Danielle Steel

THE AWARD

Дельфина Ламберт, темноволосая серьезная молодая женщина, внимательно читала «Фигаро» в своей квартире на улице Шерш-Миди, затерявшейся на левом берегу Сены.

В Париже наступил новый год, а Дельфина в первый его день, как вот уже несколько лет подряд, читала газеты, не пропуская ни единой строчки. Историк и политический журналист, к своим двадцати девяти годам она успела написать две книги, и обе имели значительный успех. Кроме того, Дельфина периодически публиковала в прессе статьи на политические темы.

Жорж Пуатье, мужчина, с которым она жила, с улыбкой наблюдал за Дельфиной, уже догадавшись, что именно она читает: гоняется за мечтой, которой жила уже тринадцать лет, — но все же мягко спросил:

— Что ты ищешь?

Список публиковался дважды в год — 1 января и 4 июля[1].

— Сам знаешь… моя бабушка, — ответила она, не поднимая глаз: очевидно, боялась потерять место, на котором остановилась.

В списке было пятьсот имен, и Дельфина опасалась, что того имени, которое она надеялась увидеть, в нем снова не окажется. Пока все усилия последних двенадцати лет ни к чему не привели, хотя она неустанно работала над осуществлением своего проекта.

— Сколько еще они будут тянуть? — пробормотала Дельфина, опасаясь в очередной раз пережить разочарование.

Ее бабушку Гаэль де Барбе Паскуа, девяностопятилетнюю даму, происходившее беспокоило куда меньше, чем внучку, для которой оно стало священным делом. В газете печатался список удостоенных ордена Почетного легиона, высшей награды Франции.

Гаэль никогда не ожидала никакой награды и не питала на нее таких надежд, как Дельфина: мало того, считала их абсолютно необоснованными, однако та настаивала, что так будет справедливо. Вся семья знала, как упорно трудилась она над тем, чтобы бабушку не только оправдали, но и признали ее заслуги. Сама Гаэль примирилась со своей жизнью. События, за которые ее могли отметить, произошли так давно, во время войны. Эти главы ее жизни стали смутными воспоминаниями. Гаэль редко о них думала, если не считать тех моментов, когда Дельфина расспрашивала ее, что бывало редко. Она хорошо знала всю историю, и храбрость бабушки была для нее сильнейшей мотивацией и источником вдохновения. Бабушка стала великолепным примером личности, какой, по мнению Дельфины, должен стать каждый. И не важно: исправит правительство свои ошибки или нет, опомнится или нет, наградит ее или нет, — в глазах внучки она героиня, как и многие другие во время оккупации Франции немцами семьдесят девять лет назад.

Но тут взгляд Дельфины словно споткнулся. Она замерла, прочитала имя снова, будто хотела удостовериться, что это не обман зрения, что все правильно, и изумленно уставилась на Жоржа.

— О боже! Она в списке… бабушка в списке!

Это случилось! Все ее письма и годы тщательных расследований, а также привычка не давать покоя ни одному сотруднику администрации президента, до которого она только могла добраться, наконец-то принесли плоды. Бабушку наградили орденом Почетного легиона и даровали рыцарское звание.

В глазах Дельфины стояли слезы, руки дрожали, когда она показывала газету Жоржу. «Гаэль де Барбе Паскуа». Дельфина перечитывала имя снова и снова. Нет, ошибки быть не может: наконец-то ее бабушку оценили по заслугам.

Жорж широко улыбнулся Дельфине и перегнулся через стол, чтобы поцеловать: наконец-то она добилась того, на что потратила годы. Хоть бабушка всегда и говорила, что все усилия бесполезны, мечта благодаря Дельфине стала явью.

— Браво! Молодец! — воскликнул он с гордостью.

Он, как и Дельфина, никогда не сомневался, что ее бабушка — удивительная женщина, а теперь об этом узнают не только соотечественники, но и весь мир!

Через минуту Дельфина встала из-за стола, намереваясь позвонить бабушке: ей не терпелось поскорее с ней поделиться новостью. Бабушка наверняка не потрудилась прочитать утреннюю газету и уж тем более уделить внимание списку. Гаэль отнюдь не была оптимисткой в этом отношении и всегда твердила, что это невозможно. Дельфина сумела доказать, что она ошибается: нужно было лишь набраться терпения и проявить настойчивость.

Все еще дрожавшими руками она набрала номер, но попала на голосовую почту.

— Бабушка никогда не пользуется мобильным, который я ей подарила, — пожаловалась она Жоржу.

Гаэль заявляла, что все это для нее слишком сложно и мобильник ей совершенно не нужен: куда надежнее домашний телефон. Дельфина вздохнула и позвонила еще раз — теперь уже на домашний номер, — но в трубке были слышны лишь длинные гудки. Автоответчик тоже оказался выключен, и Дельфина, с досадой положив трубку, вернулась к столу. Терпение ее было на исходе.

— Она, возможно, с утра отправилась в церковь, — заметил Жорж.

— Или вывела собаку. Чуть позже позвоню еще раз.

Но ни через десять минут, ни через полчаса оба телефона по-прежнему не отвечали. Дельфина, не в силах хранить новость, вместо бабушки позвонила матери, и та пришла в такой восторг, что разразилась слезами. Обе столько лет надеялись на справедливость, хоть бабушка и была очень скромна в отношении своих достижений. Обеих раздражала невозможность связаться с Гаэль немедленно. Несмотря на возраст, она не жаловалась на здоровье, была крепка умом и телом, рано вставала и любила встречаться с друзьями, ходить по музеям и театрам, подолгу гуляла с собакой в округе или вдоль берега Сены.

— Ладно, попозже ей позвоню.

Дельфина попрощалась с матерью и снова взяла в руки газету, словно хотела убедиться, что имя по-прежнему в списке и все это не было иллюзией. Кульминация мечты… Никто больше Гаэль не достоин награды!

В декабре 1940-го, через полгода после оккупации немцами Франции, Гаэль де Барбе исполнилось шестнадцать. Она жила с родителями в фамильном поместье в Валансене близ Лиона. Брат Тома был на два года ее старше и учился в Парижской политехнической школе.

С начала войны жизнь становилась все труднее: оккупация ложилась на всех тяжким бременем. Брат писал, что в Париже полно немецких войск, нацисты ввели для парижан строжайшие правила, комендантский час начинался в восемь вечера. Повсюду разместили блокпосты, и жители старше шестнадцати лет должны были всегда иметь при себе удостоверение личности. В октябре вышел указ о статусе евреев, из которого стало ясно, как относятся к ним оккупанты: многие, вернее, большинство французских граждан еврейского происхождения потеряли работу, были изгнаны из армии, лишились правительственных постов; журналисты-евреи подпали под запрет на профессию; студентов-евреев исключали из университетов. И это не говоря об арестах без всяких причин «нежелательных элементов». В сельской местности устраивались лагеря для интернированных, где содержались еврейские семьи, предприятия, магазины и дома которых были конфискованы немцами. Во многих городах царила атмосфера страха и тревоги, но в окрестностях Лиона все было более-менее спокойно — здесь евреев преследовали не так рьяно, как в Париже. Отец строго-настрого наказал Гаэль не задерживаться по пути из школы домой и не разговаривать с солдатами, хотя в документах и было указано, что она католичка. Семья Барбе относилась к аристократам и жила в этой округе триста лет, так что оккупанты предпочитали ее не трогать. Отец по-прежнему управлял поместьем и фермами арендаторов: с самыми богатыми лионскими евреями немцы не ссорились. Но все же однажды он сказал Гаэль, что они поступят мудро, если уедут до того, как начнутся неприятности.

Все происходившее казалось нереальным: поверить в него было трудно, — но с их знакомыми евреями пока ничего не случилось.

Ближайшей подругой Гаэль была Ребекка Фельдман, дочь уважаемого и очень богатого местного банкира. Их семья когда-то приехала из Германии, но, поскольку жили здесь на протяжении трех поколений, Фельдманы считали, что бояться им нечего. Гаэль передала Ребекке слова отца. Та сказала, что вместе с родителями обсуждала положение, но ее отец ничуть не обеспокоился. Мало того, некоторые германские офицеры даже положили деньги в его банк. Хоть до жителей и доходили слухи, что в других городах еврейские семьи победнее выгоняли из домов, что повсюду строились лагеря для интернированных лиц, ни Гаэль, ни Ребекка не знали никого, кто был отослан в лагерь. Пока что дело ограничивалось только шепотками да сплетнями.

Ни для кого не было секретом, что Фельдманы куда состоятельнее Барбе, состояние которых с годами постепенно таяло. Гаэль подслушала, как отец говорил, что они богаты землями и бедны наличными, но все необходимое у них было, а поместье по-прежнему оставалось одним из самых красивых в округе. Если не считать предупреждения родителей не вступать в разговоры с военными, Гаэль ни в чем не знала запретов, по-прежнему ездила в школу на велосипеде и останавливалась по пути, чтобы встретиться с Ребеккой. Гаэль всегда старалась выехать из дому пораньше, чтобы провести несколько минут на кухне Фельдманов, где кухарка и две горничные подавали девочкам свежие круассаны, бриоши и булочки с начинкой из расплавленного шоколада и всегда давали им в школу несколько лишних.

У Ребекки было двое младших братьев: двенадцати и четырнадцати лет — и пятилетняя сестра Лотта, которую сама Ребекка считала надоедливым отродьем, зато Гаэль обожала малышку, а та, в свою очередь, боготворила девушку. Братья Ребекки ходили в ту же школу, что и она. У Фельдманов был большой дом, конечно, не такой, как поместье Барбе, зато куда более роскошный: с прекрасной мебелью, безделушками и предметами искусства. Мать Ребекки покупала модную одежду в Париже, носила драгоценности и меха. Гаэль любила ходить к подруге, и там ее всегда встречали очень приветливо. Ее собственная мать была скромной, более сдержанной и даже строгой, поэтому Гаэль предпочитала проводить время в доме Ребекки, где было куда веселее, чем в собственном.

До своего отъезда в университет Тома вел себя как мальчишка и вечно дразнил девушек, но в последний год очень изменился, стал серьезнее, и причиной тому была оккупация. Они с отцом часами беседовали о положении в стране, и когда Тома бывал дома, время с Гаэль он почти не проводил, считая ее еще ребенком.

За две недели до Рождества Гаэль, как обычно, по пути в школу отправилась к Ребекке, но, обогнув поворот, за которым можно было увидеть дом Фельдманов, заметила у ворот два полицейских грузовика и нескольких жандармов. Гаэль притормозила, пытаясь понять, что происходит, и тут жандармы выволокли из дома отца Ребекки. За ним тащили его жену, пытавшуюся удержать за руку вопившую от страха Лотту. Мальчиков жандармы просто столкнули с лестницы, и бедняги кубарем полетели вниз. Потом Гаэль увидела Ребекку с распущенными светлыми волосами, развевавшимися на ветру: у девушки, видимо, не было времени их заплести. Один из солдат, словно тряпичную куклу, швырнул ее в грузовик — такая она была маленькая и худенькая. Про Ребекку и Гаэль в школе часто говорили, что они похожи как сестры, только Гаэль повыше. В ту секунду, когда жандарм схватил девушку, глаза ее и Гаэль встретились, но Ребекку швырнули в грузовик, и она исчезла из виду. Один из жандармов сорвал с головы мсье Фельдмана элегантную шляпу, бросил на землю и растоптал, усмехнувшись:

— Там тебе шляпа не понадобится!

Сердце Гаэль колотилось так, что было трудно дышать. Она в ужасе наблюдала за происходящим, не смея приблизиться и не зная что делать.

Вскоре грузовики, а следом за ними и машина жандармерии отъехали. Гаэль хотела было развернуться, но вовремя поняла, что это опасно. Было совершенно непонятно, почему Фельдманов грубо вышвырнули из дома не германские солдаты, а соотечественники, французские жандармы.

Разрыдавшись, Гаэль бросилась к дому подруги, взбежала на заднее крыльцо и проникла в кухню. Кухарка и обе горничные выглядели испуганными, по комнате распространялся запах горелого хлеба, но ни одна из них не двинулась с места.

— Что случилось? Куда их увезли? — всхлипывая, выкрикнула Гаэль.

Кухарка повернулась и вдруг яростно набросилась на нее:

— Убирайся! Вон! Тебе здесь не место! Проваливай!

Она показала на дверь.

Эта женщина никогда раньше с ней так не обращалась. Гаэль заметила, что горничные плачут. За то, что работали на евреев, их пообещали арестовать, и теперь прислуга в спешке собирала вещи — сверху слышался топот.

— Куда их повезли? — в отчаянии спросила Гаэль у кухарки.

— Не знаю… возможно, в тюрьму. Им следовало бы уехать до всего этого, — горестно вздохнула та, и на сей раз ее тон не был столь свирепым. — Ты должна уйти. Больше не возвращайся. Жандармы сказали, что уже сегодня днем дом займут немцы. Фельдманы больше не вернутся.

— Мне нужно ее найти! — лихорадочно пробормотала Гаэль.

— Не нужно! — отрезала тяжеловесная женщина, грубо ее встряхнув. — Оставь это! Тебе не позволят ее увидеть!

— Как они могли?..

Гаэль давилась рыданиями, но кухарка, которая всегда была так к ней добра, подтолкнула ее к двери:

— Они евреи. Забудь, что ты их знала, и уходи, пока не поздно!

Она вытолкала девушку за дверь и заперлась, а Гаэль, спотыкаясь, слетела со ступенек, схватила велосипед и, потрясенная случившимся, страшно встревоженная за подругу, поехала в школу. Жандармы обращались с Фельдманами как с мусором: побросали в кузов грузовика и увезли. И Гаэль понятия не имела куда.

Ее так потрясло случившееся, что она по пути в школу дважды упала с велосипеда, разорвала платье, поцарапала руку, ушибла колено и в результате опоздала на уроки. Выглядела она ужасно.

— Что это с тобой? — спросил мальчишка, которого Гаэль терпеть не могла, когда вошла в класс, прихрамывая и словно в тумане.

— Упала с велосипеда по пути в школу.

Девушка решила не говорить, что случилось на самом деле: отныне никому нельзя доверять — все изменилось в один миг.

— Где Ребекка? — не унимался мальчишка, когда она попыталась его обойти.

Гаэль не хотела отвечать, но все же, не оборачиваясь, буркнула, чтобы отвязался:

— Не знаю. Может, заболела.

«Или мертва», — подумала Гаэль, и ее накрыла очередная волна ужаса. Она должна найти Ребекку, что бы ни говорила кухарка. Где бы ни содержали ее семью, она их найдет!

Гаэль не помнила, как высидела все уроки, а потом схватила велосипед и помчалась домой. Проезжая мимо дома Фельдманов, она видела, как солдаты под руководством офицера носили сундуки и чемоданы. Немцы перебирались в дом! Надо было срочно разыскать отца. Он как раз возвращался из конюшни, ведя на поводу хромую лошадь.

Гаэль рассказала ему обо всем произошедшем сегодня утром, и отец, хмурясь, резко спросил:

— Кто-то тебя видел там? Я имею в виду солдат.

— Нет. Я подождала, пока они уедут.

О том, что Ребекка видела ее, что на мгновение их взгляды встретились, прежде чем ее бросили в грузовик, Гаэль решила не говорить.

— Потом я поговорила с кухаркой, но она не знает, куда их увезли.

— В лагерь для интернированных, — уверенно бросил отец, хотя Гаэль видела, что он тоже потрясен.

Он чего-то в этом роде и боялся. Слышал, что такие истории случались в Париже, но в Лионе и его окрестностях ничего подобного не было. Но если начали забирать таких людей, как Фельдманы, значит, началась массовая акция, и ни один еврей не может чувствовать теперь себя в безопасности.

— Я запрещаю тебе возвращаться в тот дом или пытаться выяснить, где Ребекка. Ты больше не должна не только видеться с ней, но и расспрашивать про нее: тебе все равно ничего не скажут и это опасно.

— Я должна найти ее, папа, — жалко пролепетала Гаэль.

— Не сметь! — завопил отец. — Немедленно иди к себе!

Гаэль с плачем вбежала в дом и, закрывшись в спальне, бросилась на кровать. Перед ее мысленным взором то и дело возникала леденящая кровь сцена.

Этим вечером точно так же была с ней строга и мать. Ни о какой дружбе не может идти и речи, все кончено. Если Гаэль начнет искать Ребекку, то навлечет беду на всю семью.

— Пообещай, что не станешь даже пытаться! — твердила бледная, измученная мать.

Она не слишком хорошо знала Фельдманов: так, встречались на школьных мероприятиях, — но ей было очевидно, что признавать знакомство с ними опасно. И если их забрали, разумно предположить, что теперь они в лагере для интернированных, где держали евреев, а может, и в концлагере где-нибудь в Германии. Также ходили слухи, что худшее еще впереди.

Гаэль не хотела спускаться к ужину, но родители настояли на своем, и она села за стол, хотя съесть так ничего и не смогла. На следующий день в школе занятий не было, поэтому она осталась в постели. Ребекка не выходила у нее из головы, а два дня спустя Гаэль случайно услышала, как двое арендаторов отца толковали о евреях, арестованных неделю назад и отвезенных в лагерь Шамбаран во Вьене, что в тридцати пяти милях к югу от Лиона и одиннадцати — от Валансена. Гаэль чувствовала, что сам Господь хотел, чтобы она получила эту информацию. На следующий день она села на велосипед и, вместо того чтобы направиться в школу, почти два часа колесила по проселочным дорогам, пока наконец не увидела лагерь, о существовании которого раньше понятия не имела. Огромная территория была окружена высокой — где-то металлической, где-то деревянной — оградой. Внутри находились какие-то домишки и палатки, большой то ли сарай, то ли конюшня, куда входили люди с вещами. Среди них были мужчины, женщины и дети всех возрастов. Пленников охраняли вооруженные солдаты, но их было не так много, как она опасалась. Кроме того, Гаэль не заметила собак и караульных вышек, что само по себе уже вселило в нее надежду.

Она ехала по ухабистой тропе, и никто пока ее не заметил. Один раз узкая проселочная дорожка подошла совсем близко к ограде, и Гаэль остановилась на несколько минут понаблюдать за происходящим. И в этот момент — просто чудо! — она вдруг увидела Мишеля, одного из братьев Ребекки, и помахала ему. Он заметил, быстро подошел к ограде и спросил с потрясенным видом:

— Что ты здесь делаешь?

— Да вот искала, куда вас увезли. Где Ребекка?

Мишель улыбнулся ей, хорошо знакомой девочке с длинными светлыми косами, хотя раньше всегда дразнил ее и всячески изводил.

— Она внутри с мамой и Лоттой. Папе удалось припрятать немного денег, и он кому-то заплатил, чтобы получить место в сарае. По ночам на улице ужасно холодно.

Скоро Рождество, вспомнила Гаэль, и снег уже не таял.

— Можно ее увидеть?

— Ты спятила? Зачем ты вообще сюда явилась? Если тебя поймают, то бросят в лагерь вместе с нами.

— Не бросят: я не еврейка, — рассудительно заметила Гаэль.

Мишель с сомнением кивнул и отправился к сестре. Гаэль прождала уже минут десять, гадая, вернется ли он, как вдруг увидела Ребекку: в одном платье, без пальто — у нее даже не было времени одеться. Пальто успел схватить только отец и отдал его жене, когда они приехали в лагерь. Теперь женщина прикрывала им Лотту. На мальчиках были свитеры, а на Ребекке — только шерстяное платье, в котором она собиралась ехать в школу. Сейчас ее трясло от холода, но она смотрела на Гаэль как на чудо.

— Тебе не следовало приходить, — испуганно пролепетала Ребекка.

Гаэль поспешно сбросила пальто и протолкнула сквозь прутья ограды.

— Ты же заболеешь, — запротестовала Ребекка, чувствуя себя виноватой за то, что взяла пальто, но оно было таким теплым…

Взгляды подруг встретились и задержались, и в них было все, что они чувствовали друг к другу.

— Не глупи! Тебе оно сейчас нужнее, чем мне. Все, убегаю, но завтра вернусь, — пообещала Гаэль.

— Что, если тебя увидят? — всполошилась Ребекка.

— Не думай об этом. Все будет хорошо, глупышка, — улыбнулась Гаэль.

— Это ты глупышка, потому что пришла сюда. А теперь уезжай от греха подальше, — попросила Ребекка, кутаясь в пальто.

— Увидимся завтра, — пообещала Гаэль и села на велосипед.

— Если не приедешь, ничего страшного — заверила Ребекка, хотя очень надеялась увидеть подругу.

Гаэль развернулась и поехала обратно, изо всех сил стараясь делать вид, будто не имеет к лагерю никакого отношения, но этого не требовалось: никто ее не заметил и не остановил.

Еще два часа ушло на то, чтобы вернуться домой. Ее трясло от холода. Девушка быстро побежала к себе, пока никто не увидел, что она приехала без пальто. Ночью Гаэль пробралась на чердак и принялась рыться в своих старых вещах в надежде подобрать что-нибудь для Лотты. Наконец обнаружилось небольшое пальто, и девушка свернула его потуже, чтобы уложить в корзину на велосипеде. Вещица была из черного бархата, с горностаевым воротником, и Гаэль вспомнила, как надевала его как-то на Рождество, когда была еще жива бабушка и приехала их навестить.

За ужином она почти не разговаривала, но родители, казалось, ничего не заметили, да им и нечего было сказать друг другу: новости были слишком скверными. Мать получила письмо от Тома, пестревшее черными вымарками цензоров, но постаралась убедить себя, что с сыном все в порядке.

Назавтра Гаэль снова пропустила занятия и отправилась к лагерю, чтобы увидеть Ребекку. Та не сводила глаз с ограды и, едва заметив Гаэль, остановившуюся под деревом, подошла. Кроме пальто для Лотты девушка привезла шоколадки и яблоки, а также немного хлеба, в случае если они голодают. Гаэль не осмелилась взять еды побольше, но Ребекка с благодарностью схватила и то, что есть. Оказывается, условия в лагере ужасные: люди голодают, болеют и мерзнут. Им давали только суп, черствый хлеб и кое-какие овощи, но в столь ничтожном количестве, что пленники дрались из-за порций. Туалетов тоже было слишком мало, и все на улице. В лагере они встретили знакомых: несколько семей и двух служащих отцовского банка, — и те были потрясены, увидев их. Уж если здесь Фельдманы, то дела действительно плохи.

Отныне Гаэль каждый день после занятий ездила в лагерь, поэтому домой приезжала почти к ужину. Обедать в школе она перестала, чтобы было что отвозить Ребекке. Матери она сказала, что будет оставаться после уроков помогать младшим школьникам, а потом убирать класс, та ей поверила. Гаэль приезжала к подруге каждый день, если не считать Рождества и одной недели в феврале, когда слегла с гриппом. Каким-то чудом охранники лагеря до сих пор ее не замечали. Впрочем, это были в основном молодые ребята, да и те в небольшом количестве. И если учесть, что большинство заключенных оказались людьми семейными и с детьми, охрана не отличалась особенной бдительностью и сосредоточила внимание на обитателях лагеря, а не на людях за оградой.

Все хорошо шло до самого мая. Гаэль навещала Ребекку уже пять месяцев, когда ее впервые заметил охранник. Девушка как раз просунула сквозь прутья ограды светло-голубую ленту такого же цвета, как их глаза, и ее кусочек зацепился за колючку проволоки. Гаэль схватила его и спрятала в карман, и в этот самый момент раздался окрик охранника:

— Не двигаться! Эй! Что ты здесь делаешь? — Молодой человек изо всех сил пытался казаться свирепым, хотя едва ли был старше их и вполне мог учиться с ними в школе.

— Просто стало интересно, вот и решила спросить, что здесь такое, — пояснила Гаэль с невинным видом и даже улыбнулась, хотя сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

— Это летний семейный лагерь, — ответил охранник, улыбаясь хорошенькой девушке. — А вы что, живете где-то поблизости?

Гаэль кивнула, и он показал винтовкой на дорожку:

— В таком случае поезжайте домой. Это место не для вас, а для бедняков: их привозят сюда на свежий воздух из городов.

Гаэль попыталась сделать вид, будто поверила ему, и, не оглядываясь, поехала по дорожке, но все же успела услышать, как охранник грубо приказал Ребекке вернуться к остальным в сарай. Чтобы не вызвать подозрений, она ехала вперед до тех пор, пока лагерь не скрылся из виду, остановилась отдышаться и успокоиться. Вынув из кармана маленький обрывок голубой ленты, Гаэль с минуту смотрела на него, думая о Ребекке. Какое счастье, что не случилось худшее! Просто невероятно, что за эти пять месяцев их ни разу не поймали. В лагерь постоянно прибывали новые люди, но никого никуда не отсылали, хотя слухи о высылке, по словам Ребекки, ходили. Мсье Фельдман пытался встретиться с комендантом, чтобы узнать, куда их повезут, но тот отказался разговаривать с заключенным. К июню население выросло с сотен до тысяч. И Гаэль, и другие ученики заметили исчезновение некоторых одноклассников. Евреев почти не осталось, и никто не упоминал о них, словно их и не было. Никто ничего не знал точно, а спрашивать нельзя — слишком опасно.

Этим летом командующий местным немецким гарнизоном потребовал, чтобы семейство Барбе освободило поместье. Мать Гаэль слегла, получив уведомление, а отец еще раз напомнил дочери о необходимости держаться подальше от военных. Когда настало время и офицеры перебрались в поместье, Барбе переселились в комнаты для слуг на чердаке, а их комнаты заняли офицеры. Теперь горничные и кухарки обслуживали немцев, а семье Барбе позволялось по вечерам спускаться вниз и готовить себе еду самим. Агата, мать Гаэль, почти не выходила из своей комнатушки: нервы расшатались из-за жизни в постоянном страхе, под одной крышей с оккупантами.

Командующий был вежлив, но Гаэль по приказу отца тоже почти все время оставалась наверху, если не считать часов, проведенных в школе или у лагерной ограды. Она ездила к Ребекке почти каждый день. Привезла ей несколько платьев из хлопка, когда стало теплее, и кое-какие вещи для Лотты. Ребекка говорила, что мать почти все время плачет и с зимы у нее не проходит кашель. Мсье Фельдмана заставляли подавать еду и чистить отхожие места вместе с остальными мужчинами. Такое трудно было представить, но Гаэль все время помнила, что и в их доме тоже живут немцы, пусть и относятся к ним вежливо. Один офицер даже оставлял на кухне шоколадки для нее, но отец не позволял ей брать их. Отец сейчас очень редко бывал дома: посещал арендаторов и работал на ферме вместе с ними, поскольку мужчин не хватало. Слава богу, командующий гарнизоном держал своих людей в узде: пока никто не пытался приставать к Гаэль.

Лето выдалось жарким. Агата постоянно болела, и Гаэль приходилось ей помогать, поэтому часто ездить в лагерь не получалось. Ребекка сказала, что и ее мать тоже все время болеет, как и многие обитатели лагеря. Среди заключенных были врачи, но что можно сделать без лекарств?

Гаэль заметила, как похудела Ребекка: кожа да кости. Подруга постоянно носила голубую ленту, что она подарила. Гаэль принесла ей еще и красную, но Ребекка предпочитала эту, светло-голубую, клочок от которой хранился у Гаэль в ящике комода.

В сентябре начался последний учебный год. В будущем июне Гаэль получит степень бакалавра, а осенью должна отправиться в Парижский университет, но отец уже сообщил, что никуда она не поедет. В Париже полно немецких солдат, и он не хотел, чтобы дочь жила там одна. Достаточно скверно уже то, что Тома сейчас не дома, а девушке и подавно там делать нечего. Придется дождаться конца оккупации, а потом уже думать об учебе. Кроме того, она нужна дома, чтобы ухаживать за матерью.

Тома приезжал в августе, всего на пару недель, а потом вернулся в Париж, где нашел работу в ресторане, чтобы платить за обучение. Денег не было, поскольку все продукты, которые они выращивали и обычно продавали, реквизировали немцы. Продавать было нечего, и семья жила впроголодь. Их старая домоправительница Аполлин иногда умудрялась кое-что припрятать от офицерских обедов, но это были жалкие крохи, так что все Барбе день ото дня худели.

По мере того как стало холодать, условия жизни в лагере тоже ухудшались. Зима выдалась морозной, снег лег рано. В декабре исполнился ровно год, как Фельдманы были брошены в лагерь, но казалось, прошла вечность. По округе по-прежнему ходили слухи, что узников куда-то отошлют, но ничего не менялось. К этому времени в лагере в кошмарных условиях содержалось уже пять тысяч человек. Некоторые попали сюда из Парижа и Марселя, а по всей стране строились новые лагеря, поскольку все больше евреев лишались домов и нормальной жизни и переправлялись в лагеря для интернированных, чтобы потом оказаться в концлагерях. Их конечное место назначения было по-прежнему неизвестно и служило постоянным источником тревоги для всех.

Девушкам уже исполнилось по семнадцать лет, и Ребекка как-то спросила Гаэль, возобновится ли когда-нибудь, по ее мнению, нормальная жизнь. Подруга заверила, что это обязательно произойдет. Должно произойти. Безумие не может продолжаться вечно. Им хотелось обеим в это верить.

Слава богу, никто из Фельдманов не заболел всерьез, никого никуда не отослали. Сколько еще собираются держать их в этом лагере? С Ребеккой Гаэль могла теперь видеться почти каждый день: в лагере было так много народу, что охрана мало на что обращала внимание. В теплую летнюю погоду Гаэль усаживалась на землю вплотную к забору, и они с Ребеккой взявшись за руки, говорили обо всем на свете. Иногда подходили поздороваться ее братья. Их родители, как и Барбе, не подозревали об этих встречах. Мать Гаэль совершенно не волновало, что творится за стенами ее комнаты, отца никогда не бывало дома — хлопотал по делам поместья, — поэтому девушка могла делать все, что пожелает.

В марте 1942-го, через пятнадцать месяцев после того как Фельдманы оказались в лагере, все еще стояли жестокие холода. Ребекка сильно простудилась, и Гаэль показалось, что у нее жар. Она поцеловала подругу в щеку и ощутила, какая та горячая, хотя сама Ребекка дрожала в ознобе. Два дня спустя Гаэль тоже заболела — должно быть, заразилась от Ребекки, — и мать заставила ее неделю пролежать в постели, а домоправительница приносила суп на чердак.

Едва почувствовав себя лучше, Гаэль села на велосипед и поехала к Ребекке, но сразу же поняла, как ослабла. Ноги налились свинцовой тяжестью, и дорога заняла гораздо больше времени, чем обычно. Подъехав к лагерю, Гаэль сразу поняла: что-то изменилось. Но что именно? И только приблизившись к ограде, с ужасом увидела, что там никого нет, заключенные исчезли и расспросить некого. Возможно, их перевели в другой лагерь? Но как это выяснить? Совершенно вымотанная, не совсем оправившись от болезни, она молча стояла, глядя на пустой сарай и палатки. Что здесь могло случиться? Слезы струились по лицу. Все, о чем могла думать Гаэль, — о ее последней встрече с Ребеккой. Разве можно было предположить, что это прощание?

На обратном пути она остановилась в первой же деревне и зашла в маленькое кафе выпить чаю. Было так холодно, что у нее зуб на зуб не попадал, и официантка даже не взяла с нее денег. Чтобы завязать разговор, Гаэль объяснила, что недавно переболела гриппом, и как бы между прочим упомянула о лагере. Собственно, поэтому она и остановилась здесь: вдруг удастся что-нибудь выяснить.

— А куда делись люди из лагеря для интернированных? — с самым невинным видом осведомилась она.

Женщина сразу нахмурилась и прошептала:

— Не стоит и спрашивать. Они всего лишь евреи. Их увезли еще на прошлой неделе: я слышала, в концлагеря где-то на востоке. Из Парижа их тоже депортируют. Скатертью дорога! Ведь это они, говорят, навлекли на нас неприятности. Слава богу, их увезли, но, говорят, скоро привезут новых. Только и этих здесь держать не будут: посадят в поезда и увезут. Их слишком много, поэтому начались болезни.

Тут в заведение зашел немец и потребовал пива, так что разговор прекратился. Гаэль, поблагодарив официантку, поставила на стойку пустую чашку и отправилась домой. Всю дорогу она рыдала, а оказавшись наконец в своей комнате, открыла ящик и вынула лоскуток от той ленты, что подарила Ребекке прошлым летом. Вот и все, что осталось от подруги: крошечный обрывок атласа того же цвета, что и ее глаза. Слезы катились по щекам Гаэль, когда она снова положила лоскуток в ящик, молясь, чтобы Ребекка осталась жива, чтобы когда-нибудь они встретились.

Она еще не знала, что этот момент навсегда изменил ее жизнь.

Дни после депортации Фельдманов и остальных узников слились в какую-то серую дымку. Гаэль притворилась, что ее настигла вторая волна гриппа, и пролежала в постели еще неделю, день и ночь думая о Ребекке, продолжая молиться за ее безопасность и засыпая в слезах. В результате, когда девушка встала с постели, она выглядела так, словно проболела год. С матерью тоже было плохо: ее беспокоили ужасные мигрени, и она редко вставала с постели. Смириться с крушением своего мира она так и не смогла, боялась немцев и всего, что слышала от домоправительницы Аполлин, когда та приносила еду.

По настоянию отца Гаэль вернулась в школу. Пришлось готовиться к июньским экзаменам на степень бакалавра, что, казалось, не имело смысла, поскольку уехать в университет ей все равно не позволят. А Тома сказал, что теперь там все по-другому. Многие профессора-евреи были депортированы. Больше их не держали долго в лагерях для интернированных, а сразу же отсылали в концлагеря в Германии. Да и ученики-евреи в школе, где училась Гаэль, не появлялись: посещать школу дозволялось только христианам. Магазины и предприятия, принадлежавшие евреям, закрывались, их владельцы исчезали. Теперь в их деревне аптеки не было, и Гаэль приходилось ездить очень далеко, чтобы достать хоть какое-нибудь лекарство для матери. Но и там все, что удавалось найти, — это давно устаревшие природные средства, которые все равно не помогали. Мать от постоянных болей слабела, от отсутствия свежего воздуха бледнела, и доктор говорил, что все дело в нервах.

Немецкий офицер, поселившийся в поместье, предложил услуги одного из своих докторов, лечивших солдат, но Рафаэль де Барбе наотрез отказался: не позволит он нацисту коснуться жены, каким бы услужливым и любезным тот ни казался. Когда офицер расспрашивал Гаэль о фрау Агате, та отвечала односложно и торопилась убежать наверх. Иногда немец оставлял для них шоколадки и другие сладости, но мать говорила, что от них головная боль только усиливается. Гаэль и вовсе не могла их проглотить: ком вставал в горле при одной мысли, что из-за них, нацистов, такое случилось с Ребеккой и ее семьей. От них по-прежнему не было новостей, да Гаэль уже и не ожидала, только надеялась, что они живы и здоровы, может, находятся в месте получше, чем перенаселенный лагерь, где провели пятнадцать ужасных месяцев. Но ей так не хватало визитов к Ребекке!

Гаэль думала о подруге постоянно и надеялась увидеть снова или хотя бы узнать, куда их отослали. В июне она сдала экзамены, получила хорошие оценки, а в августе приехал Тома и рассказал о массовых депортациях и страшные истории, как забирали и увозили детей. Депортированных вели на вокзалы под охраной солдат. Люди тащили пожитки на себе. Немцы не церемонились и убивали за малейшую провинность: дерзкие слова в адрес солдат или попытку защитить жен и детей. Гаэль слушала брата и плакала.

Тома был рад увидеться с друзьями и побыть дома несколько недель. Подобно родителям и сестре он держался подальше от немцев и по ночам уходил, несмотря на предостережения отца: пил с друзьями после комендантского часа, заглядывал к старой подружке из соседней деревни. Отец не раз просил его об осторожности: в такое время никому нельзя доверять, да и солдаты пили и горланили по ночам, изводили местных жителей. Но Тома твердил, что давно привык к такому и постоянно сталкивается с чем-то подобным в Париже. Все научились жить под глазом радара. Гаэль тоже привыкла ходить с опущенным взглядом и, едва вернувшись в поместье, сразу поднималась к себе. Все поручения родителей она выполняла исправно, потому что была девушкой хорошей, спокойной и никогда никому не доставляла хлопот. Родители и понятия не имели о том, что она почти полтора года навещала Ребекку в лагере. Вот они ужаснулись бы, узнай правду! Но с Гаэль никогда ничего не случалось: в деревнях по-прежнему было безопаснее, чем в городах, тем более что она не еврейка.

Рафаэль де Барбе никогда не спорил с начальником гарнизона, всегда предпочитая дотемна пропадать на ферме и следить, чтобы все продукты регулярно передавались немцам. Иногда ему удавалось утаить немного фруктов или овощей, и тогда он нес добычу прямо на чердак, где все очень быстро съедалось. На следующий день Аполлин тайком выбрасывала очистки, чтобы даже следов не осталось. Она была глубоко предана как семье, так и Франции, хотя ей и приходилось работать на немцев, которых страстно ненавидела. Ее сын был участником Сопротивления, о чем не знал никто в семье, пока его не расстреляли вскоре после приезда Тома домой. Аполлин была безутешна, потеряв единственного сына, но и гордилась им — тем, что он успел сделать для Франции перед своей гибелью. Ее потом допрашивали, но командующий гарнизоном поручился за нее, и она убедила немцев, что понятия не имела о занятиях сына, что было не совсем правдой, но ее оставили в покое, предоставив возможность молча скорбеть о потере.

Как-то ночью Гаэль услышала, как брат тайком выбрался из дома, явно намереваясь гульнуть с друзьями. Выглянув из своей спальни, девушка увидела Тома с бутылкой вина в руках. Юноша подмигнул сестре и прижал палец к губам. Хоть ему уже исполнилось девятнадцать, он во многих отношениях по-прежнему оставался мальчишкой. Будучи подростком, вместе с приятелями он был весьма горазд на проделки. Теперь молодые люди только и знали, что выпивать, сквернословить и делиться сплетнями о том, что происходит в округе. В эту ночь он тоже отправился к друзьям, но Гаэль его не осуждала. После того как увезли Ребекку, у нее не осталось подруг, а школа была окончена. Теперь ей нечего было делать, кроме как ухаживать за матерью. Девушка много читала и бóльшую часть времени проводила в своей комнате, чтобы, как приказал отец, не показываться на глаза солдатам, и, конечно, не осмеливалась, подобно брату, удирать из дому по ночам. Тома старше и смелее ее, к тому же, будучи мужчиной, рисковал меньше, чем она, девчонка.

Гаэль так и не услышала, когда Тома вернулся, и предположила, что он проскользнул к себе, когда она заснула. Сама она читала, пока не догорела свеча, а потом задремала.

Утром ее разбудили душераздирающие вопли. Гаэль выскочила из комнаты и, увидев, как отец утешает бессильно обмякшую у него на руках мать, бросилась к ним.

— Что случилось?

Еще не получив ответа, она поняла, что все это имеет какое-то отношение к Тома, и по спине пробежал холодок ужаса.

— Твой братец, идиот, удрал из дома после комендантского часа, — процедил отец, по щекам которого катились слезы. — Должно быть, напился и врезался на велосипеде прямо в патрульный грузовик. Его сбили, даже не заметив. Слава богу, погиб сразу.

Такая бессмысленная, глупая смерть, вовсе не геройская, после встречи со старыми друзьями, которые развлекались как могли. Командующий рассказал о случившемся Рафаэлю рано утром, принес извинения и выразил глубокие соболезнования. Он сам потерял жену, сына и дочь: погибли при налете, — и когда сообщал несчастному отцу ужасную новость, в глазах его стояли слезы.

Последовали мрачные дни, когда они готовили тело Тома к похоронам. Гаэль помогла отцу обмыть его, а командующий позволил похоронить юношу на территории поместья, после того как священник отслужил заупокойную службу в местной церкви. Во время похорон Агата едва держалась на ногах, и ее буквально вынесли из церкви. Там же присутствовала Аполлин: оплакивала мальчика, которого нянчила ребенком и который погиб всего через несколько дней после ее сына. Смерть Тома была одной из ужасных, бессмысленных потерь, так часто случавшихся во время оккупации. Командующий лично расследовал, не был ли пьян солдат — водитель грузовика, сбившего Тома (примерно одного с ним возраста), но неопровержимых доказательств не нашел, так что дело было закрыто.

Гаэль потеряла лучшую подругу и брата. Агата после гибели сына больше не выходила из комнаты. Ей становилось все хуже, и доктор сказал, что больше ничего не сможет для нее сделать. У нее не осталось сил вынести то, с чем приходилось жить. Временами она бредила и спрашивала у дочери, где ее брат, вернулся ли уже домой. Гаэль больше не пыталась ничего ей объяснять и просто коротко отвечала, что его нет.

Это лето стало самым тяжелым в ее жизни, а в сентябре судьба нанесла ей смертельный удар.

Гаэль услышала доносившиеся со двора громкие мужские голоса и подбежала к окну.

Сначала ей не удалось ничего рассмотреть, но потом она увидела отца, сильно загоревшего, в одежде и сапогах, которые обычно надевал для работы на ферме. С ним были еще двое. Немецкие солдаты что-то гортанно им приказывали, били прикладами. Она слышала, как отец что-то произнес, но не поняла слов, а потом раздались выстрелы.

Девушка почти слетела с лестницы черного хода и выглянула в крошечное зарешеченное оконце как раз в тот момент, когда окровавленное тело отца рухнуло на землю. Двоих, что были с ним, постигла та же участь. Тут же прибежали другие солдаты и куда-то потащили трупы.

Гаэль была так потрясена, что лишилась и дара речи, и способности соображать. Оставалось только гадать, убьют ли их с мамой. Что же делать? То ли бежать наверх, чтобы попытаться защитить ее, то ли во двор — посмотреть, нельзя ли хоть чем-то помочь отцу. Тут она увидела, как его тело бросают в кузов грузовика, и отчетливо поняла, что он мертв, а услышав слово «сопротивление», произнесенное с сильным акцентом, осознала, что отец тайно боролся с немцами. В это невозможно было поверить: он всегда так старался во всем угождать оккупантам, требовал не высовываться, ни во что не вмешиваться. Какое уж тут Сопротивление!

Но Гаэль вспомнила, как редко отец бывал дома весь прошлый год, и в душе у нее поселилось сомнение, не может ли это быть правдой.

Выйти во двор она все-таки не осмелилась, поэтому потихоньку поднялась наверх, зашла к матери, которая все это время находилась под действием снотворного, что удалось раздобыть, и, наконец отправилась к себе. Поверить невозможно: она потеряла отца. Пока его смерть не стала для Гаэль реальностью.

Она сидела на кровати, тупо уставившись в одну точку, когда пришла рыдающая Аполлин. Домоправительница обняла ее, и теперь уже они обе стали оплакивать ужасные потери, которые понесли в этой кошмарной войне.

— Он был в той же группе Сопротивления, что и мой сын, — прошептала Аполлин совершенно потрясенной Гаэль. — Твой отец, девочка, держался храбро.

Гаэль по-прежнему не могла этому поверить и была уверена, что следующими убьют ее и мать. Аполлин прошептала, что скорее всего и ее, и добавила: если попытаться бежать, поймают, и будет еще хуже.

— Что же мне делать? — проговорила Гаэль едва слышно. — Может, действительно убежать?

Но куда они пойдут? Мать слишком слаба и морально и физически, чтобы двигаться, а тащить ее на себе Гаэль не под силу. Кроме того, никто их у себя не примет. Отец никогда ничего не говорил о своих друзьях, скрывал даже сам факт, что занимается чем-то противозаконным. Он хорошо понимал, как это опасно, и все-таки рисковал. Родные понятия не имели о тайной жизни Рафаэля де Барбе, и только Аполлин была в курсе — однажды узнала обо всем от сына, но в силу своей преданности и благородства никогда бы не сделала ничего такого, что могло подвергнуть опасности семью Барбе или собственного сына.

— Может, они позволят вам остаться здесь? — робко спросила Аполлин, зная, как слаба Агата.

Моменты просветления теперь наступали все реже, она все время хотела спать: реальность жизни и происходящее вокруг были слишком невыносимы.

— Нет, не думаю, — задумчиво протянула Гаэль, но если бы позволили, не могла же она бросить маму и бежать. Придется остаться с ней до конца.

Аполлин ушла на кухню, чтобы никто не заподозрил, что она что-то знает или с кем-то разговаривала, но через несколько часов вернулась и принесла поесть. Вместе они пересказали Агате ужасные новости, но та даже не охнула: просто лежала, уставившись в потолок остекленевшими глазами, все еще под влиянием снотворного. Дочь дала ей очередной порошок. Оставалось лишь надеяться, что, когда придут убивать, мама будет спать.

Она вдруг по-детски захныкала и, прежде чем погрузиться в сон, пробормотала имя мужа.

Днем Гаэль вызвали в кабинет командующего гарнизоном. С ним были еще два офицера. Девушка старалась не выказать страха и смело встретила взгляд офицера. Немец был мрачнее тучи.

— Знаю, вам уже известно все, что случилось сегодня утром. Произошел несчастный случай на одной из ферм. Хозяева скрывали еврейскую семью. Я не уверен, знал ли об этом ваш отец, но люди, которые обнаружили все это, посчитали, что он причастен к преступлению. Теперь они обыскивают остальные фермы, и час назад нашли еще одну семью. Мы пока не выяснили, действовали ли фермеры независимо друг от друга или ваш отец проводил тайную операцию с целью вывезти евреев из Франции. Это очень серьезные преступления против оккупационной армии и страны, поэтому приравниваются к государственной измене.

Гаэль молчала. Сейчас и ее наверняка выведут во двор и расстреляют, как отца, а если нет, то что они с матерью будут теперь делать без него?

— Итак, мадемуазель Барбе, скажите: вам было известно о деятельности вашего отца? — заговорил немец, глядя на нее в упор. На мгновение ей показалось, что в его глазах мелькнула искра сочувствия. Он же видел перед собой худенькую девочку, почти ребенка, с большими голубыми глазами, светлыми, заплетенными в косу волосами. При каждой встрече она напоминала ему погибшую дочь, и это разрывало сердце и заставляло относиться к ней снисходительнее, но так, чтобы другие офицеры не знали. Кроме того, ему очень нравился ее отец. В другое время и при других обстоятельствах они могли бы стать друзьями.

— Нет, мсье командующий, я ничего не знала: папа не посвящал нас в свои дела, — отвлек его от тягостных мыслей дрожащий голос.

Он видел, как тряслись у нее плечи, хотя девочка старалась смотреть на него храбро. Присутствующие пристально наблюдали за ней, выискивая признаки вины. Всех французов немцы считали гнусными лжецами, способными на любую мерзость, включая измену, сохраняя при этом самый невинный вид. Даже такие юные девицы, как эта, по их мнению, не были исключением. Сопротивление быстро становилось могучей и опасной силой, и немцы делали все возможное, чтобы эту силу раздавить. Правительство сдалось легко, без борьбы, но граждане страны продолжали сражаться и ставили на пути оккупантов всевозможные преграды.

Командующий гарнизоном долго колебался, прежде чем кивнуть. Хотя по глазам девушки видел, что это правда: она ничего не знала о работе отца в Сопротивлении, а поняла, что он занимается чем-то противозаконным, только после его расстрела. Девушку потрясло случившееся, но она изо всех сил пыталась сохранять выдержку. Он был уверен, что она страшно испугана.

— Я знаю о состоянии здоровья фрау Агаты, — продолжил командующий гарнизоном суровым тоном, — и трудностях, которые вас ожидают в случае депортации.

У него не было сомнений, что ее мать не переживет тяжкие испытания, да и девушка вряд ли вынесет… В том, что Агата знала еще меньше о делах мужа, особенно учитывая ее состояние, немец был уверен: герр Барбе никогда не признался бы ей, на что отважился, чтобы не подвергать риску.

— Только из сострадания я позволю вам здесь остаться, но предупреждаю: если у меня возникнет хотя бы малейшее подозрение в вашем участии в подпольной деятельности любого рода, вы немедленно будете арестованы и наказаны по всей строгости закона. Мы очень довольны, что живем именно в этом доме, нас вполне устраивает, как благодаря вам налажен наш быт, но вы должны уважать нас, подчиняться и следовать французским законам.

Гаэль лишь молча кивнула: ради матери и себя самой она была более чем готова согласиться на любые требования. Мать не переживет ни депортацию, ни тем более тюрьму, да и Гаэль тоже не хотела бы для себя подобной участи. Их комнаты на чердаке были сейчас самым безопасным местом, и она знала, что отец не стал бы ее осуждать. Теперь, когда они с матерью остались вдвоем и защитить их было некому, приходилось уповать только на милость оккупантов.

— Вам все понятно? — мрачно спросил командующий.

Она должна относиться к нему почтительно, хотя они убили отца, но им с матерью идти некуда.

— Да, мсье… — ответила Гаэль, подняв на него глаза, казавшиеся круглыми как блюдце на смертельно бледном лице.

— Хорошо. Вы можете похоронить отца как полагается, на своем семейном кладбище.

Остальным офицерам это явно не понравилось, судя по тому, как яростно они заговорили на немецком: этот человек совершил преступление против рейха, а его хоронят как героя. Командующий что-то сухо ответил, после чего снова обратился к Гаэль:

— Сделайте это быстро и без шума. Ваша мать сможет посетить церемонию?

— Вряд ли…

Он кивнул и позволил ей наконец уйти.

Гаэль тошнило, когда она поднималась на свой чердак по темной лестнице, которой до войны пользовались только слуги. Теперь это было ее жилище, в то время как немцы занимали все остальные помещения. Спасибо и за то, что командующий их пощадил. Все, чего она теперь хотела, — это покоя для матери. Бедняжка и так столько выстрадала.

Гаэль села на кровать и разразилась слезами: и облегчения, и скорби, но больше всего одиночества. Этим утром она потеряла отца, месяц назад — брата, а мать превратилась в подобие призрака, лучшая подруга исчезла.

Ночью она порылась в вещах отца, пока мать спала, но перед этим сходила к священнику. До него уже дошли печальные новости: слухи расходятся быстро. За то, что укрывали евреев, пытаясь уберечь несчастных от депортации, в тот день были расстреляны еще несколько человек из поместья. Евреев все равно выслали, а их защитников убили. Все заплатили высокую цену за мужество и сострадание, но волны зла остановить уже было невозможно.

Священник согласился отслужить панихиду по Рафаэлю де Барбе на следующий день, но по требованию командования посетить ее сможет только Гаэль.

Просматривая книги и бумаги отца, Гаэль наткнулась на конверт, где, кроме письма, были деньги, немного, но явно на такой вот случай. Долго на них не протянешь, но это все, что он мог сделать для семьи. Отец прекрасно понимал, что, если Гаэль держит в руках это письмо, значит, его уже нет, поэтому просил позаботиться о матери, быть осторожной, мудрой и спасать себя. Он написал все это лишь месяц назад и ни словом не упомянул о Сопротивлении, чтобы не подвергать опасности дочь и жену. Теперь, когда Гаэль знала, она пребывала в полном отчаянии от его смерти, но одновременно и гордилась отцом. Жаль только, что она ни о чем не догадывалась раньше, он помог бы Фельдманам, если бы дочь попросила об этом. Хотя вряд ли можно было что-то сделать, после того как они оказались в лагере для интернированных.

Ходили слухи о побегах из лагерей, но таковых было немного: большинству интернированных не хватало смелости сопротивляться или пытаться бежать. Если кто-то все-таки решался, то не всем это удавалось: многие были убиты при побеге или пойманы, возвращены и расстреляны в назидание остальным. В лагерях было полно женщин, детей, молодых парней и мужчин постарше, которые считали, что следует вести себя смирно, не перечить, и тогда немцы пощадят их родных. Кроме того, они же французские граждане, не какие-то иностранцы. Как же может родная страна ополчиться против них и отдать оккупантам на растерзание? Почти все они — люди порядочные, уважаемые, занимают приличную должность, далеко не бедные, владеют хорошими домами, законопослушные. Это в основном адвокаты, доктора, банкиры, как мсье Фельдман, то есть прекрасно образованные специалисты, но… евреи. А это теперь считалось тяжелейшим преступлением. Никто до этого момента по-настоящему не понимал, как велика ненависть нацистов к евреям. Отныне следовало всеми силами избегать общения как с друзьями-евреями, так и с родственниками, а лучше и вовсе отречься. Все средства, имущество, любая собственность евреев подлежала конфискации. Пусть они и не совершали никаких преступлений, их лишали всего.

Гаэль сунула конверт под матрац, решив тратить деньги только на лекарства для матери или если случится что-то непредвиденное. Сейчас ничего нельзя предугадать, а это все, что у них есть.

Этой ночью Аполлин снова приходила проведать ее, но Гаэль ничего не сказала ей о деньгах. Теперь она не доверяла никому, даже верной домоправительнице: всем есть что терять, включая собственную жизнь.

На следующий день после отпевания в маленькой часовне они со священником похоронили отца в безымянной могиле, поставив простой деревянный крест. Гаэль поклялась себе после войны устроить настоящие похороны. Хорошо хоть, вообще выдали тело и они смогли похоронить его дома. А надгробие можно заказать и позже.

Отец лежал рядом с сыном, но знали об этом только Гаэль да священник.

Едва рассвело, как Гаэль пробралась в сарай. Жакоб все еще спал. Она ухитрилась украсть несколько корочек хлеба для него, когда проходила мимо буфетной, и прихватила садовые инструменты, в случае если кто-нибудь, увидев ее, спросит, куда это она направляется. Придется сказать, что пора привести в порядок отцовскую могилу.

К счастью, никого по пути Гаэль не встретила, тихонько вошла и осторожно тронула мальчика за плечо. Он поначалу растерянно заморгал, но тут же узнал и вспомнил. Гаэль подвела его к порогу облегчиться, потом покормила хлебом. Искать карту она не решилась, но знала, что место, адрес которого небрежно нацарапан на бумаге, находится в двух деревнях отсюда. Как туда добраться, ей было тоже известно.

— Мне опять нужно лезть в подвал? — спросил Жакоб, но Гаэль покачала головой:

— Нет, мы поедем туда, куда велела твоя мама.

Она помогла малышу забраться в корзину и накрыла его одеялом, предварительно оставив садовые инструменты в сарае. Гаэль решила, что поездка при свете дня не вызовет никаких подозрений. На дорогу у нее чуть больше часа. Документы и разрешение на свободный проезд по стране у нее есть, и, если ребенок ничем не выдаст своего присутствия, никаких проблем возникнуть не должно. Местные солдаты никогда ее не останавливали, хоть она и была хорошенькой, потому что были предупреждены о необходимости относиться к здешним женщинам с уважением. Командующий гарнизоном был очень строг в этом отношении. Кроме того, было очевидно, что Гаэль из почтенной семьи и, мало того, живет в том же доме, где поселился начальник гарнизона.

Прежде чем покинуть поместье, она в последний раз проверила, как устроился в корзине Жакоб, и отправилась в путь проселочными дорогами среди других велосипедистов, направлявшихся в соседнюю деревню. Никто ее не остановил, не спросил документы, солдаты на блокпостах просто махали вслед, а кое-кто даже ей улыбался. И поскольку выглядела она истинной арийкой, никто ни в чем ее не заподозрил.

Около двух часов понадобилось на то, чтобы отыскать нужный адрес. На бумаге не было имени, поэтому, добравшись до места, она просто позвонила у ворот. Несколько минут спустя вышел высокий молодой человек и, подозрительно уставившись на девушку, не очень приветливо спросил:

— В чем дело? Вы кто?

Она не знала, что сказать: пароля у нее не было, инструкций — тоже, поэтому она просто ответила, кивнув на корзину:

— У меня для вас посылка.

В его глазах явно читался вопрос, на который она не могла ответить.

— Какая еще посылка?

Гаэль вытащила из кармана клочок бумаги и протянула ему: может, почерк узнает? И он действительно отреагировал немедленно:

— Заходите!

Оказавшись внутри, она стала молиться в надежде, что поступает правильно, и осторожно подняла одеяло. Жакоб сел и посмотрел на них. Молодой человек свирепого вида тут же расплылся в улыбке, поднял мальчика и прижал к груди:

— Добро пожаловать, малыш! Мы о тебе позаботимся.

— А где мама и папа? — оглянувшись по сторонам, спросил Жакоб. Парень покачал головой:

— Их здесь нет. Но зато есть друзья, которые готовы тебе помочь.

— Его зовут Жакоб, — пояснила Гаэль.

Молодой человек представился как Симон и повел гостей в глубь гаража, к неприметной двери. На стук вышла хорошенькая молодая женщина и, улыбнувшись, взяла ребенка.

— Это Жакоб, — представил малыша Симон.

Женщина смотрела на мальчика с такой добротой, словно долго ожидала его появления. Гаэль увидела в комнате и других детей. Когда дверь за ними закрылась, Симон пояснил:

— Вы как раз вовремя: сегодня вечером мы переправляем пятерых ребятишек в Шамбон, и Жакоб может поехать с ними.

Она знала, что Шамбон-сюр-Линьон находится в Оверни, в департаменте Луар, на юге Центральной Франции, но больше ничего сказать не могла, а он вел себя так, словно Гаэль сто раз там бывала.

— За последние два года мы отвезли туда более двух тысяч детей. Все — еврейские беженцы, как Жакоб. Друзья и соседи прятали их в домах, отелях, на фермах и в школах, — принялся объяснять Симон.

Через три месяца после начала оккупации Шамбон и близлежащие деревни взяли на себя заботу о еврейских детях. Движение возглавили протестанты под предводительством пастора Андре Трокме, которого прихожане считали святым. Теперь по всей Франции имелись укрытия для евреев, а люди вроде Симона и той женщины, которая взяла Жакоба, переправляли детей в безопасные места.

Каким-то чудом мать Жакоба услышала о них и записала адрес для сына, попросив отдать тому, кто его найдет.

— Мы стараемся перевезти их поближе к швейцарской границе и там прячем у местных жителей. Потом делаем им новые документы, даем другие имена.

Несколько месяцев назад пастор Трокме произнес речь в Париже, обвинив соотечественников в трусости и антисемитизме. Сам он, известный пацифист, был полон решимости противостоять местным властям. Пока его не трогали. Трокме тесно сотрудничал с американскими квакерами из Комитета службы американских друзей и его председателем Бернсом Чалмерсом, два года пытавшимся договориться об освобождении интернированных евреев, но дело не двигалось с места. Трокме превратил целые деревни по соседству в подпольную сеть, чтобы защитить и приютить еврейских детей. Симон заверил, что они самые храбрые граждане Франции и, кроме того, им помогает швейцарский Красный Крест. А шведское правительство недавно стало посылать Трокме в Шамбон финансовую помощь для более успешной работы.

— У вас что-то вроде секты? — спросила Гаэль, сбитая с толку всем, что он рассказал.

— Мы работаем на ОСИ[2], обществе помощи детям. Если кто-то приводит к нам детей, мы отвозим их в Шамбон. Сотрудничаем не только с пастором Трокме и американскими квакерами, но и с любым, кто к этому готов. Если когда-нибудь еще доставите нам такую «посылку», будем рады помочь.

Девушка, поколебавшись, кивнула. Теперь ей казалось, что это единственно правильный поступок. Ребекка была бы ею довольна, хотя для нее самой Гаэль ничего не смогла сделать. Все, на что она оказалась способна, — навещать, но освободить не сумела. А ведь если бы доставила в Шамбон, могла бы, наверное, спасти…

Слишком больно было думать об этом.

— Жакоб будет в надежных руках, — заверил ее Симон, провожая к воротам.

— Хорошо, что я случайно увидела, как он выбирался из дома через окно, когда забрали его родителей и еще троих детей.

— Повезло ему, что вы там оказались.

Ей было трудно поверить, что весь город и округа так дружно сопротивляются немцам. Должно быть, пастор Трокме — необыкновенный человек, если все так его слушаются, помогают спасать детей. Подумать только, он даже смог заручиться поддержкой иностранцев!

— К завтрашнему дню он обзаведется новым именем и документами.

— А его семья? — печально спросила Гаэль, хотя уже знала ответ.

— Если их депортировали, все сильно усложняется. Переговоры по инициативе Бернса Чалмерса несколько раз заканчивались успешно, но чаще наци отсылают семьи в германские лагеря, и никто оттуда не возвращается. Большинство детей, которых мы прячем, к концу войны окажутся сиротами, если уже не стали таковыми, — мрачно заметил Симон.

Гаэль понимала, что он говорит правду и это относится и к Ребекке, которую вместе с родными отправили бог знает куда.

— Надеюсь, еще увидимся, — произнес Симон, когда она села на велосипед.

Молодой человек был немного похож на ее брата, но Гаэль постаралась не думать об этом и застенчиво пробормотала:

— Я живу в поместье Мутон-Барбе, где немцы устроили резиденцию для начальника местного гарнизона, гестаповца. Нам с матерью позволили остаться, но наверху, в помещении для прислуги.

Симон кивнул, сообразив: для того чтобы связаться с девушкой, нужно принимать все меры предосторожности, — и поразился ее смелости.

— Сегодня ты совершила великое дело, — сказал он тихо, чтобы ее приободрить.

— Жакоб еще такой маленький… А сколько они забрали таких, — вздохнула она печально.

Слишком тяжело было их вспоминать: школьных друзей, деревенских жителей, Фельдманов и многих других…

— В Талмуде говорится, что спасение даже одной жизни можно приравнять к спасению целого мира. И это правда. Если ты смогла спасти Жакоба, то совершила для него чудо.

— Ты еврей? — с любопытством спросила Гаэль.

— Нет, протестант. Реформат, как пастор Трокме. Но на самом деле разницы никакой. Протестант, католик, иудей, реформат — все мы хотим спасти этих детей. То, что творят немцы, — омерзительно! Они пытаются настроить всю страну и всю Европу против одной нации! Мы не можем их остановить, зато надеемся спасти как можно больше детей. Так что добро пожаловать в ОСИ! Желаю благополучно добраться до дома, — сказал Симон серьезно.

— Передай Жакобу мою любовь, — едва слышно ответила Гаэль и уехала, размышляя о невероятном капризе судьбы, позволившей ей вовремя найти мальчика и помочь ему укрыться.

Все рассказанное Симоном о его организации, городке Шамбон-сюр-Линьон и пасторе Трокме потрясло ее. Это же замечательно, что на свете есть такие люди! Чудесным образом осознание этого так ее воодушевило, что, даже встретив на обратном пути солдат, она не встревожилась. Теперь ей нечего скрывать. Услышит ли она когда-нибудь еще о Симоне и людях, которые работают с ним?

К весне 1944 года дела у немцев на фронте шли из рук вон плохо, а Сопротивление, напротив, набирало силу и препятствовало оккупантам как только возможно. Авиация союзников каждодневно совершала налеты на Германию, и ситуация оборачивалась не в пользу нацистов. К июню, когда пошли слухи об эвакуации немецкой армии из Парижа, началось повальное разграбление музеев. Немецкие офицеры массово вывозили в Германию шедевры искусства. Высшее командование и художественная комиссия за последние четыре года забрали из Лувра все, что пожелали. Герман Геринг, глава Люфтваффе и известный коллекционер, двадцать раз прилетал в Париж и отправлял в Германию вагоны с предметами искусства. Гитлер был в Париже только раз.

Дома евреев давно были разграблены, вещи присвоены теми офицерами, которые желали отправить домой трофеи, а деньги конфискованы в пользу германского правительства. Теперь даже офицеры низшего ранга хватали все, на что падал их взгляд. Потеря сокровищ Франции была источником ярости и возмущения французов, хотя страшнее всего было потерять жизнь теперь, когда предстояла последняя битва.

Но единственное, что интересовало Гаэль, были задания ОСИ и спасение детей. Некоторые просидели в укрытиях годы, но теперь их отвозили к протестантам, а Красный Крест помогал переправлять их через границу. Люди делали все, что в их силах, лишь бы дети оказались в безопасности, а Гаэль стала активным членом Сопротивления еще с тех пор, как полтора года назад увезла маленького Жакоба. К этому времени она потеряла счет детям, перевезенным в безопасные дома, переданным в надежные руки. Ей говорили, что таких тысячи, а кто-то даже называл число — пять тысяч с чем-то, но война еще шла, хотя конец, похоже, был близок. На это указывала паника среди немцев, которые уже планировали отступление и старались перед бегством прихватить с собой побольше, прикрывая наглое воровство сбором трофеев.

Гаэль как раз доставила по нужному адресу восьмилетнюю девочку, которую два года прятали в грязном подвале, и ее благодетели боялись, что немцы найдут ребенка до окончания оккупации, поэтому попросили помощи у ОСИ и связались с протестантами Шамбона. Все прошло прекрасно, как обычно, но когда Гаэль отдыхала после тяжелой поездки, к ней поднялась Аполлин и сказала, что ее хочет видеть начальник гарнизона. Он никогда не присылал солдат передавать приказы и не приходил сам и всегда оставался неизменно вежливым и учтивым, по-прежнему справлялся о здоровье ее матери, ставшей тенью той, кем была когда-то.

Несмотря на то что недоедала и была очень худа, Гаэль расцветала с каждым днем и становилась все красивее. В свои девятнадцать она была неотразима.

Девушка благодарила Бога, что ни командующий гарнизоном, ни его подчиненные не позволяли себе никаких вольностей с ней. Это так противоречило тем историям, которые она слышала в деревне! Некоторые местные девушки заводили романы с немцами и даже рожали от них детей, к величайшему возмущению остальных жителей, которые плевали в них, встретив на улице, и обзывали предательницами и шлюхами.

— Не знаешь случайно, что ему нужно? — шепотом спросила Гаэль у Аполлин, спускавшейся следом за ней.

— Он не сказал: попросил только позвать тебя в гостиную.

Когда Гаэль вошла в комнату, взгляд офицера был устремлен в пространство, словно мысли витали в миллионе миль отсюда.

Он, как всегда, справился о здоровье ее матери. Гаэль ответила, что ей не лучше и что жара только усиливает головные боли.

— Мне так жаль… Война поступила с ней очень жестоко. — Командующий гарнизоном сочувственно покачал головой, хотя оба знали, что не только с ней — война убила и покалечила огромное количество людей.

Нервы Агаты не выдержали, и здоровье, особенно после гибели мужа и сына, уже не восстановить.

— У вас все в порядке? — спросил он, как-то странно глядя на Гаэль, как никогда раньше, отчего ей на минуту стало не по себе, словно он вдруг увидел в ней женщину и ровню. — Должно быть, вам очень не хватает отца и брата.

Гаэль занервничала еще больше. Что он задумал? Впервые она не чувствовала себя в безопасности наедине с ним и молилась, чтобы ему не взбрело в голову изнасиловать ее.

Она пыталась выглядеть серьезной, почтительной и неприступной одновременно, но на деле смотрелась красивой и очень молодой, особенно для него. Гаэль знала, что он овдовел в начале войны, но бабником не казался. В отличие от многих офицеров он никогда не пытался заигрывать с местными женщинами и был всегда неизменно корректен и вежлив.

— Не стану отрицать, — призналась Гаэль, стараясь говорить ровным тоном.

Ни к чему откровенничать: ее чувства его не касаются — ведь это он виноват в смерти ее отца и, пусть и не лично, в исчезновении Фельдманов и многих других семей.

— Полагаю, вы верны своей стране, — заметил командующий гарнизоном осторожно, и по ее спине пробежала дрожь ужаса.

Неужели что-то пронюхал о ее тайной жизни?

— Да, — спокойно ответила Гаэль, изо всех сил стараясь оставаться бесстрастной.

— Вы выросли в этом доме, среди прекрасных вещей. Какое счастье, что в вашей стране так много национальных сокровищ. В Германии их тоже много, но, боюсь, мои коллеги и соотечественники ведут себя здесь чересчур алчно.

Гаэль понятия не имела, куда ведет этот разговор, но видела в его глазах боль и сожаление. Он много размышлял, перед тем как позвать ее, но не мог придумать другого способа выполнить свой план. Своим подчиненным он не доверял и старался не заводить друзей среди местных жителей, чтобы позже его не обвинили в предательстве. Будучи немцем до мозга костей, он все же не соглашался со многими приказами, которые приходилось выполнять.

— Как вы относитесь к своим национальным сокровищам — знаменитым шедеврам Франции? — спросил он прямо, сделав ударение на слове «сокровищам».

Гаэль в недоумении уставилась на него, не понимая цели вопросов, но в то же время испытала облегчение, оттого что немец не задал других, которых она панически боялась. Если узнают, ее убьют, как убили отца, Гаэль это знала, но пошла на риск добровольно: жизнь детей того стоила.

— Это счастье — иметь возможность лицезреть такие шедевры, — сказала Гаэль как можно благожелательнее, хотя в музеях не была с начала войны и меньше всего думала о национальных сокровищах, в отличие от командующего.

— Верно, — улыбнулся он снисходительно, словно они каким-то образом стали союзниками.

Может, хочет заманить ее в ловушку? Оставалось надеяться, что это не так.

— Вопреки мнению многих своих соотечественников я считаю, что искусство Франции принадлежит Франции и должно оставаться здесь, а не переправляться в Германию, куда отосланы многие предметы искусства, особенно за последние месяцы.

Командующий гарнизоном действительно страдал оттого, что ценители из высшего командования вагонами отсылали шедевры в Германию. Сам фюрер всегда страстно любил искусство, и по его приказу в австрийском Линце строили новый национальный музей.

— Некоторые шедевры, отосланные в Германию, были взяты из музеев. Остальные — из личных коллекций, конфискованных рейхом, — пояснил он серьезно. — Я считаю это неправильным и просил бы вас, мадемуазель Барбе, помочь мне. Мой друг в Париже, один из старших офицеров СС, хотел бы спасти те предметы искусства, которые еще возможно, и после войны вернуть вашему правительству или в национальные музеи, откуда их забрали. Предметы из личных коллекций могут быть также возвращены владельцам, которые предъявят на них права, а до этого времени будут находиться в ваших музеях. Вы готовы мне помочь?

— Хотите, чтобы я украла их для вас? — совершенно потрясенная, выдавила Гаэль. — Меня же расстреляют…

— Пожалуй, «украла» — слишком сильно сказано. Речь идет о сохранении национальных сокровищ для правительства и коллекционеров, которым они принадлежат по праву. Нет, я не хочу, чтобы вы их воровали, тем более что они уже были однажды украдены. Кое-кто из офицеров попросил моего друга переправить несколько ценных картин в Германию, и он сумел их припрятать, чтобы потом передать французскому правительству, перед тем как мы отсюда уйдем. Есть и другие картины, но для них нужно найти безопасное место. Временно. Если вы согласитесь, я бы хотел тайно передать эти картины вам и просить вернуть все в парижский Лувр, но только после нашего ухода. Я считаю вас девушкой честной и высокоморальной, поэтому и готов доверить вам эти шедевры. И если вы согласитесь стать моей союзницей, никто об этом не должен знать, иначе нас обоих расстреляют.

— Но где же я их спрячу? — ахнула Гаэль, совершенно обескураженная его откровенностью.

— Где-нибудь на территории поместья. Я дам вам свернутые холсты, предпочтительно небольшие. О хранении больших мой друг договорился в Париже. Вы должны спрятать то, что я передам, в надежном месте и вернуть после того, как мы покинем страну, — это произойдет в ближайшие месяцы. Официально ничего не известно, конечно, но всем ясно, к чему все идет, поэтому наши люди напоследок словно обезумели и хватают все подряд не только в Париже, но и здесь в качестве сувениров на память. Только это слишком уж дорогие сувениры, такими не должны владеть обычные люди. Мы не имеем права забирать их как трофеи. Так вы готовы помочь, мадемуазель? Думаю, это очень важно для вашей страны.

Это его личный способ реституции.

Гаэль долго молча смотрела на него, пытаясь решить, не ловушка ли это, и ей почему-то показалось, что этот человек не лжет. Он очень высоко поднялся в ее глазах, особенно еще и потому, что множество разворованных картин принадлежало евреям. Похоже, он надеялся, что рано или поздно Лувр вернет их законным владельцам.

Она все еще колебалась, поэтому он счел своим долгом добавить:

— Обещаю: если попадемся, я сделаю все, чтобы защитить вас, и возьму вину на себя.

Гаэль так часто нарушала немецкие законы, что его предложение ее не пугало. И он прав: национальные сокровища, которые оккупанты все это время бесстыдно крали из музеев, принадлежат Франции. Все, что он сумеет спасти, — лишь малая часть того, что потеряли французы, но все равно это достойное дело.

Гаэль кивнула, и он улыбнулся.

— Возможно, нам следует установить небольшой ритуал: вместе пить кофе по вечерам, а потом я, например, буду давать вам буханку хлеба для матери в знак признательности за то, что четыре года жил в вашем прекрасном доме.

У нее камень с души свалился: приставать к ней он не пытался, о ее тайной жизни не догадывался. А прятать картины — кажется, такая мелочь по сравнению с тем, чем ей приходилось заниматься, даже если это слишком рискованно для них обоих.

— Я очень благодарен вам за сотрудничество. Думаю, вместе мы сделаем нечто очень важное для Франции. Мне так здесь нравится! Хотелось бы возместить причиненный нами ущерб, пусть и в ничтожно малом…

Его взгляд в упор был столь красноречив, что Гаэль все поняла. Возвращение шедевров в Лувр не сможет компенсировать гибель отца и других, но пусть будет хотя бы это.

— Вы должны пообещать, что после ухода армии вернете все в национальные музеи, а уже они определят картины на место и найдут их владельцев.

— Конечно, — заверила Гаэль.

Немец понял, что девушка сделает то, что пообещала. Он наблюдал за ней почти четыре года, имел хорошее представление о ее характере и моральных принципах и не сомневался, что она ему не солжет, потому что верно судил о людях.

Перед уходом из гостиной он дал Гаэль буханку хлеба, и она, прижав к груди, как великую драгоценность, понесла ее наверх. Хлеб, и особенно багеты, были редкостью во время войны, их почти невозможно было достать, даже при наличии карточек, поэтому подарок был дорогим.

Оказавшись в безопасности крошечной чердачной комнатки, она разломила буханку и увидела внутри маленький, свернутый в трубку холст, обернутый специальной бумагой. Вынув картину, Гаэль развернула ее и разложила на кровати. Маленький Ренуар. Головка ребенка.

Она долго смотрела на картину, прежде чем снова свернуть и спрятать в ящик комода. Она понимала, что придется поискать тайник получше, тем более если будут еще картины. Что бы подумал отец, если бы узнал, чем она занимается?

Гаэль почему-то казалось, что он бы это одобрил.

Уже в постели девушка размышляла о том, что сказал немец, о его вере в нее, о Ренуаре, лежавшем в комоде. Хлеб с вынутым мякишем она приберегла, чтобы на следующий день покормить мать.

Утром она долго бродила по поместью, прежде чем дошла до отцовской могилы.

— Ну и что ты об этом думаешь, папа? — спросила Гаэль.

Сначала дети, сейчас вот картины… Дети значили для нее гораздо больше и были связаны в первую очередь с Ребеккой и ее семьей, но прятать шедевры, чтобы потом вернуть в Лувр, — тоже своего рода подвиг. Сколько еще он доверит ей, прежде чем немцы уберутся отсюда? Гаэль часто мечтала о том дне, когда дом снова станет принадлежать ее семье и, может, когда-нибудь матери станет легче, а Ребекка вернется домой. Было бы замечательно снова увидеть ее!

По пути с кладбища Гаэль остановилась у садового сарая и решила, что лучшего места для тайника не найти. Здесь за шкафом сухо и прохладно, не найдет никто.

Она подумала о детях, которых прятала здесь на протяжении полутора лет. Матерям приходилось отдавать детей в незнакомые руки, но это все же было лучше, чем отправка в концлагеря, которые открыто называли лагерями смерти, где евреев убивали. Гаэль могла лишь молиться, чтобы Ребекку и ее семью не отослали в такой лагерь.

Весь июнь и июль командующий посылал за Гаэль после ужина, и она приходила в спальню родителей, которую он занимал с самого первого дня. Немец сообразил, что, если они будут встречаться в гостиной, кто-нибудь из офицеров может войти и заподозрить неладное. Правда, любой случайный посетитель увидел бы только буханку хлеба, иногда сыр, летние фрукты из сада или сушеное мясо, которое так любили солдаты рейха. Бывало, что он давал ей шоколадки, а вместо того чтобы посылать за ней солдат, отправлял к ней более осмотрительную Аполлин. Как бы то ни было, через два месяца таких встреч никто не сомневался в том, что происходит за закрытыми дверями. Гаэль выходила из его спальни, нагруженная едой, с драгоценным багетом под мышкой. По его приказу личный повар пек багеты специально для Гаэль, вернее, для ее матери. Сначала хозяин относил их в свою комнату, вычищая мякоть, прятал внутрь картины, чтобы потом отдать девушке.

Аполлин изменила свое отношение к Гаэль, и в те ночи, когда та выходила из комнаты командующего, брезгливо взирала на нее и бросала вслед:

— Значит, цена тебе — кусок хлеба с сыром! Никогда не думала, что дойдет до этого. — И с отвращением кривила губы: эту девочку она нянчила с пеленок! — Мой сын и твой отец умерли смертью героев, а ты стала немецкой потаскухой! Я рада, что твоя мать слишком больна, чтобы все понимать! Да и хлеб она все равно не ест! Неясно, зачем ты вообще это делаешь!

Она считала Гаэль проституткой самого низкого пошиба, а та ничего не могла возразить, как-то защититься! Немец заставил ее поклясться, что никто не узнает, даже Аполлин: в садовом сарае спрятано свыше сорока ценных картин: несколько полотен Ренуара, Дега, Коро, Писарро, две небольшие — Моне. Почти все великие мастера Франции были в числе картин, отданных ей на хранение немцем. Его парижский друг, имени которого Гаэль так и не узнала, должен был, выполняя приказ, вывезти картины из Франции, но вместо этого посылал в Лион. Никто об этом не знал, и Гаэль не могла опровергнуть обвинения Аполлин: приходилось мириться с тем, что ее считают шлюхой. Остальные офицеры и солдаты думали точно так же, хотя и смеялись над командиром, который, словно перед смертью, завел роман с девятнадцатилетней соплячкой. Впрочем, они и ее считали трофеем.

В июне американцы высадились в Нормандии, но еще не добрались до Лиона. В начале июля англичане и канадцы захватили Канн, в середине июля американцы достигли Сен-Ло, а десять дней спустя взяли Котанс.

Наступление союзников было медленным, но неустанным, и немцы побежали. Первого августа был взят Авранш, а две недели спустя освобожден весь юг Франции.

В середине августа Гаэль выполнила последнее задание ОСИ и отвезла в безопасное место шестилетнего мальчика. Через несколько дней командующий гарнизоном сказал, что они уходят. Теперь в сарае лежало сорок девять произведений искусства, и во время их последней встречи она снова пообещала, что все вернет государству, как только поездка в Париж станет безопасной. Он, немец, совершил настоящий подвиг во имя Франции. К тому времени, когда его коллеги обнаружат исчезновение картин, им придется решать куда более насущные проблемы. Кроме того, всегда можно сказать, что они затерялись при перевозке. Командующий хотел знать одно: что картины попадут в хорошие руки, — и был убежден, что Гаэль можно доверять.

— Спасибо, что помогли мне, — сказал он в вечер прощания.

Немцы уходили утром и возвращались в Германию. Союзные войска были в нескольких днях пути, и немцы вовсе не стремились к встрече с ними. А по округе ходили слухи, что в Париже поднялось восстание.

— Вы совершили благородный поступок, — тихо ответила Гаэль.

Они пожали друг другу руки, а он пожелал ей всего хорошего.

Все обвинения и оскорбления Аполлин не имели ничего общего с истиной. Домоправительнице и в голову не приходило, что Гаэль вовсе не спит с немцем, а выносит из комнаты хлеб с запрятанными в нем картинами. Презрение Аполлин не знало границ, и она после ухода немцев даже перестала разговаривать с девушкой.

Гаэль пыталась объяснить матери, что немцы бежали и скоро придут американцы, но той было все равно, она не видела будущего, не понимала, зачем жить: муж и сын мертвы, годы оккупации стали невыносимым бременем.

Что война закончилась, осознавалось с трудом, поэтому и радости не ощущалось. Страна разграблена, множество народа погибло или выслано.

Гаэль выжила, хотя многие ее соратники из Сопротивления — нет. Война и постоянный риск сделали ее сильнее и отважнее. О ней некому было заботиться, некому защитить, поэтому она быстро повзрослела. Она больше не мечтала о Сорбонне, теперь это не имело никакого смысла. По ночам она лежала в постели, думая о детях, которых помогала спасать. Где они теперь? Почти все они осиротели, но по крайней мере остались живы.

К концу августа пришли американцы. Это было подобно хлынувшему в окрестные городки чистому потоку, что нес надежду и победу. Люди обнимались, целовались, несли им цветы.

Париж освободили 25 августа. Повсюду звучала музыка, люди танцевали, американцы раздавали конфеты и шоколадки детям и улыбались хорошеньким девушкам. Народ устал, но в последнем взрыве энергии праздновал приход победителей. Города один за другим освобождались, и наконец Франция была свободна!

Когда танцы на улицах, парады танков и войск, праздничная атмосфера и радость немного поутихли, жители городов и деревень по всей Франции вспомнили о тех, кого считали предателями. В большинстве случаев их имена были у всех на слуху, но случались и неприятные сюрпризы, когда изменников обличали родственники и друзья.

Мэра, поставленного правительством Виши, выгнали из города и на его место поставили нового, верного Франции и участника Сопротивления, храбро сражавшегося с нацистами. Люди шли к нему, ожидая правосудия, и часто с его одобрения вершили правосудие сами.

Аполлин одной из первых пришла в ратушу, где принимал посетителей новый мэр. Оказалось, что он был в той же группе Сопротивления, что и ее сын. Она сочла своим долгом донести на Гаэль: мол, та продавала свое тело за еду — спала с начальником гарнизона. Группа добровольцев записывала жалобы местных жителей, чтобы в дальнейшем определить степень вины каждого. В основном обвиняли женщин, которые имели отношения с нацистами, даже рожали от них детей, но шпионками не были. Внесли в список по требованию Аполлин и Гаэль. Она хотела публичного наказания для девушки за все, что та, по ее мнению, делала.

Процветал самосуд. Озлобленные хулиганы выволакивали обвиняемых на улицу, били, пинали, плевали в лицо, а потом брили наголо и гнали по городу, выставляя их позор напоказ. Местные жители им вслед свистели, орали гадости, забрасывали отбросами, мусором, пустыми бутылками — всем, что попадалось под руку. Все это было на редкость унизительно, но женщины пытались держаться достойно, несмотря на то что подвергались всяческим нападкам.

Настигла кара и Гаэль. Девушку выволокли из сада и потащили на главную улицу, где мужчины отвешивали ей пощечины, а женщины били палками от метел. Домой Гаэль вернулась вся в синяках, с разбитым в кровь лицом, бритой головой и глубоким порезом на руке от брошенного горлышка разбитой бутылки. Одежда омерзительно воняла от прилипшего мусора. В глазах девушки стыло отчаяние, сердце ее было разбито. Никто не предъявил ей никаких обвинений, не потребовал объяснений, но и не защитил — просто некому было. Сотрудники ОСИ вернулись в Марсель и Шамбон, где нужно было закончить дела, попытаться найти семьи спасенных детей. Никто не выступил в ее защиту, потому что никому не было известно о картинах, которые она прятала, чтобы вернуть в Лувр, а она не могла сказать из опасения, чтобы попросту не украли. Там сокровищ на миллионы франков, поэтому пришлось терпеть позор в каменном молчании. Даже американские солдаты свистели и орали ей вслед оскорбления. Никто не попытался ни в чем разобраться — достаточно было обвинения кого-то из местных жителей.

Вернувшись домой, у подножия задней лестницы Гаэль встретила Аполлин. Девушка старалась, чтобы никто видел, как она вошла, но бритая голова была свидетельством ее стыда.

Широко раскрытыми глазами она смотрела на женщину, которая всю жизнь о ней заботилась, а теперь, не зная правды, предала.

Обе стояли молча, пока старуха не плюнула ей в лицо, и это стало последним ударом. Гаэль медленно поднялась по лестнице, и по щекам ее катились слезы.

Она так и не перебралась в свою комнату и по-прежнему жила на чердаке, чтобы быть поближе к матери, которая тоже не вернулась к себе после ухода немцев, заявив, что никогда больше не сможет там спать.

Этим вечером Гаэль решила не показываться матери в надежде, что следующим утром будет выглядеть получше. Перед завтраком она едва не столкнулась с Аполлин — та как раз выходила из комнаты. И с такой ненавистью она посмотрела на Гаэль, словно случившегося вчера было недостаточно. Мать сразу же заметила синяки и бритую голову дочери: даже она знала, что это означает, — и воскликнула с ужасом:

— Что случилось? Почему они сделали это с тобой? Ты что, предала свою страну? Да как ты могла? С кем якшалась?

Агата и представить не могла, что дочь способна на что-то столь отвратительное, в то время как ее отец и брат погибли от рук нацистов.

— Ни с кем, мама, — ответила она тихо. — Все было не так. Я могу объяснить.

— Не надо! — прошипела мать. — Незачем. Пока я была прикована к постели, ты спала с немцами!

— Никогда! — ответила Гаэль с достоинством. — Я никогда ни с кем не спала. Я все еще девственница.

И это было правдой. Немецкие солдаты оставили ее в покое, следуя строгим приказам командующего, который и сам никогда не позволял ничего непочтительного.

— Я тебе не верю! — завопила мать. — Ты нас обесчестила! Как теперь мы сможем здесь жить? Все знают, кто ты! Взгляни на себя!

Она показала на ее лысую голову, и из глаз Гаэль снова брызнули слезы. Она понимала: мать слишком расстроена, чтобы довериться ей. Агата едва не билась в истерике, и, конечно, ей сложно будет донести истину.

Гаэль молча покинула комнату, намереваясь вернуться позднее, и отправилась на кухню, где надеялась поговорить с Аполлин.

— Клянусь: ничего дурного никогда я себе не позволяла.

Старая домоправительница повернула к ней каменное лицо:

— Я тебе не верю, и никто не поверит. Ты продавалась за еду.

Да, так поступали многие, но только не Гаэль, а если бы даже и пришлось, то исключительно ради матери. Бог миловал, обошлось.

— Ты спала с врагом, и никто об этом здесь не забудет: клеймо шлюхи будет на тебе всегда. Ты опозорила родителей и всех, кто когда-то тебя знал.

Гаэль с ясностью вдруг поняла, что этот момент определяющий в ее жизни. Первым был день, когда забрали Ребекку, а вторым — когда немцы расстреляли отца.

Она зашла к матери, но та отвернулась к стене и отказалась говорить. Следующие три недели Агата не прикасалась к еде, если не считать нескольких глотков воды и крошечных кусочков хлеба, зато постоянно пила снотворное. Она была слишком слаба, чтобы разговаривать, но когда видела дочь, взгляд ее был полон презрения и ненависти. Гаэль вызвала доктора, но и он не смог ничего изменить — мать по-прежнему отказывалась есть. Через три недели добровольной голодовки у нее началась пневмония, и она совсем не вставала с постели. Гаэль так и не нашла возможности рассказать ей о картинах и спасенных детях, мать не позволяла ей даже взять ее за руку. Стоило Гаэль ее коснуться, и она вздрагивала как от удара током: ее дочь изменница, предательница, и она не желала иметь ничего общего с ней.

Умерла Агата тихо: просто закрыла глаза и вроде задремала, но внезапно вздохнула, произнесла имя мужа, и все… Она так и не оправилась после смерти мужа и сына, война ее доконала.

Гаэль осторожно закрыла ей глаза и натянула одеяло на лицо. Через несколько минут в комнату вошла Аполлин, сразу поняла, что случилось, и процедила сквозь зубы:

— Ты убила мать.

— Нет! — наконец не выдержала Гаэль. — Ее убила война, как и нас всех: тебя, меня, моего отца и брата, твоего сына, тысячи еврейских детей. Никто из нас не остался прежним, а я совершенно не такая, какой ты меня выставила. Впрочем, твое мнение мне безразлично: главное — что знаю о себе я сама.

Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты.

Два дня спустя мать похоронили. Гаэль приказала Аполлин не показываться на церемонии: не хотела, чтобы ненависть старухи помешала ее скорби, — за девятнадцать лет жизни натерпелась достаточно.

— Убирайся из дома! — наутро после похорон велела она Аполлин.

— Я работала здесь всю жизнь, — пролепетала старая домоправительница, потрясенно ахнув.

Глаза ее молили о жалости, но Гаэль больше не испытывала к ней никаких чувств.

— Тебе следовало об этом подумать до того, как на меня доносить, устраивать травлю и обвинять в смерти матери.

— Но я… я видела… ты ходила к нему в спальню… — дрогнувшим голосом возразила старуха.

— Ходить не значит заниматься там тем, о чем ты думаешь. Но это уже не важно: в любом случае закрываю дом, не хочу здесь жить.

Даже сама мысль оставаться в городе, где все считали ее шлюхой и предательницей, была невыносима.

— Куда же ты пойдешь?

— Не знаю. Найду куда. Так что побыстрее собери свои вещи и уходи.

Аполлин не стала спорить, потому что все еще считала себя правой. Ей было лишь жаль, что она не подумала о последствиях: что Агата умрет от разбитого сердца, а Гаэль придется закрыть дом и уехать.

Дверь за Аполлин захлопнулась. Старуха вынесла на крыльцо два чемодана. Она прожила здесь двадцать пять лет. Когда-то преданная служанка знала, что у Гаэль не было иного выхода: оставаться здесь невозможно, все будут показывать на нее пальцем. Что ж, придется ехать в Бордо, к сестре.

Услышав стук двери, Гаэль без сил рухнула на диван в гостиной и заплакала. Теперь она совсем одна.

В первый день работы Гаэль поднялась чуть свет, хотя почти не спала ночью и очень нервничала.

Облачившись в серую юбку в складку, которую носила еще в школе, серый свитер, те же туфли на низких каблуках и черный жакет матери, Гаэль отправилась со своими двумя чемоданами в ателье и поставила их в гардеробную моделей. Остальные девушки пока еще не пришли, и Гаэль немного побаивалась встречи с ними. Мадам Сесиль, правда, уверяла, что они славные.

К удивлению Гаэль, ее тут же отправили к парикмахеру. Она никогда не пользовалась косметикой и пока что ничего не могла поделать с волосами, которые все еще были слишком короткими.

— Хотите, чтобы их подстригли еще короче?

— Нет, просто придали им форму и уложили, — рассмеялась Сесиль и сама объяснила парикмахеру, чего хотел Диор.

Это должна быть стильная прическа, а не результат действия разъяренной толпы.

Гаэль зря опасалась: модный парикмахер, к которому ее направили, несколькими ловкими взмахами ножниц достиг потрясающего эффекта: теперь это было не клеймо позора, а сверхмодная стрижка.

Два часа спустя, когда Гаэль вернулась в ателье, остальные модели уже пришли, и мадам Сесиль их познакомила. Девушкам очень понравилась ее прическа. Все они были почти ровесницами Гаэль: от восемнадцати до двадцати двух лет. И ей на мгновение почудилось, что она вернулась в школу: те же шутки, те же подковырки.

Этим утром клиентов не было, и они все вместе отправились перекусить в ближайшее бистро. Гаэль быстро освоилась, а днем, пока девушки показывали одежду клиентам, Сесиль учила ее ходить, стоять и придавать шарм моделям мсье Диора.

После работы девушки повели Гаэль на квартиру, и Элоди, одна из них, родом из Марселя, помогла ей донести чемодан. Здание оказалось небольшим, но шикарным, зато сама квартира была просторной — с кухней, гостиной и пятью спальнями. Гаэль предназначалась самая маленькая, но и она была куда больше чердачной каморки, в которой она провела последние четыре года. Как только Гаэль разложила вещи, англичанка Айви принесла бутылку шампанского, чтобы отпраздновать начало ее новой жизни. Еще в бистро она рассказала Гаэль, что тоже потеряла родителей и младшую сестру при налете на Лондон. Их сразу сблизило то, что обе оказались совсем одиноки. Парень Айви был летчиком, но два года назад погиб.

Все девушки выполнили свой долг, и теперь с радостью трудились в Доме моды, как они называли ателье Лелонга. Кутюрье Диора все они любили и считали славным. Кроме того, им хорошо платили за работу. Айви предложила Гаэль попрактиковаться в английском, в случае если придется общаться с американскими клиентами, разумеется, с позволения мадам. Гаэль учила английский в школе, но несколько лет не практиковалась, так что почти все забыла.

Мари, старшая из девушек, взяла на себя обязанности общей мамочки, перебрала одежду Гаэль и посоветовала, что надеть завтра на работу. Ей сказали, что в Доме Лелонга ее обязательно оденут, но до этого момента она все равно должна выглядеть как можно элегантнее.

— У меня совсем ничего нет, — смущенно пробормотала Гаэль.

С начала войны, когда Гаэль было четырнадцать, ей ничего не покупали, да ей ничего и не было нужно. В Париж она привезла школьную одежду и несколько вещей матери, которые на ней висели.

— Не беспокойся, — утешила ее Элоди, просунув голову в дверь. — Можешь что-нибудь взять у меня.

Каждая из девушек что-то подобрала для нее из своего гардероба, и Гаэль была очень тронута. С тех пор как забрали Ребекку, она не общалась с ровесницами, да и раньше не знала таких милых девушек. Жить с ними оказалось легко и весело. Все в Париже казалось Гаэль фантастическим!

Следующим вечером соседки пригласили Гаэль в свое любимое бистро, куда частенько наведывались, давая возможность Мари пообщаться с ее молодым человеком. Парень до войны изучал юриспруденцию, потом участвовал в Сопротивлении, а сейчас работал водителям такси. У них с Мари все было серьезно, когда скопят достаточно денег, они поженятся. Мари работала официанткой в кафе, где ее и увидел мсье Диор. Пораженный ее красотой, кутюрье тут же взял ее на работу.

Все они попали к Лелонгу случайно, считали, что им очень повезло, но как бы то ни было, никто не собирался работать моделью вечно. Элоди намеревалась закончить университет, Айви надеялась вернуться в Англию, а Мари хотела выйти замуж и родить детей. Четвертая девушка, Хуана, бразильянка, тоже подумывала отправиться на родину. Она была самой застенчивой из всех, мечтала выучиться на медсестру и очень скучала по своим многочисленным родственникам.

Сама Гаэль пока не знала, чего хочет, — разве что находиться как можно дальше от своей деревни, пока не оправится от боли и потерь, которые пережила там. В данный момент она не могла думать о будущем: настоящего, работы парижской моделью, было более чем достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой. Как давно она не проводила время весело, не чувствовала себя спокойной и в безопасности! Новые подруги прекрасно к ней относились, а она была от них и вовсе без ума.

Домашние обязанности девушки делили между собой, и Гаэль с радостью делала все, что от нее требовалось. Это казалось ей вполне справедливым. Какое счастье не жить под одной крышей с вражескими солдатами! Впрочем, на улицах было еще много мужчин в мундирах: и французов, и союзников, — которые вовсю флиртовали с парижанками.

Два дня спустя у нее были первые фотосъемки, и мадам Сесиль показала, как следует позировать. Ей наложили макияж, и в процессе съемки переодевали в красивые платья, которые она, как оказалось, умеет носить. Сам мсье Диор зашел в студию и даже сделал несколько замечаний.

Фотографом в Доме моды работал бывший военный американец Эд Томпсон, который служил в основном в Вашингтоне при высшем командовании. Истории о войне в Европе, которые он слышал, заставили понять, как сильно ему повезло.

Но война тем временем продолжалась. Гитлер пытался оккупировать Италию, чтобы сдержать натиск союзников, а французы никак не могли отобрать у Германии Страсбург. Жизнь в Париже после освобождения улучшилась, но окончательную победу еще не одержали.

— Когда-нибудь ты станешь известной моделью, — сказал Гаэль Эд, когда та для него позировала. — Тебе следует попробовать поработать в Нью-Йорке.

— Я совсем недавно приехала в Париж, и мне здесь очень нравится, — ответила она с девической восторженностью.

Он рассмеялся: школьный английский Гаэль был еще неуверенным, но благодаря Айви вполне правильным.

— У моделей тяжелая работа, но ты начала с самого верха: лучше уже не будет, — заметил Томпсон, и Гаэль поняла, что это правда.

Она не пробыла в Париже и недели, но уже стала моделью в Доме Лелонга, работает на самого Кристиана Диора, живет в прекрасной квартире, имеет четырех подруг. Ее буквально потрясло, как быстро и сколь разительно изменилась ее жизнь с приездом в Париж. Война во Франции почти закончена. Париж снова свободен. И Гаэль не терпелось узнать, что еще ждет ее в новой роскошной жизни. Она неожиданно ощутила, что обрела целую стаю ангелов-хранителей, среди которых были мадам Сесиль, Кристиан Диор и ее новые подруги.

Вечером после фотосессии Эд, Айви и Элоди пригласили Гаэль в бар отеля «Ритц». Элоди рассказала, что в этом шикарном здании во время оккупации жили немецкие офицеры. Единственным гражданским лицом, которое имело здесь апартаменты, была Коко Шанель, и все благодаря своим высоким связям. Ярая антисемитка, она знала в Париже всех, дружила с Герингом, Гиммлером и Геббельсом, элитой СС, а с немецким офицером, бароном Гансом Гюнтером фон Динклаге, у нее была связь, что обеспечивало ей свободный доступ в германские военные и светские круги. Она стала одной из богатейших парижанок, поскольку имела долю в бизнесе Вертхаймеров, которые владели брендом духов марки «Шанель», и до самого освобождения была любимицей столицы. К тому времени как Гаэль оказалась в Париже, блистательная Коко уже сбежала, но все по-прежнему говорили о ее связях с немцами во время оккупации. В противоположность ей Кристиана Диора, участника Сопротивления, все парижане глубоко уважали.

Все это компания увлеченно обсуждала в баре, когда Элоди обратила внимание на красивого американского офицера за соседним столиком. Он был один, но явно заинтересовался тремя красавицами. Они обменялись улыбками, и Эд с разрешения девушек пригласил его за их столик. После того как молодые люди познакомились, Эд и Айви принялись оживленно болтать по-английски и выяснили, что Билли Джоунс родом из Хьюстона, штат Техас. Заметив, что две другие девушки, Гаэль и Элоди, молчат, американец легко перешел на французский, которым владел, как выяснилось, очень неплохо. Они узнали, что его всего неделю назад освободили из лагеря военнопленных в Германии. Там он и выучил французский и немецкий.

— Должно быть, вам не терпится оказаться дома, — сочувственно заметил Эд Томпсон, когда техасец поведал о своих приключениях: дважды пытался бежать, но оба раза его ловили, так что пришлось провести в лагере два года. — Почему вы все еще в Париже?

Джоунс беспечно рассмеялся.

— Получил специальное предложение от генерала Эйзенхауэра. Он предоставил нам выбор: лететь домой следующим рейсом или согласиться на некую «особую миссию» в Париже, делать все, что хотим, а дома они нас прикроют. Моя девушка вышла замуж за другого, когда меня полгода считали пропавшим без вести, вот я и решил: какого черта! — и согласился на «особую миссию».

С улыбкой до ушей он выглядел очень довольным собой, особенно тем, что сидит за столом с тремя красивыми моделями. Похоже, он не мог решить, кого выбрать: Элоди или Гаэль, — поэтому флиртовал с обеими, тем более что девушки очень ему сочувствовали.

— Я должен лично поблагодарить генерала за это, — объявил Джоунс, когда Элоди наполнила его бокал шампанским.

Все были в прекрасном настроении, и каждый вечер казался им праздником, особенно этот.

Назавтра Эд летел в Нью-Йорк, но у Билли впереди была еще неделя в Париже, и он намеревался воспользоваться представившейся возможностью по полной.

У дверей «Ритца» они распрощались, и Билли Джоунс пообещал завтра им позвонить.

На следующий день, едва Гаэль вернулась с работы, раздался звонок. Она находилась в квартире одна: у остальных девушек были примерки с мсье Диором. Билли не казался разочарованным, застав ее в одиночестве, и пригласил на ужин в ресторан «Максим». Она предложила дождаться Элоди, но он пообещал пригласить их обеих в следующий раз и добавил, что сейчас хочет пойти только с ней.

Когда Билли зашел за ней, Гаэль извинилась перед Элоди, что идет в ресторан без нее, но подруга успокоила ее, заявив, что ей все равно. Билли и Гаэль провели прекрасный вечер. После ужина потанцевали, несколько раз он пытался ее поцеловать, но она наивно объяснила, что он ей нравится, но если они начнут встречаться, ей будет очень грустно, когда он улетит, а ведь они вряд ли встретятся снова.

Он понимал, что она права, но не это хотел услышать после двух лет в концлагере, оказавшись в Париже, где можно было здорово повеселиться благодаря командующему американской армией. Только вот незадача: Гаэль оказалась не из таких девушек.

— В таком случае вы просто приедете ко мне в Техас, — заявил он не задумываясь, после того как выпил почти бутылку шампанского.

Билли вообще очень много пил, этот славный парень, с которым приятно проводить время. Его нельзя назвать отталкивающим, скорее слишком уж навязчивым.

В четыре часа утра, после шампанского, танцев и последней попытки поцеловать он проводил Гаэль домой. Она была не прочь иметь такого друга, но сомневалась, что их дорожки снова когда-нибудь пересекутся. Вернувшись домой, он собирался уволиться из армии и возвращаться в Европу не намеревался. Кроме того, он не искал невесту, а просто хотел весело провести две недели в Париже. Он это заслужил.

Наутро за завтраком Гаэль сказала Элоди, что это ей следовало бы пойти с Билли.

— Ты не возражаешь? — Глаза Элоди зажглись, как рождественские огни.

Днем он позвонил, но Гаэль сказала, что вечером будет занята, и передала трубку Элоди. Они договорились о встрече, после которой подруга, едва державшаяся на ногах, заявилась домой в шесть утра. Заметив ее мечтательный вид за завтраком, Гаэль улыбнулась и предположила, что Билли получил желаемое: незабываемую ночь в Париже с красивой девушкой, которую запомнит навсегда.

Июньская поездка в Нью-Йорк на съемки для журнала «Вог» была ошеломляющей. Вместе с Гаэль поехала помощница мадам Сесиль, чтобы проследить за поведением девушки и сделать все как полагается. Все знали, что случалось, когда модели теряли голову, приехав в Нью-Йорк, но Гаэль всегда была очень осмотрительна.

Они летели из Парижа рейсом «Пан-Америкен». В самолете их обслуживали стюардессы в красивой голубой униформе, которые выглядели как модели и щедро наливали всем шампанское. Полет занял четырнадцать часов, с двумя посадками на дозаправку. Приземлились они в аэропорту Ла-Гуардиа и остановились в отеле «Уолдорф-Астория» на Парк-авеню.

Съемки проводил Ирвин Пенн — один из любимых фотографов «Вог», бóльшую часть времени в студии находилась также главный редактор Эдна Вулман Чейз. Ей очень понравилось то, что она увидела, и позвонила Диору, чтобы похвалить за удачную находку. Гаэль — совершенно новое лицо: сама невинность с глазами, в которых вся мудрость мира. Мадемуазель Барбе чудесным образом сочетала в себе красоту и грацию, и любая модель выглядела на ее высокой стройной фигуре совершенно уникальной. Эдна отметила также работу стилиста и парикмахера: коротко подстриженные светлые густые волосы смотрелись очень сексуально. Модель скрупулезно выполняла все указания, и полученные пробные снимки были безупречны.

По вечерам ассистенты «Вог» приглашали Гаэль куда-нибудь поужинать, знакомили со знаменитостями и топовыми моделями других кутюрье. После лишений военных лет Гаэль чувствовала себя так, словно попала в рай. Ей поступало множество предложений от модельных агентств, а также от нью-йоркского отделения «Вог». В Европе царила разруха после войны, жизнь оставалась невероятно тяжелой. Дела в Нью-Йорке шли лучше: на территории Америки не было боевых действий, на долю американцев не выпало столько страданий. Но Гаэль хотела вернуться в Париж, потому что не могла предать Дом Лелонга и Кристиана Диора, которого глубоко уважала. Помощницу мадам Сесиль поражало безукоризненное поведение девушки. Великолепные манеры, порядочность и прекрасное воспитание делали для всех работу с ней сплошным удовольствием. Никто не мог сказать о ней дурного слова.

Как-то молодые редакторы «Вог» пригласили Гаэль на закрытую вечеринку в клуб «Сток». Хозяева гламурных светских мероприятий часто просили их привести кого-нибудь из моделей. Вечеринка в тот раз давалась в честь голливудской звезды Риты Хейуорт, и говорили, что должен приехать Хамфри Богарт. Гаэль не знала, о ком идет речь, и совсем не понимала, почему все произносят эти имена с благоговейным восторгом, но с радостью согласилась. Для вечеринки было выбрано платье из белого атласа с открытой спиной. В качестве украшения мсье Диор предложил каскад жемчужных нитей.

Богарт появился в разгар вечеринки не один, а со своей шикарной молодой женой Лорен Бэколл. Они поженились всего две недели назад, и пресса сходила с ума, называя их парой из волшебной сказки. Сегодня здесь было очень много известных людей, и мсье Диору нравилось, что Гаэль становится заметной фигурой на международной сцене. Прежде чем принять то или иное приглашение, Гаэль советовалась по телефону с мадам Сесиль. Сентябрьский номер «Вог» должен был выйти с ее фото на обложке, и в Париже хотели, чтобы к тому времени Гаэль уже стала звездой. Это будет дополнительной рекламой в прессе и привлечет внимание к Дому Лелонга и лично к кутюрье Диору, который ее открыл. Теперь для представителей индустрии моды она стала маркетинговым ходом, как и другие известные модели до нее, с той разницей, что в ней было больше глубины и интеллекта, не говоря уже о точеной фигуре и поразительной красоте. Макияж и прическа, разработанные специально для нее, только подчеркивали это.

Военные действия в Тихоокеанском регионе прекратились, и в Нью-Йорке царило праздничное настроение. Гаэль с двумя ассистентами и помощницей мадам Сесиль в качестве дуэньи прибыли на очередную вечеринку, и папарацци словно обезумели при виде девушки: мелькали вспышки, щелкали фотокамеры. Все хотели знать, кто эта красавица, и наперебой записывали все, что удавалось выяснить, когда в зале появился один из самых завидных нью-йоркских холостяков Роберт Бартлет. Во фраке с белым галстуком банкир выглядел настоящим красавцем. О его огромных богатствах здесь было известно каждому. Его спутницами на подобных мероприятиях были самые красивые женщины города. Сегодня он пришел один и сразу заметил ажиотаж вокруг какой-то дамы. Протиснувшись сквозь толпу, он отыскал ее взглядом и, выждав, когда пресса немного охладит свой пыл, направился прямо к ней. Прежде чем Бартлет заговорил, спутница Гаэль объяснила ей, кто он.

— Добро пожаловать в Нью-Йорк, — с широкой улыбкой произнес банкир, протягивая ей бокал шампанского.

Пока пробирался через зал, Бартлет услышал, что всеобщее внимание привлекла парижская модель, а потом узнал и сотрудниц «Вог», которые ее сопровождали. Модели были для него товаром, и только поэтому он лишь вежливо раскланялся.

На Уолл-стрит его считали гением, и все были прекрасно осведомлены о его хобби: женщины и коллекционирование предметов современного искусства. Он был обладателем одного из самых значительных собраний в Штатах.

Гаэль вежливо поблагодарила его за шампанское, стараясь не выказывать особой заинтересованности. Бартлет, привыкший к обожанию и явно заинтригованный выдержкой девушки, перешел на французский и выразил сожаление, что не встретил ее в Париже, откуда вернулся несколько недель назад.

— Вам нравится работать на Кристиана Диора?

Если раньше Гаэль не выражала особого интереса к его словам, то сейчас глаза ее зажглись. Бартлет сразу увидел, как она молода и трогательна.

Гаэль по его примеру отвечала на его родном языке — неуверенном, но правильном английском.

Благодаря Айви она теперь говорила довольно бегло, но с акцентом, который он находил очаровательным. Девушка с восторгом объяснила, что любит свою работу, а мсье Диора, который очень добр к ней, просто обожает. Роберт слишком хорошо знал, что акулы бизнеса скоро начнут за ней охотиться, чтобы использовать самыми различными способами. Дом моды Люсьена Лелонга считался вполне респектабельным, поэтому моделей всегда окружали люди, которые должны были их защищать от таких мужчин, как Бартлет.

Когда он сказал Гаэль об этом, она рассмеялась, отметив его безупречные манеры: он показался ей настоящим джентльменом, и добавила:

— Вы не выглядите особенно опасным.

— Ваше заключение лишь свидетельствует о том, что вы невинны и совершенно не разбираетесь в обычаях света. Вы парижанка?

— Нет, из маленького провинциального городка неподалеку от Лиона.

— Это многое объясняет. Берегитесь больших городов, будь то Париж или Нью-Йорк. Где вы находились во время войны?

— Дома, с родителями, — ответила она коротко, решив не вдаваться в подробности, чтобы у него не возникло желания ее пожалеть. Гаэль хотелось казаться вполне способной позаботиться о себе.

— Во время поездки в Париж я понял, что жизнь еще не наладилась, но все постепенно приходит в норму.

Оккупация закончилась десять месяцев назад, и страна возрождалась, несмотря на пережитые трудности, хотя Роберт знал, что жизнь в Париже, даже во время войны, никогда не замирала и немцы прекрасно проводили там время.

— У нас в поместье все было очень плохо: голод, бесцеремонность и грубость нацистов. — Немного поколебавшись, она все же решилась: — Моего отца расстреляли за участие в Сопротивлении.

— А как же вы? — спросил Бартлет прямо и был удивлен, когда девушка не ответила на вопрос.

Тема была слишком серьезной, чтобы развивать ее на вечеринке, да и говорить она явно не хотела.

Гаэль же просто не знала, стоит ли делиться слишком личным с практически незнакомым человеком.

Она никому не рассказывала о своем участии в Сопротивлении, хотя соседки по квартире слышали сплетни, будто во время войны она сотрудничала с немцами. Девушки не приставали с ножом к горлу, так ли это, а Гаэль не пыталась оправдаться.

— Как долго вы собираетесь пробыть в Нью-Йорке? — спросил Бартлет, уходя от скользкой темы.

— Улетаю через два дня.

— Очень жаль, — вздохнул он, явно разочарованный. — Я хотел бы показать вам город, пригласить куда-нибудь.

Гаэль внимательно смотрела на него. Несмотря на возраст, — на ее взгляд, ему было ближе к пятидесяти, — выглядел он замечательно: спортивный, подтянутый, загорелый, невероятно привлекательный.

Они немного потанцевали, но в зале было слишком многолюдно. Гаэль уже успела пообщаться с прессой, и помощница мадам Сесиль посоветовала ей уйти пораньше. Бартлета в этот момент кто-то позвал, так что попрощаться с ним она не смогла.

После их незаметного ухода, вернувшись в зал, Бартлет попытался ее отыскать и очень огорчился, выяснив, что все ее коллеги покинули вечеринку. На следующий день ей в отель доставили три дюжины красных роз. На карточке значилось: «До новой встречи. Роберт Бартлет».

Этот поступок произвел на Гаэль неизгладимое впечатление: до сих пор никто никогда не присылал ей цветов, к тому же таких шикарных.

— Он что, плейбой? — спросила Гаэль одну из сотрудниц «Вог».

Молодая женщина рассмеялась:

— Вне всяких сомнений! Его хобби — самые красивые женщины: актрисы, модели, светские львицы. Разведен, считается самой завидной партией: очень успешный банкир. Вряд ли кому-то удастся его женить на себе, по крайней мере в ближайшее время. Слишком привык развлекаться.

Сотрудница поведала также, что последняя жена Бартлета была вдвое моложе его, из очень известной семьи, брак продлился несколько лет, но недавно они развелись. Все газеты буквально кричали об этом. Говорили, что жена получила огромные алименты от мужа и особняк в Нью-Йорке. Кроме того, она явно не горевала — уже успела обручиться с другим.

— Так что будь с ним поосторожнее, — мудро заключила женщина.

Гаэль и сама прекрасно понимала, что для нее, молоденькой провинциалки, Бартлет недосягаем, а кроме того, годится ей в отцы. У нее никогда не было парня: так, несколько школьных поклонников. А с началом войны она и вовсе не думала о романах и старательно избегала даже случайных встреч с немецкими солдатами. Местные парни ушли на фронт или в Сопротивление, многие погибли. Некоторые девушки все же ухитрялись заводить романы, но только не Гаэль.

Впрочем, ей всего двадцать, у нее еще есть время, так что пока не нужно думать о присутствии мужчины в своей жизни.

В последний вечер перед ее отъездом Роберт позвонил в отель, когда она собирала вещи, и пригласил встретиться в баре. Гаэль посчитала, что ее опекунше это не понравится, и отказалась, чем весьма удивила: Бартлет не привык, чтобы ему отказывали.

Настаивать он счел ниже своего достоинства, поэтому просто пожелал Гаэль благополучного возвращения в Париж и пообещал позвонить, если вдруг снова окажется там.

Июль пролетел незаметно: готовилась новая коллекция Диора, и мадам Сесиль устроила несколько фотосессий. Гаэль так много работала, что почти не виделась с подругами по квартире.

В августе наступила наконец передышка, и все на месяц разъехались в отпуска. Гаэль осталась одна: ехать ей было некуда, а домой не хотелось — слишком живы еще были унизительные воспоминания. Возвращаться в поместье она не желала, поэтому решила продать дом. В деньгах она не нуждалась, и пока он стоял пустой и закрытый.

Война закончилась, весь мир праздновал и веселился.

Гаэль с удовольствием гуляла в Булонском лесу и садах Тюильри, посетила Версаль, где раньше не была, Живерни и Мальмезон, дворец императрицы Жозефины. Ей так нравилось представлять себя туристкой.

Время пролетело незаметно, в конце месяца вернулись девушки, и опять началась работа.

Обложка «Вог» с ее фото вызвала сенсацию, и после этого Гаэль была нарасхват. У нее почти не оставалось времени просто передохнуть. В ноябре ей исполнилось двадцать один год, а через день ей сказали, что придется снова лететь в Нью-Йорк: предстояла очередная фотосессия для «Вог» с Ирвином Пенном и для обложки «Харперс базар» с молодым фотографом Ричардом Аведоном.

Гаэль подумывала написать Роберту Бартлету и сообщить о приезде, но решила, что не стоит: не хотела казаться навязчивой, да и, возможно, у нее не будет времени встретиться с ним.

Но человек предполагает, а Бог располагает: с Бартлетом она столкнулась сразу по прибытии в Нью-Йорк на вечеринке в «Дельмонико», на большом благотворительном мероприятии, куда была приглашена редакцией «Вог» и где было решено устроить фотосессию.

Роберт пришел с Ингрид Бергман, вызвавшей настоящий фурор, но, увидев Гаэль, неотразимую в жемчужно-розовом платье от Диора, немедленно подошел поздороваться, а позже пригласил на танец. Пока они танцевали, мисс Бергман куда-то исчезла, но Бартлета, похоже, это никак не тронуло.

Летом у них разгорелся жаркий роман с этой молодой светской львицей, но страсть быстро угасла: Ингрид Бергман хоть и красивая женщина, но была не в его вкусе. Гаэль интересовала его куда сильнее.

На этой же вечеринке, к своему изумлению, Гаэль встретила Билли Джоунса, бывшего военнопленного, с которым познакомилась в Париже. Он пришел с красивой девушкой из Техаса, которую представил своей невестой, и сказал, что они приехали в Нью-Йорк на уик-энд. Перед тем как попрощаться, пообещал позвонить, если они будут во Франции.

На следующий день Роберт снова прислал ей цветы. На этот раз записка была более интимной: «Безумно рад, что вы вернулись. Роберт». А позже позвонил и пригласил на ужин в ресторан в «21».

Поколебавшись, она согласилась, тем более что ее опекунша не только не возражала, но и была всецело за: лучшей рекламы для Гаэль не придумаешь, чем появиться на людях с самым завидным и богатым холостяком.

Они прекрасно провели вечер: насладились великолепной кухней, потанцевали, а в три часа утра он привез ее в отель на своем лимузине. Назавтра не было съемок, так что она могла выспаться.

Следующим вечером он снова пригласил ее, но она снималась для «Харперс базар» и была вынуждена отказаться, поскольку фотосессии часто затягивались допоздна.

За неделю в Нью-Йорке они еще успели пообедать вместе, и на сей раз Бартлет был серьезен как никогда: рассказал о своих браках, о том, каким разочарованием для него оказался последний.

На Гаэль произвело впечатление то обстоятельство, что в крахе он винил не только женщин, но и себя: слишком многого ожидал от семейной жизни, хотел детей, покоя и уюта, а не гламурных вечеринок.

Потом Бартлет резко сменил тему и спросил о ее планах по возвращении в Париж. Гаэль предстояла еще целая серия фотосессий, и среди них — поездка в Лондон на съемки для обложки британского «Вог». Казалось, она сама до конца не осознавала, что так быстро сделала блестящую карьеру.

Бартлет видел, что девушка наслаждается своей работой и каждым днем жизни. И почему нет? Она молода, красива и наконец-то почувствовала себя счастливой после тяжелых военных лет.

Они много говорили об искусстве. Бартлет достаточно путешествовал по Франции, чтобы поделиться с ней знаниями и впечатлением. Гаэль же так и не решилась рассказать о своей жизни во время войны: слишком личными и непростыми были эти воспоминания, — но ей нравилось его общество, да и он, очевидно, любил проводить с ней время.

Перед отъездом Бартлет прислал ей красивую вечернюю сумочку от «Картье»: из черного атласа, с отделкой из слоновой кости и золота и маленьким бриллиантовым замочком. Подарок был весьма впечатляющим и очень понравился Гаэль.

Вернувшись в Париж, Гаэль показала подарок подругам и рассказала о Нью-Йорке. Девушки ей хоть и завидовали, но, несмотря ни на что, любили: она была такой славной, порядочной и доброжелательной. Хуана к тому времени вернулась в Бразилию, и вместо нее с ними теперь жила симпатичная итальяночка из Милана, которая всем пришлась по душе. Общая атмосфера в квартире больше напоминала пансион для девушек, чем жилище пяти топ-моделей, фактически конкуренток.

Новая соседка Джоанна рассказывала об ужасах, которые ей пришлось вынести во время войны, и Гаэль подумала, что это еще хуже пережитого ею во Франции. Оба брата девушки погибли, и она не могла без слез говорить об этом.

За две недели до Рождества Роберт позвонил Гаэль из отеля «Ритц», решив побывать в Париже по пути в Лондон. Они пообедали в «Пре Кателан», в Булонском лесу, в одном из лучших ресторанов Парижа. Здесь у нее было чуть больше свободного времени, чем в Нью-Йорке, и на сегодня не было намечено крупных мероприятий, поэтому они наслаждались спокойным вечером, а в субботу после обеда прошлись вдоль берега Сены. Вечером Бартлет повез ее на ужин в одно из его любимых мест в Париже — маленькое роскошное бистро «Вольтер». Кухня здесь была восхитительной, но Гаэль ела мало: мсье Диор терпеть не мог, когда его модели набирали вес, и она старалась следовать его инструкциям. Впрочем, после продуктовых карточек Гаэль привыкла обходиться крошечными порциями.

— Где вы встречаете Рождество? — как бы между прочим поинтересовался Роберт после ужина.

Гаэль долго молчала, прежде чем решилась сказать правду:

— Останусь здесь. Вся моя семья погибла во время войны. Девушки поедут домой, но мне нравится оставаться одной в квартире, когда в Париже замирает жизнь. Это дает возможность подумать, почитать, сходить в музеи. Когда мы работаем, у меня ни на что не хватает времени.

Его глубоко потрясло ее признание. Они вообще никогда не говорили об этом. Ему тоже было не с кем праздновать Рождество: детей Бог не дал, родители уже умерли, а братьев и сестер нет.

Бартлет слегка поколебался, прежде чем спросить, опасаясь, что Гаэль сочтет его предложение чересчур дерзким:

— Не хотите поехать со мной в Санкт-Мориц? Конечно, мы будем жить в разных номерах, не беспокойтесь.

До сих пор Бартлет вел себя крайне вежливо, не допускал никаких вольностей и уважал ее консервативные принципы, тем более что, несмотря на яркую внешность, в ней не было ничего вульгарного.

— Обещаю вести себя прилично, — с улыбкой добавил Роберт, и она расхохоталась.

Гаэль немного смутило его предложение, но почему-то она верила, что никаких дурных намерений у него не было: просто хотелось провести с ней Рождество в Санкт-Морице, который любил с самого детства.

Наутро Гаэль обсудила это предложение с подругами по комнате. Все считали, что она должна ехать, но Гаэль все еще не была уверена, что это одобрит мсье Диор.

Роберт Бартлет очень ей нравился, но Гаэль еще никогда никуда не ездила с мужчиной одна. На этот шаг надо решиться, и она верила, что он будет с ней джентльменом.

Роберт повторил свое предложение, когда позвонил, чтобы попрощаться, прежде чем уехать в аэропорт. Он казался таким славным и искренним, что Гаэль, сама того не ожидая, приняла его предложение, но едва повесив трубку, запаниковала: слишком уж осмелела!

Бартлет собирался пробыть в Лондоне неделю — у него еще были дела — и предложил встретиться 23 декабря в Париже, чтобы потом вместе вылететь в Женеву.

Всю неделю Гаэль терзалась сомнениями, то собираясь позвонить ему и отказаться, то приходя в восторг от предвкушения поездки. Ей нравилось с ним общаться, но влюбиться и глубоко увязнуть Гаэль боялась. Хорошо бы поехать, но вдруг реальность окажется не слишком приятной?

Роберт Бартлет вернулся в Париж, как обещал, 23-го и сразу же ей позвонил. Несмотря на все колебания, Гаэль уже собралась и была готова, когда он приехал за ней на «роллс-ройсе» с водителем. Роберт видел, что она нервничает, и был очень добр с ней и мягок. С разрешения мсье Диора Гаэль позаимствовала из коллекции короткую соболью шубку и выглядела в ней восхитительно.

В аэропорту Женевы их ожидал еще один «роллс-ройс» с водителем, чтобы отвезти в Санкт-Мориц, где Роберт снял два отдельных люкса в отеле «Палас».

Едва переступив порог номера, Гаэль ощутила себя Золушкой: всюду стояли вазы с белыми розами и орхидеями, в серебряном ведерке охлаждалось шампанское. Роберт подумал обо всем.

Во время ужина в большом ресторане отеля к их столику то и дело подходил кто-нибудь из гостей поздороваться, а заодно посмотреть, кто с ним.

— Вы часто здесь бываете? — спросила Гаэль обеспокоенно.

Ей все еще было не по себе. Наверное, зря она с ним поехала! Родителей наверняка шокировал бы ее поступок.

Его поведение оставалось безупречным, и понемногу волнение ее улеглось, она чувствовала себя с ним в безопасности. Роберт не сомневался в ее порядочности, не собирался посягать на ее девственность. Проводив Гаэль до ее номера, он легонько поцеловал ее, скорее по-отечески, и, ничего не сказав, ушел, как только она открыла дверь.

На следующий день Роберт нашел ей инструктора, чтобы научить кататься на лыжах. Он и сам был превосходным лыжником, но не отошел от Гаэль, пока не убедился, что инструктор опытный. Обращался он с ней словно заботливый отец, баловал как только мог. Было утро сочельника, и она купила для него кашемировый шарф у «Эрме», стоивший недельного жалованья, но ей было не жаль: хотелось отблагодарить его за поездку.

С Робертом они встретились перед обедом, а потом он вернулся на горные склоны, а Гаэль отправилась погулять по городу и магазинам. Здесь было множество ювелирных лавочек и бутиков. Посетители курорта прекрасно одевались и выходили к ужину в вечерних платьях. Она тоже позаимствовала несколько туалетов в Доме моды, и ей это охотно позволили, но драгоценностей у нее не было. А так хотелось что-нибудь купить!

Гаэль вспомнила, что у мадам Фельдман было великолепное кольцо с бриллиантом и браслет с изумрудами, подаренные мужем, но в их маленьком городке никто не носил дорогих украшений.

От воспоминаний, нахлынувших так некстати, на глаза навернулись слезы, и гулять расхотелось. Гаэль развернулась и направилась в отель, думая о Ребекке, обо всех Фельдманах.

Вечером они с Робертом поужинали в дорогом ресторане в городе, а когда вернулись, он проводил ее до номера, и они обменялись подарками. Ему так понравился шарф, что он надел его прямо на смокинг. Гаэль была шокирована, открыв длинный узкий футляр, снова от «Картье», и увидев тонкий бриллиантовый браслет, наверняка безумно дорогой. Бартлет что, умеет читать мысли? Ни что не подошло бы идеальнее к любому туалету из Дома Лелонга.

Гаэль смутилась. Это слишком дорогой подарок, чтобы принять его от человека, которого едва знала, пусть даже и решилась на эту поездку. По ее мнению, это уже было слишком дерзким поступком. Ей было очень неловко: такого рода подарки преподносят жене или любовнице, а она ни то ни другое. Гаэль по-прежнему хотелось сохранить с ним необременительные отношения.

— Роберт, я не могу его принять. Это слишком дорогой подарок, — решилась наконец она, но он не пожелал даже ее слушать, объяснив, что это рождественский подарок, который был специально заказан для нее.

Ему хотелось чего-то хрупкого и красивого, но неброского. Подарок должен быть похож на нее. Роберт так привык, что женщины ждут от него именно таких подарков, что принял ее реакцию за кокетство. Он не думал, что Гаэль смутится или посчитает, что подарок слишком дорогой.

— Я прошу вас это принять, — сказал Роберт, целуя Гаэль в щеку. — Будем считать, что он от Санта-Клауса, который очень расстроится, если вы откажетесь, да и я обижусь насмерть.

По-детски счастливая улыбка убедила его больше, чем что-либо, в ее искренности. Бартлет был совершенно уверен: она не охотница за деньгами, как раз наоборот. Гаэль ничего от него не ожидала, и это ему пришлось умолять ее принять подарок. Теперь ей было неловко оттого, что она подарила ему всего лишь шарф.

Уже лежа в постели, так и не сняв браслет, Гаэль позвонила Бартлету, чтобы еще раз поблагодарить за подарок. Когда шок прошел, она глаз не могла оторвать от украшения, хотя по-прежнему не была уверена, что поступила правильно.

— Мне кажется, что это неприлично, — пробормотала Гаэль виновато словно ребенок, случайно развернувший чужой подарок, но мечтавший оставить его себе.

Браслет ей понравился, и Бартлет был счастлив, а она добавила:

— И я чувствую себя очень странно.

— Почему?

— Во время войны, когда было почти нечего есть, мы жили в комнатах для прислуги на чердаке, тогда как немцы разместились с удобством в нашем доме. Моя мать отказалась покинуть помещение наверху, даже когда они ушли: посчитала, что дом осквернен их присутствием. А теперь я здесь, с вами, хожу в модные рестораны, ем что хочу, живу в дорогом отеле и получаю в подарок бриллиантовый браслет. Очень трудно связать эти факты моей жизни, осознать, что я все та же и что теперь это мой мир. Мне все кажется, что это происходит во сне и вот-вот исчезнет, а я останусь рядом с тыквой в лохмотьях и компании белых мышей. Я не чувствую, что достойна быть здесь: вам следовало бы приехать сюда не со мной, а с какой-то знаменитостью или кинозвездой.

— Это мне и нравится в вас, Гаэль: вы настоящая. Не хочу в компании кинозвезды встречать Рождество, хочу с вами. Я никогда не встречал таких девушек, как вы, и, может, нам было суждено найти друг друга. Я мечтаю стать вам защитником и заботиться о вас. Мне нравится все, что я делаю, но жизнь до сих пор не казалась мне реальной. А вот это — реальность. И я не хотел бы оказаться здесь с кем-то другим.

Ее очень тронули слова Роберта. Гаэль поняла, что тоже испытывает к нему теплые чувства, но браслет все же казался ей слишком дорогим подарком. Кроме общения, Гаэль ничего не желала от него.

На следующий день после катания на санях они зашли в церковь, и Гаэль поставила свечку за упокой души Ребекки. Роберт Бартлет смотрел на серьезное лицо девушки, но спросить не решался.

Гаэль ничего не рассказывала ему о Ребекке, как и вообще о своей личной жизни, но сегодня, когда они вышли из церкви, призналась, что после оккупации ее обвинили в пособничестве нацистам.

— Начальник местного гарнизона, который с другими офицерами жил в нашем доме, передавал мне в багетах полотна, украденные из музеев и частных коллекций. Я их прятала, чтобы потом вернуть в Лувр, а домоправительница посчитала, что я занимаюсь чем-то дурным, и, когда наци ушли, донесла на меня. Меня обрили, потом водили по улицам, били, забрасывали нечистотами. Я больше не хотела жить там, да и не осталось никого — только дом. Но он закрыт.

Жители родного городка предали ее, и это запятнало все, что она любила и помнила. Роберт поежился при мысли о том, что с ней сделали, его глубоко тронула ее история, и захотелось стереть все эти скверные воспоминания. Гаэль очень мало говорила о том, что выпало на ее долю во время войны, но он чувствовал, что ей пришлось несладко. И все же она вышла из всех испытаний с честью, хотя и не без шрамов. Гаэль удивительная девушка. Роберт по глазам видел, что сердце ее разбито, особенно когда она рассказывала, как с ней обошлись.

Бартлет молча привлек ее к себе, обнял, и Гаэль охватило ощущение блаженства и покоя.

Время пролетело быстро. Они провели великолепную неделю вместе, и обоим не хотелось уезжать. Она не снимала подаренный им браслет, наконец-то смирившись с неизбежным и решив оставить его у себя, а Роберт каждый день надевал ее шарф и уверял, что обожает его.

В их последний день в Санкт-Морице пошел снег, и пришлось прервать прогулку. И прежде чем они вошли в отель, Роберт поцеловал ее, но вовсе не так, как раньше, — теперь в поцелуе присутствовала страсть. Все это время он относился к ней с подчеркнутым уважением, их поведение по отношению друг к другу было абсолютно идеальным, и Гаэль было очень легко с ним. Сейчас она понимала, что все изменилось.

— Я не готов быть вам просто другом, — признался Роберт словно в подтверждение ее мыслей. — Но мне сорок девять, я на двадцать восемь лет старше вас. Это причина, по которой мы не можем быть вместе? Вас это беспокоит?

— Вовсе нет, — ответила она и едва слышно добавила: — Я вас люблю.

Пусть они и не были любовниками, их сердца давно соединились, а впереди еще столько прекрасного! Это не просто физическое влечение: их тянуло друг к другу что-то гораздо более мощное, такое, чему невозможно противостоять.

— После развода я никогда не думал, что захочу иметь детей, — сказал он тихо, все еще не отпуская ее. — Но если Господу угодно мне дать ребенка, я хочу, чтобы родила его ты.

Гаэль вспомнила о детях, которых спасала во время войны, но ничего ему не сказала: лицо ее стало печальным и серьезным. Роберт пытался догадаться, что ее расстроило, но Гаэль так ничего и не объяснила.

— Будь у меня дети, я хотела бы, чтобы им ничто не угрожало, — призналась она, — а мир, в котором мы живем, нельзя назвать безопасным.

Кто может гарантировать, что эта война была последней? Гаэль никогда не сможет отдать свое дитя в чужие руки, пусть даже добрые, пусть во имя спасения, как приходилось поступать другим матерям. Отрывая от сердца, они расставались с детьми. Иного выхода просто не было.

— Пока ты будешь со мной, безопасность я гарантирую, — мягко заверил ее Роберт.

Он готов был весь мир положить к ее ногам. Слишком много пришлось ей вынести во время войны, больше, чем можно было представить. И она оказалась куда отважнее, чем он предполагал.

На следующий день они вернулись в Париж, и Бартлет с неподдельной грустью проводил ее до квартиры. Вечером он должен был лететь в Нью-Йорк, где его ждали дела, которые невозможно отложить, иначе непременно остался бы с ней.

— Я прекрасно провела время, — сказала Гаэль на прощание.

Бартлет поцеловал ее и улыбнулся:

— То ли еще будет!

В конце января ей предстояло лететь в Нью-Йорк на очередные съемки для «Вог», и Роберт заверил, что будет с нетерпением ее ждать. Она тоже призналась, что будет скучать, но ни он, ни она не представляли, что их ждет в будущем. Гаэль слишком хорошо знала, каким ненадежным оно может оказаться.

Консьерж отнес ее чемоданы наверх, и девушки, едва взглянув на ее руку, подняли радостный визг.

— Тебе подарили бриллиантовый браслет! — громче всех завопила Айви.

Джоанна немедленно разразилась словесным потоком на итальянском.

— Я пыталась вернуть браслет, но Роберт и слышать ничего не хотел, — смущенно пояснила Гаэль.

Остальные наперебой твердили, что она сумасшедшая и что такие подарки надо оставлять себе. Теперь Гаэль была рада, что так сделала. Браслет приобрел вполне реальное значение после того, в чем они с Робертом признались друг другу.

Он позвонил ей из аэропорта, до того как самолет поднялся в воздух, и она еще раз поблагодарила его за эту волшебную неделю. Гаэль почему-то чувствовала, что не заслуживает такой радости, не имеет права на эту роскошь и все, что он с такой щедростью делает для нее, но все равно наслаждалась каждой минутой, а он не мог дождаться, когда сможет снова ее баловать.

— Я буду скучать по тебе, Гаэль, — сказал Роберт очень серьезно.

— И я по тебе. Увидимся в Нью-Йорке через несколько недель.

А до того времени они будут очень заняты. У нее январские показы мод, а до этого постоянные примерки и несколько фотосессий для Диора.

— Береги себя, — попросил он нежно.

— А ты — себя, — выдохнула она.

Как только он повесил трубку, Гаэль улыбнулась и в который раз взглянула на сверкавший на руке браслет. Все, о чем она могла сейчас думать с огромной благодарностью, — какая странная штука жизнь.

И снова ей вспомнилась Ребекка. Может, теперь Гаэль будет жить за них обеих? Да, так и будет.

Тем временем с аэродрома Орли взлетел самолет, и Роберт Бартлет отчетливо осознал, что оставил сердце в Париже, у храброй молодой француженки из провинциального городка под Лионом.

Поднимаясь на борт самолета «Пан-Америкен», летевшего из Парижа в Нью-Йорк, Гаэль чувствовала себя опытной путешественницей. Ей предстояла третья фотосессия для «Вог». До этого она была очень занята, но постоянно думала о Роберте Бартлете, а он дважды посылал ей розы и телеграммы со словами любви, звонил чуть ли не каждый день, говорил, как скучает. Гаэль тоже не терпелось увидеть его. Он приехал ее встречать в аэропорт, и она не раздумывая бросилась в его объятия.

Роберт отвез ее в отель, и они поднялись в номер, утопавший в розах.

Их роман становился все горячее. Вечером они ужинали в номере, он строил планы на следующий вечер, потом они танцевали, а если назавтра Гаэль была свободна, то куда-нибудь отправлялись. Роберту не терпелось всем ее показать.

На следующий вечер они поехали в клуб «Сток», и стоило им появиться в зале, как навстречу бросились журналисты. Они стали сенсацией, хотя Роберт Бартлет под руку с топ-моделью никого раньше не удивлял. Гаэль же сумела так обаять папарацци, что в прессе появлялся один снимок за другим. На каждом она выглядела ослепительно, а в жизни оставалась все такой же обаятельной и дружелюбной с окружающими, любезной с коллегами, а редакторы «Вог» так ее просто обожали.

Эдна Вудман Чейз, легендарный редактор, после фотосессии пригласил ее к себе в офис. Манера Гаэль носить выбранные для нее вещи с особой элегантностью и шиком свидетельствовала о том, что она хорошо усвоила основы профессии. Гаэль добавляла к своему имиджу немного пикантности и лукавства. Высокий стиль, молодость и красота были ее отличительными признаками. Она действительно талантливая модель, естественная и необыкновенная, и каждый ее снимок словно оживал на странице. Раньше Гаэль даже не мечтала о карьере модели, а теперь она во всех отношениях уже изменила ее жизнь к лучшему.

— Думаю, вам нужно серьезно подумать о новом этапе вашей карьеры, — сказала Эдна, после того как Гаэль устроилась в кресле. — Париж дал вам превосходный старт, но теперь многое изменилось. Мир от-кутюр очень специфический, более элитарный. Мсье Диор много сделал для вашей карьеры, но главная работа — здесь. Весь модный мир будет у ваших ног: лучшие дизайнеры, самые известные журналы и фотографы и прекрасные возможности, если останетесь в Нью-Йорке. Думаю, вам стоит поразмыслить о том, чтобы пожить здесь несколько лет. Это обеспечит вам вечную славу. Теперь у вас есть репутация, и вы вполне можете воспользоваться всеми ее преимуществами. Сами знаете, как бывает в этом бизнесе: пока вы молоды, есть еще лет десять, чтобы сделать себе имя. А потом вы навеки останетесь в зале славы и можете выбирать, чем заняться. Сейчас или никогда.

Ее совет и слово были дороже золота в мире моды. Эдна еще раз попросила Гаэль подумать.

Этим вечером, за ужином в ресторане «21» Гаэль обсудила с Робертом предложение Эдны, и ее слова прозвучали музыкой для его ушей. Он тоже хотел, чтобы она переехала в Нью-Йорк. Гаэль пока не знала, насколько серьезно относится к работе моделью, карьера казалась слишком эфемерной и короткой, но пока это был фантастический опыт, все прекрасно к ней относились в этом беспощадном мире моды, а кроме того, она начала получать такие деньги, о которых раньше даже мечтать не могла. Это давало ей ощущение безопасности и независимости, которое было ей так необходимо после нищеты и ужасов войны. Она была благодарна Кристиану Диору за все, что он для нее сделал, глубоко привязана к своей стране и не хотела покидать Францию, хотя с каждым днем любила Роберта все больше и ей становилось все труднее уезжать от него.

— Здесь все происходит так быстро, — заметила Гаэль осторожно.

В Париже ее поддерживает и защищает Диор, а здесь она будет совершенно одна. Ее просто бросят на съедение акулам модного бизнеса, а она к этому не готова. Да и характер у нее не такой. Она достаточно умна, чтобы понимать это!

Роберту было приятно сознавать, что у нее не закружилась голова и даже в столь молодом возрасте Гаэль не позволяла быстрому успеху опьянить ее.

— Все зависит от того, чего ты ждешь от своей карьеры, — сказал он задумчиво.

— Сначала мне нужно было хоть что-то зарабатывать, чтобы не умереть с голоду. Я никогда не ожидала, что все так сложится.

Основной причиной поездки в Париж было желание подальше убраться от людей, которые осудили ее и прокляли, а также найти Ребекку через Красный Крест и получить работу, чтобы выжить. В провинциальном городке ее преследовало слишком много тяжелых воспоминаний, и она больше не хотела там жить, во всяком случае пока. Но Гаэль не собиралась строить карьеру на своей красоте и молодости, хотя пока ее все устраивало. Она знала, что вечно это не продлится. Ее предупреждали, что надо копить на будущее, потому что модели очень быстро выходят в тираж, все может кончиться так же быстро, как началось. Они всего лишь кометы в летнем небе. Так что если уж воспользоваться представившимися возможностями, то сейчас самое время.

— Мне просто страшно здесь работать.

— Почему?

Его явно заинтриговали ее слова. Ведь она девушка умная, здравомыслящая и рассудительная и пользовалась этими своими качествами, чтобы продвинуться в этом мире.

— В Доме Лелонга меня всегда защитят, а здесь у меня никого нет. В «Вог» все очень со мной любезны, но это не навсегда: рано или поздно я стану вчерашним лицом.

Бартлет понимал, что Гаэль права. Она не понаслышке знала, что случалось с другими моделями, когда их популярность падала. То же произойдет и с ней. Когда-нибудь. Сейчас она в верхней строчке рейтинга моделей, но как долго это продлится? Хорошо, если хоть официанткой возьмут!

Гаэль так и сказала Роберту, но он лишь рассмеялся:

— Думаю, пока тебе об этом не стоит беспокоиться. А я всегда буду рядом, чтобы вовремя дать совет в бизнесе!

Его радовала ее самостоятельность, она не из тех, кто слепо следует всему, что ей говорят. Для такой молодой девушки у нее просто удивительные здравый смысл и осмотрительность!

— Спасибо! — улыбнулась Гаэль.

— Кроме того, ты кое-что не учла.

— Что же именно? — удивилась она, широко раскрыв глаза.

Очевидно, у нее не было никаких скрытых мотивов, отчего Роберт стал доверять ей еще больше.

— Я предлагаю тебе руку и сердце, Гаэль, — выпалил он с неподдельным чувством. — Хочу быть всегда рядом. Защищать тебя. Не только в работе, но и в жизни.

Гаэль долго не отвечала, хотя и испытывала те же чувства, торопиться не хотела, не хотела испортить то, что у них есть, или ожидать слишком многого. Мир в Европе однажды раскололся. Что, если это повторится? Что, если она ему надоест? Она будет вдали от дома и родины, в чужом городе, где Роберт Бартлет обладает влиянием и могуществом. Придется жить его жизнью. В каком-то отношении Гаэль предпочитала более скромное существование, когда сама себе хозяйка. Он же гражданин чужого огромного мира, к которому она еще не привыкла, и временами он ее ошеломлял.

— Не хочу спешить, — пробормотала Гаэль. — А вдруг позже ты передумаешь или будешь несчастлив со мной, как с бывшими женами?

На глазах Гаэль выступили слезы.

Роберт сжал ее руку, успокаивая, и это тронуло его сердце.

— Я никогда с тобой не буду несчастлив, — заверил Роберт. — Ты совершенно другая: такую женщину я ждал всю жизнь.

Гаэль кивнула, и так долго сдерживаемые слезы наконец хлынули по щекам. Она не смогла бы объяснить, почему плачет, даже себе. Всех, кого она любила, забрала война. А вдруг он тоже умрет? Если она будет полагаться только на него, то пропадет, оставшись одна.

Гаэль сотрясала дрожь, и Роберт привлек ее к себе и обнял, а когда почувствовал, что она начинает расслабляться, спокойно произнес:

— Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Гаэль сразу ему поверила, но в то же время видела, как легко воцаряется в мире хаос, как быстро на людей обрушиваются кошмары, которых никто не может предвидеть. Очень трудно безоглядно верить во что-то и кому-то. Судьба способна изменить все в мгновение ока. Она знала это лучше американцев: во время войны они все-таки оказались в относительной безопасности, хотя тоже теряли родных и близких. В оккупированной Франции опасность подстерегала на каждом шагу, она ждала за углом и даже в собственном доме. Фельдманов и тысячи других евреев предали на родной земле. Кто и когда мог это предвидеть?

Роберт внимательно наблюдал за девушкой, пытаясь понять, что ее так мучит, хотя и догадывался, что причина ее страхов — в прошлом, в годах оккупации.

На этот раз оставить его и вернуться в Париж оказалось еще труднее. Роберт звонил ей каждый день, узнать, все ли в порядке. Он не настаивал на ее немедленном переезде в Нью-Йорк, а также на свадьбе, а сама она об этом не заговаривала, но думала чаще, чем хотелось бы.

Наконец через полтора месяца после возвращения в Париж Гаэль приняла решение. Фермер, который присматривал за поместьем в ее отсутствие, написал, что возникли проблемы и ей нужно приехать. Он не объяснил, в чем суть, и Гаэль с тяжелым сердцем в уик-энд села на лионский поезд и отправилась в родной городок.

На первый взгляд все здесь оставалось таким же, как она помнила, и только увидев дом, она поняла, что произошло. Весь прекрасный фасад средневекового здания был исписан всякими гадостями:

Когда Гаэль читала все это, у нее едва не разорвалось сердце.

Они действительно так думали! Какое счастье, что до этого момента не дожили родители!

Глядя на изуродованные стены, Гаэль поняла, что это никогда не кончится. Ее заклеймили навечно, не потрудившись узнать правду, за грехи, которых она не совершала.

Ее затошнило от омерзения, и фермер, сопровождавший ее, печально признался:

— Я пытался стирать, но эта гадость тут же появлялась снова.

Ему тоже было не по себе. Что бы ни сделала девушка, с ней поступили слишком жестоко. Ее, совсем девчонку, испуганную и несчастную, защитить было некому, особенно после гибели отца и брата, с полубезумной матерью-инвалидом… Да и потом, она не единственная, кто продавал себя за кусок хлеба, если только в этом заключается ее вина!

Этот умудренный жизненным опытом пожилой мужчина оказался более терпимым, чем остальные.

— Я поговорил с каменщиком: можно заменить некоторые фрагменты стены или выкрасить.

Но Гаэль знала, что в этом случае выход только один.

— Продайте его…

— Простите?

— Я хочу продать поместье.

Гаэль слышала, что парижане, которые смогли как-то сохранить деньги, а также иностранцы с удовольствием приобретали во Франции земли и имеющую историческую ценность недвижимость. Особенно сейчас спрос был высок, поскольку продавцам отчаянно требовались деньги и можно было покупать задешево. Но ей все равно: что предложат, на то и согласится, потому что никогда больше не сможет здесь жить.

Гаэль хотела бы сохранить в памяти только то, что было в счастливом детстве. Все происходившее, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать, было кошмаром, который, к сожалению, не забудется, и ничто не вытравит это из памяти, даже если с фасада сотрут гадкие слова. Вот что думают о ней бывшие соседи: считают шлюхой, предательницей, продажной тварью. Никто не знал о ее участии в Сопротивлении, а у нее не было возможности объясниться. Да и что толку: никто не поверил бы. Большинство ее бывших коллег растворились в неизвестности и начали новую жизнь. Дети, которых она спасла, рассеяны по всей Европе, живут в разных семьях, с добрыми людьми, которых считают родителями.

Гаэль попросила фермера выставить поместье на продажу и согласиться на любую сумму, сколь бы ничтожной она ни была. Мужчину явно шокировали ее слова, но он все понимал, поэтому все-таки сделал ей предложение, на которое не осмелился бы раньше. Он давно мечтал купить ферму, на которой его семья работала много поколений, и еще две соседние. Мужчин там не осталось, все погибли, а вдовам вести хозяйство не под силу, вот они и разъехались кто куда.

Гаэль посчитала, что за преданность ее семье и доброту к ней самой фермер заслужил получить эти земли в дар, поэтому они договорились о смехотворной цене, да и то потому, что он настоял, решив, что это слишком щедрый подарок. Фермер был безумно счастлив.

Он хоть и жалел девушку, но видел, что гораздо лучше ей живется в Париже. Его не могла ввести в заблуждение нарочитая простота ее одежды, Гаэль выглядела настоящей светской дамой, сама суть ее изменилась. Он всегда верил, что девушка она порядочная, как и ее отец, независимо от того, что о ней говорили. Местные жители осуждали его за то, что приглядывал за поместьем, но ему было плевать на мнение окружающих.

Уик-энд выдался солнечным, и Гаэль словно хотела навсегда проститься с прошлым, решила в последний раз пройтись по поместью. В хозяйственной пристройке она увидела старый велосипед брата, и ей пришло в голову посетить сарай, где когда-то прятала детей. Вспомнилось, как несколько месяцев она навещала в лагере для интернированных Ребекку. Доехав до речки, где они часто сидели часами и болтали обо всем на свете, Гаэль остановилась. Нахлынули воспоминания о родителях в более счастливые времена, когда отец был молод и силен, а мать — добра и рассудительна. Память подсказала, как в детстве брат за их общие проделки вину неизменно сваливал на нее.

Слезы текли по щекам, но Гаэль улыбалась, словно то были слезы прощания и очищения.

В субботу, когда уже спустились сумерки, она отправилась в последний пункт своего невеселого путешествия — в старый дом Фельдманов. Долго стояла на том же месте под деревом, откуда видела, как их забирали в то ужасное утро.

Гаэль вдруг увидела двух маленьких девочек, которые бегали по дому, а потом и молодую женщину. Повнимательнее присмотревшись, заметила и другие признаки жизни: дом был свежевыкрашен, в саду росли цветы.

Гаэль увидела, как из подъехавшей голубой машины вышла дама в меховом манто и модной шляпке. Очевидно, новые хозяева этого прекрасного дома — люди состоятельные, а возможно, купили за ничтожную сумму. Дома депортированных евреев по всей Европе скупали за сущие гроши в надежде после войны продать за истинную стоимость и сколотить на этом состояние. Никому не было дела до тех, кто в них жил раньше, и до того, что случилось с прежними хозяевами, как и о происходивших в этих домах трагедиях. Две маленькие светловолосые девочки напомнили Гаэль их с Ребеккой. При ее жизни они не были сестрами, но зато стали теперь. Ребекка всегда будет жить в сердце Гаэль.

Всю обратную дорогу до дома она проплакала и, приехав, поднялась на чердак, в комнаты для прислуги, где вместе с родителями провела годы оккупации. Поместье казалось мертвым, и Гаэль еще раз порадовалась, что может теперь освободиться от этого дома и всего, что напоминало бы о военных годах.

В воскресенье перед отъездом она посетила могилы родителей и брата, чтобы попрощаться и попросить прощения за то, что не смогла им помочь, за то, что уехала, за то, что избавилась от дома, где жили несколько поколений ее семьи.

Гаэль знала: чтобы начать новую жизнь, нужно освободиться от прошлого.

Прежде чем навсегда закрыть за собой дверь, она позволила фермеру забрать из дома все, что захочет, а то, что она любила, останется в ее сердце. Остальное не важно. Больше ей ничего не надо.

Добрый человек подвез ее до вокзала и еще раз поблагодарил за то, что согласилась продать ему имение.

— Удачи, мадемуазель, — пожелал он Гаэль, и они пожали друг другу руки.

— И вам удачи.

Фермер долго стоял, глядя вслед уходившему поезду, и вспомнил ее отца, красавицу-мать и озорника-брата. Потом мысленно пожелал ей добра и сел в машину.

Роберту Гаэль ничего не сказала о посещении дома: просто не могла найти слов, чтобы описать свое состояние. Раны в душе еще не зажили.

Вместо этого она отправила ему телеграмму:

«Готова к переезду в Нью-Йорк. Люблю тебя».

Роберт — вот что самое главное. Он ее будущее. Все остальное — в прошлом, о котором нужно как можно скорее забыть.

Приняв решение выставить дом на продажу, Гаэль не колебалась. Как только он будет продан, ей станет легче. Во Франции у нее ничего больше не будет, и это казалось лучшим способом отринуть прошлое и начать новую жизнь.

Вернувшись в Париж в понедельник, Гаэль предупредила мадам Сесиль об уходе. Та согласилась с ее решением работать в Нью-Йорке, посчитав, что так для нее будет лучше, но попросила остаться еще на два месяца, чтобы подыскать ей замену. Гаэль согласилась и позвонила Роберту, чтобы сообщить, что приедет в мае. Хоть она ничего и не сказала про свадьбу, он очень обрадовался. Наконец-то она решилась — это самое главное, остальное приложится.

В мае Гаэль со слезами распрощалась с соседками по квартире и попросила мсье Диора принять ее, чтобы тоже попрощаться. Знаменитый кутюрье, как всегда элегантный, пожелал ей счастья и выразил сожаление, что она оставляет их. Мадам Сесиль, провожая ее, не сдержала слез, и Гаэль, растрогавшись, призналась:

— Вы меня спасли. Спасибо за все…

— Береги себя, — наказала Сесиль. — И навещай нас хотя бы иногда.

Гаэль пообещала, что обязательно приедет.

В то утро, 8 мая, когда она покидала Париж, французы отмечали годовщину победы над фашистской Германией. Все девушки выстроились в ряд, чтобы попрощаться с ней, отпросившись по такому случаю с работы.

Глядя вслед отъезжавшей машине, некоторые рыдали. Гаэль тоже шмыгала носом. Они пообещали друг другу писать.

В самолете Гаэль притихла: впервые она летела одна и сейчас могла думать только об ожидавшем ее Роберте. Теперь главное — смотреть в будущее!

Пройдя таможенный досмотр, Гаэль тут же его увидела. Радость и облегчение нахлынули приливной волной, словно смывая прошлое.

Он нашел для нее маленькую меблированную квартирку на Парк-авеню, чтобы она смогла освоиться и начать работать, прежде чем они начнут строить планы. Ей уже назначили собеседование в «Вог» и нескольких модельных агентствах, которые хотели подписать с ней контракт. В июне у нее было две фотосессии в «Вог» и одна в «Харперс базар».

Гаэль взволнованно рассказывала Роберту обо всем по пути в город. Теперь она была уверена, что приняла верное решение. Открылась новая страница ее жизни, и, слава богу, у нее хватило мужества воспользоваться моментом. Впервые у нее будет своя квартира, без подруг, и это в двадцать один год, когда вся жизнь впереди и кажется, что ты владеешь миром.

Бартлет не спешил с предложением, давая Гаэль возможность освоиться на новом месте, привыкнуть к иному ритму жизни, успокоиться. После трех совершенно сумасшедших по занятости недель они смогли наконец вырваться в его пляжный домик в Саутгемптоне в канун Дня поминовения павших в битвах. Обедали на веранде с видом на океан, смеялись, болтали, и Гаэль казалась совершенно счастливой. Роберт решил, что настал решающий момент, улыбнулся и опустился перед ней на одно колено:

— Гаэль де Барбе, я знаю, мне сложно тягаться со столь популярной личностью, которую ждет блестящая карьера, но все-таки спрошу: не окажешь ли мне честь стать моей женой?

В ее глазах стояли слезы. Этот момент был самым главным в ее жизни, его она ждала. Как бы ни была для нее важна карьера, больше всего на свете она хотела стать женой этого необыкновенного мужчины, навсегда связать с ним жизнь.

— Я… стану… да…

Роберт поднялся, поцеловал невесту и надел ей на палец кольцо с бриллиантом.

Гаэль все еще не верила в происходящее. От ужасов войны и сердечной боли, от потери всех, кого любила, она пришла к этому мужчине, который мечтал защищать ее от опасностей и хотел видеть своей женой. Она никак не могла понять, за какие заслуги ей дано такое счастье и почему ничего подобного не произошло с Ребеккой. Видно, так распорядилась судьба — поэтому она здесь и по новой дороге пойдет вместе с Робертом.

Весь уик-энд они посвятили друг другу и обсуждению дальнейших планов. Поскольку у нее не было ни родных, ни друзей в Нью-Йорке, было решено не устраивать пышную свадьбу, а медовый месяц провести в старом фамильном доме Бартлетов на Палм-Бич. Роберт происходил из старого аристократического рода, и дом принадлежал деду с бабкой и много значил для него. С домом были связаны воспоминания о счастливом детстве, которые он хотел разделить с Гаэль.

Они решили пожениться в уик-энд, 4 июля, а до этого еще многое предстояло сделать.

— Роберт, если хочешь, я готова бросить работу, — вполне серьезно сказала Гаэль.

Ей очень нравилось то, чем она занималась, но ради него она готова принести эту жертву. На первом месте он, муж, не карьера. Во многих отношениях она так и осталась старомодной.

— Все зависит только от тебя, — сказал он беспечно. — Почему бы не поработать еще немного? Это же так интересно! Сможешь уйти, когда захочешь.

Роберт знал, как важно для нее получить его благословение и как она любит свою работу. Гаэль с облегчением кивнула.

Новости о помолвке уже через неделю распространились по городу, и пресса словно обезумела. Закоренелый холостяк наконец-то попал в сети брака. Самая завидная партия в Нью-Йорке!

Роберт и Гаэль мгновенно стали фаворитами светского общества, в их честь устраивались вечеринки. «Вог» вызвался из лучших коллекций выбрать ей подвенечное платье и организовать свадебную фотосессию, но жених и невеста с благодарностью отклонили предложение и объявили о своем решении устроить крайне скромную свадьбу, без помпы.

Роберт устроил коктейль-пати, чтобы познакомить Гаэль со своими ближайшими друзьями, и они ей очень понравились. На свадьбу были приглашены только самые-самые, человек двадцать, не больше.

В Париже тоже узнали о предстоящей свадьбе, и девушки, с которыми она работала у Лелонга, прислали им поздравления. Она получила также телеграммы от мсье Диора и мадам Сесиль с пожеланием счастья и удачи.

Гаэль ни на день не оставляла работу, накануне свадьбы снималась для журнала. Роберт пригласил для проведения церемонии судью в свой пентхаус на Пятой авеню, и на террасе с видом на Центральный парк их брак был зарегистрирован. Потом был небольшой прием, после которого молодожены собирались отправиться в свадебное путешествие на Палм-Бич.

Их совместная жизнь напоминала водоворот, работа отнимала все время. Великий день настал и прошел, и не успела Гаэль оглянуться, как они уже сидели в самолете, летевшем в Майами. Наконец-то она стала миссис Бартлет!

Все прошло чудесно, именно так, как они хотели. От нее словно исходило сияние, и Роберт клялся, что стал самым счастливым в мире человеком. Они даже не думали о том, что между ними разница в двадцать восемь лет, о том, что она, сама того не желая, стала женой одного из самых богатых мужчин Нью-Йорка, к тому же обожавшего ее. Судьба наконец смилостивилась над ней и одарила за всю перенесенную боль и несчастья. Тяжелые годы войны и потерь мало-помалу меркли в ее памяти.

Когда они прибыли на Палм-Бич, Гаэль была потрясена видом его дома, скорее замка, не уступавшего по размерам их поместью в окрестностях Лиона. В отличие от ее дома этот обслуживала целая армия горничных, кухарок, другого персонала, готовых исполнить любое желание хозяев.

Это был великолепный медовый месяц! Они купались, наслаждались восхитительной кухней, любили друг друга.

Поскольку в августе в мире моды наступает затишье, молодожены вернулись в Нью-Йорк и отправились в Саутгемптон, в пляжный домик, где встречались с друзьями и принимали гостей.

Отпраздновав День труда[3], они вернулись в город и после двух месяцев ничегонеделания вновь погрузились в работу. Роберт пропадал в офисе, а Гаэль отказалась от меблированной квартиры за три дня до свадьбы.

В середине сентября пришла телеграмма от Луи Мартена, фермера, в которой сообщалось, что он получил предложение от одного парижского банкира, пожелавшего приобрести поместье и прилегающие к нему земли. Сумма была жалкой, учитывая историческую ценность здания, но ей хотелось поскорее избавиться от всего. В ответной телеграмме Гаэль сообщила, что согласна, и добавила, что брать из дома ничего не намерена и с мебелью, семейными портретами, столовым серебром, другими предметами быта он может распорядиться по своему усмотрению.

— Уверена, что поступаешь правильно? — спросил Роберт, когда она рассказала о предложении.

Сумма ничтожная, и он опасался, что позже, когда ее раны немного заживут, Гель пожалеет об этом. Но она твердо ответила, что больше никогда не появится там. Теперь ее дом здесь, в Штатах. Содержать поместье она не видела смысла, хотя муж и предложил нанять толкового управляющего.

Сделка была завершена очень быстро, и Гаэль с облегчением узнала, что деньги переведены на ее счет в банк в Нью-Йорке. Никаких сожалений относительно продажи поместья она не испытывала.

К концу сентября Гаэль по-прежнему была счастлива, хотя и устала смертельно. У нее состоялось с полдюжины съемок на обложки глянцевых журналов. Ее фотографировали для рекламы, она демонстрировала модели аж трех дизайнеров, в том числе Нормана Норелла и Чарльза Джеймса, но ни один из них не был таким талантливым, как Диор. Агентство считало ее топовой моделью, карьера в Нью-Йорке процветала, и Роберт очень гордился женой. Их фотографировали всюду, где бы они ни появлялись, и пресса называла их не иначе как золотой парой. По вечерам они ездили на вечеринки, а днем Гаэль выходила на подиум.

Такой сумасшедший ритм жизни не мог остаться без последствий. Она очень сильно похудела, и Роберт отправил жену к своему доктору. Гаэль, пытаясь его успокоить, уверяла, что здорова, но вернулась от доктора странно притихшая.

— Что сказал доктор? — взволнованно спросил муж, уверенный, что у нее истощение: даже для модели она слишком худа, прямо как во время оккупации. — Ты слишком много работаешь, поэтому так истощена, верно?

— Ну, похудела немного, — призналась Гаэль. — Но я теперь буду следовать специальной программе, так что вес скоро придет в норму.

— Что за программа? — опешил Роберт.

Гаэль наконец не выдержала, хихикнув как девчонка, обняла его и прошептала свою главную новость, лучше которой еще не получала:

— У нас будет малыш.

Роберт подхватил ее на руки и принялся кружить по комнате.

— О боже! Фантастика! И когда?

— Доктор сказал, что уже восемь недель. Стало быть, в конце апреля — начале мая. Похоже, я забеременела сразу после свадьбы, но не заметила, потому что месячные не всегда регулярны.

У моделей такое не редкость, потому что постоянно приходится ограничивать себя в еде, чтобы сохранить форму.

Оба были счастливы, хотя Роберт шутливо пожаловался, что ребенок, пожалуй, будет звать его дедушкой, а не отцом, ведь ему скоро исполнится пятьдесят.

— Что по поводу работы? — уже серьезно спросил муж: его очень беспокоило, что Гаэль слишком много работает, а съемки зачастую длились допоздна.

— Доктор сказал, что ограничений нет. Главное — не переутомляться и не совершать безумных поступков вроде прогулок верхом или катания на лыжах. Думаю, живота до декабря не будет видно, но все же придется сказать моему агенту.

— Ты могла бы взять отпуск, а потом вернуться, если захочешь.

Он был всегда очень справедлив, если речь шла о ее карьере.

— Не знаю. Вдруг я растолстею после родов? Да и, скорее всего, до Нового года я не доработаю. Ладно, будет видно.

Конечно, сейчас ее карьера на взлете и для нее беременность стала полной неожиданностью, но работать, тем более так интенсивно, необходимости не было — в деньгах она не нуждалась. Благодаря Роберту, конечно.

— А не хочешь пожить в безделье и роскоши? — улыбнулся он, снова целуя жену.

— Боюсь, умру от скуки и превращусь в толстую тетку.

Роберт расхохотался. Пусть ему и нравилась мысль, что Гаэль всегда будет дома, а потом и с их ребенком, но пусть решает сама. Он не хотел, чтобы она тосковала или страдала оттого, что ее принуждают сидеть дома.

Роберт так опасался за малышку, что привез детского кардиолога, чтобы проверить, не родилась ли она с пороком сердца, но Доминика оказалась совершенно здоровой.

После недели в госпитале Гаэль с новорожденной наконец-то вернулись домой. Роберт уже успел нанять квалифицированную няню. Гаэль предпочла бы сама ухаживать за ребенком, но Роберт хотел проводить больше времени с женой, вместе путешествовать, так что помощь няни не будет лишней.

В результате у Гаэль образовалось столько свободного времени, что она не знала, что с ним делать. Правда, приходилось кормить малышку по часам, но это такое удовольствие!

Они с Робертом обсуждали возможность ее возвращения на работу, но Гаэль вдруг поняла, что с рождением дочери что-то в ней поменялось. Будет трудно ограничить рамки обязанностей, а модельные агентства немедленно завалят ее заявками на показы, фотосессии и съемки рекламных роликов. Гаэль опасалась, что у нее не будет хватать времени на мужа и ребенка. Кроме того, оказалось, что она привязана к малышке больше, чем ожидала, поэтому через два месяца после рождения Доминики приняла решение уволиться из агентства. Гаэль очень нравилась ее работа, было в ней много волнующего и интересного, тем более сразу после войны, это словно дар с небес, но теперь у нее семья и хлопоты по дому. Она не жалела, что отказалась от карьеры. И пусть ей всего двадцать два года, но сейчас начался другой этап ее жизни. Гаэль понимала, насколько ей повезло, и ничего не принимала как должное.

Временами она тосковала по матери: жаль, что она не дожила до рождения внучки, — и было грустно, что у девочки нет ни бабушек, ни дедушек, да и вообще никаких родственников. Роберт словно чувствовал ее тоску и старался заменить ей всех. Он обожал дочь до самозабвения, заботился о ее здоровье лучше всякого доктора, она сделала его жизнь радостной, придала ей дополнительный смысл. Едва появившись дома, он брал ее на руки и, как ни протестовала Гаэль, не желал отпускать: сам укладывал по вечерам в постель и даже пел колыбельные. Когда дочурка немного подросла, любящий папаша стал читать ей книжки, рассказывать сказки. Гаэль тоже любила заниматься с дочкой и горячо ее любила, но настоящей страстью и величайшим сокровищем Доминика стала для Роберта.

По мере того как девочка взрослела, становилось ясно, что в его глазах она само совершенство. Он был слеп к ее проделкам, и когда Гаэль журила проказницу, отменял любые наказания, даже самые символические. Девочка была его маленькой принцессой и заправляла всем в доме, чего Гаэль не одобряла. Родители привили Гаэль более традиционные европейские принципы воспитания и всегда были с ней строги. Роберт ничего не хотел слышать и на ее замечания никак не реагировал.

— Как я могу заставить Доминику вести себя прилично, если ты постоянно ее балуешь и все ей прощаешь? — не раз возмущалась Гаэль, но все ее слова улетали в пустоту.

Роберт не хотел, чтобы дочь наказывали, читали ей нотации, призывали к порядку или даже делали замечания. Гаэль понимала: муж боится, что с Доминикой может что-нибудь случится. Но дочь росла крепкой и здоровой. И все равно он не мог избавиться от навязчивых мыслей обо всяких ужасах, ожидавших девочку, мало того, даже не пытался: был просто одержим ее безопасностью и счастьем. Дальше — больше: Роберт нанял лично для нее телохранителя, который должен был дежурить у бассейна в Саутгемптоне, чтобы, упаси бог, ничего не случилось.

Гаэль считала это совершенно излишним, но, поскольку любила мужа, не хотела спорить, чтобы не волновать. А он даже на секунду не желал расстраивать Доминику.

Гаэль знала, что с Робертом родители были не просто строги, а жестоки, и это тоже стало причиной его безграничной снисходительности к дочери. Он был воплощением доброго, заботливого, беспокойного немолодого родителя, в то время как Гаэль безуспешно пыталась внести в их отношения с ребенком уравновешенность, рассудительность, здравый смысл и установить определенные границы. Отвратительное поведение Доминики часто приводило к спорам между родителями и даже ссорам.

Гаэль неприятно поражало, как быстро дочь становится неуправляемой и избалованной. Доминика с самого раннего детства часто закатывала истерики, каталась по полу и визжала, если не могла добиться своего. Гаэль совсем это не нравилось, но каждый раз, когда она пыталась пресечь очередную выходку или заставить дочь вести себя прилично, та бежала к отцу. Роберт немедленно вмешивался и просил жену отменить наказание, а если она возражала, делал это сам. Его доброе сердце и безмерная любовь сослужили дочери плохую службу, но убедить его в этом было невозможно. Гаэль приходилось сдерживаться и молчать, чтобы не расстраивать Роберта.

Когда Доминика стала старше, выяснилось, что она несдержанна на язык, и этим качеством она напоминала Гаэль мать: даже до войны та была скандалисткой и брюзгой. Гаэль все больше утверждалась во мнении, что вечное попустительство Роберта не будет способствовать счастью Доминики. Для нее не существовало ни запретов, ни правил, ни ограничений. В присутствии отца ей позволялось все. Она знала, как подольститься к нему, и ловко им манипулировала: мать же ни во что не ставила и часто беспричинно злилась, соревнуясь с ней за любовь отца, хотя Роберт любил и жену, и дочь. Доминика же хотела владеть отцом безраздельно и, похоже, видела в матери соперницу. Никакие попытки убедить ее в абсурдности подобных мыслей этого не изменили.

Роберт после жалоб Доминики увольнял одну за другой ее нянь, считая их слишком строгими. Гаэль чувствовала себя эквилибристом, балансировавшим между желанием успокоить и сделать счастливым Роберта и заставить Доминику вести себя прилично. Это было единственной причиной их разногласий, но она так и не смогла убедить мужа в необходимости приструнить дочь. Во всех отношениях их брак был бы идеальным, если бы Доминика не создавала между ними напряженности. Ей ничего не стоило солгать, чтобы чего-то добиться или обвинить в чем-нибудь мать. В присутствии отца Доминика немного сдерживалась, но с другими была груба до наглости, особенно с матерью. Гаэль это крайне расстраивало, она пыталась наладить теплые, близкие отношения с дочерью, но ничего не выходило. Когда-то она сама очень страдала без материнской нежности и внимания. В раннем детстве Доминика еще позволяла Гаэль обнять или поцеловать ее, приласкать, но теперь центром ее мира, ее защитником стал отец. Она обращалась с матерью как с самозванкой, обманом пробравшейся в их дом, отчего Гаэль ужасно расстраивалась.

Кроме того, Доминика открыто ее ревновала. У нее развивался классический комплекс Электры, который Роберт поощрял, сам того не сознавая. Дочь бессовестно дурачила отца, желая получать все его внимание и любовь, и считала мать заклятой соперницей. Когда Гаэль старалась донести это до Роберта, он все яростно отрицал и настаивал, что дочь любит их обоих одинаково.

Годы шли, и ситуация только ухудшалась. Доминика росла чрезвычайно способной, ее страстью был бизнес, и она мечтала, как отец, работать на Уолл-стрит. С самого детства она с удовольствием обсуждала вопросы бизнеса, инвестиций, состояния рынка акций. Роберт объяснял, а для нее это был еще один способ исключить мать из круга общения.

Несмотря на то что Доминика создавала некую напряженность, отношения Роберта и Гаэль оставались крепкими, и это еще больше злило дочь.

Роберт всегда был очень щедр. Когда Доминике исполнилось три месяца, он вызвал поверенного и в присутствии Гаэль подробно рассказал ему о финансовых планах в отношении дочери, а именно об основании огромного трастового фонда и своем намерении оставить ей все состояние, а также передать во владение недвижимость, собственность и инвестиции. Деньги должны были поступать на ее счет постоянно, а суммы — увеличиваться. Гаэль могла пользоваться всей недвижимостью пожизненно, но ни подарить, ни завещать не имела права: все позже получит Доминика, по причинам не только эмоциональным, но и связанным с налогами. Гаэль также получит и финансовое содержание, но основное состояние перейдет опять же к Доминике. В завещании Роберт оговорил все условия: Гаэль до конца жизни ни в чем не будет нуждаться и сможет жить где захочет. Это казалось Гаэль более чем великодушным, и она была глубоко благодарна мужу и то, что львиная доля достанется дочери, считала правильным. У нее и в мыслях не было оспаривать финансовые вопросы или состязаться с дочерью за любовь Роберта.

Хоть они ничего и не говорили дочери о завещании, она словно почувствовала причину визита адвоката и с тех пор вела себя как избалованная наследница огромного состояния. Как-то она даже заявила матери, что ждет не дождется, когда вырастет и станет здесь хозяйкой, чтобы уволить всех слуг, которые ей не нравились или смели противоречить. Полное отсутствие в дочери сострадания или сочувствия к окружающим шокировало. Гаэль презирала подобное отношение к людям, потому что оно противоречило всему, что она ценила, особенно скромности и доброте. Ни она сама, ни Роберт такое себе никогда не позволяли.

Заносчивая и избалованная, своей постоянной угрюмостью и недовольством Доминика напоминала Гаэль мать: та тоже никогда ничему не радовалась. Гаэль впервые с ужасом задумалась о том, как будет общаться с дочерью после того, как та вступит в наследство. Оставалось надеяться, что это случится не скоро.

Доминика взрослела, но ситуация нисколько не улучшалась, скорее напротив: к ревности прибавилась злоба, едва ли не ненависть к матери.

Роберт твердил, что не только она, но и все девочки-подростки доставляют матерям немало неприятностей, но Доминика доводила все до крайности: постоянно грубила и спорила с Гаэль, вела себя омерзительно. Гаэль несколько раз пробовала поговорить с Робертом насчет дочери в надежде, что он ее урезонит, но тот всегда находил оправдание поведению Доминики: то у нее тяжелый день, то в школе проблемы, то простуда, то голова болит, то кто-то ее расстроил… Гаэль наконец поняла всю бесплодность своих попыток заставить мужа увидеть, во что превратилась их дочь. В его глазах Доминика оставалась едва ли не божеством.

К пятнадцати годам Доминика совсем отбилась от рук, но педагоги считали это вполне нормальным. Гаэль перечитала кучу специальной литературы о работе с такими детьми, но ничего не выходило: Доминика наглухо закрывалась и продолжала ненавидеть мать. Ничего не изменилось, только ее оружие стало более мощным и ранило сильнее. Теперь она открыто презирала мать за то, что та француженка. Если кто-то случайно упоминал об этом, Доминика тут же выпускала иголки и заявляла, что она американка, а не наполовину француженка. Когда мать пыталась говорить с ней по-французски, она неизменно отвечала на английском, хотя знала язык. Девушка реагировала только на отца и демонстративно игнорировала мать. У Гаэль в конце концов опустились руки, она почти отказалась от надежды наладить отношения с дочерью. Доминика не желала иметь с ней ничего общего, и оставалось только надеяться, что, когда дочь повзрослеет, все изменится.

За год до окончания школы Доминика заявила, что намерена поступать в колледж или школу бизнеса и работать с отцом на Уолл-стрит. К тому, что так занимало Гаэль: история, искусство или мода, — она не питала никакого интереса, а модельный бизнес и вовсе презирала.

В последние школьные каникулы они отправились в путешествие: Франция, Италия, Англия. Доминика постоянно твердила, как ненавидит Францию, хотя славно провела там время, пусть и не желала этого признавать, тем самым ясно давая понять, что не выносит все то, что связано с матерью.

Вернувшись из Европы, они решили до начала занятий в школе пожить в Саутгемптоне. Роберт отправился на теннисный корт, а Гаэль говорила по телефону с кейтерером насчет ужина, который они хотели дать в сентябре. Доминика сидела с книгой у бассейна, рядом надрывался радиоприемник. Стол уже был накрыт на троих, и ждали только главу семейства.

Как раз в этот момент кто-то вошел в дом, и Гаэль повесила трубку. Но это был не Роберт, а мертвенно-бледный Мэтью, с которым он играл в теннис. Увидев его, Гаэль мгновенно поняла, что случилось нечто ужасное, и бросилась навстречу.

— Мэтью, что стряслось?

— Роберт… — выдавил он, едва сдерживая слезы. — Мы играли… он смеялся… выигрывал партию… и вдруг упал на бетон… Я пытался привести его в чувство. Делал искусственное дыхание. Луиза вызвала «Скорую», и они приехали минут через пять… С полчаса пытались что-то сделать, но он уже умер.

Мэтью больше не мог сдерживаться и разрыдался. Гаэль едва удержалась на ногах и, припав к нему, заплакала. Это невозможно! Такого просто не могло случиться…

Но это случилось.

Она полюбила Роберта с первой встречи! А теперь его больше нет. Какая несправедливость!

Опустошенные, не размыкая рук, они сели за кухонный стол и долго молчали. Наконец она поднялась, чтобы принести воды. Только сейчас Гаэль осознала, что стала вдовой. Как сказать об этом Доминике? Он был центром ее мира, а она — смыслом его жизни.

Вскоре Мэтью ушел, пообещав зайти днем.

Тело Роберта отвезли в морг ближайшей больницы, и теперь ей надлежало заняться похоронами, но сначала нужно как-то сообщить о случившемся дочери… Гаэль понятия не имела как, и помочь ей теперь никто не мог, впервые за шестнадцать лет. Волшебная сказка оборвалась на теннисном корте, и больше не жить им вместе в счастье и радости.

Она медленно подошла к бассейну и села рядом с Доминикой, чем вызвала недовольство дочери.

Отложив книгу, та уставилась на мать:

— Чего надо?

— Мне нужно сказать тебе нечто ужасное, — пробормотала Гаэль и потянулась было ее обнять. Но Доминика мгновенно напряглась, решив, что мать хочет отменить какие-то ее планы.

— Что еще? Не тяни!

— Это папа, — выдавила Гаэль, пытаясь проглотить ком в горле. — Они с Мэтью играли в теннис…

Доминика вскочила и, зажав ладонями уши, закричала:

— Нет! Молчи! Не говори! Не желаю слышать…

Разразившись слезами, она дернулась было бежать, но ноги не держали. Обеим оставалось только признать жестокую истину, какой бы жуткой она ни была.

— Сердечный приступ, — едва слышно пробормотала Гаэль.

— «Скорую» вызвали? Все обошлось?

В глазах дочери стыло отчаяние, лицо было белым как полотно.

Гаэль покачала головой:

— Нет, детка, было поздно… Отца больше нет.

— Неправда! — завопила Доминика, явно не желая принимать очевидное, и с этим ничего не поделаешь.

Гаэль попыталась обнять ее, но Доминика с силой оттолкнула мать и с рыданиями бросилась в дом. Гаэль, выждав немного, пошла следом и поднялась в спальню дочери. Та лежала на кровати, громко всхлипывая, почти обезумев от скорби. Гаэль целый час просидела у ее постели, стараясь утешить, но Доминика велела ей убираться из комнаты. Вынести это было невозможно. Они обе не были готовы к такому. Кто мог ожидать, что Роберт уйдет так внезапно? Он никогда не жаловался на здоровье, был энергичен и полон жизни, а еще очень добр к жене и дочери. И вот теперь его нет. Для них это страшный удар, а для Доминики — катастрофа.

Гаэль пошла позвонить в больницу, куда увезли Роберта, в нью-йоркское похоронное бюро и его секретарше, чтобы попросить о помощи. Женщину буквально потрясло известие. Роберта все любили, и вот теперь приходилось думать о похоронах.

Сделав все необходимые звонки, Гаэль вернулась к Доминике, намереваясь хоть как-то облегчить ее страдания, но та не пожелала ее видеть. Она позвонила подружкам, которыми успела обзавестись, и сидела с ними, заливаясь слезами.

Все казалось каким-то нереальным. Следующие несколько дней прошли как во сне. Перед глазами мелькали сцена за сценой: подготовка к похоронам; звонки туда, звонки сюда; заупокойная служба; люди, которые к ней то и дело подходили; музыка и цветы; Доминика словно после контузии…

В церкви она метала в сторону матери злые взгляды, в глазах ее полыхали боль и ненависть. Доминика словно обвиняла Гаэль за то, что та выжила, а он — нет.

С самой войны Гаэль не чувствовала себя такой несчастной и обездоленной, убитой горем. Роберт убаюкал ее заверениями в том, что жизнь только начинается, все еще впереди, а сам бросил ее на произвол судьбы после шестнадцати чудесных лет брака. Она тоже чувствовала себя покинутой и растерянной, но приходилось быть сильной. Ради дочери.

Через неделю после похорон она встретилась с адвокатом. Все оказалось так, как планировал Роберт: и трастовый фонд для Доминики, и завещание, — так что никакие сюрпризы ее не ожидали. Гаэль в мгновение ока превратилась в очень богатую вдову: Роберт оставил ей гораздо больше, чем когда-нибудь потребуется, — всю недвижимость, которой она может владеть пожизненно. Только что ей деньги и дома, если нет Роберта…

Доминика пребывала в жесточайшей депрессии и отказывалась ходить в школу. Гаэль не настаивала, да и директор позволила лучшей ученице взять отпуск на месяц при условии, что позже она пройдет тестирование по всем предметам. Доминике было слишком тяжело, чтобы сосредоточиться, и руководство школы вошло в ее положение, передав свои соболезнования и Гаэль.

В начале октября Доминика наконец смогла вернуться в школу, но каждый день приходила домой совершенно без сил. Гаэль чувствовала себя не лучше. Неожиданно все, что у них было, что они делали, все места, куда ездили, дома, в которых жили, люди, с которыми встречались, потеряло смысл. И Гаэль, к собственному изумлению, ощутила тоску по дому и Франции впервые с тех пор как перебралась в Нью-Йорк. Она скучала по своей стране, родному языку, знакомым местам. Она даже себе не могла объяснить причину — все это не имело никакого смысла. В Нью-Йорке все было связано с Робертом и их совместной жизнью. Она вышла за него замуж через несколько месяцев после того, как впервые приехала сюда. Тогда она ненавидела Францию, которую покинула, и воспоминания об ужасах войны были еще так свежи.

Она не могла сказать Доминике, что тоскует по Роберту так же сильно, как и по Франции. Она отреклась от страны, в которой родилась, после того как эта страна ее предала, но теперь жаждала вернуться домой, хотя бы ненадолго, пусть только на лето.

К Рождеству она укрепилась в уверенности, что поедет. Доминика была в ужасном состоянии и ненавидела школу. Если бы можно было сразу поступить в колледж! Но впереди оставался год занятий в школе.

На Рождество они отправились в Палм-Бич, где едва не умерли от тоски. Гаэль не хотела ни с кем видеться, и когда-то любимый праздник обернулся сущим кошмаром. Ни друзей, ни знакомых видеть не хотелось — слишком тяжело: она не могла вынести жалость в их глазах.

— Я тут подумала… — начала Гаэль, после того как они поужинали и в гробовом молчании сидели за столом, как двое выживших в кораблекрушении и выброшенных на берег. Жизнь без Роберта стала кошмаром для обеих, каждый день без него был мукой. Гаэль приходилось не лучше, чем Доминике, успеваемость которой резко ухудшилась. Прошло три месяца после его смерти, а они так и не пришли в себя. Да и придут ли? — Может, нам уехать на время куда-нибудь… в другую страну?

Смерть Роберта еще больше развела их в разные стороны, и ей теперь казалось, что она никогда не сможет дотянуться до Доминики. Но пытаться нужно, даже если дочь отвергает ее снова и снова. Гаэль не собиралась сдаваться и день за днем пробовала навести мосты между ними. Возможно, смена обстановки поможет обеим.

— То есть как это, «в другую страну»?

— Вот так, взять и уехать.

Девушка с откровенной ненавистью уставилась на мать, которая теперь стала ее злейшим врагом, потому что жива и она вынуждена жить с ней.

— У меня просто ужасное ощущение, словно мы сидим здесь и ждем, что он вернется… — растерянно проговорила Гаэль.

Похоже, и Доминика чувствовала себя не лучше.

— Я не хочу, чтобы ты продавала дом!

— Я и не собираюсь ничего продавать, — спокойно сказала Гаэль. — Тем более что он и твой тоже и завещан тебе. И потом, мы же можем уехать не навсегда, а на несколько месяцев или на лето.

— Куда именно?

— Может, во Францию…

— Ненавижу Францию! — будто выплюнула Доминика.

Гаэль сжалась от ужаса, услышав в этом злобном плевке «ненавижу тебя!». Поскольку она связывала мать с Францией и всем французским, ненависть к ней распространялась и на страну.

— Но здесь нам обеим плохо, — еще раз попыталась Гаэль.

Любой их дом казался могилой без Роберта, будь то Нью-Йорк, Саутгемптон или Палм-Бич… Гаэль вовсе не хотела глобальных перемен, но очень надеялась, что короткое путешествие вернет им обеим желание жить.

— Можно снять на лето дом во Франции или, если тебе позволят, даже доучиться весенний семестр в Париже: там есть хорошая американская школа.

Друзья Роберта провели в Париже год и влюбились в этот город, о чем знала Доминика.

Гаэль поняла, что любые ее предложения будут встречены в штыки. Дочь не хотела принимать действительность такой, как она есть, но вернуть ей отца, а Гаэль мужа невозможно. Роберт был мостом между матерью и дочерью, и теперь они окончательно стали чужими людьми.

— Почему бы тебе просто не подумать об этом? — мягко продолжила Гаэль.

Доминика в ответ резко поднялась и едва ли не бегом покинула столовую, захлопнув за собой дверь.

— Вот тебе и Франция, — вздохнула Гаэль, укладывая тарелки в посудомоечную машину.

Через неделю она поговорила с психологом, но та ее не обнадежила: Доминике, возможно, понадобится время, чтобы пережить стресс после смерти отца, так что любые предложения матери она будет отвергать. Гаэль придется принять решение самой, основываясь на том, что, по ее мнению, будет лучше для них обеих.

— Сейчас нужно принять волевое решение. Если вы считаете, что смена обстановки окажет благотворное влияние на ситуацию, значит, так тому и быть. Ну а если ничего не получится, вы всегда можете вернуться. В любом случае хуже не будет, верно? Что касается Доминики, то, к сожалению, ей пока нужен объект, на ком можно выместить боль, растерянность, досаду. И этот объект — вы.

— Она обозлилась на весь мир, а меня так просто ненавидит. С младенчества она считала, что только ей должна принадлежать отцовская любовь, и ревновала меня. Он был ее кумиром, центром ее вселенной. Теперь его нет, и она вынуждена оставаться со мной. По ее мнению, хуже этого быть не может.

— Должно пройти время. Вам обеим нужно свыкнуться с мыслью, что его больше нет, и тогда вы, вполне вероятно, станете ближе друг к другу, — обнадежила психолог.

Ее слова казались правильными, но Гаэль не верила, что их отношения с дочерью когда-нибудь наладятся. Доминика потеряла единственного любимого человека и сейчас чувствовала себя так, будто ее обокрали. Гаэль понимала, как ей трудно, пыталась найти способ помочь, но все ее усилия были напрасны. Она чувствовала себя девочкой для битья, которая принимала на себя всю горечь и ярость Доминики.

Гаэль размышляла над этим месяц, а тем временем они продолжали влачить унылое существование, успеваемость Доминики снижалась, но школьный психолог считала, что это в порядке вещей.

Как-то в январе, в один из уик-эндов, Гаэль попался на глаза туристический журнал, в котором среди множества предложений имелось объявление о сдаче дома в Париже. Логотип компании был ей хорошо знаком — она специализировалась на аренде и продаже элитных домов в самых престижных районах, в основном в Седьмом и Шестнадцатом округах. Она долго просматривала объявления, прежде чем отложить журнал в сторону. Нужно что-то делать. Под стать их настроению была и погода: стояли ужасные холода, трижды шел снег, и Нью-Йорк выглядел унылым, как никогда.

Гаэль больше из любопытства на следующее утро позвонила в парижское бюро туристической компании и поинтересовалась, нельзя ли снять такой дом, как был указан в объявлении, на полгода.

— У нас их несколько, — надменно ответила риелтор и спросила, что именно она имеет в виду.

Гаэль пояснила, что хотелось бы что-то светлое и солнечное, для нее и дочери.

— Да, кое-что есть, — протянула риелтор, — но этот дом, наверное, слишком велик для вас. Это дуплекс на солнечной стороне авеню Фош, в двух кварталах от Триумфальной арки.

Гаэль хорошо знала эту улицу, застроенную старинными особняками времен Османской империи и Наполеоновских войн, с просторными комнатами и высокими потолками, изящной лепниной и мраморными каминами. Ей приходилось бывать в таких, когда работала моделью у Диора. Жили в этом престижном районе в основном иностранцы — дипломаты и сотрудники посольств.

— Владельцы особняка — американцы. Супруги никогда там не жили, но дом обставлен, имеются горничная и экономка, которые содержат его в порядке. В перспективе особняк будет выставлен на продажу.

Она назвала цену аренды, весьма впечатляющую, но Гаэль ничуть не удивилась. Деньги не проблема. Главное — обрести после смерти Роберта душевное равновесие.

— Мне хотелось бы посмотреть дом, — неожиданно для себя сказала Гаэль и пообещала перезвонить.

Не откладывая дела в долгий ящик, она связалась с американской школой в Париже и договорилась с директором о встрече через неделю. Принятое решение лететь в Париж побудило в ней жажду деятельности, и ей сразу стало легче. Доминику пока нет смысла беспокоить. Сначала она сама осмотрит дом, поговорит с директором школы, а уж потом будет видно. На мгновение эта идея показалась ей безумной, но, может статься, именно в чем-то таком они сейчас и нуждаются. Пока сама она ни в чем не уверена, но провести полгода в Париже не самое плохое, что может быть на свете.

В следующий уик-энд Гаэль оставила Доминику на попечение домоправительницы и улетела в Париж. Остановилась в «Ритце», первым делом она посетила особняк и осталась очень довольна, а потом — школу. Школа оказалась большой — с начальных классов по двенадцатый, в американском стиле, со множеством кружков и спортивных секций. Гаэль познакомилась кое с кем из учителей и учащихся, и ей понравился их энергичный настрой. Доминика, конечно, взбесится, когда узнает о ее решении ехать в Париж, но, как сказала психолог, они всегда могут вернуться, если что-то пойдет не так. Гаэль наконец-то решилась проявить характер и противопоставить озлобленности пятнадцатилетней девчонки спокойствие и волю.

Вернувшись в Нью-Йорк, она отправила предоплату за дом, заручилась поддержкой директора школы, где училась Доминика, и переслала ее документы в Париж.

Доминике о своем решении она сказала через день после возвращения домой. Отъезд намечен через две недели.

Гаэль чувствовала себя немного безумной, когда рассказывала обо всем дочери. Для них это огромный шаг, но ей казалось правильным хотя бы попытаться научиться жить по-другому. Она так и объяснила Доминике.

— Значит, теперь, когда папа умер, ты собралась жить во Франции? — сердито буркнула дочь.

— Мы никуда не переезжаем, это всего на полгода. Здесь нам обеим плохо. Почему бы не пожить в Париже? Если так уж не понравится, вернемся раньше.

— Я не хочу прозябать в Париже одна, с тобой, — процедила Доминика. — Как насчет моих друзей?

— Они могут приехать на весенние каникулы, ну или мы сами вернемся сюда. Париж не приговор. А вдруг нам будет там хорошо? И до летних каникул останется всего четыре месяца, а это не вся жизнь.

Доминика так не думала, однако Гаэль стояла на своем — сейчас необходимо именно волевое решение — и надеялась, что им обеим это поможет. Кроме того, для дочери это шанс расширить кругозор и обрести новых друзей.

В самолете Доминика сидела с таким видом, словно ее везут в тюрьму или в ссылку, но Гаэль слышала, как она звонила друзьям и обещала, что прилетит в марте, на весенние каникулы, а кроме того, призналась, что школа вроде бы крутая, не забыв перечислить все преимущества, о которых слышала от матери. Для Гаэль эти слова были прямо как бальзам на душу.

Особняк встретил их полным света и воздуха. Экономка повсюду расставила цветы. Для Доминики была приготовлена комната, отделанная розовым шелком, тут и там стояли разные забавные вещицы, явно антикварные, а в центре возвышалась большая кровать под балдахином. У Гаэль тоже была прекрасная спальня, прямо-таки королевская. И горничная, и экономка оказались славными, содержали дом в идеальном порядке.

Гаэль наняла машину с водителем, чтобы возил Доминику в школу, а в конце дня забрала ее сама. Дочь выглядела совершенно счастливой, хоть и не пожелала этого признать.

К добру или к худу, но это произошло: впереди полгода в Париже, новая школа и шикарный дом. И Гаэль была полна решимости воспользоваться представившимся шансом, нравится это дочери или нет.

Но больше всего поразило Гаэль другое: она чувствовала себя совершенно счастливой, словно после долгого отсутствия снова оказалась дома. Как хорошо вернуться во Францию!

К концу их первой недели в Париже Гаэль окончательно утвердилась в мысли, что поступила правильно. Доминика демонстративно хмурилась каждый раз при виде матери и откровенно капризничала, но по телефону говорила с друзьями бодро и весело: вступила в киноклуб, записалась в лыжную и теннисную секции; дом — отпад, — и тут же пригласила кого-то в гости на весенние каникулы. Признаваться матери, что ей здесь весело, дочь по-прежнему не желала, по уик-эндам Доминика ходила на вечеринки к подругам или приглашала их к себе на Елисейские Поля смотреть американские фильмы. Гаэль понимала, что девочке всегда будет не хватать отца, но пройдет время — и боль утихнет, она оправится от шока. Гаэль тоже понемногу привыкала к новой жизни после семнадцати лет отсутствия, но до сих пор удивлялась, что ей очень нравится во Франции.

Теперь ей часто вспоминались первые годы жизни в Париже, первая работа. Она подумывала навестить Дом моды Диора, но никого не знала там. Мадам Сесиль давно ушла на покой, связь с девушками-моделями, которые жили с ней в одной квартире, Гаэль потеряла. С тех пор как она последний раз была в Париже, прошла целая жизнь, яркая, счастливая, наполненная самыми разными событиями.

Она гуляла по Парижу, заходила в любимые музеи, записалась даже на курсы истории искусства в Лувре. Гаэль была абсолютно ненасытна во всем, что касалось ее увлечения.

От давно забытой французской еды: свиной кровяной колбасы с жиром и сливками, пирожков с почками — она была в совершеннейшем восторге и от всей души наслаждалась вкусом. Даже слышать французскую речь казалось ей счастьем. Роберт дал ей покой, стабильность и безмятежность: ничего этого в Париже у нее не было, — но теперь ее тянуло к корням. Нет, не туда, где выросла и перенесла так много потерь и унижений, а сюда, в Париж. Ей казалось, что Роберт бы понял: он всегда гордился, что его жена — француженка. В Америке ей было хорошо, но ее дом по-прежнему Франция. Она в ее генах, сердце и душе, как друг, которого давно не видел, но встретил вновь. Это часть ее самой. И Гаэль просто необходимо было приехать домой, на родную землю, чтобы пережить потерю мужа. Она пыталась вновь обрести себя, ту, которой была когда-то. В ее жизни в Нью-Йорке всегда присутствовала нереальность происходящего, сознание, что другие так не живут. Ей повезло с мужем, который превратил ее жизнь в сказку и позаботился о том, чтобы она ни в чем не нуждалась, но Гаэль всегда существовала в его мире, не в своем. Все их друзья были из мира Роберта. Она никогда не тешила себя мыслью, что имеет право на какие-то привилегии — просто удачно вышла замуж. Ее семья, провинциальные аристократы, не шла ни в какое сравнение по социальному положению с семьей банкиров в нескольких поколениях.

Они с Робертом часто обсуждали, когда следует рассказать Доминике о наследстве, но по совету психолога и поверенного решили не торопиться. Девочке пока еще нет шестнадцати, и ей ни к чему знать, наследницей какого огромного состояния она стала. Со временем ей все станет известно. Но вот что странно: даже не зная деталей, Доминика всегда осознавала свое положение. Каким-то образом Роберт сумел внушить ей, что она особенная, необыкновенная, непохожая на других. Гаэль считала, что так неправильно, и очень надеялась, что в Париже дочь будет наслаждаться простыми радостями в компании обычных подростков, своих сверстников. Ее состояние и все, что к нему прилагалось, могло стать когда-нибудь огромным бременем и изолировать ее от остального мира, поэтому Гаэль казалось, что у Доминики появилась прекрасная возможность побыть просто ребенком в этом удивительном городе.

Гаэль очень нравились курсы в Лувре. Ей часто вспоминалось, как они с Робертом бродили по галереям в поисках когда-то спасенных ею картин. Это тоже было частью той жизни. Однажды кто-то из сокурсников упомянул музей, о котором Гаэль раньше не слышала, — Ниссима де Камондо[4]. Ей стало интересно, и в свободный день, когда Доминика после уроков играла в американский футбол, она его посетила.

Музей оказался очень небольшим и находился близ парка Монсо в Восьмом округе. Здание, в котором он располагался, когда-то принадлежало очень богатым турецким евреям, филантропам и банкирам. Дом, и сам представлявший огромную ценность, был полон роскошного антиквариата. Здание отреставрировали, а родственники первых владельцев, группа неравнодушных парижан и друзья семьи в 1935 году заменили мебель и решили открыть здесь музей и этим увековечить память о Ниссиме де Камондо, погибшем во время Первой мировой войны. Остальные члены семьи позже были депортированы немцами и погибли в концлагерях.

Слушая экскурсовода, Гаэль вспомнила о Ребекке, остальных Фельдманах, особняке, в котором они жили и который у них отобрали. Сейчас о них уже наверняка никто не помнит в их провинциальном городке. Гаэль жалела, что не может, так же как потомки Камондо, восстановить ее дом. И дело вовсе не в деньгах — просто очень многие, подобно Камондо, исчезли с лица земли.

Гаэль с тихой грустью обходила комнату за комнатой, восхищаясь предметами искусства и антиквариатом. Хозяева погибли в Освенциме, как Ребекка и ее семья, но даже через столько лет о них помнят благодаря следам, которые они оставили в истории Франции.

В глубокой задумчивости Гаэль вышла из музея и отправилась домой, на авеню Фош.

Вечером ей впервые удалось поговорить с Доминикой, и она рассказала о Ребекке. Дочь слушала молча: мать никогда раньше не беседовала с ней серьезно, — а потом не выдержала:

— Не понимаю! Почему их никто не остановил? И почему эти Фельдманы подчинились немцам и не отказались покидать свой дом?

Очень трудно объяснить девочке-подростку, которая не знала, что такое оккупация, которую никто никогда не преследовал, каким образом целую нацию можно загнать в лагеря и просто уничтожить, причем при попустительстве соотечественников.

— У них не было выбора, как и у многих других. Таких, кто пытался сопротивляться, убивали на месте. Наверное, им следовало бежать раньше, но было некуда. И потом, никто не знал, что это коснется именно его.

— Даже маленьких детей отправляли в лагеря?

Гаэль кивнула, думая о Лотте и детях, которых прятала в сарае и в велосипедной корзине перевозила в безопасное место, но об этом пока не стала говорить дочери.

Доминика занялась домашними заданиями, потом поболтала с друзьями по телефону — все вроде как обычно, но Гаэль казалось, что смотрит она на нее немного иначе. Может, все-таки что-то изменится? Доминика уже, казалось, ожила, с тех пор как они приехали в Париж, меньше злилась и язвила.

Как только они немного освоились, появились новые друзья. Гаэль познакомилась кое с кем из родителей одноклассников Доминики, с коллегами — слушателями в Лувре. Посещать шумные мероприятия, конечно, она еще не была готова и не знала, решится ли когда-нибудь, но иногда проводила приятные вечера у новых друзей или приглашала кого-то к себе. Многие находили весьма интригующим то обстоятельство, что после шестнадцати лет жизни в Нью-Йорке Гаэль вернулась домой. Одна из женщин вспомнила, что когда-то Гаэль была известной моделью, и с восхищением добавила, что и сейчас она очень красива и выглядит гораздо моложе своих лет.

Весна в Париже всегда прекрасна, и вскоре мать и дочь почувствовали, что понемногу стали исцеляться.

На летние каникулы приехала лучшая подруга Доминики из Нью-Йорка и просто влюбилась в ее новую школу. Гаэль активно участвовала в школьной жизни: ходила на собрания, обзванивала по просьбе классной руководительницы родителей, дежурила на школьных мероприятиях, старалась чаще разговаривать с дочерью. Пусть они и не стали близки так, как ей бы хотелось, но Доминика понемногу оттаивала и, по крайней мере, не обвиняла мать в смерти отца. Она так рано его лишилась, что никак не могла с этим смириться. И Гаэль ее понимала, как никто: она сама была всего на два года старше, когда расстреляли отца, и тоже не могла похвастаться близостью с матерью. Каким-то странным образом история повторилась.

Эйфория по поводу досрочного зачисления Доминики в Рэдклифф-колледж немного спала, и обе погрузились в парижскую рутину: одна — в школьные занятия, другая — в работу. Доминике нужно было закончить последний семестр, а Гаэль с головой ушла в свои новые обязанности: по-прежнему посещала аукционные дома и галереи, чтобы закончить меблировку дома. Подрядчик и архитектор как могли торопили работы в надежде, что все будет готово к концу следующего года, что казалось достаточно сложной задачей…

Каждый вечер Гаэль согласовывала с ними планы на следующий день и составляла списки вещей, которые предстояло приобрести. Кроме того, ее занимали и маркетинговые идеи: как оповестить парижан, туристов и авторов путеводителей по стране о новом музее.

Они с Луизой часто это обсуждали, и, как правило, за обедом или ленчем: так они лучше узнавали друг друга.

Теперь Гаэль покупала ковры и обставляла детские комнаты, и это разрывало ей сердце: сразу всплывали воспоминания о других детях. Она столько времени провела за рассматриванием фотографий хозяев и интерьера дома, что дети Штраусов: четверо сыновей и дочь, так и не достигшие двенадцатилетнего возраста, — стали ей почти родными. Гаэль знала их имена, характер и привычки, какие книги они читали, во что любили играть. Все это она узнала из писем их матери, Номи Штраус, которые сохранились у родных.

Теперь вся эта семья стала частью жизни Гаэль, и это приносило ей не только боль, когда открывались новые трагические факты, но и исцеление: Штраусы всегда напоминали ей о Ребекке.

После трех недель в Нью-Йорке архитектор музея Андре Шевалье пригласил ее на семейный ужин. Они с женой Женевьевой жили на Монмартре в доме без лифта. Доминика осталась выполнять домашние задания, и Гаэль отправилась на ужин одна, пообещав вернуться пораньше, поскольку на следующий день у нее была назначена встреча с коллекционерами винтажных игрушек. Воссоздать детские комнаты оказалось куда сложнее, чем помещение взрослых.

— Желаю хорошо провести время, — пробормотала Доминика, не оборачиваясь и не поднимая головы от учебников.

В предвкушении приятного общения за домашним ужином Гаэль поехала на Монмартр, прихватив с собой бутылку красного вина. Андре сказал, что будут только свои, поэтому оделась она просто: слаксы и свитер.

Пока поднималась по скользким ступенькам древнего здания, Гаэль едва не задохнулась. Андре, как только открыл дверь и увидел ее измученное лицо, принес свои глубочайшие извинения. Впрочем, другим гостям пришлось не легче.

— Ну зачем же утруждать себя и этим? — смутился Андре, когда она протянула ему бутылку вина. В гостиной дым стоял столбом: семеро гостей курили, пили, болтали. Продолжилась оживленная беседа и за ужином. Гаэль сидела между дамой-архитектором, деловым партнером Андре, с которой они встречались в музее, и скрипачом, другом Женевьевы, которая преподавала в консерватории. Напротив сидел мужчина, которого Андре представил как Кристофера Паскуа, композитора, который писал музыку для кино и телевидения. Он оказался замечательным собеседником и вскоре вовлек Гаэль в их общий разговор.

До возвращения во Францию Гаэль и не подозревала, как соскучилась по таким вот разговорам за ужином, в кругу друзей, интеллектуальным дискуссиям и политическим спорам. Люди часами не выходили из-за стола — только бы поговорить.

Угощение оказалось выше всех похвал. Женевьева подала восхитительный пастуший пирог и утку конфи, а перед этим салат с крабами.

— Как это вас уговорили заняться грандиозным проектом Андре? — с интересом спросил Гаэль Кристофер.

— Она большой знаток истории искусства и к тому же обладает добрым сердцем, — ответил за нее Андре, и Гаэль рассмеялась:

— Меня буквально захватила эта идея. В прошлом году мне посчастливилось посетить музей Ниссим де Камондо, и я была растрогана до глубины души. Такие маленькие частные музеи необходимы, чтобы люди не черствели, чтобы помнили.

Разговор зашел на другие темы, и Кристофер поинтересовался, откуда у француженки такая странная фамилия — Бартлет, и Гаэль пояснила, что была замужем за американцем.

— И вы, как женщина разумная, развелись с ним и вернулись?

Гаэль не поддержала шутку и вежливо возразила:

— Нет, я вдова.

Кристофер, сконфузившись, уставился на нее и признался, что совершенно не умеет вести себя в обществе, поэтому никто, кроме Андре, его не приглашает в гости. Они вместе учились, так что Андре хорошо его знает и всегда прощает. Кроме того, он вечно обо всем забывает.

Гаэль от души рассмеялась: было ясно, что он несколько утрирует, описывая свои недостатки, — и невольно им залюбовалась: ярко-синие глаза, светлые волосы, высок и строен, лет сорока с небольшим.

Чтобы как-то сгладить неловкость, она спросила, есть ли у него дети. Кристофер покачал головой и, вздохнув, спокойно констатировал:

— Откуда? Я и женат-то никогда не был. Никому я не нужен.

— Что верно, то верно, — подтвердил Андре. — Он трудоголик, ему некогда: вместо женщин у него ноты.

— Ну не надо утрировать, — парировал Кристофер. — Я ведь еще не вышел в тираж.

Беседа текла легко и свободно, и он поинтересовался, чем Гаэль занималась раньше. Услышав, что она в молодости была моделью у Диора, он почему-то не удивился. Гаэль по-прежнему оставалась стройной и даже в такой простой одежде выглядела шикарной. Заинтересовавшись широким золотым браслетом на ее руке, он вдруг заметил, что она по-прежнему носит обручальное кольцо.

— Как-то странно, из моделей в хранители музея… — заметил Кристофер.

— У меня степень магистра истории искусств, — просто объяснила Гаэль.

— И она чертовски хороша во всем, за что бы ни бралась, — вступился Андре.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Кристофер.

Женевьева внесла яблочный пирог, который испекла сама, и предложила гостям кофе.

— А ваши дети?..

Гаэль вскользь упоминала о дочери, но ему хотелось знать, есть ли другие.

— У меня только дочь. Осенью уезжает в колледж.

— В Штаты?

Она кивнула.

— Но это как-то… нехорошо. Я имею в виду, что она уедет от вас?

У французов было не принято уезжать на учебу в другие города, а тем более страны. Гаэль было это знакомо, хотя брат ее учился в Париже.

— Ей это полезно, а мне, конечно, будет очень одиноко без нее. Я вроде как вынудила ее переехать в Париж после смерти отца, чтобы немного сменить обстановку, и потом хотела вернуться домой. За семнадцать лет я привыкла к Нью-Йорку и только после смерти мужа поняла, как тоскую по Парижу.

— Я не мог бы жить нигде, кроме Парижа, — страстно прошептал Кристофер и вонзил вилку в яблочный пирог Женевьевы. — Вы парижанка?

— Нет, из небольшого городка близ Лиона, а в Париже я работала после освобождения.

Гаэль уже знала, что великий кутюрье Кристиан Диор открыл свой Дом моды, но шесть лет назад умер, и теперь главным дизайнером стал его молодой помощник Ив Сен-Лоран.

— Мир гламура, — заметил Кристофер. — Париж, Нью-Йорк, кутюрье…

Она говорила обо всем этом совершенно спокойно, без пафоса или бахвальства. Похоже, Гаэль не только умная и образованная, но и скромная.

— Ваша дочь не пожелала поступать в здешний колледж?

— Она истинная американка и всегда мечтала именно об этом колледже.

— Кем она собирается стать?

— Банкиром, как ее отец, — улыбнулась Гаэль.

Кристофер изумленно вскинул брови: странный выбор карьеры для девушки.

Гаэль это тоже казалось странным, но Доминика была словно одержима разными котировками и инвестициями.

— Я уверена, что она будет прекрасным специалистом. Доминика очень способная, увлекается экономикой и математикой — всем тем, в чем я ничего не понимаю.

— Сколько ей лет? — поинтересовался Кристофер. Гаэль выглядела на тридцать, но, должно быть, ей больше, если дочь поступает в колледж.

— Почти семнадцать, самая младшая в классе.

Он отпустил какой-то комплимент, но ее отвлекли гости, сидевшие на другом конце стола, и с Кристофером не удалось поговорить, пока не оказалось, что они собрались уходить одновременно. Было уже начало второго, но до тех пор разговоры за столом были такими интересными и оживленными, что она искренне наслаждалась вечером.

— Помочь вам спуститься по гибельным ступенькам Андре? Обычно я скатываюсь на целый пролет, после того как основательно выпью за обедом. Я пойду первым, так что, если упадете, сможете приземлиться на меня.

Гаэль рассмеялась, но была благодарна за помощь: лестница и в самом деле была смертоубийственной, и она очень боялась спускаться в своих балетках с очень скользкими подошвами.

Судорожно цепляясь за перила, пару раз она едва не поскользнулась. Датчик освещения то и дело выключался, и она была рада, что Кристофер рядом, поскольку приходилось каждые несколько минут шарить по стене в поисках выключателя.

Оба с облегчением вздохнули, когда добрались до подножия лестницы, ни разу не упав.

— Надеюсь, когда-нибудь Андре заработает достаточно, чтобы переехать в здание с лифтом и нормальным освещением. На этой лестнице можно в два счета сломать шею, — заметил Кристофер.

Он проводил ее до машины, признался, что наслаждался ее обществом, и пожелал удачи. Гаэль поблагодарила его, они распрощались, и она уехала.

На следующий день Андре сказал, что она произвела на Кристофера огромное впечатление и он попросил номер ее телефона.

— Так дать ему телефон или посоветовать, чтобы ни на что не претендовал?

Она рассмеялась, явно смущенная.

— Мне он тоже показался славным, но после смерти мужа я даже не смотрела на мужчин… Не думаю, что стоит начинать.

Андре был с ней вполне согласен, но все же решил уточнить:

— Скажу, чтобы забыл о тебе. Так или иначе, от него одни неприятности: его ничто не заботит, кроме своей работы.

Гаэль подумала, что именно это ее и привлекало в Кристофере. Он ей понравился, но долгая дружба с Андре говорила сама за себя.

— Полагаю, телефон дать можно, нет ничего плохого в том, чтобы встретиться с друзьями, — бросила она небрежно.

— Да он все равно не позвонит. Засядет за фортепьяно сочинять музыку и забудет обо всем на свете. Я удивился, что он вообще пришел: может, просто хотел нормально поесть.

— Да, ваша жена просто гений кулинарии. Я дважды брала добавку пастушьего пирога и съела огромный кусок яблочного.

— Вам это не повредит, — заверил Андре, явно не одобряя ее худобу, казавшуюся ему чрезмерной.

Несмотря на предсказания коллеги, Кристофер позвонил ей в тот же вечер.

Трубку подняла Доминика, буркнула «тебя» и исчезла в своей комнате.

— Я просто в восторге от нашей встречи, — поздоровавшись, сказал Кристофер. — И Андре прав: я обычно работаю по ночам и никуда не выхожу, так что поесть нормально выпадает редко.

Гаэль рассмеялась:

— Андре так и сказал, что вы пришли только поэтому. Вы над чем-то работаете?

— Пытаюсь. Сроки поджимают, а написана только половина.

— Это, должно быть, очень интересно.

— Иногда, хотя мне нравится все, что я делаю, меня всегда увлекает процесс.

— Я такая же: мне очень нравится в музее.

Встреча с коллекционерами сегодня прошла очень удачно — ей удалось купить винтажные игрушки по сходной цене, так что детские комнаты постепенно обретали нужный вид.

— Вы вкладываете в этот проект душу, — протянул он задумчиво. — У вас есть какой-то личный интерес?

Ему почему-то казалось, что так и есть: жалованье в музее чисто символическое, а она это делает, значит, по велению сердца.

— Вы правы. В концлагере погибла вся семья моей лучшей подруги.

— У каждого из нас кто-то погиб, — серьезно сказал Кристофер. — За тот кошмар кому-то больно, а кому-то стыдно.

— Согласна. Именно поэтому музей так для меня важен. Я очень надеюсь сделать его местом, которое каждому необходимо посетить, добиться его признания как объекта социального, культурного и исторического значения. Правда, пока еще не знаю, как это сделать, как привлечь к нему внимание.

— Счастлив буду посетить музей, когда все будет закончено.

Тем более сейчас, когда встретил ее. Андре несколько раз упоминал о новой сотруднице: умной, привлекательной, работать с которой — одно удовольствие, но он пропускал его слова мимо ушей, пока не увидел Гаэль собственными глазами.

— Можно мне пригласить вас на ужин?

Он старался, чтобы это прозвучало как бы между прочим. Ему не давало покоя обручальное кольцо у нее на пальце, хотя она говорила, что овдовела. Очевидно, это произошло недавно, поскольку Андре предупредил, что она ни с кем не хочет встречаться.

— Конечно, — просто ответила Гаэль, ничего не уточняя.

— Я позвоню, и мы договоримся, когда и где, — сказал он, не желая показаться слишком навязчивым.

Она поблагодарила за звонок и повесила трубку.

— Кто это был? — входя в комнату, резко спросила Доминика.

— Друг архитектора из музея, где я работаю.

— Он что, пригласил тебя на свидание? — скептически поинтересовалась дочь.

— Нет. Мы только вчера познакомились за ужином у Андре.

— Надеюсь, ты не начала подыскивать замену папе?

— Даже не думала об этом.

— Ты уже старая, чтобы еще раз выходить замуж, — выложила разом все карты Доминика. — К тому же это будет предательством по отношению к папе.

Гаэль рассмеялась:

— Да, исчерпывающе, ничего не скажешь. Спасибо, что все прояснила, особенно за то, что я уже старая.

— Но это же правда. Зачем выходить замуж, если тебе оставили кучу денег?

— Откуда ты знаешь? — резко спросила Гаэль.

— Папа сам сказал, что оставит тебе столько, чтобы можно было жить, ни в чем не нуждаясь, а я получу остальное.

— Он позаботился о нас обеих, — кивнула Гаэль, подводя черту в этом неприятном разговоре. — И ты права: мне не нужен второй муж. Только знай: из-за денег замуж я бы никогда не вышла.

Роберт и Доминика много и часто говорили о деньгах, и Гаэль это очень не нравилось. Дочь же была просто одержима финансовой стороной жизни: у кого есть деньги и сколько, как заработать больше и как выгодно вложить. Похоже, она правильно выбрала профессию.

— Тебе повезло, что папа на тебе женился, — бросила почти грубо Доминика.

Гаэль была шокирована наглостью дочери.

— Да, повезло, потому что мы очень любили друг друга.

— А еще он был очень богат, — усмехнулась Доминика.

Гаэль совершенно не нравилась позиция дочери: ее послушать, так все вокруг построено на корысти.

— Жениться и выходить замуж следует по любви, а не из-за денег, — заявила она твердо.

— Но деньги — главное в жизни. Мне бы не хотелось родиться в бедной семье, — цинично заявила дочь.

Гаэль поморщилась и откровенно призналась:

— После войны, когда осталась одна, я тоже была бедна. Мне приходилось много работать, но я выжила.

— Я готова много работать и постараюсь добиться еще большего, чем папа, — заявила Доминика с таким выражением глаз, что Гаэль даже вздрогнула. Это было ледяное честолюбие и стальная решимость.

— Деньги не главное в жизни, во всяком случае не должны быть. Можно стать счастливой и без них и, напротив, очень несчастной с ними, если рядом окажется не тот человек, — мягко заметила Гаэль.

— Ну да, как у папы с другими женами, которым нужны были только деньги, — беспечно бросила Доминика. — Вот я вообще не хочу выходить замуж!

Она повернулась и вышла. Гаэль долго размышляла о разговоре. Ей очень не нравилось, что девочка так зациклилась на деньгах, и уже точно ничего хорошего нет в том, что точно узнала, сколько именно оставил ей отец, хотя о его богатстве много писали в прессе.

Первое поступление денег на счет Доминики произойдет, когда ей исполнится восемнадцать лет, что, по мнению Гаэль, слишком рано. Она ни в чем не нуждалась, но у Роберта были свои идеи насчет денег, и он с ней не соглашался. Он хотел, чтобы Доминика уже с молодых лет училась управлять его состоянием. Гаэль считала, что это отдалит ее от сверстников, а кроме того, она может начать тратить деньги бесконтрольно. Роберт так не думал. Доминика, в отличие от него, по натуре не была щедра.

Через несколько дней вновь позвонил Кристофер и пригласил Гаэль на ленч. Он подумал, что это лучший способ узнать ее, и предложил встретиться в старом бистро, которое ему нравилось.

Хоть утро и выдалось суматошным: пришлось ехать на выставку мебели, — она пришла на встречу вовремя. Назавтра предстоял аукцион, где она собиралась кое-что купить для музея Штрауса. Она была на предварительном просмотре вещей с аукциона, за ленчем показала ему каталог и лоты, на которые будет делать ставки. Ему понравился ее выбор, но вскоре разговор перешел на его музыку. Когда он говорил об этом, его глаза загорались. Недавно он ездил в Прагу по специальному разрешению, чтобы услышать симфонию, написанную его другом. Он упомянул также о том, что год преподавал в Беркли, в известной музыкальной школе Бостона, и просто обожал свою работу, хотя не смог долго жить вдали от родины.

Он оказался интересным и умным собеседником, и, судя по всему, музыка во всех ее формах стала его жизнью. Время, которое они провели вместе, пролетело незаметно, и когда, после превосходного обеда, они стояли у бистро, он спросил, не могут ли они увидеться снова. Она немного поколебалась, прежде чем ответить, — вспомнился разговор с Доминикой, — потом все же призналась:

— Мне бы очень этого хотелось, но недавно дочь заявила, что я слишком стара, чтобы встречаться с мужчинами. Она считает, мне это не нужно. Так что я предупреждена.

Гаэль рассмеялась, а Кристофер нахмурился и спросил, пронзив ее взглядом:

— И что, вы согласны с ней?

— Кое в чем, — вздохнула она, глядя на Сену. — Восемнадцать лет я не ходила на свидания и немного отвыкла.

По ее мнению, и сейчас это было не свидание, а ленч с новым другом.

— Дети часто бывают жестоки, поэтому их у меня и нет. У меня слишком хрупкое эго, мои чувства очень легко ранить.

Гаэль снова рассмеялась:

— Да, вы правы: при каждом удобном случае они ранят чувства родителей.

Кристофер ей определенно нравился как друг, как мужчина, как… Она не знала, как еще, но нравился. Кроме того, он предлагал ей не руку и сердце, а всего лишь обед. И совершенно необязательно докладывать обо всем Доминике.

— Итак, вы не против. Это хорошие новости! Я позвоню.

Он легко коснулся губами ее щеки, она поблагодарила его за ленч, села в машину и уехала, помахав на прощание. Кристофер, крайне довольный, пошел к своей машине. Он радовался, что встретил необыкновенную женщину, а вот ее дочь просто заноза в заднице. Как, впрочем, и все подростки!

Кристофер Паскуа удивил как своего друга Андре, так и Гаэль, когда зашел как-то днем в музей. Правда, он объяснил, что был тут поблизости, в студии звукозаписи, где работал над музыкой к фильму. В качестве доказательства он продемонстрировал огромный, туго набитый портфель с нотами и своими заметками.

Ремонт в доме Штраусов был в самом разгаре, повсюду копошились рабочие, но Кристофер уважительно покачал головой, увидев, сколько всего уже сделано. Дом начинал походить на уютное жилище. Они даже успели восстановить кухню в том виде, в каком она была тридцать лет назад. Гаэль отыскала точно такую же плиту на аукционе, купила за гроши и велела отремонтировать.

— Думаю, до конца года все будет готово, — предсказал Кристофер, оглядываясь.

— Мы надеемся, что так и будет, но еще много нужно сделать, — вздохнул Андре и взял со стола план комнаты, чтобы показать столяру изменения.

Кристофер отправился бродить по дому, а Гаэль его сопровождала, объясняя назначение помещений. На верхнем этаже было пять детских. В подвале намеревались устроить потайную комнату, где несколько месяцев прятали детей. Потом их все равно нашли — донес проницательный сосед.

После экскурсии Кристофер тихо сказал:

— Мы очень хорошо посидели на прошлой неделе. Не хотите пойти куда-нибудь сегодня вечером?

Он приглашал ее в последнюю минуту, но интуиция подсказывала, что так будет лучше. Не стоит слишком настаивать и давить на нее. А так у нее просто не будет времени задуматься, да и для дочери уже не нужна нянька. Если она свободна, может просто пойти с ним.

Гаэль согласно кивнула, но тут ей в голову пришла идея. Сегодня пятница, Доминика с друзьями собралась на уик-энд в Нормандию, где у семьи ее подруги дом. Дочь часто гостила у них. Гаэль оставалась одна и была совершенно свободна.

— А что, если я приглашу вас в гости? Я не слишком хорошо готовлю, но могу что-нибудь купить по дороге домой.

Ему явно понравилось ее приглашение.

— Я принесу вино. В какое время приехать?

— В половине девятого?

Это даст ей время закончить работу с Андре, купить что-нибудь из еды и переодеться к ужину.

— Превосходно!

Гаэль дала ему код от входной двери. В отличие от Штатов в дорогих парижских домах не было швейцаров.

После его ухода Андре не стал комментировать ситуацию. Друга он хоть и поддерживал, но зря волновать Гаэль не хотел. Сразу видно, что она отвыкла от общения с мужчиной. Несмотря на то что ей было легко с Кристофером, Гаэль продолжала себя убеждать, что он всего лишь потенциальный друг.

По дороге домой она остановилась у «Ленотр» на авеню Виктор Гюго, купила жареную курицу и овощей, нарезанную семгу на первое блюдо и прекрасный клубничный торт на десерт. К тому времени как он позвонил в домофон, Гаэль уже переоделась в белый свитер и джинсы. В доме имелся лифт, но он предпочел подняться на второй этаж пешком. Переступив порог, Кристофер вручил ей бутылку превосходного бордо. Он не пожалел денег на вино, и это произвело на Гаэль впечатление. Этот год был очень хорош для шато-марго.

Кристофер выразил свое восхищение высокими потолками в прихожей и сказал, что в восторге от чучела зебры в гостиной. Особняк сдавался с обстановкой, весьма необычным смешением шика и эклектики с некоторым оттенком безумия вроде зебры, стоявшей у дивана.

— Мне предстоит знакомство с вашей дочерью? — спросил он обеспокоенно.

— Доминика уехала на уик-энд к друзьям, — радостно сообщила Гаэль и рассмеялась, когда он облегченно вздохнул.

— Простите, но девушки ее возраста меня пугают, особенно когда оберегают своих матерей. Они могут быть довольно бескомпромиссными.

— Доминика скорее бы стала защищать отца, не меня, — спокойно возразила Гаэль. — Они обожали друг друга, и боюсь, он ее избаловал. Она категорически не желает, чтобы я встречалась с другим мужчиной, и ревниво оберегает память о нем.

— Понимаю.

Было ясно, что Кристофер счастлив не иметь дела с Доминикой: похоже, ее дочь казалась ему огнедышащим драконом. Впрочем, как и большинство ее ровесниц.

Чтобы разрядить обстановку, Гаэль предложила выпить шампанского. Он взял бутылку и последовал за ней на кухню, где был накрыт стол к ужину. Несмотря на огромные размеры, кухня выглядела очень уютной и светлой. Гаэль повсюду расставила фотографии и милые безделушки, придававшие кухне домашний вид. Кристофер заметил снимок Гаэль с мужем. Роберт был очень красив, хотя и немолод, и пара выглядела такой счастливой! Он вдруг пожалел ее. Тяжело остаться вдовой в ее годы!

Кристофер открыл и шампанское, и бордо, чтобы вино «подышало». Ему понравилось, что она накрыла стол на кухне, а не устроила официальный ужин. В ее поведении не было и тени кокетства или желания похвастаться богатством, хотя она явно неплохо обеспечена. Его влекло к ней все сильнее. И пусть, подобно Гаэль, Кристофер понятия не имел, к чему все это приведет, осознание, что он испытывает к ней чувства, потрясло. Ни одной женщине не удавалось увлечь его так быстро. Оставалось надеяться, что она не заметит. Не хотелось отпугнуть ее, но он ощущал, что это неизбежно, если она все поймет. Кристофер тоже немного нервничал: обычно держался на расстоянии и оставался несколько отчужденным, причем без всякого труда, — но в ее присутствии, сейчас, был крайне уязвим. И еще он хотел сочинять для нее музыку.

— Расскажите о работе на Диора после оккупации, — попросил Кристофер.

Она улыбнулась.

— Я была такой наивной и вряд ли понимала, что делаю. Моделей поселили в отдельной квартире и всячески опекали. Это было все равно что жить в пансионе для девочек, но нам было весело, все нравилось, мы ни в чем не нуждались. И не могли поверить своей удаче. Я бы не выжила без этой работы. Так было здесь в Париже, но, когда я переехала в Нью-Йорк, многое изменилось. Работа стала более серьезной. Съемки и показы отнимали уйму времени. Правда, там я отработала моделью всего год. Сразу вышла замуж, появилась Доминика. Я работала до пятого месяца беременности, а потом ушла и больше не возвращалась. Не хотела, чтобы работа мешала моей семейной жизни, поэтому оставалась дома с мужем и ребенком. Когда дочь подросла, закончила курсы истории искусства. А тем временем годы летели…

Гаэль вздохнула, и Кристофер инстинктивно коснулся ее руки:

— Простите. Должно быть, об этом тяжело вспоминать.

Он уже успел понять, что она была счастлива в браке и очень любила мужа.

Гаэль кивнула и потупилась, пытаясь скрыть всю глубину обуревавших ее эмоций. Она до сих пор тосковала по Роберту.

— Привыкнуть к такому трудно. Он был центром моей вселенной. Наша жизнь была очень цельной и наполненной. Я все еще не могу принять, что его нет. А дочери пришлось еще тяжелее. Отец обожал ее, а она его боготворила. Иногда я чувствовала себя лишней: между ними была совершенно особенная связь. Но он любил нас обеих и был всегда очень добр и великодушен.

— Но как вы будете жить, когда она уедет? Вам не будет одиноко, тоскливо? — спросил он встревоженно.

Гаэль снова вздохнула, прежде чем ответить, и философски пожала плечами:

— Придется научиться жить без нее. Это рано или поздно случается со всеми родителями. Дети идут своим путем. Я не могу цепляться за дочь, тем более что ей не терпится окунуться во взрослую реальную жизнь. И хоть Доминика наполовину француженка, никакой связи с Францией не чувствует и после колледжа собирается жить в Нью-Йорке.

— А разве сейчас у нее не реальная жизнь? — удивленно вскинул брови Кристофер. — Мне кажется все вполне реальным. Прекрасный дом. Любящая мать. Комфорт и уют. Я уверен, что вы балуете ее, как раньше отец. И возможно, у нее еще куча других привилегий, о которых я не могу даже догадываться. Она просто счастливица, хоть и не осознает этого.

— Дети вообще мало когда чувствуют себя счастливыми. Они считают, что их родители сущие чудовища, выжившие из ума, тупые и злобные. К сожалению, наши достоинства они обнаруживают гораздо позже: либо когда нас уже нет, либо когда сами уедут на край света.

Видимо, такова уж родительская доля, но Кристофер считал это неблагодарностью.

— А ваши родители были такими чудовищами?

Он явно хотел побольше узнать о ней — словно чувствовал, что она многое скрывает.

— Нет, это не про них. У меня была очень замкнутая мать, не от мира сего. И война только ухудшила ее состояние. Она жила в постоянном страхе. После того как расстреляли отца за участие в Сопротивлении, брат месяцем раньше погиб под колесами немецкого грузовика и нацисты отобрали у нас дом, она совсем слегла и больше так и не оправилась.

Гаэль умолчала о своей главной трагедии, лишь заключила:

— Мы все заплатили очень высокую цену.

— Я был с Шарлем де Голлем в Северной Африке, — вдруг признался Кристофер.

Гаэль не хотела ни спрашивать, ни уточнять. Иногда обстоятельства вынуждают делать то, о чем нет желания говорить.

— Я был очень молод, — продолжил Кристофер, — всего восемнадцать. Мне довелось многое пережить, и я не хотел бы снова пройти через это.

Гаэль согласно кивнула и решительно сменила тему: стала расспрашивать о музыке к фильму, над которой он сейчас работал, и призналась, что просто влюбилась в ту мелодию, что прослушала в записи.

— Она вас тоже убаюкала? — рассмеялся Кристофер. — Это происходит почти со всеми, кто ее слушает. Мне следовало бы продавать ее как снотворное.

— Да, вы правы, — смутилась Гаэль. — Было ведь поздно, я ужасно устала, но, пока не отключилась, слушала с удовольствием.

Оба рассмеялись.

— Ну вот видите! Колыбельная лучше любого снотворного!

Они допили шампанское и приступили к трапезе. Правда, высокой кухней это не назовешь, но еда была простой, сытной, а шато-марго придавало ей изысканности.

После ужина Кристофер затопил камин в гостиной, и они долго говорили о его преданности музыке, ее планах реставрации музея и о том, как лучше известить туристов об открытии нового музея. Все идеи ему казались блестящими. Гаэль умная, образованная и наверняка знает, как организовать все наилучшим образом.

Было уже начало второго, и Кристофер поднялся, решив, что пора и честь знать.

— Могу я заинтересовать вас приглашением на ленч завтра? — спросил он, когда они вышли в прихожую.

Гаэль с сожалением покачала головой:

— Мне нужно быть на аукционе, кое-что купить для дома. Не хотите пойти со мной?

— С удовольствием! — обрадовался Кристофер: она сама его пригласила.

Они договорились встретиться в два часа пополудни в отеле «Друо». Там проводились лучшие в Париже аукционы, где Гаэль находила восхитительные вещи: от прекрасных картин до одежды, игрушек, садовых инструментов, редких книг, вин, старинных военных мундиров и винтажной кухонной утвари. Разнообразие выставленных на аукцион предметов поражало. Завтра она собиралась поторговаться за несколько картин, серьезно подумывала купить их и пожертвовать одну музею, но из скромности помалкивала об этом.

Кристофер поблагодарил ее за ужин, помахал на прощание и покинул особняк. Гаэль еще немного посидела у огня, обдумывая события прошедшего вечера, и отправилась в спальню. Засыпала она снова под его музыку: ей хватило буквально двух минут.

На следующее утро она проснулась, когда солнечный свет уже струился в окно. День выдался как по заказу.

Гаэль и Кристофер несколько раз обедали и ужинали вместе, в основном когда Доминика была занята или отсутствовала. Гаэль не хотела вмешиваться в ее планы и всеми силами старалась, чтобы они с Кристофером не пересекались.

— Вы намерены вечно скрывать меня от дочери? — поинтересовался он насмешливо, когда разговор зашел о лыжном курорте, куда Гаэль собиралась отвезти Доминику и ее школьную подругу.

— Конечно нет, — выпалила она, краснея.

Но Кристофер был прав. Гаэль не спешила их познакомить. Доминика была слишком непредсказуема и ясно высказала свое мнение: мать не должна встречаться с мужчинами. Гаэль и сама пока не была уверена, что с Кристофером встречается, но Доминика посчитает, что это именно так.

— Я умею вести себя в присутствии детей, — заверил он, и она знала, что это правда.

Кристофер вообще вел себя безупречно. Через два месяца постоянных встреч даже не попытался ее поцеловать, разве что в щеку, по-дружески. Гаэль не была готова к большему, и он это чувствовал. Похоже, ему было просто любопытно посмотреть, какая она, эта Доминика, и действительно ли у нее такой трудный характер. А Гаэль делала все, чтобы этого не произошло, потому что не желала давать дочери повод для новых нападок и обвинений в неверности отцу.

— Может, потом, когда мы вернемся… — уклончиво пробормотала Гаэль.

— Или когда она закончит колледж? — поддел Кристофер.

— Именно. Думаю, это самое идеальное время, — поддержала его она. — Просто не уверена, что Доминика отреагирует адекватно. Она очень предана отцу до сих пор. Считает его чуть ли не богом.

— О господи, это хуже, чем святой. Может, я подожду, пока она выйдет замуж и родит пару детишек?

— Доминика вообще не собирается замуж, — серьезно возразила Гаэль. — Она намерена делать карьеру на Уолл-стрит и, думаю, своего добьется: будет прекрасным банкиром. Доминика очень похожа на отца, только характер пожестче. Моя мать была такой же: вечно всем недовольна, мрачная, угрюмая.

— Звучит не слишком лестно, — заметил Кристофер. — Похоже, она и правда кремень.

— Так и есть. Железная воля и решительность — это про Доминику. Она никогда не была близка со мной — только с отцом. Никому ничего не прощает. Блестящий ум, но ни тепла, ни сострадания.

— Несмотря на то, что вы — это все, что у нее осталось?

Гаэль кивнула, и ему стало ее жаль. Будь мать и дочь близки, это стало бы утешением для обеих, но, увы, этого нет.

— Что ж, решать вам, но я бы хотел с ней познакомиться. И готов к этому. А вы?

— Я не уверена… — честно призналась Гаэль.

Неделя в Валь-д’Изере оказалась нелегкой. Доминика в первый же день повредила колено и до конца недели ходила на костылях или сидела у себя, пока ее подруга каталась на лыжах и развлекалась. В Париж она вернулась в ужасном настроении. Было ясно, что не время знакомить с Кристофером. Следующие несколько недель, пока заживало колено, Доминика вела себя как демон из ада: злилась на всех и вся.

Майским вечером Доминика, уже избавившись от костылей, собралась с друзьями в кинотеатр на Елисейских Полях. Собирались они у Гаэль в особняке. После того как дочь уйдет вместе с друзьями, Кристофер должен был заехать за ней — они планировали совместный ужин. Случилось так, что Гаэль все перепутала и сказала, что дочь уходит в семь, хотя она уходила в девять. В половине восьмого он позвонил в домофон. Доминика решила, что это ее опоздавшая подруга, и распахнула дверь с воплем:

— Где ты ходишь, черт возьми?

Но перед ней стояла вовсе не подруга. Уставившись в ярко-синие глаза высокого незнакомца, она неловко пробормотала:

— Простите. Чем могу помочь?

Доминика понятия не имела, кто перед ней, поскольку Гаэль никогда о нем не рассказывала.

— Здравствуйте, Доминика, — вежливо произнес Кристофер, протягивая руку. — Я месье Паскуа, знакомый вашей матери.

Она не посмела спросить, зачем он явился, но, очевидно, очень хотела захлопнуть дверь перед его носом. На секунду ему показалось, что сейчас так и будет. Девушка поражала красотой: черноглазая, с длинными прямыми темными волосами, абсолютно непохожая на мать, если не считать роста и худобы. Он бы никогда не подумал, что это дочь Гаэль.

Доминика неохотно отступила, впуская его в дом. Гаэль его еще не ожидала, думала, что это пришли к Доминике, поэтому не появилась.

— Приятно познакомиться, — сказал Кристофер с теплой улыбкой, но Доминика и не подумала на нее ответить.

Ей показалось, что этот мужчина уже успел освоиться здесь. И даже его приятную внешность она воспринимала как угрозу. Мириться с его появлением она не собиралась.

Кристофер остался в прихожей, а Доминика пошла сообщить о нем матери.

— Какого черта? Это что за красавец к тебе приперся? Судя по всему, вы хорошо знакомы! — выкрикнула она, распахивая дверь спальни.

— Он друг Андре, — промямлила Гаэль, пытаясь скрыть растерянность.

— И что, ты встречаешься с ним? — ахнула Доминика.

— Пару раз пообедали, но это были чисто деловые встречи — говорили о музее.

Гаэль чувствовала себя предательницей: дочери в лицо солгала. Прикусив губу, она последовала за Доминикой в прихожую, где терпеливо ждал Кристофер. Не обращая внимания на разъяренные взгляды девушки, он расцеловал Гаэль в обе щеки и как ни в чем не бывало весело сказал:

— Мы только что познакомились с Доминикой.

Гаэль, казалось, была окончательно выбита из колеи, но Доминика сдаваться не собиралась и всем своим видом давала понять, что в этом доме он нежеланный гость.

— Спасибо. Ты можешь идти к друзьям, — мягко сказала дочери Гаэль.

Доминика развернулась и, демонстративно хлопнув дверью, удалилась.

— Да, весело, ничего не скажешь, — прошептала Гаэль и пригласила Кристофера в гостиную.

— Примерно это я и ожидал, — совершенно спокойно произнес он. — Так что не волнуйтесь, все в порядке.

Гаэль так не думала. Доминике уже семнадцать — достаточно взрослая, чтобы знать, как нужно вести себя с гостями, что бы она о них ни думала. Тем более недопустимо так обращаться с человеком, которого видишь впервые. Теперь он знает, с чем придется иметь дело. Гаэль еще раз убедилась, что была права, откладывая их знакомство. Но не могло же это продолжаться вечно.

Кристофер, похоже, совсем не переживал по поводу случившегося, чего не скажешь о Гаэль. Когда Доминика вернется домой, на нее обрушатся все силы ада.

Вскоре Доминика с друзьями ушла, не удосужившись даже попрощаться. Входная дверь оглушительно хлопнула. Дочь явно пребывала в бешенстве, и в таком состоянии ее лучше не трогать. Подобные истерики она устраивала и раньше, когда не получала желаемого.

Гаэль весь вечер нервничала, за ужином была рассеянной и решила вернуться пораньше, чтобы к приходу Доминики быть дома.

— Нельзя позволять ей манипулировать вами, — попытался урезонить ее Кристофер за ужином, увидев, что она ничего не ест.

Гаэль кусок в горло не лез. Не то что есть, она ни думать, ни говорить не могла. Она вовсе не желала полномасштабной войны с Доминикой. К этому времени они с Кристофером встречались уже четыре месяца, и Гаэль не хотела разрывать эти отношения. В то же время она знала, что Доминика, если захочет, может превратить ее жизнь в ад. А если Гаэль оттолкнет дочь, у нее никого не останется.

— Вы ее мать, взрослая самостоятельная женщина. У вас есть полное право поступать так, как пожелаете. Вы не меняете мужчин как перчатки, не прыгаете по чужим постелям. «Даже ни разу не позволили поцеловать…»

Нет, последняя фраза так и осталась несказанной…

— Кроме того, ее отца нет с вами почти два года. Должна же она послушаться здравого смысла.

— Никто не смог донести до нее простую истину, что, кроме нее, существуют и другие люди. Доминика всегда была домашним тираном, еще с раннего детства, и всегда старалась побольнее меня уколоть.

Роберт никогда ее не останавливал. Сам он обладал сильным характером, но там, где речь шла о дочери, неизменно проявлял слабость, хотя и маскировал ее любовью. И в этом была его огромная ошибка.

— Не позволяйте ей распоряжаться вашей жизнью. Раз и навсегда положите этому конец!

Да, он прав — Гаэль это понимала, — но как это воплотить в жизнь? Не приходится ожидать, что семнадцатилетняя девушка, чьи малейшие капризы всегда исполнялись, такому не воспротивится. Гаэль всегда вела себя с дочерью очень осторожно. Жаль только, что не проявляла твердость, но ведь Роберт не позволял, а теперь уже, видимо, поздно. А поскольку у Кристофера нет детей, он не понимает, что иногда, чтобы сохранить мир, приходится идти на компромисс.

Гаэль не стала ни спорить, ни возражать, но почти со страхом ждала по возвращении домой неизбежной схватки с Доминикой. Может, эта словесная битва станет критической, если девушка посчитает, что ее мать неверна памяти отца. Доминика не могла даже представить, чтобы кто-то, как ей казалось, попытался его предать, и поэтому яростно бросалась в бой.

Кристофер рано отвез Гаэль домой, обнял на пороге и пообещал позвонить утром. Она извинилась за то, что испортила вечер, но он успокоил, чтобы не тревожилась по этому поводу, и уехал, но всю дорогу думал, как теперь поведет себя Гаэль. Доминика уже взрослая, а ведет себя как испорченный ребенок и даже не стыдится этого. Ей слишком долго было позволено все — и вот результат!

Доминика вернулась после полуночи, и Гаэль, решив не откладывать разговор в долгий ящик, поднялась к ней в комнату.

— Ты вела себя непозволительно грубо с моим гостем, и я жду объяснений.

Доминика не выказала ни малейшего интереса к ее словам, не говоря о раскаянии. Злоба буквально душила ее весь вечер, поэтому вместо объяснений она резко бросила, сверкая глазами:

— Нечего мне выговаривать! Никакой он не гость! Он твой любовник! Считаешь меня дурой?

«Нет, избалованным отродьем», — хотела было сказать Гаэль, но промолчала.

— Он мне не любовник, но если бы даже и был, ты не смеешь так обращаться с моими друзьями. Я же не веду себя так с твоими.

— Как давно ты с ним спишь? — взорвалась Доминика, пропустив слова матери мимо ушей. Гаэль наконец не выдержала:

— Я с ним не сплю! Но если бы и спала, это не твое дело. И ты не имеешь права говорить со мной подобным образом. Пока ты живешь под моей крышей, я требую уважения к себе и к тем, кто меня посещает.

— Можешь не волноваться: скоро я избавлю тебя от своего присутствия — тогда делай с ним все, что пожелаешь. Мне плевать!

Доминика была взбешена. Ее тон граничил с оскорблением, а с языка словно лился чистый яд. Гаэль видела подобное и раньше, поэтому спокойно ответила:

— Нет, тебе не плевать, иначе ты не злилась бы так.

И это было правдой. Раньше Доминика считала, что исключительно ей должно принадлежать внимание отца. Теперь это относилось и к матери.

— Ты обязана уважать память отца! — завопила Доминика. — Он твой муж, и это он сделал тебя тем, кто ты есть! Как ты смеешь предавать его, притаскивая в наш дом мужчин?

Сердце Гаэль было разбито. Они обе к этому моменту заливались слезами.

— Мне бы в голову не пришло предать твоего отца. Я любила его: люблю и сейчас, но его больше нет, а мне приходится думать, как жить дальше. Тебя здесь не будет. И что ты имела в виду, заявив, что это он сделал меня? Я сделала себя сама, и у меня свои принципы, веришь ты этому или нет.

Ответ Доминики шокировал Гаэль еще больше, чем обвинение в предательстве:

— Кем бы ты была без его денег! Так, пустое место!

Она издевательским жестом обвела роскошную комнату, и Гаэль поняла, что дочь имеет в виду.

— Я вышла за него не из-за денег! Деньги — чудесный подарок, но вместе мы были, потому что любили друг друга. И если он меня кем-то и сделал, то лишь счастливой женщиной. Так что запомни: больше никогда не смей говорить ничего подобного!

На сей раз уже Гаэль с силой хлопнула дверью. На беду, деньги уже успели испортить Доминику. Она считала, что все в мире держится на деньгах. Гаэль стало грустно при одной мысли об этом, и она разрыдалась. Ей было жаль дочь, терзавшуюся постоянной яростью. Сколько в Доминике горечи и злобы! Она не желала счастья своей матери…

Доминика не извинилась, как обычно. Она всегда говорила все, что придет в голову, как бы больно ни ранили ее слова, и никогда не раскаивалась. Мало того: была очень довольна собой, если удавалось посильнее уколоть мать, Гаэль это видела.

Утром позвонил Кристофер. Голос у него был встревоженный. Он боялся, что Гаэль больше не захочет встречаться с ним по прихоти дочери-тирана, которой потакали всю жизнь и позволяли считать, что она центр вселенной.

— Ну как вы? Что Доминика еще наговорила?

— Все еще хуже, чем я думала. Она считает меня вашей любовницей и в чем только не обвинила! Заявила, что я вышла за ее отца ради денег, а без него была бы ничтожеством.

— Она не имела права бросать вам подобные обвинения!

Пусть Кристофер и знал Гаэль не слишком долго, но был уверен: она никогда не выйдет замуж из-за денег, только по любви. В ее благородстве и порядочности можно было не сомневаться. Жаль, что изменить ситуацию он не в силах. Девчонка отчаянно нуждалась в твердой руке, но всякая попытка вмешаться только ухудшит отношения Гаэль с дочерью. И потом, кто он такой, чтобы вмешиваться?

— Доминика требует, чтобы вы перестали со мной встречаться?

— Да, но я не намерена идти у нее на поводу.

Он облегченно выдохнул.

— Но я просила бы вас пока не попадаться ей на глаза. Нет смысла усугублять и без того непростую ситуацию.

Кристофер кивнул, хотя и не мог с ней согласиться. По его мнению, ей следовало настоять на своем.

Гаэль явно не была еще готова к серьезным отношениям и до сих пор хранила Роберту верность. Для Кристофера это было все равно что встречаться с замужней женщиной, чего он никогда не делал. Приходилось скрываться от ее ревнивой до безумия дочери, что было оскорбительно и несправедливо.

Он так и сказал Андре, и тот искренне с ним согласился. Кристофер считал Гаэль необыкновенной и ради нее был готов и сквозь колючую проволоку продраться, и высокие стены, окружавшие ее, сокрушить.

Несмотря на гнев Доминики, они продолжали встречаться, но старались, чтобы это происходило, когда та была занята. Гаэль отказалась обсуждать с ней свои отношения с Кристофером, а Доминика перестала спрашивать, в полной уверенности, что смогла одержать победу. Кроме того, у нее не было доказательств, что мать продолжает с ним встречаться.

Наконец, после двух недель тайных встреч, Кристофер сумел поцеловать Гаэль так, как хотел с того самого момента, как увидел ее. Обоих этот поцелуй опьянил.

— Если уж нас осуждают, то по крайней мере пусть будет за что, — улыбнулся он, чтобы разрядить напряжение, и снова поцеловал ее. — Хочешь, пойдем ко мне?

Он это серьезно? Гаэль затаила дыхание. Можно себе представить, что будет дальше после такого поцелуя!..

— Я бы с радостью, но не могу, — вздохнула она с сожалением. — Не хочу встречаться с тобой тайком. Хочу, чтобы у нас были настоящие отношения.

Кристофер улыбнулся, а Гаэль продолжила:

— Мне нужно понять, действительно ли у нас настоящие отношения. Не знаю, смогу ли полюбить другого мужчину. А кроме того, нельзя забывать и о Доминике.

Ее слова Кристоферу не понравились, но перспектива серьезных отношений согрела сердце.

— Ты не должна позволять ей распоряжаться твоей жизнью.

— Может, когда станет старше, Доминика будет лучше понимать меня, но прямо сейчас я решение принять не могу. Если у нас все по-настоящему, мы это поймем. Давай поразмыслим над этим летом, пока меня не будет в Париже. Через два месяца я вернусь одна, тогда и поговорим.

— Буду ждать, — твердо пообещал он, зная, что готов на это. После их поцелуя Кристофер с полной ясностью осознавал, что Гаэль для него не просто женщина, которую он хотел физически.

— Хочешь сказать, что до этого мы не увидимся? И как нам теперь быть? До твоего отъезда мы что, не увидимся?

— Почему? Мы по-прежнему будем видеться. Я просто хотела объяснить, что обо всем думаю.

— Знаешь, о чем думаю я, Гаэль? О том, что люблю тебя, — прошептал Кристофер и снова ее поцеловал.

— Кажется, и я люблю тебя… Но мне нужно время, чтобы свыкнуться со всем этим.

Роберта она очень любила, но его нет уже два года. Гаэль понимала, что, возможно, любит Кристофера, и если это действительно так, Доминика не сможет помешать. Гаэль не позволит. Но ей нужно время, чтобы решить, стоит ли это риска навсегда стать врагом для дочери.

Встречаться стало труднее, но все равно весь следующий месяц они часто вместе проводили время, гуляли. Их свидания по-прежнему оставались старомодно целомудренными: дальше поцелуев дело так и не зашло.

Они договорились регулярно созваниваться, а когда к концу августа Гаэль вернется, вместе все решат. Кристофер опасался, что Гаэль отпугнут сложности, но все же верил ее словам. Главное, чтоб она поняла, что между ними все серьезно, поверила ему. Лето будет для него бесконечным. Он уже в который раз порадовался, что работа над фильмом поглощает все его время.

Вечером, накануне ее отъезда в Париж они сидели на скамейке под деревьями на авеню Фош, рядом с ее домом, и целовались как подростки.

— Береги себя, — сказал Кристофер. — Не позволяй Доминике распоряжаться твоей жизнью.

— Ты тоже береги себя и не работай слишком много.

Он смотрел, как Гаэль идет к дому, и молился, чтобы в августе она вернулась к нему. Теперь Кристофер был уверен, что любит ее. Остальное в руках Божьих и… ее дочери.

Лето действительно далось обоим нелегко. Кристофер и Гаэль тосковали друг без друга. Трудно поверить, что они встретились только в декабре. У него было такое чувство, что они знакомы целую вечность и он не может без нее жить. Несколько раз в неделю они разговаривали по телефону.

Гаэль и Доминика провели июль и август в Саутгемптоне. Гаэль занималась поиском вещей для музея в Нью-Йорке и антикварных магазинах Коннектикута и Лонг-Айленда. И ей удалось приобрести несколько прекрасных экспонатов.

В доме постоянно гостил кто-то из друзей Доминики, которые тоже отправлялись осенью в колледж. Что ни день — то праздник. Будущие студенты мотались из комнаты в комнату. Пусть Доминика и училась в Париже, все ее друзья оставались в Америке. Она заявила, что никогда больше не будет жить в Париже, хотя ей там и нравилось. Доминика будет учиться в Рэдклиф-колледже, на День благодарения поедет в гости к подруге, а в Париж пообещала приехать на весенние каникулы. Рождество они проведут вместе в Нью-Йорке, а Новый год — на Палм-Бич.

Таковы были ее планы, а в промежутках Гаэль могла вести собственную жизнь. Будь Роберт жив, им бы тоже пришлось нелегко после отъезда Доминики, а теперь без него и подавно.

После ссоры из-за Кристофера отношения между ними установились более чем сдержанные. Гаэль не забыла и не простила те гадости, что наговорила ей дочь, особенно упреки насчет денег. Хуже того, она знала, что Доминика верит в то, что говорила. Дочь считала, что мать обязана до конца жизни оставаться одна, а денег, что оставил отец, вполне достаточно, чтобы не думать о возможности второго брака. Она своими умозаключениями выставила Гаэль охотницей за деньгами, чем глубоко ее ранила. Доминика даже не попыталась как-то реабилитироваться в глазах матери или хотя бы извиниться. Напротив: никаких сожалений не испытывала и держалась на расстоянии, чем еще больше омрачала их последние дни вместе.

В конце августа они загрузили в минивэн вещи Доминики: сумки, коробки, магнитофон, новый велосипед и одежду, купленную для колледжа, — и поехали в Бостон. Гаэль целый месяц помогала ей готовиться, и великий день наконец настал. Водитель помог все перенести в Кабот-Хаус, где Доминике предстояло жить. Помимо своих занятий она будет посещать лекции в Гарварде. Доминика собиралась изучать экономику в качестве основного предмета и планировала работать каждое лето в инвестиционной банковской фирме отца, чтобы досрочно поступить в школу бизнеса, после того как получит степень бакалавра. Она очень надеялась, что не придется до аспирантуры несколько лет работать.

Гаэль с грустью развешивала одежду дочери в шкафу и разбирала остальные вещи, пока Доминика вместе с девушкой из общежития исследовала кампус. Она привезла с собой много мини-юбок, коротко подстриглась и теперь выглядела такой милой и невинной, что у Гаэль щемило сердце. Но она хорошо знала, что внешность обманчива. Дочь без зазрения совести терроризировала мать, была жестокой и бескомпромиссной, неспособной прощать.

Гаэль долго не могла ее оставить, а потом все-таки вышла, хотя и с тяжелым сердцем. Всю дорогу до Нью-Йорка она плакала. Сейчас Доминика — это все, что у нее было, а ведь они не увидятся четыре месяца, до Рождества.

Это было трудное лето решений и прощаний. Гаэль не ожидала, что отъезд Доминии так больно ударит по ней. Она повидалась со старыми друзьями, но без Роберта все было другим. Все стали старше, она жила в Париже, и прежняя близость была утеряна. Зато Гаэль часто разговаривала с Кристофером, хотя они так и не пришли ни к какому решению. Она не хотела говорить об этом по телефону — предпочитала при встрече.

Наконец, совершенно потерянная, Гаэль заперла квартиру в Нью-Йорке и отправилась в аэропорт.

В Париже, едва прошла таможенный досмотр, она увидела Кристофера. После более чем двух месяцев разлуки Гаэль не знала, чего ожидать, но он просто обнял ее и молча прижал к себе. Кристофер соскучился по ней больше, чем мог ожидать, и очень боялся, что они никогда не увидятся.

— Я думал, что потерял тебя, — пробормотал он хрипло.

А вдруг и правда потерял? Кристофер пока не знал, что она решила: может, намерена распрощаться с ним.

Он поставил ее чемоданы на тележку, и они отправились к его машине. Гаэль открыла дверцу, села и с улыбкой посмотрела на него.

— Как Рэдклифф-колледж? — почему-то смущенно спросил Кристофер.

— Тяжело. Но Доминика привыкнет к новой жизни. Отец, конечно, не смог бы оставить ее там, а что касается меня — она с трудом дождалась, когда я уеду.

— А как насчет нас?

Ему необходимо это знать. Гаэль очень изменилась: стала более спокойной и умиротворенной. Два месяца отдыха явно пошли ей на пользу. Осталось узнать, какое решение она приняла.

— Я же здесь, — ответила Гаэль просто.

Да, она не избегала его, не отказалась от встречи, когда вернулась.

— И что это означает?

— Я вернулась к тебе. У Доминики теперь своя жизнь. У меня — своя, вернее наша, если ты этого хочешь.

Он смотрел на нее, не в силах поверить.

— Я люблю тебя, Кристофер, теперь в этом нет сомнений.

— И я тебя люблю, — выдохнул он.

После долгого поцелуя Кристофер завел машину, и они поехали в Париж. Сначала к нему. Гаэль была у него в гостях всего однажды, когда ему нужно было что-то захватить. Ей было тогда неловко, но теперь это чувство исчезло. Он жил в маленькой уютной квартирке на левом берегу в старом доме.

Их одежда полетела на пол уже в прихожей. Кристофер потянул ее к спальне, втайне радуясь, что домработница приходила сегодня утром, навела порядок и поменяла постельное белье. Но обоим было все равно. Они упали на постель, сплетаясь ногами, запутавшись в простынях. Гаэль вернулась к нему! Для них началась новая жизнь вместе, чем бы она ни обернулась.

Они не могли насытиться друг другом. Кристофер ощущал шелк длинных светлых волос на своем лице, когда целовал ее. Об этой минуте он мечтал с января, хотя вначале и не сознавал этого, как, видимо, и она. Но теперь настало их время. Гаэль принадлежала ему, а им — весь мир.

Кристофер никогда еще не был так счастлив, как сейчас.

Утомленные любовью, они обнялись, она прижалась к нему и уснула.

Поскольку Доминика заявила, что на свадьбу не приедет, они решили не ждать марта и пожениться в феврале. Зачем тянуть? Луиза прекрасно заменит ее на свадьбе. У Доминики еще оставалось время передумать и приехать. Гаэль послала ей письмо, в котором известила о перемене в свадебных планах, но та не ответила.

Новый год они встретили тихо, по-семейному. До свадьбы оставалось полтора месяца. Все будет очень просто. Женевьева собиралась сама приготовить свадебный обед на двадцать человек и накрыть стол в гостиной Гаэль. Короткая церемония пройдет в мэрии Шестнадцатого округа, неподалеку от ее дома. Власти по-прежнему считали ее француженкой, несмотря на двойное гражданство: Роберт помог ей получить американский паспорт после рождения Доминики. Ему хотелось, чтобы вся семья имела одно гражданство, на всякий случай, и это тогда казалось Гаэль вполне разумным. Сейчас же она порадовалась, что может выйти замуж во Франции.

Каждый день Гаэль была очень занята в музее. У нее теперь была помощница-стажер, которая выполняла не только всю бумажную работу, но и проводила экскурсии. Она уверяла, что посетители восхищаются обстановкой и экспонатами, а многие даже не могут удержать слез, особенно когда осматривают комнаты детей. Интерьеры музея очень точно воссоздают обстановку во время войны. В конце экскурсии посетителям показывали фотографии всех, кто жил когда-то в доме. Родственники хотели, чтобы никто из их семьи и других похожих на нее не были забыты.

Гаэль по-прежнему общалась с представителями прессы и издателями путеводителей и специализированных журналов. Сотрудники Центра изучения холокоста в Иерусалиме сфотографировали их для своих архивов и поблагодарили Гаэль лично за вклад в исследование важной исторической эпохи.

За неделю до свадьбы Гаэль отправилась в «Фобур Сент-Оноре» и купила чудесный костюм из белого шелка, шляпку к нему и туфли. В этом наряде она была почти точной копией Джеки Кеннеди, и ей это шло.

Накануне она пыталась дозвониться Доминике, но не смогла, так что отправила телеграмму, в которой выразила сожаление, что дочери с ними нет. Доминика знала новую дату свадьбы, но приехать не пожелала. Гаэль втайне надеялась, что в последнюю минуту дочь все-таки появится, но, конечно, этого не произошло. Доминика не могла усмирить гнев и агрессию, буквально пожиравшие ее.

Андре и Женевьева отвезли их с Луизой в мэрию. Кристофер приехал с Амандин и ее мужем. Из чистого суеверия Гаэль не хотела, чтобы жених увидел ее наряд до свадьбы. Гаэль прикрепила короткую белую вуаль к шляпке-таблетке и выглядела элегантно и изысканно.

Когда они произносили свои обеты, Кристофер страшно нервничал, и это делало его совершенно неотразимым. Мэр Шестнадцатого округа объявил их мужем и женой, и час спустя они уже входили в ее дом. Кристофер впервые обратился к ней как к мадам Паскуа и тут же поцеловал. Друзья и родственники их уже ждали, свадебный обед был готов — Женевьева расстаралась. Андре и официант разлили шампанское. Свадьба действительно была скромной, но гостиная, где собрались гости, выглядела великолепно: много солнечного света и цветов. Звучала музыка Кристофера, включая те три песни, что он написал для Гаэль, было много шуток и смеха. Началась новая жизнь, и началась замечательно.

В тот вечер, когда Доминика должна была прилететь из Нью-Йорка, Гаэль нарядила малышку в белую фланелевую рубашечку и крошечную розовую кофточку и положила в колыбельку. Крошка выглядела как маленький ангел. Дафне исполнилось две недели, и уже неделю они были дома. Гаэль все еще не до конца оправилась, но с дочуркой все было хорошо. Кристофер помогал как мог, старался как можно больше находиться с женой и дочерью и смотрел на обоих влюбленными глазами.

Ей очень хотелось показать Дафну Доминике, обнять старшую дочь. Она мечтала, что Рождество они встретят все вместе, хотя распорядок их жизни немного изменился из-за ребенка. Кристофер поставил елку, а Гаэль помогла ее нарядить.

Доминика долго смотрела на малышку в колыбельке, прежде чем осторожно коснуться пальцем щечки. У Дафны были голубые глазки, бархатистая кожа и ротик, как розовый бутончик. Прелестный ребенок.

— Она очень красивая, — произнесла Доминика словно о ком-то постороннем.

Гаэль с болью видела, что старшая дочь не чувствует с Дафной родственной связи.

Выглядела Доминика шикарно: стала настоящей красавицей, повзрослела — ни за что не скажешь, что ей всего восемнадцать. Гаэль вдруг осознала, как это волнующе — с рождением ребенка все начать сначала. Доминика совсем взрослая, со своей жизнью и со своими планами на будущее. Дафна же еще долго будет рядом с ними, хотя Гаэль знала, как быстро летит время.

— Хочешь подержать ее? — с надеждой спросила Гаэль.

— Я устала. Пожалуй, пойду спать, — покачала головой Доминика.

Она быстро покинула детскую и нашла убежище в своей спальне. Кристофер дождался ухода Доминики, прежде чем появиться в комнате, и спросил:

— Ну и как она?

Он знал, как важно для Гаэль помириться с дочерью, стать к ней ближе.

— Думаю, пока ей тяжеловато, — вздохнула Гаэль.

Она-то считала, что вряд ли кто может устоять перед новорожденным младенцем, особенно таким чудесным, как Дафна. Они с Кристофером были готовы часами наблюдать за малышкой. Она не сомневалась, что и Доминика влюбится в сестру.

— Она брала Дафну на руки?

— Пока нет, но до щечки дотронулась, — улыбнулась Гаэль, явно посчитав это многообещающим знаком.

Только Кристофер не был в этом убежден.

Наутро Доминика уехала навестить старых друзей, а когда вернулась, Гаэль как раз кормила малышку. Розовое кашемировое одеяльце деликатно прикрывало грудь, но Доминика все равно пулей вылетела из детской и снова пришла только через час. Не обратив никакого внимания на спящую сестру, она села и заговорила на отвлеченные темы: как ей нравится Рэдклифф-колледж, как она рада, что там учится и что все ее надежды оправдались. Еще упомянула, что во время летних каникул поедет к подруге в Аргентину. Париж явно был вычеркнут из списка мест для отдыха на каникулах, и она постоянно строила другие планы. Гаэль знала, что у Доминики было больше возможностей путешествовать, чем у ее друзей. Денег ей хватало. Похоже, она окончательно покинула гнездо и вылетела в большой мир. Гаэль была благодарна дочери за то, что приехала на Рождество, но, слушая ее, понимала, что увидит снова только летом. В этом году они собирались ехать с малышкой, но Доминике это было безразлично. Гаэль очень расстроилась, что теперь сможет видеть дочь только дважды в год: на Рождество и в июле.

На этот раз с Кристофером она была вежлива, но не более того. Вела себя как гостья, а когда видела их троих вместе, выходила из комнаты, словно смотреть на это было выше ее сил, несмотря на все усилия матери включить ее в семейный круг и заставить почувствовать себя любимой. К сестре она больше не подходила.

— Ты ведь знаешь, что я очень тебя люблю, — мягко сказала Гаэль, когда Доминика в очередной раз хотела уйти во время кормления ребенка. — В моем сердце хватит места для всех вас.

Дочь кивнула и молча вышла. Ничего не изменилось. Она еще больше отстранилась от матери и по-прежнему относилась к ней как к врагу. Новорожденную она воспринимала как нежелательное вторжение в ее жизнь. Никаких всплесков эмоций на этот раз не было. Только лед. И что бы Гаэль ни сказала и ни сделала, Доминика оставалась подчеркнуто безразличной, не желая быть членом семьи. Она предпочитала быть лишней.

Доминика уехала через неделю — отправилась кататься с друзьями в Валь-д’Изер. Ей в голову не пришло спросить разрешения у матери, узнать, не возражает ли. Отныне она сама принимала решения и имела возможность осуществлять свои желания. Гаэль очень расстроилась, когда она уехала. Встреча прошла не так тепло, как ей бы хотелось. Доминика не пыталась облегчить матери задачу и сказала, что из Женевы полетит прямо в Нью-Йорк. Неделя пролетела, мать она на прощание поцеловала, но Кристоферу ничего не сказала и к малышке не подошла. Он ничего не сказал, но видел, как опечалена Гаэль, да что там — раздавлена. Их ребенок не только не сблизил ее с дочерью, но и больше развел.

— Она не хочет быть частью нашей семьи, — сказала Гаэль мужу.

Доминика признавала ее как свою мать, но с ее мужем и их ребенком не желала иметь ничего общего. Гаэль подарила ей на Рождество красивый браслет, а Доминика — шелковый шарф от «Эрме», почти такой же, какой Гаэль подарила своей секретарше. Она ни разу не спросила мать о музее — эта работа казалась ей анахронизмом: кому нужно копаться во всем этом. Зачем восстанавливать дом и быт людей, которые вот уже двадцать лет как мертвы. Она не задумывалась, с какой целью они старались увековечить память семьи Штраус и других, им подобных. Война ничего не значила для Доминики, как и второй муж и ребенок ее матери. Она относилась к ним как к существам низшего порядка. У Доминики больше не было привязанностей ни к кому в этом мире. Единственный, кто был достоин ее внимания, — это она сама. И Гаэль она это наглядно продемонстрировала. Ей становилось все труднее и труднее оправдывать поступки дочери. Доминика просто ненавидела саму мысль, что можно с кем-то сблизиться. У нее не было желания кого-то к себе подпускать.

Гаэль вернулась на работу в феврале. К этому времени она почти восстановилась после родов, хотя немного пополнела. Кристофер считал, что это ей идет. Малышку она брала с собой на работу и там кормила. Если Гаэль нужно было поговорить по телефону, она передавала девочку помощнице, а если проводила собеседование, Дафна спала в корзинке в уголке.

В марте они съездили на уик-энд с друзьями Кристофера, семейной парой. Друг его, известный кинопродюсер, предложил обсудить новый совместный с американской компанией проект. Кристофер был очень популярен во Франции, а за прошедший год удостоился престижной музыкальной премии. Гаэль очень гордилась мужем. От выгодных предложений у него не было отбоя.

Они по-прежнему жили в том же особняке: владельцы согласились продлить аренду, так что причин куда-то перебираться у них не было. Здесь было достаточно места, в каждой комнате лежали игрушки Дафны, стояли колыбельки, коляски, корзинки. Для них это был счастливый дом. Гаэль наконец наняла няню, чтобы иметь возможность работать полный день и не брать дочку с собой. Малышка спала уже меньше и требовала внимания.

В апреле они узнали новость, которой никак не ожидали. Гаэль снова была беременна. Ребенок должен был родиться в ноябре, сразу после ее сорок второго дня рождения. Это был для них огромный подарок, дар Небес.

— Я буду самой старой мамашей у них в школе, — посетовала Гаэль, в то время как Кристофер был на седьмом небе от счастья.

Несколько дней спустя они крестили Дафну. Крестной матерью стала Амандин. Оба ее гораздых на проделки мальчугана очень обрадовались новой кузине и то и дело рвались схватить ее на руки. Теперь Гаэль почувствовала себя полноправным членом семьи Кристофера. С его сестрой они успели очень сблизиться, даже иногда говорили о Доминике, и Гаэль очень переживала по поводу холодности дочери и отсутствия между ними отношений.

— Она всегда поглощена собой и крайне неэмоциональна, — пыталась объяснить Гаэль золовке. — По мере взросления характер ее только ухудшается.

— Уверена, что все гораздо проще. Она ревнует тебя к Дафне, новому мужу, считает, что ее отвергли, — возразила мудрая Амандин.

— Она сама себя отвергает, — вздохнула Гаэль с сожалением. — Считает, что я замужеством предала ее отца. Думаю, Роберт не хотел бы, чтобы остаток жизни я провела в одиночестве.

Доминике недавно исполнилось девятнадцать. Она заканчивала предпоследний курс колледжа и была едва ли не лучшей студенткой.

— Ты уже сказала ей о втором ребенке? — спросила Амандин.

Гаэль виновато покачала головой:

— Я думала подождать до лета.

Она подозревала, что эта новость только усугубит ситуацию.

— Она теперь приедет только на Рождество.

И это Доминике точно не понравится. После рождения Дафны она считала дни, стремясь поскорее уехать. Очевидно, она испытывала неловкость: не зря же всегда твердила, что у нее самой никогда детей не будет. Она хотела одного: делать карьеру. Ее единственной страстью был бизнес. Теперь мать и дочь почти не общались, а если и говорили, то коротко и ни о чем. Доминика была занята в колледже или развлекалась с друзьями. Гаэль постоянно разрывалась между мужем, малышкой и работой. А скоро появится и еще один ребенок. Но она не помнила себя счастливее, хотя Доминика и возвела между ними неприступную стену.

К тому времени как они приехали в Саутгемптон, Гаэль уже значительно отяжелела, больше даже, чем в прошлый раз. Первое, что увидела Доминика, — это беременную мать с семимесячной Дафной на руках. Было очевидно, что ребенок не заставит долго ждать. Гаэль выглядела прямо символом материнства и плодовитости.

Доминику увиденное явно вывело из себя.

— Не считаешь, что это немного слишком — рожать каждый год в твоем возрасте? — бросила она, не поздоровавшись. — Что и кому ты пытаешься доказать? Не пора остановиться? Тебе сорок один год!

Она даже не попыталась обнять мать, и Гаэль пришлось подойти к ней самой.

— Ребенок в моем возрасте — это Божий дар. У меня осталось не так много времени.

Доминика небрежно обняла мать и тут же отошла, брезгливо заметив:

— Ты прямо как фабрика по производству детей.

Доминика запомнила мать гламурной и элегантной, какой она была при отце. Они часто развлекались по вечерам, мать всегда ходила только в самой модной одежде. Сейчас же не вылезала из джинсов и толстовок, сапог и кроссовок и всегда либо была с животом, либо с ребенком на руках. Да и стиль Кристофера был богемно-небрежным: длинные растрепанные волосы, джинсы и майки. И как большинство мужчин его возраста, особенно музыкантов, он редко брился в отличие от Роберта, который всегда был ухожен и выглядел безупречно. Для Доминики это было критерием оценки, как низко пала мать.

А Гаэль Доминика казалась еще более холодной и надменной и с каждым годом становилась самоувереннее. Купила дорогую винтажную спортивную машину, старый «ягуар», и теперь на нем разъезжает. Гаэль считала автомобиль слишком уж броским и вызывающим, а Доминика полагала, что взгляды матери и Кристофера давно устарели, да и сами они выглядят неряхами.

Доминика считала, что мать опустилась, когда вернулась во Францию. Больше она не принадлежала к сливкам общества Нью-Йорка и влилась в ряды французской буржуазии. Доминика чувствовала, что в новой семье матери ей нет места. И в этом винила Кристофера. Она считала: то, чем занимается мать, пустым времяпровождением, совершенно несравнимым с обучением в колледже. Ей очень нравилось работать летом в отцовской фирме, где с ней обращались как с принцессой. Она многому там научилась. Не Франция, а Уолл-стрит была для нее эпицентром мира.

За месяц, что они провели в Саутгемптоне, Кристофер ни разу не пожаловался, потому что знал, как важно для Гаэль, чтобы Доминика была рядом. Ничего, кроме досады, не испытывал. Избалованная нахалка игнорировала его или грубила. Он видел, как бьется жена, пытаясь спасти хоть какие-то отношения с дочерью, которой было все равно, и молча страдал. И выдыхал с облегчением, когда приходило время уезжать.

Отдушиной для Кристофера были поездки в город, чтобы встретиться с коллегами-музыкантами, продюсерами, представителями киностудий. Он возвращался полный новых идей, которые спешил обсудить с Гаэль, но глаза ее оставались печальны. Она переживала из-за дочери, с которой так и не смогла наладить отношения, да и вряд ли когда-нибудь сможет.

После Саутгемптона они решили провести август на юге Франции, в Сен-Жан-Кап-Ферра, в доме, который сняли. Там в компании друзей они развлекались, гуляли с Дафной. В общем, великолепно проводили время. Гаэль пригласила и Доминику, но та отказалась: предпочла остаться в Саутгемптоне. Зато к ним приехала Луиза.

Ближе к осени Гаэль опять стала огромной, но работу не оставила. В октябре они наконец закончили одну из самых претенциозных комнат в музее, и Гаэль почивала на лаврах. Она и правда очень много сделала в память о погибших в холокосте, за что получила уважение и признание от многих европейских музеев.

За неделю до родов ей исполнилось сорок два года, работу она так и не оставила, хоть и уставала, да еще и о Дафне заботиться надо было.

Они ужинали с Андре и Женевьевой в ресторане, когда у Гаэль отошли воды. Кристофер хотел было немедленно отправить ее в клинику, но она не согласилась: ведь у нее еще даже схваток нет, — и потребовала, чтобы ее отвезли домой принять душ и взять вещи. Гаэль считала, что роды начнутся через несколько часов.

— Ты уверена? — возмутился Кристофер. — Дафну ты едва не родила в такси.

— Потому что ты надел наушники и я не смогла дозвониться, — рассмеялась Гаэль.

Но час спустя, когда они приехали домой, ей было уже не до смеха. Боль раздирала ее, потуги начались через полчаса после отхождения вод, и Кристоферу пришлось нести ее в машину на руках. Она опять наступила на те же грабли: недооценила, как стремительно у нее проходят роды. Он ехал на предельно допустимой скорости, Гаэль цеплялась за его руку, лицо ее было искажено от боли. Она то и дело принималась кричать, а в редкие минуты просветления хрипло шептала:

— На этот раз все куда хуже… Ну кто сказал, что третьи роды — хорошая идея?..

Ну вот наконец и клиника. Кристофер выскочил из машины, припаркованной под совершенно немыслимым углом. Санитары и сестры занялись Гаэль. В приемном отделении, когда с нее снимали одежду и укладывали на кресло для осмотра, она, едва не теряя сознание от боли, прохрипела:

— Я не смогу родить! Сделайте что-нибудь! Мне очень плохо!

Ее срочно повезли в родовой зал, и через мгновение Гаэль завопила:

— Кристофер, я не могу!

А еще через минуту раздался крик: их сын появился на свет. Она не пробыла в клинике и десяти минут, но уже улыбалась, хотя и сквозь слезы. Оба не могли произнести ни слова и только смотрели на это чудо — их сына. Он, как и Дафна, родился светловолосым и был похож на ангела еще больше, чем сестра. Когда акушерка передала младенца матери, малыш сразу потянулся к груди. Он был большой и сильный, громко кричал, и казалось, что ему уже месяца два, не меньше. Гаэль передала его отцу, и он сразу успокоился, а потом и заснул.

— Все, больше никаких детей, — заявил Кристофер и поцеловал спящего младенца. — А то, не приведи господи, ты не успеешь выйти из ресторана, и мне придется самому принимать роды.

Все, кто был в родильном зале, рассмеялись, и Гаэль хоть еще и не окончательно пришла в себя, уверила их, что все хорошо и роды были легкими, благословение Господу.

Они назвали малыша Пьером в честь умершего отца Кристофера и дали ему второе имя Рафаэль в честь отца Гаэль.

Дозвониться Доминике Гаэль не смогла, поэтому о рождении Пьера сообщила телеграммой.

Ответ она получила через два дня:

И все.

У новорожденного проснулся волчий аппетит, и Гаэль приходилось его постоянно кормить. Дафна как раз начала ходить, так что Гаэль крутилась как белка в колесе. Няня уволилась. Кристофер заканчивал работу над очередным фильмом и уже подписал договор на другой для ТВ, так что времени помочь ей почти не оставалось.

К приезду Доминики жизнь Гаэль превратилась в хаос: новорожденный, который постоянно хотел есть, вечно обо что-то спотыкавшаяся и оглашавшая дом ревом малышка, отсутствие няни, да еще и работа.

Гаэль пыталась найти время для старшей дочери, но ничего не получалось. Доминика выглядела раздосадованной, ее все раздражало, хотелось поскорее покинуть этот сумасшедший дом.

Этот визит не сблизил их, а еще больше отдалил ее от матери. Кристофера она считала занудой, который не в состоянии нанять няню и не гнушается сам менять пеленки. Они буквально не спускали детей с рук, и Гаэль, похоже, все это нравилось.

— Прости, что не уделяю тебе внимание. Но ведь они вырастут, — извинилась Гаэль.

Доминика только презрительно фыркнула, не переставая удивляться, как Кристофер все это выносит. Может, именно потому он и остается в студии до двух часов ночи?

— Нет, он заканчивает писать музыку для фильма и телевизионного сериала, — пояснила Гаэль, не желая озвучивать истинную причину: муж избегал встречи с Доминикой.

Визит дочери на Рождество был коротким: с трудом протянув пять дней, она улетела в Лондон, где собиралась проводить каникулы с друзьями. Гаэль еще раз извинилась, что не смогла принять ее как следует. Доминика же, торопясь сбежать, съехидничала на прощание:

— Надеюсь, это твой последний?

В глазах Гаэль стояли слезы. Кристофер попытался утешить ее, но она с жалким видом пробормотала:

— Я потеряла старшую дочь. Теперь у меня только двое малышей.

— Может, ты никогда ее и не имела. Вы такие разные, — заметил он мягко.

Гаэль не хотелось в это верить. Она всегда считала, что когда-нибудь они придут к согласию, но надежда с каждым годом становилась все призрачнее…

Кристофер обнял ее и вытер слезы. Даст бог, их дети вырастут другими и дадут матери любовь и уважение, которых она достойна. А от Доминики этого и ждать не стоит.

Малыши-погодки приносили куда больше беспокойства, чем ожидали родители. Кристофер разрывался между работой в студии, которой теперь было выше крыши, и необходимостью помогать Гаэль. Та тоже была занята и в музее, и с малышами. Ее жизнь теперь напоминала эстафетную гонку, она всюду опаздывала, но в то же время была счастлива. Лучшего в ее жизни ничего не было, так говорила сама Гаэль.

Так проходили день за днем, складывались в недели и месяцы. Скоро пошел и Пьер. В июле они смогли все вместе отправиться в Саутгемптон, но Доминики там не было. Не приехала она и на Рождество — провела каникулы на острове Сан-Бартоломео. Гаэль и Кристофер встретили Рождество с детьми и Луизой в парижском доме. Хоть Гаэль и скучала по старшей дочери, но пыталась не показывать виду.

Время летело незаметно, и для Гаэль стало потрясением известие о том, что скоро состоится выпускной в Рэдклифф-колледже. Они с Кристофером решили поехать на церемонию всей семьей, тем более что дети уже подросли: Дафне было три с половиной года, а Пьеру — два с половиной. Но оба сидели в двойной коляске.

Луиза считала, что Гаэль не следовало брать с собой младших детей, но та хотела собрать всех вместе, пусть и ненадолго. Доминика почти не видела брата и сестру, и Гаэль заверила Луизу, что вместе с Кристофером они справятся с малышами во время церемонии.

Гаэль запаслась снеками и фруктовыми соками, чтобы дети не капризничали, а кроме того, в огромную сумку уложила все необходимое: детское питание, подгузники, одежду… Кристофер занимал малышей, пока Гаэль фотографировала Доминику на память в шапочке и мантии. Потом Кристофер снял вместе с Доминикой Гаэль. Они хотели все вместе отправиться обедать в ресторан «У Элси», недалеко от Гарвард-сквер, но Доминика предпочла уйти с друзьями. Вечером они все-таки уговорили ее поужинать в ресторане «Генрих IV», да и то лишь потому, что на следующий день она отправлялась на летнюю практику в Сан-Франциско, в фирму венчурного капитала, а потом сразу начинала занятия в Гарварде. Она так прилежно трудилась каждое лето в фирме отца, что для нее сделали исключение и разрешили работать без необходимого опыта.

Никто не скрывал облегчения, когда Доминика на следующее утро улетела в Сан-Франциско. Накануне у нее не было времени еще раз повидаться с семьей после ужина, и девушка тихо радовалась, что у матери и отчима хватило ума оставить малышей в отеле с няней и за столом были только взрослые.

В этом году они не собирались в Саутгемптон, потому что Доминика работала в Сан-Франциско, и решили провести два месяца в Сен-Жан-Кап-Ферра. Доминика же надеялась, что не увидит их до Рождества, и молила бога, что бы они перестали рожать детей. Она и так считала, что они с трудом справляются с этими двумя, которые вечно вопили, носились, хотели то есть, то пить, пачкали подгузники, шлепались и набивали синяки и шишки. Она не понимала, как можно вынести все это. Глядя на них, Доминика все больше утверждалась в своем решении никогда не выходить замуж и не иметь детей.

По дороге в аэропорт Гаэль высказала мужу опасение, что у Доминики вряд ли когда-нибудь будут дети: на брата и сестру она едва смотрела, когда сталкивалась с ними, и, кроме раздражения, никаких эмоций они у нее не вызывали.

— Думаю, моя дочь просто карьеристка, — вздохнула она грустно и, нагнувшись, поцеловала Дафну.

Гаэль была счастлива: у нее прекрасные дети! Она любила Доминику, но наконец поняла, что, как бы ни пыталась, они никогда не будут близки. Оставалось надеяться, что, когда Доминика станет старше и, возможно, обзаведется семьей, они смогут быть друзьями. Трудно смириться с тем, что она не всегда понимает собственную дочь, не может достучаться до нее, потому что Доминика не позволяет. Временами они терпеть не могли друг друга. Гаэль больше не пыталась делать вид, что все хорошо. Доминика часто была слишком резка, и этим отличалась от матери.

Сама Гаэль не уставала благодарить Господа за то, что у нее есть дети и Кристофер. Каждая минута и каждый день ее жизни были разными. И в свои сорок четыре она ничего не хотела менять. Ее жизнь в Нью-Йорке казалась далеким сном, Роберт — добрым волшебником из прошлого, а Доминика — фантомом, за которым, сколько ни гоняйся, не успеешь.

Это лето на Кап-Ферра они провели замечательно. Здесь не было той напряженности, что в Саутгемптоне. Они полюбили этот арендованный дом, куда могли приезжать их парижские друзья. Он был большой и роскошный, с бассейном. Им нравилось гулять по берегу, ужинать в ресторанчиках на открытом воздухе, пока Дафна и Пьер спали в коляске, а потом допоздна беседовали с друзьями. Это было типично французское лето.

Уже год как особняк на авеню Фош стал их собственностью. В доме сделали ремонт, поменяли обстановку.

Гаэль несколько раз звонила Доминике в Сан-Франциско. Дочь сообщала, что ей нравится и летняя работа, и сам город. Она обрела там новых друзей, тоже недавних выпускников, которые собирались продолжить учиться в бизнес-школе Стэнфордского университета. Сама же Доминика по-прежнему стремилась в Гарвард.

В конце августа Гаэль и Кристофер с детьми вернулись в Париж. Дафна в этом году должна была пойти в начальную школу. Пока она была на занятиях, с Пьером оставалась няня, которую Гаэль наняла сразу по возвращении. Каждый день она водила его на прогулку в парк, а вечера и уик-энды с детьми проводили родители.

Гаэль подумывала купить домик в Нормандии, куда можно было бы съездить на выходные, и собиралась начать поиски, но случилось непредвиденное.

В конце сентября у Пьера неожиданно поднялась температура. Среди ночи его плач разбудил ее. Гаэль заподозрила, что у него болит ухо. У ребенка была температура сорок градусов. Промучившись до пяти утра, она позвонила доктору, и ей предложили привезти ребенка в больницу. Гаэль дала малышу две таблетки детского аспирина и, пока не заснул, ходила с ним по комнате. Утром, едва Пьер проснулся, она завернула его в одеяло и повезла в больницу. Кристофер остался дома с Дафной, пока не придут няня и домоправительница. К тому времени как Гаэль добралась до больницы, ярко-синие глаза Пьера словно заволокло пеленой, а полчаса спустя он впал в кому.

В отделении скорой помощи ей сказали, что у ребенка менингит. Гаэль в истерике позвонила Кристоферу. К полудню, когда она стояла одна в коридоре детской больницы «Неккер», все было кончено. Пьер так и не пришел в сознание. Ей объяснили, что такое случается: дети очень быстро сгорают от болезни. Она словно в бреду вышла на автостоянку в ожидании Кристофера. Он оставил Дафну с няней, как только та пришла, и примчался в больницу. Гаэль была вне себя от горя, что-то несвязно бормотала, а потом они с Кристофером стояли и плакали вместе, в отчаянии цепляясь друг за друга.

Похороны состоялись через два дня. Они положили сына в землю в крошечном белом гробике, расписанном голубыми цветами. Случившееся не поддавалось осознанию, а Дафна была еще слишком мала, чтобы что-то понять. Она все время спрашивала, где Пьер, потом нарисовала, как он взлетает на небеса, но у Гаэль не было сил взглянуть на рисунок. Она сидела, застыв от скорби; не в лучшем состоянии был и Кристофер.

Гаэль, рыдая, позвонила Доминике и попросила прилететь на похороны. Последовало короткое молчание. Голос был сочувственным, а решение — недвусмысленным.

— Не могу, мама. Только что начались занятия, и выходные брать нельзя, тем более несколько дней.

— Даже на похороны брата? — выкрикнула мать.

Доминика не сказала, что не считает Пьера братом. Это просто дурацкая ошибка матери. Как и Дафна. Ей было жаль их обоих: мать и Кристофера, — но она давно решила, что все они не ее семья, а семья матери. И отпрашиваться в самом начале семестра из-за них она не может.

Доминика так и не приехала. Гаэль хоть и любила ее, теперь отчетливо понимала, что никогда не простит.

Долгие месяцы после этого Гаэль жила как в тумане, в безмолвном ледяном мире. И она, и Кристофер понимали, что жизнь больше никогда не будет прежней. Они потеряли ребенка, сына.

Только весной Гаэль смогла наконец говорить о Пьере без слез, хотя эту потерю ей никогда не забыть.

Доминике она звонила крайне редко, говорила ледяным тоном, больше не пытаясь сблизиться с дочерью.

Как-то они с Кристофером гуляли в парке, присели у озера передохнуть, и она ни с того ни с сего вспомнила про Ребекку. Кристофер знал эту историю: ведь именно из-за потери лучшей подруги Гаэль согласилась стать хранителем музея. Сегодня она впервые рассказала о Жакобе, который вылез из окна и скрывался за трубами канализации, как она прятала его в сарае, а потом отвезла в безопасное место. Муж слушал ее молча, совершенно потрясенный. Она поделилась с ним этой историей только после потери Пьера, и он был глубоко тронут.

— Ты никогда не пыталась узнать, как сложилась его судьба?

Если он выжил, то теперь это взрослый мужчина.

— Нет, — тихо ответила Гаэль. — Но были и другие, много…

Она вспомнила о девятилетней Изабель, которую везла на тракторе, о младенцах, других детях, которым грозила смерть.

— Я никогда не могла понять, как это возможно — отдавать детей в чужие руки, но другого способа их спасти не было.

Она рассказывала о смельчаках из Шамбон-сюр-Линьона, о протестантских пасторах, о членах ОСИ.

— Я работала с ними до самого конца оккупации. И делала это в память о Ребекке: ни ее саму, ни Лотту, ни ее братьев или родителей я спасти не сумела.

Для Кристофера это оказалось открытием. Гаэль не любила вспоминать о войне — слишком тяжело и болезненно, особенно о ложном обвинении в сотрудничестве с немцами.

— Мы все работали тайно, а друг друга не знали. После освобождения все вернулись к своим занятиям. Даже тех, кого знала, я больше не видела. Мы сделали все, что могли, но так и остались безымянными. У всех были свои причины. Для меня такой причиной стала Ребекка.

— Почему ты раньше никогда не говорила о детях? — спросил Кристофер, совершенно ошеломленный тем, что услышал. О картинах, которые она спасла, он знал, но не о детях.

— Не знаю. Просто не могу говорить о войне. Для меня это слишком…

Гаэль осеклась, не в силах подобрать нужное слово.

Кристофер обнял жену, прижал к груди, и она снова заплакала.

— Я так долго спасала чужих детей, а своего не смогла…

— В этом нет твоей вины. Ты же слышала, что сказали доктора: дети с менингитом в таком возрасте редко выживают.

— Дети погибали и в войну, но кого-то мы сумели спасти.

Он кивнул, в который раз подумав, что его жена совершенно необыкновенная.

Потом Гаэль рассказала и о том, каким гонениям ее подвергали, ложно обвинив в предательстве, а она ничего не могла опровергнуть, потому что главным было — спасти детей. О собственной репутации думать не приходилось.

Они еще долго сидели в парке, и Гаэль все рассказывала и рассказывала, словно не могла остановиться.

Вечером, когда они вернулись домой, Кристофер уже в который раз возблагодарил бога за то, что у них есть дочь, хотя и сознавал, что всю жизнь, каждое мгновение каждого дня будет тосковать по Пьеру.

День независимости, национальный праздник США. — Здесь и далее примеч. ред.

Дословно: «оптово-сбытовой интерпрайз». Здесь — группа добровольцев, самостоятельно выявлявшая и оказывавшая помощь детям интернированных. — Примеч. ред.

Отмечается в США в первый понедельник сентября.

Сын Монса де Камондо, владельца огромной коллекции предметов XV в., военный летчик, погибший в 1917 г., именем которого по завещанию отца был назван музей (1936).

Государственный праздник; в США отмечается в четвертый четверг ноября.