проектор следующую пленку, он сунул мне в руки микрофон, чтобы я в него что-нибудь сказал. При этом он оглядывал через смотровые отверстия залитый электрическим светом зрительный зал, где на коврах сидели его учителя. Я понимал, что ему очень хочется увидеть, какие лица будут у почтенных наставников, когда из динамиков вдруг послышится голос. Но все же это были его учителя, и он относился к ним с большим уважением, хотя и был их правителем. Мне не хотелось портить ему удовольствие, и я попросил несуществующую публику не расходиться, потому что следующая лента посвящена интереснейшей теме – Тибету. Мальчик радостно засмеялся, взглянув на удивленные лица монахов, которых поразил мой легкий и веселый тон. Такие свободные от церемоний речи еще никто не произносил в присутствии Божественного Правителя, у которого от удовольствия засияли глаза.

Он поручил мне запустить одну из моих самодельных лент про Лхасу, а сам занялся пультом. Мне было не менее любопытно, чем ему, посмотреть этот фильм, ведь это был мой первый опыт в области кино. В общем, я остался доволен своей работой: недостатки, которые легко мог бы обнаружить специалист, не очень бросались в глаза. Это были мои съемки «малого» новогоднего праздника. Даже строгие наставники несколько оживились, узнав в мерцающих фигурах себя. Когда на экране появилось крупное изображение одного из министров, который во время церемонии прикорнул, раздался смех. Причем смеялись все очень добродушно, потому что каждому из зрителей самому не раз приходилось бороться со сном в подобных ситуациях. Но все же, видимо, в высшем обществе потом обсуждали то, что Далай-лама стал свидетелем слабости своего министра, и в дальнейшем, где бы я ни появлялся с камерой, все тотчас начинали позировать.

Конечно, больше всех ленты радовали самого Далай-ламу. Его обычно медленные и очень плавные движения приобрели мальчишескую живость, а каждую новую сцену он с восторгом комментировал. Позже я попросил у него посмотреть одну из тех лент, которые он отснял сам. Но он скромно ответил, что после увиденного не решается демонстрировать свои неумелые опыты. Но мне все же удалось его убедить – было страшно любопытно понять, что ему самому больше всего интересно при съемках. Впрочем, выбор у него был невелик. Он широким жестом заснял с крыши Поталы вид на долину Лхасы – но пейзаж слишком быстро пронесся мимо. Потом было еще несколько темноватых и сделанных с большим приближением изображений знатных людей верхом и караванов, идущих через Шо. Взятый крупным планом портрет его личного повара показывал, что ему хотелось бы снимать людей. Эта пленка была его самым первым фильмом, причем снимал он, не имея никаких инструкций и рекомендаций, изложенных в руководстве. Когда снова зажегся свет, Далай-лама попросил меня объявить в микрофон об окончании просмотра. Затем он открыл дверь в зрительный зал и сообщил наставникам, что они могут быть свободны, и отпустил их движением руки. Я снова удостоверился, что тибетский правитель вырос не марионеткой, а сильной личностью, способной ясно выражать свою волю.

Оставшись одни, мы вместе убрали фильмы и накрыли аппаратуру желтыми чехлами. Потом спустились в просмотровый зал, в который через открытое окно падали солнечные лучи, подсвечивая узоры роскошного ковра. Хорошо, что я к тому времени уже достаточно натренировался сидеть скрестив ноги, ведь в окружении Далай-ламы не использовались ни стулья, ни подушки. Поначалу я не решался садиться, потому что знал, что даже министрам не дозволяется сидеть в присутствии Божественного Правителя. Кроме того, в зале не было трона, который хоть как-то подчеркивал бы разницу в статусе. Но мальчик просто взял меня за рукав и потянул вниз, так что никаких сомнений больше не осталось.

Он сказал, что уже давно планировал встретиться со мной, понимая, что этот шаг необходим, чтобы узнать что-то о внешнем мире. Он предвидел возражения регента, но решил настаивать на своем и даже подготовил ответную речь. Он твердо решил к религиозному прибавить научное и практическое знание, и я казался ему самым подходящим человеком для помощи в этом деле. Он не знал, да и, наверное, это бы его не слишком впечатлило, что когда-то у себя на родине я выдержал экзамен на звание учителя. Зато Далай-лама поинтересовался моим возрастом и был немало удивлен, услышав, что мне всего тридцать семь лет. Как и многие другие тибетцы, он принимал мои «желтые» волосы за признак преклонного возраста. С ребячливым любопытством он стал разглядывать мои черты и даже пошутил насчет моего большого носа. По нашим меркам у меня вполне нормальный нос, но на фоне маленьких монгольских носов он нередко привлекал чрезмерное внимание. Наконец правитель Тибета заметил у меня волоски на тыльной стороне ладони и со смехом сказал: «Хенриг, ты волосат, как обезьяна!» Мне тут же пришло в голову, что́ на это можно ответить: я знал легенду, согласно которой тибетцы ведут свой род от божества Ченрези[84] и дьяволицы. Во время соития с ней Ченрези принял образ обезьяны, а так как Далай-лама является реинкарнацией этого Будды, то в этом сравнении нет ничего для меня обидного.

Благодаря этим веселым замечаниям наш разговор сразу принял непринужденный характер, мы совершенно перестали стесняться друг друга. Теперь и я мог внимательно рассмотреть Далай-ламу. И укрепился в том приятном впечатлении, которое у меня создалось после наших мимолетных встреч. Кожа у него была много светлее, чем у среднего тибетца и даже чем у лхасских аристократов. Меня сразу очаровали его выразительные, совсем немного раскосые глаза; они так и светились жизнью, во взгляде не было скрытности, так свойственной многим монголам. Щеки у него пылали от возбуждения, ему не сиделось на месте. Уши были слегка оттопырены – это одна из примет, по которой в нем признали воплощение Будды, как мне рассказали позже. Волосы у него были немного длиннее, чем обычно носят тибетцы, чтобы хоть как-то защитить мальчика от холода Поталы. Для своего возраста он был довольно высок и наверняка скоро должен был сравняться по росту со своими родителями, которые оба имели статные фигуры. К сожалению, он так много учился и вообще проводил столько времени в сидячем положении, что несколько подпортил себе осанку. Руки с длинными пальцами красивой и благородной формы по большей части лежали спокойно. Я заметил, что он часто с изумлением следил за движением моих рук, когда я подкреплял свои слова жестами. Даже моя довольно скупая жестикуляция привлекала внимание Далай-ламы, потому что тибетцы к ней вообще не прибегают, – наверное, это одно из проявлений азиатского спокойствия.

Одет он был в красное монашеское одеяние, некогда предписанное самим Буддой, ничем по виду не отличавшееся от тех, что носили все монахи-чиновники.

Время летело быстро. Будто прорвало какую-то плотину: мальчику нужно было тут же обо всем поговорить. Поразительно, сколько отрывочных сведений он набрал из книг и газет. Только про Вторую мировую войну у него был семитомный английский труд, описания иллюстраций в котором он приказал перевести на тибетский язык. Он различал множество моделей самолетов, автомобилей, танков, ему были известны такие имена, как Черчилль, Эйзенхауэр или Молотов. Но так как юноше некого было расспросить, часто он не понимал взаимосвязей между теми или иными событиями или личностями. Поэтому он был несказанно рад, что теперь он сможет задать все вопросы, которые столько лет копились у него в голове.

Примерно в три часа дня в зал вошел сопён кенпо, наставник, ответственный за физическое благополучие юного правителя, и напомнил, что пора обедать. Я встал и уже собрался прощаться, но Далай-лама снова потянул меня за рукав вниз, а старику сказал, что есть будет позже. Тут юноша достал откуда-то тетрадку с разрисованной обложкой и смущенно попросил меня взглянуть на его упражнения в письме. Я с удивлением увидел на страницах тетради неуверенно выведенные заглавные буквы латинского алфавита. Значит, Далай-лама не только усердно штудировал разнообразные религиозные вопросы, не только проводил одинокие часы в Потале за изучением новейшей западной техники, но и самостоятельно начал учить иностранные языки! Он настоял, чтобы я тут же дал ему урок английского языка. Произношение слов он записывал изящными тибетскими значками. Наверное, прошел еще час, прежде чем на пороге снова появился сопён кенпо и на этот раз настоятельно попросил вспомнить о том, что обед давно готов. В руках у него было блюдо с пирогами, белыми булочками и овечьим сыром, которое он попытался вручить мне. Когда я стал отказываться, монах достал белый платок и завернул всю эту снедь, чтобы я мог взять ее с собой.

Но Далай-лама все еще не был расположен прерывать беседу. Очень ласковым голосом он попросил кравчего немного подождать. С нежностью взглянув на своего подопечного, монах согласился и оставил нас. Мне показалось, что он на самом деле по-отечески любит мальчика и очень заботится о нем. Этот седовласый монах служил кравчим еще при Далай-ламе XIII и после его смерти сохранил за собой должность. Это был знак огромной надежности и преданности, потому что чиновники редко сохраняли посты после смены правителя.

Далай-лама предложил мне на следующий день нанести визит его родным, которые лето проводили в Норбу Линка, и у них подождать, пока он, закончив свои дела, не пошлет за мной. На прощание он сердечно пожал мне руку, – наверное, он знал этот европейский жест из журналов и хотел им выразить свою дружбу.

В задумчивости я прошел через пустой сад и отодвинул замок на воротах. У меня в голове не укладывалось, что я только что пять часов провел бок о бок с Божественным Правителем Страны лам. Садовник закрыл за мной ворота, а солдаты, несколько раз сменившиеся на посту за время нашей беседы, при виде меня удивленно взяли на караул. Я медленно поехал обратно в Лхасу. Если бы не узелок с пирогами в руке, я бы, наверное, решил, что все это мне приснилось. Кто из моих друзей поверит, если я расскажу, что несколько часов вот так запросто беседовал с Живым Буддой? Скорее всего, в ответ мне только сочувственно улыбнутся, решив, что я тронулся рассудком.

Я был очень рад новой прекрасной задаче, вставшей передо мной. Преподносить разнообразные знания и сведения о мире этому умному юноше, правителю страны, по площади равной Германии, Франции и Испании, вместе взятым, казалось мне действительно достойным и важным занятием.

Вечером я достал журналы с информацией про реактивные истребители, потому что в тот день я не сумел ответить на все вопросы Далай-ламы по этой теме и пообещал в следующий раз со схемами в руках все точно объяснить. Позже я всегда тщательно готовился к встречам со своим новым учеником, чтобы быть в состоянии удовлетворить его любопытство и несколько систематизировать знания.

Но часто мой план занятия не срабатывал, потому что юноша задавал такие вопросы, которые уводили нас в совсем иные области, а мне не оставалось ничего другого, как стараться отвечать на них и все объяснять по мере возможности. Например, чтобы объяснить принцип действия атомной бомбы, мне надо было сначала рассказать Далай-ламе про химические элементы, отчего пришлось перейти к лекции о металлах, для которых в тибетском языке вообще нет слова, поэтому объяснять пришлось очень подробно, вызвав тем самым лавину новых вопросов.

Так начался новый период в моей лхасской жизни. Мое пребывание там обрело настоящий смысл, неудовлетворенность и ощущение некоторой пустоты исчезли. Я продолжал выполнять свои прежние обязанности: следил за новостями и составлял карты, но времени мне стало не хватать, часто приходилось работать до поздней ночи. От развлечений и хобби пришлось отказаться, потому что я всегда должен был быть готов явиться на зов Далай-ламы. В гости к друзьям я теперь ходил не с утра, как здесь принято, а вечером. Но для меня это не было большой жертвой, ведь наконец я обрел цель. Часы, которые я проводил с моим высоким учеником, часто были столь же познавательны для меня, как и для него. От него я узнавал многое об истории Тибета и учении Будды, а его познания в этих областях были невероятно глубоки. Временами мы целые часы дискутировали на религиозные темы, и юноша был совершенно убежден, что ему удастся обратить меня в буддизм. Он рассказывал мне, что как раз изучает книги, передающие древние знания о путях отделения духа от тела. Ведь в истории Тибета было немало святых, дух которых мог действовать на расстоянии сотен миль от неподвижного, погруженного в медитацию тела. Юный Далай-лама был убежден, что и ему с помощью силы веры и предписанных ритуалов удастся, физически оставаясь в Лхасе, совершать действия в каком-нибудь отдаленном месте, например в Самье. Он обещал, когда научится этому, послать меня туда и управлять мною из столицы. На это, помню, я со смехом ответил: «Ну если ты это сможешь, Кундун, я стану буддистом!»

К сожалению, этому эксперименту так и не суждено было состояться. С самого начала нашу дружбу с Далай-ламой омрачала тень тревожных политических событий. Тон сообщений красного пекинского радио становился все надменнее, а Чан Кайши[85] вместе со своим правительством бежал на Тайвань. Национальное собрание в Лхасе проводило одно заседание за другим, принимались и реализовывались решения о формировании все новых военных подразделений. В Шо постоянно проводились учения и парады. Сам Далай-лама освятил новые знамена, которые были переданы армии.

Англичанин Фокс крутился как белка в колесе: он все время тратил на подготовку радистов, потому что было принято решение каждое военное подразделение обеспечить по крайней мере одним радиопередатчиком.

Тибетское Национальное собрание, орган для принятия всех важных решений в стране, состоит из пятидесяти светских чиновников и монахов. Председательствуют в нем всегда по четыре монаха-настоятеля из монастырей Дрепун, Сэра и Гандэн, а при них состоят четыре светских секретаря по финансовым вопросам и четыре монаха-чиновника. В состав Национального собрания входят светские чиновники и монахи из различных министерств и ведомств, за исключением представителей Кабинета министров. Конституция предусматривает, что они во время заседаний Национального собрания должны находиться в соседнем помещении и просматривать проекты всех решений. Но правом вето они не обладают. Окончательное решение по всем вопросам принимает Далай-лама, а пока он не достиг совершеннолетия, вместо него это делает регент. И конечно, никто бы не отважился подвергать сомнению решения столь высокого лица. При этом на собрание всегда имеют большое влияние фавориты правителей.

До недавнего времени помимо «малого» Национального собрания ежегодно созывалось и «большое». Оно состояло из всех чиновников, а также представителей ремесленных цехов – портных, каменотесов, столяров и т. д. Но в конце концов эта встреча примерно пяти сотен человек была упразднена, причем этого почти никто не заметил, поскольку мероприятие было формальным, ведь по большому счету регент обладал диктаторской властью.

В тяжелые времена, наступившие теперь, все чаще обращались за советом к главному оракулу страны. Однако его пророчества были темны и не очень помогали поднять народный дух, например: «Могучий враг угрожает святой стране с севера и востока» или «Наша вера в опасности». Хотя вопрошания оракула проводились в совершенной секретности, его слова все равно каким-то образом доходили до населения и шепотом передавались из уст в уста. Как всегда во время войн и кризисов, город, словно улей, гудел слухами, и мощь противника часто преувеличивали до невероятности. Настала золотая пора для всевозможных прорицателей, потому что всякого волновала не только судьба страны, но и его собственная. Люди чаще обычного обращались за советом к божествам, больше полагались на приметы и толковали любое происшествие как хорошее или дурное предзнаменование. Самые предусмотрительные начали перевозить свои сокровища на юг или в отдаленные имения. Но простой народ твердо верил в помощь божеств и был убежден, что страна каким-нибудь чудом избежит войны.

Национальное собрание действовало более благоразумно. Наконец-то его члены осознали, что изоляционистская политика в наше время представляет большую опасность для страны. Пришла пора завязывать дипломатические отношения и всему миру заявлять о желании Тибета оставаться независимым. Ведь до сих пор заявление Китая о том, что Тибет является одной из его провинций, не было официально опровергнуто. Газеты и радиостанции всего мира могли что угодно говорить о Тибете – никаких ответов или возражений никогда не следовало. Держась политики полного нейтралитета, тибетские официальные лица не вступали в диалог с окружающим миром. Теперь все поняли опасность такой позиции, а также важность пропаганды, и «Радио Лхаса» начало ежедневно транслировать официальную позицию страны на тибетском, китайском и английском языках. Правительство составило из монахов-чиновников и молодых знатных людей, выучивших английский язык в Индии, делегации, которые должны были отправиться в Пекин, Дели, Вашингтон и Лондон. Но им не удалось уехать дальше Индии, потому что нерешительность тибетского правительства и интриги великих держав постоянно задерживали их дальнейшее продвижение.

Юный Далай-лама, далекий от ненависти и предвзятости, понимал всю серьезность сложившейся ситуации. Но и он все еще надеялся на мирный исход дела. Во время своих посещений я замечал живой интерес будущего правителя к политическим событиям. Наши беседы всегда проходили наедине в пустом проекционном зале его маленького кинотеатра, и я по разным незначительным признакам понимал, что он каждый раз очень радуется моему приходу. Иногда он с дружеской улыбкой спешил через сад мне навстречу и протягивал руку в знак приветствия. Несмотря на всю сердечность нашего общения и то, что он называл меня своим другом, я всегда обращался с ним с должным уважением – как с будущим правителем Тибета, имеющим надо мной власть. Он пожелал учиться у меня английскому языку, географии и арифметике; кроме того, я занимался его кинотеатром и должен был держать в курсе текущих мировых событий. Он повысил мне жалованье – хотя формально пока не мог ничего приказать, но все его желания выполнялись по первому слову.

Я снова и снова поражался быстроте его ума, терпению и прилежности. Например, когда я задавал ему перевести десять предложений, он по собственному почину делал в два раза больше. Языки ему давались очень легко – эту способность я наблюдал у многих тибетцев. Нередко бывает, что знать и те, кто занимается торговлей, помимо родного языка, владеют еще монгольским, китайским, непальским и хинди. А между тем эти языки совсем не так похожи друг на друга, как некоторые считают. Например, в тибетском языке нет звука «ф», зато много «р», а в китайском ровно наоборот. Поэтому произнесение английского «ф» вызывало у моего высокого ученика некоторые затруднения. Меня всегда забавляло слушать, как это у него выходит. Так как сам я владел английским небезупречно, мы пользовались переносным радио и ежедневно слушали новости, которые читались медленно, чтобы можно было записывать.

Как-то я обнаружил, что в одном из министерств в запечатанных ящиках лежат английские школьные учебники. Достаточно было одного слова – и в тот же день они были у нас в руках, так что мы устроили в проекционном зале небольшую библиотеку. Далай-лама был просто вне себя от радости, ведь такая находка в Лхасе действительно имеет огромную ценность. Наблюдая за его рвением в учебе и тягой к знаниям, я с некоторым стыдом вспоминал себя в таком возрасте.

Довольно много английских книг и карт осталось в наследство от Далай-ламы XIII, но по состоянию страниц было видно, что ими практически не пользовались. Предыдущий правитель многому научился во время своих длительных поездок в Китай и Индию, а с западной культурой был знаком благодаря дружбе с сэром Чарльзом Беллом. Это имя мне было известно, я читал его книги, еще сидя в индийском лагере. Белл был страстным поборником независимости Тибета. Будучи советником по политическим вопросам в Сиккиме, Тибете и Бутане, он познакомился с Далай-ламой, жившим в то время в изгнании, и тогда между этими двумя зрелыми людьми началась дружба, продолжавшаяся много лет. Сэр Чарльз Белл стал первым европейцем, который вступил в личный контакт с Далай-ламой.

Мой юный ученик, который пока не мог путешествовать, не меньше своего предшественника интересовался всем миром. География, по которой я когда-то сдал экзамен на должность учителя, стала его любимым предметом. Я рисовал ему огромные карты разных частей света, а в особенности Азии и Тибета. С помощью глобуса я смог объяснить, почему радио Нью-Йорка объявляет время на одиннадцать часов раньше нашего. Скоро мой ученик уже замечательно ориентировался в географии, и Кавказ стал для него не менее осязаем, чем Гималаи. Юноша очень гордился тем, что самая высокая гора мира находится в его стране, и, как и многие тибетцы, был немало удивлен, узнав, что на Земле не так много государств, превосходящих размерами Тибет.

Наши мирные занятия тем летом несколько раз прерывались разными тревожными событиями.

Дурные предзнаменования следовали одно за другим: рождались уродливые животные, а однажды утром обнаружилось, что обрушилась капитель каменной колонны у подножия Поталы. Правительство тщетно посылало монахов туда, где происходило неладное, чтобы они молитвами лишали силы злых духов. Когда однажды при совершенно ясном небе из одного водостока главного храма Лхасы, выполненного в форме драконьей головы, начало капать, весь город пришел в ужасное волнение.

15 августа сильное землетрясение повергло Священный город в ужас. Еще один дурной знак! У людей еще свежо было воспоминание о комете, от которой в прошлом году на небе днем и ночью оставались световые полосы. Старики вспоминали, что после появления предыдущей кометы началась война с Китаем. О появлении кометы я знал заранее – слышал по радио, что летчики уже видели ее над Австралией. И когда комета проходила над Лхасой, мы с моим другом Вандю-ла отправились на ночную прогулку, чтобы насладиться фантастическим зрелищем.

Землетрясение началось неожиданно. Дома вдруг задрожали, можно было различить до сорока далеких глухих взрывов. Видимо, это разрывалась земная кора. При абсолютно ясном небе на востоке показалось огромное огненное зарево, а отголоски толчков ощущались еще несколько дней. Индийская радиостанция сообщила об обширных изменениях рельефа в провинции Ассам, которая граничит с Тибетом. Пострадали целые долины и горы, а запруженная оползнями и разлившаяся Брахмапутра нанесла огромный ущерб. В Лхасе только несколькими неделями позже узнали, насколько огромны последствия этой катастрофы в самом Тибете. Судя по всему, эпицентр землетрясения находился в южной части страны. В результате сильных подземных толчков сотни монахов и монахинь оказались погребены в своих скальных монастырях, так что часто не оставалось никого в живых, кто мог бы донести эту печальную весть до местного пёнпо. По стенам крепостей пошли трещины, к небу поднимались руины, люди, словно по воле демонов, вдруг проваливались под землю.

Конечно, все эти происшествия можно объяснить законами природы, но лишить тибетцев их суеверий – все равно что лишить их части жизни. Если дурные знаки вселяли ужас, то хорошие предзнаменования, наоборот, придавали жителям страны сил и уверенности.

Далай-ламе подробно сообщали обо всех предзнаменованиях. Хотя юный правитель был суеверен, как и народ, все же его всегда интересовало и мое мнение об этих событиях. Так что у нас всегда хватало тем для разговоров, а время встреч пролетало стремительно. Далай-лама виделся со мной в свое свободное время, и немногие знали, что он и отведенное на отдых время тратит на учебу. Он всегда очень строго придерживался расписания. Как радостно он встречал меня, так опасливо поглядывал на часы, когда свободное время подходило к концу. Ведь религиозный наставник уже поджидал юношу в другом павильоне парка.

Однажды мне представился случай понять, насколько Далай-лама дорожит нашими занятиями. В день, когда должно было состояться множество церемоний, я не рассчитывал, что меня вызовут в резиденцию Норбу Линка. Поэтому я отправился с друзьями на прогулку в горы, но на всякий случай показал своему слуге, как с помощью зеркала можно подать сигнал солнечным зайчиком, если все же высокий ученик пожелает меня видеть. И действительно, в обычный для наших занятий час я увидел условный сигнал и со всех ног бросился обратно в город. У переправы слуга уже ждал меня с лошадью, но, как я ни торопился, я все-таки опоздал на десять минут. Еще издали заметив меня, Далай-лама бросился ко мне, взял меня за обе руки и воскликнул: «Где же ты пропадал, Хенриг!» Я попросил прощения за причиненное беспокойство и только тогда действительно понял, что означают для него наши занятия.

В тот день с нами были мать и самый младший брат Далай-ламы, так что я поставил одну из восьмидесяти имевшихся у правителя кинолент. После просмотра в зал явился сопён кенпо с большим узлом выпечки для матери Его Святейшества. Мне было интересно наблюдать мать и сына одновременно. Я знал, что с момента признания в ребенке воплощения Будды семья теряла всякое влияние на него и должна была видеть в нем, как и другие, лишь Живого Будду. Поэтому посещение матери было практически официальным приемом, и по этому случаю она надевала свое лучшее платье со всеми украшениями. На прощание она поклонилась, и Далай-лама дотронулся до ее головы благословляющим жестом. Этот жест, кажется, как нельзя лучше объяснял отношения матери и сына. Она даже не удостаивалась благословения двумя руками, которое положено монахам и высоким чиновникам.

Когда мы остались наедине, юноша с гордостью показал мне свои арифметические упражнения. Этот предмет мы оба в последнее время несколько обделяли вниманием, потому что Далай-лама прекрасно умел обходиться с тибетскими счетами, которых было вполне достаточно для его потребностей. Тибетцы с удивительной ловкостью пользуются этим приспособлением, которое прежде было распространено и у нас. Я несколько раз даже проигрывал арифметические состязания, в которых участвовал, вооружившись бумагой и карандашом, умельцу со счетами. Простые люди, у которых нет счетов, используют глиняные черепки, персиковые косточки и горох, как учат в школе. Для самых простых вычислений прибегают к четкам, ведь они-то у каждого под рукой.

Иногда, очень редко, случалось, что нас беспокоили во время занятий. Один раз явился солдат личной охраны передать какое-то важное письмо. Огромный детина трижды распластался на полу во всю длину своего роста, в соответствии с церемонией глубоко и шумно вдохнул, после чего вручил письмо. Потом он пятясь вышел из зала и бесшумно закрыл за собой дверь. Надо признаться, в подобные моменты я особенно остро ощущал, насколько сильно нарушаю местный этикет.

Письмо это было от старшего брата Далай-ламы, который служил настоятелем монастыря Кумбум в китайской провинции Цинхай. Там уже захватили власть китайские коммунисты и пытались повлиять на Далай-ламу через его брата, Такцела Римпоче. В письме он сообщал о своем приезде. Так как он уже давно был в пути, прибытия следовало ожидать очень скоро.

В тот же день я нанес визит семейству Далай-ламы. Его мать пожурила меня. От ее материнской любви не могло укрыться, как сильно ее сын привязался ко мне и как часто он смотрел на часы, когда я опаздывал. Я объяснил причину своего опоздания и убедил ее, что отношусь к занятиям серьезно и без причины не позволяю себе задерживаться. На прощание она попросила меня не забывать, как мало у ее сына в жизни возможностей самостоятельно выбирать удовольствия.

Наверное, хорошо, что эта женщина своими глазами видела, насколько важны для Далай-ламы наши занятия. Потому что через несколько месяцев уже вся Лхаса знала, куда я отправлялся верхом около полудня, и, как и следовало ожидать, монахи стали выказывать недовольство моими постоянными посещениями. И вот тогда мать очень энергично поддержала желания сына.

Однажды, в очередной раз проходя через ворота Драгоценного парка, я заметил, что через маленькое окошко за мной наблюдает Далай-лама. При этом на нем вроде бы сверкнули очки, что меня очень удивило, поскольку я никогда раньше не видел его в очках. На мои вопросы Далай-лама ответил, что уже несколько лет у него проблемы со зрением, поэтому во время учебы он надевает очки, которые брат ему заказал через индийское представительство. Наверное, Далай-лама испортил себе зрение еще в детстве, когда единственным его удовольствием было часами смотреть в подзорную трубу на Лхасу. К тому же усердное чтение и занятия в темной Потале при плохом освещении явно не способствовали здоровью глаз.

В тот день на юноше была короткая красная курточка поверх монашеского одеяния. Эту курточку он сшил себе сам, чем очень гордился. Но носить эту одежку он мог только в свободное время. Главным ее достоинством были карманы. Ведь традиционный тибетский костюм не знает карманов, а Далай-лама, наверное, по фотографиям в журналах и по моим пиджакам заметил, насколько удобная это вещь. Как любой мальчик его возраста, он постоянно таскал с собой кучу мелочей вроде складного ножа, отвертки и сладостей. В карманы же он поместил свои цветные карандаши и перьевые ручки – и, видимо, стал первым Далай-ламой в истории, который находил удовольствие в таких вещах. Очень радовала его и коллекция часов, которая частично досталась ему от Далай-ламы XIII. Но свои любимые часы – «Омегу» с календарем – он приобрел на собственные средства. Не достигнув еще совершеннолетия, юноша мог распоряжаться только теми деньгами, которые клали прихожане к подножию его трона. Потом в его распоряжение поступят сокровищницы Поталы и Драгоценного парка, и он, став полновластным правителем Тибета, сделается одним из самых богатых людей в мире.

Тогда все чаще стали звучать голоса, требовавшие больше не медлить и объявить Далай-ламу совершеннолетним. В тяжелые времена народ предпочитал видеть на троне молодого правителя, неприкосновенного в своем самодержавии, и не желал больше терпеть злоупотребления приспешников регента. Стране, стоявшей на пороге войны, нужен был лидер, являющий собой образец стойкости и морали.

В те дни в Лхасе произошло нечто доселе невиданное: на стенах главной улицы, ведущей к Норбу Линка, появились плакаты с надписью: «Вся власть – Далай-ламе!» За этим лозунгом в качестве обоснования требования следовал целый ряд обвинений в адрес фаворитов регента, которых подозревали в серьезных проступках.

Конечно, в одно из следующих моих посещений Далай-ламы мы заговорили об этих плакатах. Он о них уже слышал от своего брата. Предполагали, что их авторы – монахи из Сэра. Далай-ламу такой поворот вещей совсем не радовал, потому что он не чувствовал себя достаточно зрелым для этой огромной ответственности. Он понимал, что ему еще многому нужно научиться. Поэтому он не придал большого значения появившимся на стенах требованиям и продолжал усердно заниматься по нашему плану. Больше всего его волновало, сравнялся ли он уже по уровню знаний со своими ровесниками из западных стран или при встрече все еще мог бы прослыть отсталым тибетцем. Абсолютно не кривя душой, я уверял своего ученика, что у него выдающийся ум и ему не составит труда догнать и перегнать своих западных сверстников. Надо сказать, нечто вроде комплекса неполноценности было свойственно не только Далай-ламе. Тибетцы часто говорят про себя: «Мы ничего не знаем, мы такие глупые!» Но ведь уже сами эти слова свидетельствуют об обратном. Жители этой страны отнюдь не глупы, просто порой они путают ум с образованием.

Через индийское представительство мне иногда удавалось доставать настоящее игровое кино для нашего кинотеатра. Мне хотелось хорошими кинолентами разнообразить нашу программу и порадовать Далай-ламу. Первым мы смотрели фильм «Генрих V», и мне было очень интересно проследить за реакцией Божественного Правителя. На просмотр этой ленты он пригласил и своих монахов-наставников, а когда погас свет, в зал тихонько прошли даже садовники и повара, работавшие во внутреннем саду. Зрители расположились на коврах в зале, а мы с Далай-ламой, как всегда во время просмотров, сидели на лестнице, ведущей к каморке с аппаратурой.

Я постоянно на ухо переводил ему текст и старался отвечать на возникавшие вопросы. Хорошо, что я к этому подготовился, потому что мне, носителю немецкого, переводить шекспировский язык на тибетский было не так-то просто. Всех зрителей сильно смутили любовные сцены, и, когда мы вдвоем еще раз смотрели этот фильм, я пропускал эти части. Лента впечатлила Кундуна. Жизни великих людей его очень интересовали, и он всегда с большим любопытством слушал о деяниях не только правителей, но и знаменитых полководцев и изобретателей. Документальную ленту о жизни Махатмы Ганди, которого здесь очень почитали, Далай-лама пересматривал несколько раз.

Мне и раньше импонировал его вкус. Однажды, разбирая имевшиеся у нас в запасе пленки, он отложил в сторону все комедии и чисто развлекательные фильмы, попросив обменять их. Главным образом его занимали картины о войне, о различных культурах и учебные фильмы. Как-то раз я решил порадовать Далай-ламу красивой лентой о лошадях, но тут же выяснилось, что эти животные его совершенно не интересуют. «Странно, – сказал он тогда, – мое прежнее тело, – (он имел в виду Далай-ламу XIII), – так любило лошадей, а мне они совсем не важны!» Гораздо интереснее ему было понять устройство двигателя джипа или разобрать недавно приобретенную «лейку». Впрочем, он все же не был пока достаточно искусным механиком для таких филигранных дел, поэтому в итоге мне пришлось одолжить Кундуну свою фотокамеру.

В это время юноша быстро рос, отчего, как это часто бывает в таком возрасте, становился несколько неуклюжим и не совсем ловко управлялся со своим стремительно меняющимся телом.

Из-за этого однажды Далай-лама уронил экспонометр и расстроился, словно бедный ребенок, сломавший свою единственную игрушку. Мне даже пришлось напомнить ему, что он – правитель великой страны и может купить себе сколько угодно экспонометров. Меня постоянно удивляла скромность этого юноши. Сын любого богатого торговца был куда избалованнее его, да и личных слуг у него было меньше, чем у небогатой знати. Монарх вел аскетическую и одинокую жизнь, часто постился и соблюдал временный обет молчания.

Его брат Лобсан Самтэн, единственный, кто мог бы составлять Далай-ламе компанию, довольно сильно уступал ему в интеллектуальном плане, хотя и был старше. Поначалу Божественный Правитель настаивал, чтобы его брат принимал участие в наших занятиях. Но для Лобсана Самтэна это оказалось настоящей пыткой, и он часто просил меня передать извинения Кундуну. Он признался мне, что толком не понимает наших бесед и от них его ужасно клонит в сон. Зато Лобсан Самтэн лучше брата разбирался в практическом устройстве работы правительства и помогал в выполнении его общественных функций.

Его Святейшество Далай-лама благословляет прихожан

Далай-лама после переселения в Индию. Дхарамсала, 1965 год. Рядом сидят его сестра Чжецюн Пема и Генрих Харрер

Его Святейшество Далай-лама за разговором с Генрихом Харрером, Дхарамсала, 1965 год

Семья Далай-ламы в Нью-Дели, декабрь 1965 года. Слева направо: Генрих Харрер, мать Далай-ламы и Лобсан Самтэн, брат Далай-ламы

Далай-лама спокойно воспринимал то, что его брат часто не являлся на занятия. Меня это удивляло, потому что сам Лобсан Самтэн рассказывал мне, насколько вспыльчив был Далай-лама в детстве. Я никогда этого за ним не замечал, скорее он был слишком собран и серьезен для своего возраста. Но если уж он смеялся, то делал это совершенно по-детски, от души. Он любил всякие безобидные шутки, иногда принимался понарошку боксировать со мной, время от времени подтрунивал надо мной. При этом сказывалась его внимательность к деталям. Например, когда я сразу не мог ответить на вопрос, у меня была привычка в задумчивости подпирать подбородок рукой, чтобы лучше сконцентрироваться. И вот как-то, в очередной раз отпуская меня домой с неотвеченным вопросом, он сказал мне на прощание, с эдакой шутливой угрозой: «Только завтра, Хенриг, ты не подпирай голову, а сразу рассказывай все как есть!»

Как бы ни был открыт Кундун к западной мысли, ему все же приходилось подстраиваться под древние обычаи, связанные с его положением. Все вещи из обихода Далай-ламы считались непревзойденным средством от всех недугов и злых духов. Поэтому все осаждали меня, выпрашивая выпечку и фрукты, которые я привозил домой с кухни Его Святейшества. Мои друзья приходили в неописуемый восторг, когда я дарил им часть этой снеди. Они тут же поглощали угощение, в надежде таким образом обезопасить себя от всевозможных неприятностей. Впрочем, это совершенно безобидно. А вот обычай пить мочу Далай-ламы нравился мне куда меньше. Это было самое почитаемое и востребованное средство, которое, правда, применяли только в особых случаях. Далай-лама сам качал головой по этому поводу и не любил, когда поступали соответствующие просьбы. Но в одиночку он не мог противиться этим обычаям, а впрочем, и не очень-то о них беспокоился. В Индии, например, каждый день на улице можно было увидеть, как люди пьют мочу священных коров.

Я знал, как сильно юный монарх надеялся однажды вывести свой народ из мрака суеверий. Стоило нам начать рассуждать о просвещении и будущих реформах, остановиться было невозможно. Мы уже подготовили план: для начала пригласить из небольших нейтральных стран, у которых нет интересов в Азии, самых разных специалистов, затем с их помощью организовать систему образования и здравоохранения, параллельно готовя новых специалистов из местных жителей. Моему другу Ауфшнайтеру отводилась видная роль: для него, инженера сельского хозяйства, в Тибете было столько работы, что во всю жизнь не переделать. Его самого захватывали эти идеи, и он не желал себе лучшей доли, как навсегда остаться работать здесь. Я хотел посвятить себя школьному образованию. Мог ли я представить, выбирая педагогическую специальность в университете, что однажды передо мной откроется такое обширное поле деятельности? Но все эти планы так и оставались делом неопределенного будущего. Мы с Ауфшнайтером были достаточно дальновидны, чтобы не предаваться пустым мечтаниям, понимая, что нападение красного Китая на Тибет неизбежно. А если китайцы захватят страну, то нам здесь больше не будет места, потому что мы определенно поддерживаем независимость этого небольшого миролюбивого народа.

Когда наши отношения с Кундуном стали вполне доверительными, я спросил, не может ли он рассказать о том, как в нем распознали воплощение божества. Я уже знал, что Далай-лама родился 6 июня 1935 года недалеко от большого озера Кукунор.[86] Но, поздравив его с днем рождения, я оказался единственным, кто это сделал. Личным датам в Тибете не придают значения, обычно их не знают и никогда не отмечают. Народу совершенно не важно, в какой день появился на свет их правитель, ведь он лишь очередное воплощение Ченрези, божества сострадания, один из более чем тысячи Живых Будд, которые отказались от нирваны, чтобы помогать людям. Ченрези – покровитель Тибета, и его воплощения становились царями Бо – так называют страну сами ее жители. Алтан-хан, правитель Монголии, обратившийся в буддизм, дал инкарнациям Ченрези титул Далай-ламы, который до сих пор используется во всем западном мире. Нынешний Далай-лама был четырнадцатым воплощением божества. Народ видел в нем не царя, а именно Живого Будду, и молитвы люди обращали не к правителю, а к покровителю страны. Юному правителю было нелегко выполнять все требования, которые перед ним ставили. Он знал, что его решения будут считаться непогрешимыми и все его приказы и поступки, никем не оспоренные, войдут в историю. Он уже в то время старался с помощью недельных медитаций и глубокого изучения религиозных вопросов подготовиться к исполнению своей непростой миссии. Ему пока было далеко до уверенности тринадцатого воплощения божества. Как-то Царон привел мне типичный пример поведения покойного правителя. Далай-лама XIII вознамерился дать стране новые законы, но встретил яростное сопротивление своего консервативного окружения. Противники нововведений опирались на высказывания Далай-ламы V по соответствующим вопросам, на что тогдашний правитель возразил: «А кем было это пятое тело?» Тут все монахи пали перед ним ниц. Этот ответ заставил их замолчать, потому что, будучи воплощением божества, он был не только тринадцатым, но и пятым, и всеми остальными. Услышав эту историю, я невольно подумал: насколько повезло Тибету, что ни один из его правителей не обладал характером Нерона или Ивана Грозного. Впрочем, тибетцам бы эта мысль была непонятна: воплощение божества сострадания не может не излучать добро.

На мой вопрос об истории признания его воплощением божества Далай-лама не смог дать удовлетворительного ответа. Он сам тогда был совсем маленьким ребенком и только смутно помнил отдельные картинки из тех времен. Поняв, что меня очень интересует эта тема, Далай-лама посоветовал мне обратиться к одному из тех вельмож, которые были свидетелями признания в нем воплощения Будды.

Одним из немногих оставшихся в живых свидетелей этого события был нынешний главнокомандующий армией дзаса Кюнсанце. Однажды вечером мы встретились, и он с большим удовольствием поведал мне о тех таинственных событиях.

Еще за некоторое время до своей кончины в 1933 году Далай-лама XIII сделал намеки относительного следующего рождения. После смерти правителя его тело по традиции в позе Будды лицом на юг поместили в мавзолей Поталы. Но через некоторое время обнаружилось, что голова покойного повернута на восток. Тут же обратились с вопросом к главному оракулу страны, и монах в состоянии транса тоже бросил белый шарф в сторону восходящего солнца. Но в следующие два года больше никаких указаний не было. Тогда регент совершил паломничество к знаменитому озеру Чокхор-Гье[87] в поисках совета. Согласно поверью, каждый, кто посмотрит в его воды, увидит что-то из будущего. К сожалению, этот чудесный водоем располагается в восьми днях пути от Лхасы, и я так и не смог найти достаточно времени, чтобы добраться до него, сделать несколько снимков, ну и самому заглянуть в его воды.

После долгих молитв, подойдя к водной глади волшебного озера, регент имел видение. Его взору предстал трехэтажный монастырь с золотыми крышами, стоящий около маленького китайского крестьянского дома с красивым резным фронтоном. С глубокой благодарностью за это божественное указание регент отправился обратно в Лхасу, где началась подготовка к поискам. В этом принимали участие все, потому что люди чувствовали себя осиротевшими без своего живого божественного покровителя. У нас распространено заблуждение, что каждое перерождение должно происходить в момент смерти предыдущего воплощения. Но согласно буддийскому учению, это совсем не так: могут проходить годы, прежде чем божество покинет небесные кущи и снова примет человеческий образ. Так что поисковые группы отправились в путь только в 1937 году, чтобы, двигаясь в заданном направлении и следуя другим божественным указаниям, отыскать священного младенца. Поисковые группы состояли в основном из монахов, но в каждой из них обязательно был и светский чиновник. С собой они везли предметы, которыми пользовался при жизни Далай-лама XIII, а кроме этих часто потертых и скромных вещей, другие – того же назначения, но роскошные и совершенно новые.

Группа под руководством Кьецана Римпоче, членом которой был мой рассказчик, достигла округа Амдо китайской провинции Цинхай. В этой местности множество монастырей, потому что это родные края реформатора ламаизма Цонкапы. Тибетское население в этих местах мирно сосуществует с мусульманами.[88] Посланцы Лхасы осмотрели там нескольких младенцев, но все они явно были не те. Группа стала уже сомневаться в успехе своего предприятия. Наконец, после долгих поисков, они добрались до какого-то трехэтажного монастыря с золотыми крышами. Картина была точно как в видении регента: рядом они сразу заметили крестьянский дом с чудесной красоты резными украшениями. С волнением посланцы тут же переоделись в одежду своих слуг, как это обычно делается во время поисков. За этой традицией стоит большой практический смысл: таким образом можно избежать излишнего внимания к себе и гораздо легче вступать в контакт с простыми людьми, чем будучи в костюмах чиновников. Слуг в господской одежде размещают в лучшей комнате, а переодетые слугами вельможи располагаются на кухне, где как раз и проводят время дети семейства.

Едва переступив порог дома, посланцы поняли, что здесь им суждено найти того, кого они ищут, и с нетерпением стали ждать, что случится. И точно, им навстречу выбежал двухлетний малыш и вцепился в полы одежды ламы, на шее которого висели четки, принадлежавшие Далай-ламе XIII. Без тени стеснения ребенок закричал: «Сэра лама, Сэра лама!» Удивительно было уже то, что ребенок в этом слуге признал ламу, но то, что он сразу сказал, из какого он монастыря, поразило даже привычных к мистическим происшествиям монахов. Потом малыш схватился за четки и тянул за них до тех пор, пока не снял с шеи ламы и не повесил на себя.

Посланцы едва сдержались, чтобы не пасть ниц перед мальчиком, ведь не осталось сомнений: они нашли новое воплощение божества. Но для начала они распрощались с хозяевами дома и вернулись через несколько дней – на этот раз в своей обычной одежде. Они поговорили с родителями ребенка, у которых один сын уже был признан ламой-перевоплощенцем и отдан в монастырь, а потом четверо пёнпо уединились с малышом в комнате с алтарем. Закрыв дверь, они подвергли мальчика предписанным в таких случаях испытаниям. Сначала они показали ребенку четыре нитки четок, среди которых принадлежавшая покойному Далай-ламе была самая невзрачная. Мальчик – он вел себя совершенно естественно и совсем не стеснялся – без колебаний выбрал правильные четки, схватил их и радостно запрыгал по комнате. Потом он из нескольких барабанов выбрал тот, которым пользовался прошлый правитель для вызова слуг, и взял потертую трость покойного, не удостоив взглядом трости с набалдашниками из слоновой кости и серебра. При осмотре тела ребенка на нем обнаружили знаки, указывающие на то, что это воплощение Ченрези: большие, слегка оттопыренные уши и родимые пятна на туловище, считавшиеся следами второй пары рук четырехрукого божества.

Теперь посланцы были убеждены, что их поиски успешно завершились. Шифрованной телеграммой через Китай и Индию они сообщили в Лхасу о своей находке и тут же в ответ получили распоряжение хранить это в строжайшем секрете, чтобы никакие интриги не помешали исполнению великой миссии. Четыре посланника принесли клятву перед иконой-танка с изображением Ченрези, которая была у них с собой, а затем двинулись дальше, чтобы для отвода глаз осмотреть еще нескольких мальчиков. Так как поиски велись на китайской территории, нужно было соблюдать особую осторожность. Нельзя было ничем выдать, что настоящий Далай-лама найден, иначе Китай мог бы настоять на том, чтобы его сопровождали в Лхасу военные. Поэтому губернатору провинции Ма Буфану направили запрос с просьбой разрешить отвезти ребенка в Лхасу, чтобы там среди нескольких детей выбрать Далай-ламу. Ма Буфан потребовал за выдачу мальчика 100 000 китайских долларов, и ему тотчас же вручили эту сумму. Но это был неверный шаг: теперь китайцы знали, насколько важен тибетцам этот мальчик. Они тут же запросили еще 300 000 долларов. Посланцы, поняв свою ошибку, на этот раз заплатили только часть суммы, взяв ее в долг у торговцев-мусульман. Остальное они обещали выплатить после прибытия в Лхасу через торговцев, которые ехали вместе с караваном. Губернатор согласился на это.

В конце лета 1939 года четыре посланника со слугами, торговцы, маленький Далай-лама и его семья наконец отправились в Лхасу. Они провели в пути несколько месяцев, прежде чем добрались до границы Тибета. Там их уже поджидал один из членов Кабинета министров со свитой и письмом от регента, в котором тот подтверждал признание этого ребенка воплощением Ченрези. Впервые ему были отданы полагающиеся Далай-ламе почести. И только тогда родители, которые, конечно, понимали, что их сын – некое высокое воплощение, раз к нему проявляют такое внимание, достоверно узнали, что он будущий правитель Тибета. Их жизнь от этого круто переменилась.

С того дня маленький Далай-лама раздавал благословения столь естественно, будто всегда только этим и занимался. Он и сам хорошо помнил, как его в золотом паланкине внесли в Лхасу. Он еще никогда не видел столько людей сразу – весь город собрался приветствовать новое воплощение Ченрези, въезжающее в Поталу, пустовавшую несколько лет. Со смерти «предыдущего тела» минуло уже шесть лет, и два года прошло, прежде чем божество приняло новое телесное воплощение. В феврале 1940 года во время больших новогодних празднеств Далай-лама торжественно взошел на престол. И тогда же ему были присвоены новые имена, такие как Святейший, Нежный и Достославный, Красноречивый, Всепонимающий, Наимудрейший, Защитник веры и Океан.

Всех поражало, с каким удивительным для его возраста достоинством держался мальчик и с какой серьезностью относился к многочасовым церемониям. А к слугам своего предшественника, чьим заботам был теперь предоставлен, он относился с такой нежностью и доверием, будто всегда их знал.

Я был очень рад, что мне довелось услышать эту историю в некотором смысле из первых уст, потому что с течением времени вокруг этого чудесного события возникло столько легенд, что мне самому приходилось сталкиваться с разными версиями.

Чем ближе подступала осень, тем чаще обстоятельства вклинивались в наши с Далай-ламой беседы. Волны беспокойства того времени стали достигать даже тихих уголков Драгоценного парка. Происходящее заставляло юного правителя все больше времени посвящать государственным делам. Национальное собрание заседало теперь в резиденции Норбу Линка, чтобы тут же докладывать Его Святейшеству о важных решениях. Уже тогда Далай-лама удивлял всех чиновников своей дальновидностью и мудрыми замечаниями. Не оставалось сомнений, что судьба страны скоро всецело окажется в его руках.

Тем временем положение становилось все серьезнее. Из Восточного Тибета сообщали о том, что китайцы стягивают к границе кавалерию и пехоту. Поэтому тибетская армия была отправлена на восток, хотя было понятно, что этих сил недостаточно, чтобы сдержать противника. Попытки Тибета использовать дипломатические каналы не дали результата. Делегации, направленные в разные страны, так и не продвинулись дальше Индии. Да и надеяться на помощь извне не приходилось: корейский пример недвусмысленно показывал, что даже вмешательство ООН не в силах остановить Красную армию Китая. Люди начали смиряться с неизбежностью.

7 октября 1950 года враг пересек границу Тибета одновременно в шести пунктах. Тогда же произошли первые вооруженные столкновения. В Лхасе об этом стало известно десятью днями позже. В то время как в восточных областях тибетцы умирали, пытаясь защитить независимость своей родины, в столице продолжали проводить праздники и надеяться на чудо. После получения печальных известий правительство решило обратиться за советом ко всем известнейшим прорицателям. В Норбу Линка разыгрывались драматические сцены. Седовласые настоятели и министры, многие годы занимавшие свои должности, умоляли оракулов о помощи в этот трудный час. В присутствии Кундуна почтенные мужи со слезами на глазах бросались к ногам монахов-прорицателей и молили на этот раз указать верный путь. Главный оракул страны во время транса вдруг выпрямился, упал в ноги Далай-ламе с криком: «Сделайте его правителем!» Другие оракулы высказывались в том же смысле. Так как советами богов пренебрегать не следует, то начали приготовления к интронизации юного Далай-ламы.

Тем временем китайские войска продвинулись вглубь страны на сотни километров. Некоторые молодые командиры со своими солдатами уже попали в плен, другие прекратили сражаться, видя, что это бессмысленно при таком превосходстве противника. Губернатор столицы Восточного Тибета прислал в Лхасу радиограмму с просьбой разрешить капитулировать, потому что сопротивление бесполезно. Национальное собрание ответило отказом, и тогда, взорвав склады с оружием, он вместе с английским радистом Фордом бежал в направлении Лхасы. Но через два дня им перерезали путь китайские войска, и оба были взяты в плен. О дальнейшей судьбе молодого Роберта Форда я уже рассказывал выше.

Национальное собрание в срочном порядке направило запрос в Организацию Объединенных Наций на предоставление помощи против агрессора. В документе говорилось, что маленькое государство подверглось нападению Китая в мирное время под предлогом освобождения страны от империалистических влияний. Однако всему миру известно, что Тибет не испытывает никаких влияний извне! Нет другой настолько изолированной страны. Каждый иностранец, которому довелось ступить на тибетскую землю, может многое рассказать об этом. Так что никакого империалистического влияния в стране нет, а соответственно, и «освобождать» Тибет не от чего. Если какое-то государство и заслуживает поддержки ООН, то как раз эта подвергшаяся вероломному нападению страна. Но просьба предоставить помощь была отклонена. ООН только выразила надежду, что Китай и Тибет найдут способ мирного урегулирования сложившейся ситуации.

После этого каждому стало ясно, что без внешней поддержки единственный выход – сдаться намного превосходящему силами противнику. Все, кто не желал жить под чужим правлением, начали собирать вещи. Мы с Ауфшнайтером тоже поняли, что вот-вот потеряем свою вторую родину. Думать о скором отъезде было больно, но все же нам следовало покинуть страну, чтобы не оказаться втянутыми в сложные политические игры. Тибет одарил нас своим гостеприимством и поставил перед нами множество задач, которые мы всей душой стремились решить. То время, которое я посвятил занятиям с Далай-ламой, было лучшим в моей жизни. Но, вопреки сообщениям многих европейских газет, к реформированию тибетских вооруженных сил и командованию армией мы никакого отношения не имели.

Печальные сообщения приходили одно за другим. Далай-лама тоже начал беспокоиться о нашей судьбе. После долгой беседы с ним мы пришли к заключению, что самое разумное в данных обстоятельствах – взять давно планировавшийся отпуск, чтобы таким образом получить бо́льшую свободу передвижения, не привлекая излишнего внимания к себе и не давая поводов для кривотолков.

Через несколько дней должен был состояться переезд правителя в зимнюю резиденцию, где у него поначалу все равно не было бы времени для занятий. Я же планировал отправиться в Южный Тибет, посетить город Шигаце, а затем двигаться дальше в сторону Индии.

Далай-ламу вот-вот должны были объявить совершеннолетним. Церемонию хотели провести как можно быстрее, но все же благоприятные дни следовало выбрать согласно приметам. Кроме того, возник вопрос о дальнейшей судьбе юного правителя: следует ли Живому Будде оставаться в Лхасе или бежать? Обычно в сложных ситуациях решение принималось с учетом поступков предыдущих воплощений. Поэтому теперь оказался очень важным тот факт, что Далай-лама XIII сорок лет назад бежал от китайцев, что благотворно повлияло на его судьбу. Однако принять такое важное решение правительство не могло самостоятельно – последнее слово оставалось за божествами. В присутствии Далай-ламы и регента слепили два шарика из цампы и на золотых весах проверили, чтобы они имели одинаковый вес. В цампу были закатаны две маленькие бумажки, на одной из которых было написано «да», а на другой – «нет». Шарики положили в золотую чашу, ее дали в руки главному оракулу страны, который как раз в трансе исполнял свой танец. Он стал вращать чашу, крутил ее все быстрее и быстрее, до тех пор пока один из шариков не упал на пол. В нем оказалась бумажка со словом «да», а это означало, что Далай-ламе следует покинуть Лхасу. Так было принято это важнейшее решение.

Я все медлил с отъездом, желая сначала узнать дальнейшие планы Далай-ламы. Мне очень не хотелось оставлять его одного в это тяжелое время. Но сам Кундун настаивал, чтобы я покинул столицу, и я утешал себя тем, что мы с ним еще встретимся на юге страны. Ведь приготовления к его отъезду уже шли полным ходом, хотя и держались в строжайшей тайне, чтобы не вызывать панику среди населения. Несмотря на то что китайские войска находились еще в нескольких сотнях километров от Лхасы и пока не предпринимали попыток дальнейшего продвижения, стоило опасаться, что отъезд правителя на юг может вызвать неожиданные акции со стороны противника.

Несмотря на все старания держать подготовку побега Далай-ламы в секрете, в городе скоро все же стали поговаривать об этом. Скрыть вывоз из столицы личного имущества Его Святейшества было невозможно. Люди ведь каждый день видели, как караваны тяжело нагруженных мулов в сопровождении солдат личной охраны покидают Лхасу. Аристократы тоже начали в срочном порядке переправлять свои семьи и богатства в безопасные места.

Внешне жизнь в Лхасе текла своим чередом, и только по дефициту вьючных животных можно было заметить, что многие предпочитают приберечь их для собственных нужд. Цены на базаре немного поднялись, а подержанных вещей на прилавках стало больше, чем когда-либо. Из уст в уста переходили рассказы о подвигах отдельных тибетских солдат, но в общем армия была разгромлена. Было ясно, что те несколько частей, которые еще держались, скоро должны будут отступить.

Когда китайцы напали на Лхасу в 1910 году, она сильно пострадала от поджогов и мародерства. Страх повторения тех событий парализовал в те дни Священный город. Впрочем, доходили вести о том, что в этот раз китайские войска ведут себя гораздо терпимее и дисциплинированнее. Некоторые побывавшие в плену тибетские солдаты уже возвращались домой и рассказывали о том, как хорошо с ними обращались.

Я покинул Лхасу в середине ноября 1950 года. Наверное, сомнения еще долго терзали бы меня, если бы представившаяся возможность решить транспортный вопрос не определила за меня дату отъезда. Ауфшнайтер, который изначально собирался ехать со мной, в последний момент передумал и решил задержаться в Лхасе еще на несколько дней. Так что со мной отправился только его багаж.

Мне было очень тяжело покидать дом, в котором я прожил столько времени, любимый сад и слуг, которые прощались со мной со слезами на глазах. Мой пес с печальным видом терся вокруг, как будто зная, что я не смогу взять его с собой. Он бы не перенес индийской жары, а тут я оставлял его, по крайней мере, в надежных руках. С собой я брал только книги и свои коллекции, все остальное раздарил слугам. Ко мне с подарками приходили прощаться друзья, отчего на сердце у меня становилось еще тяжелее. Единственным моим утешением была надежда скоро снова увидеть большинство из них, если они покинут Лхасу в свите Божественного Правителя. Правда, некоторые все еще верили, что китайцы не доберутся до Лхасы и я смогу после отпуска спокойно вернуться в город. К сожалению, я не мог разделить этих утешительных надежд. Я знал, что не увижу Лхасу еще очень долго, и молча прощался со всеми полюбившимися мне местами. Взяв с собой фотокамеру, я еще раз верхом объехал весь город и окрестности, чтобы сделать как можно больше снимков, которые бы напоминали мне о прекрасном времени, проведенном здесь, и, может быть, помогли бы привить любовь к этой чудесной и удивительной стране другим людям.

Серым ноябрьским утром я сел в лодку из ячьей шкуры, собираясь спуститься по Кьичу до ее слияния с основным течением Цанпо. Этот путь по воде занял всего шесть часов, а верхом на него ушло бы два дня. Мой багаж выехал раньше меня вместе с караваном.

С берега мне печально махали друзья и слуги. Я еще успел быстро сделать несколько фотоснимков, прежде чем течение подхватило лодку и машущие фигуры скрылись из виду. На шее у меня висело много белых шарфов – это были прощальные подарки, которые должны были принести удачу в будущем. Я сидел в лодке, не в силах оторвать взгляда от Поталы – она еще долго оставалась доминантой пейзажа, – зная, что сейчас там, на вершине, стоит Далай-лама и наблюдает за мной в подзорную трубу.

В тот же день я догнал свой караван, состоявший из четырнадцати вьючных животных, груженных вещами, и двух лошадей для меня и моего слуги. Преданный Ньима обязательно хотел сопровождать меня в поездке. Снова приходилось преодолевать подъемы и спуски, горы и перевалы, через неделю, двигаясь по большому караванному пути, ведущему в Индию, мы достигли города Гьянце.

Недавно один из моих лучших друзей стал губернатором этого города. Он принял меня с большой радостью. У него я гостил, когда весь Тибет праздновал интронизацию Далай-ламы. Церемонии по этому поводу начались в Лхасе 17 ноября и продолжались, учитывая критическое положение страны, всего три дня. Гонцы разнесли эту весть по всем городам и селам Тибета. На всех крышах были развешены новые молитвенные флаги, народ ненадолго забыл свои тревоги о будущем и с прежней веселостью предался празднику – в песнях, танцах и выпивке недостатка не было. Передача власти Далай-ламе всех очень радовала. Никогда прежде с этим событием не связывалось столько надежд, как теперь. Юный правитель был явно выше всех клик и интриг, он уже не раз доказал, что обладает ясным умом и решительностью. Природное чутье должно было позволить ему правильно выбрать себе советников и ни в коей мере не поддаваться влиянию корыстолюбцев.

Но я-то знал, что уже слишком поздно. Далай-лама обрел власть в такой момент, когда судьба все решила за него. Будь он хоть несколькими годами старше, возможно, под его руководством ситуация приняла бы совсем иной оборот.

В том же месяце из Гьянце я совершил краткую поездку во второй по величине город Тибета, Шигаце, знаменитый расположенным там крупным монастырем Ташилюнпо. В этом городе меня уже с нетерпением поджидали друзья, жаждавшие услышать самые свежие столичные новости. Здесь гораздо меньше людей помышляли о бегстве, потому что городской монастырь был резиденцией Панчен-ламы.

На протяжении поколений китайцы старались представить это высокое перевоплощение неким антиподом Далай-ламы. Нынешний Панчен-лама[89] был еще двумя годами моложе Божественного Правителя страны. Он вырос в Китае, и Пекин объявил его законным главой Тибета. Однако на самом деле Панчен-лама на это не имел никакого права: по закону в его власти находился только сам монастырь и монастырские владения, но не более. Будучи инкарнацией Опаме,[90] Панчен-лама по рангу живых будд считается даже выше Ченрези, но изначально он был лишь наставником Божественного Правителя. Далай-лама V признал эту высокую инкарнацию в своем учителе и пожаловал ему большие привилегии.[91]

Во время поисков нынешнего Панчен-ламы тоже было осмотрено множество детей. Одного из мальчиков обнаружили на территории Китая, и тамошние власти отказались отпускать малыша в Лхасу без военного сопровождения. Все попытки тибетского правительства уговорить китайскую сторону оказались безрезультатны, и в итоге сами китайцы объявили этого мальчика настоящей инкарнацией Опаме и единственным настоящим Панчен-ламой.

Таким образом, у Китая появился большой козырь в политической игре с Тибетом, и китайские лидеры собрались использовать его в полной мере. Коммунистическая идеология не мешала вести активную пропаганду по радио в пользу расширения влияния Панчен-ламы в религиозной и светской жизни Тибета. Но все же сторонников у него было немного. В основном в Панчен-ламе видели своего главу, конечно, жители окрестностей Шигаце и монахи его монастыря, которые не хотели зависеть от Лхасы. Прибытия «освободительной армии» здесь ожидали без страха, ведь, согласно слухам, юный Панчен-лама был с ней заодно. Несомненно, тибетский народ очень почитал его как инкарнацию Будды, но даже под давлением китайцев ни за что не признал бы в нем правителя страны. Эта роль была жестко закреплена за Далай-ламой, считавшимся покровителем Тибета. Поэтому китайцам и позже не удалось добиться своей цели, они даже решили не использовать эту фигуру на переговорах в Лхасе для демонстрации своего триумфа. Сфера влияния Панчен-ламы так и осталась ограниченной монастырем Ташилюнпо.

Будучи в Шигаце, я посвятил довольно много времени осмотру тамошнего монастыря. Как и другие крупные монастыри, это был настоящий город, населенный тысячами монахов. Мне удалось незаметно сделать там несколько фотоснимков. Особенно меня впечатлила расположенная в одном из храмов огромная статуя Будды высотой в девять этажей. Голова ее таких размеров, что на нее можно подняться, преодолев несколько лестниц.

Сам город Шигаце находится недалеко от монастыря на берегу Цанпо у впадения в нее реки Ньянчу, и, как и над Лхасой, над ним возвышается крепость. В Шигаце живет десять тысяч человек, и он славится своими ремесленниками, которые слывут лучшими в Тибете. Главным образом здесь обрабатывают шерсть, которую огромными караванами привозят из ближних районов Чантана. Шигаце известен также коврами, хотя ковры из Гьянце еще более знамениты.

Шигаце располагается выше Лхасы, поэтому климат здесь заметно прохладнее. Однако в этой местности выращивают лучшую пшеницу в стране, и для Далай-ламы и знатных вельмож муку заказывают именно здесь.

Через несколько дней я верхом отправился обратно в Гьянце. Там мой друг ожидал меня в большом нетерпении: судя по всему, Далай-лама скоро должен был проехать через город. Это следовало из того, что пришел приказ держать в полной готовности все караванные станции и привести в порядок дороги. А в военное время такое распоряжение могло означать только скорый приезд правителя. Для меня сомнений не оставалось, и я предложил губернатору свою помощь в подготовке приема.

В караван-сараи были доставлены достаточные запасы гороха и ячменя для прокорма животных, и целая армия работников занялась тщательной чисткой и ремонтом дорог. Я сопровождал губернатора в его далеких инспекционных разъездах. Вернувшись в Гьянце, мы узнали, что Далай-лама покинул Лхасу 19 декабря и был на пути к городу. Его мать, братьев и сестер мы встретили уже в ходе нашей поездки, только Лобсан Самтэн ехал вместе с караваном правителя Тибета. Самый старший его брат, Такцел Римпоче, которого я не видел уже три года, тоже был здесь. Китайцы принудили его под конвоем отправиться в столицу к Далай-ламе и передать ему послание от китайских властей. Конечно, таким образом они ничего не добились, потому что Такцел Римпоче совершенно не пытался повлиять на своего брата. Он был рад, что избавился от китайцев: в Лхасе их арестовали, а радиопередатчик, найденный при них, конфисковали в пользу тибетского правительства.

Караван «святого семейства» был очень скромен. Хотя мать Далай-ламы была уже немолода и с полным правом могла бы путешествовать в паланкине, она наравне со всеми остальными проделывала верхом дневные переезды. Еще до того как мы с губернатором выехали навстречу Далай-ламе, «Святая Мать» с детьми и слугами продолжила свой путь на юг.

Мы с моим другом успели проделать около трех дней пути по направлению к Лхасе, прежде чем у перевала Каро встретили авангард каравана Его Святейшества. С высоты мы могли наблюдать, как длинная колонна, окутанная облаками пыли, медленно взбирается в гору. В свите юного правителя ехало около сорока вельмож, все – под защитой двух сотен отборных солдат, вооруженных новейшими пулеметами и несколькими гаубицами. За ними двигалось множество слуг и поваров, прилагавших все усилия для того, чтобы Его Святейшество ни в чем не нуждался, а позади них – бесконечная цепочка из полутора тысяч вьючных животных, гуськом взбиравшихся по горной дороге.

В середине колонны развевалось два флага: государственный флаг Тибета и личное знамя Далай-ламы XIV. Это свидетельствовало о присутствии в караване правителя страны. Наблюдая, как юный Божественный Правитель медленно поднимается на перевал верхом на сером коне, я невольно вспомнил об одном древнем пророчестве, которое иногда шепотом повторяли в Лхасе: тринадцатый Далай-лама, однажды изрек оракул, станет последним звеном в длинной цепи своих предшественников.

И вот, это предсказание как будто исполнялось. С момента интронизации Далай-ламы прошло четыре недели, но юному правителю так и не удалось взять власть в свои руки. Страну наводнил враг, и отъезд главы государства из столицы был лишь очередным шагом навстречу несчастью.

Когда Далай-лама проезжал мимо меня, я снял шляпу, а он приветливо помахал мне. На перевале воскурялись благовония в знак приветствия юному божеству, но сильный ветер яростно трепал молитвенные флаги – и караван не задерживаясь проследовал к месту следующей стоянки. Там все было приготовлено к приему высоких гостей, горячий обед уже ждал путешественников. Ночевать Далай-лама должен был в близлежащем монастыре. В ту ночь я много думал о нем. Одиноко, как и в Потале, будет сидеть мальчик в неприветливой монастырской зале, и компанию ему составят разве что запыленные статуи божеств. Огонь в печи не обогреет его, от ветра и холода защитят лишь заклеенные бумагой окна, а освещать комнату будут тусклые масляные лампы.

Беженцы: внучка ведет свою слепую бабку. На заднем плане – горы Непала

Его Святейшество Далай-лама в изгнании в Сварг-ашраме. Дхарамсала, Восточный Пенджаб, Индия, 1965 год

Юный правитель, никогда в жизни не видевший ничего, кроме Поталы и Драгоценного парка, теперь знакомился со своей страной – и по такому печальному поводу! Как же, наверное, ему самому нужно было сейчас утешение и поддержка! Но ему следовало казаться неколебимым и постоянно раздавать благословения множеству людей, стекавшихся к нему со всех концов страны в поисках успокоения и надежды.

Его брат Лобсан Самтэн был очень болен и путешествовал в паланкине. Молодой человек недавно перенес сердечный приступ. Я внутренне содрогнулся, узнав, какие методы лечения к нему применялись. В день начала путешествия он провел несколько часов без сознания, и личный врач Далай-ламы вернул его к жизни с помощью выжигания кусков плоти. Позже от Лобсана Самтэна я узнал все подробности того достопамятного отъезда из Лхасы.

Грядущий отъезд Далай-ламы из столицы хранили в строжайшем секрете. Власти не хотели сеять панику среди населения и опасались, что монахи крупных монастырей сделают все возможное, чтобы заставить правителя изменить свое решение. Поэтому выбранных для сопровождения Кундуна чиновников только поздно вечером оповестили о том, что выезд назначен на два часа ночи. В Потале последний раз выпили тибетского чая, а после оставили стоять наполненные напитком пиалы – есть такой суеверный обычай, обещающий скорое возвращение. Потому же нельзя целый день после отъезда подметать комнаты, где жил уехавший, – это считается дурным знаком.

* * *

В молчании колонна беженцев глубокой ночью покинула город, двигаясь сначала по дороге, ведущей в резиденцию Норбу Линка. Там юный правитель остановился, чтобы в последний раз вознести молитвы в привычной обстановке.

Но не провел караван в пути и дня, а весть об отъезде монарха уже распространилась повсюду. Из монастыря Чжан навстречу Далай-ламе вышли тысячи монахов. Они бросались под ноги его коня и молили не покидать их, ведь если Далай-лама уедет, они останутся без всякой помощи и без руководства в окружении китайцев. В свите правителя уже стали опасаться, что монахи будут препятствовать дальнейшему движению каравана. Но в этот критический момент Далай-лама проявил свою силу воли. В краткой речи он объяснил монахам, что больше сделает для страны, если не попадет в руки врага: он сможет обстоятельнее вести переговоры и заключить мир на приемлемых условиях, после чего скоро вернется в столицу. Все вздохнули с облегчением, когда монахи стали с наилучшими пожеланиями осыпать дороги монетами и белыми хадаками. Подданные продолжали молить главу страны о скором возвращении, но не препятствовали его дальнейшему движению.

В Гьянце тоже скоро всем стало известно, что Далай-лама будет проезжать через город. Как и на протяжении всего предыдущего пути длиной почти в пять сотен километров, здесь люди тоже стали выкладывать обочины дороги белыми камешками, чтобы оградить проезжающих от злых духов. Из ближних монастырей в город стекались монахи и монахини, желавшие увидеть Божественного Правителя и вознести молитвы, все население пришло в движение, и люди часами стояли на улицах в ожидании прибытия Далай-ламы. Навстречу каравану выехали расквартированные неподалеку индийские военные соединения, чтобы засвидетельствовать свое почтение духовному лидеру.

Во всех более или менее крупных населенных пунктах проезд каравана превращался в торжественную церемонию, на время которой Далай-лама с лошади пересаживался в паланкин.

У нас уже вошло в привычку отправляться в путь практически сразу после полуночи, чтобы не быть застигнутыми песчаными бурями, которые днем бушуют на открытом плато. Ночи были очень холодные, и Далай-лама старательно кутался в подбитый мехом шелковый халат, а на голову надевал огромную меховую шапку. Особенно опускалась температура на рассвете, иногда до тридцати градусов мороза, и верховая езда, несмотря на отсутствие ветра, превращалась в настоящую пытку. При первых лучах солнца караван, все участники которого были укутаны до неузнаваемости, подходил к станции, и только тогда мне удавалось сделать пару снимков, чтобы запечатлеть для юного правителя и потомков эту нелегкую поездку.

Далай-лама часто спрыгивал с лошади, не дожидаясь, пока наставники помогут ему сделать это, и шел вперед быстрыми шагами сильного юноши. Конечно, в таком случае всем остальным членам свиты тоже приходилось спешиваться, и дородные вельможи, никогда в жизни не ходившие далеко пешком, скоро отставали на целые километры. Два дня подряд мы ехали при сильной вьюге и страшно мерзли. Когда перевалы Гималаев остались позади и мы добрались до более теплой, покрытой лесом местности, все вздохнули с облегчением.

На Далай-ламу произвели огромное впечатление заснеженные пики этих величественных гор. Во время наших встреч в Норбу Линка я часто рассказывал ему об экспедициях, которые каждый год из разных уголков мира отправляются покорять Гималаи. Он знал, что европейцев очень привлекает покорение высоких гор, хотя сам он этого не понимал. Мне так и не удалось пробудить в нем желание собрать тибетскую альпинистскую экспедицию: слишком глубоко каждый буддист был убежден в том, что вершины Гималаев – место обитания божеств. Каждое несчастье, происходящее в горах, считается наказанием духов за вторжение людей в их мир.

Как часто мы с Ауфшнайтером жалели, что тибетцы так относятся к этому делу! Тибет мог бы стать отличной отправной площадкой для восхождения на целый ряд высочайших вершин мира. Много часов мы проводили, мысленно разрабатывая возможные горные маршруты. Если б у нас была компания хороших альпинистов, ничто не удержало бы нас от покорения семитысячников, расположенных в окрестностях Лхасы.

Мы бы и вдвоем могли предпринять небольшие экспедиции, но все упиралось в отсутствие подходящего снаряжения. О помощи извне можно было даже не думать. Мы по собственному опыту знали, как неохотно эта страна принимает иностранцев. Нам все еще казалось чудом, что тибетцы позволили нам жить среди них и даже стали принимать как своих. Мы были первыми европейцами, которых правительство этой страны взяло к себе на службу и выделило жалованье. Англичане, которые иногда по многу лет проводили в Тибете, работали только на свое правительство и жили как на острове, в своей среде. Хотя они и пользовались уважением, но не бывали по-дружески приняты в кругах тибетской знати. После нескольких посещений британского представительства я очень завидовал обитавшим там англичанам – тому, как уютно устроен их быт в соответствии с родными обычаями. У меня же не было вещей, необходимых для создания европейской атмосферы в доме. Ведь нельзя не согласиться, что налаживание привычного образа жизни – в чем англичане были большие мастера – лучшая защита, чтобы не раствориться в обычаях других народов.

Мы с Ауфшнайтером всегда старались придерживаться золотой середины. Не желая совершенно отказываться от тех традиций, в которых были воспитаны, мы все же старались следовать обычаям народа, гостями которого мы стали. При таком подходе проще всего достичь взаимопонимания, и именно это позволило нам так хорошо понять менталитет этих удивительных людей. Нам удалось настолько освоиться, что некоторые тибетцы были твердо убеждены, что в прошлой жизни мы жили в их стране. Наше отличное знание местного языка и обычаев они приводили в качестве подтверждения своей теории. Я не мог, конечно, разделить эту точку зрения, но всегда встречал с теплой улыбкой подобные заявления, потому что знал: задумывались они как большой комплимент.

Караван Далай-ламы спускался с гор в хвойные леса долины Чумби. Я часто оборачивался, бросая прощальные взгляды на заснеженного гиганта Чомолхари, который еще целый день виднелся вдалеке. Постепенно в теплом воздухе низменности наши заиндевелые члены стали отогреваться. Далай-лама в первый раз в жизни увидел настоящий лес с весело журчащими ручьями, и это зрелище его очень радовало. Он снова стал то и дело спешиваться и идти пешком, к большому сожалению своих корпулентных вельмож. Мы проезжали мимо отдельных крестьянских домов, которые по стилю очень напоминали мне архитектуру моей родной Австрии. Жители, едва завидев Далай-ламу, смиренно бросались наземь или застывали в согбенной молитвенной позе. На нашем пути постоянно воскуряли благовония, так что дым от них иногда окутывал нас туманом. В одном небольшом поселении получить благословение Живого Будды собралось столько людей, что пришлось сделать остановку. Расположившись на веранде, Далай-лама благословил каждого из пришедших; в глазах у многих подданных стояли слезы.

Через шестнадцать дней после выезда из столицы караван достиг первой своей цели – дома губернатора района Чумби. Далай-ламу торжественно и со всеми церемониями пронесли в желтом паланкине через тысячеглавую толпу собравшихся, после чего он расположился в своей новой резиденции – «Небесном дворце света и мира Вселенной». Так теперь назывался скромный дом губернатора, в одночасье возведенный в ранг дворца. Ни один смертный больше не будет жить в его комнатах, потому что всякое помещение, в котором Далай-лама проводил ночь, сразу приобретало статус храма. Отныне и впредь верующие будут приходить сюда, чтобы принести жертву и испросить у божеств благословения.

Чиновников разместили по крестьянским домам в окрестных селениях, где, конечно, пришлось обходиться без привычных им удобств. Большинство солдат отослали обратно вглубь страны, потому что в этих краях было очень сложно расквартировать такое количество военных и снабдить их всем необходимым. Вьючных животных тоже нельзя было оставлять здесь: уже через пару дней фуража для них стало не хватать. На всех подходах к долине были выставлены посты, и попасть в этот район или покинуть его теперь можно было, только имея специальный пропуск. Из каждого министерства в караване с правителем сюда прибыл по крайней мере один представитель, так что скоро, как в Лхасе, тут стали регулярно проводиться министерские совещания и заседания правительства. Между столицей и нынешней резиденцией правительства постоянно курсировали курьеры. Дело в том, что большая государственная печать, без которой не могло вступить в силу ни одно решение оставшейся в Лхасе части правительства, находилась у Далай-ламы. Гонцы то и дело ставили невероятные рекорды скорости, а один курьер даже смог съездить туда и обратно всего за девять дней. Гонцы привозили последние известия относительно перемещений китайских войск. В тот момент это было единственным средством коммуникации с Лхасой и остальным миром. Несколько позже до Чумби добрался англичанин Фокс со своими приборами и устроил радиостанцию в этом селении, где прежде о подобном даже не слыхали.

Женщины и дети из знатных семейств, которые с караваном Далай-ламы проделали путь сюда, сразу же двинулись дальше, в Индию, потому что разместиться всем в маленьких селениях Чумби было невозможно. Многие решили воспользоваться случаем и совершить паломничество к буддийским святыням, расположенным в Индии и Непале. Семья Далай-ламы, кроме его брата Лобсана Самтэна, тоже поехала дальше на юг и разместилась в домиках горной станции Калимпонг. Многие тибетцы, оказавшись тогда в Индии, впервые в жизни увидели поезда, самолеты и автомобили. Но восторги по поводу этих «новинок» быстро сменились тоской по родине, которая, конечно, сильно отставала в техническом прогрессе, но давала им в жизни твердую почву под ногами.

Сам я тоже поселился в Чумби; меня принял в качестве гостя один приятель, правительственный чиновник. Никаких дел в этой стране у меня больше не было, и поэтому теперь я часто скучал. Но распрощаться с людьми, с которыми я так сблизился за последние годы, я еще пока не был готов. Самому себе я казался зрителем некой драмы, который уже предчувствует ужасную развязку действа и с радостью предотвратил бы ее, но, словно парализованный, ждет окончания последнего акта. Чтобы хоть как-то унять тревогу, я каждый день ходил в горы и делал наброски местности.

У меня сохранилась одна из прежних обязанностей: я продолжал ежедневно слушать новости по своему переносному радиоприемнику и информировать министра иностранных дел о текущих событиях. Китайцы остановили наступление и теперь требовали, чтобы представители тибетской стороны явились для переговоров в Пекин. Далай-лама вместе с правительством в конце концов почли за лучшее уступить этим требованиям и отправили в китайскую столицу полномочную делегацию. Поскольку всякое сопротивление было уже бесполезно, правительство приняло решение воспользоваться в качестве козыря фигурой Далай-ламы: власти понимали, что китайцам очень важно, чтобы он возвратился в Лхасу. В Чумби постоянно приходили группы челобитчиков из самых разных слоев населения, чтобы умолять правителя вернуться. Вся страна пребывала в глубоком унынии. Только тогда я действительно понял, насколько тесна связь этого народа со своим монархом. Без него процветание и благополучие Тибета были немыслимы.

Покровителю страны, Ченрези, воплощенному в Далай-ламе, в конце концов не осталось ничего другого, как принять условия китайцев и возвратиться в Лхасу.

После долгих переговоров в Пекине был составлен и подписан договор, согласно которому внутреннее управление страной оставалось в руках Далай-ламы, а также гарантировалась свобода исповедания местной религии. В обмен красный Китай требовал предоставить ему право представлять Тибет на международной арене и брал на себя оборону его территорий. Это был самый важный пункт: китайцы получили право направлять в Тибет столько солдат, сколько им заблагорассудится, что, соответственно, давало им прекрасную возможность выдвигать дальнейшие требования, не опасаясь ни малейшего сопротивления.

Так как дом губернатора располагался в особенно узкой и холодной части долины, куда не попадало ни луча солнца, скоро Далай-лама перебрался в романтического вида монастырь Дункар. Там он жил уединенно в окружении монахов и личных слуг, и случаев побеседовать нам с ним, как раньше в Лхасе, больше почти не представлялось. Мой друг Лобсан Самтэн тоже поселился в этом монастыре, и я иногда навещал его. Мы принимали участие в длинных прогулках Далай-ламы, который часто вместе с сопровождающими посещал близлежащие монастыри. Он уже прославился своей быстрой ходьбой – угнаться за ним не мог никто. Впервые юноше выпала возможность заниматься физическими упражнениями. Исполнилось его давнишнее желание, о котором мы много говорили еще в Лхасе. Его свите жизнь в этих краях тоже шла на пользу. Чтобы не отставать от монарха, им приходилось быть воздержаннее. Монахи перестали нюхать табак, а солдаты бросили пить и курить. Хотя настроение часто бывало очень подавленное, все религиозные праздники обязательно отмечали, причем старались делать церемонии как можно более красочными. Но все равно они получались лишь тусклым отблеском тех роскошных торжеств, которые обычно проводились в Лхасе, – здесь для таких зрелищ не было ни средств, ни возможностей. Приятное разнообразие в наши будни внес визит нескольких индийских ученых, которые привезли юному монарху реликвию Будды в золотой урне. Во время передачи этого сокровища мне удалось сфотографировать Далай-ламу – так я сделал свои последние и лучшие снимки Далай-ламы.

Чем дольше знатные чиновники жили в долине Чумби, тем меньше роскоши их окружало. Ходили они теперь в основном пешком, лошадьми, за редким исключением, больше не пользовались. Их продолжали окружать слуги, и самим аристократам практически ничего не приходилось делать, но теперь у них не было ни привычного комфорта, ни похожих на дворцы домов, ни приемов и развлечений. Постоянно плелись мелкие интриги. Ходили какие-то непонятные слухи. В общем, эпоха их власти прошла, теперь они не могли самостоятельно принимать решения, а должны были всегда поддерживать мнение Далай-ламы. Было неизвестно, смогут ли они вернуть себе имущество после возвращения, не отберут ли его китайцы, даже если они и обещали этого не делать! Феодализму пришел конец, и они это чувствовали.

Я оставался в долине Чумби до марта 1951 года, а потом решился двинуться дальше, в Индию. Уже несколько недель меня мучило беспокойство, поскольку я знал, что не смогу вернуться в Лхасу. Но я все еще официально находился на службе у тибетского правительства и поэтому должен был испросить отпуск, прежде чем куда-либо ехать. Впрочем, на мой запрос тут же ответили согласием. Паспорт, который мне выписали в Кабинете министров, действовал в течение шести месяцев и содержал пункт с просьбой к индийским властям содействовать моему возвращению в Тибет. Прочитав это, я грустно улыбнулся: было понятно, что такая помощь мне уже не потребуется. Через полгода Далай-лама наверняка вернется в Лхасу, где ему, воплощению Ченрези, позволят находиться китайцы, но правителем свободного народа моему другу уже не бывать.

Я долго ломал голову в поисках разумного выхода из сложившейся ситуации. По трезвом размышлении единственным возможным вариантом все же была Индия. С Ауфшнайтером мы вели переписку. Он все никак не мог расстаться с Тибетом. Один раз мы ненадолго пересеклись в Гьянце, и тогда он сказал, что собирается оставаться в стране так долго, как это будет возможно, а потом тоже поедет в Индию. Прощаясь тогда, мы не знали, что встретимся снова только через несколько лет. Я довез его багаж до Калимпонга, где оставил его на хранение. Потом я целый год ничего не слышал об Ауфшнайтере, он пропал. До меня доходили самые ужасные слухи, и многие считали моего друга мертвым. И только возвратившись в Европу, я узнал, что Ауфшнайтер скрылся в сказочной деревеньке Кьирон, где жил до тех пор, пока и туда не пришли китайцы. Он оставался в Тибете буквально до последней минуты – ему расстаться с этой страной оказалось еще тяжелее, чем мне. Я был очень рад тому, что исчезновение Ауфшнайтера нашло такое объяснение, и тем более – получить от него весточку из столицы Непала.

Моего друга до сих пор не отпускает Дальний Восток, он никак не может удовлетворить свою страсть к исследованию этой части света. В мире очень мало найдется людей, которые знают Гималаи и «запретную страну» так глубоко, как он. Сколько всего ему придется рассказать, когда он вернется на родину после стольких лет отсутствия! Ведь хотя мы вместе прожили в Азии тринадцать лет, каждый человек воспринимает жизнь по-своему.

Прощание с Тибетом далось мне тяжело, но больше откладывать этот момент было невозможно. Я уезжал, а мысли мои были заняты тревогами о судьбе юного монарха. Тень Мао Цзэдуна угрожающе нависла над Поталой. Вместо мирных молитвенных флагов теперь над дворцом будут развеваться красные знамена с серпом и молотом – как бы притязая на мировое господство коммунизма и символизируя начало новой эры в Азии. Быть может, Ченрези, вечное божество милосердия, переживет и этот режим, как переживало прежние нашествия китайцев. Я мог только надеяться, что самый мирный народ на земле не будет подвергаться преследованиям и не будет слишком выбит из колеи всяческими нововведениями. Пусть природная мудрость поможет тибетцам пережить тяжелые времена! Практически в седьмую годовщину моего первого шага по тибетской земле я снова стоял около груд камней и молитвенных флагов пограничного перевала по дороге в Индию. Тогда, семь лет назад, я был голоден и изможден, но полон радости оттого, что наконец добрался до этой страны, куда так стремился. Теперь у меня были слуги и лошади, а накопленные сбережения позволяли не беспокоиться о ближайшем будущем. Но тяжелое чувство не покидало меня. В этот раз я не ощущал ни любопытства, ни покалывающего ожидания, которые обычно охватывают меня при въезде в новую страну. С глубокой грустью я оглядывался назад, на тибетскую землю. Там вдали последним приветом высилась, как огромная ступа, громада Чомолхари.

Передо мной лежал Сикким, где высоко вздымается Канченджанга, последний восьмитысячник мира, до сих пор не виденный мной. Я взял в руки узду своего коня и медленно пошел по индийской равнине.

Несколько дней спустя я добрался до Калимпонга и впервые за многие годы снова оказался среди европейцев. Как выяснилось, я совершенно отвык за это время от их вида и общества. Репортеры множества газет тут же накинулись на меня, желая получить свежие известия с «крыши мира». Я долго не мог привыкнуть к этой суете, и мне оказалось не так-то просто снова приспособиться к атрибутам цивилизации. Но и тут я повстречал друзей, которые помогли мне привыкнуть к новой обстановке. Мне не хотелось сразу покидать Индию, где я еще чувствовал близость к Тибету, и я все откладывал возвращение в Европу.

Летом того же года Далай-лама со свитой вернулся в Лхасу. Тибетские семьи, бежавшие в Индию, тоже начали собираться домой. Я стал свидетелем того, как назначенный китайцами генерал-губернатор Тибета проезжал через Калимпонг, следуя к новому месту службы – в Лхасу. К осени 1951 года китайские войска заняли весь Тибет, а новости из Страны лам становились все путанее и приходили все реже. К сожалению, сейчас, когда я пишу последние строки этой книги, многие из моих худших опасений уже стали реальностью.

В нежно любимой мною стране, для которой прокормить двадцать тысяч чужих солдат – практически непосильная задача, начался голод. В европейских газетах я видел фотографии огромных портретов Мао Цзэдуна у подножия Поталы. По улицам Священного города разъезжали бронемашины. Верные Далай-ламе министры были отправлены в отставку, а в столицу под бряцание оружия прибыл Панчен-лама. Китайцы были достаточно умны, чтобы оставить Далай-ламу формальным главой правительства, но на деле всем заправляли оккупационные власти. Они стали приспосабливать Тибет под себя. Их могущественной организации ничего не стоило построить сотни километров дорог, чтобы прочно связать эти нехоженые земли с Китаем.

Я неизменно с огромным интересом слежу за всем, что происходит в Тибете, потому что часть моего существа навсегда связана с этой страной. Где бы я ни жил, ностальгия по этим краям не покинет меня. Иногда мне чудится хлопанье крыльев и крики диких гусей и журавлей, которые в ясные, холодные лунные ночи пролетали над Лхасой…

Посредством своей книги я надеюсь пробудить симпатию к этому народу и помочь понять этих людей, чье желание жить в свободной и мирной стране до сих пор находило так мало поддержки в остальном мире.

Прошло почти полтора десятилетия с тех пор, как после начала вторжения китайцев мне пришлось покинуть Тибет. К сожалению, то, чего я больше всего желал этой стране, уезжая, – чтобы тяжелые времена побыстрее закончились и не оставили после себя глубоких следов, – не исполнилось. Скоро растаяла зыбкая надежда, что между такими неравными по силе партнерами возможно настоящее сотрудничество. Ни готовности Далай-ламы выполнять условия принятых соглашений, ни мудрости тибетцев оказалось недостаточно, чтобы сохранить за народом самостоятельность хотя бы во внутренней политике и в вопросах вероисповедания, что было прописано в мирном договоре, состоявшем из 17 пунктов. Китайцы, видимо, изначально не собирались его исполнять.

О том, насколько жестока и беспощадна была систематически проводимая новыми властями политика, мировая общественность узнала только в июле 1960 года из заключения Международной юридической комиссии. Независимый союз 40 тысяч юристов со всего света направил тогда в Тибет специальную делегацию для расследования совершенных захватчиками преступлений против международного права и человеческого достоинства. Подготовленный юристами доклад оказался страшен: из него однозначно следовало, что теократическая структура общества и древняя культура Тибета практически разрушены, а тибетцы как самостоятельная нация на грани исчезновения.

Принятый за основу китайским государством курс, «путь к социализму», требует от тибетцев коренных изменений уклада жизни, а разрушение народных верований и всех религиозных институтов является обязательным условием для достижения обозначенной Китаем цели. Поэтому знаменитые древние монастыри со всем их культурным достоянием были разграблены, их имущество, позволявшее вести автономное хозяйство, отнято или уничтожено; монахов заставляли отказываться от религиозных обетов, направляли на принудительные работы и депортировали в Китай. Духовных лидеров и наставников казнили, тысячи тибетцев насильно переселили на китайские территории, а в Тибет прибыли на жительство миллионы китайцев. Целью этого массового переселения, усердно проводимого китайскими властями, было сделать тибетцев незначительным меньшинством в собственной стране. Процесс преобразования Тибета должны были завершить программы по «перевоспитанию» тибетской молодежи и другие «социалистические» мероприятия. Естественно, такие действия вызывали в народе тревогу и недовольство, которые неминуемо должны были вылиться в какие-то формы протеста. В итоге фанатичная политика захватчиков привела к открытому восстанию изможденного населения.

История освободительного движения в Тибете началась осенью 1954 года. Тогда китайская деспотия уже распространилась на такие районы страны, как Литан, Чатин, Батан и Транко, а также на другие области Восточного Тибета, лежащие за пределами государственных границ. Там, на востоке, в провинции Кхам жили знаменитые кхампа. Это что-то вроде тибетского Дикого Запада. На этих территориях живет множество разбойников, и все население с незапамятных времен для защиты собственной жизни привыкло носить огнестрельное оружие. Китайцы стали опасаться, что это оружие может быть использовано против их солдат, и поэтому в октябре 1954 года был издан приказ, обязывающий сдавать все стволы и патроны полиции. Но кхампа отказались выполнять такое распоряжение.

Борьба за контроль над оружием кхампа продолжалась весь 1955 год, причем китайцам приходилось несладко. В Лхасе и остальных частях страны народные лидеры изо всех сил пытались поладить с китайцами. Нельзя отрицать, что вся страна, и прежде всего Далай-лама, прилагала усилия для налаживания мирной жизни под навязанным китайцами руководством. Но сами китайцы своей чрезмерно жесткой политикой подталкивали народ к сопротивлению. И именно конфликт, разгоревшийся в провинции Кхам в 1955 году, положил начало борьбе тибетцев с китайскими захватчиками.

Осенью китайские власти потребовали провести учет всех лошадей, лошаков, овец, а также пахотных полей для уплаты налогов; все собранные деньги должны были быть незамедлительно отправлены в Пекин. Кроме того, представители китайского налогового ведомства стали совершать обходы монастырей для оценки стоимости хранящихся там статуй божеств и священных книг, чтобы и с них можно было взимать сборы.

Следующей мерой стала земельная реформа. Китайцы попытались настроить крепостных крестьян против их господ. Они нашли недовольных, которые в некотором количестве есть в каждой стране, и стали платить им за то, чтобы они подогревали обстановку. Таким образом, осенью 1955 года, как полагали китайцы, все было подготовлено к тому, чтобы начинать общественные суды над тибетскими землевладельцами. Это была настоящая издевка над страной, столетиями жившей при феодальном строе. Землевладельцев потащили в суды, обращались с ними как с преступниками, чернь выкрикивала в их адрес оскорбления. Подкупленным подстрекателям пообещали, что им достанется вся земля, отобранная у «хищников-эскплуататоров». Но вскоре все иллюзии рассеялись как дым: выяснилось, что лучшие участки экспроприированной земли достанутся китайским переселенцам и семьям военных.

Среди землевладельцев было много кхампа. А эта народность отличается необыкновенно жестким, прямым нравом, который никоим образом не позволяет снести подобного обращения. Поэтому неудивительно, что появившийся в это время народный герой и освободитель происходил именно из провинции Кхам. Это был 44-летний Андруцан, глава одного из старейших, богатейших и самых уважаемых кхамских родов. Его во всем Тибете знали как доброго и всегда готового помочь человека, который первым раскошеливался, если кто-нибудь попадал в беду. И вот этот человек теперь отправился в леса и встал во главе группы друзей, решивших бороться с китайским владычеством. Сначала они довольствовались тем, что спускали каменные оползни на построенные китайцами в горах дороги, тем самым перерезая им пути сообщения. Но скоро эта группа начала нападать на китайские военные посты и забирать у них оружие, патроны и так необходимую провизию. За три месяца численность партизанского отряда выросла до нескольких сот человек, которые боролись с китайцами по всей провинции. В ответ китайцы предприняли бомбардировку Чатина, Батана и Транко и разрушили несколько монастырей.

Потом они бомбардировали еще Чекундо и Литан, два города, которые подозревались в поддержке кхампа. А Андруцан в это время повел своих людей на Лхасу, надеясь там отыскать возможность оказывать длительное влияние на местное правительство и еще сильнее давить на китайцев. Весной 1958 года большие группы кхампа-партизан расположились вокруг Лхасы. Множество торговцев и землевладельцев из Кхама и других частей страны переехали в столицу, потому что там они чувствовали себя в большей безопасности от китайцев. Город оказался перенаселен, и день ото дня нехватка провианта становилась все ощутимее.

В это время смута охватила всю страну. Под контролем кхампа-партизан оказались существенные территории. Китайские солдаты больше не отваживались сильно удаляться от своих бараков, и китайский губернатор Лхасы стал опасаться серьезных трудностей. Так как ему было известно, что в городе скрываются сотни кхамских повстанцев, он издал приказ всем, кто не является жителем столицы, возвращаться туда, откуда они прибыли. Атмосфера накалилась до предела, когда одним апрельским утром китайский губернатор приказал своим войскам арестовывать всех иногородних торговцев и гостей столицы. За один день они схватили около восьмисот тибетцев и приказали им немедленно покинуть Лхасу. Но арестовать хоть одного кхампа китайцы не решались, опасаясь мести Андруцана.

Он же наблюдал за происходящим из своего укрытия. Теперь он понял, что настал момент для большой операции, и приказал своим сподвижникам скупить все доступное оружие и снаряды. Среди трех сотен его людей, молодых и храбрых, многие настаивали на том, чтобы войти в ряды кхеленпа (что-то вроде отрядов смертников). Это были группы молодых бойцов, прошедших специальную подготовку и твердо решивших, что лучше умереть за свободный Тибет, чем жить под властью китайцев.

В мае 1958 года Андруцан приказал своей маленькой армии, разделившись на группы из трех-четырех человек, отойти к Ньемо, что в восьмидесяти километрах южнее Лхасы, и собраться там за пределами деревни. Он знал, что в расположенном близ этой деревни монастыре находится тайный арсенал лхасского правительства. Знал он и то, что ему придется перебить китайский гарнизон в Ньемо, чтобы дать возможность монахам открыть арсенал.

Ньемо спокойно спал в лунном свете, когда Андруцан начал свою операцию. Китайский гарнизон, состоявший примерно из тысячи двухсот человек, тоже был погружен в сон, за исключением часовых – по большей части насильно забранных на службу парней, которым давно осточертела «китайская освободительная армия». Вскоре после полуночи люди Андруцана напали на расположение китайских войск. Вооруженные ружьями, пистолетами и саблями, они застали врасплох и обезвредили сначала часовых, а потом и весь гарнизон. Когда забрезжил утренний свет, тысяча мертвых китайцев лежали на месте сражения, а остальные бежали. Еще до наступления дня кхампа снова растворились в пространстве. Из арсенала они взяли пятьсот новых винтовок и огромное количество патронов. Этими винтовками кхампа могли вооружать своих «новобранцев», которые в большом количестве вступали в отряд Андруцана, уже ставшего национальным героем. Партизаны продолжали перерезать китайские пути сообщения и совершать небольшие налеты. Они перекрыли дорогу между Лхасой и Шигаце, где в монастыре Ташилюнпо находилась резиденция Панчен-ламы. Наконец, они разрушили важную переправу через Брахмапутру и отправились в Конка-Дзон. Там они напали на китайскую колонну подкрепления. В этом сражении было убито двести китайцев и приведено в негодность тридцать девять грузовиков. В этот раз партизаны опять захватили большое количество оружия и снарядов.

Осенью 1958 года отряд кхампа почувствовал, что у него достаточно сил, чтобы вступить в открытый бой с противником. Андруцан выбрал для военной операции Цетан, довольно большой торговый город южнее Брахмапутры. Китайцы разместили там свой гарнизон и укрепили поселение. У них было несколько лет, чтобы соорудить всевозможные военные укрепления. Их главное оборонительное сооружение представляло собой ров с водой глубиной восемь метров и шириной – три. Они полагали, что пересечь этот ров, не будучи замеченным, невозможно, потому что и днем и ночью его охраняли часовые. Китайцы считали свою базу совершенно неприступной.

Жители Цетана очень устали от китайских военных в городе. Те, кто имел какие-то сведения о секретах китайских укреплений, охотно делились ими с Андруцаном. И вот однажды темной ночью несколько храбрых горожан рискнули жизнью, подкрались к основным контрольным пунктам, убили часовых и привели в действие механизм, спускавший воду изо рва. Под покровом тьмы люди Андруцана обрушились на китайский гарнизон. Битва продолжалась несколько часов и стоила жизни трем тысячам китайцев.

Это была большая победа кхампа. Но на этом они не успокоились. В ноябре 1958 года под командованием Андруцана сражалось уже двенадцать тысяч человек, которые держали под контролем все территории южнее Брахмапутры и восточнее Гьянце. Везде они находили поддержку местного населения. Потому что это уже был не бунт землевладельцев и купцов, а всенародное восстание, в котором принимали участие все слои населения, жаждущего освободить свою страну от ненавистных захватчиков.

Тем временем ситуация в Лхасе обострилась. Весной 1958 года китайцы прекрасно понимали, что многие из высокопоставленных правительственных чиновников, которые якобы сотрудничали с ними, на самом деле помогали кхампа. Но доказать это было невозможно. К лету 1958 года китайцы настолько обеспокоились, что в качестве доказательства «благонадежности» потребовали от Далай-ламы послать собственных солдат и личную охрану на борьбу с кхампа.

В это время Далай-лама повел взвешенную дипломатическую игру, надеясь выгадать время. Тибетцы по своей природе миролюбивый народ. Они никогда не повышают голоса, если мягкий ответ обещает предотвратить ссору. Когда китайцы потребовали у Далай-ламы послать его войска против кхампа, он вежливо ответил, что с радостью сделал бы это, но, к сожалению, его солдаты очень плохо вооружены и потому не смогут стать достойными противниками для кхампа. Когда же китайцы предложили предоставить соответствующее вооружение, Далай-лама снова высказал сожаление: как бы печально это ни было, он вынужден признать, что сомневается в надежности своей армии и боится, как бы бойцы не переметнулись на сторону кхампа.

Пока продолжалась эта дипломатическая переписка, подошло время, когда Далай-ламе следовало нанести официальные визиты «трем столпам государства», то есть посетить главные монастыри Тибета – Дрепун, Сэра и Гандэн, – это надлежало проделывать раз в несколько лет. Настоятели этих трех монастырей были одними из самых влиятельных людей Тибета. Они использовали визиты Далай-ламы, чтобы проводить долгие совещания с ним и его министрами. На дворе был июль 1958 года, и государственные мужи уже начинали опасаться за жизнь своего молодого монарха. Поэтому было решено издать эдикт, согласно которому к Далай-ламе нельзя было допускать никого без письменного разрешения Кашага, то есть Кабинета министров. С помощью этой меры они надеялись удерживать китайцев на расстоянии от дворцов Далай-ламы и не допустить его убийства или похищения.

Китайцы поняли подоплеку этого эдикта и пришли в ярость. Военный губернатор города заявил, что, поскольку Кашаг не представляет народа, этот указ силы не имеет. Кабинет министров отреагировал на это очень умно. Было созвано новое Цогду, народное представительство, взамен распущенного китайцами после вторжения в страну «китайской освободительной армии». Прежнее Цогду было довольно неповоротливой структурой, состоящей из шестисот представителей всех слоев населения: знати, монахов, купцов, мелких торговцев и ремесленников. Это собрание выражало мнение народа и хотя не имело настоящей власти, к его решениям Кашаг все же прислушивался. Новое Цогду, члены которого были выбраны из тех же слоев населения, состояло всего из шестидесяти человек. После этого Кашаг объявил китайцам, что с этого момента аудиенцию у Далай-ламы можно получить только при наличии положительного решения Народного собрания.

Теперь молодой монарх оказался как бы за высокой стеной. Китайский губернатор по настоянию Пекина приложил все усилия, чтобы пробить в ней брешь. А советники Далай-ламы, наоборот, прилагали не меньшие усилия к ее укреплению. В ноябре 1958 года китайцы направили Далай-ламе приглашение принять участие в работе Всекитайского собрания народных представителей Китайской Народной Республики, которое должно было состояться в январе следующего года. И снова пошли в ход дипломатические хитрости, чтобы выиграть время. Далай-лама послал китайскому премьер-министру Чжоу Эньлаю ответ, в котором сообщал, что с радостью принял бы приглашение, но, к сожалению, именно в этом месяце ему предстоят экзамены на звание геше лхарамбы, доктора буддийской философии, и он надеется на понимание. Тогда китайцы, стремясь заманить Далай-ламу в свои сети, ответили, что в таком случае могут отложить созыв Национального собрания на более поздний срок. Но теперь весь тибетский народ требовал, чтобы Далай-лама ни при каких обстоятельствах не ехал в Пекин.

Между тем в столице действовала подпольная молодежная организация «Цокпа». Эти молодые люди уже вынашивали лозунги, которые скоро будет повторять весь народ: «Китайцы, уходите с нашей земли – мы за независимость!»

В это критическое время – утром 9 марта 1959 года – в резиденцию Норбу Линка на велосипеде приехал предатель, чтобы заманить Далай-ламу в ловушку к китайцам. В качестве Иуды захватчики выбрали монаха по имени Пхакпа-ла. Обычно все монахи-чиновники являлись на утренний прием к Далай-ламе. На такое ежедневное собрание ста семидесяти пяти высших чиновников 9 марта 1959 года явился и Пхакпа-ла. На нем было обычное коричневое монашеское одеяние и желтая куртка. Он подгадал момент, чтобы шепотом переговорить с Далай-ламой. От имени китайского генерал-губернатора Тибета, генерала Тань Куаньсаня, в строжайшей секретности он пригласил его присутствовать на следующий день на китайском «театральном представлении» в гарнизоне китайского военного командования. Предатель подчеркнул, что речь идет о неофициальном приглашении, поэтому Далай-лама – в интересах китайско-тибетских отношений – должен прийти без министров, членов Кашага и только с тремя-четырьмя невооруженными сопровождающими.

Далай-лама принял это приглашение с притворным воодушевлением. То, как оно было сделано, грубо нарушало дворцовый протокол, поэтому Далай-лама тут же поставил в известность своего старейшего учителя Йондзина Римпоче.[92] Тот увидел в этом явную опасность и вызвал для совещания тех членов Кашага, в преданности которых не сомневался: Суркхана, Шасура и Люшара. Эти люди, вернейшие из верных, долго обсуждали ситуацию, до глубокой ночи с 9 на 10 марта. Они были уверены, что китайцы хотят выманить Далай-ламу из Лхасы, чтобы убрать его с дороги, раз он не желает быть послушной марионеткой в их руках. Той ночью впервые стали рассматривать вариант отъезда Далай-ламы в Индию. Но, не решаясь самостоятельно принять столь важное решение, эти доверенные лица сошлись на том, что необходимо поставить этот вопрос перед шестьюдесятью членами нового Цогду. Народное собрание постановило созвать для обсуждения этого вопроса большее количество народных представителей. И вот в исторический день 11 марта 1959 года около тысячи тибетцев – аристократы, купцы, монахи, мелкие торговцы и ремесленники – собрались вместе и целую неделю совещались о том, как можно спасти жизнь своему любимому духовному лидеру и главе государства. В том, что Далай-лама находится в серьезной опасности, никто не сомневался. Это было самое большое по числу участников Народное собрание в истории Тибета, и первым его решением было объявить недействительным договор с китайцами, состоящий из 17 пунктов, так как он нарушает нормы международного права.

Пока в спешке собирали Народное собрание, по улицам Лхасы поползли самые страшные слухи. Говорили о том, что жизнь любезного сердцу каждого тибетца Далай-ламы находится в опасности. На рассвете 10 марта лхасские женщины стали сходиться к воротам парка Норбу Линка. К восьми часам утра там собралось около тысячи жительниц города. Они были полны решимости не дать проникнуть в парк ни единому китайцу. В десять часов у ворот показались высокопоставленные ламы, собиравшиеся на ежедневную встречу у правителя. К полудню вокруг монаршего сада стояла стена из десяти тысяч человек, среди которых были и женщины, и мужчины, и дети; люди перекрыли все входы в резиденцию Норбу Линка. Атмосфера была крайне напряженная. Собравшиеся знали, что Далай-ламу ждут на «театральном представлении» в китайском гарнизоне, и собирались всеми силами препятствовать его появлению там.

Предатель Пхакпа-ла в тот день покинул Норбу Линка вместе с другими монахами после окончания утреннего совещания. Но вскоре после этого он вернулся – видимо, чтобы проводить Далай-ламу в китайский гарнизон. Однако на этот раз на нем было не монашеское облачение, а китайская куртка и белый шарф, закрывавший нижнюю половину лица. Таким образом он надеялся пройти во дворец инкогнито. Когда стража остановила его у главного входа, он тут же вынул из куртки пистолет. Но прежде чем Пхакпа-ла успел выстрелить, часовые схватили его и сдернули шарф с лица – толпа тут же узнала этого человека. Людей охватила дикая ярость, и кто-то саблей раскроил предателю череп.

Всю неделю, пока заседало Цогду, лхасцы день и ночь стояли у парка Норбу Линка. Тут же из собравшихся сформировалось пятнадцатитысячное народное ополчение, каждый член которого был готов отдать жизнь за Далай-ламу.

Тем временем китайские солдаты оставались в своих бараках. Ни один китайский офицер не отваживался покинуть свою квартиру. Множество тибетцев столпились у консульства Индии и просили помощи у этой страны. Тогда китайский губернатор приказал произвести два залпа по дворцу Норбу Линка. Именно эти выстрелы и решили исход дела: уже через несколько часов «добыча», за которую сражался губернатор, – Далай-лама, – в чьей помощи он нуждался, чтобы подчинить тибетцев, была уже далеко от своих охранников.

Далай-лама, его семья, учителя, министры и свита из восьмидесяти сопровождающих, караульных и слуг смогли незамеченными покинуть дворец благодаря одной из знаменитых страшных песчаных бурь. Эта буря, начавшаяся во второй половине дня и продолжавшаяся до глубокого вечера, приглушила свет прожекторов, которыми китайцы пытались осветить Драгоценный парк. Каждому из пятнадцати тысяч охранявших парк тибетцев пришлось накрыть голову одеждой и в таком закутанном виде часами стоять, подставив спину яростному ветру, пока непогода не улеглась. Несмотря на все это, никто не пошел домой. Пока природа бушевала, Далай-лама, одетый как простой горожанин, проскользнул через стоявшую у ограды сада толпу. Затем он пересек реку на пароме у Рамагана, после чего поскакал вверх по течению Брахмапутры в области, контролируемые кхампа.

Это произошло вечером 17 марта 1959 года. А в два часа утра 18 марта в арьергарде у Далай-ламы уже шли последние пятьсот солдат тибетской армии. Из этих людей четыреста были кхеленпа, члены того самого отряда смертников. Все они поклялись лучше умереть, чем позволить хотя бы одному китайцу приблизиться к Далай-ламе на расстояние выстрела. Бо́льшую часть этого достопамятного побега арьергард следовал на расстоянии четырех дневных переходов от правителя страны.

Добровольная народная охрана простояла около Норбу Линка еще сорок часов. Больше никаких инцидентов не было. Все полагали, что Далай-лама по-прежнему находится во дворце, что дало ему нужную фору.

Утром 19 марта китайцы собрали совет всех своих находящихся в Лхасе руководителей. Также были приглашены несколько тибетских коллаборационистов. Посовещавшись, они потребовали, чтобы Далай-лама покинул резиденцию Норбу Линка, причем ему «гарантировали» уважительное обращение и полную безопасность. Кроме того, они обещали лхасцам не применять никаких репрессивных мер, но объявили, что собравшиеся в Драгоценном парке «главные реакционеры», вообще-то, заслуживают смерти.

Не получив никакого ответа на свои обещания, китайцы начали планомерный обстрел летнего дворца, надеясь таким образом заставить Далай-ламу покинуть его. Дула орудий были направлены на дворец с трех сторон. Первый снаряд разрушил западные ворота. Но это было лишь начало систематического обстрела прилегающих к дворцу территорий площадью в одну квадратную милю. А там располагалась не только сама летняя резиденция Далай-ламы, но и летние дома его наставников, учителей, министров и солдат личной охраны. Кроме того, там были обширные конюшни и стойла, где, помимо прекрасных придворных скакунов, жило множество старых лошадей, овец, коз и других животных, за которыми по буддийскому обычаю заботливо ухаживали до конца их дней.

Начатый китайцами обстрел был удивительно точен. Для начала они обозначили серией выстрелов периметр интересовавшей их территории. Затем сделали паузу. Следующая серия снарядов легла уже несколько ближе к центру участка. Так они и продолжали действовать, раз за разом сужая кольцо обстрела, пока не сровняли с землей все, что там было. Они разрушали все планомерно и методично, время от времени прерываясь, чтобы дать Далай-ламе возможность покинуть дворец. Они хотели принудить его сдаться.

Пока шел этот многочасовой артобстрел, ни один из пятнадцати тысяч тибетцев не покинул своего добровольного поста перед дворцом. В тот день было убито много людей. Кое-кто старался спасти из разрушенных зданий священные предметы. В ночь с 19 на 20 марта живая стена все еще окружала дворец. Только около полудня 20 марта стало известно, что Далай-лама бежал.

По улицам города стали разъезжать китайские автомобили с громкоговорителями, через которые объявляли, что «бандиты похитили Далай-ламу». Это известие произвело на народ глубокое и двоякое действие: с одной стороны, люди почувствовали облегчение, узнав, что их монарх в безопасности, а с другой – они были вне себя оттого, что китайцам удалось заставить правителя покинуть их.

Тут началась страшная двухдневная битва за Лхасу, в ходе которой погибло более восьмисот тибетцев. Это было просто убийство безоружных людей. Китайцы стреляли по невооруженной толпе, обстреливали жилые дома и храмы, а также монастыри, расположенные внутри и вокруг города.

Среди погибших было много молодежи. Тибетская подпольная молодежная организация «Цокпа» оказалась хорошо организованным тайным обществом. В него входили в основном юные тибетцы, которых китайцы посылали на учебу в Пекин. Для их возвращения на родину были приложены все возможные усилия. Большинство из них провели три года в коммунистических учебных заведениях. В одном из этих юношей, Агване Сэнги, талантливом сыне лхасского купца, китайцы видели подающего большие надежды молодого коммуниста. Он был лучшим учеником в школе, а потом даже стал заместителем старшего учителя. Но молодому человеку была отвратительна вся та коммунистическая реальность, которую он видел в Китае и Тибете, и по возвращении на родину вместе со своими друзьями и прежними одноклассниками он организовал общество «Цокпа». Так же как в Венгрии и Польше, в Тибете именно молодежь – то есть те люди, которых коммунисты изо всех сил старались «перевоспитать», – стала ядром движения сопротивления.

Сэнги, этого замечательной красоты атлетически сложенного юношу, все в Лхасе очень любили. На первом этапе восстания «Цокпа» под его руководством еще не предпринимала активных действий. Группа была занята поисками оружия, снарядов и новых людей для воюющих кхампа. Только когда бойня в городе уже завершалась, Сэнги стоял у переправы в Рамагане, помогая своим людям в последнюю минуту бежать из столицы. На рассвете он последним прыгнул в лодку и стал обеими руками махать людям, чьи силуэты показались на холмистом берегу. Сэнги думал, что это тибетские солдаты, узнавшие о побеге «Цокпы». Но это были китайцы. Едва он замахал руками, как его расстреляли.

Еще один молодой тибетец героически погиб в тот день у рамаганской переправы. Его имя Лобсан Гендон Садуцан, он еще в 1950 году был выбран прикрывать отъезд Далай-ламы из Лхасы. Это лишь двое из многих тысяч тибетцев, которые отдали жизнь в кровавой бойне тех дней. Но, быть может, смерть избавила их от еще более печальной судьбы. Ведь теперь китайцы решились полностью занять усеянную трупами Лхасу. В городе они арестовали всех оставшихся в живых мужчин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет и отправили их на принудительные работы в Китай.

При поддержке всего народа, а в особенности боевых отрядов кхампа, 31 марта 1959 года Далай-лама со всей своей свитой при драматических обстоятельствах достиг Ассама на границе с Индией и, таким образом, оказался под защитой индийской армии.

Утверждение китайцев о том, что восстание было организовано «реакционным классом», уже давно опровергнуто. Количество беженцев, большая часть которых происходит из бедных семей, говорит само за себя. Кроме того, вожди восстания, собрав «Национальную добровольческую армию защиты Тибета», собираются существенно реформировать политическую и социальную организацию Тибета, что полностью одобряет Далай-лама. В декларации, опубликованной 1 января 1959 года, говорится: «Мы берем на себя обязанность улучшить условия жизни нашего народа и поднять жизненный уровень страны. Мы обещаем проводить все необходимые реформы в соответствии с природными условиями, а также обычаями и духом нашего народа. Мы клянемся принимать все меры для улучшения жизни наших кочевников, землепашцев, ремесленников и рабочих, руководствуясь достижениями научного прогресса, и проводить необходимые изменения во всех сферах жизни нашей страны. Мы поддерживаем только такую политику, которая позволит достичь всех этих важных изменений мирными средствами».

Уже больше полувека прошло с тех пор, как я имел счастье жить в Тибете. Далай-лама однажды сказал: «Генрих Харрер сделался одним из нас, и теперь, став старше, мы с радостью вспоминаем о тех счастливых днях, когда вместе жили в свободной стране. Это признак настоящей дружбы – она не угасает, что бы ни происходило. Дружба и готовность помогать друг другу остаются на всю жизнь. Генрих Харрер всегда был таким другом для Тибета. Его самый существенный вклад в наше дело – это, без сомнения, книга „Семь лет в Тибете“, которая познакомила с моей страной миллионы людей.

Этот человек и сегодня принимает активное участие в движении за свободу тибетского народа, за что мы ему очень благодарны».

Когда мы с Петером Ауфшнайтером, преодолев множество перевалов высотой до 6000 метров и проведя почти два года в дороге, достигли Лхасы, у нас были обморожения и стертые в кровь ступни, мы были голодны и больны. И нас бы совсем не удивило, если бы тибетское правительство отправило нас обратно к границе с Индией.

Тибет ведь был запретной для иностранцев землей, а священный город Лхаса – особенно. Но произошло совершенно противоположное. Люди проявили к нам сочувствие, нас накормили, одели, дали кров и работу. И скоро мы стали частью этого общества.

Мы счастливо жили в Лхасе, совершенно не думая о том, что однажды настанет день, когда нам придется покинуть эту мирную страну на самой «крыше мира». Но Красная армия Китая вторглась на территорию Тибета, и Далай-ламе вместе с примерно сотней тысяч тибетцев пришлось бежать в Индию.

То, что произошло в стране после этого, не поддается описанию. Погибло около 1,2 миллиона тибетцев, а из 6000 культовых сооружений 99 процентов было разрушено. И само собой разумеется, что сейчас, когда Тибету так нужна поддержка, каждый, кто любит эту страну и ее смелый народ, помогает как только может. Доклады различных организаций, созданных в поддержку Тибета, публикация старинных книг вносили и вносят свой вклад в это общее дело, потому что почти никто из живущих сейчас в изгнании тибетцев не видел свою родину такой, какой она была до разрушения китайцами. Поэтому я горжусь тем, что книга «Семь лет в Тибете» теперь издана и на тибетском языке. Кроме того, по ней скоро будет снят фильм.[93] Продюсер обещает, что в нем будут показаны китайское вторжение и страдания тибетского народа, а это пойдет на пользу делу поддержки Тибета. Определенной гарантией тут служит то, что режиссером картины станет Жан-Жак Анно, известный своим серьезным подходом к созданию кино.

Однако, узнав об этой киноработе, Китай стал оказывать давление на все соседние страны, так что в итоге съемки пришлось перенести из Гималаев в Анды. Унизительный страх перед властями Китая чувствуется даже в действиях Комиссии по правам человека, которая на своем заседании в Женеве в апреле 1996 года обвинила в нарушениях шесть государств, в число которых Китай не вошел.

Что касается меня, то я, после того как покинул Тибет, посетил множество интересных стран и познакомился со многими народами. В зрелом возрасте у человека, как известно, часто меняется мотивация и предпочтения, но все, что касается Азии и в особенности Тибета, до сих пор захватывает меня до глубины души. Каждый год я отправляюсь в одну из стран, расположенных в Гималаях. Только Тибет для меня табу, там я объявлен персоной нон грата, что расцениваю как высокую оценку своей деятельности.

Между двумя мировыми войнами какой-то британский офицер сказал, что самолеты открыли человеку весь мир. Но, полагал он, осталась все же на земле одна большая тайна: на «крыше мира» есть огромная страна, где до сих пор случаются чудеса. Там живут монахи, способные отделять свой дух от тела и парить над землей, и оракулы, предсказывающие будущее. Страну эту окружают самые высокие горы планеты, а правит там живое божество.

Живет он в несравненной красоты замке на высокой красной скале. Земля эта запретна для чужаков, и столицу, Лхасу, зорко охраняют монахи. А для романтиков где-то за этими горами цветет тот самый Голубой цветок. Неудивительно, что столько миссионеров, интеллектуалов, искателей приключений и ученых пытались проникнуть в тайны и секреты этой страны.

Нам с Петером Ауфшнайтером судьба уготовила лицезреть загадочный Тибет, его средневековье. Но нам суждено было увидеть и его гибель. Мы стали свидетелями того, как защитный покров сдернули грубой рукой и тысячелетняя культура была разрушена.

С ранней юности я читал только книги, написанные исследователями и первооткрывателями. Любимыми героями и образцами для подражания для меня были Александр фон Гумбольдт и, конечно, легендарный шведский исследователь Азии Свен Гедин. Его приключения в Тибете завораживали меня, и, когда наш лагерь для интернированных в Индии во время Второй мировой войны был переведен в предгорья Гималаев, я, разумеется, бежал в направлении Тибета, этой «запретной страны» на «крыше мира», закрытой даже для южных соседей, британских колонизаторов.

Я хочу подчеркнуть: британцы обращались с нами в соответствии с предписаниями Женевской конвенции. Нельзя сказать, что сидеть в лагере за колючей проволокой было совершенно невыносимо. В таком времяпрепровождении была даже некоторая приятность. У нас были книги, мы могли заниматься спортом, получив разрешение, прогуливаться по ближайшим окрестностям, еды всегда было вдоволь – так что особых причин бежать оттуда не было. Поэтому мое страстное желание выбраться из-за колючей проволоки имело другую подоплеку: мне хотелось бежать, чтобы чего-нибудь достигнуть. Возможно, меня подталкивала извечная человеческая жажда свободы, но, кроме нее, совершенно точно – любовь к горам и тайная, казавшаяся несбыточной мечта попасть в «запретную страну», лежащую за такими близкими гималайскими вершинами.

Книга «Семь лет в Тибете» заканчивается событиями весны 1951 года, когда я, находясь на юге страны, простился с Тибетом, ставшим за эти годы мне второй родиной, и моим юным другом Далай-ламой XIV. На этот раз руководствовался я не желанием уехать или бежать. Наоборот. Перед тем как пересечь границу с Индией, я сделал последний снимок Его Святейшества в свободном Тибете. Эта фотография в цвете появилась на обложке журнала «Лайф» 7 мая 1951 года. Тогда мир узнал о вторжении китайцев в Тибет. В 1952 году, в то время как я возвращался в Австрию, Далай-лама решил вместе со своими министрами остаться в стране, надеясь, что китайцы будут придерживаться условий договора из 17 пунктов, составленного ими самими и силой навязанного тибетцам.

О следующих годах я уже рассказал в двух словах. Жизнь под властью завоевателей становилась все хуже и хуже. Во время народного восстания в Лхасе в марте 1959 года Далай-ламе удалось покинуть столицу и спустя несколько полных лишений недель добраться до Индии. Пандит Неру, премьер-министр этой страны, принял высокопоставленного беженца. Мне тоже представилась возможность встретиться с ним в Тецпуре (штат Ассам), ровно через пятнадцать лет после того, как я бежал из лагеря в Дехрадуне. Индия радушно приняла беженцев, их разместили в соответствии со статусом, и в Дхарамсале было организовано неофициальное тибетское правительство в изгнании.

Следующие годы были тоже нелегки. В 1962 году[94] Далай-лама потерял свою горячо любимую мать, а вскоре после этого умер и его старший брат Лобсан Самтэн, в возрасте всего пятидесяти лет.[95] Он был большой опорой в жизни Далай-ламы на чужбине.

Его Святейшество Далай-лама XIV и Генрих Харрер во время встречи в Лихтенштейне осенью 1992 года

«Моему другу Генриху Харреру.

От всего сердца я желаю тебе успешного открытия тибетской выставки. По этому случаю я направляю к тебе своего личного представителя в Европе Туптэна Пхала, свою сестру Чжецюн Пема и брата Лобсана Самтэна. Ты прожил семь лет в Тибете и за это время стал одним из нас. Поэтому ты прекрасно знаешь нашу страну и, как никто другой, сможешь познакомить австрийцев с тибетским искусством и культурой.

К своим молитвам я присовокупляю пожелание, чтобы выставка прошла с полным успехом.

Далай-ламагод дерева-змеи11-й месяц, 20-й день(17.11.1966)».

Сейчас Далай-ламой восторгаются, его почитают во всем мире. К ярости китайцев, движение за свободу и независимость Тибета только растет и ширится. Огромная заслуга Далай-ламы, его харизмы состоит в том, что в мире все больше людей знакомятся с двухтысячелетней культурой Тибета и считают разрушение созданных ею ценностей большой потерей для человечества. Без сомнения, присуждение Его Святейшеству Нобелевской премии мира в 1989 году стало одним из важнейших событий в его жизни.

Естественно, я чувствую большую гордость, когда чествуют Далай-ламу, потому что эта великая личность – мой друг. Я чувствую гордость и за тибетцев, добившихся в изгнании успеха и любви окружающих. Я все еще благодарен им за радушный прием в Лхасе. И конечно, я поддерживаю стремление тибетцев добиться свободы своей страны.

По забавному совпадению день рождения и у меня, и у Его Святейшества 6 июля. Открытие Музея Генриха Харрера 25 июля 1992 года, в освящении которого участвовал Далай-лама, стало, конечно, значительным событием в жизни моего родного Хюттенберга в австрийской Каринтии.

* * *

Разрушение Тибета продолжается и через сорок лет после начала оккупации. От моей старой Лхасы сохранилось, наверное, процента два. Лхаса стала китайским городом, в нем бесчисленное множество китайских магазинов, сотни питейных и игорных заведений, а вокруг Поталы горят красные фонари, приглашая солдат оккупационной армии в дома, где можно развлечься. Десятилетия разрушений, репрессий, стерилизации, геноцида и насаждения политической доктрины – все это не смогло подавить волю тибетцев к свободе. Их веру и почитание Далай-ламы сломить невозможно.

По всему миру Далай-ламе выражают симпатию и поддерживают на словах – но, к сожалению, за этими словами не следует дел. Материальные выгоды кажутся политикам важнее прав человека. Однако я все же уверен, что однажды свобода в Тибете восторжествует. И все, кто любит Далай-ламу и его народ, нескончаемой процессией потянутся к Потале – потрясающему созданию тибетской творческой энергии.

Даже если уничтожение культурных ценностей будет продолжаться, окружающие страну самые высокие горы мира, обитель тибетских божеств, никогда не удастся разрушить даже китайцам. И поэтому благочестивые тибетцы и впредь, преодолевая высокие перевалы, будут восклицать: «Божества победят!»

атрун (тиб. A trung) – гонец тибетского правительства.

бон (тиб. bon) – добуддийская религия тибетцев.

ваджр (тиб. rdo rje) – «алмазный скипетр», ритуальный буддийский атрибут, символизирующий метод уничтожения всех видов неведения, основной причины страдания.

гарпён (тиб. sgar dpon), букв.: «начальник лагеря», – государственный чиновник, управляющий торговыми лагерями в определенном районе, который должен был контролировать цены и обеспечивать безопасность торговых караванов.

гау (тиб. gau) – нагрудные амулетницы, миниатюрные нагрудные реликварии.

геше лхарамба (тиб. dge bshes lha rams pa) – высшая ученая степень в области философии, присваиваемая в монастырях-университетах школы Гелуг.

да лама (тиб. da bla ma), букв.: «великий лама», – монгольский титул чиновника третьего ранга духовной тибетской администрации, введенный в XVII в.

дапён (тиб. mda’ dpon) – генерал тибетской армии.

дзаса (тиб. dza sag) – монгольский титул чиновника третьего ранга, введен в тибетской администрации в XVII в.

дзо (тиб. mdzo) – общее название помесей яка и крупного рогатого скота. Помесь домашнего быка и самки яка дри (тиб. ’bri) называется дридзо. Помесь яка и домашней коровы – памдзо (тиб. ba mdzo).

доб-доб (тиб. ldob ldob) – особая группа монахов, поддерживающая дисциплину в монастырях и во время религиозных празднеств.

дорин (тиб. rdo ring), букв.: «длинный камень», – стелы с эдиктами тибетских царей.

дрёньер чемо (тиб. mgron gnyer che mo) – главный управляющий, распорядитель; должность при дворе Далай-ламы или в доме высокопоставленного чиновника тибетского правительства.

Йондзин Римпоче (тиб. yongs ’dzin rin po che), букв.: «Драгоценный наставник», – титул наставника Далай-ламы.

кармá (тиб. skar ma) – денежная единица, равная одной десятой шо.

Кашаг (тиб. bka’ shag) – Кабинет министров тибетского правительства, состоящий из четырех министров-калонов, один из которых избирается премьер-министром (силоном).

кунго (тиб. sku ngo) – почтительное обращение к аристократу или к чиновнику аристократического происхождения.

Кундун (тиб. sku mdun), букв.: «Присутствие», – почтительное обращение к Далай-ламе.

кучар (тиб. sku bcar) – личный слуга высокопоставленного лица.

кушó (тиб. sku gzhogs), «ваше превосходительство» – почтительное обращение к должностным лицам высокого ранга.

кхеленпа (тиб. khas len pa), букв.: «давшие обет», – добровольцы; здесь: давшие обет пожертвовать жизнью, защищая Далай-ламу.

кьян (тиб. rkyang) – дикий осел (Equus kiang).

ла (тиб. la) – горный перевал (в составе сложных географических названий – Ла).

– ла (тиб. lags) – частица, которая добавляется к имени собственному, названию профессии или должности для выражения почтительности.

лхега (тиб. lhe ga) – каменная стена, которую строят вокруг палаток кочевники.

намбу (тиб. snam bu) – шерстяная ткань.

пёнпо (тиб. dpon po) – начальник, старший.

римпоче (тиб. rin po che), букв.: «драгоценность», – почтительное обращение к ламам-перевоплощенцам (тулку) или к уважаемым ученым ламам.

сан (тиб. srang) – тибетская мера веса серебра или золота, равная 37,5 г (один китайский лан), в дальнейшем – тибетская денежная единица.

сопён кенпо (тиб. gso dpon mkhan po) – наставник, следящий за режимом и физическим здоровьем (должность при дворе Далай-ламы).

стена мани (тиб. bar ge mani) – буддийское ритуальное сооружение, состоящее из множества камней, на которых выгравированы или написаны краской мантры наиболее почитаемых божеств, чаще всего – мантра Авалокитешвары (Ченрези) «Ом мани пеме хум».

ступа (тиб. mchod rten) – буддийское сооружение, символизирующее просветление Будды; выполняет реликварную или мемориальную функцию: и в Индии, и в Тибете эти сооружения возводятся в честь выдающихся деятелей буддизма или чтобы увековечить память о важных событиях.

сэ (тиб. sras), букв.: «принц, сын благородных родителей», – вежливое обращение.

танкá (тиб. thang ka) – тибетская свитковая живопись; буддийская икона, написанная минеральными красками на грунтованном холсте в парчовом или шелковом обрамлении.

тасам (тиб. rta zam) – почтовая станция.

трунъи чемо (тиб. drung yig che mo), букв.: «главные секретари», – четыре монаха-сановника, возглавлявшие высшую духовную канцелярию Тибета (йигцан).

хадак (тиб. kha btags) – ритуальный шарф из шелка или другой легкой ткани, который подносится при встрече или как подношение в буддийской религиозной практике.

цампá (тиб. rtsam pa) – ячменная мука, основа для многих блюд тибетской кухни.

цедрун (тиб. rtse drung) – пост в духовной администрации Тибета, занимаемый монахами.

Цогду (тиб. Tshogs ’du) – Национальное собрание, объединявшее представителей духовной и светской администрации Тибета.

чан (тиб. chang) – тибетское ячменное пиво.

шо (тиб. zho) – тибетская денежная единица, равная одной десятой сана.

як (тиб. gyag) – самец вида Bos grunniens. Самка яка называется дри (тиб. ’bri). Безрогие особи, встречающиеся у этого вида, называются аю (тиб. Ayu).

Некоторые колониальные владения Португалии, когда-то составлявшие часть Португальской Индии, такие как Диу, Даман, Гоа, просуществовали до 1961 г. – Примеч. ред.

В ходе Второй мировой войны, в 1941 г., преодолев сопротивление британских и китайских войск, японцы вошли в Бирму, где создали хорошо укрепленные позиции; японцы были разгромлены и изгнаны из Бирмы британцами только в 1945 г. – Примеч. ред.

Речь идет о Второй итало-эфиопской (Абиссинской) войне 1935–1936 гг., в результате которой Эфиопия была аннексирована Итальянским королевством и включена в состав Итальянской Восточной Африки (1936–1941). – Примеч. ред.

«Вы совершили дерзкий побег. К сожалению, я вынужден назначить вам двадцать восемь суток!» (англ.) – Примеч. перев.

Ла в переводе с тибетского означает «горный перевал». – Примеч. ред.

Кьян – дикий осел (Equus kiang); этот вид широко распространен в Центральной Азии, в пригималайских районах Индии и Непале; в близком родстве с ним джигетай, или кулан. – Примеч. ред.

Як – самец вида Bos grunniens. Домашнее животное, являющееся основой кочевого скотоводства Тибета. Молоко, мясо, шерсть – важнейшие продукты, которые дает этот вид. Из шерсти яка изготавливается войлок для палаток кочевников. Як также использовался для вспашки земли и перевозки грузов. Самка яка называется дри. Широко используются в сельском хозяйстве помеси яка, дзо. Безрогие особи, встречающиеся у этого вида, называются аю. – Примеч. ред.

Ипполито Дезидери (1684–1733) – итальянский иезуитский миссионер в Тибете, успешно освоивший тибетский язык и изучивший культуру страны. Прибыл в Лхасу в 1716 г. Оставался в Тибете до 1721 г. – Примеч. перев.

Гарпён – торговые представители центрального тибетского правительства, которые были обязаны управлять торговыми лагерями, контролировать цены, командовать небольшими вооруженными отрядами, обеспечивавшими безопасность торговых караванов. – Примеч. ред.

В Тибете существовала жестко установленная иерархия чиновников, аристократии и лиц духовного звания: считалось, что Далай-лама – воплощение Бодхисаттвы Авалокитешвары – был персоной выше всяких рангов; регент и премьер-министр (силон) принадлежали к первому рангу; члены Кашага (министры-калоны), цедрун че мо, настоятель монастыря Гандэн и отец Далай-ламы – ко второму рангу; лица, которым были дарованы титулы гун («князь»), да лама («великий лама») и дзаса – к третьему. Остальные чиновники, соответственно должности, занимали в этой иерархии с четвертого по седьмой ранг. – Примеч. ред.

Древняя тибетская традиция высовывать язык в знак приветствия при встрече с высокопоставленными людьми восходит к представлениям о том, что у демонов, колдунов и отравителей черные языки. Высовывая язык, люди демонстрируют, что они не связаны с темными силами и не имеют дурных намерений. – Примеч. ред.

Эти реки берут начало в окрестностях горы Кайлас, впадают в озеро Манасаровар и, согласно тибетскому преданию, вытекая «из ртов четырех животных», несут воды в разные стороны света. Исток реки Сатледж, текущей на запад, – один из ледниковых источников, который традиционно называется Ланчен-Кхамбаб, «Вытекающий изо рта слона»; река Карнали, несущая воды на юг, берет начало юго-восточнее вершины Кайласа в леднике Мапча-Чунпо («Малый Павлин»), и ее исток называется Мапча-Кхамбаб («Вытекающий изо рта павлина»). Брахмапутра (Ярлун-Цанпо) берет начало на юго-восточных склонах горы Кайлас и течет на юго-восток, исток ее называют Тамчог-Кхамбаб («Вытекающий изо рта драгоценного коня»). На севере от Кайласа берет начало Инд, исток которого называют Сенге-Кхамбаб («Вытекающий из пасти льва»). – Примеч. ред.

Чарльз Альфред Белл (1870–1945) – британский тибетолог, автор английско-тибетского разговорника и грамматики разговорного тибетского языка. В различное время был советником по политическим вопросам в Бутане, Сиккиме и Тибете. Был близко знаком с Далай-ламой XIII и написал его биографию. После путешествия по Тибету и посещения Лхасы в 1920 г. написал серию книг по истории, культуре и религии Тибета. – Примеч. перев.

С XVI в. Непал чеканил для Тибета серебряные монеты, постоянно снижая в них количество серебра, что подрывало тибетскую денежную систему, и в конце концов это привело к китайско-тибетско-гуркхской войне. Войска Цинской империи осуществили поход в Непал по просьбе Тибета, подвергшегося нападению непальской армии в 1791 г. Таким образом, мир, заключенный в 1792 г., положил конец войне, и с этого времени в Тибете запрещалось обращение непальских монет, была введена собственная денежная система и чеканка монет. – Примеч. ред.

Кьирон (тиб. Skyid rong) – буквально означает «Счастливая долина». – Примеч. ред.

Молитвенные флаги бывают пяти сакральных цветов, символика которых связана с пятью первоэлементами буддийской космологии: земля (желтый), вода (белый), огонь (красный), воздух (светло-зеленый) и пространство (синий). – Примеч. ред.

Высокий узкий сосуд цилиндрической формы для взбивания чая с маслом, молоком и солью (тиб. ja mdong). – Примеч. ред.

Приготовленный таким образом чай по-тибетски называется пёча (тиб. pod ja) – «тибетский чай», или ча субма (тиб. ja srub ma) – «взбитый чай». – Примеч. ред.

Так называемое старое масло (тиб. mar rnying) хранится в ячьих или коровьих желудках и там подвергается ферментации. Согласно представлениям тибетцев, обладает рядом полезных свойств: укрепляет тело, помогает при потере памяти, при болезнях головного мозга, нервной системы, глаз и ушей. – Примеч. ред.

Пять великих первоэлементов буддийской космологии чжуннэ а (тиб. ’byung gnas lnga) имеют, согласно индийской традиции, названия земля, вода, огонь, воздух и пространство. В китайской астрологии они именуются «пять стихий» (кит. у син, тиб. khams lnga) – это земля, вода, огонь, дерево и металл. В тибетской календарной системе приняты китайские названия первоэлементов, или стихий. Названия каждого из животных двенадцатилетнего цикла сочетаются с названиями первоэлементов таким образом, что каждый первоэлемент вступает в сочетание с годовыми знаками дважды, причем в первый раз – в своей сильной (мужской) форме, а во второй раз, уже со следующим годовым знаком, – в слабой (женской) форме. Например, в год дерева-лошади стихия дерева выступает в сильной форме, а в следующий за ним год дерева-овцы – в слабой форме. – Примеч. ред.

День рождения, просветления и ухода в нирвану Будды Шакьямуни празднуется, согласно тибетской традиции, в пятнадцатый день четвертого лунного месяца сага дава (тиб. sa ga zla ba), который обычно приходится на май—июнь. – Примеч. ред.

Согласно воззрениям тибетского буддизма, после смерти физического тела сознание живого существа попадает в промежуточное состояние бардо (тиб. bar do), где находится сорок девять дней до следующего воплощения. – Примеч. ред.

Имеются в виду 108 томов тибетобуддийского канона Кангьюр, который представляет собой свод буддийских канонических текстов, переведенных на тибетский язык. – Примеч. ред.

По представлениям тибетского буддизма, выдающиеся учителя могут сами выбирать место и время своего следующего воплощения. Институт лам-перевоплощенцев (тулку) стал складываться в Тибете с 1289 г., когда сиддха Ургьенпа Ринченпэл признал пятилетнего мальчика Ранчжун Дорже, будущего Кармапу, перевоплощением Карма Пакши. – Примеч. ред.

Для выражения почтительности тибетцы к имени собственному, названию профессии или должности добавляют частицу вежливости – ла. – Примеч. ред.

Имеется в виду школа Гелуг, основанная Чже Цонкапой (1357–1419), реформатором тибетского буддизма, который вернул в монастыри традиции строгого соблюдения монашеской дисциплины и изучения философии, устранив искаженные интерпретации учения Будды и ложные практики. – Примеч. ред.

Опасаясь расширения влияния России в регионе, в марте 1904 г. Великобритания начала военную интервенцию в Тибет. Сломив сопротивление тибетской армии в Гьянце, экспедиционный корпус полковника Фрэнсиса Янгхазбэнда вошел в Лхасу 4 августа 1904 г., что вынудило Далай-ламу XIII бежать в Ургу (ныне Улан-Батор), Монголия. В результате между Великобританией и Тибетом в лице регента Гандэн Трипа, назначенного Далай-ламой, была подписана Лхасская конвенция, ограничивающая взаимодействие Тибета с другими государствами, кроме Китая и Великобритании. – Примеч. ред.

Клемент Сент-Джордж Литтлдейл (1851–1931) – известный британский путешественник, исследователь Центральной Азии. – Примеч. ред.

Оракул-кутэн (тиб. sku rten), тело которого считается «опорой для божества», не является воплощением божества, но, согласно представлениям тибетцев, божество может входить в тело оракула и пророчествовать его устами. – Примеч. ред.

Дасан Драмдю Царон (1888–1959) – выдающийся тибетский политический деятель, сподвижник Далай-ламы XIII. Занимал посты калона (члена Кашага, Кабинета министров) и главнокомандующего тибетской армией. Его политическая карьера прервалась в 1925 г., когда он был освобожден от должности главнокомандующего, а позже смещен с поста министра, но до конца жизни он оставался в ранге дзаса. После смерти Далай-ламы XIII регент Ретин назначил его управляющим монетным двором. – Примеч. ред.

Речь идет о вторжении китайских войск в Лхасу в 1910 г. Когда стало ясно, что жизни Далай-ламы XIII угрожает серьезная опасность, он бежал в Индию вместе с министрами, взяв государственные печати. – Примеч. ред.

Туптэн Кюнпе-ла (1905–1963), кучар (личный слуга Его Святейшества), был монахом, который долгое время служил Далай-ламе XIII, завоевав его доверие и благосклонность. Он приобрел значительное политическое влияние и с 1931 г. возглавлял департамент монетного двора, кроме того, Кюнпе-ла отвечал за импорт оружия и амуниции. Он создал элитный полк из представителей тибетской знати для защиты Далай-ламы. – Примеч. ред.

Эрвин Роммель (1891–1944) – немецкий генерал, командующий войсками Оси в Северной Африке. Успешно действовал против английских войск в этом регионе. – Примеч. перев.

Суркхан Сонам Вандю (1901–1972) – младший брат министра иностранных дел Суркхана Ванчена Цетэна (1891?–1952). Женившись, он взял фамилию своей супруги и стал именоваться Кюнсанце. Сонам Вандю, главнокомандующий тибетской армией, политик и писатель, был в ранге дзаса. – Примеч. ред.

Тибетское слоговое письмо и алфавит, состоящий из 30 слогов-графем, были разработаны на основе индийского письма брахми, вероятно, в VI–VII вв. – Примеч. ред.

Амдо находится на территории трех провинций Китая – Цинхай, Ганьсу и Сычуань. – Примеч. ред.

Титул Далай-лама («учитель-океан») был пожалован иерарху буддийской школы Гелуг Сонаму Гьяцо (1543–1588) князем тумэт-монголов Алтан-ханом в 1578 г., во время их переговоров в Коко-Хотане (Внутренняя Монголия). Титул указывал на то, что ученость Сонама Гьяцо широка и глубока, как океан. Сонам Гьяцо вошел в историю как Далай-лама III. – Примеч. ред.

См. примеч. к с. 274.

Гарри Лиллис «Бинг» Кросби (1903–1977) – американский певец и актер, наиболее знаменит как исполнитель джазовых шлягеров и композиций в стиле свинг и диксиленд. – Примеч. перев.

Суркхан Ванчен Гелек (1910–1977) – сын министра иностранных дел Суркхана Ванчена Цетэна. С 1943 г. исполнял обязанности калона (члена Кашага, Кабинета министров). – Примеч. ред.

Сэ означает «сын», используется при вежливом обращении. – Примеч. автора.

Цуглакхан, или Лхаса Чжокан, – первый буддийский храм в Тибете, построенный в центре Лхасы при царе Сонцене Гампо (617–649/650) непальскими и тибетскими мастерами. Храм сохранился до наших дней и находится под охраной ЮНЕСКО. – Примеч. ред.

Главная обязанность монахов доб-доб – следить за дисциплиной в монастырях и во время религиозных праздников. Им разрешено любое применение силы, вплоть до убийства, поэтому они вызывают особый страх. – Примеч. ред.

Во времена правления царя Тисона Дэцена (755–797) двухсоттысячное тибетское войско вошло в столицу Танского Китая Чанъань. Император Дай-цзун бежал, и на престол был возведен новый император Чэн-хун, который подписал обязательство выплачивать Тибету дань. Эти события увековечены в надписи на южной стороне каменной стелы Шо Дорин, установленной в районе Шо, у подножия Поталы. – Примеч. ред.

В добуддийском Тибете существовал обычай хлопать в ладоши для отпугивания злых духов, а в буддийском контексте это действие символизирует полное уничтожение. Существует предание о том, что, когда английские войска проходили по улицам Лхасы в 1904 г., встречавшиеся им люди хлопали в ладоши, что было истолковано англичанами как радушное приветствие. – Примеч. ред.

Кабинет министров тибетского правительства Кашаг состоит из четырех министров-калонов. – Примеч. ред.

По-тибетски такие шапки называются бокто (тиб. ’bog tho). Профессор Г. Ц. Цыбиков (1873–1930) пишет о символике этого головного убора: «Мне приходилось слышать объяснение, что такие шапки представляют шею после отрубания головы, из которой льется кровь, представляемая бахромой. Этим символизируется то, что слуга постоянно должен опасаться быть обезглавленным своим господином, если только обнаружит неповиновение». См.: Цыбиков Г. Ц. Буддист-паломник у святынь Тибета // Цыбиков Г. Ц. Избранные труды: В 2 т. Новосибирск: Наука, 1991. Т. 1. С. 96. – Примеч. ред.

Речь идет о непальско-тибетской войне 1855–1856 гг., в которой Тибет потерпел поражение и был вынужден подписать мирный договор, предоставляющий непальским купцам свободу торговли, а Непалу – право иметь своего дипломатического и торгового представителя в Лхасе. – Примеч. ред.

Монастырь Миндролин (тиб. sMin grol ling) был основан в 1676 г. во времена Далай-ламы V одним из его учителей – ньинмапинским ученым Гьюрмэ Дорже. – Примеч. ред.

Еще до рождения ребенка ему могут дать имя, чтобы защитить от влияния вредоносных духов и порчи. При рождении дают другое имя, которое затем сменяется именем, данным при первом буддийском посвящении. – Примеч. ред.

К западу от Поталы некогда располагалась роща, которая служила местом отдыха Далай-лам и их ближайшего окружения. В середине XVIII в. при Далай-ламе VII здесь начались работы по строительству летнего дворца и планировке парка. Архитектурно-парковый ансамбль Норбу Линка окончательно сформировался и получил свое название во времена правления Далай-ламы VIII, в 1783 г. Парк просуществовал как летняя резиденция Далай-лам до 1959 г. В 2001 г. парк Норбу Линка был внесен в Список Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. – Примеч. ред.

Тактра Римпоче Агван Сунраб, регент с 1941 по 1951 г. – Примеч. ред.

Оракул (кутэн) Гадон (тиб. sku rten Dga’ gdong) – второй государственный оракул, медиум божества-хранителя Тибета Пехара Гьелпо. Ставкой оракула был монастырь Гадон (XI в.), расположенный недалеко от Лхасы. Последний оракул Гадон (Тэнзин Вандак) ушел из жизни 10 августа 2015 г. в возрасте 78 лет в городе Дхарамсала, Индия. – Примеч. ред.

Глава 22 «Тантры разъяснений», второго из четырех трактатов по теории и практике тибетской медицины Чжуд ши («Четыре тантры»), целиком посвящена хирургическим инструментам. В ней описаны зонды, зеркала, катетеры, иглы, щипцы и разные виды хирургических ножей. С помощью этих инструментов проводились хирургические операции и диагностические процедуры. До наших дней дошло несколько сот тибетских хирургических инструментов, комплекты которых можно увидеть в музейных собраниях. – Примеч. ред.

Европейцу довольно сложно представить себе, что квалифицированный тибетский врач, исследуя пульс, различает до 360 показателей и определяет состояние 12 органов и систем организма. Основные правила пульсовой диагностики описаны в первой главе «Дополнительной тантры», четвертой части Чжуд ши. В тибетской медицине пульсодиагностика, наряду с уринодиагностикой, является важнейшим средством определения заболеваний, даже тех, которые еще не вышли на уровень симптомов. – Примеч. ред.

Монастырь Чагри Вайдурья Дропэн Тана-оцар Ригчжелин на горе Чагпори близ Поталы, основанный Дэси Сангье Гьяцо в 1696 г., продолжил дело объединения тибетских медицинских школ и оставался главным научным, учебным и издательским медицинским центром до 1916 г., когда Далай-лама XIII учредил в Лхасе Центр медицины и астрологии. Благодаря деятельности монастыря на горе Чагпори медицинская наука широко распространилась за пределами Тибета – в Монголии и Сибири. – Примеч. ред.

Алмазная Веприца, Ваджраварахи (тиб. rDo rje phag mo), – женское божество, почитаемое в традиции Северного буддизма. Олицетворяет преобразование главного аффекта – неведения – в высшую мудрость Будды. Изображается в позе танца, с гневным выражением лица, тело ее красного цвета. Над ее правым ухом изображают маленькую голову свиньи – символ побежденного неведения. – Примеч. ред.

Оракул Нэчун (тиб. sku rten Gnas chung) – Первый государственный оракул Тибета, ставкой которого является монастырь Нэчун. Оракул Нэчун – медиум Дорже Тракдэна (Пехара), божества – защитника тибетского правительства и Далай-ламы. В 1945 г. тринадцатым Нэчуном стал Лобсан Чжигме из Лхасы. С 1987 г. по настоящее время Первым государственным оракулом является досточтимый Туптэн Ойдуп (р. 1957). – Примеч. ред.

Да лама, букв.: «великий лама», – монгольский титул чиновника третьего ранга духовной тибетской администрации, введенный в XVII в. – Примеч. ред.

Хью Ричардсон (1905–2000) – британский дипломат, ученый-тибетолог. С 1946 г. возглавлял британскую миссию в Тибете, где находился на дипломатической работе с 1936 по 1950 г. После отставки посвятил себя научной деятельности, опубликовал несколько книг о тибетской культуре, среди которых «Календарные праздники Лхасы» (1993). В эту книгу вошли восемь фотографий, сделанных Генрихом Харрером в период с 1946 по 1950 г. – Примеч. ред.

«Тихая ночь, святая ночь» (нем.) – знаменитая рождественская песня, написанная в начале XIX в. Слова Йозефа Мора, музыка Франца Грубера. Песня переведена на разные языки и любима во всей Европе. – Примеч. перев.

Сан – тибетская денежная единица, а первоначально – мера веса золота или серебра, равная 37,5 г (один китайский лан). Тибет чеканил собственные монеты из сплава серебра и меди с 1792 г., после окончания китайско-тибетско-гуркхской войны. Достоинство сана в конце XIX – начале XX в. сильно менялось. Так, профессор Г. Ц. Цыбиков пишет, что в начале XX в. один сан стоил 6,6 дамха, а один лан серебра выменивался на 8 дамха, следовательно, сан был эквивалентен приблизительно 31,25 г серебра. С 1909 г. стал выпускаться сан, равный 18,5 г серебра. В 1939 г. впервые появилась купюра в 100 санов. В 1950 г. 5 санов оценивались в одну индийскую рупию. – Примеч. ред.

Джузеппе Туччи (1894–1984) – итальянский тибетолог и индолог. Специалист по истории буддизма. – Примеч. ред.

Самье – первый буддийский монастырь Тибета, созданный во времена правления царя Тисона Дэцена (755–797). Строительство монастыря связано с именем индийского ученого Шантиракшиты, который руководил работами и обучением первой монашеской общины, состоявшей из семи человек. Самье стал центром переводческой деятельности, там были впервые переведены с санскрита на тибетский язык многочисленные буддийские тексты. – Примеч. ред.

Лоуэлл Джексон Томас (1892–1981) – известный американский писатель, путешественник и публицист. – Примеч. ред.

Речь идет о празднествах 23-го дня первого тибетского месяца, известных как «Смотр войск равнины Трапчи» (тиб. Grwa phyi rtsi bsher). В празднестве участвовали конные подразделения, солдаты которых были одеты в старинные доспехи. Два комплекта доспехов включали шлемы, украшенные арабской вязью. Происхождение этих доспехов неизвестно, однако их очень почитали и называли «Царственные отец и сын, жизненная сила государства» (тиб. Gzhung srog rgyal po yab sras). – Примеч. ред.

Далай-лама V, Агван Лобсан Гьяцо (1617–1682), духовный и светский глава Тибета, начал строительство дворца Потала в 1645 г. на горе Марпо-Ри, которая является самой высокой точкой Лхасы. Потала – самое крупное архитектурное сооружение, расположенное на высоте свыше 3700 м. В 1994 г. дворец Потала был включен в Список Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. – Примеч. ред.

Известно, что Чингисхан не совершал походов в Тибет. В 1240 г. войска монгольского принца Годана, внука Чингисхана, вторгшиеся в Центральный Тибет, не дошли до Лхасы, а уже семь лет спустя историческая встреча Сакья Пандиты и принца Годана положила начало многовековому политическому союзу тибетцев и монголов. – Примеч. ред.

Дэси Сангье Гьяцо (1653–1705), сподвижник и продолжатель политики Далай-ламы V, руководил тибетским правительством с 1680 по 1702 г. Известен как крупный ученый своего времени, знаток медицинской науки, автор многочисленных сочинений по медицине, астрологии и истории. – Примеч. ред.

Ступа-усыпальница Далай-ламы XIII (1876–1933) находится в западной части Красного дворца Поталы, с верхнего этажа которого можно пройти к покоям, где она расположена. Высота ступы Далай-ламы XIII – 14 м, она является второй по величине после ступы Далай-ламы V (14,85 м). При возведении ступы Далай-ламы XIII было использовано 590 кг золота и более 40 000 драгоценных камней. – Примеч. ред.

Ланчен Римпоче означает «Драгоценный слон». – Примеч. ред.

Пятый Ретин Римпоче Туптэн Чжампэл (1910–1947) исполнял обязанности регента и преподавателя при Далай-ламе XIV с 1934 по 1941 г., когда его сменил на этом посту Тактра Римпоче. Пятый Ретин также был одним из главных лам монастыря Сэра. – Примеч. ред.

Гесар – царь государства Лин (тиб. Gling Ge sar rgyal po), герой эпоса, широко распространенного в Центральной и Восточной Азии и известного во всех районах тибето-монгольского мира, где сказания о Гесаре (Гэсэр-хане) читали профессиональные сказители, которые по-тибетски называются дрункхен (тиб. sgrung mkhan), а по-монгольски – улигершины. Эпос существует не только как устное предание, найдены многочисленные версии текста на тибетском и монгольском языках. – Примеч. ред.

Стены мани (тиб. bar ge ma ni) иногда достигают более 1000 м. По современным оценкам, самая длинная из таких стен составляет 1500 м и находится в районе Сершул, Кхам. – Примеч. ред.

Ванчук Дэдэн Шакабпа (1907–1989) занимал пост цепона (секретаря Министерства финансов) с 1930 по 1950 г. После событий 1959 г. последовал за Далай-ламой XIV в Индию. Известен как автор многочисленных работ по истории Тибета, в одной из которых – «Тибет: политическая история» – упоминаются Генрих Харрер и Петер Ауфшнайтер. См. Шакабпа В. Д., цепон. Тибет: политическая история. СПб.: Нартанг, 2003. С. 306. – Примеч. ред.

Регентом был назначен Гандэн Трипа Агван Лобсан Тимолин. Гандэн Трипа (тиб. Dga’ ldan khri pa), «Держатель трона монастыря Гандэн», является главой школы Гелуг, он выбирается или назначается на семь лет. Линии перевоплощений Гандэн Трипа не существует. – Примеч. ред.

См. примеч. 2 на с. 208.

Здесь автор допускает ошибку, которую, впрочем, легко объяснить. Жены царя Сонцена Гампо – непальская принцесса Бхрикути и китайская принцесса Вэньчэн – привезли с собой в качестве приданого статуи Будды. Для статуи Будды Акшобхьи, привезенной Бхрикути, был построен храм, ныне известный как Цуглакхан, или Лхасский Чжокан, вход в который обращен на запад, в сторону Непала; для статуи Будды Шакьямуни, привезенной Вэньчэн, был построен храм Рамоче, вход в который обращен на восток, в сторону Китая. В. Д. Шакабпа пишет: «В следующем поколении статуи этих храмов поменялись местами для сохранности, поскольку прошел слух о том, что китайская армия находится на подходе к Лхасе». См.: Шакабпа В. Д., цепон. Тибет: политическая история. СПб.: Нартанг, 2003. С. 41. – Примеч. ред.

Праздник, о котором идет речь, по-тибетски называется Цокчо сертрен (тиб. tshogs mchod ser spreng) – «Золотая процессия молитвенного собрания». Он был учрежден в XVII в. регентом Сангье Гьяцо в память о виде́нии, которое явилось Далай-ламе V, и празднуется 30-го числа второго лунного месяца. Во время праздника красочная процессия монахов, несущих священные предметы, знамена и музыкальные инструменты, из храма Цуглакхан через весь город движется к Потале и совершает ритуальный обход дворца посолонь. – Примеч. ред.

Как правило, вывешивалось два флага-кёку́ (тиб. gos sku), букв.: «шелковый образ», которые представляли собой гигантские иконы с изображениями Будды, великих учителей и божеств, выполненные в технике аппликации. – Примеч. ред.

Тибетской «библией» автор называет свод тибетобуддийского канона Кангьюр, в котором содержится 108 томов. Собрание комментариев к Кангьюру и сочинений, посвященных буддийским наукам, называется Тэнгьюр и насчитывает 240 томов. – Примеч. ред.

Далай-лама VI, Цаньян Гьяцо (1683–1706) – был необычной фигурой в тибетской истории и культуре: возможно, он единственный Далай-лама, создававший произведения светской поэзии. С творчеством Цаньяна Гьяцо можно познакомиться в русских переводах. См.: Цаньян Джамцо. Песни, приятные для слуха / Пер. с тибет., исслед. и комм. Л. С. Савицкого (Письменные памятники Востока, LXXI). М., 1983; Жизнеописание Цаньян Гьяцо, составленное из стихотворных отрывков [Текст] / Пер. с тибет., вступ. заметка и примеч. А. В. Зорина // Звезда. 2005. № 12. С. 117–120. – Примеч. ред.

Аку Тхёнпа (тиб. A khu ston pa) – тибетский фольклорный персонаж, высмеивающий людские пороки, которому приписывают остроумные шутки и проделки. Некоторые считают его реальным историческим лицом, жившим в XIII в., т. е. в то время, когда Тибет поддерживал тесные культурные связи со странами Ближнего Востока и Средней Азии. Заметим, что Аку Тхёнпа весьма близок по духу герою анекдотов и сказок вышеупомянутого региона – Ходже Насреддину. – Примеч. ред.

Ченрези (тиб. Spyan ras gzigs) – тибетское имя Бодхисаттвы сострадания Авалокитешвары. – Примеч. ред.

Чан Кайши (1887–1975) – китайский политический деятель, с 1925 г. – глава Гоминьдана (Китайской национальной народной партии), после его поражения в материковом Китае в 1949 г. возглавил правительство и Гоминьдан на Тайване. С 1950 г. – президент и Верховный главнокомандующий Вооруженными силами Китайской Республики (Тайваня). – Примеч. перев.

Кукунор – монгольское название озера, которое по-тибетски называется Цо-Онпо, а по-китайски – Цинхай. В переводе со всех трех языков название переводится как «синее озеро». – Примеч. ред.

Чокхор-Гье – озеро-оракул, также известное как Лхамой-Лацо, расположено недалеко от гелугпинского монастыря Чокхор-Гье, находящегося в 160 км к юго-востоку от Лхасы. Считается, что Лхамо, дух-покровитель озера и защитница школы Гелуг, покровительствует линии перерождений Далай-лам. Во время поисков нового воплощения Далай-ламы высшее духовенство получает важные предсказания в видениях, возникающих на поверхности озера-оракула. – Примеч. ред.

Это сосуществование не всегда было мирным. В 1924 г. крупный гелугпинский монастырь Лавран Ташикьил, находившийся в провинции Цинхай, подвергся нападению мусульман, и высшее духовенство монастыря было вынуждено бежать. В 1927 г., чтобы избежать дальнейших конфликтов с администрацией провинции Цинхай, которая отстаивала интересы мусульман, правительство Китайской Республики было вынуждено переподчинить монастырь Лавран Ташикьил провинции Ганьсу. – Примеч. ред.

Панчен-лама X Чоки Гьялцен (1938–1989). – Примеч. ред.

Опаме (тиб. ’Od pag med) – тибетское имя Амитабхи, Будды бесконечного света. – Примеч. ред.

Впервые титул Панчен-лама даровал своему учителю Далай-лама IV Ёнтэн Гьяцо (1589–1617). – Примеч. ред.

Старейшим наставником (Йондзин Римпоче) Далай-ламы XIV был Лин Римпоче (1903–1983), 97-й Гандэн Типа, духовный глава школы Гелуг. – Примеч. ред.

Фильм Жан-Жака Анно «Семь лет в Тибете» по книге Г. Харрера вышел на экраны в 1997 г. В главной роли снялся Брэд Питт. – Примеч. перев.

Дики Церин, мать Далай-ламы XIV, родилась в 1901 г. и скончалась в 1980 г. – Примеч. ред.

Лобсан Самтэн, старший брат Далай-ламы, родился в 1932 г. и скончался в 1985 г. – Примеч. ред.