Иркутск, 29 марта 1917 года.

Утреннее марево стало понемногу расходиться. Снег, ещё не вывезенный с перрона и сложенный в большие прямоугольные кучи, от угольной пыли теперь казался серым, как тюремная стена.

Где-то далеко, почти у самого горизонта, на просветлённом небе тёмной кляксой вырисовывался дымный паровозный след. Поезд приближался и уже через несколько минут, сбросив скорость, медленно поравнялся с вокзалом и, издав последний вздох, замер. Из вагонов высыпались люди в арестантской одежде. Среди них был и невысокий, щуплого телосложения каторжанин. Он окинул взглядом вокзальные строения и почему-то сравнил их с шахматными фигурами. Расположенные по краям двухэтажные здания напоминали ладьи, а два шпиля на колоннах перед главным входом, сошли бы, пожалуй, за слонов; одноэтажный зал ожидания в шестнадцать окон, протянувшийся во всю длину, смахивал на стройный ряд пешек. Эту архитектурную идиллию портила лишь толпа людей, размахивающих красными флагами, с выведенными на них словами «Свобода» и «Демократия».

Всё происходящее казалось теперь каким-то нереальным сном.

Ещё месяц назад он отбывал наказание в тюрьме, именуемой Александровским централом. Опостылевшая за восемь лет заунывная песня с непритязательным мотивом всё сидела в голове и от неё, казалось, не было никакого избавления:

Таких, как он, приговорённых к пожизненному ношению кандалов, из Александровской тюрьмы прибыло двести сорок четыре человека. Амнистия Временного правительства дала свободу не только политическим заключённым, но и уголовникам. Тут главное было правильно воспользоваться моментом. И многие своего шанса не упустили.

Сбившись в кучку, освобождённые с недоверием и опаской глядели, как их приветствуют те, кто скоро вновь станет их жертвами. Но это произойдёт позже, а пока прибывшие казались кроткими и невинными овечками, пострадавшими от полицейского и судейского произвола. На них смотрели с сочувствием. Члены Комитета помощи амнистированным выдавали каждому по ведомости деньги, снабжали одеждой, кормили и устраивали на ночлег. Те же, кто не хотел оставаться в Иркутске, могли проследовать дальше по железной дороге до самого места назначения в вагонах 2-го и 3-го классов совершенно бесплатно. Для этого нужно было лишь зарегистрироваться и получить билет. Именно так он и решил поступить, а не оставаться в городе.

Неожиданно к нему подошла совсем юная барышня. От неё пахло весной — давно забытым запахом мимозы и тюльпанов. А может, это ему просто показалось? Ведь, начиная со своего ареста, — тогда, в уже далёком 1909 году — он не держал за руку ни одну женщину. Да что там! Даже женщин-арестанток он видел всего два или три раза. Голова начинала понемногу кружиться, и, чтобы не упасть, он на миг закрыл глаза.

— Вам плохо? — послышался беспокойный вопрос.

— Нет, напротив, хорошо, как никогда, — улыбнулся он и спросил: — Как вас зовут, сударыня?

— Елена, — вымолвила она почти шёпотом.

«Значит, мать её кличет Леночкой, Ленусей и, возможно, Алёнкой, — подумал он. — Если у меня будет, когда-нибудь дочь, я её так и назову. Очень ласковое имя».

— А чем, позвольте узнать, вы занимаетесь?

— Я окончила гимназию и хотела поступить на женские курсы, но партийная работа отнимает так много времени, что пока решила не торопиться.

«Господи, о чём она? о какой партийной работе говорит? Что они тут, на воле, совсем с ума сошли? Такой красавице надо детишек растить да суженого радовать ночами».

— А в какой же вы партии?

— В партии социалистов-революционеров. Но я придерживаюсь умеренного крыла, как и Александр Фёдорович.

— Кто, простите?

— Как? Разве вы не знаете? Ах да, — смутилась она и тут же пояснила, — Александр Фёдорович Керенский — новый министр юстиции.

— Кто бы мог подумать! — взмахнул руками он — Эсер и министр!

— А вы разве не социалист-революционер? А у меня отметка стоит, что вы политический узник и принадлежите к нашей партии.

— Так и есть. А удивляюсь я потому, что как-то странно получается: пока мы томились в застенках и гремели кандалами, другие уже верховодят. Разве это справедливо?

— Я не знаю, — девушка опустила глаза. — А вы давно в партии?

— Восемь лет…

— И с Марией Александровной Спиридоновой, верно, знакомы?

— Не без этого…так пару раз встречались.

— А вы не хотите выступить перед нашим активом? Я могла бы всё устроить.

— Простите, но для витийствований сейчас не лучшее время. Надо революцию защищать и не только в столице, но и в провинции. Потому и тороплюсь в Ставрополь, что на Кавказе.

— Хорошо, тогда пойдёмте вас покормят. Тут внутри вокзала всё уже приготовлено, не ресторан, конечно, но ничего. Суп с мясом, картофель, компот из сухофруктов…А потом вам надобно получить в кассе билет до места назначения. Назовёте свою фамилию кассиру. И вот, — она вынула из сумочки несколько банкнот, — возьмите, пожалуйста, это от меня лично. А как получите билет, вам выдадут ещё небольшую сумму на дорожное питание от нашего Комитета. Деньгами распоряжается вон тот товарищ. Видите? — И она указала на человека в боярке и пальто с собольим воротником.

— Нет-нет, я не возьму, — замотал он головой. — Ни в коем случае!

— Берите-берите. Вам они нужнее. Нас всех ждёт упорная борьба с наследием самодержавия. И такие товарищи, как вы поведут нас, неопытную молодёжь, за собой. — Она улыбнулась прекрасной, слегка стеснительной улыбкой и сунула деньги ему в карман.

«Господи-господи, прости мне все мои прегрешения, прости высокомерие и жадность, похоть и пьянство. Избавь меня от греха смертоубийства и воровства… А хочешь — забери у меня ещё десять лет жизни (я всё-таки, надеюсь, что после этого останется хоть год-два, правда?), но взамен подари любовь этой прекрасной нимфеи, этого чистого и неиспорченного создания, этого нежного цветка», — мысленно причитал он, дрожа, будто гимназист, впервые почувствовавший прикосновение обнажённого женского тела. Он впился глазами в черты юного лица и мысленно обнимал её плечи, руки, стан… Только Создатель остался глух к его молитве. Не обращая больше на него внимания, девушка развернулась и поспешила в сторону следующего, только что освободившегося, каторжанина с таким же блуждающим по перрону взглядом. «Ну что ж, раз Ты отверг меня, тогда я обращусь к Твоему заклятому врагу…И я уверен — Князь Тьмы услышит меня!».

Его рука сама опустилась в карман и, скомкав в нём только что подаренные ассигнации, выбросила их в грязную, пахнущую дёгтем лужу. «Ничего, обойдёмся», — прохрипел он сквозь зубы и, едва передвигая ноги, будто скованные полупудовыми кандалами, поплёлся к вокзальным дверям.

Ставрополь, губернская тюрьма, 1918 год.

Вода собиралась на стенах большими серыми каплями, похожими на беременных пауков. Пробираясь между трещинами кирпичной кладки, она сбегала на грязный пол маленькими кривыми ручейками и образовывала лужу прямо посередине камеры. Июль выдался жаркий, и свежий воздух, попадавший через ржавую решётку, казался дыханием сатаны, призванным из Преисподней, чтобы задушить измученных, но ещё живых людей, обречённых на скорую и, если повезёт, не очень мучительную смерть.

— Почитай, два года прошло, как я сыскное отделение Каширину передал. В отставку вышел и думал, что все — про меня забудут. Промухал, конечно, место жительства в прошлом году не сменил… Знаете, ещё весной прошлого года некоторые горожане уже перестали со мной раскланиваться. «Революция! Свобода! Демократия!» А тут бывший полициант навстречу. Ну и, понятно, отворачивались, точно от прокажённого… Но усадьбу бросать не хотелось. Цветочки, клумбы, даже прудик с карасями и лавочка под яблоней. Не жизнь, а мечта…Да вот только вырвали эти голодранцы у меня из груди эту распрекрасную жизнь. И за что? Бьют за что? За то, что я охранял покой их жён и детей? Оберегал от воров и грабителей? В этом моя вина? Нет, но я-то ладно — старый и сентиментальный дуралей. А вы? Неужто не могли за границу уехать? — с трудом шевеля разбитыми в кровь губами, вопросил Поляничко, закашлялся и вновь стал отхаркиваться красной слизью в грязный носовой платок.

Ардашев молчал. Разговаривать совсем не хотелось. Он поднялся и, разминая затёкшие от долгого сидения ноги, подошёл к окну. «А и прав Ефим Андреевич, — невольно подумал статский советник. — Как это случилось, что я оказался здесь? Вроде бы было ясно и понятно, где зло, а где добро… Да только не думал я, что этого самого добра в России оказалось ничтожно мало».

Мысли перенесли Клима Пантелеевича на год назад.

Февральская революция 1917 года особенных перемен в жизнь чиновника по особым поручениям МИД России не принесла. Разве что поменялся министр иностранных дел да несколько его товарищей (заместителей). Но весь центральный аппарат остался прежним.

Уже третьего марта руководящие чиновники царского Министерства, не работавшего из-за революционных событий в Петрограде, получили указание явиться на службу к полудню следующего дня. Велено было облачиться в пиджаки, а не парадные мундиры. Четвёртого дня Милюков — новый министр, лидер конституционных демократов — произнёс напутственную речь и вступил в должность.

Ардашев принялся за временно оставленную работу сразу же после личной встречи с новым товарищем министра и старым другом — бароном Нольдэ, состоящим на службе в МИДе с 1899 года.

Надо сказать, что новый министр не стал ничего менять в своём ведомстве. А зачем чинить механизм, если он и так отменно работает? И всё опять пошло своим чередом. Лишь внешняя оболочка министерства претерпела незначительные изменения. Циркулярные телеграммы, направленные в загранпредставительства, предписывали удалить из наименования заграничных вывесок прилагательное «императорское», а так же «использовать временные печати без герба и заготовить национальные флаги без герба». Было дозволено «надевать ведомственный мундир и ордена», но носить придворные мундиры строго воспрещалось.

Уже в марте-апреле Временное правительство признали союзные и нейтральные страны. Как раз в этот момент, 18 апреля, Милюков обратился к союзным державам с нотой-разъяснением политики Временного правительства на текущий момент. Именно этот документ и стал поводом к массовым демонстрациям, приведшим в итоге к апрельскому кризису. Народу, подстрекаемому Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов, не нравился опубликованный в газетах текст о необходимости ведения мировой войны до окончательной победы. И правительство, чтобы не допустить роста волнений, вынуждено было подать в отставку. Кресло министра иностранных дел в коалиционном правительстве, куда вошли меньшевики и эсеры, занял крупный землевладелец и сахарозаводчик М.И.Терещенко, который ещё недавно являлся министром финансов.

Сразу же последовали новые назначения не только в руководстве МИДа, но и в его заграничных представительствах, хотя, по мнению Ардашева, эти изменения способствовали улучшению работы министерства. В частности, в сферу деятельности Правового департамента вошли дела, относящиеся к международной полиции, шпионажу и контршпионажу. Князь Мирский остался во главе отдела Ближнего Востока, а статский советник Ардашев был назначен руководителем Бюро для объединения деятельности различных органов Министерства иностранных дел по контрразведке. Кроме того, принимая во внимание служебный рапорт Ардашева, новый министр распорядился слить Шифровальное отделение и Цифирное (устанавливающее секретные ключи), образовав одно самостоятельное подразделение — Шифровальную часть.

Шла война. Большой удачей было получение последней многоуровневой схемы сетевых противолодочных заграждений в Дарданеллах и на Босфоре, устроенных турками ещё в 1915 году — сразу после того, как 25-го мая английская субмарина В-11 дошла до Константинополя и потопила стоявший на якоре германский пароход «Стамбул». Британцы тогда устроили бойню, пустив ко дну ещё канонерскую лодку и шесть транспортных немецких судов. Но теперь пройти по дну проливов было невозможно.

Работы у Клима Пантелеевича было невпроворот. Задерживаться в Бюро приходилось до полуночи. Домой доставлял служебный автомобиль.

Часто, проезжая по пустынным, будто вымершим улицам Петрограда, слышались выстрелы, и пьяная, сошедшая с кораблей матросня, пыталась остановить машину. Водитель давил на акселератор и «Форд», разрезая толпу, точно ледокол, уносился в тёмное чрево улицы. Всё изменилось двадцать пятого октября, когда в два часа десять минут министры Временного правительства были арестованы в Малахитовом зале Зимнего дворца.

На следующий день после большевистского переворота Ардашев приказал подчинённым уничтожить всю картотеку агентуры, включая и архивные материалы. За окном уже занимался рассвет, слышались винтовочные выстрелы и раздавалась пулемётная трескотня, когда в рабочем кабинете Ардашева отворилась дверь. На пороге стоял князь — бывший начальник статского советника. В руках он держал бутылку мартелевского коньяку и две рюмки. Окинув взглядом рабочий беспорядок, разведчик сказал:

— Вижу, вы управились…В комнате жарко. Печь раскалена, и дым ещё не выветрился, несмотря на открытую форточку.

— Что делать, что делать, — развёл руками Клим Пантелеевич. — Пришлось поторапливаться. Не ровен час, сюда заявятся господа-товарищи.

— С картотекой вы обошлись жестоко. А как быть, если эти данные вновь понадобятся?

— Не волнуйтесь, Иннокентий Всеволодович, сразу же восполним.

— Вы спрятали копии в надёжном месте?

— Надёжнее не бывает, — улыбнулся статский советник, дотронувшись пальцем до виска.

— Ах, да, простите! Совсем забыл про вашу феноменальную память.

Князь плюхнулся в кресло, поставил рюмки на стол и наполнил.

— Люблю этот запах, — с благоговением вымолвил гость. — Пахнет рождеством и домашним уютом.

— Боюсь, нам долго придётся жить воспоминаниями о сытой и относительно спокойной жизни, — усаживаясь напротив, заметил Ардашев.

— Думаете, Советы продержатся?

— Не знаю, но действуют они очень решительно.

Князь молча выпил рюмку, его примеру последовал и Клим Пантелеевич.

— А вы останетесь в столице или подадитесь на родину?

— Уеду в Ставрополь. Надеюсь переждать в провинции это смутное время.

— Собираетесь практиковать?

— Возможно… А вы?

— Закончу кой-какие дела и махну за границу. Не имею права рисковать жизнью четверых детей.

— И куда?

— Ещё не решил. Но, скорее всего, в Америку. Лучше уж я оттуда посмотрю на то, что здесь будет происходить. — Князь вновь наполнил рюмки. — А поедемте со мной, а? Вы же видите, что творится! Неужели не понимаете, что вас снесёт первая кровавая большевистская волна? Нашего брата не милуют и убивают тайно, без шума. — Мирский выпил коньяк и, достав из кармана серебряный портсигар с царским вензелем на крышке, закурил.

Ардашев сделал глоток и сказал:

— Всё так. Но съезжу в Ставрополь, на родительские могилы посмотрю, подожду немного. А за границу я всегда успею… К тому же, и дом там у меня…с беседкой…у самых Тифлисских ворот.

— Да о чём вы? О каком доме ведёте речь? О какой беседке? Надо себя спасать. Бросать всё к дьяволу и бежать… Вы же видите, какая кровавая заря занимается над страной! Чернь проснулась от векового сна. Пьянь, грязь, горе…

— Как бы там ни было, но это наш народ.

— А что такое народ? Вы называете народом это стадное большинство? Сегодня их Ленин увлёк, назвав воинскую доблесть — предательством, а грабежи — экспроприацией, а завтра ему на смену может прийти другой тиран. И все они, по крайней мере основная масса, пойдут за ним, отдавая в жертву своих детей, родителей, жён и мужей.

— Знаете, — усмехнулся Клим Пантелеевич, — ровно эти слова говорил мне один мой старый знакомый в Киеве в шестнадцатом году. Теперь он, как я слышал, начальник сыскного отделения в Ставрополе.

— Вот видите, два умных человека убеждают вас в одном и том же, а вы не хотите слушать, не верите нам.

— Ну почему же не верю? Всякое может случиться в смутное время, а если Россия переболеет этой красной заразой, как ребёнок корью, и всё наладится? Вы не допускаете такой вариант?

— Да не может ничего наладиться, дорогой мой Клим Пантелеевич! Не может! России вынесен приговор. И он, возможно, бессрочный. — Князь поднялся и заходил по комнате. — Посмотрите, кто захватил власть, и вам всё сразу станет ясно. — Он взмахнул руками. — Да что вы, ей-богу…

— Хорошо, допустим, вы правы. Но почему тогда не побороться с этой ордой? Нам ли с вами бояться? — Ардашев устремил на князя внимательный взгляд.

— А ради кого вы хотите проявить смелость? Ради тех, кто трясётся в своих квартирах и боится громко чихнуть? Они даже слезу не уронят, когда нас вздёрнут на виселице. Разве что осудят, покачивая головами, мол, чего этим двум господам не хватало? Зачем высунулись? Сидели бы потихоньку, как все, и живы бы остались. Ан-нет, вылезли, покрасоваться захотелось.

— Мне, собственно, и терять нечего. Детей у меня нет.

— Да будет вам! — князь в сердцах махнул рукой и шагнул к двери, но вдруг обернулся и сказал: — Если передумаете — звоните. Уедем вместе. Пару недель я ещё буду в Петрограде. Помогу. Да хранит вас Бог. Честь имею.

— Честь имею…

А дальше события развивались с кинематографической быстротой. Чиновники Певческого моста[1], не желавшие сотрудничать с большевиками, были уволены приказом Народного комиссариата по иностранным делам уже шестнадцатого ноября. Ардашев, естественно, оказался среди них.

Петроград захлестнули погромы, аресты и обыски. По городу сновали грузовики с солдатами и матросами. Наступили чёрные зимние вечера. Холод и страх наполнили каждый дом, каждую квартиру. Жизнь сотен тысяч людей сузилась до простого желания обрести покой и найти еду.

Вскоре, двадцать четвёртого числа того же месяца, большевики издали декрет № 1 «О суде». Согласно этому документу, вся недавняя судебная система упразднялась, включая и адвокатуру. Петроградские присяжные поверенные и их помощники ещё пытались сопротивляться. В тот же день они созвали экстренное совещание под председательством Иосифа Гессена и приняли постановление, в котором отмечалось два основных момента: во-первых, все присутствующие признали, что декрет, как исходящий от организации, незаконно захватившей власть в стране, не имеет силу закона, а во-вторых, — члены адвокатуры должны продолжать свою работу до приостановления деятельности судов насильственным путём.

А двадцать восьмого ноября, в знак протеста против узурпации власти большевиками, адвокаты собирались устроить шествие к Учредительному собранию, однако так никто никуда и не пошёл. Не хватило смелости.

В это трудное время Ардашевы решили покинуть столицу и отправиться в Ставрополь.

На железной дороге теперь творился невообразимый хаос. Повсюду шныряли красные патрули, которые под предлогом проверки документов и поисков офицеров, занимались обычными грабежами. Поскольку путь пролегал через занятые большевиками районы, Клим Пантелеевич и Вероника Альбертовна взяли с собой минимум вещей, но всё равно жёлтый глобтроттер набился под завязку. Деньги и ценности пришлось зашивать в одежду и прятать в двух потайных отделениях чемодана.

Занимая место в обычном вагоне, статский советник услышал знакомый слегка скрипучий голос. Когда его обладатель, идя по проходу, поравнялся с Ардашевым, он от неожиданности замер.

— Клим Пантелеевич? Какими судьбами?

— Вероятно, теми же что и вы, Михаил Архипович.

— В Ставрополь?

— Да. А вы?

— Тоже.

— У нас пока одно место свободно. Прошу.

— Благодарю.

— Это моя супруга — Вероника Альбертовна.

— Очень приятно, — мужчина склонил голову в вежливом поклоне.

— Михаил Архипович Летов. Мой старый знакомый по Персии, — рекомендовал Ардашев.

— Вы тоже служили в МИДе? — спросила Вероника Альбертовна.

— Можно и так сказать, — улыбнулся тот.

— А вы, я смотрю, налегке.

— Взял только сумку с самым необходимым. А чемодан сдал в багаж. — Летов склонился к уху статского советника и прошептал: — Я соорудил в нём двойное дно. Там у меня парадная форма с наградами. Теперь, как видите, безопаснее путешествовать в статском платье.

— Это так, — вздохнул Клим Пантелеевич. — А в столице давно?

— Я почти окончил курсы Николаевской военной академии, когда случился этот переворот.

— Понятно. Но звание у вас, вероятно, не меньше войскового старшины? — тихо осведомился Ардашев.

— Угадали.

— А здесь не хотите остаться?

— Жить в Петрограде и спокойно смотреть, как обезумевшая толпа грабит и унижает народ, я больше не могу. Надо что-то предпринимать. На юге, говорят, генерал Корнилов собирает Добровольческую Армию. Вот я и решил наведаться в Ставрополь. Мать увижу, сестру, отдохну немного, а потом — на фронт, красных бить.

— В Персии ещё долго были?

— Нет. Уехал вскоре после вас.

— А вы себе не изменяете. Так и носите карманные часы на правой руке. Снимите. Они не подходят к вашей простой одежде.

— Вы правы, — расстёгивая кожаный ремешок, согласился Летов. — Не подумал.

— Документы надёжные?

— Да вот, полюбопытствуйте, — он протянул Ардашеву сложенный вдвое лист с печатями и подписями. — Купил на Мойке, у тамошних «делателей марок» за восемьдесят рублей. Называется «мандат». Согласно ему, я самый настоящий «товарищ». Выполняю решение их Центрального Комитета. Командирован в Ставропольскую губернию для выполнения мобилизационного плана.

— Что ж, неплохо исполнено, — статский советник вернул документ.

Раздался третий удар станционного колокола, и поезд, издав гудок, двинулся.

Дорога до Кавказской казалась бесконечно долгой. Состав шёл медленно, часами простаивал на станциях, но на третьи сутки, подрагивая на стрелках, достиг станции. Кто-то побежал за кипятком, а большинство, боясь встречи с пьяной солдатнёй, остались в вагоне.

В это самое время местный патруль решил поживиться чужим добром и под предлогом поимки офицеров, надумал устроить обыск в багажном отделении.

К радости ехавших с фронта дезертиров, а теперь бойцов Красной армии, в потаённом отделении чемодана Летова обнаружили парадный мундир войскового старшины с наградами. Пытаясь найти хозяина, большевики стали силой снимать рабочие куртки и пиджаки с подозрительных, как им казалось, гражданских лиц.

У одного «рабочего» под курткой и рубахой оказалась полевая офицерская гимнастерка с погонами и Георгиевским крестом на груди. Неуправляемая людская масса ревела от предвкушения расправы над капитаном.

— Господи, что же они с ними сделают? — в ужасе прошептала Вероника Альбертовна, вглядываясь в вагонное окно.

— К сожалению, мы уже ничем не сможем ему помочь, — негромко выговорил Ардашев.

Один из дезертиров протянул руки к погонам и матерно выругавшись, заорал:

— Вот сейчас сорвём с тебя, паскуда офицерская, погоны и заставим сожрать, а не съешь — поставим к стенке.

Георгиевский кавалер спокойно отстранил протянутые к нему грязные руки солдата, медленно снял погоны, положил их в левый нагрудный карман, вынул из кобуры револьвер, приставил наган к своему виску и, глядя в расширенные от страха зрачки большевика, нажал на спуск. Раздался выстрел. Сраженный капитан рухнул на перрон. Забрызганная офицерской кровью мерзкая рожа красноармейца замерла в недоумении.

Вероника Альбертовна расплакалась и, глотая слёзы, вымолвила:

— Да что же это? Звери они, что ли? Ведь русские же люди, а сколько злобы, сколько ненависти…Откуда это у них?

— Успокойся, дорогая, прошу тебя, — Клим Пантелеевич обнял жену и привлёк к себе.

— Он погиб, не позволив до себя дотронуться. Человек чести, — тихо выговорил Летов.

— Пожалуй, нам лучше не ждать, а перейти на ставропольский поезд — предложил статский советник. — Они не успокоятся, пока не перетрясут всех пассажиров и не найдут казачьего офицера. Сколько им на это понадобится времени — неизвестно. Да и вам не стоит рисковать лишний раз. Даже несмотря на штатский маскарад, выправкой и усами вы слишком смахиваете на лихого казачьего офицера.

— Да, конечно. Надо выбираться из вагона.

Как выяснилось на станции, поезд на Ставрополь ожидали к вечеру следующего дня. Но удача не обманула ни Ардашевых, ни Летова: возница пароконного экипажа за хорошую плату согласился довезти троих человек до Ставрополя.

Сто пятьдесят вёрст — небольшое, в общем-то, расстояние — удалось преодолеть с трудом. Холодный ветер так и норовил сорвать брезентовый полог, а разразившийся ночью дождь до такой степени размыл дорогу, что колёса едва прокручивались, и лошади выбивались из сил. Вероника Альбертовна, не привыкшая вояжировать в таких спартанских условиях, измучилась до крайности. В Ставрополь коляска въехала в предрассветном утреннем тумане.

Летов распрощался с попутчиками у Тифлисских ворот. Пообещав на днях наведаться в гости, он забросил за спину сумку и пошёл пешком через мельницу на Ташлу, к дому матери.

Горничная, уехавшая в Ставрополь из Петрограда десятью днями раньше, заслышав шум в дверях, выскочила на порог. Увидев Веронику Альбертовну, Варвара запричитала:

— Наконец-то! Я жду, а вас всё нет и нет. И телеграмму не приносят. Думала случилось что… Время сейчас опасное.

Особняк на Николаевском проспекте встретил хозяев, как обычно, — теплом и уютом, а два питомца — Малыш и Лео — радостным мурлыканьем. Они приехали в Ставрополь вместе с Варварой и вновь освоили местные окрестности.

Для города 1917 год был относительно спокойным. В марте 1917 года ставропольский губернатор князь Сергей Дмитриевич Оболенский передал власть назначенцу Керенского — земскому начальнику Кухину, а тот — Губернскому Комиссару Старлолычанову. По итогам выборов в Учредительное собрание почти девяносто процентов населения проголосовали за эсеров.

Всё стало меняться в худшую сторону в конце ноября, когда в город вошёл 112-й полк 39-й дивизии. С первых же дней солдаты кинулись грабить казённые винные склады на Преображенской площади и бесчинствовать. На улицах офицеров не жаловали, да и женщины боялись выходить из дому в тёмное время суток.

В полиции ныне командовали новые люди. Занявший место начальника сыскного отделения (почти сразу после возвращения из долгой киевской командировки) Антон Филаретович Каширин вынужден был покинуть свою должность. Теперь всем заправляла народная милиция из студентов и нотариусов. С грозным видом, надев красные повязки, они носились по улицам на автомобилях. Это продолжалось до тех пор, пока волна краж, грабежей и убийств не затопила город. Вот тут-то вновь и вспомнили о бывшем царском титулярном советнике, грозе местных шниферов[2], громщиков[3] и абротников[4]. Даже самые закоренелые варнаки[5] боялись попадать «на беседу» к невысокому, толстому человеку с маленькими глазками-буравчиками. Никому было неведомо, чем в итоге закончится такое свидание. Словом, сыскное отделение, называемое на новый манер «уголовной милицией», вновь заработало, и агенты, как и раньше, шныряли в поисках злоумышленников. Вместо приставов службу несли теперь участковые начальники, городовых не было, старого полицмейстера сместили, а на его место назначили нового — начальника городской милиции. Видимый порядок потихоньку навели, и народ вздохнул с облегчением.

Правда, в губернской столице существовало двоевластие. С одной стороны — Комитет общественной безопасности, появившийся сразу после февральской революции, включавший в себя представителей кадетов, социал-демократов, эсеров, народных социалистов и беспартийных демократов, а с другой — Совет рабочих, солдатских, крестьянских и мещанских депутатов, в котором большевики заметной роли не играли. Их организацию в Ставрополе возглавлял бывший заведующий отделом статистики земской управы Александр Пономарёв.

Воспользовавшись растерянностью эсеров, большевики захватили редакцию газеты «Заря свободы». Редактором себя назначил исключённый из духовной семинарии Михаил Морозов, начавший призывать к насильственному захвату власти. Надвигалось вооружённое противостояние. Чтобы избежать ненужных жертв, Комиссар временного правительства Старлолычанов предложить провести в губернской столице Народное собрание, которое и должно было определить какая власть будет в губернии. Заранее было ясно, что победит точка зрения эсеров. Стремясь не допустить такого развития событий, большевики объявили о созыве так называемого Крестьянского съезда с делегатами от сельских сходов, на которых первыми скрипками в оркестре были солдаты, склонные верить большевистским лозунгам.

Две сотни депутатов съехались в Ставрополь и 31 декабря 1917 года под стук винтовочных прикладов и радостные пьяные выкрики, провозгласили в губернии власть Советов. Вскоре образовали Губернский Исполнительный Комитет (Губисполком), а он в свою очередь, избрал совет народных комиссаров (Совнарком).

Только от всех этих новшеств на первых порах в тихой хлебной гавани мало что изменилось. Горожане, хотя и настороженно относившиеся к большевикам, всё же чувствовали себя достаточно спокойно. Новая власть, так называемого угнетённого пролетариата и беднейшего крестьянства всё ещё не находила отклика и поддержки среди населения. Да и откуда ему было взяться, если ни беднейшего крестьянства, ни угнетённого пролетариата в губернии не имелось. А до начала Великой войны в Ставрополе и нищих-то невозможно было отыскать, как и беспризорных детей.

В феврале 1918 года 112-й пехотный полк торжественно и под музыку отправился воевать под Ростов, но проявил себя плохо, за что командир полка был предан военно-революционному трибуналу. Зато солдаты «героически» отличились при разграблении мирного населения Ростова-на-Дону. Вернувшись в Ставрополь, красные вояки торговали всем подряд: от постельного белья, подушек и сыров, до бриллиантов и золотых украшений. Город вновь потонул в бесконечном пьяном кошмаре.

Но, как бы там ни было, а весна ощущалась повсюду. Её уже было слышно в шуме первого дождя и весёлом чирикании воробьёв, спрятавшихся в зелёных еловых ветках сада Ардашева. Рыжий соседский кот, загнанный Малышом и Лео сначала на берёзу, а потом и крышу особняка, нагло смотрел сверху и расхаживал по тёплой железной кровле, взирая свысока на своих обидчиков и оглашая окрестности недовольным криком.

Внешне, казалось, что всё течёт по-прежнему. Клим Пантелеевич жил жизнью простого обывателя. Только тревожное чувство близкой беды никак не покидало статского советника. Он пытался отвлечься от дурных мыслей, садясь за продолжение начатого романа, и иногда эта уловка срабатывала. На несколько часов удавалось обмануть самого себя и хоть ненадолго забыться. Только длилось это не долго. Стоило открыть местные газеты, как идеалистическая картина пробуждения весны забывалась.

Эсеровское «Северокавказское слово» всё ещё клеймило большевиков за узурпацию власти и сепаратные переговоры с немцами. Заголовки говорили сами за себя: «Только Учредительное Собрание может спасти страну», «Священная война или похабный мир?», «Родина гибнет. Где выход?»…

Пономарёв руководил губернией, пока в город не прибыли на лечение семьдесят разухабистых матросов-сифилитиков из Севастополя. Но вместо лечения они принялись наводить в провинции свои порядки. Следом за ними появился посланец Троцкого, бывший жандармский ротмистр Александр Коппе, командированный из Петрограда для организации Красной армии вместе со своим сыном Коппе-младшим.

С этого момента всё изменилось. «Северокавказское слово» закрыли. Стали выходить большевистские «Власть труда» и «Известия». Пономарёв, сбрив усы, ночью бежал из города. Власть полностью перешла к кучке столичных большевистских гастролёров, для которых и Ставрополь, и жители были чужими.

В считанные дни представитель Троцкого создал Большую Коллегию и, основную — Малую. В неё входили Ашихин, Промовендов, курсистка Вальяно, Кислов и, конечно же, он сам.

Между тем, после заключения Брестского мира с фронта в Ставрополь вернулось около девяти сотен офицеров Самурского полка и ударного Лысонского батальона, что очень беспокоило Коппе и матросов.

Ввели комендантский час.

Кто-то пустил слухи, что вот-вот начнутся массовые аресты и казни. Большинство горожан в это отказывались верить, потому что никаких предпосылок для репрессий не было. Тем не менее, в разговорах и поведении людей всё больше проявлялся страх и тревога. Выбраться из города без согласия коменданта Промовендова было невозможно. На столбах и афишных тумбах запестрели «Обязательные постановления Ставропольского Губернского Исполнительного Комитета и Объединённой Реквизиционной Комиссии и Штаба Красной армии», в которых предписывалось в оговоренные сроки и под страхом Ревтрибунала подавать сведения о наличии упряжи, лошадей, выездов и экипажей. Затем последовали Приказы о сдаче любого огнестрельного и холодного оружия, включая кортики и кинжалы. «Граждане Ставрополя!.. Ставропольский Штаб Рабоче-крестьянской Красной Армии объявляет, что все граждане, не имеющие от Комиссара по охране города на право хранения и ношения огнестрельного и холодного оружия, патронов, бомб и ручных гранат, должны получить разрешения к 22-му сего мая н.с. 1918 года, Штаб Красной Армии (Николаевский пр. д. аптеки Байгера)…Всем, у кого после 22-го мая н.с. 1918 года будет найдено оружие, бомбы, и т. п., зарегистрированные без разрешения, будут рассматриваться, как контрреволюционеры и предаваться суду Военного-Революционного трибунала».

Когда народ разоружили, в газетах напечатали объявление-приказ. Одна такая афишка висела на тумбе, как раз перед особняком Ардашева на Николаевском 38. Текст гласил: «Всем бывшим офицерам, проживающим в городе Ставрополе и уездах Ставропольской губернии, не позже, как к 1-му июля нового стиля подать в Учётный подотдел Ставропольского Штаба Губернской рабоче-крестьянской Красной Армии краткие записки о службе, в которых указать: 1) имя, отчество и фамилию, бывший чин, возраст. 2) образование: а) общее б) военное в) высшее военное и г) специальное (Артиллерийские школы наблюдателей и лётчиков и т. д.) 3) служебный ценз а) Последняя занимаемая должность по назначению, с какого и по какое число б) Какие занимал выборные должности в) В какую часть и когда выпущен офицер г) Служил ли непрерывно, а если с перерывом, то с какого и по какое время д) Какие должности занимал во время службы 4) Боевой ценз: а) С какого и по какое время он находился на фронте б) Какие должности занимал на фронте в) Последняя должность на фронте г) Был ли ранен, контужен или отравлен газами д) В каких организациях работал или работает или служит в настоящее время.

Кроме того, все бывшие офицеры, чиновники, врачи, юнкера и воспитанники кадетских корпусов, желающие выехать из города Ставрополя, обязаны являться в Учётный Подотдел Штаба красной Армии, где и будут учиняться надписи на их документах о неимении препятствий к выезду данного лица. Коменданту города Ставрополя без надписи Учётного Подотдела не выдавать пропусков на выезд из города. При перемене места жительства и адресов бывшие офицеры, чиновники, врачи, юнкера и воспитанники кадетских корпусов обязаны подавать в Учётный Подотдел Штаба памятные записки. Виновные в нарушении изложенных правил будут привлекаться к ответственности. За военного комиссара: Коппе. И.Д. Заведующего Учётным Подотделом: Мацегор».

Офицеры, скрепя сердце, но всё же стали являться к властям и регистрироваться.

Бывшего начальника сыскного отделения Антона Филаретовича Каширина, призванного вновь на помощь «народной милиции», без объяснения причин опять от обязанностей отстранили. Об этом он сам рассказал Ардашеву, сидя в его кабинете ещё в начале июня:

— А было так. Заходит ко мне этакий молодой хлыщ. Лет двадцать пять, не больше. Сапоги-бутылки, картуз со звездой, из-под него выбивается чёрный вихрастый чуб. Нос заостренный, крысиный. В очках. Папироску так и гоняет из одного уголка рта, в другой. Одет в кожаную тужурку. На боку кобура с наганом. «Всё! — говорит он мне, — Буржуазейная полицейская морда! Вали домой пока цел, но смотри: из города без дозволения комендатуры выезжать не имеешь права. Документы оставь. Я тут сам разберусь. Военно-революционная власть пришла. Уяснил?» — Я кивнул. — «Ну, если понял, так и пошёл вон!». — Ох и затрясло меня тогда. Думаю, а будь что будет. Застрелю эту псякрю паршивую! Рука сама вниз потянулась (за поясом у меня револьвер был припрятан). Но вдруг он спрашивает: — «А что, Каширин, не узнаешь меня? Забыл, сукин сын, как в восьмом году подзатыльники мне отвешивал, когда в участок вёл, а?» — А я смотрю и не могу вспомнить. Да мало ли кого я десять лет назад в участок водил? Я только головой качнул, мол, не признаю. Тут он папироску на пол выплюнул и заявляет гордо: — «Я Григорий Аветисов — внук домовладельца Ерофея Вахрушева». — И тут я вспомнил: это тот самый гадёныш-гимназист, в восьмом году деда своего отравил вместе с собакой. Помните, ещё Кургучёв про ваше расследование рассказ в «Северокавказском крае» написал? Если мне память не изменяет, он назывался «Роковая партия».

Ардашев кивнул.

— И вынесла же судьба этого душегуба на свет Божий!

— М-да, после бури первым делом на земле появляется мусор, — грустно заметил бывший присяжный поверенный и добавил: — А вам, Антон Филаретович, надо бы уехать из Ставрополя. Одному Богу известно, что новые хозяева тут учинить могут.

— А как уедешь-то? Они же посты на дорогах выставили. А комендатура мне такого разрешения на выезд не даст. Теперь у них в руках ключи от всего Господнего царства, вернее — от адова. Нет, подожду здесь, пока Шкуро город освободит. Говорят, бои идут уже в самой губернии. — Он поднял глаза на Ардашева. — Так и вам, Клим Пантелеевич, опасно здесь находиться. Красным успешные люди, как сор в глазу.

Тот разговор так ничем и не закончился. Каширин остался в Ставрополе. Время тянулось медленно, тягуче, как оконная замазка. На улицах раздавали бесплатно газету «Правда». В статье «Массовый террор», статский советник прочитал: «Поп, офицер, банкир, фабрикант, монах, купеческий сынок — всё равно. Ни ряса, ни мундир, ни диплом не могут им быть защитой. Никакой пощады белогвардейцам!». Теперь было совершенно ясно, что большевики переходят к кровавым и беспощадным репрессиям. Неожиданно для всех на афишных клумбах запестрели объявления схожего содержания: «Вчера во дворе губернской тюрьмы были казнены четырнадцать человек, чьи имена и преступления сообщаются здесь общественности. 1.Мещанин Иероним Павлович Егоров, из Ставрополя, за спекуляцию. 2.Белогвардейский шпион (якобы «учитель») Иосиф Ильич Славин, из села Безопасного, за шпионаж. 3. Контрреволюционер, бывший судья Окружного Суда Кострицкий Алексей Петрович, за удушение свободы во времена царского режима…».

И вот как-то рано утром в воскресенье, в светлый праздник Троицы, у дома № 38 по Николаевскому проспекту остановился чёрный «Форд». Ардашев стоял у окна, и автомобиль, реквизированный советодержавией у коммерсанта Иванова, узнал сразу.

Кроме водителя в авто был ещё один человек. Он вышел из машины, и теперь его можно было разглядеть. Незнакомец был в расстёгнутой тужурке, френче, зелёных офицерских бриджах, зелёных гамашах и коричневых ботинках на шнурках. Через несколько секунд послышался длинный зуммер электрического звонка, и сразу же второй — чуть короче. Затем третий… Так бесцеремонно никто Ардашеву не звонил. Варвара отворила дверь. На пороге возник человек лет сорока, в пенсне, с бритым смуглым лицом и совершенно лысый. Очевидно, он брил голову, чтобы скрыть свою плешь.

— Присяжный поверенный Ардашев дома? Позовите его? — тоном, не терпящим возражений, выговорил он.

— Сегодня Клим Пантелеевич не принимает. Назовите вашу фамилию, и я запишу вас на один из дней.

— Вы, дамочка, я вижу, не понимаете, с кем разговариваете? — повышая голос, возмутился высокий худой, бритый человек.

— Как я могу это понимать, если вы даже не соблаговолили представиться, — спокойно ответила горничная.

— Начальство, милая, надо знать в лицо. Особенно сегодня. Это полезно для здоровья, — уже более спокойным и несколько даже игривым тоном, выговорил незнакомец. — Я есть самый главный начальник губернии. Зовут меня Коппе, Александр Фёдорович.

Как раз в этот момент появился Ардашев.

— Чем обязан? — сухо осведомился статский советник.

— Зачем же так официально, господин адвокат? Я ведь, заметьте, к вам самолично пожаловал, а мог бы и матросов прислать на грузовике. Разговор у меня к вам имеется.

— Что ж, прошу…

Уже в кабинете гость принялся внимательно осматривать библиотеку присяжного поверенного. Заметив на полке подшивку журналов «Вестник полиции» он воскликнул:

— Ага! Вижу, почитываете наш журнальчик!

— Простите?

— Это я о «Вестнике полиции». Я ведь в прошлом жандармский полковник. Но вот пересмотрел своё отношение к прежней власти, осудил царизм. Теперь возглавляю здешний Исполнительный Комитет.

— Насколько я знаю, ранее местным начальством был господин Пономарёв, — неуверенно выговорил Ардашев.

— Был да сплыл. Сбрил усы, сбежал через окно-с… Подал заявление о выходе из партии…Словом, этот ренегат хотел всех перехитрить. Но разве можно обмануть карающий меч революции? Нет, конечно. Мои люди поймали его в Кисловодске и расстреляли. И поделом. Так что нет теперь господина Пономарёва, бывшего служащего отдела статистики.

Клим Пантелеевич указал на кресло, и Коппе сел напротив.

— Тут вот какое дело, — проведя ладонью по лысой голове, начал он. — Вы, наверняка, знаете, что в данный момент идёт реорганизация Окружного суда. Не один из прежних вершителей, так сказать, правосудия, нам не подходит. Да и как можно работать с теми, кто карал революционеров? — вымолвил он, но, поймав взглядом лёгкую ухмылку на лице Адашева, спросил: — Вы, верно, сейчас про меня подумали? Мол, сидит тут, разглагольствует, а сам когда-то царю-батюшке присягал и тоже всю эту революционную сволочь калёным железом выжигал, да? Ну признайтесь, подумали?

— Не без этого.

— Значит, угадал, — криво усмехнулся он, и на смуглом лице проступили морщины, отчего лицо стало похоже на смятый бумажный рубль. — Вижу, что вы честный и смелый человек. Не многие отважились бы мне сегодня, глядя в глаза, вот так прямо сказать, не многие. А я вам отвечу: да, я, действительно, не щадил анархистов-бомбистов, агитаторов и прочих, с кем сегодня иду в одной упряжке. Что же поделать, служба у меня была такая. Однако прошу заметить, свои ошибки я осознал и готов кровью доказать верность и преданность делу социалистической революции. А что ж до присяги, так император сам отрёкся от престола. Ему на смену пришло Временное правительство, которое и развалило страну. Генерал Корнилов сдулся, как пробитый снарядом цепеллин. Не смог моего тёзку Керенского вовремя к стенке поставить. А жаль. Но, слава Богу, большевики не оплошали. Вот за это я им благодарен. Знаете, мне всё равно, какая будет власть. Главное, чтобы Россия вновь обрела мощь и силу. И какая разница, как она будет называться? Советская Республика Россия, Российская Советская Республика или как-то по-другому? Не мне вам объяснять, что наш народ никогда не воспримет буржуазную демократию. Она для него губительна, как моль для шерсти, она растлевает общество, позволяет забыть об обязанностях, об уважении к государству. Крестьянину не свобода нужна, ему сейчас необходим мир, земля и хороший хозяин, который будет и за порядком следить, и за мужиком приглядывать, чтобы не баловал. Однако я отвлёкся, — гость потянул подбородок в сторону, будто воротник френча сдавливал ему шею. — Как вы, наверняка, знаете, в прошлом месяце мы разогнали Окружной суд. Из него были полностью изгнаны царские чиновники, видоизменён институт судебных следователей и присяжных поверенных. Вы, уважаемый Клим Пантелеевич, адвокат, в прошлом сотрудник МИДа, ваше прошлое почти безупречно. И мы бы хотели, чтобы вы пошли к нам на службу. Лучшей кандидатуры, чем вы на должность председателя Губернской коллегии Комиссариата юстиции не найти. Как вам моё предложение? Кстати, мы могли бы рассмотреть ваше желание вступить в партию большевиков. Я готов дать вам рекомендацию. Знаете, тут в провинции, трудно найти достойных и по-настоящему умных людей. Но мы-то с вами в высоких столичных кабинетах сиживали, а это, согласитесь, совсем другой уровень ответственности, и, если хотите, репутации. Итак, что скажете?

— Видите ли, сударь, я, безусловно, польщён вашим вниманием к моей скромной персоне. Да-да, это не избитая банальная фраза, поверьте. В самом деле, я живу тихо и скромно. Я не лезу в политику и жду, пока всё утрясётся. Вероятно, в этом и есть моя основная ошибка. Фактически, в стране разгорается братоубийственная война. И её, надо признать, начали именно вы, большевики. Совершив кровавый переворот, вы разогнали Учредительное собрание. Да, Керенский оказался в одиночестве, но ведь он возглавлял первое в России демократическое правительство, и ему не хотелось вновь покрывать страну виселицами и военно-полевыми судами. Да что там рассуждать, надо называть вещи своими именами: я считаю для себя постыдным всякое сотрудничество с Красной армией и её властью. Но вы правы: при сегодняшнем беззаконии не составляло никакого труда, как вы изволили выразиться, прислать за мной грузовик с матросами.

— Ну что ж, — Коппе снял пенсне, протёр стёкла платком, потом вновь водрузил на переносицу, — смелости вам не занимать. А вот с благоразумием, вижу, явные проблемы. Получается, что вы — враг. И враг опасный. Иметь такого противника в тылу и не расправиться с ним — верх легкомыслия. Идёт гражданская война. Деникин пытается мешать нам строить светлое коммунистическое будущее. — Он пристально посмотрел на хозяина кабинета, помолчал немного и добавил: — Вы понимаете, что будь на моём месте любой другой человек, вы бы вот этими своими необдуманными словами подписали бы себе смертный приговор?

Ардашев молчал.

— И всё-таки я дам вам возможность подумать, но недолго — день-два или три. Точно не скажу. Посоветуйтесь с женой, а потом я вам позвоню. И от вашего ответа будет зависеть, кто за вами приедет: либо мой шофёр, либо грузовик с матросами. Третьего не дано. И ещё: Красной армии нужны деньги, чтобы платить бойцам революции. И потому на днях я наложу на город первую контрибуцию. Наиболее богатых горожан возьму в заложники. Если нужная сумма не поступит к сроку — расстреляю всех до одного. Вас в этой первой партии не будет. А дальше — посмотрим. Вы со мной откровенны, и я, как видите, тоже ничего от вас не скрываю.

— Раз уж мы заговорили открыто, то неужто вам, полковнику центрального аппарата политической полиции было неизвестно о тесном сотрудничестве германской разведки и большевиков? Про опломбированный германцами вагон с большевиками я и не говорю. Это факт общеизвестный. Но неужели вы не знали, что большевистское восстание третьего июля прошлого года в столице и наступление немцев на фронте были скоординированы германским Генштабом и произошли одновременно? Или что наши агенты в Стокгольме получили прокламации о начавшемся в Петрограде восстании большевиков, отпечатанные в Германии за десять дней до его действительного начала? Вам было неведомо, что большевиков к восстанию толкнули именно немцы, поскольку Болгария, Турция и Австрия, собирались заключить с Россией сепаратный мир (последняя начала активно зондировать возможность переговоров с Петроградом, как раз за две недели до октябрьского переворота)? Или вы не знали, что тридцатого октября прошлого года во время обороны Пулковских высот кронштадтскими матросами от войск Керенского-Краснова, их правый фланг полностью находился под командованием германских инструкторов, часть из которых, переодетых в штатское, потом попала в плен? А позорный Брестский мир? Разве всё вышеперечисленное не является ещё доказательством предательства тех, кому вы сейчас служите?

— Я не имел доступа к сведениям такого рода. Возможно, к вам в МИД они и просачивались. Но что там правда, а что нет? Кому это ведомо? Зато я знаю совершенно точно: власть, которая не в состоянии справиться с антивоенной агитацией не только на заводах, но и фронте ломаного гроша не стоит. Такую власть не поддерживать надо, а разрушать! Да я, если хотите знать, устал писать рапорта начальству об аресте членов Петроградского совета. И что вы думаете мне ответили? Вызвали и сказали, что сейчас время демократических свобод, представляете? Вот тогда я и решил перейти к большевикам. По своим каналам устроил встречу с самим Троцким. Лев Давыдович мне поверил, в партию рекомендовал — приняли без всяких проволочек. А на службе я подал в отставку. Скажите, а зачем я там нужен, если всё равно ничего нельзя? Ни арестовать, ни обыск провести? К чёрту такая работа. Однако я разоткровенничался с вами. Это понятно: в здешней провинциальной дыре не часто встречаются столичный жандармский полковник и чиновник МИДа по особым поручениям, да ещё и статский советник. — Он поднялся, и, одёргивая френч, сказал: — Мне пора.

Уже в передней, перед самой дверью, посланец Троцкого повернулся и обронил:

— Вы — единственный, кому я сделал столь щедрое предложение о совместной работе, а потом, выслушав контрреволюционную исповедь, закрыл на неё глаза. Я терплю всё это лишь благодаря вашим прошлым расследованиям. Они были блистательны. Я ведь много о вас читал в газетах, и даже восхищался вами. Помните заголовки? «Убийца французских ювелиров Делавинь пойман», «Тайна персидского обоза раскрыта», «Кровавый Зелимхан больше не страшен», а про петроградского маниака, убийцу модисток, уж и не говорю. Ловко вы его тогда поймали, да и супружница ваша не испугалась, вовремя на спусковой крючок нажала…Да были времена-с.

— Вы несколько преувеличиваете мои заслуги.

— Будет вам. Вы, и впрямь, обладаете исключительными способностями. Да, вот чуть не забыл уточнить: вы даёте слово, что не сбежите?

— Безусловно.

— Вот теперь я спокоен. До скорого свидания. А оно неизбежно.

— Честь имею.

Автомобиль, свистя шинами, уехал. Не успел Ардашев закрыть за гостем дверь, как в коридоре показалась супруга.

— Кто это был? — спросила она обеспокоенно.

— Так…один знакомый.

— Знакомый? Откуда? Я раньше его никогда не видела.

— Из Петрограда. Бывший жандармский полковник.

— А что ему нужно?

— Предлагал служить.

— Где?

— У красных.

— А ты?

— Естественно, отказался.

— Надеюсь, без пояснений, что тебе с большевиками не по пути, потому что они грабят и разваливают Россию? Ничего такого ты ему не говорил?

Ардашев молчал.

— Значит, сказал, — вздохнула Вероника Альбертовна. — И нам теперь недолго осталось, да? — она подняла на него глаза полные слёз и повторила: — Недолго?

— Он дал три дня на размышление.

— Три дня, а что потом? тебя повесят? расстреляют?

— Вероника, успокойся. Я что-нибудь придумаю. Из любого положения всегда можно найти выход. Но одно я знаю точно — тебе надобно срочно выехать из Ставрополя.

— Нет, Клим, даже слушать не хочу. Без тебя никуда не поеду.

— Это глупо. Поезжай вместе с Варварой. И чем скорее, тем лучше. Я тут сам как-нибудь справлюсь.

Дверь тихо скрипнула. На пороге появилась горничная.

— Простите, что без стука… Но, Вероника Альбертовна, вам, и правда, лучше уехать. Так будет спокойнее. На улицах ужас, что творится. Вчера у здания Окружного суда какой-то прохожий узнал бывшего городового — старика Степана Силантьевича Поспелова, переодетого в штатское. Вы, наверное, помните, он много лет стоял напротив губернаторского дома. Так пьяный красноармеец, проезжавший мимо на лошади, по фамилии Ашихин, двумя ударами шашки отсёк ему голову. И солдатня, с местной шантрапой, пинали её ногами аж до самого губернаторского дома. И всё кричали, что «голова должна быть на своём посту». Никто этих иродов не остановил. Все попрятались… Бежать отсюда надо, Вероника Альбертовна, бежать, пока не поздно…Поедемте в село, к моему дяде, в Надежду. Там, говорят, спокойнее. Переждём…. Сегодня на рынке бабы судачили, что есть такой белый полковник Шкура. Красные, страсть, как его боятся. Сказывают, он со своим отрядом у самого города в лесах обретается.

Вероника Альбертовна всё продолжала отказываться, но Ардашеву с Варварой всё-таки удалось её уговорить, и ночью она покинула Ставрополь вместе с горничной.

Статский советник остался один.

Электричество опять отключили. Он стоял у окна. На стекле отражалось оранжевое пламя горящей свечи. «Господи! — подумал Ардашев, — самое страшное, что это может продлиться долго. И не один год и не два, а десятилетия. И виноват во всём безобразии именно Николай II. За годы его правления хоть и возник средний класс, но остался неорганизованным, без какого-либо политического опыта, без собственной партии, без реального контакта с населением. Любое желание среднего класса участвовать в политической жизни страны решительно подавлялось. Политикой могла заниматься только царская бюрократия. Но вот рухнул трон, свалилась в пропасть бюрократия, и что мы видим? Средний класс, включая вернувшихся с фронта офицеров, находится в растерянности, не знает, как поступить и ждёт, пока что-то прояснится. Он не готов к борьбе, в отличие от большевиков, которые за годы подполья обзавелись собственной идеологией и программой, а с самого переворота двадцать пятого октября прибегли к силе и, бросив в толпу популистские лозунги, смогли опереться на самые широкие массы. Пройдёт ещё много лет, пока это самое население не одумается, не поймёт, что его, как сельскую девку на сеновале, сначала споили, потом надругались, а утром, под гогот солдатни и чекистов выгнали работать в поле… И никуда она не денется. Будет не только выполнять все бандитские прихоти, но станет ещё и расхваливать своих обидчиков, уповая, что вся эта рабская покорность сохранит жизнь, пусть скотскую, но всё-таки жизнь. Только сия надежда, скорее всего, окажется полнейшим заблуждением. Пелена обмана слетит с глаз лишь тогда, когда послышится щелчок взводимого курка или затвора винтовки. Но даже смерть не избавит от страданий, потому что вслед за родителями мучениям могут подвергнуться их дети и внуки. Все они на годы вперёд окажутся вечными заложниками режима. Да и сколько будет потом этих режимов? Кто знает? Сейчас ленинский, потом ещё чей-то…Глядишь, и устроят большевистскую монархию…Российская история, как история любой другой страны, имеет приливы и отливы, но только в России отлив может наступить не через два-три года, а через два-три поколения. Неужто всё-таки прав был князь Мирский, сказав, что России вынесен бессрочный приговор?».

Размышления прервал негромкий стук в окно. Клим Пантелеевич отодвинул занавеску и увидел Летова, одетого, как обычный работяга — в кепке, косоворотке, парусиновых ботинках и серых брюках. Тот рукой подал знак, что хочет войти. Ардашев прошёл в переднюю и впустил гостя.

— Вы уж простите великодушно, что ночью к вам ворвался, но очень уж важное дело. Супругу, надеюсь, не разбудил?

— Только что отправил её вместе с горничной в Надежду.

— А вот это правильный шаг, — кивнул Летов.

— Да вы проходите на кухню, я сейчас чаю согрею. Плита ещё остыть не успела и чайник, надеюсь, тоже.

— Не стоит, Клим Пантелеевич, я к вам ненадолго, переговорим и уйду.

— Ну что ж, тогда пожалуйте в кабинет. Располагайтесь.

Летов упал в кресло и проговорил устало:

— На фронт, как вы понимаете, я добраться не смог. Все дороги перекрыты. Прячусь пока то у матери, то отсиживаюсь в подвале у знакомых. Всё надеялся, что вот-вот наши придут, но видно ждать больше нельзя. — Он провёл рукой по лицу, помолчал и сказал с горечью: — Вчера ночью красные убили гласного думы Чернова. Его долго пытали, а потом застрелили в Мамайском лесу. Та же участь постигла отставного генерала Мачканина, участника ещё Крымской кампании. Старика выволокли на Холодный родник и там, вырезав шашками погоны и лампасы, отсекли голову. Потом расправились с его сыном, отставным штабс-капитаном. Зарублены многие: старший советник губернского правления Барабаш, генерал-майор в отставке Акулов, генерал Росляков, полковник Никольский, офицеры Газиев, Яковлев и другие. Я назвал только тех, кого знал лично… А сколько других? Если вы заметили по городу гоняют грузовики с матросами и солдатнёй, ощетинившиеся штыками. Этакие ежи с моторами. Убивают преимущественно военных. Просто так отсиживаться и ждать, когда придут за мной, я больше не могу. Лучше уж умереть в бою, как и положено офицеру.

— Да, пожалуй, другого выхода у нас с вами теперь уже нет, — согласился хозяин дома.

— Несколько дней назад встретился с братьями Ртищевыми, Петром и Павлом. Они, оказывается, давно готовят восстание. Я согласился принять в нём участие. На сегодняшний день нас обещают поддержать почти триста человек офицеров, гимназистов, студентов, а с рабочими литейного завода «Руднева и Шмидта» будет ещё больше. Им тоже осточертели эти пришлые матросы и солдаты. Через доверенного человека в ГУБ ЧК нам стало известно, что уже заготовлены списки новых жертв с адресами. Это сотни людей. — Войсковой старшина вынул из внутреннего кармана свёрнутый лист бумаги, раскрыл его и, передав статскому советнику, сказал: — Это только часть списка. Посмотрите, здесь на первой странице есть и вы.

— Действительно, — разглядывая список, усмехнулся Клим Пантелеевич. — Какая честь!.. Под «счастливой семёркой» фамилию написали. А когда начнётся эта Варфоломеевская ночь?

— Послезавтра, в десять пополудни. Во время комендантского часа. Поэтому мы должны выступить раньше. Наше восстание и назначено на послезавтра, двадцать седьмого июня, в два часа утра. Из села Петровского должен подойти большой отряд. Достигнута договорённость и с пленными австрийцами. А это ещё двести штыков. Все вместе мы должны справиться с большевистским гарнизоном. На данный момент он насчитывает около четырёхсот человек. Остальные — на Медвеженском фронте. Там идут тяжёлые бои с войсками генерала Деникина.

— А вы не пробовали связаться с отрядом Шкуро? Я слышал, он где-то неподалёку.

— Пытались, но безуспешно. Он в районе станицы Воровсколесской. На дорогах красные разъезды. Тринадцать наших офицеров пытались к нему пробиться, но были окружены красным отрядом. Многие погибли, но часть из них всё-таки смогла вырваться и ночью вернулась в Ставрополь.

— Я, как вы уже поняли, вас поддержу. Однако боюсь, что, даже захватив город, мы не сможем его удержать. Красные могут попросту вернуть с фронта один кавалеристский отряд и всё. Кстати, как у вас с оружием? А то ведь у меня, кроме моего старого друга браунинга, ничего другого и нет.

— Не густо, — вздохнул Летов. — В основном, личное оружие офицеров. Есть, конечно, и винтовки, но мало. Некоторые даже с охотничьими ружьями. Чекисты арестовали поручика Шишковского. Под пытками он показал тайник в Архиерейском лесу. Мы почти полностью лишились арсенала. Все, кого он знал, уже покинули дома и находятся на нелегальном положении. У них дома прошли обыски.

— Пулемётов, как я понимаю, у вас нет?

— Ни одного, — сказал он с сожалением. — Надеемся, они у нас появятся после захвата осетинских казарм. Успех зависит от внезапности и быстроты натиска.

— А где собираемся?

— Около Варваринской церкви, у дровяных складов.

— Я обязательно буду, если, конечно, раньше со мной ничего не случится.

Летов вскоре ушёл, а Клим Пантелеевич точно в воду глядел. Едва рассвело — перед окнами остановился знакомый автомобиль. Только вместо Коппе на пассажирском месте сидел совсем другой человек в чёрной кожаной тужурке, сапогах и затянут ремнями. На плечевом ремне — коробка маузера. На сборы он дал Ардашеву всего пять минут, но всё это время находился рядом, боясь, видимо, что тот сбежит.

«Форд» сорвался с места и, точно уходя от погони, помчался по Николаевскому проспекту. У штаба Красной армии автомобиль остановился. Часовой у входной двери вытянулся в струнку. Ардашева провели внутрь.

За зелёным сукном большого стола с массивным письменным прибором сидел Коппе и что-то писал. Глянув мельком на вошедших, он вновь обмакнул перо в чернильницу и продолжил своё занятие. Сопровождающий указал присяжному поверенному на стул и удалился.

В комнате повисла гнетущая тишина. Окно было открыто, и с улицы доносилось пение птиц, слышался шум проезжающих грузовиков и далёкий лай дворовой собаки. «Главковерх» наконец поставил точку. Достал папиросу и, чиркнув спичкой, закурил. Прозрачное облачко дыма поднялось к украшенному лепниной потолку. Запахло табаком. Глядя в упор на Ардашева, он сказал:

— А я думал, вы ударитесь в бега.

— Для этого я не обзавёлся необходимой обувью, — усмехнувшись, выговорил Ардашев.

— Вижу, вы не теряете чувство юмора даже в самые неприятные минуты. Это делает вам честь. Итак, вы приняли решение?

— Да. И оно вам известно.

— Очень жаль, но ничего не поделаешь. Это ваш выбор и довольно-таки смелый. Надеюсь, вы понимаете, что в таком случае домой вы уже не вернётесь. Я отправлю вас в камеру. Посидите, подумаете и, возможно, придёте к иному мнению.

— Что ж, в тюрьму так в тюрьму, — спокойно выговорил бывший присяжный поверенный.

— Не волнуйтесь, скучно вам не будет. Вчера мы арестовали бывшего начальника сыскной полиции Поляничко. Хотели ещё и господина Каширина к вам доставить для полного комплекта, но он сбежал. Успел и детей прихватить. Его дом пуст. Но ничего, далеко не уйдёт. — Коппе окинул бывшего адвоката оценивающим взглядом и сказал: — А вы, я вижу, даже узелка с собой не взяли. Сразу видно не сиделец. Что ж вы так, а?

Ардашев молчал. Красный хозяин губернии протянул ему лист бумаги и карандаш.

— Вот напишите супруге список из необходимых вещей. Мой человек отвезёт ей и передаст. И продукты вам не помешают. В тюрьме кормят плохо. Война, знаете ли. Не до сантиментов.

— В этом нет надобности.

— Как знаете. Моё дело предложить, а дальше уж вам решать.

Начальник губернии позвонил в колокольчик, и в дверях появился тот же молчаливый большевик в кожанке.

— Поместите господина Ардашева в губернскую тюрьму. Пусть сидит в камере с Поляничко. В отношении его дальнейшей судьбы я распоряжусь позднее.

Статский советник поднялся и в сопровождении конвоира покинул штаб Красной армии.

Итак, почти сутки, Ардашев и находился в тюремной камере № 38 по иронии судьбы, имевшей тот же номер, что и его дом на Николаевском проспекте. За это время он ни разу не притронулся к баланде. Трижды его выводили из камеры: дважды на оправку и один раз на прогулку в тюремный двор, где он встретил немало знакомых, среди которых оказался и художественный руководитель Ставропольского театра Гордеев-Зарецкий. Это был немолодой человек лет пятидесяти пяти, одетый во фрак и всё ещё белую рубашку, которая в районе воротника постепенно принимала серый цвет. Он рассказал, что во время антракта в зал ворвались красноармейцы и начали проверку документов. Некоторых зрителей они тут же арестовывали, других — отпускали. Увидев это, Гордеев-Зарецкий вышел к комиссару и попросил прекратить бесчинство и своеволие. Красный командир выслушал его молча, а потом приказал арестовать. Представление было сорвано. Актёры на сцену больше не вышли.

О том, что восстание офицеров началось, он понял ночью в среду, двадцать седьмого числа, когда послышалась перестрелка. Она доносилась из центра города. Сначала раздавались пистолетные и винтовочные выстрелы, потом застрочил пулемёт. Охранники бегали по коридорам, очевидно, решив выдвинуться на помощь гарнизону красных. Но ближе к рассвету стрельба стала раздаваться всё реже и реже, и часам к семи её уже не было слышно вовсе.

Вдруг скрипнул засов, и отворилась тяжёлая, обитая железом дверь. Возникла пьяная физия матроса в чёрной куртке и бескозырке. Чтобы удержаться на ногах, он упёрся руками в дверной проём. На левом боку у него висела шашка, на правом — деревянная кобура из ореха, характерная для маузера.

— Ну что буржуазы? Попили кровь? Хватит! Сегодня всех вас пустим в расход. Молитесь своему распроклятому боженьке.

Клим Пантелеевич молчал, но взгляда не отводил, разглядывая нового хозяина мира.

«Господи, — подумал он, — и откуда взялись на нашей земле эти дикие сатанинские орды? Где копились их полчища все предыдущие годы? И кто взрастил сей человеческий бурьян?».

— Ты смотри, как этот гад недобитый, зенки на меня таращит… Вот я тебе сейчас по пуле в них и вставлю, — прошипел матрос и стал шарить рукой по правому боку, где висела кобура.

— Не положено, — ответил надзиратель, протиснулся вперёд с винтовкой и закрыл собой арестантов.

— Что значит «не положено»?!

— А то и значит? Когда прикажут, тогда и прикончим.

— Так вот я тебе и приказываю: застрели эту белую вошь! А я добью для верности.

— Все приказы я получаю от начальника тюрьмы, а он от коменданта Промовендова.

— Да причём здесь этот недоучившийся семинарист? Он же чокнутый! Говорят, папашка его при царе ходил по Николаевскому в спинжаке обвешанном бутафорскими орденами не только на груди, но даже и со спины. Приставал к прохожим и рекомендовался, как истинный губернатор. Не слышал, что ль? Запомни: не сегодня-завтра я займу место этого очкарика или вот стану начальником гарнизона, или главковерхом вместо Коппе. А? Как ты тогда запоёшь? А ты рази не знаешь, кто я есть такой? Чего молчишь? Отвечай, когда спрашивают!

— Вы командир морского батальона.

— Ага «морского», — передразнил матрос, закрывая кобуру. — Эх, деревенщина беспортяшная! Я есть командир отдельного конно-горно-морского экспедиционного отряда товарищ Якшин. Понял?

— Так точно.

— Вот это другое дело! Ладно, пойдём в соседних камерах смертников смотреть.

Покачиваясь, он вышел в коридор, и дверь закрыли. Но не прошло и десяти минут, как вновь запищали петли и в застенок втолкнули офицера средних лет. Лицо его было в крови, мундир изорван. Обуви на ногах не было. Держась за стену, незнакомец добрался до свободных нар, опустился на голые доски и прислонился к стене.

— Надеюсь, господа, это место свободно? — едва слышно, спросил он.

— Да-да, не беспокойтесь. Воды не хотите? — предложил статский советник.

— Буду признателен.

Ардашев протянул железную кружку. Тот взял её двумя руками и жадно выпил.

— Вам надобно умыться или хотя бы обтереться мокрым платком. У вас всё лицо в крови. — Клим Пантелеевич вновь зачерпнул в баке воду, смочил белый носовой платок и передал арестанту.

— Благодарю, господа. Позвольте представиться: штабс-капитан Керже, Пётр Иванович.

— Ардашев, Клим Пантелеевич. Теперь уже бывший статский советник МИДа, бывший присяжный поверенный Ставропольского Окружного суда. А это Ефим Андреевич Поляничко, начальник сыскного отделения в отставке.

— Не повезло с восстанием, зато попал в приличную компанию. И то хорошо, — горько усмехнулся штабс-капитан.

— Против большевиков подняли восстание? — привстав с нар, оживился Поляничко и тут же зашёлся кашлем.

— Да, но с самого начала оно было обречено на провал. Вместо четырёхсот участников в условленное место пришло меньше сотни. И притом десяток человек оказались без огнестрельного оружия. У кого шашка, у кого заточенный железный прут, а один вообще с кортиком…Офицеров большинство, но были и необстрелянные студенты и гимназисты. Пользуясь внезапностью, мы захватили четыре пулемёта в Осетинских казармах, но три из них оказались без замков. Рабочие, как и интернациональный батальон, нас предали и перешли на сторону красных. Пришлось разбиваться на отряды и отступать в разных направлениях. Я вот, как и многие, попал в плен к этим извергам. Его избежали лишь те, кто погиб в бою, или кому удалось спастись. Но последних — единицы.

— А про войскового старшину Летова ничего не слышали? — осведомился Ардашев.

— Как же! Был вместе с нами с самого начала, но потом, когда начался бой, я его потерял из виду.

В коридоре послышался шум. Это по камерам раздавали «чай». Открылось окошечко в двери, и Клим Пантелеевич принял целый чайник слегка подкрашенного кипятка. Настоящего чайного запаха не было и в помине.

— Что ж, господа, прошу, угощайтесь, пока не остыл. А то ведь скоро прогулка.

Статский советник разлил жидкость по кружкам. Все пили молча. Каждый был погружён в собственные мысли и, казалось, не замечал остальных. Вдруг на дворе закричали куры, которые ночью сидели по кустам. Послышался чей-то истошный крик. Потом выстрел. За ним ещё один и ещё. Затем ружейный залп. Штабс-капитан поставил табуретку и выглянул в окно.

— Господи, — пробормотал он.

— Что там? — осведомился Поляничко.

— Расстреляли несколько человек. Всё восставшие офицеры. Некоторых узнал: полковник Леплявкин, штабс-капитан Новиков, поручик Ерёменко, полковник Новроцкий, подпоручики Гельвиг и Говрилко, корнет Богословский и гимназист Руднев. Теперь трупы грузят на телегу, — негромко выговорил Керже и добавил упавшим голосом: — А потом придут и за мной.

Но штабс-капитан ошибся. О нём на время забыли.

Однажды утром неожиданно звякнул замок, отворилась дверь, и чей-то хриплый голос прокричал.

— Ардашев, на выход!

Все следующие дни после офицерского восстания в городе шли аресты, казни и, так называемые, контрибуции. Руководителей — братьев Ртищевых — красным удалось взять в плен под Татаркой. Их и ещё шестнадцать человек выдал Дербентскому полку, спешившему на помощь ставропольскому гарнизону, мельник. Все, кроме Ртищевых, были расстреляны на месте, а братьев, как главных заговорщиков, решили казнить показательно на Ярмарочной площади за Тифлисскими воротами.

Семья Ртищевых издавна принадлежала к старому купеческому роду и славилась не только богатством, но и меценатством. Павел Ртищев родился в Ставрополе. После окончания Тифлисского юнкерского училища служил в Симферополе. С первых дней войны отправился на фронт в качестве ротного командира. Был четырежды ранен. За храбрость получил офицерского Георгия. И в тридцать два года стал полковником. Его младший брат Пётр — поручик — три с половиной года провёл на передовых позициях и не раз рисковал жизнью. Когда начался развал армии, оба вернулись домой в солдатских шинелях. Вытерпеть издевательства большевиков над горожанами они не смогли и, получив благословение матери, подняли восстание. Их отец ушёл из жизни рано, но оставались жены, дети. Словом, до последнего времени это были счастливые, дружные семьи.

Варвара — горничная Ардашевых — по просьбе Вероники Альбертовны приехала в город, чтобы разузнать, как обстоят дела у Клима Пантелеевича. Но дома его не оказалось. Из сбивчивых рассказов соседской прислуги она узнала, что, как раз перед офицерским восстанием, бывшего присяжного увезли на автомобиле комиссары. Куда — этого не знал никто. Ведомая неясным тревожным чувством и надеясь хоть как-то прояснить судьбу хозяина дома № 38 на Николаевском проспекте, она пошла на расположенную неподалёку Ярморочную площадь, куда стекался народ.

Ртищевых привезли на телеге. Они были избиты до неузнаваемости, разуты и едва держались на ногах. Раны кровоточили. Вокруг собралась огромная толпа. Мальчишки, чтобы лучше видеть, забрались на верхушки деревьев. Ташлянские босяки свистели, улюлюкали и выкрикивали оскорбления в адрес офицеров. Тут же стояли жёны приговорённых, игрались дети, не понимавшие, почему нельзя подойти к папам. Матери Ртищевых не было. Час казни от неё скрыли, чтобы не расстраивать.

По какому-то неведомому совпадению казнь пленников Павла и Петра Ртищевых состоялась на окончание Петрова поста, когда весь православный мир вспоминал святых апостолов Петра и Павла. Они оба приняли мученическую смерть: апостола Петра распяли головой вниз, а апостолу Павлу отсекли голову.

Офицеры проследовали к месту казни, ни на грамм не уронив чувство собственного достоинства. Когда перед ними выстроилось шесть солдат, Павел попросил разрешения сказать последнее слово. Комиссар надменно кивнул.

— Горожане! Перед смертью не лгут. Мы три года провели на фронте, защищали Родину, свободу. И я, и мой брат смело смотрели в лицо смерти и шли в атаку на германские окопы. Разве мы могли себе представить, что здесь, в нашем родном Ставрополе, таится та самая страшная угроза для страны? Разве могли мы предположить, что самых уважаемых людей губернии будут истязать в Юнкерском саду, рубить шашками и расстреливать на Холодном роднике? Нет! Никто из нас, фронтовиков, не мог представить происходящее даже в кошмарном сне. Но это случилось. И те, кто решил сказать кровавому произволу «нет», сегодня убиты, а трупы валяются в придорожных канавах и оврагах. Их не разрешают хоронить. Страх окутал город и пронёсся по нему, как вихрь, как песчаная буря, как смерч, как самум. Но почему всё это случилось? Почему вы сейчас, стоя здесь на Ярмарочной площади, с любопытством взираете на нашу казнь, точно это не казнь вовсе, а ярмарочное представление заезжих скоморохов? Что случилось с вашим рассудком, с сердцем? Отчего вы радуетесь смерти тех, кто защищал вас от врага? Или, может, каждый из вас давно таил в себе злобу на офицеров, врачей, адвокатов и учителей? За что вы нас ненавидите? За то, что мы воевали, лечили вас и ваших детей, защищали в судах и учили в школах? Как так случилось, что народ проникся нечеловеческой злобой к тем, кто учился в юнкерских училищах и университетах? А ведь почти каждый из вас ходит в церковь, молится и просит у Господа прощения за вольные или невольные грехи…А, может, вы слепы и глухи? Или дьявол проник в ваши души и сделал их такими же бесчувственными, как камни? Опомнитесь! Не дайте себя обмануть этой красной своре. Посмотрите, кто творит злодеяния в нашем некогда тихом и богатом городе. Все они — пришлые люди, недоучившиеся, выгнанные за хулиганство семинаристы, поэты-неудачники, возомнившие себя гениями. Воля ваша. Вам жить на этой плодородной земле. Вам воспитывать здесь своих детей, внуков и правнуков. Через минуту мы уйдём навсегда. Но знайте: с нашей гибелью кошмар не закончится, и это совдеповское чудовище будет поглощать вас постепенно, отбирая дома, землю и жизни. Я уверен, что придёт время и вам станет стыдно. Вы будете горько сожалеть о том, что стояли в этот день, последний день Петрова пост, безучастно наблюдали за нашей казнью, лузгая семечки и хихикая. Поверьте, ни один наш поступок не остаётся незамеченным. Да воздастся каждому по делам его… Я верю, что за тьмой обязательно придёт утро, и над Россией взойдёт солнце. И вот тогда ваши потомки вспомнят о нас, погибших за свободу. Они напишут о нас книги, поставят памятники. Мы умираем за правду. А за неё и умереть не страшно…

— Хватит, кадет, разболтался. В аду договоришь! — прикрикнул начальник отряда и выплюнул недокуренную папиросу. — Давай поворачивайся.

Павел и Пётр перекрестились и поклонились на четыре стороны.

— Да хранит вас Бог! — воскликнул на прощание младший брат.

— Мы готовы, — спокойно проговорил Павел и бросил красноармейцам: — Дурачьё, поставьте нас к стене, ведь сзади проезжая дорога. Застрелите ещё ненароком случайного человека.

Но его уже не слушали. Винтовки были направлены на цель.

Раздалась команда, прогремел залп. Вздрогнула толпа.

Свинцовый град снёс верхнюю часть черепа Павла, а Петра только ранили.

— Вы даже стрелять не умеете, — прохрипел поручик. Но к нему уже бросились, стали рубить шашками и колоть штыками.

Трупы тотчас же кинули на телегу и, даже не прикрыв, повезли к ближайшему оврагу.

Когда толпа стала расходиться, на место казни пришла мать. Пожилая женщина упала на колени, стала сгребать руками, запечённую в горячей пыли кровь и складывать её в платок.

— Павлуша, Петруша, — всхлипывала она, — сыночки мои, соберу вашу кровушку всю, до единой капельки. Ничего не оставлю извергам.

Варвара кинулась к женщине и стала её поднимать, успокаивать, но унять слёзы горя старушки было невозможно.

Какой-то сердобольный извозчик тут же подкатил фаэтон, и родительницу уговорили в него сесть. Но с платком, завязанным в узелок, она не рассталась. Ветер ласково трепал седые волосы матери и, казалось, просил у неё прощения за то, что люди сотворили с её сыновьями. Возничий надвинул полог коляски и тронул лошадей. Железные колёса стучали по мостовой мерным размеренным стуком, точно в крышку гроба забивали гвозди.

Горничная Ардашевых вернулась в особняк. Она решила ещё на несколько дней задержаться в городе, пока не разузнает хоть что-нибудь о судьбе Клима Пантелеевича.

Расстрелы продолжались всю неделю.

Трагедия неудавшегося восстания усугублялась ещё и тем, что, как позже выяснилось, в ту ночь, когда две сотни офицеров, несколько гимназистов и студентов вели неравные уличные бои с военным гарнизоном, всего в четырнадцати верстах от Ставрополя проходил отряд полковника Шкуро. Если бы связные, посланные к нему, не попали бы в руки красных, город был бы освобождён ещё двадцать седьмого июня. Но чуда не произошло, и Ставрополь погрузился в кровавую тьму большевистского террора.

Москва, ул. Большая Лубянка д. 11.

В Петрограде становилось всё опаснее, и Совет Народных Комиссаров РСФСР, претворяя в жизнь недавнюю инициативу Керенского, сделал своей столицей Москву.

ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия — расположилась в здании бывшего страхового общества «Якорь». Общая численность чекистов составляла не более ста двадцати человек. Председатель ВЧК — профессиональный революционер Феликс Дзержинский, промаявшийся одиннадцать лет на каторгах, в тюрьмах и ссылках, сумел организовать её работу настолько успешно, что, кроме борьбы с внутренней контрреволюцией, блестяще провёл и несколько операций за рубежом. Недавно завербованный агент Арский отправился в Финляндию как репортёр (под этим псевдонимом скрывался пятидесятилетний Алексей Фролович Филиппов, бывший банкир, издатель, прощелыга и шантажист, который ещё несколько лет назад, пользуясь покровительством Григория Распутина, собирал компрометирующие материалы на столичных промышленников и финансистов, а потом, под страхом обнародования этих сведений в собственной газете, вымогал у последних солидные отступные). Своими действиями Арский сумел подготовить восстание матросов в Финляндии, и инструктировал лидера финских коммунистов Куллерво Ахиллеса Маннера, что позволило захватить власть в Гельсингфорсе. И Маннер стал председателем Совета народных уполномоченных Финляндии. Вскоре Арский раздобыл подробный план немцев по захвату Аландских островов на Балтике и передал эту важную информацию в Петроград. Большевики умело воспользовались полученными сведениями, и острова так и остались под юрисдикцией красной Финляндии. Но главным достижением Филиппова председатель ВЧК считал согласие о переходе на сторону советской власти бывшего царского контр-адмирала Развозова, командовавшего военными кораблями, которые базировались в финских портах. Последнему пришлось посулить звание вице-адмирала. Теперь Балтийский флот полностью принадлежал большевикам. Правда, новоявленный перебежчик, так и не успевший нашить вице-адмиральские погоны, заимел привычку обсуждать приказы Совнаркома, и за эту строптивость был сурово наказан: отправлен в узилище. «Ничего, — рассуждал Феликс Эдмундович, — посидит недельку-другую, одумается. А потом поговорю с Троцким и засуну его в какую-нибудь военно-морскую историческую комиссию при Морском архиве. Вот пусть там и умничает, анализирует былые морские сражения. Вечных союзников не бывает. У каждого, как у револьверного патрона, есть свой срок годности^[7]. Вот и его преемник — капитан 1-го ранга Щастный — долго ли будет во главе флота?».^[8]

Радовали и вести из Константинополя. Агент Султанов сумел втереться в доверие к младотуркам и попасть в окружение, набирающего силу генерала Мустафы Кемаля.

Первый чекист страны имел привычку, раздумывая, вычерчивать карандашом на бумаге разного рода геометрические фигуры: квадраты, ромбы, треугольники, трапеции… Некоторые он ретушировал, другие — оставлял как есть. Как-то, ещё до революции, на допросе в Варшаве судебный следователь по особо важным делам сказал ему, что такие рисунки свидетельствуют о том, что у него четкие цели и убеждения, он настойчив, упорен и чрезмерно бдителен.

— А разве можно быть другим, когда всё твоё естество подчинено одной цели — свершению революции? — вполне откровенно выговорил арестант.

Следователь Орлов посмотрел на него внимательно, снял очки и спросил:

— Неужели вы не понимаете, господин Дзержинский, что уже никогда не выйдете из тюрьмы? Ведь если даже, если в деле в вашем деле останутся лишь доказанные следствием преступления, то вам не миновать двадцати лет каторги. Двадцать лет! Подумать только! Сейчас вам тридцать девять, а через двадцать лет будет почти шестьдесят. Но это, при условии, если бы вы жили обычной жизнью: ели, спали, гуляли на свежем воздухе, как все нормальные люди. А тут каторга. Вы её не перенесёте. Не забывайте, что у вас за плечами уже немало лет тюрем и ссылок. Зачем вы губите себя?

— Я выбрал этот путь давно и с него не сверну. И потом, почему вы думаете, что я вновь не совершу побег? — сиделец так сильно закашлялся, что на глазах выступили слёзы. — Простите. Однако огромное вам спасибо за то внимание, которое вы мне оказываете. Еду носят с офицерской столовой, дают свежие газеты, папиросы…

— Папиросы! — взмахнул руками чиновник. — Вы же сами говорили, что перенесли туберкулёз лёгких. Вам лечиться надо, а не о революции думать. Может, распорядиться, чтобы вас показали доктору?

— Благодарю, но не стоит. А революция придёт. Поверьте, она не за горами. И когда она случится, тысячи людей ответят за мучения моих братьев. И вам, несмотря на столь благосклонное ко мне отношение, тоже придётся нести этот груз ответственности.

Следователь ничего не ответил. Он вызвал конвойного жандарма и приказал отвести арестанта в камеру.

Ту камеру в десятом павильоне Варшавской цитадели, считавшейся в те времена строгой тюрьмой, он помнил хорошо: она была просторная и светлая — пять на семь шагов, большое окно с гранённым стеклом. Через открытые форточки долетали звуки улицы: грохот телег, шум деревьев, гудки пароходов и поездов, щебетанье воробьёв и даже музыка военного оркестра. В баню водили два раза в неделю, а раз в месяц предоставляли ванну. В тюрьме была отличная библиотека. Ежедневно выводили на пятнадцатиминутную прогулку во двор. Дозволялось писать одно письмо в неделю. Для этого выдавали чернила, перо и пол листа почтовой бумаги. Если имелись деньги, то, согласно прейскуранту, можно было заказывать дополнительную еду.

Феликс Эдмундович положил карандаш и, откинувшись на спину кресла с удовольствием про себя отметил: «Тысячи врагов революции уже заплатили за страдания моих соратников жизнью, а тот самый следователь — нет. Бывший судебный следователь по особо важным делам Владимир Орлов теперь работает в ВЧК и возглавляет 6-ю комиссию по уголовным делам Петрограда. И, более того, во время командировок в Москву — кто бы мог подумать? — живёт в моём номере гостиницы «Националь». И я сам отдал ему ключ. Пусть пользуется. Я ведь всё равно там не бываю. Мне хватает и походной кровати — он невольно бросил взгляд на раздвижную ширму, установленную в углу кабинета, — а такие специалисты нам будут нужны до тех пор, пока мы не выкуем из рабочих, матросов и солдат профессионалов подобного уровня. На это понадобятся годы, придётся потерпеть. Но, как только это случится, карающей меч революции опустится и на голову Орлова. Ничего не поделаешь, такова диалектика революции».

Воспоминания о прошлом незаметно перенесли его в милый и уютный двухэтажный деревянный дом в имении Дзержиново, окружённый старыми вязами и липами. Вспомнились сёстры, мама, братья, отец… «И вот бывает же так! — подумал он, — в Таганрогской гимназии мой родитель учил математике Антона Чехова, а в Симбирске отец Керенского преподавал логику Владимиру Ульянову. Воистину пути Господни неисповедимы…И что это я вспомнил о Боге, точно старый ксендз? Старею?».

Он открыл ящик стола, вынул телеграмму и улыбнулся. А было чему! Первый чекист молодой республики не ожидал такой удачи: агент Аргус прислал из Ставки генерала Деникина на условленный адрес в Екатеринодаре первое шифрованное сообщение. Оно было написано на открытке с обычным поздравлением ко дню Ангела. Тайнопись, выполненная специальными симпатическими чернилами, прекрасно уместилась между строк обычного короткого послания. И связной, обработав открытку солями железа, получил целый ряд ничего не значащих для него цифр. Перешифровав текст в буквенный вариант, он отправил вполне безобидную телеграмму в Москву. И уже здесь двойной шифр превратился в донесение Аргуса: «По сведениям, полученным от начальника контрразведки полковника Фаворского, в Ставрополе находится руководитель бывшего Бюро для объединения деятельности различных органов Министерства иностранных дел по контрразведке статский советник Клим Пантелеевич Ардашев, выдающий себя за присяжного поверенного Ставропольского окружного суда. Адрес его проживания: Николаевский проспект 38. Аргус».

Это короткое сообщение говорило о многом: упомянутый господин Ардашев, возможно, единственный, кто располагает сведениями в отношении российской зарубежной агентурной сети бывшего МИДа Российской империи. А поскольку отыскать секретную картотеку на Певчем мосту так и не удалось, то, чтобы пролить свет на это обстоятельство, мнимый адвокат должен быть незамедлительно доставлен в Москву. Соответствующий приказ Дзержинский отдал несколько часов назад, но до сих пор из Ставропольского Губ ЧК ответа не было. И это обстоятельство начинало потихоньку точить душу Председателя Революционного трибунала, точно шашель.

Дзержинский поднялся из-за стола и подошёл к большой карте, висевшей на стене.

Красными игольчатыми флажками были отмечены города, занятые Красной армией. Таковых оказалось немного, но Ставрополь, к счастью, был в их числе. «В крайнем случае, придётся дать вторую телеграмму открытым текстом. Пусть допросят его хорошенько, надавят. Пригрозят расстрелять на его глазах жену и детей. Ведь должна же быть у этого Ардашева семья? Хотя, кто его знает? Такие люди, как он и я, точно волки. Мы одиноки. Нас носит, мотает по свету годами, как сухой лист поздней осенью. И всё ради одной цели. Но со мной понятно — вот уже двадцать пять лет, с самой гимназической скамьи, я борюсь за социалистическую революцию, а что движет этим статским советником? — Феликс Эдмундович задумался на мгновенье, и вдруг внутренний голос ответил ему одним коротким словом: — «Долг».

Лондон, Уайтхолл Корт д.2.

Директор Управления разведки секции шесть или просто МИ-6 пятидесятидевятилетний, склонный к полноте Мэнсфилд Камминг внимательно прочёл короткое сообщение, переданное ему секретарём, затем вынул из правого глаза монокль, крепившийся к лацкану пиджака, и откинулся в кресле. Операция, задуманная английской разведкой по разрыву Брестского мира, заключённого между Советской Россией и Германией, успешно завершилась: в Москве выстрелом в затылок агентами ВЧК был убит посол кайзера Вильгельма II в России граф Вильгельм фон Мирбах-Харф. Теперь появилась надежда, что колесо истории закрутится в обратном направлении. Германия не простит большевикам этого преступления и вновь перейдёт в наступление. Слабая, плохо организованная Красная армия, не сможет оказать должного сопротивления и потерпит поражение. Сначала падёт Петроград, потом Москва. Большевики разбегутся по углам, как тараканы. Немцам придётся добивать их, а это невозможно без привлечения дополнительных воинских соединений, ведь для полной оккупации Европейской части России Берлину потребуется отвлечь значительные силы с театра военных действий. И вот тогда последует наше наступление. Британская разведка выполнила свою задачу, и теперь дело за военными.

Операция, судя по всему, проведена блестяще. В Мирбаха стреляли настоящие чекисты: Блюмкин и Андреев. Германцам не составит труда предъявить Ленину доказательства, что это дело их рук. Мало того, что они представились всем, включая привратника, что являются сотрудниками ВЧК, так ещё и, убегая, «забыли» портфель с документами, подтверждающими принадлежность к этой организации. Да и скрылись на своём «Паккарде» в штабе одного из отрядов ВЧК. Как следовало из шифрованной телеграммы, один из них получил ранение в ногу. Пожалуй, даже было бы лучше, если бы охрана застрелила нападавших. Но случилось, как случилось. Брюс Локкарт, и Сидней Рейли провели блестящую операцию, и ничто не указывает на их причастность к нападению на немецкое посольство. Если, правда, не считать того факта, что гостиничный номер Блюмкина несколько месяцев располагался по соседству с комнатой Локкарта. Как бы там ни было, но завтра газеты всего мира будут трубить о случившемся. И никто не станет вдаваться в подробности, были ли эти чекистами большевиками или левыми эсерами. Какая разница? Главное — они принадлежали к ведомству господина Дзержинского. И этим всё сказано.

Менсфилд Камминг с удовольствием сделал глоток индийского чая с молоком и поморщился. Любимый напиток совсем остыл и потерял желаемый вкус. Он надавил на пуговку электрического вызова и в дверях тотчас же появился секретарь.

— Лейтенант, не сочтите за труд, поменяйте чай. Мой совсем холодный.

— Да сэр.

В этот момент в дверях появился усатый человек невысокого роста, с уже заметной лысиной. Он был одет в гражданский костюм, в руках держал толстую зелёную папку.

— А! майор! — воскликнул Камминг, — вы, как раз, кстати. Я только что распорядился приготовить чай с молоком. Составите компанию?

— С удовольствием, — выдавил улыбку Мак Альпайн — один из ближайших помощников директора службы, курировавший, кроме России, всё славянское направление.

— Присаживайтесь, вижу, вы не с пустыми руками.

Появился секретарь с подносом. Поставив чай, молоко, сахар и печенье, он удалился.

— Благодарю вас за хорошие новости из России, — улыбнувшись, проговорил Камминг. — Хотелось бы верить, что большевикам недолго осталось расхаживать с красными знамёнами. Вы знаете, я не большой любитель этих русских, но, то, что они творят, не поддаётся никакому воображению. Разве могли мы с вами предполагать, что в России начнётся такая смута? Знаете, я всякий раз удивляюсь прозорливости бывшего царского министра иностранных дел Дурново, который ещё четыре года назад подал царю подробнейшую записку, в которой с поразительной точностью предсказал все сегодняшние безобразия.

Помешивая чай, майор вспомнил детали той памятной многоходовой операции, завершившейся полной перлюстрацией секретного документа.

Ещё в феврале 1914 года бывший министр внутренних дел, член Государственного совета, монархист, явно тяготеющий к черносотенцам, Пётр Николаевич Дурново направил русскому Государю свои соображения относительно будущего России. Он пытался не допустить войну с Германией. Дурново считал, что союз с Англией приведёт Россию к гибели, к катастрофе, последствия которой невозможно представить. Беспорядки пятого года по сравнению с грядущим хаосом покажутся детской забавой. Он убеждал царя в том, что между Берлином и Москвой нет никаких противоречий, и интересы двух стран нигде не пересекаются, тогда как Соединённое Королевство — давний и постоянный враг России, вечно желающий её ослабления.

Наличие такого письма не могло не волновать Лондон, и майору пришлось приложить немало усилий, чтобы его копия сначала легла на стол руководителя секретной службы, а потом и оказалась на Даунинг-стрит.^[9] А дальше в дело вступили дипломаты и близкие к русскому Императору круги, сумевшие убедить Николая II в обратном тому, что утверждал Дурново. «Ох, Россия, Россия — удивительная страна! — смакуя чай, подумал Альпайн. — Достаточно воздействовать на волю и рассудок одного единственного человека и всё государство, точно находясь в сомнамбулическом сне, послушно следует за ним». Он поднял глаза и сказал:

— Что касается сегодняшних событий в Москве, то тут всё ясно: мы сделали свой ход. Теперь дело за немцами. Коммунисты слишком слабы, чтобы повлиять на ситуацию.

— Полностью с вами согласен. Что ж, подождём. В нашей профессии ожидание так же необходимо, как и действие. А в некоторых случаях оно может принести даже более ощутимую пользу. Страшнее всего для разведчика суета. Она — причина многих провалов. — Камминг улыбнулся. — Простите старика, разболтался. Итак, я вас слушаю. Что у вас на этот раз? Новые вести из Москвы?

— Да, сэр, — кивнул майор, — я только что получил из Москвы шифровку от нашего консула господина Локкарта. Агент «Лорд» вышел с ним на связь. Он сообщил, что известный в прошлом русский разведчик Ардашев вновь появился на горизонте. Если угодно, вот досье на него. Принёс специально для вас. — Он положил на стол пухлую, раздувшуюся как лягушка, зелёную папку.

— Как же-как же! Но освежить память не мешает.

Директор МИ-6 развязал тесёмки и принялся бегло просматривать фотографии и листы с машинописным текстом.

«Ардашев Клим Пантелеевич, дворянин, родился 25 ноября 1868 года в г. Ставрополе (Северный Кавказ) в семье офицера пехотного полка. Мать, урождённая Апалькова, потомственная дворянка, из Ярославской губернии.

Окончив мужскую классическую гимназию, поступил на юридический факультет Петербургского университета. В этот период увлёкся восточными языками (персидским и турецким) и после второго курса перевёлся на факультет востоковедения.

По окончании университета был приглашён на службу в только что сформированный, секретный отдел при Министерстве иностранных дел Российской империи.

После прохождения специальной подготовки отправился в ознакомительные поездки по странам Ближнего Востока, Северной Африки и Южной Азии. Кроме восточных языков, свободно говорит на английском, немецком и французском.

С 1892 года по 1900 года выполнял поручения разведывательного характера, в ходе которых выдавал себя за чайханщика в Константинополе, торговца драгоценными камнями на Цейлоне, хозяина ателье по пошиву европейского платья во французском Тунисе, консультанта начальника полиции Дамаска и австрийского археолога в Порт-Саиде.

Служил советником русского посла в Персии.

С 1900 года по 1906 занимался созданием агентурной сети, предположительно, на Цейлоне, в Карачи, Бомбее и Хайдарабаде. Результат неизвестен. Однако имел дружеские отношения со многими высокопоставленными чиновниками колониальной администрации в Дели. Тем не менее, факты их вербовки русской разведкой до настоящего времени не подтвердились.

В этот же период он получил чин коллежского советника и был назначен на должность начальника отдела Ближнего Востока при Азиатском Департамента МИД России. Несмотря на высокую должность, он вновь направлялся с тайными поручениями в многочисленные командировки. В частности, посетил Персию и Турцию.

Вернувшись с одной из поездок, г-н Ардашев пришёл к выводу о наличии нашего разведчика в Дворцовой охране Российского императора и вскоре установил его. Российским судом агент был приговорён к восьми годам каторжных работ.

В 1905 г., находясь в Константинополе, Ардашев, выдававший себя за подданного Австро-Венгрии, сумел перехватить и передать в Петербург секретное послание премьер-министра Великобритании Артура Бальфура представителю Соединённого Королевства на ожидаемых российско-английских консультациях по разграничению сфер влияния в Персии. В ходе погони агент Иностранного отдела Бюро секретных служб Соединённого Королевства майор Кадберт Борнхил успел сделать несколько выстрелов в русского шпиона. Обнаружив на берегу и воде наличие большого количества крови, майор сделал вывод о смерти г-на Ардашева, который, по всей видимости, утонул в море. Однако его труп тогда так и не был найден.

Как позже выяснилось, г-н Ардашев, получив сквозное ранение обеих ног, был помещён на борт служащими русского консульства и на борту иностранного судна доставлен в Одессу, а затем и Петербург.

После многочисленных хирургических операций г-н Ардашев отказался перейти на преподавательскую деятельность в Министерство иностранных дел и подал в отставку.

По особому соизволению императора коллежский советник Ардашев получил из рук Николая II золотой перстень с вензельным изображением Высочайшего имени Его Императорского Величества, орден Владимира IV степени с бантом, а так же единовременную денежную выплату, предположительно, 100 тысяч рублей (перстень и орден надевает только на официальные приёмы в МИДе, в который снова поступил в 1914 году).

Нашему источнику непонятно, каким образом в течение всего лишь года г-ну Ардашеву удалось не только избавиться от костылей, но и полностью излечить хромоту. За этот же период он успел сдать экстерном экзамены за оставшиеся три курса брошенного когда-то им юридического факультета Петербургского университета и, минуя обязательный пятилетний срок помощника адвоката, получил разрешение на практику присяжного поверенного Окружного суда. Это исключительный случай. Видимо, здесь не обошлось без прямого вмешательства Министра Юстиции Российской Империи.

Весной 1907 года Ардашев вернулся в г. Ставрополь и начал работать адвокатом в Окружном суде. Однако он брался за защиту только тех клиентов, в чьей невиновности был абсолютно уверен. Он изобрёл собственный метод защиты, заключавшийся в том, чтобы отыскивать истинных преступников и тем самым оправдывать своих подзащитных. С 1907 по 1914 год Клим Ардашев не проиграл ни одного дела, в котором выступал в качестве присяжного поверенного. Вскоре о г-не Ардашеве заговорили не столько как о защитнике, сколько об удачливом частном сыщике (несмотря на то, что в России сыскная деятельность — прерогатива исключительно государственных органов). О его расследованиях писали почти все известные газеты мира, включая «The Times» (вырезки статей прилагаются).

В 1912 году, во время проведения агентом Иностранного отдела Бюро секретных служб Соединённого Королевства специального мероприятия по устранению Г.Е. Распутина (Новых) в Ялте, там оказался г-н Ардашев, приехавший в Ялту как частное лицо для приобретения недвижимости. Агент Донн обратился в Центр с шифровкой (приводится только вторая часть послания, касающаяся непосредственно г-на Ардашева): «Возникли непредвиденные трудности. В Ялте находится бывший русский агент, в прошлом выдававший себя за подданного Австро-Венгрии. Он был ранен мною в Стамбуле в июне 1905 года, — тогда ему удалось перехватить личное послание премьер-министра А. Бальфура нашему представителю на переговорах с Россией по разграничению сфер влияния в Персии. Его имя — Клим Ардашев. В настоящее время он вышел в отставку и является присяжным поверенным Ставропольского Окружного Суда. Имеется вероятность моего раскрытия. Прошу разрешение Центра на его устранение. Донн».

Имеется ответная телеграмма: «Ликвидацию К. Ардашева разрешаю. Центр».

Во время устранения К. Ардашева майор Кадберт Борнхил (Донн) был убит. Агент Чинар так же погиб во время бегства на воздушном шаре. Нет никакого сомнения в том, что провал спецоперации «Чёрная магнолия» и гибель двух наших агентов — дело рук отставного русского шпиона Ардашева.

В 1914 году г-н Ардашев оставил адвокатскую практику, вновь вернулся на службу в МИД, получил чин статского советника и сразу же был отправлен в Персию в качестве чиновника по особым поручениям для расследования убийства второго секретаря российского посольства коллежского советника Раппа. Во время означенной командировки действия г-на Ардашева были направлены исключительно против Германии и её союзников.

1915-16 годы статский советник Ардашев провёл в Петрограде и только в 1916 году выезжал в Киев. О его разведывательной деятельности против Соединённого Королевства сведений не имеется. Тем не менее, он был замечен дважды в компании Сэмюэля Баркли, третьего секретаря нашего посольства. Проверка последнего не установила каких-либо попыток г-Ардашева завербовать британского дипломата. Таким образом, с полной уверенностью можно сказать, что в 1915 году он не нанёс Британии какого-либо вреда. Несмотря на это, из нашего источника в России стало известно, что благодаря г-ну Ардашеву в том же году русское военно-морское ведомство получило чертежи устройства с американской лодки класса Protector. Этот прибор с большой точностью определял пройденное по дну расстояние и глубину погружения подводной лодки (ранее четыре подобные субмарины, работающие на бензиновом двигателе, были куплены российским морским атташе в США и в разобранном виде тайно вывезены в Либаву). Каким образом Ардашеву удалось раздобыть эти чертежи, не покидая Петрограда, — неизвестно. Из русских газет следует, что за эти два года он раскрыл несколько громких преступлений не только в столице, но и в Киеве (вырезки статей с переводом прилагаются). Некоторые из них имеют непосредственное отношение к разведывательной деятельности, другие — нет.

В 1917 году статский советник Ардашев был назначен руководителем Бюро для объединения деятельности различных органов Министерства иностранных дел по контрразведке. После большевистского переворота 25 октября г-н Ардашев исчез. Его местонахождение неизвестно».

— Уф! Ну и птица! — выдохнул Камминг и, подняв глаза, спросил: — И где же он?

— В Ставрополе.

— Этого следовало ожидать. Локкарт предпринял массу усилий, чтобы в этой революционной неразберихе завладеть картотекой агентов российского МИДа за рубежом, но у него ничего не вышло. Большевикам она тоже не досталась. Именно Ардашев отвечал за её сохранность. Да, хороший товар и за него можно выручить такие деньги, что хватит до конца жизни. Надо бы вывезти сего господина к нам. И чем скорее, тем лучше.

— К сожалению, это пока невозможно.

— Почему?

— Он в тюрьме. И, как сообщает Лорд, большевики могут его расстрелять в любой момент.

Директор выдвинул ногу с протезом, взял трость, поднялся из-за стола и, прихрамывая, подошёл к огромному окну.

— Ах, Ардашев, Ардашев, — задумчиво проронил он, глядя на Темзу, — сколько же раз ты переходил нам дорогу?

Майор резко повернулся.

— Ничего не поделаешь, Мак. Придётся опять с ним повозиться. Но игра стоит свеч. Возьмите карандаш и пишите сообщение…

Ставрополь, губернская тюрьма.

Клим Пантелеевич поднялся и вышел в тюремный коридор, где его ожидал охранник, читавший какую-то бумагу и тот самый матрос по фамилии Якшин со своими двумя подчинёнными.

— Ну что, миляга, поедем прокатимся? — прошипел он, дыхнув на Ардашева запахом гнилых зубов.

— И куда же? — осведомился Клим Пантелеевич.

— А на кудыкино поле, вернее — к кудыкину оврагу, где мы контру в расход пускаем. Но ты, сука, о быстрой смерти не мечтай. Не заслужил. Мучиться будешь, мамку вспомнишь, боженьку, а уж потом, когда мне надоест слушать твои мольбы о смерти, я тебя кончу прямо сюда, — он ткнул грязным ногтем Ардашеву в лоб и добавил: — между зенок. Нет, я, конечно, мог бы тебя и здесь в тюремном дворе пристрелить, но разве это интересно? Один выстрел — и всё. А в лесу весело: птички поют, зверушки бегают, цветы пахнут. Там мне будет сподручнее.

— Что ж, поедем. Давно я свежим воздухом не дышал.

— А? Слышали? — хохотнул матрос, обернувшись к двум своим спутникам — подышать захотел! Да сейчас так надышишься, что мало не покажется! Двигай костылями, белая собака!

Пока шли по лестнице, Клим Пантелеевич почему-то совершенно не думал о предстоящей смерти, а с интересом осматривал тюрьму, в которой он упрятал немало злодеев, но сам оказался в её стенах впервые (турецкая каталажка не в счёт). Длинные коридоры, сводчатые потолки, как в Духовной семинарии или больнице общественного призрения, железные лестницы с клёпками, облезлые стены…

Неожиданно, прямо на них по коридору шла вразвалочку огромная, размером с кошку, крыса. Скорее всего, обезумевшая. Она двигалась по самому центру, чувствовала себя полновластной хозяйкой помещения и совершенно не собиралась ни бежать назад, ни останавливаться.

— Ах ты тварь! — воскликнул Якшин, вынул оружие и, оттолкнув конвоированного, сделал несколько выстрелов. Они эхом прокатились по своду и исчезли только где-то в межлестничном пространстве. Крыса запищала, но всё равно, оставляя кровавый след, продолжала ползти вперёд. Тогда матрос вытащил шашку и с остервенением принялся рубить серую мерзость. Зрелище было отвратительное, и Ардашев отвёл взгляд.

На шум сбежалась охрана, но, поняв, что произошло, и, не желая иметь дело с матросами, ретировалась.

Наконец Якшин успокоился и, вынув из кармана грязный носовой платок, вытер лезвие шашки. Платок он бросил тут же. Вдруг большевик повернулся к статскому советнику и, глядя на него стеклянными глазами, сказал зло:

— Вот так мы и вас, буржуазов, порубаем. Понял?

Ардашев ничего не ответил.

Вскоре они выбрались из каземата. У полосатой сторожевой будки стоял часовой. Якшин показал ему бумагу и тот разрешил покинуть двор.

Клим Пантелеевич вдруг припал на одну ногу и опустился на колено.

— Что там у тебя? — рявкнул главный.

— Судорога, наверное. Давно не ходил, вот и свело ногу.

— Нам что нести тебя? Давай быстрей поднимайся и скачи на одной, — хохотнул он.

— Сейчас отпустит и пойду, — подняв глаза, пообещал Клим Пантелеевич. Незаметно он прихватил пригоршню песка у стены (сюда ночной дождь не добрался) и насыпал в туфлю. Затем надел её и поднялся. Прихрамывая, зашагал вместе с конвоем.

Неподалёку их ожидало четырёхместное ландо, запряжёнными двумя усталыми и исхудавшими лошадьми. Статский советник сразу узнал этот выезд. Он принадлежал известному в Ставрополе купцу и меценату Петру Степановичу Ерганжиеву, построившему ещё пять лет назад на углу Николаевского проспекта и Архиерейской улицы великолепный двухэтажный дом, освещённый газовыми фонарями. Последние годы нижний этаж сдавался коммерсанту Романцову под «Модно-галантерейный магазин», в котором Вероника Альбертовна была частым гостем, а верхний арендовали различные общества. Но на прошлой неделе, когда в его дверь стучали сапогами чекисты, купец достал из письменного ящика парабеллум и застрелился. Почему? Вопрос так и остался без ответа. Говорили, что якобы Коппе внёс Ерганжиева в список социально-опасных элементов и негоцианта всё равно бы замучили матросы, а имущество разграбили бы. Наверняка, не пощадили бы и его дочерей. А так, услышав выстрел, потрясённые увиденным, большевики ушли, реквизировав лишь коляску и двух лошадей, голодных и замученных теперь до неузнаваемости. «Вот же, как непредсказуемо устроена жизнь, — подумал бывший присяжный поверенный, усаживаясь на скамью в экипаже. — Ещё совсем недавно Пётр Степанович разъезжал в ландо — важный, довольный и уверенный, что так будет всегда. Помню, как мы раскланивались с ним при встрече. А теперь — его уже нет и, вероятно, настал мой черёд, хотя… — статский советник окинул взглядом своих конвоиров, — можно попытаться отправить этих полупьяных вояк к праотцам. Надо только всё досконально просчитать. Начинать, вероятно, придётся с главаря и его подручного. Оба — напротив меня. Я вновь сделаю вид, что у меня болит нога и сниму ботинок. Высыпав в руку песок, тотчас же брошу им в глаза. И почти одновременно нанесу удар локтем в челюсть своему соседу. Если попаду точно — отключится сразу. Затем выхвачу у матроса шашку и рубану…Тут уже куда придётся. Даже если резану кому-нибудь по верхней части лица и не убью с первого удара, то, по крайней мере, кровь зальёт им глаза, и на несколько секунд они окажутся беззащитными. Надо признать, что я не особенно владею этим холодным оружием и, скорее всего, с ними придётся не просто. Плохо, что кровищи и криков будет так много, что с округи сбегутся все красносочувствующие элементы. И уж тогда мне точно не уйти. Догонят. Стало быть, нападать на них можно только на подъезде к Холодному роднику. Там, во-первых, их никто не услышит, а во-вторых, это уже привычное место казни, откуда доносятся не только крики, но и выстрелы. Да и скрыться в лесу, и пробраться к Шкуро оттуда будет легче, тем более с оружием».

После этих мыслей пришло успокоение. Клим Пантелеевич почувствовал, что он опять управляет обстоятельствами, а не они им. Это произошло потому, что бывший тайный посланец МИДа сделал, наконец, то, что должен был — выбрал свою сторону борьбы. Теперь он не будет ждать, пока кто-то за него скинет большевиков, пока проснутся все остальные слои общества, ждущие окончания всероссийского сумасшествия. Нет. Он сам начнёт сворачивать им шеи. «И жить этим несчастным осталось, от силы, минуты три-четыре, — без всякого сожаления подумал он, разглядывая своих палачей».

— Что зенки вылупил? Думаешь, разжалобить меня? Зря стараешься. Не выйдет, — осклабился Якшин, но вдруг склонил голову и принялся нашептывать: — Да и вообще, господин хороший, ежели хочите знать, то мы, конечно, не кощеи всякие бессмертные, можем вашу смертушку и отсрочить. А насколько — зависит от вас. Ещё не поздно. Надо только к вам домой заглянуть. Поскребите по сусекам золотишко, ассигнации всякие. Ведь у вас этого добра, как пыли в Ставропыле, — хохотнул он негромко. — Ну чо, развернём телегу и начнём искать сокровища?

«Если даже я и соглашусь, и мы поедем ко мне, то, безусловно, я застрелю их из своего браунинга. Но вот, как и в какую сторону потом бежать? К Алафузовскому саду? Нет. Бесполезно. К Ташле? Так там местное хулиганье сразу выдаст. Так что лучше уж я сделаю так, как наметил. Тем более что мы уже почти приехали», — рассудил бывший дипломат и вдруг услышал шум мотора, доносившейся откуда-то сзади.

— А это кого нечистая несёт? — поправляя бескозырку, спросил один из матросов.

Но тут из-за дерева появился всё тот же чёрный «Форд», на котором Ардашева и увозили из дома. За рулём сидел уже знакомый чекист, подручный Коппе. Поравнявшись с ландо и подав знак, он приказал остановиться. Мотор продолжать работать и это нервировало лошадей.

— Я представитель Губ ЧК. Куда и на каком основании вы везёте этого кадета? — грозно спросил он.

— Хочим в расход пустить, — ответил Якшин.

— У вас есть постановление коллегии Губ ЧК?

— Чаво? — скривился Якшин. — Я сам себе и ЧК, и Исполком! И кто ты тут такой, чтобы мне, матросу революции, приказывать? А то смотри, как бы тебя вместе с ним в овраг не сбросили! Вали отседова, пока цел!

С этими словами Якшин начал расстёгивать деревянную кобуру, но подъехавший неожиданно махнул рукой, и у него в ладони мелькнуло дуло дамского браунинга. Раздался выстрел. На лбу Якшина появилась маленькая дырка, из которой закапала кровь. Он повалился на Ардашева. Двое других замерли, оцепенев от страха. Чекист направил на них оружие и хладнокровно выпустил по пуле в головы конвойных.

— Забирайте оружие и уходите в лес, — велел Ардашеву незнакомец. Держитесь строго север. В пятнадцати верстах от города, за женским монастырём, встретите разъезд белых. Судя по всему, на днях они освободят Ставрополь от красных. Постарайтесь дойти до штаба генерала Деникина. Там представьтесь английскому офицеру связи. Назовите пароль: «северный ветер». Он поможет вам добраться до Черноморского побережья и оказаться на судне, следующим в Константинополь. Оттуда мы доставим вас в Лондон. В России смута, и она, поверьте мне, продлится не один год и не два. Я не оракул, но чтобы повернуть народ в прежнее русло понадобиться много лет. Но сколько за это время будет жертв? А находясь в безопасности, вы окажите своей стране бóльшую помощь, нежели здесь.

— Простите, с кем имею честь?

— Какая разница! Главное, у нас общие цели. Кстати, а где ваша супруга?

— Я её спрятал в одном из сёл.

— Правильно. Тогда дождитесь освобождения Ставрополя и уже вместе с ней отправляйтесь в Новороссийск. Вам помогут.

— Но почему именно в Лондон?

— Потому что, сударь, у вас нет другого выхода. Но об этом позже. Свою часть работы я выполнил и теперь мне надо спешить. Последующие инструкции получите от нашего представителя при Ставке Главнокомандующего Добровольческой армии. Удачи вам.

— Честь имею.

Он сел в автомобиль, развернулся и, оставив за собой клуб пыли, скрылся за густой рощей.

Клим Пантелеевич забрал маузер Якшина, набил вторую кобуру патронами, перебросил оба ремня через плечо, и вошёл в лес.

Бывший начальник сыскного отделения Ставрополя Ефим Андреевич Поляничко, доставленный к Холодному роднику самим председателем исполкома Коппе и его помощником, осматривал место происшествия.

Людей собралось много, но от их присутствия не было никакого проку. Член местного Губ ЧК Мария Вальяно (двадцатидвухлетняя гречанка, бывшая курсистка, вполне миловидная брюнетка с длинной косой, так любившая выступать на митингах и призывать к полному уничтожению «кадет», и неизменно заканчивавшая речь словами: «Товарищи! Докажите, что ваши штыки ещё не притупились соглашательскими бреднями! Вонзите их в тела врагов революции!») своей нервозностью только мешала делу.

Чуть поодаль от неё курил папиросу невысокий человек с рыжей шевелюрой — начальник военного гарнизона и главный ставропольский экзекутор — двадцатичетырёхлетний Дмитрий Ашихин. Его ещё называли директором «китайской парикмахерской» — беседки в саду бывшего Юнкерского училища. Здесь этот невысокий, слегка сутулый крепыш и предавался сидевшим когда-то глубоко, а теперь вылезшим наружу, садистским наклонностям. О его «художествах» шашкой по обнажённому телу арестованных рассказывали с содроганием. Бывший унтер-офицер царской армии, одетый в кавалерийскую форму, первым делом внимательно осматривал раздетую жертву, как бы прикидывая с чего начать. Иногда он принимался за отрубание ушей, иногда пальцев, или кистей рук. Всё зависело от настроения. Когда жертва на полу корчилась от боли, он довершал злодейство: тушил папиросу в глазах несчастного. Вот и сейчас мастер заплечных дел приехал в грузовике, кузов которого был набит арестованными офицерами, поднявшими восстание этой ночью. Они сидели со связанными руками и молчали. Их охранили четверо солдат.

Ардашев исчез. Найти его так и не удалось. Прочёсывание леса не принесло никаких результатов. А ландо с тремя телами обнаружили два часа назад. Лошади сами принесли безжизненные тела матросов к дороге. Трупы лежали друг на друге.

Поляничко, осматривая место происшествия, едва держался на ногах и, не переставая, отхаркивался кровью.

— Долго ещё? — нетерпеливо бросил, находящийся рядом матрос Лавренков, возглавивший матросский батальон после смерти Якшина.

— Что вы от меня хотите? — тихо вымолвил старый полициант. — Я же вам не ищёйка, которая должна взять след.

— Неужели нет никаких зацепок? — опять вмешалась Вальяно.

— В том-то и дело, что следов слишком много и определить, что-либо, указывающее на то, кто и с какого положения стрелял, — невозможно. Единственное, что могу сказать: как раз перед самым убийством кто-то приехал сюда на автомобиле.

— А откуда вы знаете, что это был автомобиль, а, скажем, не коляска на дутых шинах? — спросил Коппе.

— Странный вопрос, — Ефим Андреевич поднял глаза на бывшего жандарма. — А ещё, говорят, что вы в охранном отделении служили. Причём здесь коляска, если нет следов подков?

— Ну да… — смутился тот. — А что за автомобиль не можете определить?

Сыщик пожал плечами и обошёл «Форд», на котором приехал Коппе и сказал:

— А тут и определять нечего — несколько часов ваша машина тут и разворачивалась.

— Это как? — недоверчиво выговорил Коппе.

— А так. На грунте различаются характерные отпечатки протектора, покрывающего шину. На правом переднем колесе — небольшие круглые углубления, видите? Это от металлических шляпок на колесе. Оно здесь одно такое. Вот и на «Форде» — то же самое. Стало быть, этот автомобиль был здесь. Понятно, что он и сейчас тут, но вы же не делали разворота, так? А в данном случае он явно просматривается. К тому же, ночью шёл дождь, и, если представить, что кто-то приезжал раньше, то никаких следов бы не осталось. Вода бы всё размыла.

— То есть вы с полной уверенностью утверждаете, что на месте преступления была мой машина?

— Вне всякого сомнения.

Коппе повернулся к помощнику и спросил:

— Вы слышали, товарищ Стабровский? Как это можете объяснить?

— Да, я, действительно, тут разворачивался, но никакого ландо не видел.

— А для чего вы сюда приезжали? — насторожилась Вальяно.

— Из центрального аппарата ЧК, как я уже докладывал, пришла телеграмма. В ней говорилось о немедленном задержании и перевозки в Москву бывшего статского советника Ардашева. Я зарегистрировал её и тут же решил доставить арестованного к вам. Поехал в тюрьму. А там мне сказали, что матрос Якшин только что забрал его по какому-то постановлению. Зная, что его могли повезти на расстрел, как одного из тех, кто сочувствовал восставшим офицерам, я тут же поехал на Холодный родник. Очевидно, я опередил их. Не найдя никого, направился к Полковничьему яру — это второе место, где смертные приговоры приводятся в исполнение. Однако и там Ардашева не было. Прибыв на место, узнал о том, что арестованный сбежал, а трое конвойных моряков убиты.

— Допустим, — задумчиво выговорила Вальяно. — Но вы не могли разъехаться с ландо — сюда ведёт всего одна дорога.

— Вероятно, Якшин куда-то заезжал. Возможно, к дому, где жил Ардашев, на Николаевский.

— Но зачем?

— Матросы могли сказать арестованному, что за выкуп они продлят ему жизнь. Не секрет, что они промышляют этим, особенно в последние дни, — спокойно ответил Стабровский.

— И что же вы, зная об этом, молчали? Почему не доложили? — возмутился Коппе. — Думаю, надо провести служебное разбирательство по всем фактам и наказать мародёров.

Его помощник молчал. Он повернулся боком, незаметно опустил руку и расстегнул кобуру.

— Товарищ Коппе, — обратилась гречанка, — я считаю, что тут не всё чисто. И Пётр Михайлович до окончания расследования смерти матросов должен быть отстранён от дел, а ещё лучше — арестован.

— Согласен, — кивнул тот и приказал: — Сдайте оружие.

— Хорошо, — пожал плечами Стабровский. — Он вынул пистолет, но вместо того, чтобы отдать его, навёл на Коппе и спустил курок. Грохнул выстрел. Пуля раздробила бывшему жандарму череп, и он откинулся навзничь. Нажать на спусковой крючок дважды Стабровский не успел. Его опередил Ашихин, всадивший свинец прямо в горло помощнику Коппе. И тот, упав на колени, пустил изо рта кровавый фонтан и рухнул наземь.

Поляничко стоял, не шелохнувшись, боясь пошевелиться.

— Ах ты, гад! — с негодованием выкрикнула Вальяно. Убедившись, что Коппе уже ничем не помочь, она остановилась в нерешительности.

Конвой, находящийся в грузовике, спрыгнул на землю, оттащил в сторону труп и остановился в ожидании приказа. И он последовал.

— А ну ставь эту белою сволоту на край оврага! — крикнул Ашихин.

Подгоняемые штыками, офицеры, избитые и босые покорно выстраивались в одну шеренгу. И только сейчас Поляничко понял, что находится среди них. Он кашлянул, и шагнул к «Форду».

— А ты куда, стерва полицейская? Назад! В строй! — завопил начальник военного гарнизона.

— Простите, — робко вымолвил Ефим Андреевич, — но я находился под арестом и прибыл сюда для расследования преступления. Возможно, смогу быть вам ещё полезен…

— Назад, я тебе сказал!

— Не унижайтесь, сударь, перед этим дерьмом, — шепнул кто-то из арестованных.

Поляничко обернулся, кивнул обречённо и занял место среди расступившихся офицеров у края оврага. Ефим Андреевич привычным движением разгладил усы и перекрестился. Холодная капля страха, появившаяся где-то в шейном позвонке старого полицианта, скатилась вниз по спине.

Небо было чистое и безоблачное. В траве цокотали кузнечики. Пахло лесными травами.

Ашихин притащил пулемёт, залёг, прицелился и нажал на гашетки «Максима». Раздалась длинная очередь. Потом ещё одна.

С соседних деревьев взлетела стая испуганных ворон. Ещё несколько минут в округе слышались одиночные выстрелы — конвой добивал раненных.

На следующее утро на Николаевском проспекте были устроены пышные похороны матроса Якшина. Они скорее походили на манифестацию.

Колонну открывал матросский батальон, размахивающий чёрными флагами с изображением смерти — черепа и скрещенных костей. Во главе шёл новый начальник. За батальоном пыхтели два грузовика с установленными на них пулемётами «Максима». И ещё два автомобиля тянули пушки. Интернациональный батальон и рабочие дружины, предавшие недавно офицеров, двигались за моряками. За ними — кавалерийский эскадрон. Гроб с телом Якшина стоял на пушечном лафете и был прикрыт красным флагом. Две других домовины просто везли на телеге. Замыкали шествие, согнанные насильно, работники различных учреждений.

А ночью, как наутро сообщили газеты, в Юнкерском саду, в отместку за убийство Якшина и его помощников были казнены несколько человек, содержащихся в тюрьме: полковник Пеньковский, подпоручик Гаврилко, штабс-капитан Брадыхин и поручик Ямцев.

Ни массовые казни, ни манифестации не добавили большевикам уверенности в завтрашнем дне. По городу поползи слухи, что Шкуро уже где-то на окраине Ставрополя. О нём говорили полушёпотом; кто-то утверждал, что это старый, как лунь седой царский генерал, воевавший ещё в Кавказскую войну, кто-то со знанием дела заявлял, что «Шкура — добрый казак и храбро рубил головы нехристям в Персии». Как бы там ни было, но паника овладела гарнизоном.

На рынке у Петропавловской площади повздорили два пьяных солдата и открыли друг в друга стрельбу. Услышав выстрелы, члены Исполкома завели автомобили и бросились из города, приняв перестрелку за наступление белых. Правда, вскоре опомнились и возвратились. Объявили комендантский час, и в девять вечера горожане не имели права выходить из домов.

Как-то рано утром к зданию штаба Красной армии подъехала телега, запряжённая старой, измождённой лошадкой. На подводе, укутанный в мешковину и перевязанный верёвками, покоился груз. Невзрачный мужичок, извиняясь и волнуясь, попросил самого главного начальника. Ему навстречу вышел Ашихин.

— Ты откудова будешь? — поинтересовался начальник гарнизона.

— Та из Кугультов.

Незнакомец вынул из-за пазухи замусоленный конверт.

— Тут просили вам передать.

Начальник гарнизона распечатал послание. Оно гласило: «Посылаю Вам ваш багаж. Скоро вам всем то же самое будет. Полковник Шкуро».

— Что там? — кивая на телегу, спросил красный командир.

— Та мертвяк. Положили и сказали — вези. Я — ни в какую. Их благородие пистолем пригрозили. Денег, правда, за перевозку дали… Ежели что — я тут ни при чём.

Ашихин подошёл к подводе и скинул полог. Под ним лежал труп комиссара Петрова. На шее виднелась борозда от верёвки. «Стало быть, повесили, — мысленно заключил он».

Весть об этой расправе белых разнеслась по Ставрополю быстро. Страх перед Шкуро у красных рос, как на дрожжах. И некоторые большевистские начальники под разным предлогом — кто в командировку, кто на побывку в родные края — стали уезжать.

В воздухе веяло скорым освобождением губернской столицы.

Уже в лесу Ардашев первым делом оторвал от сорочки несколько длинных кусков материи, скрутил их восьмёркой и, чтобы обувь не соскакивала, привязал к ногам. Шнурки у него изъяли сразу в тюрьме, и без этой хитрости он далеко бы не ушёл.

Родники бывший адвокат обогнул стороной. Сквозь заросли кустов было видно, как красноармейцы набирали воду и поили лошадей.

Ещё две версты пришлось преодолеть бегом. Иногда Клим Пантелеевич останавливался и отдыхал. Природа, несмотря на все ужасы гражданской войны, жила своей обычной размеренной жизнью. В кронах бука шумела листва, беззаботно пели птицы, прыгала белка. На душе у статского советника было полынно-горько. Никогда ещё Клим Пантелеевич не уподоблялся зайцу, убегавшему от хищников.

Монастырский лес скоро закончился и впереди завиднелся купол храма Иоанно-Мариинской женской обители.

Десять лет тому назад тогдашний присяжный поверенный раскрыл запутанное и сложное дело игуменьи Агриппины именно в этом монастыре. О нём в «Северокавказском крае» даже писал Илья Кургучёв. Ардашев помнил начало его рассказа «Демон» дословно: «Монастырь стоял в шести верстах от города. Он и сам был как город. Храм на полторы тысячи прихожан с трёхъярусной звонницей, пять корпусов под кельи, двухэтажная больница, две церковноприходские школы… Иоанно-Мариинская духовная обитель была любима всей богатой и сытой, задыхающейся от хлебного изобилия, южной губернией России…». «Да, — подумал он, — теперь кажется, что это было так давно, что вовсе никогда и не было…. Что сделали со страной большевики? Как смогли за столь короткое время вытащить из человеческих душ всё низменное, подлое, чего в прежние времена стыдились, о чём даже не говорили вслух? Откуда появились сонмища этих диких зверей?». Все эти вопросы он задавал себе постоянно, с тех самых пор, когда ещё в Петрограде рядом с домом увидел заполнившую улицу, серо-чёрную, обезумевшую от водки и вседозволенности, толпу солдат и матросов с красными бантами. «Да, какая-то самая малая часть населения присоединилась к Добровольческой армии и пытается бороться с этим злом. Но смогут ли они (а теперь и он вместе с ними) победить? И неужто прав был английский агент в стане красных, убеждавший его, что этот кошмар не на месяц, не на год и не на десятилетие?».

В саженях ста от опушки леса проехал красный разъезд. Пришлось залечь.

До наступления темноты Клим Пантелеевич прятался в брошенном сарае, в котором пастухи находили укрытие от дождя.

Когда на землю опустилось покрывало ночи, статский советник решил пробираться дальше. От грязи белые тряпки на обуви стали серыми и теперь не стоило опасаться, что его могут заметить в темноте. Он миновал рощицу и перебежками через поле добежал до дороги, которая вела на северо-восток. Монастырь теперь остался позади. Судя по всему, большевиков на его территории не было. В кельях монашек всё ещё теплился жёлтый свет.

Часа через три впереди послышался топот конских копыт. Ардашев сошёл с дороги, достал маузер и залёг за большим камнем.

Луна вышла из-за облаков и осветила почтовый тракт. Вскоре появились три всадника. Через сёдла свешивались ковровые сумки, хвосты лошадей были не высоко подрезаны, как у красных, а расчёсаны и висели во всю длину. Конники в папахах ехали не спеша и что-то тихо обсуждали. Винтовки смотрели стволами вниз, как у горцев, чтобы начать стрелять без промедления. К тому же, такое положение приклада, лучше предохраняло от сабельного удара. Ясно, что это были казаки.

— Доброй ночи, господа, — громко выговорил статский советник и, подняв руки, вышел из-за укрытия.

И в ту же секунду на него уже смотрели три ствола.

— Тутошний аль сторонний? — вопросил старший.

— Я адвокат из Ставрополя, мне нужно попасть в штаб Добровольческой армии.

— Хорош адвокат, — усмехнулся казак, — с маузерáми…

— Это трофей. Я бежал от красных.

Клим Пантелеевич вложил оружие и отдал две кобуры.

— Ого! Братики! Та тут цилий арсенал, — весело проговорил один из разъезда, открыв вторую кобуру. — Вси биглые официри були безоружни, окромя этого и вискового старшини, що ми тильки до Шкуры доставили.

— Простите, вы сказали, что повстречали войскового старшину? Его фамилия, случаем, не Летов? — осведомился Ардашев.

— Та звидки я разумию: Летов чи Зимин. На цей самой дорози ми його и пидибрали. Вин теж утекал вид червоних. Ничого, убёг.

— Точно, Летов, — подтвердил другой. — А ви его знаете?

— Да.

— Ну и добре. Значить, ви наш. А я так скажу: не довго ентим червоним клопам народну кров пити. Не сьогодни, так завтра, вытряхнем их из Ставрополя… Ох и порубаем гадив! — хохотнул казак и спрыгнул с коня: — Та шо тут балакать. Давайте сидайте, поидемо вмисте до начальства. Там люди грамотни, розберуться. И заодно старшину побачите.

Клим Пантелеевич вставил ногу в стремя и оказался на лошади.

Перед самым рассветом разъезд въехал в село.

Медвеженский фронт откатывался. Дезертиры, поднявшие восстание в окрестных сёлах против белых, были уничтожены, и дорога на Ставрополь теперь открылась.

Добровольческая армия овладела станцией Тихорецкой и приближалась к городу. А здесь, на его подступах, уже вовсю орудовали «волчьи сотни» полковника Шкуро. В штаб отряда прибывало всё больше беженцев. Многие из них утверждали, что красные оставили Ставрополь и отходят в сторону Невиномысской.

Войсковой старшина Летов только что принял под своё командование казачий полк в шестьсот пятьдесят шашек. Он искренне обрадовался, увидев Клима Пантелеевича.

Старые знакомые сидели в хате, пили чай и вспоминали события четырёхлетней давности в Персии. Потом разговор коснулся офицерского мятежа.

— Больше половины восставших погибло, — рассказывал казачий офицер. — Я сам чудом спасся. Пришлось отсиживаться в парниковой печи в саду Глущенко на Гимназической улице.

— Вам повезло. Да и мне тоже. А вот что случилось с моими сокамерниками — неизвестно. Может, кого-то ещё и удастся спасти?

— Будем надеяться.

— Кстати, когда планируете наступление?

— Жду команды. Сегодня или завтра выдвинемся к селению Птичьему. Оно расположено, как раз около железной дороги Ставрополь — Кавказская. Выясним диспозицию и вперёд. Большевики уверены, что у нас много орудий. Это хорошо. Пусть боятся. Не будем их разубеждать, хотя, на самом деле, в нашем распоряжении всего один бомбомёт.

Неожиданно дверь отворилась, и появился вестовой. Он передал Летову запечатанный сургучом пакет. Тот вскрыл его и сказал:

— Ну вот, выступаем. Мне пора.

Летов надел папаху и выскочил во двор. Вскоре казачья труба заиграла сбор.

Полковник Шкуро рассматривал в бинокль рубежи, которые ему предстояло атаковать. Но какие это рубежи? Это был почти родной город, в котором он встретил свою любовь, бродил по тенистым аллеям Николаевского проспекта, где обвенчался, откуда уехал с молодой женой (дочерью директора народных училищ губернии Потапова) в свадебное заграничное путешествие.

Прежде чем перейти в наступление из станции Палагиада его разъезд отбил телеграмму начальнику ставропольского гарнизона: «Требую сдать город в течение 24-х часов. Сложивших оружие отпущу на все четыре стороны. В противном случае, открою огонь из тяжёлой артиллерии».

И вот тут началось! Из Ставрополя побежали подводы, экипажи и ландо с комиссарами так, что в клубах пыли было невозможно сосчитать их количество. Правда, перед этим большевики ограбили банк и несколько дорогих магазинов.

Удирали все: и матросы на подводах, и изменившие присяге бывшие офицеры, продавшиеся красным, и интернациональный батальон, и часть рабочих, участвовавших в массовых расстрелах. Но быстрее всех летели авто с членами Исполкома. Однако местное ЧК оставило в городе разветвлённую подпольную сеть. Сам же начальник гарнизона Ашихин, переодевшись в штатскую одежду и вооружившись двумя наганами, попытался скрыться. Только это ему не удалось. Местные жители опознали злодея, скрутили и закрыли в сарае до прихода Добровольческой армии.

Большевиков в Ставрополе не было, и Шкуро отдал приказ начальнику штаба Слащёву занять город. Вместе с ним губернскую столицу освобождал и отряд генерал-майора Уварова.

Лабинские и хопёрские казаки в колоне по три в потёртых черкессках, в папахах с белыми полосками устало двигались вверх по Николаевскому проспекту на исхудавших рабочих лошадях. Кто с карабинами, а кто и просто с обрезами, висевшими дулом вниз под левое колено. Некоторые были с берданками и даже охотничьими ружьями.

Горожане приветствовали казаков восторженными возгласами и криками «ура!», дамы бросали цветы и старались угостить, чем могли. А они, немногословные, стеснительно отказывались, соглашаясь принять только папиросы.

Полки собирались и выстраивались на Базарной площади.

Ставрополь имел ужасный вид. Перевёрнутые повозки, разбитые стёкла окон, прикрытые ставнями, смотрелись точно повязки на глазах слепцов. Горы мусора и навоза лежали прямо перед домами. Повсюду валялись трупы красноармейцев, не успевших отойти вместе со своими начальниками. Вот против них и повернули штыки дружины рабочих, возмущённые бессудными расстрелами участников офицерского восстания. Получив оружие от красных, они принялись добивать своих вчерашних союзников. Многих красноармейцев рабочие ловили во дворах, как разбежавшихся кур и доставляли в подвалы аптеки Байгера, где ранее содержались арестованные гимназисты и офицеры.

Перед отступлением большевики обчищали Ставрополь, не стесняясь. Банки лишились накоплений. Комендант Промовендов с тремя матросами ворвался в советское учреждение Чекпрод, открыл стрельбу в потолок и увёз в мешке полмиллиона рублей.

Продуктовые склады разграбили давно, и уже две недели среди населения чувствовалась нехватка продовольствия. На хлеб и крупы меняли дорогие картины, персидские и обюссонские ковры, золото и бриллианты. Наличных денег не хватало. Взамен им выпустили так называемые «твёрдые чеки», а по сути, бумажки с сериями и номерами достоинством в один, пять, десять, двадцать пять рублей, сто и пятьсот рублей, обеспеченные средствами Ставропольского отделения Государственного банка. Но и этих мер было недостаточно. Чаще всего писали записки «за мной осталось», «должен сдачи», «обязуюсь додать». На рынках можно было встретить не только донские и деникинские деньги, но и банкноты Терской республики, пятигорские «колоски», екатеринодарские векселя, владикавказские чеки, армавирскую медь и даже выпуски Азербайджана, Туркестана и Асхабада. В Ставрополь они проникали вместе с беженцами из разных уездов губернии, которые бежали и от красных, и от белых.

Все последние дни большевики казнили всех, кто вызывал хоть малейшее подозрение. Во дворе губернаторского дома обнаружили несколько десятков трупов, которых перед смертью пытали. У одних были отрублены пальцы, у других — выколоты глаза.

Своих тифозных больных и раненых новые хозяева России бросили, ни сколько не заботясь об их судьбе, оставив лишь надписи на полотнищах перед госпиталями, что надеются на гуманность белых.

Клим Пантелеевич Ардашев попал в город только поздним вечером восьмого июля, когда последний обоз с гражданскими беженцами дотянулся до его окраин. Он спрыгнул с повозки у Тифлисских ворот и пошёл вверх по проспекту.

В доме № 38 не спали.

Вероника Альбертовна, узнав об освобождении Ставрополя, тотчас же вернулась и, не потеряв надежду увидеть живого мужа, в этот день вместе с Варварой сидела у калитки.

Завидев Клима Пантелеевича, смахивая слёзы радости, Ардашева бросилась навстречу любимому человеку.

— Всё-всё, родная, не плачь, — обнимая за плечи, успокаивал жену статский советник.

А она всё не могла унять рыдания и причитала:

— Ну какой же ты …небритый. Я тебя никогда таким не видела. А сорочка-то совсем серая от грязи. Милый, милый Климушка…я верила, знала, что ты спасёшься. Ты же у меня самый умный, самый сильный. Сегодня ночью видела вещий сон. Варвара сказала — к встрече.

Он гладил её волосы и молчал.

А рядом, теребя платок, беззвучно плакала горничная.

От красных город освободили восьмого июля — в день Казанской Божьей матери, покровительнице Ставрополя. Поэтому случаю в главном храме — Казанском соборе — был отслужен благодарственный молебен.

С приходом белых Ставрополь будто воскрес и сразу же зажил обычной, уже несколько забытой, счастливой жизнью. Заработали учебные заведения. В городском саду и на проспекте опять вечерами играл симфонический оркестр. Музыканты сняли солдатские гимнастёрки и облачились в привычные фраки.

Вновь открылись магазины, лавки и рестораны. Удалось разжиться и монпансье «Георг Ландрин». С большим удовольствием он вновь вкушал забытый вкус леденцов, и как в старое доброе время, гулял по Николаевскому проспекту, выбрасывая вперёд свою трость.

Синематограф, кафешантан и даже цирк вывесили старые, невесть откуда взявшиеся, афиши прежних представлений. Театр при «Пассаже» братьев Меснянкиных показывал драму «Варфоломеевская ночь», оперетты «Король босяков» и «Продавщица птиц» шли у Пахалова в Воронцовской роще. Народный дом имени генерала Корнилова ставил «Женитьбу» Гоголя, кинематограф «Модерн» знакомил с «Местью неаполитанки» и «Княжной Делаха», электробиограф «Солей» приглашал на фильму «Чёрный корабль» (с Эрнесто Фасконом в главной роли), а «Биоскоп» демонстрировал «Гибель Титаника».

Дворники по утрам мели дворы и улицы, а на исхудавших, брошенных красными лошадях заколесили извозчики. Город будто проснулся от долгого сна и, умывшись, выглядел почти таким, каким его привыкли видеть всегда. Снова зазвонила колокольня Казанского собора, и, как и раньше, в церквях проходили богослужения. К ним добавились и благодарственные молебны за освобождение жителей от красной напасти.

Ставропольцы тоже преобразились. Чиновники надели форменные мундиры, военные теперь не опасались выходить при погонах и орденах. Дамы и барышни больше не боялись появляться в праздничных нарядах на Николаевском проспекте. Страшным сном казалось недавнее время, когда несколько пьяных красноармейцев, встретив на Александровской улице юную гимназистку, вина которой заключалась лишь в том, что на ней были новые калоши, заставили несчастную лечь на землю и тут же поочередно, с диким хохотом, справили на неё большую нужду. Испуганная девочка свернулась калачиком и рыдала навзрыд. Многие не понимали, как они выжили в это время. Иные восклицали: «Так что ж это было? Новое татаро-монгольское иго или кара Божья за прегрешения?

Теперь всё вернулось в прежнее русло. Но скорбь по погибшим все же заметно отличала настоящее время от безмятежно счастливой, ещё довоенной поры. Проводились концерты-сборы для вдов, детей-сирот погибших солдат и офицеров. Купцы, мещане и другие горожане делали добровольные взносы в пользу Добровольческой армии.

Первым Военным Губернатором был назначен полковник Пётр Владимирович Глазенап. Его помощником стал генерал-майор Уваров. Полковник Яковлев вступил в должность начальника Штаба Военного Губернатора. Всеми войсками, расположенными в Ставрополе, командовал полковник Шкуро. В его ряды влились офицеры и гимназисты, юнкера и студенты — все, кто решил дать отпор большевикам. На их основе был сформирован офицерский Ставропольский полк. Комендантом города стал полковник Архипов.

Милицию распустили. Вместо неё создали стражу из уцелевших городовых и знавших службу солдат. Образовалось городское уголовно-розыскное отделение, которое возглавил вернувшийся в Ставрополь Антон Филаретович Каширин.

С первых же дней из оврага Холодного родника и яра за Алафузовским садом были извлечены трупы казнённых офицеров. Руководителей восстания, братьев Ртищевых, с офицерскими почестями погребли на Варваринском кладбище.

Ветер, теребивший макушки деревьев с самого утра, внезапно стих, точно соболезновал горю. Родственники в присутствии врачей приступили к опознанию тел казнённых. Цезарь Аполлинарьевич Леечкин, судебный следователь по особо важным делам, возглавивший группу, вместе с прокурором Красновым следили за составлением протоколов. Для этой цели привлекли и Каширина. Из девяноста шести трупов опознали только сорок пять. Остальные были разрублены на куски. Жена одного из офицеров узнала мужа по едва заметной родинке на отрубленной руке. Многие рыдали, некоторые дамы не выдерживали и падали в обморок, к ним спешил врач.

По окончании следственных действий убиенных уложили в гробы и в сопровождении почётного военного эскорта повезли к Андреевскому храму. Солнце палило нещадно, но, несмотря на жару, внутри ограды и за пределами церкви собралась многотысячная толпа.

Епископ Михаил служил заупокойную службу и, не сдержавшись, расплакался. Затем прогремел оружейный салют, и останки опустили в братскую могилу, выкопанную рядом с обелиском Риммы Ивановой — первой женщины, награждённой посмертно Георгиевской крестом. В общую могилу опустили и гроб с телом отставного начальника сыскного отделения Ефима Андреевича Поляничко. Его супруга, давно выплакавшая все слёзы, пришла проводить мужа в последний путь. Со скорбным молчанием стояли его взрослые дети и многочисленные внуки.

Длинной вереницей к месту погребения шли люди и бросали горсти земли. Могильный холмик вырос быстро и тут же был усыпан цветами.

Ардашев возложил венок и отошёл в сторону. Вдруг позади него раздался голос:

— Не думал я, дорогой друг, что мы встретимся при таких скорбных обстоятельствах.

Обернувшись, он увидел Фаворского — бывшего помощника Терского областного жандармского управления, облачённого в форму полковника.

— Что поделаешь, Владимир Карлович. Такое наступило время, — грустно выговорил Клим Пантелеевич и протянул руку.

— А мы вас искали. В Ставке появилась информация, что вами заинтересовалось ВЧК. Как же вам удалось спастись? Как перехитрили большевиков?

— Весьма запутанная история. Я остался в живых благодаря агенту английской разведки. Он похоронен здесь, вместе со всеми. Его едва отыскали среди тел офицеров.

— Вот как?! Интересная история. Не посвятите ли меня в подробности?

— Да тут, собственно, и рассказывать нечего. Всё случилось так быстро, что я едва успел опомниться. А не хотите ли зайти ко мне? Посидели бы, поговорили, как в былые времена. Выпили бы по рюмке коньяка, помянули бы усопших.

— Пожалуй. Давно я у вас не был. Да, столько лет прошло!

— Свободного извозчика мы вряд ли найдём. Придётся пройти пешком.

— Не волнуйтесь. Неподалёку стоит мой автомобиль.

Статский советник кивнул и, пробираясь сквозь толпу, зашагал за Фаворским.

Лондон, Уайтхолл Корт д.2.

Жизнь играла Мэнсфилдом Каммингом в карты постоянно и козыри ему, как правило, не доставались. Но к такой доле он привык и научился обходиться минимумом шансов, которые выпадали из колоды. Исходя из этого, директор МИ-6 придумал свою теорию счастливого существования на земле. Суть её заключалась в том, что судьба, наряду с бедами и счастьем, посылает каждому человеку и неплохие возможности для самореализации. Да, на первый взгляд они не заметны. Это не козырная масть. Нет. И не выигрыш в лотерею, не свалившееся на голову наследство внезапно умершего родственника или женитьба на миллионерше. Тут карта помельче, она чаще сдаётся и может оказаться полезной — в итоге приведёт к выигрышу. Под невзрачной крестовой десяткой или бубновым валетом Камминг подразумевал всё, что может ему пригодиться: знакомство с интересным человеком, постижение новой области знаний и нестандартное решение в пустяковом, на первый взгляд деле. Кто знает, когда это тебе понадобится, но то, что в определённый момент будет нужным — несомненно. Надо только побольше создавать подобных возможностей, и тогда однажды они обязательно сработают. Количество этих, полезных заделов, обязательно перевесит любую череду бед и неприятностей. Главное, никогда не отчаиваться, а идти вперёд, несмотря ни на что. Да и внезапно нахлынувшая беда — не вечна. Она, как цунами, всё равно откатится назад. Кто мог предположить, что сэр Джордж Мэнсфилд Смит-Камминг вдруг попадёт в ужасную автомобильную катастрофу во Франции вместе с сыном, когда смятое железо придавит ему ногу так, что ради спасения ребёнка он будет пытаться отрезать её перочинным ножом? Сын не выжил, ногу ампутировали на следующий день. Но беда не сломила Камминга, и директор британской спецслужбы стал передвигаться по коридорам не в инвалидном кресле, а на самокате. Странный чудак? Нет, сильный человек, сумевший преодолеть горе.

Новости из России не обнадёживали. Во-первых, убийство германского посла не принесло желаемых результатов, и Брестский мир разорвать не удалось. Ленин вместе с Чичериным и Свердловым приехали в немецкое посольство и лично выразили глубокое соболезнование. Ленин пообещал найти виновных и предать справедливому суду. Немцы настолько были напуганы случившимся, что не сразу отреагировали на убийство посла. И даже придя в себя, они не решились объявить большевикам войну, а потребовали разрешения ввести для охраны посольства батальон своих солдат. Получив отказ, ограничились лишь дипломатическим протестом. На этом всё и закончилось. А во-вторых, выполняя задание Центра, погиб любимец директора МИ-6 агент Лорд. Ценой собственной жизни ему удалось спасти бывшего русского разведчика Ардашева. Труп Лорда большевики бросили в яр. Он был обнаружен и опознан английским офицером связи при штабе Добровольческой армии только после освобождения Ставрополя от красных. Лорда похоронили в общей офицерской могиле православного кладбища у храма, носящего имя Андрея Первозванного. «Господи! В России, на задворках страны, в каком-то провинциальном южном городишке нашёл своё последнее пристанище лучший агент МИ-6. Такие, как он встречаются редко, — сокрушался директор разведки».

Действительно, Лорд, или Пит Ренсом, родился в Англии, но был сыном русской дворянки Веры Стабровской и английского морского офицера Майкла Ренсома. Образование получил на берегах Туманного Альбиона. Русским языком владел, как родным. Лето часто проводил под Петербургом в имении матери. Незадолго до войны его родительница скончалась от оспы, а отца прикомандировали к английскому военному атташе в Дели. Вот в это время им и заинтересовалась английская разведка. По настоянию Камминга Вильям принял имя Пётр, добавил отчество отца на русский манер, взял фамилию матери и уже как Пётр Михайлович Стабровский начал карьеру в Императорской армии. К концу войны получил чин поручика и небольшую, но весьма интересную должность в генеральном штабе, позволяющую работать с секретными документами. В совершенстве овладел шифровальным делом.

Октябрьский переворот изменил ситуацию в России. Большевики — неожиданная и дисциплинированная сила — стала представлять явную угрозу интересам Британии, решившись заключить с немцами сепаратный мир. Именно тогда Стабровский (Лорд) по указанию Центра и перешёл на службу к красным. Почти сразу его направили на северный Кавказ, в Ставрополь. Сюда он прибыл вместе с посланником Троцкого, бывшим жандармским полковником Коппе, став его ближайшим помощником. Одновременно он отвечал за связь с новой российской столицей. В том числе и с ВЧК. Именно Стабровский и получил секретную телеграмму от Дзержинского в отношении Ардашева. Исходя из её содержания, он понял, что в самом сердце Добровольческой армии работает большевистский агент, сообщивший Москве о бывшем начальнике Бюро для объединения деятельности различных органов Министерства иностранных дел по контрразведке. Скрыв её от Коппе, Лорд связался с Центром и получил указание спасти Ардашева, что он и сделал ценой собственной жизни. Однако перед этим он успел отправить шифрованное сообщение Брюсу Локкарту о своих подозрениях. Генеральный консул Соединённого Королевства тот час же переправил информацию в Лондон.

И вот теперь Мэнсфилд Камминг должен был сообщить британскому офицеру связи при штабе Добровольческой армии эти сведения. Наличие большевистского осведомителя в самом сердце армии генерала Деникина являлось едва ли не самой большой опасностью в настоящее время, поскольку под угрозу ставился канал финансирования белого движения. Но как поступит Джон Хоар, пытаясь отыскать красного крота?

Менсфилд Камминг пожевал губами и улыбнулся собственным мыслям. Чуть заметная улыбка проскальзывала по его лицу всегда, когда он находил выход из трудной ситуации. «Ну конечно, для поимки большевистского агента надо использовать Ардашева. Кто лучше бывшего шпиона распознает шпиона сегодняшнего?». Он надавил на кнопку электрического звонка и приказал секретарю срочно вызвать майора Альпайна.

— Итак, получается, англичане вами заинтересовались? — утонув в кресле, рассуждал полковник Фаворский.

— Это неудивительно, — наливая в рюмки коньяк, ответил Ардашев. — Вероятно, они, так же как и ВЧК, осведомлены, что я занимался созданием агентурной сети МИДа.

— А где находится картотека?

— Я её уничтожил.

— Как? Зачем? — бывший начальник жандармского управления выпрямился от удивления.

— Но не оставлять же её большевикам? — пожал плечами статский советник.

— Да, кто знает, как они распорядятся этой информацией? А то ведь возьмут и сдадут всю агентуру в обмен на какие-нибудь преференции западных стран, почему нет?

— Но они не настолько глупы, Владимир Карлович. Скорее, попытаются переманить моих агентов на свою сторону.

— Как сказать, — вздохнул полковник. — У красных есть такое понятие, как «социалистическая целесообразность».

— Простите?

— А вы разве не слышали? Этими словами они оправдывают любые свои преступления против России. Да и Россия для них — не Россия, а площадка для проведения социального эксперимента, суть которого заключается в построении диктатуры пролетариата, хотя, на самом деле, они нисколько не заботятся о благосостоянии рабочих. Одурманенные советодержавной пропагандой и не особенно разбирающиеся в политике массы рабочего люда и крестьянства клюнули на приманку Ленина в надежде, что одним достанутся фабрики и заводы, а другим — земля помещиков и зажиточного крестьянства. Только все эти популистские лозунги нужны совдепии лишь на время гражданской войны. Случись их победа, они тут же посадят на заводах директоров-комиссаров и начнут выжимать из рабочих все соки. То же будет и с крестьянством. Загонят всех в какое-нибудь стойло и низведут до положения крепостных. Правда, для приличия навешают бедолагам на грудь красных бантов и назовут, к примеру, «красными пахарями» или придумают, другое название в привычном духе. То, что это произойдёт в случае нашего поражения, у меня нет ни малейшего сомнения. Посмотрите, с каким упорством они уничтожают земство! А ведь оно — единственный путь к процветанию деревни. И вот тогда, когда весь кошмар станет явью, дореволюционная жизнь народу покажется радужным, но безвозвратно ушедшим прошлым. Знаете, это как последний дождь перед долгой засухой: трава ещё мокрая и свежи воспоминания о прохладе, но беспощадное солнце уже жалит растения и мертвит. А через неделю земля сама начинает трескаться от бесконечного зноя. Так и сейчас. Россия медленно двигается в сторону краха. И если мы не одолеем эту красную орду, то русские люди будут вынуждены поклоняться большевистским божкам, возможно, не одно поколение и даже не два…. А чтобы воспоминаний не было вовсе, коммунисты уничтожат гимназические учебники, предадут забвению художников, поэтов, писателей, свободно творивших до революционного апокалипсиса. Но самую большую опасность для них будут представлять те, кто помнил тихий и хлебосольный купеческий Ставрополь, разудалую старушку Москву и роскошный Петербург…. Я не знаю, что будет с нашим поколением, но просто так оставить миллионы людей, привыкших ходить в церковь, славить царя-батюшку, иметь собственный дом, землю, лавку, магазин или даже фамильные драгоценности, передающиеся по наследству, они не смогут. Любой собственник для них — враг. Да, безусловно, большевики воспитают молодёжь уже на иных ценностях. С раннего детства начнут прививать красную идеологию. Им будут нужны послушные и преданные солдаты, матросы, медсёстры, полицейские (или, как принято сейчас говорить, милиционеры) ну и, конечно же, шпионы. Но свои шпионы. А потому ваша агентура для них — либо разменная монета с Европой и Америкой, либо агентура на пять лет, не более. Ведь все они — люди из царского прошлого. Вы поступили совершенно правильно, уничтожив картотеку. Однако я обрисовал самый плохой сценарий кровавого спектакля. А что, если народ одумается и повернёт штыки против тех, кто раздал ему оружие, и мы сокрушим красных? Что тогда? Получается, все усилия Бюро контрразведки МИДа напрасны?

— Но почему же напрасны? — Клим Пантелеевич, пригубил коньяк и поставил рюмку. — Я заучил эти сведения. И в любой момент могу их вновь изложить.

— Господи! Не устаю восхищаться вами! — взмахнул руками Фаворский.

— Поверьте, в этом нет ничего сложного. Агентов не так много, как кажется. Их не больше полусотни. Но это лучшие из лучших. Некоторые переданы нам из военной разведки, с другими я работал лично… Страны разные: здесь и Персия, и Египет, и Индия, и Константинополь, и Прага, и даже Париж. Но, глядя оттуда на то, что творится здесь, они могут повести себя по-разному. Говоря откровенно, я не вполне уверен, что все сохранили силу духа. В этой чехарде любой может растеряться. Однако, думаю, что они не приемлют большевиков, как власть. Как бы там ни было, но большая часть агентуры сохранится.

— И что же вы собираетесь предпринять?

— Не знаю. Пусть решает генерал Деникин. Он теперь — единственная законная власть, и я выполню любой его приказ. Кстати, а как вы намереваетесь поступить с английским офицером связи, к которому я должен был обратиться с паролем?

— Никак. Мы просто этого не заметим. Англичане — наши союзники. Скандал нам не нужен, — вставая, ответил Фаворский. — Спасибо за тёплый приём, но мне пора. Дел невпроворот.

— Что ж, понимаю. Пойдёмте я вас провожу.

Уже на выходе Фаворский сказал:

— Вы, Клим Пантелеевич, всё же будьте осторожны. По моим сведениям большевики отставили в городе подпольную сеть. Так что и к вам могут неожиданно наведаться гости.

— Не волнуйтесь, Владимир Карлович, на этот раз я с ними миндальничать не собираюсь.

— Вот и славно.

— Честь имею.

Клим Пантелеевич уже собирался запереть дверь, как появилась Вероника Альбертовна. Она тихо спросила:

— Ну что, милый? Что сказал Владимир Карлович? Долго ли ещё будет весь этот кошмар? Когда они разобьют красных?

— Успокойся, дорогая. Кто же может это знать, кроме Бога? Простым смертным будущее неведомо. Пойдём лучше попьём чаю, позовём Варвару и поиграем в лото.

— В лото? Ты же всегда говорил, что это бесполезная трата времени.

— Говорил, но когда это было?

— Ещё до войны. В счастливые времена…

На следующий день, когда Ардашевы сидели за завтраком, раздался звонок в дверь. Открывать пошёл сам Клим Пантелеевич, не забыв при этом сунуть в карман браунинг. Ещё вчера, в целях безопасности, он запретил горничной встречать гостей.

На пороге стоял высокий сухопарый незнакомец с роскошными пшеничными усами в форме английского военного. Он был в зелёной, уже поношенной, пехотной форме с традиционным ремнём и портупеей «Сэм Браун». На правом боку висела кобура револьвера «Вебли Марк V». Узкие брюки из драпа, похожие на брюки для игры в гольф, обмотки цвета хаки и чёрные ботинки свидетельствовали о его принадлежности к гвардейскому полку. В руках, облачённых в коричневые кожаные перчатки, он держал короткую крепкую трость — отличительный знак офицера, заменивший саблю ещё в самом начале войны. Погоны говорили о майорском звании.

Напротив особняка Ардашева стоял автомобиль с откинутым брезентовым верхом. Водителя в машине не было.

— Чем обязан? — осведомился статский советник.

— Вы господин Ардашев?

— Меня зовут Джон Хоар. Я английский офицер. Нахожусь при штабе Добровольческой армии. Прибыл в Ставрополь специально для встречи с вами. Позволите войти? — с небольшим, но различимым акцентом, выдающим британца, выговорил гость.

— Прошу.

— Благодарю.

— Не хотите ли чаю?

— С удовольствием. Признаться, устал с дороги. Отмахал столько вёрст…Если можно — чай по-русски, с лимоном.

— Лимона, к сожалению, нет, но есть мята.

— Замечательно.

— Тогда предлагаю пройти в беседку. Посидим на свежем воздухе. Или, быть может, вам слишком жарко? Тогда лучше расположиться в кабинете.

— Ну что вы? Я к жаре привык. Много, знаете ли, приходилось бывать на Востоке, в Азии, как, собственно, и вам.

— Вижу, господин майор, вы неплохо осведомлены о моей жизни, — усмехнулся Клим Пантелеевич.

— О да, глупо это скрывать. А вы отлично разбираетесь в знаках отличия британской армии. И это при том, что на мне новая форма одежды без нарукавных нашивок и медных офицерских пуговиц.

— Ну что вы! Это факт общеизвестный. Офицерский мундир британской армии претерпел изменения и приблизился к солдатской форме одежды несколько лет назад. Думаю, это спасло жизнь многим офицерам.

— Вы правы.

Ардашев провёл гостя в беседку, увитую виноградом и актинидией. Усевшись в плетёное кресло, англичанин стянул перчатки, достал портсигар и карманную зажигательницу.

— С вашего разрешения я подымлю. Не могу отказать себе в удовольствии наслаждаться хорошим турецким табаком. Купил, по случаю, у контрабандистов. Большая удача.

— Как угодно. Однако я оставлю вас на минуту. Велю горничной приготовить чай.

— Конечно.

Клим Пантелеевич вернулся вместе с Варварой. Она освободила поднос, и на столе появился чайный набор с сухарницей, вареньем и пепельницей.

— Угощайтесь, мистер Хоар, — предложил статский советник.

— Джон, зовите меня просто Джон, — предложил он.

— В таком случае, и вас попрошу обращаться ко мне по имени. Так проще. Имя — самое приятное слово для человека, а упоминание фамилии придаёт излишнюю официальность. Она нам ни к чему. — Он замолк, ожидая, что и Ардашев предложит называть его по имени, но Клим Пантелеевич молчал.

Наконец, майор отхлебнул чаю, затушил сигарету и сказал:

— Несколько дней назад, спасая вашу жизнь, в Ставрополе погиб наш агент. Скажите, он назвал вам пароль для беседы со мной?

— Да — «северный ветер».

— Всё правильно. Видите, как мы заботимся о вас?

— Я благодарен ему. Но чем я заслужил внимание МИ-6?

— А вы разве не догадываетесь?

— Догадываться я могу о чём угодно, но в данном мне хотелось бы получить ясный ответ.

— Что ж, буду с вами откровенен: вы являлись руководителем разведывательного Бюро МИДа России. И прекрасно осведомлены обо всех российских агентах политической разведки за пределами России. Мы бы хотели, чтобы вы помогли Британии убедить этих людей перейти под крыло МИ-6. Мы примем вас на службу, вы будете получать хорошее жалование, поселитесь в Лондоне и забудете весь этот красный кошмар. Как вам это предложение?

— Предложение заманчивое, но есть одна заковыка…

— Простите, не понял. А что такое «заковыка»?

— Препятствие.

— Ага, спасибо. Это незнакомое для меня слово… Так в чём же заключается эта «за-ко-вы-ка»?

— Видите ли, Джон, мы только что начали борьбу с большевиками. И, я надеюсь, победим. Русская агентура служила и будет служить интересам России точно так же, как и я.

— Послушайте, господин Ардашев, но это глупо отказываться от такого предложения. Не спешите, взвесьте все «за» и «против». Ведь вы же ничего не теряете.

— Ошибаетесь.

— Вы меня удивляете. Что ещё можно потерять в этой несчастной, разрываемой гражданской войной стране?

— Честь, мистер Хоар. Она у меня одна.

— Ох, боже мой! Честь! — он разгладил усы. — О чём вы? Ещё недавно вы служили царю, потом Временному правительству, а теперь вот генералу Деникину. Как же так?

— Здесь нет никакого противоречия. Николай II отрёкся от престола в пользу великого князя Михаила, а тот, в свою очередь, передал власть в руки Временного правительства, которое провело выборы в Учредительное собрание. Большевики же, совершив государственный переворот двадцать пятого октября, разогнали российский парламент и развязали Гражданскую войну. А генерал Деникин, став во главе Добровольческой армии, борется за свободную и демократическую Россию, в которой будет и Учредительное собрание, и правительство, то есть преемственность власти останется. И я, служа ему, сохраняю верность законной российской власти, а не кучке прохвостов, прибывших в запломбированном вагоне из Швейцарии через воюющую с моей страной Германию.

— А как же тысячи офицеров русской императорской армии, присягнувшие на верность большевикам? Говорят, семьдесят пять процентов офицеров Генерального штаба перешли к красным.

— Вот они свою честь и потеряли. Кто-то из-за страха, кто-то из-за желания получить жирный паёк или более высокую должность, звание… Это предатели. И я вполне согласен с тем, что все изменники должны предстать перед судом. Есть, конечно, и особые случаи, но это, скорее, исключения, которые следственная комиссия примет во внимание при вынесении справедливого приговора.

— Видел я эту справедливость, — он махнул рукой. — Ставят к стенке и дают команду «пли!». Война.

Британец достал новую сигарету, прикурил и, выпустив облако дыма, сказал:

— Я не буду торопить вас с решением. Подумайте, а потом дайте ответ. Время есть. Однако не стоит афишировать наш разговор. — Он помолчал, а потом добавил: — Вчера я получил шифрованное сообщение из Центра. По их мнению, в Ставке Деникина завёлся большевистский крот. Центр просит вас подключиться к его разоблачению. Как вы понимаете, это поручение отвечает интересам не только Лондона, но и России. Поможете?

— Да, но только, если получу такой приказ от командования Добровольческой армии. Я ведь пока ещё не дал вам согласия перейти на службу к мистеру Каммингу, не так ли?

— Хорошо. Когда вы намереваетесь прибыть в Ставку?

— Думаю, завтра или послезавтра.

— Вот и отлично. Такой приказ вам отдадут. Можете в этом не сомневаться.

Майор затушил сигарету, сделал глоток чая и поднялся.

— Мне пора. Благодарю за гостеприимство.

— Не стоит.

— Провóдите?

— Да, конечно. Прошу.

Выйдя из дома, у самого автомобиля Хоар надел перчатки и сказал:

— Надеюсь, мы скоро увидимся, и вы обрадуете меня правильным решением в отношении вашей агентурной сети. А вообще, с вами приятно иметь дело.

— Взаимно!

Машина развернулась и умчалась в сторону Тифлисских ворот. На мостовой, на том месте, где она стояла, остались два масляных пятна. Они смотрелись, точно кляксы, на обложке гимназической тетради. «Верный признак больного мотора. Далеко на таком автомобиле не уедешь», — мысленно проговорил Ардашев и вернулся в дом.

После встречи с британцем, весь день статского советника не покидало смутное чувство тревоги.

По старой, выработанной годами привычке, он сначала попытался разобраться в истоках своих опасений, чтобы от них избавиться. Ничего не вышло. Потом попробовал переключиться на решение шахматных задач. Отыскал на полке старую книжку с шахматными этюдами и достал доску. Но тщетно. И он вновь и вновь возвращался к недавнему разговору с английским разведчиком и никак не мог понять, что же в нём ему не понравилось или насторожило. А потом в голову полезли воспоминания о первых секретных поездках на Восток, о работе против британцев, о ранении…

Ложась спать, Клим Пантелеевич так и не смог избавиться от своих навязчивых, как рой мух, мыслей.

А утром Вероника Альбертовна сказала, что он всю ночь бормотал какие-то слова на не понятном ей языке. То ли на турецком, то ли на арабском…

Уже на следующий день после разговора с англичанином к особняку № 38 на Николаевском проспекте подкатил «Рено». В нём оказался штабс-капитан из штаба Добровольческой армии, расположенного в Тихорецкой. Клим Пантелеевич быстро собрался и вместе с посланником отправился в дорогу.

Добрались довольно быстро, несмотря на хорошо слышимые залпы орудий. Бои шли неподалёку от станции Станичной. Дивизия генерала Эрдели упорно сражалась с большевиками на подступах к Кавказской.

В Тихорецкой все чины штаба квартировали в небольших домиках у железной дороги. К одному из таких строений Ардашева и подвёл штабс-капитан. Доложив о его прибытии, он пригласил статского советника войти, а сам, сказав, что ему велено найти полковника Фаворского, удалился.

Стоило Климу Пантелеевичу появиться на пороге, как из-за стола поднялся подтянутый генерал лет сорока с открытым, умным лицом и аккуратными усами.

— Как добрались? — протянув руку, спросил он.

— Хорошо, ваше превосходительство, спасибо.

— Да бросьте вы. Все мы сегодня — солдаты. И у нас общий враг. Присаживайтесь, — начальник штаба указал на стул и сказал: — Мне доложили, что вы располагаете очень важными сведениями в отношении разведочной сети МИДа. Это так?

— Совершенно верно, ваше превосходительство. Я сам занимался её организацией.

— Вы неисправимы, Клим Пантелеевич, — он улыбнулся. — Вы же штатский человек. Вот и зовите меня просто: Иван Павлович.

Ардашев кивнул.

— Кто ещё кроме вас располагает этой информацией?

— Никто.

— Так-с, — протянул он задумчиво. — Я бы хотел, чтобы вы напечатали подробный отчёт по вашей агентуре. Ведь всякое может случиться. Война, знаете ли. Не приведи, конечно, Господь, но вас, как, впрочем, и любого из нас, могут убить, и тогда все разведчики останутся, что называется, бесхозными. Сколько вам нужно времени для составления отчёта?

— Если заняться этим немедленно, то к утру управлюсь.

— Превосходно. Мы предоставим вам отдельную комнату. Насколько я знаю от начальника нашей контрразведки, союзники уже проявили к вам интерес. Это так?

— Совершенно верно.

— Тут есть ещё один вопрос…

Не успел генерал докончить свою мысль, как на пороге возник полковник Фаворский.

— Разрешите, ваше превосходительство? — осведомился он.

— А! Вот и контрразведка пожаловала! Входите-входите, Владимир Карлович. Вы подоспели вовремя. Я, как раз, собирался поведать Климу Пантелеевичу об опасениях наших английских друзей. Но будет лучше, если именно вы посвятите нашего гостя в детали. Прошу вас… И не стойте, как на параде. Присаживайтесь. Возьмите табурет.

Усевшись, Фаворский принялся рассказывать:

— Британский офицер связи при нашем штабе получил информацию из Лондона, что у нас завёлся красный агент. И мы бы очень хотели, чтобы вы помогли нам его отыскать. Как вы на это смотрите?

— Это мой долг. Но стоит заметить, что майор Джон Хоар навестил меня вчера и просил о том же, но только от имени руководства МИ-6. Кроме того, он предложил мне передать им всю заграничную агентуру МИДа. Естественно, я отверг оба его предложения и объяснил, что подчиняюсь только штабу Добровольческой армии и генералу Деникину.

— Это делает вам честь, — заметил Романовский. — Но с британцами ссориться не будем. Они обещают помочь нам вооружением и обмундированием. А с чего вы собираетесь начать поиски?

— С составления отчёта по заграничной агентуре МИДа.

— Что ж, вам виднее, — согласился генерал и велел: — Разместите Клима Пантелеевича в отдельной комнате, снабдите бумагой, чернилами, печатной машинкой. Словом, всем необходимым. И не забудьте поставить на довольствие.

— Слушаюсь ваше превосходительство.

— Вы останетесь при штабе или желаете вернуться в Ставрополь? У вас же, как мне говорили, там осталась жена.

— Признаться, я планирую оставаться дома, а сюда наведываться по необходимости.

— А как же, в таком случае, вы сможете отыскать вражеского лазутчика?

— План его поимки не предполагает моего обязательного нахождения в штабе.

— Может быть, вы посвятите нас в детали своей задумки?

— Простите, но в силу определённых обстоятельств, продиктованных особой секретностью, я не могу этого сделать.

— Что ж, как знаете, как знаете, — развёл руками генерал. — Не смею вас задерживать.

— Позвольте одну просьбу? — поднимаясь, спросил статский советник.

— Говорите.

— До составления отчёта я бы хотел осмотреть место, где он будет храниться.

— Да вот здесь, — начальник штаба показал в сторону сейфа, над которым висела картина с натюрмортом. — Код знаю только я.

— Разрешите идти? — осведомился Фаворский.

— Да, господа, вы свободны.

Уже через час, после простого, но обильного обеда Ардашев принялся за работу, и около пяти часов утра она была закончена. Ровно в шесть он передал бумаги начальнику штаба Добровольческой армии и отбыл в Ставрополь на бронепоезде «Генерал Корнилов» вместе с полковником Шкуро.

Поезд был самодельной бронировки, но имел две бронеплощадки из двух морских 3-х дюймовых орудий образца 1900 года, с одним 47-ми миллиметровым орудием системы «Гочкинс» и пулемётами на платформе. Артиллерийская обслуга состояла из офицеров и кубанских казаков.

До Ставрополя железная крепость доехала за несколько часов.

Вокзал был весь заполнен людьми. Празднично одетая публика встречала Шкуро, как героя. Огромная масса народа кричала «ура» и забрасывала полковника цветами. Ему был подан экипаж и в сопровождении собственного конвоя он отправился на приготовленную специально для него квартиру.

Статский советник вышел из бронированного вагона незамеченным и растворился в толпе.

В стане большевиков, отступивших в село Татарку, а потом и добежавших до станицы Невинномысской, царили ссоры и взаимные обвинения в предательстве. Узнав, что у Шкуро совсем не имелось артиллерии, а отряд по численности был меньше Ставропольского гарнизона, они стали искать виновных. И таким оказался Член Президиума Губисполкома, ответственный секретарь губкома РКП (б), губернский военный комиссар и редактор газеты «Заря свободы» Михаил Морозов. Матрос Сивцев зарубил его как предателя и паникёра, даже не предоставив ему право быть расстрелянным. Бежал и Валериан Петров — член Губисполкома и ревтрибунала. Он скрылся ночью вместе со своим помощником, выпрыгнув из окна. Командующим разрозненными силами красных избрали Фому Шпака, известного своими зверствами в Ставрополе ещё при подавлении офицерского восстания. И новый командир решил тут же отбить город.

Наступление началось ранним утром одиннадцатого июля. Четыре тысячи красноармейцев предприняли атаку на Ставрополь со стороны станицы Темнолесской, выбив оттуда казаков войскового старшины Летова. Бригада пластунов полковника Слащёва бросилась им на помощь, пытаясь закрепиться вдоль берега реки Татарки.

Между тем, третья колона красных заняла Бешпагир. В северных уездах губернии, в районах кочевий, большевики собрали внушительный отряд из шести тысяч сабель, которому с трудом противостоял отряд генерала Боровского.

Все просьбы полковника Шкуро получить подкрепление от сил генерала Деникина остались без ответа, поскольку войска Добровольческой армии вели кровопролитные бои у железнодорожной станции Кавказская. Шкуро оказался в полукольце. Ему не оставалось ничего другого, как отходить к Ставрополю.

Пластуны Слащёва с трудом сдерживали наступление Шпака, окопавшись на подступах к городу. Патроны заканчивались, снарядов не было вовсе. Артиллерия красных уже доставала до окраинных улиц губернской столицы. Паника едва не овладела жителями.

В бой пришлось бросить ещё не сформированный офицерский Ставропольский полк, но и его первое наступление захлебнулось, несмотря на помощь рабочих старого Форштадта, вдоволь вкусивших за время красной разбоя советодержавной «свободы». Когда кровавое солнце запалило закатом верхушки деревьев, подошло подкрепление от генерала Боровского.

Корниловский полк под командованием полковника Елисеева и кубанские стрелки, войдя во фланг наступающим, пошли в атаку цепью в полный рост, не произведя ни единого выстрела. Красные заколебались и обратились в бегство.

Пытаясь предотвратить отступление, Шпак выслал вперёд несколько грузовиков с пулемётами и одним горным орудием, сопровождая их лично вместе со своим ординарцем. В ответ Шкуро приказал рассыпать полк лавой, чем отрезал автомобилям путь назад. В сабельной атаке есаул Провоторов зарубил Шпака и овладел трофеем красного командира — наградным револьвером с толстой длинной золотой цепью, которой Шпак крепил оружие к кобуре. Всё же некоторым машинам удалось избежать окружения и прорваться к своим.

Бой закончился в сумерках. Красные откатились на исходные позиции, и город заснул спокойно.

Близость фронта подтолкнула большевистское подполье к активным действиям. В ту же ночь на стенах домов появились прокламации, отпечатанные типографским способом и обращённые к воинам Добровольческой армии. По всему было видно, что изготавливались они заранее и использовались по всему Южному фронту.

Одну из таких листовок Ардашев увидел у здания бывшего Дворянского собрания, когда шёл вверх по Николаевскому проспекту в сторону Александрийской (бывшей Присутственной, Нестеровской, а ещё ранее Комиссариатской улицы). Она гласила:

«Белый солдат! Послушай-ка, брат! Не пора ли тебе перестать слушать лживые речи твоих господ начальников? Ведь морочат они твою головушку разными небылицами про нашу Красную армию. Не верь им. Ты лучше всмотрись-ка в тех, кто отталкивает тебя от нас. Кто они такие? Это — генералы, полковники, офицеры, юнкера, студенты, баре и барчата, все люди белой господской кости. Для них, конечно, наша Красная армия хуже смерти. Потому-то они и скалят зубы на нас, как хищные волки.

Ведь наша Красная армия это — плоть от плоти, кость от кости трудящихся, крестьян и рабочих. Мы — это народ, мы защищаем народные права от бар и господ.

На своих штыках мы несём смерть только тем, кто веками угнетал рабочих и крестьян. А всем угнетённым и обездоленным мы несём освобождение и нашу братскую помощь.

Переходи, брат, к нам. Чего ждать-то? Если бы все белые солдаты перешли к нам, то давным бы давно кончилась война, и мы все разошлись бы по домам да зажили бы на свободе без царей, генералов и помещиков! Подпольный военно-революционный комитет».

— За ночь оклеили все заборы, — раздался за спиной знакомый голос.

Ардашев обернулся. Позади него стоял Каширин.

— Антон Филаретович? — статский советник протянул руку. — Рад вас видеть в добром здравии.

— Взаимно, Клим Пантелеевич. Дайте-ка я сниму аккуратно это большевистское художество. Пальчики откатаем, может, и найдём кого. Видите, сколько отпечатков понаставили. Сказано — голытьба. Даже руки не моют, а про перчатки, наверное, и не слыхали никогда. Чумазые. А всё туда же — к власти рвутся.

Каширин вынул из кармана перочинный нож, снял прокламацию и скатал её в трубочку. Затем поднял голову и спросил:

— А вы, верно, с Аркадием Викторовичем собирались проститься?

— Проститься? — удивился Ардашев. — А разве он умер?

— Да, повесился грешный. Сегодня утром кухарка обнаружила. Зацепил верёвку за потолочный крюк, забрался на табуретку и спрыгнул. Года два тому назад, супружница его — Анна Перетягина — простудилась и преставилась. С тех пор запил наш надворный советник с горя, со службы ушёл, анахоретом жил, а теперь вот и повесился.

— Предсмертное послание оставил?

— Да. «Ухожу. Простите». Я сличал — его почерк.

— А записка написана чернилами?

— Нет, карандашом.

— Вот же горе какое.

— Да-с, вот такие дела.

— А я и не знал…

— Да откуда вам было знать, если вы в то время столице жительствовали. — Каширин помолчал немного и добавил: — Вот что ни говорите, а проклят род Загорских до седьмого колена. Никого не осталось. Никого. Помните, ту историю с персидским золотом?

— Как не помнить… — вымолвил Ардашев, и тень прошлого, налетевшая дирижаблем, внезапно накрыла бывшего адвоката и перенесла в далёкий теперь уже 1909 год.

Тогда, таким же летним днём к присяжному поверенному обратилась престарелая собственница дома № 8 по Александрийской (бывшей Комиссариатской улице) Елизавета Родионовна Загорская, в девичестве Игнатьева, с просьбой разобраться в природе потусторонних явлений, связанных с самовоспламенением свечей, появлением в её комнате необычного шума и оконного стука.

В приватной беседе она рассказала присяжному поверенному о скоропостижной и неожиданной смерти её родных: матери, отца, деда, мужа и всех детей. Проживавший с ней внук, внучка и племянник — единственные близкие для неё люди, каждому из которых она собиралась завещать определённую долю наследства. Загорская считала, что услышанная в детстве история исчезновения поручика Рахманова — давнего ухажера её матери — каким-то образом была связана с постигшим её род проклятием. И она уговорила Клима Пантелеевича одновременно заняться расследованием канувших в лету событий.

Присяжный поверенный весьма быстро разоблачил проделки одного из родственников, устраивавшего разного рода фокусы и стремящегося, таким образом, напугать старушку и свести её в могилу ещё до того, как она изменит духовное завещание. Но сердобольная бабушка простила непутёвого племянника и оставила на своём иждивении.

Но в то же время в газете «Северный Кавказ» появилась заметка, рассказывающая, что при закладке фундамента керосиновой будки у Соборной (бывшей Крепостной) горы, найдены останки офицера в полуистлевшем мундире времён Николая I с брегетом в кармане, остановившемся на четырёх часах сорока пяти минутах. Только вот странное дело — механизм в них полностью отсутствовал, а на его месте покоилась персидская золотая монета. На внутренней стороне крышки сохранилась дарственная надпись: «майору Игнатьеву от генерала Ермолова».

Девять лет назад Клим Пантелеевич по крупицам воссоздал события почти столетней давности.

Ещё в 1828 году в Санкт-Петербург была направлена секретная депеша управляющего III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии действительного статского советника фон Фока. В ней говорилось, что в прибывшем в Санкт-Петербург обозе была «выявлена пропажа золотых монет в совокупном числе 4 500 штук. Сургучные печати по пути следования не нарушены». Указанные ценности были выплачены Персией в качестве контрибуции России по Туркманчайскому мирному договору. Отправкой сего груза занимался полномочный министр при тегеранском дворе статский советник Грибоедов А.С.

Николай I приказал немедленно отыскать исчезнувшее золото. Дознание поручили следователю III отделения надворному советнику Ивану Авдеевичу Самоварову. Допросив обозного офицера, заточённого в Петропавловскую крепость, он установил, что восьмой ключ на связке полковника Карпинского, сопровождавшего обоз, не подходил к соответствующему сундуку и, следовательно, был кем-то подменён. Изучив сургучные печати, надворный советник обнаружил в них признаки подделки и сделал вывод о том, что преступление было совершено в Ставрополе.

Прибыв на место, столичный посланник узнал о бесследном исчезновении офицера Интендантства — поручика Корнея Рахманова.

Остановившись в доме № 8 по Комиссариатской улице, принадлежащем тогда полковнику Игнатьеву, Иван Авдеевич познакомился с его молодой женой — Агрипиной, находящейся на восьмом месяце беременности. Будущей матери часто слышались заупокойные голоса и крики взывающего о помощи пропавшего поручика. Впечатлительная молодая особа впала в сильнейшую ажитацию. На именинах Игнатьева Агриппина с горечью рассказала гостям, что недавно муж потерял часы, подаренные ему ещё генералом Ермоловым. Самоваров, растроганный тёплым приёмом, тут же презентовал хозяину свой золотой хронометр.

Надворный советник понимал, что бесследное исчезновение Корнея Рахманова вероятно было связано с кражей персидских монет. Войдя в круг местного общества, он вдруг осознал, что каждый из его представителей имел собственный мотив для убийства Рахманова.

Вскоре Иван Авдеевич раскрыл способ кражи золота и нашёл в дальнем углу соляного склада старый подземный ход, прорытый ещё при строительстве фортеции в славные суворовские времена. Там же обнаружили и серебряную пуговицу от мундира Рахманова, опознанную его женой. По подозрению в краже и покушении на следователя был арестован штабс-капитан Рыжиков, полностью отрицавший свою вину.

Из-за выступлений горцев и проступившей на несущей стене Интендантства трещины, дальнейшие земляные работы пришлось приостановить, и Самоваров был вынужден вернуться в столицу. Но за триста вёрст до берегов Невы он понял, кто являлся истинным злодеем, и потому развернул экипаж обратно.

Прибыв в Ставрополь, следователь узнал, что Агриппина умерла во время преждевременных родов, но на свет появилась девочка, наречённая Елизаветой. Её отец оставил дочь на попечение тестю, а сам, в составе экспедиционного корпуса, отправился на усмирение непокорных кабардинцев.

Самоваров с казачьим охранением выдвинулся в крепость Прочный Окоп — место предполагаемого прибытия отряда, но встретил там лишь изрубленное тело полковника Игнатьева, спасшего ценой своей жизни передовую колонну.

На торжественных похоронах погибшего героя случились странные мистические события, связанные с появлением Следи — тени умершего человека. Понимая, что преступника уже нет в живых, надворный советник навсегда покидает охваченный войной Кавказ, так и не раскрыв до конца тайну исчезновения персидского золота. И вот через много лет его дело продолжил присяжный поверенный Ставропольского Окружного суда Клим Пантелеевич Ардашев.

Однако во время прогулки в Алафузовском саду в инвалидном кресле обнаружили труп хозяйки особняка — Елизаветы Родионовны Загорской, с вставленной в правое ухо вязальной спицей.

По подозрению в убийстве полиция тогда арестовала Аркадия Викторовича Шахманского — внука погибшей и одновременно наследника большей части недвижимости, да к тому же ещё и левшу, который теперь запил и повесился.

Присяжный поверенный, уверенный в невиновности Шахманского, защищал его в суде, и в первый же день процесса расставил настоящему преступнику ловушку, умышленно допустив утечку информации о возможном местонахождении персидского золота. Но на месте пресловутых монет настоящий убийца Загорской обнаружил лишь пожелтевшее от времени покаянное письмо полковника Игнатьева и… направленный на него «Смит и Вессон» тогдашнего начальника сыскного отделения Поляничко.

Арестованный преступник, квартировавший в доходном доме, оказался правнуком поручика Рахманова, запертого в подземелье полковником Игнатьевым восемьдесят один год назад. Разгадав послание прадеда (положение часовых стрелок на циферблате: 4 ч. 45 м. = 445 шагов от начала подземелья до клада), он понял, что сокровища спрятаны где-то на территории усадьбы дома № 8 по Александрийской улице и стремился получить их любой ценой.

По действующему духовному завещанию дом принадлежал Аркадию Шахманскому, а стало быть, имелся единственный способ лишить его недвижимости — убить наследодателя, обвинив в этом наследника, который в таком случае терял право на завещанное имущество. В будущем злоумышленник намеревался обвенчаться с внучкой Загорской — Глафирой. Многочисленная публика узнала всё это из заключительной речи защитника на второй день судебного процесса, завершившегося очередным громким триумфом знаменитого адвоката.

Ардашев тогда был единственный, кто вычислил точное местонахождение клада, однако он решил оставить Богом проклятые сокровища там, где их когда-то спрятал несчастный поручик… И вот, спустя много лет, то страшное предвестие сбылось — не стало последнего представителя рода Игнатьевых — Загорских — Шахманских.

— Значит, Следь снова пришла, — заключил Ардашев.

— Что? — не понял полицейский.

— Следь — тень человека, появляющаяся перед его смертью. Её по-разному называют. Кто кличет Стенью, а кто — двойником. Как гласят русские предания, обычно двойники прячутся до тех пор, пока их хозяевам не приходит пора умирать. Тогда они появляются перед ними, или их родственниками.

— Да-да, слыхал нечто подобное, — кивнул Антон Филаретович. — Помимо хозяев их ещё видят собаки и кошки. Говорят, если собака смотрит широко раскрытыми глазами за спину человека — значит, она увидела двойника, от которого совсем не падает тень. Да и в зеркале он не отражается.

— Как бы там ни было, а с Аркадием Викторовичем надо проститься, — статский советник слегка поклонился и зашагал к дому № 8.

Открытая настежь калитка, люди, толпящиеся у входа, похоронный экипаж, запах кадила, дьяк, которого, как потом выяснилось, за немалую сумму удалось уговорить отпеть человека, чей путь на этой земле закончился страшным грехом перед Господом — самоубийством. Всё говорило о том, что последний потомок полковника Игнатьева отправился на Небеса, к своим ушедшим родственникам.

Гроб с телом покойного стоял на улице на двух табуретках. Лицо Аркадия Викторовича приняло синий оттенок. Волосы, когда-то чёрные, давно посидели. Седой были борода и усы. Нос и подбородок заострились. Чёрный муаровый галстук скрывал шею.

Вокруг сидели старухи-читальщицы. Сослуживцы Шахманского, начинавшего карьеру ещё коллежским регистратором, стояли со свечами в руках. Вдруг Ардашев почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он обернулся. Чуть поодаль стоял человек с бородой и усами. Встретившись взглядом с бывшим адвокатом, он неожиданно развернулся и зашагал прочь. Лицо незнакомца казалось знакомым, но кто это Ардашев так и не смог вспомнить. Совсем рядом вертелась какая-то полная дама в траурной накидке. На лбу у неё блестели капли пота. Женщина с интересом посматривала на статского советника и, наконец, когда дьяк ушёл, не выдержав, спросила:

— Простите, сударь, а не вы ли Клим Пантелеевич Ардашев?

— Я.

— Ой, я видела вас в суде! Вы тогда в суде отстояли честное имя покойного. Вам весь зал аплодировал. Ой, запамятовала, в каком же году это было?

— В девятом. А вы, простите, кто будете?

— Авдотья Петровна Акиншина. Я живу по соседству. Родственников у Аркадия Викторовича не осталось. Даже похоронить некому.

— Знаете, у меня есть к вам одна просьба, — молвил статский советник. — Не могли бы вы раздобыть портняжный клеёнчатый аршин? На худой конец сгодится кусок верёвки и деревянная ученическая линейка.

— Аршин у меня есть. Но наступило время для выноса тела.

— Думаю, ничего не случится, если похоронная процессия начнётся несколькими минутами позже.

— Хорошо. Тогда схожу за ним.

Ардашев осмотрел двор. С тех пор, когда он наведывался сюда чуть ли не каждый день по просьбе дочери полковника Игнатьева, прошло немало лет. В яблоневом саду всё так же пахло цветами. Вековой клён, ещё живой, заботливо прикрывал от солнца широкими зелёными ветвями землю. Колодец, из которого ушла вода, не стали засыпать, а просто забили досками. Поодаль высилась новая беседка. «А старую, помнившую детство старушки Загорской, видимо, разобрали. И плюща нет, который её держал, вырубили» — грустно подумал бывший адвокат.

— Вот, пожалуйста, — раздался женский голос.

Клим Пантелеевич повернулся. Авдотья Петровна протянула портняжный аршин.

— Я прошу вас вывести со двора всех людей. Мне надобно осмотреть шею покойного, — сказал Ардашев.

— А зачем? Ведь доктор уже дал заключение, да и полиция уже была…

— И, тем не менее, я хотел бы, чтобы вы мне помогли.

— Как скажете, Клим Пантелеевич, как скажете.

Через несколько минут двор опустел.

— И что я должна теперь делать? — вопросила Акиншина.

— Развяжите, пожалуйста, галстук, расстегните воротник и приподнимите голову покойного.

Соседка в точности выполнила указание статского советника, который пропустил под шею Шахманского аршин и сомкнул его у самого кадыка. Затем вновь просунул под шею, ещё раз что-то измерил и сказал:

— Благодарю вас за помощь. Я закончил исследование. Повяжите галстук обратно и можете начинать вынос тела.

— Но я хотела бы знать, для чего вы всё это проделывали?

— Сейчас ещё рано что-либо утверждать, — неохотно ответил Клим Пантелеевич. — Необходимо осмотреть комнаты. Для этого мне понадобятся ключи от калитки и дома. У вас не будет лишних?

— Да-да, вот, — она сняла со стены дома небольшую связку ключей, протянула и добавила: — Это его. Возьмите. У меня свои. Аркадий Викторович сам отдал мне дубликаты. Боялся, что ночью удар может хватить, и никто не узнает. Я иногда наведывалась к нему. Сидели в беседке, чай пили, разговаривали.

— Что ж, пожалуй, я пройду внутрь. Надеюсь, вы не возражаете?

— Нет-нет, извольте.

— Вот и отлично, — кивнул Ардашев и шагнул в переднюю.

Бывший доходный дом Загорской теперь уже не был доходным. Его самая большая часть с комнатами постояльцев была распродана, и Шахманскому остались лишь кухня, гостиная и спальня на первом этаже. Именно поэтому и появился второй вход не изнутри, как раньше, а с улицы. Эти две части никак не сообщались друг с другом и старый проход заложили кирпичной стеной. У покойного владельца не было даже кабинета. Все свои бумаги и книги он хранил в гостиной.

Клим Пантелеевич обследовал письменный стол, открыл выдвижной ящик, но ничего достойного внимания так и не нашёл. Неожиданно его взгляд упал на книжицу в коленкоровом переплёте, стоящую на полке. Она была слегка выдвинута, и это наводило на мысль, что её недавно брали. Он снял её и пролистал. Это оказался дневник Шахманского, который он вёл крайне нерегулярно, от случая к случаю. В основном, в нём присутствовали записи о погоде, чьи-то изречения, названия прочитанных книг и список трат с указанием названий продуктов и цен. По всему было видно, что Шахманский жил скромно. Встречались и поэтические строки, наполненные грустью и предчувствием скорой смерти. Без сомнения, хозяин старого дома был подвержен ипохондриям. Но под последней записью без даты стояла карандашная надпись: «Вот мы и встретились, господин адвокат. Я шлю вам привет с того света. Скоро увидимся».

Статский советник вернул книжицу на место, достал коробочку монпансье, положил под язык красную конфетку и вышел во двор.

Похоронная процессия уже скрылась за поворотом. Широко выбрасывая вперёд трость, бывший присяжный поверенный зашагал к зданию, именовавшемуся когда-то полицейским управлением.

Антон Филаретович Каширин сидел в своём кабинете, прихлёбывал чай и читал поступившие сведения о преступлениях за минувшие сутки. Стук в дверь заставил его поднять голову. В комнату вошёл человек среднего роста с аккуратной боцманской бородой и усами-подковой. Ворот сорочки был расстёгнут. Перемотанной бинтом рукой, он перекрестился на икону.

— Что у вас, Сергей Валерьевич?

— К вам господин Ардашев.

— Хорошо, — вставая со стула, сказал сыщик и спросил: — А ваша рана, вижу, так и не заживает?

— Пуля прошла по касательной. Да чего уж там, потерпим.

— А что говорят доктора?

— Да ну их, — махнул больной рукой Ерёмин. — Надоели со своими перевязками и компрессами.

— Нет, вы уж дорогой мой, так не говорите. Они своё дело знают. Следуйте их советам неукоснительно. Договорились?

— Куда ж от них денешься.

— Вот и ладно. Что ж, просите Ардашева.

Помощник кивнул и вышел.

Из-за приоткрытой двери послышались шаги на лестнице, и в дверях показался статский советник.

— Проходите, присаживайтесь, — гостеприимно предложил Каширин.

— Благодарю. Вижу у вас новый агент?

— Да, на редкость приятный человек. Воспитан, из хорошей семьи. Бежал от красных. Скрывался. Его у большевиков ничего кроме виселицы не ожидало. Попросился к нам. Опыта маловато, но ничего, научится. Правда, немного тугодум. Но с выводами торопиться не буду, посмотрю, как будет работать. Достаточно смел. Четвёртого дня пытался остановить одного подозрительного субъекта, но тот открыл стрельбу и сбежал. Ему руку и задело. Сколько раз ко мне зайдёт, столько на икону и перекрестится. Уважаю таких. Да. — Каширин уселся напротив и, хитро улыбнувшись, спросил: — А вы, я вижу, Клим Пантелеевич, после похорон решили ко мне наведаться. Небось, сомнения одолели в отношении самоубийства Шахманского?

— Да нет никаких сомнений, Антон Филаретович. Аркадий Викторович не совершал самоубийства. Его удавили.

— Позвольте, но доктор осматривал труп. Никаких следов насилия не обнаружил, — удивлённо выговорил начальник городского сыска.

— Так их и не будет. Скорее всего, злоумышленник пробрался в дом, подкрался к спящему Шахманскому, накинул петлю на шею и задушил. А сымитировать убийство — труда не составляло.

— Но как вы об этом узнали?

— Я измерил обхват шеи и длину странгуляционной борозды. При убийстве с имитацией самоубийства через повешенье она будет составлять ровно столько вершков, сколько и обхват шеи, тогда как при обычном суициде через повешенье странгуляционная борозда всегда меньше. Другими словами, при реальном суициде петля не полностью облегает шею. В нашем же случае длина отпечатка верёвки составляет обхват шеи погибшего, то есть замкнутый след. Это свидетельствует о том, что его задушили, а потом уже мёртвого подвесили. Да что это я вам объясняю? Вы и без меня это прекрасно знаете.

— Допустим, вы правы. И Шахманского убили. Но как же тогда быть с предсмертной запиской? Она же написана его рукой?

— Вероятнее всего нет. Знаете, я осмотрел его комнату и нашёл дневник. Все записи выполнены чернилами, а последняя строчка, как и в записке, — карандашом.

— И что?

— Это имитация почерка покойного. Ведь практически невозможно совершенно точно подделать текст, написанный пером и чернилами. Мало того, что перья разные, так ещё и нажим на перо у каждого свой. А вот карандашом — намного проще. И преступник об этом был осведомлён.

— Пусть так. А о чём говорила эта строка?

— «Вот мы и встретились, господин адвокат. Я шлю вам привет с того света. Скоро увидимся».

— Вот это да! — сыщик поднялся и заходил по комнате. — По-вашему, выходит, это написал убийца?

— Вне всякого сомнения.

— Хорошо, но как он мог знать, что вы начнёте листать дневник?

— Тут всё просто. Во-первых, он поставил его на видное место — на уровне глаз, а во-вторых заметно выдвинул, чтобы обратить моё внимание.

— Думаете, Нетопырь вернулся?

— Вероятно.

— Но, насколько я помню, он был приговорён к пожизненной каторге. Такие под амнистию Керенского не попали.

— Ах, дорогой Антон Филаретович! О чём вы? Кто там особенно разбирался? Достаточно было объявить себя политическим заключённым, или даже взять имя другого арестанта. Разве вы не слышали о таких проделках?

— Да, бывало всякое. Но такого безобразия, как сейчас никогда случалось. Ну хорошо, допустим, это Нетопырь. Но как вы собираетесь его отыскать? Девять лет прошло. Это вы почти не изменились, разве что седины добавилось да несколько морщин стали глубже. А каторжанин? Там за год человек меняется, как за пять на воле. К тому же, эти безголовые большевики уничтожили всю нашу картотеку. Не осталось ни фотографических карточек, ни регистрационных карточек.

— Есть у меня одна мысль, — задумчиво выговорил Ардашев.

— И, как всегда, вы мне эту мысль не раскроете, не так ли? — улыбнулся полицейский, снова сел, сделал глоток чая и поставил чашку на стол.

Ардашев покачал головой.

— Эх, Клим Пантелеевич, мне иногда кажется, что вы весь состоите из принципов. Как вы вообще живёте? Вы что никогда не грешите? Не прелюбодействуете? Не напиваетесь, в конце концов? Должны же вы как-то расслабляться?

— Да бросьте вы, Антон Филаретович лепить из меня ангела небесного. Грешу, как же без этого. Карты, бильярд — и всё на деньги. Играю не для того, чтобы куш сорвать, а дабы получить удовольствие. Нервы пощекотать. А пью, как все, не только по праздникам, но иногда и за ужином. Спиртное для меня — часть трапезы, а не попытка уйти от реальности. Да и зачем от неё уходить? Надобно самому управлять обстоятельствами, а не наоборот. А для этого трезвый рассудок нужен… Что касается фривольностей с дамами, то, поверьте, нет никакого желания. Привык я к Веронике Альбертовне, как портной к иголке. Да, красивых женщин много, но все ли умны, преданы и не капризны? И потом, как вы знаете, поносило меня по свету, дай Боже, а супружница преданно ждала каждого моего возвращения. И после ранения помогла на ноги встать. Для меня измена — некое предательство по отношению к ней. Что ж, до расслабления, то, кроме карт и бильярда, есть ещё два способа: чтение и сочинительство. Правда, последнее время было совсем не до писательских дел. А вообще без книг жизни не представляю. Всё-таки, синематограф не так интересен.

— Особенно, когда во время сеанса происходит убийство, да? Помнится, в тринадцатом году вы раскрыли убийство Харитона Акулова — тапёра в кинематографе «Модерне». И как ловко! Я тогда и представить не мог, что такой порядочный человек пойдёт на преступление. А вы раскололи его, как грецкий орех. Мало того, что злодея отыскали, так ещё и пьесу для городского театра сочинили. Простите, запамятовал название…

— «Мёртвое пианино».

— Вот-вот…Но давайте вернёмся в девятый год. Золото тогда ведь так и не нашли, хотя по всему выходило, что оно осталось в Ставрополе. Вы, случаем, не знаете, где оно?

— Я могу только предполагать. Но любые предположения сродни гаданиям на кофейной гуще, — Ардашев помолчал и сказал: — Я решил перевернуть последнюю страницу в деле персидского золота.

— Моя помощь вам не понадобится?

— Благодарю за предложение, но постараюсь справиться самостоятельно. У вас и так много работы с этими красными подпольщиками.

— Это вы точно подметили, — вздохнул Каширин. — Развелось, как клопов. Третьего дня неизвестные бросили зажигательную бомбу в открытое окно «Ставропольских ведомостей». Просто счастье, что бутылка угодила в пустой камин. Пожар успели потушить. Журналисты до сих пор трясутся, как зайцы, и очередной номер газеты не вышел.

— А что была за бомба? С запалом?

— Не знаю… Но огонь появился сразу, как только она разбилась. Да у меня и осколки сохранились. — Сыщик поднялся из-за стола, открыл шкаф, достал картонную коробку и снял крышку. — Извольте.

Клим Пантелеевич взял в руку оплавленный кусочек стекла, посмотрел его на свет, зачем-то понюхал и заключил:

— Это части от большой аптечной склянки.

— Весьма возможно, — Антон Филаретович пожал плечами. — Колба, склянка, бутылка от пива или шампанского. Какая разница?

— Разница есть. Но об этом позже… Суммируя ваши сведения, прихожу к выводу, что в Ставрополе, под носом контрразведки Добровольческой армии орудует организованная подпольная сеть, руководимая большевистским резидентом. Скорее всего, среди её членов действует строжайшая конспирация. Так что выйти на резидента через мелких сошек вряд ли удастся. Они могут его и не знать, а получать приказы через посредника. Система известная и весьма распространённая во многих странах.

— Вы, как всегда, правы. Контрразведка не справляется. Красные стремятся посеять в городе панику. Вот меня и подключили. А как иначе? В трёх колодцах у Осетинских казарм вода отравлена. Хорошо, что вовремя проверили. Спасибо местным жителям. Донесли, что какой-то подозрительный тип там крутился рано утром. Бабы шли по воду и заметили.

— Тогда, пожалуй, я склоняюсь к мнению, что в данном случае, возможно, действует и дилетант от разведки. И потому не исключаю, что он лично встречается с подпольщиками и, следовательно, им хорошо известен. Однако пока, как видите, мои умозаключения больше напоминают догадки, кои противоречат друг другу. Мне нужно время, чтобы во всём досконально разобраться. Скажите, Антон Филаретович, а есть у вас какой-либо план поимки господ большевиков?

Каширин поскрёб подбородок и неуверенно ответил:

— Документы проверяем, паспорта…Народ опрашиваем. Обыски проводим, но пока безрезультатно. Да какой тут план? Это ж не украденную лошадь искать!

— Без плана ничего не выйдет. В данном деле важна наблюдательность и умение выстроить логическую цепочку поступков вероятного противника. — Ардашев улыбнулся. — При неукоснительном соблюдении некоторых моих условий я берусь раскрыть резидента к сегодняшней полуночи. Возможно, удастся найти и его помощников. Но это уже, как получится. Главное — руководитель. Хотите пари на бутылку настоящего мартеля?

— Право, Клим Пантелеевич, вы меня озадачили, — Каширин посмотрел в потолок и проронил задумчиво: — вы хотите сказать, что отыщете главаря к двенадцати ночи?

— Совершенно верно.

— И вы, — Каширин замялся, — в самом деле, назовёте мне его имя?

— Безусловно.

— А потом я смогу его самолично арестовать? — с затаённой радостью в голосе осведомился Антон Филаретович.

— Естественно. Не забудьте прихватить малые ручные цепочки. А в моих правилах игры ничего не меняется с самого девятьсот седьмого года, когда я только начинал работать присяжным поверенным Ставропольского Окружного суда. Разве вы не помните, что покойный Ефим Андреевич Поляничко всегда получал лавры раскрытых мною преступлений?

Начальник сыска посветлел лицом и выпалил:

— О да! Я, грешным делом, страсть, как ему завидовал.

— Давайте условимся так: встречаемся сегодня в полночь на кладбище Успенской церкви. Там есть старый армянский склеп. Справа от главного входа. Рядом с ним я и буду вас всех ожидать. Идёт?

— Простите, а кого всех? — Каширин недоумённо поднял брови.

— Ах, да, сразу забыл предупредить: возьмите с собой вашего помощника. Боюсь, может начаться перестрелка и лишний ствол нам не помешает. Не возражаете?

— Бог мой! Конечно, нет! Приведу столько людей, сколько прикажете.

— Нет, больше никто не понадобится.

— И более того: всей душой желаю вам выиграть сие пари.

— И ещё один уговор: о нашем споре никто не должен знать.

— Буду нем, как пень.

— Тогда, пожалуй, всё. Мне пора. Честь имею.

— До свидания, Клим Пантелеевич.

Сделав пару шагов, Ардашев обернулся и сказал:

— Если проиграете, то прихватите к коньяку шоколад «Фабрики Абрикосова». С миндалём. Раньше продавался в таких синих обёртках. Он хорошо оттеняет вкус мартеля. Надеюсь, вам удастся его достать.

— Да-да… — пролепетал Антон Филаретович, — постараюсь. Всенепременнейше.

Дверь закрылась.

Каширин слышал, как на лестнице гулким стуком отдавались шаги своего старого знакомого, слившиеся причудливым образом с ударами большого колокола Казанского Кафедрального Собора. «Господи! — грустно подумал полицейский. — Бывший тайный агент МИДа, бывший адвокат, бывший писатель и драматург, счастливый, в общем-то, человек, умница, каких свет не видывал, но что будет с ним завтра? А со мной? — Глядя на икону в правом углу, он перекрестился и произнёс одними губами: — Верни, Спаситель, всё, как было раньше. Верни. Очень тебя прошу!».

Нет, революционером он никогда не был. Происхождения был дворянского, но всегда симпатизировал тем, кто боролся с самодержавием. Родителей лишился ещё в раннем детстве и воспитывался у тётушки. В демонстрациях участия не принимал, усердно учился в университете, служил инженером на заводе в Петрограде, потом поступил в школу прапорщиков и, закончив её, ушёл на фронт.

Старая Россия с её городовыми, узаконенной проституцией, пресыщенных излишествами попами, распутинщиной, бесконечной сменой правительств, высокомерием чиновников, ненужной народу войной, когда шли в атаку на немецкие окопы почти без патронов, опостылела ему, как вой неизлечимо больной собаки, посаженной на цепь.

Когда большевики устроили октябрьский переворот, и армия стала разваливаться, он, как и многие, сорвал погоны и вернулся домой, в Петроград. «Революция смоет грязь, накопившуюся в России за целое тысячелетие. Она пройдёт по городам и сёлам свежим очистительным ливнем», — думалось ему холодными вечерами в нетопленной комнате. Но рассуждать — одно, а совершать поступки — сосем другое. И он всё ждал. Всё осматривался. Не торопился с выбором.

Только перемены в жизни чаще всего приходят неожиданно. Так случилось и с ним. И из стороннего наблюдателя, симпатизирующего большевикам, он превратился в одного из них.

В конце декабря прошлого года, он встретил бывшего сослуживца, унтер-офицера его полка, поступившего на службу во Всероссийскую чрезвычайную Комиссию. Вот он-то, хорошо помнивший их общие разговоры на фронте о необходимости революции в России, и предложил недавнему прапорщику вступить в только что созданную организацию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Образованных чекистов было мало, и его приняли с радостью. За первый месяц не раз приходилось участвовать в обысках и арестах, а один раз даже расстреливать контрреволюционеров. К чужой смерти он относился философски, успокаивая себя тем, что все эти убийства — необходимая часть борьбы добра со злом и обойтись без жертв никак нельзя. Да, первый выстрел в безоружного человека дался трудно. Рука дрожала, указательный палец никак не мог побороть спусковой крючок револьвера. И всё-таки он выстрелил и попал точно в лоб молодому поручику, смотревшему на него с презренной, высокомерной улыбкой. Запахло порохом. Труп свалился почти бесшумно, точно огромная тряпичная кукла упала на пол. Но ничего, свыкся. Вскоре он стал членом РКП (б).

В начале февраля его и ещё девять человек неожиданно послали в Москву на специальные закрытые месячные курсы по ведению нелегальной разведочной деятельности. Было ясно, что всех отправят в разные места, находящиеся под властью белогвардейцев. Обучение состояло из занятий по стрельбе, технике изготовления самодельных бомб и шифрования. Разъяснялась так же и организация подпольной работы. Вскользь знакомили со способами вербовки и методами получения информации, как из официальных, так и неофициальных источников. Учили бывшие царские офицеры, перешедшие на сторону новой власти и вернувшиеся из ссылок революционеры, помнившие Ульянова (Ленина) ещё в самом начале его политического пути.

Курсы закончил с отличием и, как ему было рекомендовано, в портерной, где тайно собирались контрреволюционеры, удачно познакомился с поручиком и штабс-капитаном, которые решили отправиться на юг, чтобы вступить в Добровольческую армию. К Деникину добирались вместе.

Дорога заняла неделю. Наконец, он оказался на территории, занятой белыми. Документы были подлинными и сомнения не вызвали. Так и стал он резидентом агентурной разведки штаба 10-й Красной армии.

Выдавать себя за другого человека всегда непросто, а тем более, заниматься той деятельностью, в которой не имел опыта. Но пока всё складывалось вполне удачно. В Ставрополе оказался вместе с вернувшимися беженцами. И вот теперь через связного ему приказали наладить подпольную работу. Обо всём этом легко говорить, но много ли может сделать человек после скороспелых месячных курсов? Только у молодой Советской республики иного выбора не было, как и не имелось его и у новоявленного красного разведчика.

Как бы там ни было, но боевую группу, состоящую из пяти человек, он создал, нарушив, правда, главное незыблемое правило разведки — не раскрываться перед всеми членами подполья, чтобы не подвергать себя опасности в случае ареста одного из соратников. Да и, чего греха таить, сама группа была, что называется, «сырая». Радовало, правда, то, что ему удалось завербовать человека, который мог без всяких подозрений находиться на перроне станции Тихорецкая, собирать нужную информацию о переброске войск белых и передавать её в Ставрополь. А уже отсюда она уходила в штаб армии через телеграфиста. Но и этого наблюдателя надо было учить всем премудростям разведки, ведь без знания элементарных правил легко совершить ошибку и передать недостоверные сведения. К примеру, если видишь товарный состав из шестидесяти вагонов с задраенными дверями, то это значит, что он следует порожняком, а если насчитал тридцать — сорок вагонов, стало быть — гружёный войсками. Или, если в открытой теплушке по восемь лошадей, то, выходит, во всём составе сотни три казаков. И таких премудростей было много. Но откуда неопытный человек может это знать?

Вот и сейчас он направлялся на встречу с подпольщиками, чтобы лично проинструктировать каждого о новых заданиях и предстоящих акциях.

На Воронцовкой улице, у магазина модной одежды, он замедлил шаг, остановился у витрины, делая вид, что рассматривает манекена, одетого в модный костюм, и, удостоверившись в отсутствии слежки, перешёл через дорогу. В лавке с вывеской «Колониальные товары» на двери, в её стеклянной части, виднелась табличка «открыто». Она висела неровно, под тупым углом, как и положено перед встречей. Это означало, что явка не провалена. Он потянул бронзовую ручку на себя и зашёл.

Дневная жара спала, и плотная, как накидка фотографа, темнота легла на город. Ставрополь засыпал. Фонари Николаевского проспекта зажигались, как и раньше, в девять пополудни. В этой непроглядной черноте они казались маяками в безбрежном океане ночи.

Ардашев вышел из дома за четверть часа до полуночи и зашагал к церкви во имя Успения Пресвятой Богородицы. Месяц спрятался за тучи, и на Ярмарочной площади — недавнем месте казни большевиками братьев Ртищевых — ничего не было видно. Слышался лай разбуженной собаки и стук железных колёс водовозки, одиноко катившей по мостовой.

Дорога не заняла много времени. Калитка на кладбище была открыта, и статский советник направился к армянскому склепу, что располагался с правой стороны храма, выстроенного ещё в далёком 1849 году. Его белые стены смотрелись светлым пятном среди стволов старых клёнов. Неподалёку завиделись два знакомых силуэта — Каширин и Ерёмин.

— Доброй ночи, господа, — тихо выговорил бывший присяжный поверенный. — Всё тихо?

— Да, — ответил Каширин.

— Давно ждёте?

— Минут пятнадцать, — уточнил Ерёмин.

— Оружие наготове?

— Естественно, — начальник сыска распахнул пиджак. За поясом торчал наган.

— Отлично. А у вас? — глядя на Ерёмина, полюбопытствовал Ардашев.

— Да вот.

— О парабеллум! Позволите?

— Конечно, — помощник Каширина протянул пистолет.

— Клим Пантелеевич, уже полночь, — нетерпеливо проговорил Антон Филаретович. — Он скоро явится?

— Кто?

— Тот, кого мы ждём — красный шпион.

— А он уже здесь, — разглядывая оружие, ответил Ардашев.

— Да? — удивился начальник уголовно-розыскного отделения. — В самом деле? И где же он?

— Рядом с вами, — направив парабеллум на Ерёмина, вымолвил статский советник и добавил: — Снимите с руки повязку.

— Вы в своём уме? — растеряно вопросил тот.

— Делайте, что вам говорят.

Ерёмин развязал бинт. На руке засветился рубец.

— Что и требовалось доказать, — усмехнулся Клим Пантелеевич. — Рана от фосфорного ожога всегда прекрасно видна в темноте.

— Что всё это значит? — возмутился Ерёмин. — О чём вы? Какой фосфор?

— Да тот самый, который вы поместили в бутылку с сернистым углеродом. Воспламенение наступает сразу при разбитии бутылки, то есть при доступе кислорода. Но чтобы собрать такую бомбу, необходимо точно рассчитать пропорцию этих двух соединений. И здесь важно не ошибиться. В противном случае, бомба не загорится. Однако для настоящего профессионала это не составит особого труда. Вас этому неплохо научили. Но вот незадача: вы проявили неосторожность и обожгли руку. Досадная случайность. Но что поделаешь?.. Затем вы доставили бутылку на явочную квартиру, вернее, в лавку «Колониальные товары», что на Воронцовкой улице и передали одному из подпольщиков. Вот он-то уже и бросил её в открытое окно редакции «Ставропольских ведомостей». Кстати, вы и сегодня туда захаживали. Я следил за вами. Господи, вы бы хоть научили своих коллег азам конспирации: появляться на явочной квартире и покидать её нужно с интервалом пять — десять минут, а не выскакивать оттуда один за другим, как гимназисты с последнего урока. Слава Богу, у Почтамта мне удалось нанять ватагу мальчишек, которые и проследили за каждым из ваших соратников. Не сомневаюсь, что сегодня ночью все пятеро будут арестованы и предстанут перед судом.

Клим Пантелеевич повернулся к застывшему от изумления полицейскому:

— Чего вы ждёте, Антон Филаретович? Надевайте наручники на своего помощника. Да обыщите его хорошенько. У вас сегодня и так будет беспокойная ночь. Вам предстоит арестовать ещё пять человек и провести обыски по месту их службы и жительства.

— Да-да, — вышел из оцепенения Каширин, и малые ручные цепочки закрылись на запястьях Ерёмина. Он похлопал задержанного по карманам, вынул спички, портсигар, документы и спросил: — И всё-таки, Клим Пантелеевич, когда вы его заподозрили?

— Сегодня. Днём стояла неимоверная жара. И когда вошёл ваш помощник с расстёгнутым воротом сорочки, я заметил, что у него на шее нет нательного крестика. А ведь крестился на икону, что у вас стояла. Это обстоятельство меня насторожило. Как известно, красные не носят ни крестиков, ни образков. А ваш рассказ о зажигательной бомбе и обстоятельствах его поранения только добавили уверенности в том, что Ерёмин и есть большевистский резидент. Окончательно я в этом убедился, когда следил за ним и довёл до лавки «Колониальных товаров». Вот, возьмите его оружие и адреса остальных, — Ардашев протянул парабеллум и полулист почтовой бумаги. — Только задерживайте этих голубчиков одновременно. Думаю, вам следует связаться с начальником контрразведки. Владимир Карлович, не простит, если сам не поучаствует в поимке подпольщиков. Не знаю, как вы, а я бы поступил именно так.

— Вы правы. Так и сделаю, — закивал Каширин и спросил: — А почему вы решили арестовать его именно здесь на Успенском кладбище, а, допустим, не у него дома?

— Во-первых, он мог заподозрить неладное и не открыть дверь. Тогда нам бы пришлось выкуривать его с помощью солдат. Шуму наделали бы много, и сообщники могли затаиться. А во-вторых, со старым склепом связан один мой афронт. Если помните, именно здесь ещё в седьмом году я устраивал засаду на Рамазана Тавлоева, по кличке Рваный. Тогда он от меня ушёл. Охоту на него испортил сегодняшний начальник контрразведки, а в то время — жандармский ротмистр Фаворский. Владимир Карлович появился с «летучей мышью» совсем не вовремя, и раненный каторжанин бежал. Бытует мнение, что старый армянский склеп приносит несчастье и рядом с ним нельзя долго находиться. Как и почему эта усыпальница появилась здесь, а не на армянском кладбище, что за рекой Ташлой, никто толком не знает. На этот счёт ходят разные легенды… Словом, я решил вновь испытать судьбу. Как видите, всё сложилась удачно и большевистский лазутчик пойман.

— Господи, какая чепуха! — арестованный покачал головой.

— Замечу, сударь, что вас научили делать зажигательные бомбы, а вот лечить фосфорные ожоги — нет. Если бы вы смыли кусочки фосфора тампоном, а потом обработали бы медным купоросом, то никаких следов уже бы не осталось. И мне трудно было бы доказать вашу вину. Вы же, как я понимаю, смазали ожог маслом, и фосфор ещё глубже проник в тело. Потому рана и светилась, — заключил статский советник.

— Вам бы, господин Ардашев, детские сказки писать, — натянуто улыбнулся Ерёмин.

— А ну давай, краснопузый, двигай! — прикрикнул Каширин. — Ишь разговорился!

— Вам помочь его отконвоировать? — шагая рядом, осведомился статский советник.

— Нет, ну что вы. Сам справлюсь. И как это я не обратил внимания, что он без крестика?

— Ничего страшного. Главное, я заметил, — улыбнулся Клим Пантелеевич и сказал: — Ладно, тогда я пойду быстрее. Надобно хорошенько выспаться. Завтра, как я уже говорил, постараюсь поставить точку в истории персидского обоза. Ну а вам, Антон Филаретович, желаю неспокойной, но удачной ночи!

— А вы уверены, что отыщите старый клад без меня? — с надеждой спросил полицейский.

— У вас теперь и так дел невпроворот. Разговорить эту красную публику будет не просто. Кстати, вот возьмите электрический фонарь. Я прихватил на всякий случай.

— Благодарю.

— Честь имею.

— До свидания.

Клим Пантелеевич прибавил шагу и вскоре скрылся за церковной оградой, но не успел дойти до угла улицы, как позади него раздались два выстрела. Он вынул браунинг и побежал назад. Прямо перед храмом с наганом в руке стоял Каширин и светил фонарём. Рядом, в кровяной луже, лежал Ерёмин. Резидент, судя по всему, был мёртв.

— Что случилось? — спросил статский советник.

— Да вот, гад, удрать хотел, — утирая рукавом пот, выговорил сыщик. — Пришлось стрелять.

— Плохо, очень плохо. Он был нужен живым. Надобно срочно провести остальные аресты.

— Да-да, непременно, — виновато закивал полицейский и проронил: — И всё-таки, армянский склеп, и правда, гиблое место.

— Иисусе Христе! — раздался чей-то голос.

Статский советник обернулся. Позади него стоял седой старик с испуганным лицом.

— Я здешний сторож при храме, а вы кто, господа, будете?

— Сыскная полиция, — по привычке ответил Каширин.

— А убиенный кто ж? — указывая на труп, спросил сторож.

— Большевик, — бросил полицейский. — Оставайся, дед, здесь до приезда санитарной кареты. Сторожи мертвяка. Ясно?

— Так точно, что вашбродь. Мы люди понимающие, военные. Я, вашбродь, ещё под началом его превосходительства генерала Мачканина в 76-м пехотном Кубанском полку служил. Только вот красные сгубили отца нашего Павла Александровича. Голову отрезали, нехристи. Чтоб им, извергам, пусто было. Когда хоронили, заставили с гробом бежать. Потешались над нами, хохотали, — старик смахнул слезу.

Ардашев достал из портмоне несколько керенок и сказал:

— Возьмите. Помяните души убиенных. И генерала, и большевика.

— Благодарствую. Но за красного пить не стану. Пусть его душа в аду мается. Уж больно много народу извели, ироды.

— Как хотите, — бывший адвокат сунул деньги старику в карман, убрал пистолет и пошёл прочь.

У Тифлисских ворот мелькнула чья-то тень и скрылась за деревьями. «Что ж, он начал слежку, — подумал статский советник. — Это хорошо».

Ту ночь Клим Пантелеевич спал плохо. Всё снился убитый Ерёмин.

Рано утром Ардашев посетил Нижний базар. На дальних рядах, там, где торговали инструментами, он купил всё, что ему было необходимо: гвоздодёр, зубило, небольшую кувалду, верёвочную лестницу, солдатскую баклагу и вещмешок. В магазине «Свет» пришлось приобрести американский электрический фонарь Eveready (прежний остался у Каширина).

Вернувшись домой, он переоделся в штиблеты, легкие тёмные брюки и синюю косоворотку, какую носят мелкие лавочники, и подпоясался тонким ремешком. Потом набрал во флягу воды и вместе со свечой, спичками, инструментами и парой кожаных перчаток уложил в вещмешок. Браунинг брать не стал. Вместо него сунул в карман брюк Le Rapid — шестизарядный пистолет Бертрана, купленный четыре года назад в магазине «Оружие» на Большой Морской специально для супруги. Именно из него она поразила супостата, орудовавшего в ту пору в Петрограде. Когда сборы были закончены, Клим Пантелеевич зашёл в кабинет и на полулисте почтовой бумаги написал карандашом несколько строк. Затем запечатал в конверт и оставил на столе.

Вероника Альбертовна ещё спала. Горничная Варвара, увидев хозяина в непривычном облике, даже оступилась на пороге, но промолчала.

Уже за калиткой своего дома он остановил пустой экипаж. Извозчик тронул лошадей и покатил вверх по Николаевскому проспекту до самой Александрийской улицы. Сзади, саженей за двадцать, слышался стук железных колёс ещё одной пролётки. У дома № 8 Ардашев сошёл.

Калитка оказалась незапертой, но во дворе никого не было. На всякий случай Клим Пантелеевич набросил изнутри крючок. Раскрыв вещмешок, достал гвоздодёр, легко оторвал четыре верхние доски и заглянул внутрь. Колодец совсем высох и казался бездной, соединяющей прошлое и настоящее. Да, собственно, так и было. Забытый всеми, вырытый более ста лет назад, он снова привлёк внимание людей.

Верёвочная лестница, закреплённая сверху, упала вниз. Статский советник посветил фонарём: трёхсаженная лестница достигла дна. Спуститься по ней не составило бы труда, если бы не вещмешок, который пришлось держать в руке.

Наконец ноги почувствовали твёрдую почву. Фонарь осветил стены, выложенные ракушечником и скреплённые тонким раствором. Кое-где он отвалился, и швы были пустыми. Ардашев зажег свечу и стал водить у самых каменных стыков. Примерно на уровне груди пламя заколебалось. Тогда он поставил свечу на дно, надел перчатки, достал зубило и молоток. Несколько точных ударов и камень поддался. Клим Пантелеевич опустил его у самых ног и освятил зияющую дыру — глазам открылся подземный ход. Второй, третий и четвёртый ракушечник вытащились без особого труда. Он задул свечу, сунул в мешок и, освещая путь фонарём, пригнувшись, стал пробираться по подземной галерее. В некоторых местах потолок осыпался, и приходилось двигаться на четвереньках. Пот струился по лицу, и от нехватки кислорода дышать становилось тяжелее. Постепенно коридор становился всё выше, и можно было двигаться почти в полный рост. Вдруг Клим Пантелеевич увидел выпавший из свода камень, и положил его прямо посередине прохода. Шагов через пять Ардашев остановился, прислушался к чему-то, улыбнулся и стал пробираться дальше.

Вскоре появились поперечные галереи, потом ход повернул вправо, под дом Загорской, а затем ушёл влево и пересек дорогу по направлению к Интендантским складам. Теперь это был уже сводчатый подземный коридор в человеческий рост, который казался бесконечным.

Неожиданно луч фонаря высветил покрывшийся пылью, почти истлевший дырявый мешок, набитый золотыми монетами, рассыпанными по земляному полу. Чуть поодаль, аршина через два, лежал ещё один, и ещё… Клим Пантелеевич опустил вещмешок, нагнулся, взял одну монету и осветил. Диск был украшен восточными письменами, в центре сиял полумесяц. «Точно такая и была спрятана внутри брегета, найденного в кармане поручика Рахманова девять лет назад на Соборной горе, — вспомнил Ардашев. — Золотой туман с отчеканенным именем персидского шаха Ага Мухаммада. И год тот же — тысяча двести одиннадцатый, что соответствует нашему тысяча семьсот девяносто седьмому». Он положил персидский туман в карман брюк. «Ну вот, — с удовольствием заключил он, — в деле полковника Игнатьева и поручика Рахманова поставлена точка. Содержимое восьмого сундука фурштата, отправленного из Тавриза самим Александром Грибоедовым, найдено… Был бы жив следователь Самоваров, наверняка бы, обрадовался… Пора и мне возвращаться на свет Божий». Статский советник уже повернулся назад, но неожиданно ему в лицо ударил ослепительный луч фонаря, от которого он невольно закрылся рукой.

— Не двигайтесь. А то пристрелю. Руки поднимите. Вот так. И отбросьте ногой солдатский сидор. Фонарь — на землю. Хорошо. — Незнакомец усмехнулся. — А вы, Клим Пантелеевич, можете быть паинькой, правда, лишь в том случае, когда на вас направлен ствол кольта.

— Мой бог! Савраскин? Вы ли это? — развёл руками Ардашев.

— Как видите. Явился с того света.

— Вам идёт борода.

— А меня раздражает. Жарко. Теперь сбрею. Усы, пожалуй, оставлю. Ну какой француз без усов? В Париже все ходят с усами. Уеду отсюда, как порядочный капиталист. И, перефразируя слова классика: прощай, умытая кровью и осточертевшая Россия с красными, белыми, зелёными…А вы, поди, давно меня на каторге схоронили?

— Я понял, что вы вернулись.

— И как же это вы догадались? — бывший репортёр выдавил улыбку.

— Бросьте паясничать, Савраскин, вы же сами мне оставили знак.

— Значит, я всё правильно рассчитал. Дневник прочли?

— Да. Но неужели вы думали, что попадусь на вашу удочку и поверю, что последнюю строку, как и записку, написал Шахманский?

— А почему нет? Ведь Каширин поверил. Хотя, вы правы: не стоит сравнивать вашу голову и подсушенные временем мозги полицейского.

— У меня к вам, Георгий Поликарпович, один вопрос: зачем вы пытали удавкой Шахманского? Что он вам мог сообщить? Он же сам не знал, где спрятано золото.

— Не скажите! Всякое могло случиться. Но не убей я его, вы бы так не решились отправиться на поиски персидских сокровищ, разве нет?

— Пожалуй. Выходит, все эти дни вы следили за мной? — Ардашев наигранно поднял брови.

— Не говорите. Пришлось даже на Успенское кладбище шлёпать среди ночи. И дались вам эти большевики? Зачем с ними бороться? Взяли бы давно золотишко, купили бы себе какой-нибудь остров и жили припеваючи. Так нет! В гражданскую войну решили поиграть. Зачем она вам?

— А затем, чтобы Россией не правили ашихины, вальяно, труновы, троцкие, дзержинские… Всех не перечислить.

— К чему эта демагогия? Впрочем, ваша болтовня ничего не изменит…А на калитку надобно было замок изнутри вешать. Крючок открывается легко, лезвием ножа. Вам ли не знать?

— Что ж, не догадался.

— Бывает.

Савраскин вытер рукавом пот с лица и спросил:

— Я только понять не могу: почему вы спустились сюда в одиночку? Могли бы нагнать военных или подручных Каширина. Но нет, всё сами, всё без помощников. Жизнь не окурок, чтобы ею швыряться. Не надоело играть в Пинкертона? Неужто до сих пор вам не дают покоя лавры американского прохиндея?

— Согласен, допустил оплошность. Боялся, что не найду золота, и меня поднимут на смех. Как после этого жить в нашем провинциальном городке? Шутники проходу не дадут.

— Зря боялись. Вы же никогда не ошибаетесь. Кстати, о золоте. Соблаговолите вернуть законному владельцу монету, кою вы умыкнули прямо на моих глазах. Мой прадед, поручик Рахманов, на вас бы обиделся. Нехорошо-с. Я, знаете ли, не собираюсь рыться в карманах покойника.

— Извольте. — Ардашев снял перчатки, повернулся левым боком, сунул руку в карман, и в тот же момент раздались два выстрела. Савраскин вскрикнул, но, падая, успел нажать на спусковой крючок.

Клим Пантелеевич почувствовал резкий удар. Левое плечо обожгло. Он упал на колено, но, превозмогая боль, поднялся и шагнул к стрелявшему. Поднял правой рукой фонарь и поднёс к его лицу. Тот был мёртв. Одна пуля попала в шею, другая в голову.

— Теряю навык, — недовольно проронил Ардашев и осветил себя.

Рана была серьёзная. Кровь заливала косоворотку и сочилась в брюки. Пришлось порвать рубаху и кое-как перебинтовать плечо. Но проку от этого было мало. Он попил воды с фляжки — стало немного легче. Вещмешок казался неподъёмным, и он решил его бросить. Держа фонарь в правой руке и опираясь здоровым плечом о стену, статский советник медленно возвращался назад. Постепенно коридор перешёл в галерею, а галерея — в лаз. Пришлось ползти. Когда впереди показался выход, Клим Пантелеевич прилёг, чтобы перевести дух и невольно прислонился к левой стене. Холод природного камня немного унял боль в плече. Вставать совсем не хотелось. Но надо было двигаться дальше. Он привстал на правое колено и тут же упал. Перед глазами побежали тёмные круги. В воспалённом сознании вдруг возник, отец и мать. Они улыбались, смотрели на него откуда-то сверху, точно с неба, и манили к себе. «Этого не может быть, в подземелье души не живут», — пробормотал Ардашев и провалился в бездну.

Глаза ещё не открывались, но сознание понемногу возвращалось. Ныла левая рука и плечо. Но боль уже не была такой жгучей и пронзительной, как в подземелье.

Тренированный слух уловил женский голос. Усилием воли он разомкнул чугунные веки. Белый незнакомый потолок нависал точно небо в жаркий день, и только люстра с электрическими лампочками говорила о том, что он жив, потому что там, в потустороннем мире, электрического света нет. Почувствовав лёгкое прикосновение к правой руке, он повернул голову.

Улыбаясь и смахивая с усталых красных глаз набежавшие слёзы, на него смотрела жена.

— Слава Богу, милый, ты пришёл в себя. Я так за тебя переживала.

— Раз ты рядом, значит, всё хорошо, — шевеля пересохшими губами, вымолвил Клим Пантелеевич. — А тебе идёт белый халат.

— Попей водички, а потом будешь говорить.

Вероника Альбертовна поднесла к его губам небольшой фаянсовый чайник. Он сделал несколько глотков, оглядел себя и спросил:

— Где я?

— В госпитале на Барятинской, в отдельной палате. Снаружи зачем-то даже охрану выставили.

— Рана серьёзная?

— Доктор сказал, что тебе повезло: пуля прошла навылет и задела лишь мягкие ткани.

— Я так и думал.

— Но ты потерял много крови. Бредил. Разговаривал с каким-то судебным следователем Самоваровым. Наверное, это от морфия. Кто он? Я никогда не слышала от тебя эту фамилию.

— Иван Авдеевич Самоваров. Служил ещё при Николае I. Следователь III отделения… А сколько я был без сознания?

— Сутки.

— И всё это время ты была здесь?

— Да.

— Дорогая, возвращайся домой, отдохни. Ты же видишь, мне уже лучше.

— Пока не попьёшь куриного бульона, об этом не может быть и речи.

— Хорошо.

Вероника Альбертовна помогла мужу поднять голову, поправила подушку и налила из термоса в кружку прозрачной, вкусно пахнущей жидкости. Клим Пантелеевич выпил половину и снова лёг.

— Ну вот. Теперь мне лучше. Ты можешь идти.

— А разве ты не хочешь ничего у меня спросить? — супруга, в свойственной ей манере обижаться, слега выставила вперёд нижнюю губу. — Неужели тебе неинтересно узнать, как тебя нашли? И что стало с персидским золотом?

— Я и так знаю. Вечером, когда я не вернулся домой, ты зашла в мой кабинет и увидела на столе запечатанный конверт. Раскрыв его, тут же, как я и советовал, позвонила Каширину и прочла всё, что я написал. Антон Филаретович тотчас же отправился на Александрийскую в дом Шахманского. Увидев раскрытый колодец и верёвочную лестницу, он сразу всё понял и полез вниз. Хотя… — Клим Пантелеевич задумался на миг, — скорее всего, меня обнаружил кто-то из его помощников, потому что Каширин вряд ли бы смог протиснуться в столь узкий лаз. Комплекция не та…Подняв меня на верх, они обследовали подземную галерею, обнаружили там не только золото из персидского обоза, но и труп каторжанина Савраскина. Я прав? — улыбнулся статский советник.

— А вот и нет, ошибаешься! — воскликнула супруга. — Я не стала связываться с полицией, а сразу протелефонировала Фаворскому.

— Ого! — удивился Ардашев. — А откуда тебе известен номер контрразведки?

— А его и не обязательно знать. Достаточно попросить, чтобы барышня на коммутаторе соединила с начальником контрразведки. Вот и всё… — не успела Вероника Альбертовна договорить фразу, как скрипнула дверь. В палату вошла совсем юная сестра милосердия.

— Ой, — она развела руками, — вы пришли в себя? Тогда я сейчас позову доктора. Он как раз разговаривает с каким-то полковником, который пришёл вас навестить.

— Что за полковник? — осведомился статский советник.

— Я фамилию не знаю. Слышала, что его зовут Владимир Карлович.

— А не могли бы вы его пригласить?

— Только с разрешения врача, — сказала барышня и, посмотрев на Веронику Альбертовну, добавила: — Вообще-то, вашему мужу нужен покой и хорошее питание. И потом: пора делать перевязку.

— Не волнуйтесь, я только что выпил огромное количество очень питательного куриного бульону. А перевязку сделаем чуть позже, — опять вмешался в разговор Ардашев.

— Хорошо, — кивнула сестра и удалилась.

— Ладно, тогда я пойду, — проронила супруга и уже в дверях встретилась с доктором, который с ней любезно раскланялся. Это был невысокий, слегка полноватый человек с седыми усами и бородой. Из-под накинутого на плечи белого халата выглядывал узкий погон подполковника медицинской службы. За ним с фуражкой в руках следовал Фаворский.

— Ну-с, дорогуша, — весело выговорил доктор. — Вернулись с небес на нашу грешную землю.

— Нечего там ему делать, — вторил начальник контрразведки. — Такие люди, как он нужны новой, свободной России. Герой, одним словом.

— По-моему, господа, вы сильно преувеличиваете мои заслуги, — пытаясь подняться, Ардашев слегка поморщился от боли.

— Лежите-лежите. Не вставайте, — предостерёг эскулап. — Нельзя беспокоить рану. Пуля хоть и не задела кость, но рана рваная. Потому и крови много потеряли. Но ничего, заштопали мы вас. Останется лишь небольшой шрам…Что ж, не буду вам мешать. Ухожу. Но только прошу вас, Владимир Карлович, не мучить долго господина Ардашева. Долгая беседа может его утомить.

— Благодарю, доктор, нам хватит и пяти минут.

Фаворский проводил медика пристальным взглядом и, дождавшись, когда дверь закроется, не сводя с неё глаз, негромко сказал:

— А этот Гиппократ тот ещё фрукт. Бросился защищать красных раненных, которых комиссары бросили. Не разрешил вывезти в тюрьму. Так и лечатся здесь, в соседней палате. И даже довольствие на них выбил. А попадись он тем же большевикам — сразу пустили бы в расход… А вы молодцом: не только резидента вычислили, но и всю их шайку подкараулили. В ту ночь мы с Кашириным арестовали почти всех. Один, к сожалению, ушёл. Его фамилия Матвеев. По нашим данным работал в депо. В вагонные буксы песок подсыпал. Это ведь он на станции Палагиада пытался пустить паровоз навстречу бронепоезду. Слава Богу, не удалось. Ничего, поймаем и расстреляем, как только что отправили в ад всех его подельников. Как они нас, так и мы их…

— Без суда?

— Помилуйте, друг мой. Какой суд! Только трибунал. Они же шпионы. А таковых, как вам известно, в военное время ставят к стенке без лишних формальностей.

— А как же та молодая барышня? И её что ли?..

— Пока нет. Но это дело времени. День-два и всё. А как иначе, если при обыске у неё мы нашли карту управы с нанесённой дислокацией воинских частей и список семей офицеров, вступивших в офицерский Ставропольский полк. Вот, скажите, зачем ей понадобились эти люди? А я вам отвечу: если по каким-то, пусть тактическим причинам, нам придётся оставить город, большевики расстреляют или возьмут в заложники всех членов семей военнослужащих, включая не только жён, но и детей, стариков. Это их обычная практика. А вы её жалеете…Да-да. Не спорьте. Я заметил это по вашим глазам.

— Просто юная совсем. Запуталась, наверное.

— Юная говорите? По годам — да, а по убеждениям — красная ведьма. Когда я сообщил ей о расстреле её дружков, она такой концерт закатила, какой вы в театре Пахалова никогда не видели. Требовала, чтобы и её расстреляли вместе с ними и в тот же день. Безмозглая фанатичка. Будь моя воля, я бы её тут же и прикончил, как бешеную крысу. Подобные особи не исправимы. Случись ей выйти на волю, она будет мстить всю жизнь. Она мне так и сказала на допросе: «Ненавижу вас всех таких аккуратненьких, умненьких, начитанных. Ваши деды и прадеды пороли моего деда на конюшне и в пьяном угаре насиловали бабку, когда она была совсем девчонкой… А теперь наше время пришло. И не будет пощады ни вам, ни вашим холёным жёнам, ни разнеженным барчукам с дочками. Кого не убьём, тех на каторгу сошлём». И расхохоталась мерзко, будто старая желтобилетница. А вы говорите…

— Как её зовут?

— Юлия Воронова. Из мещан. Окончила женскую гимназию. Училась в одном классе с Риммой Ивановой. Да, с той самой, что Государь посмертно пожаловал за подвиг Георгиевский крест IV степени. Совсем разные оказались одноклассницы. Кстати, я навёл справки. Дед и бабка по матери у неё и в самом деле были крепостными.

— Да, трагедия в третьем поколении, — тяжело вздохнул Ардашев и спросил: — А что известно о резиденте? Кто он?

— Бывший офицер. Но документы на Ерёмина, судя по всему, не его. Вероятно, настоящий Ерёмин давно сгинул в чекистских подвалах. При обыске в комнате нашли кодовую таблицу и зашифрованный доклад: план переброски полков и дивизий Добровольческой армии на август месяц. Представляете? Этот документ имеется в одном экземпляре и хранится в сейфе у генерала Романовского. Стало быть, англичане совершенно правы: в штабе армии есть красный крот. Вы, помнится, обещали его отыскать.

— Так ведь я и не отказываюсь. Вот немного поправлюсь…

— Нет-нет, дорогой Клим Пантелеевич, я не в претензии. Вы уже достаточно нам помогли. А если честно, — Фаворский перешёл на шёпот, — мне ужасно стыдно и за себя, и за Каширина. Прошляпили мы резидента, точно гимназисты преподавателя, вошедшего в класс. Но, как говорится, сколько кобылке не прыгать, а быть в хомуте.

— Скажите, сколько всего золотых монет подняли наверх? — с трудом выговорил Ардашев.

— Четыре тысячи четыреста девяносто девять, включая и ту, что лежала в простреленном кармане ваших брюк.

— Значит, все. Всего в восьмом сундуке, отправленном в 1828 году в составе обоза, следующего из Тавриза в Санкт-Петербург через Ставрополь, находилось четыре тысячи пятьсот монет. Первую из этого числа обнаружили девять лет назад при закладывании фундамента керосиновой будки на Соборной горе. Она покоилась внутри золотого брегета, найденного в кармане мундира офицера — поручика Рахманова… Убитый мною Савраскин — его правнук.

— Я что-то такое припоминаю… — наморщил лоб Фаворский. — Но, главное, золото вернулось государству в самое трудное время.

Ардашев посмотрел на дверь и тихо осведомился:

— Могу я узнать, где оно сейчас находится?

— Пока под охраной у меня в кабинете. Отправим в Ставку, как только получим приказ. Скажу вам по секрету: командование думает о вашем награждении за столь щедрый подарок Добровольческой армии. Но пока не знают, как поступить. Были бы вы военный, было бы проще. Звание, орден… Но вы штатский. Дать вам действительного? При сегодняшней ситуации, согласитесь, это будет выглядеть, как насмешка. Может, денежную премию?

— А позволите мне самому выбрать награду? — усталым голосом осведомился статский советник.

— Да-да, конечно… К слову, я сегодня вечером выезжаю в штаб, встречусь с генералом Романовским и всё ему передам. Я вас внимательно слушаю.

— Прошу отпустить Юлию Воронову. Пусть идёт на все четыре стороны.

Полковник покачал головой.

— Право же, Клим Пантелеевич, это положительно невозможно. В конце концов, следствие ещё не закончено.

— Тем не менее, извольте передать моё пожелание начальнику штаба, — настойчиво вымолвил статский советник. — Простите, Владимир Карлович, я устал. Да и рука что-то ноет.

— Всё-всё. Ухожу. Я вас изрядно утомил. А в рассуждении вашей просьбы, не беспокойтесь. Обязательно доложу.

— Благодарю. Но прежде прошу предупредить начальника тюрьмы. Там такие ухари, что не приведи Господь. Пусть оставят её в покое до получения окончательного решения.

— Не беспокойтесь, — Фаворский поднялся. — Распоряжусь прямо сейчас. Да, чуть не забыл. Это вам. Чудом раздобыл две коробочки ваших любимых леденцов. Настоящий «Георг Ландрин». — Он оставил монпансье на тумбочке. — Выздоравливайте.

— Благодарю вас. Теперь у меня есть небольшой запас.

— Честь имею.

— До свидания.

Полковник надел фуражку и вышел.

Ардашев открыл одну коробку, выбрал красный леденец и положил под язык. Но благодушное настроение не наступило. В голову лезли грустные мысли:

«Господи, зачем Ты придумал такое жестокое испытание моей стране? — закрыв глаза, думал Ардашев. — Брат убивает брата, сын — отца, а вчерашняя гимназистка готова идти на эшафот за идеи какого-то Маркса, всю жизнь считавшего Россию врагом Европы. Помнится, читал, как этот, с позволения сказать теоретик, ратовал за поражение русских не только в Крымской, но и в Кавказской войне и восхищался героизмом польского наёмника полковника Теофила Лапинского (Теффик-бея), который на деньги англичан высадил польский десант на Кавказе и два года воевал на стороне горцев. И жал ему руку… Что может объединять германца Карла Маркса и Юлию Воронкову из Ставрополя? Ненависть к России? К русским? Как это возможно?.. Что за бред?!».

На третий день нахождения Ардашева в госпитале охрану у его палаты сняли. А вечером, к нему наведался Каширин и, как проигравший пари, принёс в свёртке бутылку настоящего мартеля и шоколадку с миндалём «фабрики Абрикосова». Клим Пантелеевич тут же предложил сыщику выпить по рюмочке, но тот наотрез отказался и предложил посидеть во дворе, потому что курить в палате воспрещалось.

По ступенькам статский советник спустился сам, но не без помощи своей привычной трости, которую по его просьбе принесла в госпиталь Вероника Альбертовна.

Начальник городского уголовно-розыскного отделения был не на шутку расстроен. Курил одну папиросу за другой и сетовал, что лавры по поимке большевистского подполья и отыскания персидского золота достались контрразведке, а ему лишь нагоняй от военного начальства. Мол, не сумел доставить красного резидента живым на допрос.

Где-то посередине разговора, Антон Филаретович задумался на миг, а потом спросил:

— Выходит, Савраскин следил за вами?

— Два дня ходил по пятам.

— Но не могли же вы этого не заметить?

— Естественно.

— Так чего же вы тогда пошли искать золото сами, без чьей-либо помощи?

— Ловил на живца.

— Это на кого? На самого себя, что ли?

— Совершенно верно.

— Но зачем надо было так рисковать? Почему ко мне не обратились? Я бы за ним «хвост» послал.

— Эх, Антон Филаретович, я слишком хорошо знаю, как работают местные топтуны. К тому же их лица всем известны, независимо от наклеенных усов и бороды. А Савраскин не промах, сразу бы всё раскусил. В лучшем случае, я бы отыскал золото, а убийцу Шахманского — нет.

Каширин недовольно фыркнул:

— Думаете, я не сумел бы его арестовать?

— А на каком основании, позвольте узнать? Разве у вас или у меня были доказательства его причастности к убийству Аркадия Викторовича? Нет, это были лишь мои предположения. А попытались бы вы задержать Савраскина, так он бы рассмеялся вам в лицо. «Да, — сказал бы он, — я был осуждён на вечную каторгу. Но меня освободила революция. Я вышел по амнистии. И что, теперь вы будете подозревать меня в каждом преступлении, которое совершается в Ставрополе?»…А так я стал для него и следователем, и судьёй, и палачом.

— А когда вы поняли, что он спустился в колодец и идёт за вами?

— Ещё до того, как я наткнулся на мешки с золотом, я услышал, как где-то сажени за три позади меня, он споткнулся о камень, который я положил прямо посередине хода. Савраскин крался за мной и, чтобы не быть обнаруженным, не зажигал фонарь. Да это ему и не особенно было нужно. Мой свет служил для него своеобразным маяком.

— Очередной раз восхищаюсь вашим точным расчётом. Вы предусмотрели всё, — сыщик вздохнул, — не то что я, вечный неудачник.

— Вы явно преувеличиваете мои достоинства. Если бы я не переоценил своё умение стрелять из неудобного положения, я бы не оказался в госпитале. Ведь первая пуля попала злодею в шею, а не в голову, как я рассчитывал. Поэтому, падая, он и успел меня ранить.

— Но зачем вы допустили развитие ситуации, как говорится, до точки кипения? Если вам было известно, что сзади следует опасный преступник, убивший Шахманского, то почему вы не устроили засаду и не пристрелили его там, в подземелье, из-за какого-нибудь угла?

Клим Пантелеевич достал из кармана больничного халата коробочку монпансье, положил под язык зелёную конфетку и сказал:

— Во-первых, его причастность к смерти Аркадия Викторовича была лишь предположительной, а во-вторых, согласитесь, позади меня мог красться кто угодно. И он мог не иметь никакого отношения к преступлению на Александрийской. Я бы не простил себе случайное убийство невиновного человека.

— Да кто бы там разбирался! — Каширин подскочил и взмахнул руками. — Найти такой клад! Это же полная индульгенция. Никто бы даже не посмел вам задавать вопросы. Вам бы всё простили. Разве вы этого не понимаете?

Статский советник посмотрел внимательно на собеседника и промолвил:

— С некоторых пор мнение окружающих мне безразлично. Главное, я бы себе этого не простил. А человека, как известно, до могилы могут довести только болезнь и угрызения совести. — Опираясь на трость, Клим Пантелеевич поднялся. — Я опять переценил свои возможности. Плечо разболелось. Пора прилечь.

Антон Филаретович кивнул на прощанье, заложил руки назад и побрёл к калитке.

Статский советник так и остался стоять, любуясь верхушками старых тополей, озарённых золотым светом заходящего солнца.

Дышалось легко, и пахло свежестью, как всегда бывает перед грозой. Неожиданно ударил большой колокол Казанского собора. За ним, точно по команде, прокатились раскаты грома, и на ещё не остывшую от летнего зноя землю упали редкие, размером с вишню, капли дождя.

Впервые за последние два года к Ардашеву вернулись мир и покой, но, как вскоре выяснилось, ненадолго.

Уже через неделю с плеча сняли швы, и Клим Пантелеевич вернулся домой. Рана ещё ныла, но теперь эта была тупая и вполне терпимая боль. Начальник контрразведки слово сдержал: юную подпольщицу помиловали и выпустили из тюрьмы под честное слово не воевать на стороне большевиков. Не раздумывая, девушка согласилась и дала подписку, в которой обязалась проживать в Ставрополе по указанному ею адресу и, кроме того, должна была раз в неделю отмечаться в бывшем полицейском управлении. Но уже на второй день поднадзорная исчезла. Об этом стало известно от дворника бывшего доходного дома, где она проживала. Ни мать, ни отец, так толком не смогли пояснить, посланному к ним офицеру контрразведки, куда же она запропастилась.

Всё выяснилось на следующий день, когда казачий разъезд под селом Татарка попытался остановить незнакомку, шедшую окольными путями в сторону станицы Невиномысской, где засели красные. Стоило всадникам приблизиться, как девушка попыталась скрыться в лесу, но, понимая, что её догонят — открыла стрельбу из револьвера. Пуля попала коню старшего разъезда прямо в глаз, и добрый конь пал. Другой казак догнал беглянку и со всего маху рубанул шашкой. Труп доставили в город. В её платье обнаружили записку, в котором указывались фамилии и адреса особо опасных контрреволюционеров, подлежащих ликвидации. Первым среди них значился Клим Пантелеевич Ардашев, проживавший в доме № 38 по Николаевскому проспекту. Каким образом ей стало известно о его причастности к поимке всей группы подпольщиков, осталось загадкой.

Всё это статский советник узнал из телефонного разговора с полковником Фаворским, позвонившим в тот же день со станции Кавказской, уже отбитой у большевиков. Он также просил Клима Пантелеевича прибыть в Ставку, в Тихорецкую, на только что отремонтированном бронепоезде и лично сопроводить персидское золото, уже погруженное в блиндированный вагон первого класса. Поезд отправлялся в семь вечера со второго пути и был под охраной. Ардашев согласился, и через два часа посыльный доставил на квартиру специальный пропуск.

— Куда ты опять? — тревожным голосом спросила Вероника Альбертовна, войдя в кабинет.

— Просят сопроводить персидское золото, — укладывая саквояж, ответил Клим Пантелеевич.

— Неужто, кроме тебя, больше некому? Ведь плечо ещё болит. Там что, охраны не хватает?

— Охраны, как раз, предостаточно. Вагон бронированный, из состава бронепоезда. Не волнуйся. Буду, как у Христа за пазухой. В Тихорецкую я давно собирался. Дело там у меня одно осталось. Потому и просят приехать.

— Надолго?

— На несколько дней, — статский советник повернулся к жене, и, глядя на неё, ответил: — Ты же знаешь, как я без тебя скучаю. Не волнуйся, пожалуйста.

— Клим, — опустив глаза, вымолвила супруга, — у нас деньги скоро закончатся…Я всё хотела спросить, но было как-то неловко…Послушай, а власти могут выдать тебе какую-нибудь денежную награду? Как-никак, ты отыскал для них сокровища, пропавшие почти сто лет назад. Может, не стоит стесняться, а?

Ардашев закрыл саквояж, опустился в кресло и сказал:

— Присядь, мне надо с тобой поговорить.

Вероника Альбертовна, точно прилежная ученица, послушно расположилась напротив.

— Видишь ли, какое дело… С самого начала я был убеждён, что с большевиками надо было покончить, как можно скорее. Горстка авантюристов, скитавшаяся по ссылкам, а потом бежавшая за границу и квартировавшая там на деньги с так называемых «эксов» в России (по сути грабежей и разбоев), вносила смуту давно. Однако их опасность недооценили. И они вернулись. На средства немецкой разведки совершили государственный переворот. Многие думали, что незаконная власть продержится недолго, неделю или, самое много, месяц. Но случился удивительный парадокс: большая часть населения страны их поддержала. Это произошло от того, что большевики бросили в народ популистские лозунги: «Долой войну!» и «Земля — крестьянам, фабрики — рабочим!». Конечно, народ от войны устал, да и землепашцам захотелось присвоить помещичьи земли, скот, дома, а рабочим — управлять фабриками и заводами, начисляя себе высокое жалование. Никто из этих обманутых до сих пор не понимает, что сразу после установления коммунистической диктатуры их лишат всего. Это неминуемо. На смену частным хозяевам всё тех же заводов и фабрик придут чиновники от новой власти, а крестьян, вероятно, загонят в какие-нибудь новые образования: «сельхозкоммуны», «красные крестьянские артели», да, в общем, дело не в названиях…Всех несогласных с новыми порядками либо казнят, либо приговорят к каторжным работам, что неминуемо. Допускаю даже, что начнётся полное истребление всех бывших сословий: духовенства, дворянства, купечества, мещан и других. Естественно, наиболее образованная часть населения всё это понимает, и потому миллионы людей поднялись на борьбу с красным злом. Идёт гражданская война. И я тоже принимаю в ней участие… Буквально за день до отыскания персидского золота мне удалось раскрыть в Ставрополе большевистское подполье. Арестовали почти всех. Не расстреляли только одну юную барышню. Взамен денежного вознаграждения за отыскание сокровищ я попросил сохранить ей жизнь. Её отпустили под честное слово, что она больше не будет воевать на стороне красных. Но своё обещание подпольщица не сдержала и была убита. В её платье нашли список подлежащих уничтожению контрреволюционеров. Первым в списке стоял я. — Ардашев поднялся, подошёл к окну и, не оборачиваясь, сказал: — Теперь о главном. Считаю своим долгом довести до конца начатую работу и сохранить агентурную сеть за рубежом. Понимаешь, многие из тех, кого я с таким трудом внедрил в другие страны, сейчас находятся в растерянности. Они потеряли связь с Центром, не знают, что делать дальше. Необходимо с ними связаться, объяснить создавшуюся ситуацию, словом, успокоить и вселить уверенность, что наша победа над большевиками — дело времени.

— Клим, а ты сам веришь, что такая победа возможна? — с сомнением в голосе осведомилась Вероника Альбертовна.

Он помолчал, повернулся и, глядя на жену, сказал:

— Не знаю, но надеюсь. Однако после моего возвращения, мы уедем из России. Нам придётся продать дом вместе с обстановкой. С собой возьмём только деньги, документы и минимум вещей. Тебе надобно уже сегодня связаться с комиссионерами по продаже недвижимости. Пусть ищут покупателей. Соглашайся на любую цену. У нас мало времени, и мы не можем торговаться.

— А куда мы денем наших питомцев Малыша и Лео? Заберем с собой?

— Оставим горничной. Дадим ей денег. Пусть вернётся к родственникам в Надежду. Большевики, если придут опять, Варвару не тронут. Домашняя прислуга относится к числу, — он усмехнулся, — угнетённых буржуями слоёв населения.

— А мы с тобой, что — буржуи? — прикрыв ладонью рот, тихо спросила жена.

— По их классовой теории — несомненно.

— А книги куда девать? Их так много… Тоже продавать?

— Не стоит. Барышей мы за них всё равно не выручим. Лучше подарим городской библиотеке. Может, дойдут до тех, кто будет жить в Ставрополе лет через сто.

Клим Пантелеевич выдвинул ящик письменного стола, взял неприметный маленький ключик, снял с книжной полки несколько толстых фолиантов и, открыв потайную дверцу, достал браунинг. Привычным движением он вытащил обойму, проверил патроны и, вставив в специально пришитую к внутренней части поясного ремня лямку, прикрыл пистолет модным пиджаком.

— Мне пора, — статский советник поцеловал жену в щёку.

— Удачи, милый, — проронила Вероника Альбертовна и смахнула, набежавшую слезу.

— Ну-ну, дорогая, слёзы ни к чему. Видимо, Господь решил подвергнуть нас новым лишениям. Что ж, пройдём и это испытание. Всё плохое, когда-то заканчивается. Будут и у России ещё светлые дни. Очень в это верю.

Ардашев ушёл.

На улице ещё держалась дневная жара, и старые вязы отбрасывали длинные тени. От дома до железнодорожной станции — всего ничего, каких-нибудь полверсты, но идти пешком не хотелось, и Клим Пантелеевич нанял пролётку.

Площадь перед вокзалом превратилась в подобие базара. Сестра милосердия меняла лакированные туфли на круг колбасы, пожилая дама с печатью горя на лице предлагала шляпу с павлиньим пером, но все проходили мимо, не обращая на неё никакого внимания. Бывший судья Окружного суда продавал английские офицерские бриджи. Увидев Ардашева, он смутился и опустил глаза. И в этой грустной толпе какой-то горец-лоточник, окружённый ребятнёй, завистливо поглядывающей на деревянный ящик со льдом, выкрикивал: — «Клюбничный мороженне! Плати дэнги и кушай на свой здоровье!».

— Надо будет обязательно купить Веронике и Варваре, когда вернусь, — шагая к перрону, решил для себя Ардашев.

Лёгкий бронепоезд стоял на втором пути. Надпись «Офицер», выведенная белой краской на броне, виднелась издалека. Сам паровоз был укрыт металлическими щитами. За ним стоял тяжёлый вагон с торчавшей наверху орудийной башней. Низко нависли над рельсами скошенные стенки бронированной защиты. Впереди виднелся флагшток с белым черепом и перекрещенными костями. Пахло угольной гарью и мокрой пылью — дворник поливал из шланга дальнюю часть перрона. От раскалённой брони «крепости на колёсах» веяло жаром и, казалось, было видно, как в воздухе колышутся бестелесные призраки.

Вокруг было выставлено сторожевое охранение. Ардашев предъявил пропуск караульному, тот козырнул и провёл к вагону, обшитому бронёй. У самых окон проступала закрытая железными щитами голубая краска — отличительный признак первого класса. Солдат постучал в узкую дверь, она вскоре отворилась. Из тёмного проёма появился полковник лет сорока пяти в ремнях и облегающем френче. Он носил роскошные кавалерийские усы, но подбородок был брит. Лицо его показалось статскому советнику очень знакомым. Он внимательно изучил пропуск и представился:

— Полковник Керже, Сергей Иванович. Прошу.

Ардашев поднялся в вагон. Идя по коридору, офицер остановился у двери с номером «три» и сказал:

— Вот ваше купе. Располагайтесь.

— Благодарю, но сначала я хотел бы осмотреть место, где хранится золото.

Военный недоумённо поднял брови.

Не дожидаясь ответа, Клим Пантелеевич осведомился:

— Надеюсь, вам пояснили, что именно я отвечаю за его сохранность?

— Да, — нехотя кивнул тот. — Я впервые сталкиваюсь с ситуацией, когда статский командует полковником.

— Совсем нет, — возразил Ардашев. — Вы начальник бронепоезда, а я лишь помогаю вам доставить ценный груз в Тихорецкую. Но в случае возникновения спорной ситуации последнее слово остаётся за мной. Однако на данном этапе я не собираюсь вмешиваться в вашу службу. Вы согласны?

Полковник пожал плечами, но мелькнувшее ранее неудовольствие, так и осталось на его лице.

— Золото находится в соседнем с вами купе, — отчеканил военный.

Он вынул из кармана ключи и открыл дверь. На полу стоял большой деревянный ящик, обшитый мешковиной и обвязанный крест-накрест шпагатом. В трёх местах верёвочные соединения были залиты красным сургучом и пропечатаны печатью Ставропольского гарнизона. На столике стоял телефон, а в окне торчал пулемёт «Льюиса».

— Как видите, на всякий случай, я приказал установить связь с командирской рубкой.

— Очень правильное решение, — согласился Ардашев, снял диск пулемёта, осмотрел его и сказал: — Тем не менее, у меня, господин полковник, будет к вам четыре просьбы. Во-первых, я размещусь здесь, а не в третьем купе, постель, как вы понимаете, мне не нужна, во-вторых, прошу выставить у этой двери охрану из двух солдат, которая будет подчиняться только мне, в-третьих, я был бы вам очень признателен, если бы вы, хотя бы очень кратко, поведали мне об имеющимся вооружении и технических возможностях этого «сухопутного дредноута». Ну и в четвёртых, — в диске почти не осталось патронов. Велите зарядить.

— Не беспокойтесь. Сейчас распоряжусь. Вам показать, как вести огонь из него?

— Нет, благодарю.

— У вас всё?

— Почти. Остался всего один вопрос: скажите, кем вам приходился штабс-капитан Пётр Иванович Керже?

— Это мой младший брат. Его расстреляли чекисты. Он участвовал в офицерском восстании. Похоронен в Ставрополе, на кладбище Андреевского храма. Вы знали его? — полковник удивлённо поднял голову.

— Сидели вместе в городской тюрьме. Меня первого повезли на расстрел, но повезло — удалось бежать. А его, видимо, казнили вместе с бывшим начальником сыскного отделения. В камере нас было трое.

Лицо Керже изменилось. На Ардашева он теперь смотрел с явной симпатией.

— Отправка поезда через четверть часа. Я распоряжусь об охране купе, заменим диск пулемёта и тронемся. Ну, а потом, если вы не возражаете, вернусь к вам, и мы помянем брата. Заодно расскажу о бронепоезде. Не возражаете?

— Помянем, конечно. Грех не помянуть, но только самую малость.

— Как будет угодно, — кивнул полковник. — Пора обходить состав.

Вскоре возник солдат с коробкой патронов и запасным диском. Приготовив пулемёт для стрельбы, он вместе с напарником занял пост с внешней стороны двери.

Поезд дал задний ход, протяжно загудел и медленно тронулся. Минут через пятнадцать появился Керже. В руках он держал бутылку вина, пару чайных стаканов и два яблока. Усевшись напротив, полковник молча наполнил стаканы и произнёс, не чокаясь:

— За брата! Да упокоится его душа на небесах!

— Царствие ему Небесное и вечный покой! — вымолвил Ардашев и выпил вино.

— Я не сомневаюсь, что перед смертью он был мужественен, но всё-таки хотелось бы узнать хоть какие-то подробности…

— Особенно и рассказывать нечего. Его привели избитого в первой половине дня двадцать седьмого июня. Я дал ему воды и платок. Он вытер с лица кровь. Штабс-капитан поведал нам о восстании, о постигшей их неудаче. Затем мы услышали выстрелы. Он взобрался на табуретку и, глядя в окно, рассказывал нам о том, кого расстреляли во дворе тюрьмы. А потом меня увезли. Вот и всё.

Полковник молча уставился взглядом в одну точку. Казалось, он не слышал статского советника. Только кадык ходил верх и вниз, да слегка подрагивали руки. О чём он думал? Что вспоминал? Счастливое детство? Времена, когда они с братом ранним утром уходили за раками и лазили по берегам быстрой Ташлы, вытаскивая из нор огромных, будто поросших мхом, старых зелёных чудовищ с длинными клешнями? Или, может, ему привиделась классическая гимназия, где Пётр устроил дымовую завесу, и чуть было не попал под исключение? Ох, сколько они тогда пережили! И отец, и мама, и дедушка — отставной полковник… А как он ждал весточек от младшего брата с фронта, как переживал, когда их долго не было! Как отгонял от себя мысли, что Пётр погиб, и как радовался, когда полковой почтальон принёс от него открытое письмо! Кто мог подумать, что храбрый офицер, не раз ходивший в рукопашную на германские окопы, вдруг будет убит в своём родном городе — там, где были похоронены его предки, в котором стоял его родовой особняк, где он первый раз влюбился, откуда уехал поступать в военное училище? Как такое могло произойти? Уж не пригрезилось ли это в кошмарном сне?

— Благодарю вас, — тихо выговорил командир бронепоезда и вновь наполнил стаканы. И статский советник молча выпил.

— «Офицером» я командую недавно, — сменил тему разговора полковник. — Слава Богу, в Новороссийске установили самый большой тендер — на шесть тонн угля и тысячу ведер воды. Топлива хватает на двухдневный пробег, воды — на сутки. А представьте, был бы, как другие, на дровах? Не приведи Господь! Где в степи отыскать столько леса, если на каждые десять вёрст надобно полкубометра дров? Но есть два недостатка: дым из трубы, демаскирующий состав, и привязанность к железной дороге. Тут неприятелю полное раздолье: хочешь — взрывай пути, а нет взрывчатки — разбирай полотно или делай завалы. Без ремонтной бригады не обойтись. Возим с собой запасные рельсы и шпалы. Жаль, у меня нет ни одной блиндированной дрезины с пулемётом. В случаях с завалами она бы очень помогла.

— Броня надёжная? — осведомился Ардашев.

— От пуль и осколков защитит, но трёхдюймовый снаряд^[11] пробьёт с расстояния в полторы версты и «ой!» не скажет (кстати, когда я принял бронепоезд, у меня была всего одна такая пушка образца ещё девятисотого года и две пулемётных площадки). А вот артиллерийскому посланцу с 42-х линейной пушки^[12] хватит и две с половиной версты, чтобы попасть в паровоз. И спасения от этой смерти нет. Увеличишь броню, а она большей частью из котлового железа, вырастет вес состава. Тогда не всякий мост выдержит. Выход один — опередить врага. Так и воюем. Шестьдесят семь офицеров и сорок шесть солдат. Единственное, что я смог сделать — это максимально обезопасить паровоз. Распорядился поставить его между двумя броневагонами, а так же провёл телефон в командирскую рубку — небольшую кабину, накрытую куполом из толстого стекла и расположенную на тендере паровоза. Из рубки удобно отдавать приказания, как машинисту, так и бойцам. — Он внимательно посмотрел на статского советника и спросил: — А вам доводилось бывать в бронеплощадках во время боя, да ещё и в летний зной?

Клим Пантелеевич покачал головой.

— Там задохнуться можно. Горячие, как уголь, стволы и раскалённая броня. Некоторые от жары теряют сознание. Но, несмотря на это, десяток пулемётов по одному борту и две пушки, бьющие шрапнелью, остановят любую конную атаку. Потому красные нас в плен и не берут. Расстреливают на месте. А мы всё миндальничаем с ними, разбираемся: кого под трибунал, а кого, как овец заблудших, назад к нам. Даём винтовку, ставим на довольствие — и в бой. А где гарантия, что они не предадут? — Полковник поднялся. — Пойду в рубку. Надеюсь, доберёмся без приключений. Не скучайте.

— Я взял с собой томик Чехова, — кивком Ардашев указал на саквояж.

— Господи, как я вам завидую! Книгу в последний раз открывал ещё до войны. — Он вздохнул. — Ладно, мне пора.

Полковник ушёл.

В вагоне становилось нестерпимо душно, и вскоре носовой платок стал совсем мокрым. Чтение давалось с трудом. Клим Пантелеевич прилёг и закрыл глаза. Но спать совсем не хотелось. Мысли возвращались в Ставрополь, а потом улетали, точно на фантастическом ракетоплане, в Петроград, а оттуда — в Константинополь, Персию, и дальше — в Британскую Ост-Индию. «Помнится, в Бомбее тогда тоже стояла адова жара, — вспомнил статский советник одну из первых заграничных командировок».

Вдруг протяжным воем заскрипели чугунные тормозные колодки. Поезд стал.

Статский советник открыл дверь купе. Лица солдат были взволнованны.

— Вам, — он указал на одного из них, — занять оборону в начале вагона. А вам — велел другому — в конце. Без моей команды никого не пропускать. Огонь открывать после предупреждения: «Стой! Стрелять буду!». Ясно?

— Так точно, ваше благородие!

Клим Пантелеевич крутнул ручку телефона. В трубке раздался щелчок.

— Полковник, что там у вас?

— Впереди завал. Возможно засада. Выслал разведку.

— Ясно.

Не успел Ардашев положить трубку, как совсем рядом закаркал очередями пулемёт и, в унисон с ним, захлопали короткие винтовочные выстрелы — один, второй, третий…

Через смотровую щель было видно, что со стороны железнодорожного полотна короткими перебежками приближались к вагону солдаты. Статский советник привёл «Льюис» в боевое положение и нажал на спусковой крючок. Первой же очередью удалось уничтожить пулемётный расчёт врага. Оставшись без огневого прикрытия, противник залёг. Забухала пушка. Шрапнель скосила редкий кустарник и вонзилась в землю. Застучали остальные пулемёты «Офицера».

Красные вновь сделали попытку приблизиться. Один из наступавших сделал резкий рывок к вагону и успел кинуть две гранаты. В момент последнего броска Ардашев припал к прикладу и дал короткую очередь. Большевик упал, но где-то внизу раздались два взрыва. Вагон закачался, однако с рельс не сошёл.

Из бронепоезда высыпалась штурмовая офицерская группа. Бой шёл теперь по обе стороны полотна.

Противник, прижатый к земле, отвечал нечастыми выстрелами и начал отходить. Шрапнель догоняла отступавших, пытавшихся скрыться в балке. Понимая, что их участь предрешена, красные остановились и подняли на штык трёхлинейки белую нательную рубаху. С другой стороны поезда перестрелка ещё продолжалась, но недолго. Двум красным на лошадях удалось скрыться. Убитых насчитали двадцать два человека. Остальные сдались. Среди личного состава бронепоезда тоже были потери: погибли два офицера и три солдата. Двое получили тяжёлые ранения и три человека — лёгкие.

Восьмерых пленных пригнали к поезду. Опустив глаза и сбившись в кучу, они стояли тут же, прямо перед блиндированным вагоном.

Статский советник вернул охрану к своему купе и спрыгнул на насыпь. Солнце палило нещадно. Сухой степной ветер гонял по полю круги ковыля. Навстречу шагал Керже.

— Что там? завал? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— Развели рельсы. Они придумали изощрённый способ: убирают шпалы, и, привязав к лошадям рельсы, разводят их в стороны на три-четыре аршина. Конной тяги для этого вполне достаточно. Вернуть рельс в обратное положение уже невозможно. Поэтому с ремонтом придётся повозиться. Думаю, часа три-четыре уйдёт на восстановление дороги, — ответил полковник и, указывая на труп большевика с красной звездой на фуражке, лежащего напротив купе Ардашева, спросил: — Уж не вы ли его укокошили?

— Видимо, я. Но две гранаты он всё-таки успел бросить под вагон.

— А лицо интеллигентное. На вид наш с вами ровесник. Совсем не похож на этих бродяг, — он кивнул в сторону пленных. Расстегнув правый карман гимнастёрки убитого, достал красноармейскую книжку, посмотрел, потом хмыкнул удивлённо и прочёл: — Ардашев Пантелей Петрович, 1868 года рождения. Комиссар из Екатеринодара. Уж не родственник ли вам?

— Наверное, однофамилец. Никогда не слыхал.

— Теперь уже всё равно, — заключил Керже и повернулся к арестованным:

— Ну что, господа товарищи, готовы к смерти или ещё надеетесь пожить?

— Вы, господин охвицер, нас не пужайте, — бросив недобрый взгляд исподлобья, вымолвил самый старший по возрасту красноармеец. — Мы люди понимающие. В расход, так в расход.

— Извольте. Не могу противиться вашему желанию, — сухо выговорил полковник и приказал стоящему рядом штаб-капитану: — Расстрелять.

— Постойте, — вмешался статский советник. — Прежде я хотел бы допросить пленных.

Керже пожал плечами.

— Не возражаю. Время есть. Всё равно пути ремонтируем.

Солдат принёс Ардашеву складной стул и поставил под невысокой одинокой акацией, выросшей у самой железной дороги.

Допрос прошёл быстро. Четверо пленных отказались отвечать на вопросы, ещё трое толком ничего не знали, и только один — парень лет двадцати — рассказал некоторые подробности. По его словам, он слышал разговор между комиссаром и неким товарищем Матвеевым, что целью засады было какое-то персидское золото, которое, как говорил тот, должен был перевозить бронепоезд «Офицер». Сам Матвеев, вместе с ещё одним человеком и был в числе тех двух всадников, которые скрылись, когда исход боя был уже предрешён. Молодой красноармеец просил сохранить ему жизнь и выразил готовность перейти на сторону белых. Климу Пантелеевичу стоило большого труда уговорить Керже принять пленного в команду бронепоезда. В конце концов, полковник согласился. Всех остальных после допроса отвели в балку и там расстреляли.

Уже вечером, когда бронированный состав подходил к станции Тихорецкой, из далёких закоулков памяти Ардашева выплыло воспоминание детства: давным-давно отец говорил, что в Екатеринодаре жили какие-то дальние родственники. И вроде бы даже когда-то батюшка гостил у них, а потом с удовольствием рассказывал, что видел своего маленького шестилетнего тёзку. Только вот сам Клим Пантелеевич никогда с ним не встречался. Никогда, до сегодняшнего дня.

Ардашев вошёл в дом генерала Романовского вслед за Фаворским. Начальник штаба Добровольческой армии пил чай и читал телеграфную ленту. Завидев статского советника, поднялся, протянул руку и сказал:

— Наслышан о вашем геройстве, дорогой Клим Пантелеевич. Мало того, что злодея прикончили, персидское золото отыскали, большевистское подполье разгромили, так ещё и отбили нападение красных на бронепоезд! Вам бы к нам, в войска, а? Такие офицеры ой, как сейчас нужны! — Он улыбнулся и спросил с теплотой в голосе: — Однако как ваше здоровье? Вы ведь получили ранение?

— Благодарю, ваше превосходительство, всё уже позади.

— Я так понимаю, вы прибыли, чтобы продолжить поиски красного лазутчика? — хитро сощурился генерал.

— Совершенно верно. Но сначала я бы хотел взглянуть на список агентуры, который я вам оставил.

— Пожалуйста.

Генерал подошёл к сейфу, бросил взгляд на висевшую на стене картину и набрал код. Замок щёлкнул — открылась железная дверца. Романовский протянул Ардашеву папку и захлопнул сейф.

Клим Пантелеевич принялся перелистывать документы. Затем поднял голову и спросил:

— Как я вижу, список агентуры переснимали. Фотографии делались с вашего согласия?

— Как? Кто? — опешил генерал. — Этого не может быть! Сейф, кроме меня, никто не открывал. Код знаю только я.

— Вы не будете возражать, ваше превосходительство, если я попробую его открыть? — спокойно спросил статский советник.

— Извольте, — пожал плечами генерал, — только это бесполезная затея. Сей железный ящик изготовлен ещё до войны на заводе «Круппа» и весьма надёжен.

Клим Пантелеевич внимательно посмотрел на картину, висевшую над сейфом, и набрал три цифры. Послышался щелчок, и дверца открылась.

Генерал в изумлении сделал шаг назад.

— Как вам это удалось? — тихо спросил он.

— Всё дело в натюрморте. На полотне изображено три яблока, две груши и кисть винограда с девятью ягодами. Я заметил, что вы смотрели на картину, когда набирали цифры. Отсюда я понял, что код: 3–2 — 9. Вероятно, это не укрылось и от внимания большевистского агента. Но тогда, получается, он находится в вашем ближайшем окружении.

— Господи, да как же так! — взмахнул руками Романовский. — Я даже это представить не могу…Однако вы правы. У меня временами тут проходной двор.

— Я попрошу вас написать список тех, кто находился в комнате, когда вы открывали сейф. Постарайтесь, пожалуйста, припомнить, — попросил статский советник.

— В таком случае, придётся подозревать всех офицеров штаба, — генерал растерянно посмотрел по сторонам и опустился на стул.

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, эту работу я возьму на себя, — вмешался в разговор Фаворский. — Безусловно, придётся предпринять дополнительные меры предосторожности. И, перво-наперво, надобно сменить код.

— Обязательно. Сделаю это сегодня же, — пообещал Романовский.

— Позвольте узнать, ваше превосходительство, какие ещё бумаги лежали в сейфе? — спросил начальник контрразведки.

— Мой дневник и деньги. Но они на месте.

— Господа, я бы не советовал менять код, — сухо выговорил Клим Пантелеевич. — Тем самым, вы спугнёте шпиона. Просто не держите здесь секретные материалы. А деньги, личные записи и мой доклад пусть остаются на прежнем месте.

— Пожалуй, вы правы, — кивнул генерал.

Полковник повернулся к Ардашеву и спросил:

— Позвольте полюбопытствовать, Клим Пантелеевич, а откуда вам известно, что с документов сняли копии?

— Один из листов моего доклада имеет две небольшие прогоревшие точки. Они едва заметны, но, тем не менее, есть. Это случилось от того, что на бумагу попали частички горящего магния. Скорее всего, использовалась магниевая проволока. Обратите внимание на сукно, которым обтянут стол. Оно тоже прожжено в некоторых местах. Следовательно, фотографировали именно здесь.

— Возможно, остались отпечатки пальцев? А что, если попытаться их снять?

— Попробуйте, — кивнул статский советник. — Хотя, вероятнее всего шпион пользовался перчатками.

— Стало быть, большевики обладают полной информации по заграничной резидентуре, — обречённо заметил генерал и поднял глаза на Ардашева. — Что же теперь делать?

— Слава Богу, ничего страшного не случилось. Я предвидел такой ход событий и потому отдал вам данные с выдуманными фамилиями, явками и паролями. Пусть красные тратят время и деньги впустую.

— Вот как! — обрадовано воскликнул Романовский. — Какой же вы умница! А где же тогда настоящий список?

— Я его не делал. Считаю, что до поимки шпиона доверять эти сведения бумаге опасно. Думаю, надобно набраться терпения и немного подождать. Спешка в данном случае ни к чему.

— Разумное решение, — согласился начальник штаба. — Жаль только, что от меня вы его скрыли.

— Ваше превосходительство, всё должно было идти своим чередом, так, чтобы большевистский агент ничего не заметил. Теперь, как видите, он у нас на крючке.

— Убедили. Однако хотелось бы знать, какие дальнейшие действия вы планируете?

— У меня есть небольшие накопления. И я собираюсь продать дом. Этих денег на первое время хватит, чтобы встретиться с агентами и поддержать их. Мой долг — любой ценой сохранить агентурную сеть. Я собираюсь выехать за границу как можно скорее. Не волнуйтесь. Документы оставлю в тайнике. Его местонахождение сообщу тотчас же, как только узнаю, что шпион пойман или убит. Думаю, господин полковник изобличит его и без меня. Расставить капкан, зная, что злоумышленник повадился лазить в сейф, — дело техники.

— Знаете что… — генерал поднялся, вынул из сейфа несколько пачек банкнот и положил их на стол, — возьмите. Это английские фунты. Благородно, конечно, с вашей стороны пожертвовать собственные сбережения на государственные нужды. Но пусть ваши деньги останутся у вас в семье. Никто не знает, как долго вам предстоит маяться на чужбине, но этих британских червонцев вам на первое время должно хватить. Потом передадим ещё. Условьтесь с Владимиром Карловичем о каналах связи. Кроме того, я выдам вам бумагу с особыми полномочиями. Она поможет без проблем найти место на пароходе, отплывающем из Новороссийска в Константинополь, перевозящий бывших турецких пленных. — Романовский макнул перо, размашисто написал, поставил подпись и удостоверил штабной печатью. Вдруг он поднял голову и сказал: — Только одна просьба: пересчитайте, пожалуйста, всю сумму и напишите расписку в получении. И советую поторопиться. Скоро пойдёт эшелон на Ставрополь. Красные рвутся к городу. Вам бы лучше на него успеть.

— Благодарю вас.

— Тогда за дело!

Клим Пантелеевич убрал в карман документ, пересчитал валюту, составил расписку и, уложив деньги в саквояж, попрощался с генералом.

Начальник контрразведки вызвался проводить статского советника до поезда.

У самого штаба встретился майор Хоар, одетый в новый, с иголочки, офицерский мундир. Он куда-то торопился и лишь кивнул Ардашеву с Фаворским.

Состав уже стоял под парами. Это были обычные теплушки с казаками.

— Ну, всего вам наилучшего, дорогой друг! — проговорил полковник, протягивая на прощание руку. — Даст Бог, свидимся ещё.

— Непременно, Владимир Карлович, непременно. Всех благ вам!

Ардашев забрался в вагон и, положив под голову саквояж, прилёг на тюк соломы. Казаки дымили цигарками и переговаривались в полголоса.

Паровоз дал длинный гудок, послышался лязг буферов и эшелон тронулся. Незаметно статский советник задремал. Вскоре пошёл дождь, и дверь вагона прикрыли.

Клим Пантелеевич проснулся, когда поезд, словно слепец, ощупывавший тростью дорогу, начал боязливо подрагивать на стрелках.

На станции тускло светили фонари.

Привокзальная площадь опустела, и грузин, торговавший клубничным мороженым ещё утром, уже исчез.

Ардашев тяжело вздохнул, нанял извозчика и поехал домой. Сердце вдруг защемила тоска. «Уж больно привык я и к дому, и к Ставрополю. Удастся ли ещё когда-нибудь сюда вернуться?» — с горечью подумал он, спрыгнув с пролётки.

В одном из окон особняка № 38 по Николаевскому проспекту ещё горел свет. Он отражался в дождевой луже, казавшейся от этого бронзовой. Статский советник нажал на пуговку электрического звонка. За дверью послышались шаги.

Покупателем дома оказался невысокий человек средних лет с бегающими глазками и незакрывающимся ртом. Он говорил много и слышал только самого себя. Ушлый делец не скрывал радости от состоявшейся сделки. Бывший присяжный поверенный не торговался и согласился на уменьшение стоимости вдвое. Он не пошёл на уступки только в отношении книг. Никакие уговоры не помогли, и раздосадованный новый хозяин настойчиво попросил Ардашевых освободить жильё к утру.

Два экипажа уже прибыли. Первый почти полностью был закружен тюками и разным скарбом — вещами, подаренными Варваре Вероникой Альбертовной. Второй фаэтон ожидал хозяев, чтобы доставить их на вокзал.

После недолгого прощания с Варварой и питомцами Ардашевы уехали. Преданная горничная то и дело, смахивая слезу, провожала взглядом коляску до тех пор, пока она не скрылась из виду. Надо сказать, что Малыш и Лео тоже чувствовали близкую разлуку, и весь прошедший вечер не сходили с рук хозяев.

Вчера статский советник долго не мог уснуть. Мысли громоздились одна на другую, путались, терялись в закоулках сознания, не находя вразумительного ответа всего на один важный вопрос: когда же Россия выздоровеет от заразной большевистской эпидемии и вновь превратится в процветающую и сильную державу?

И уже сегодня в поезде, проезжая станции, он так и не мог отделаться от чувства горечи, поселившегося в его сердце накануне отъезда. Покидать страну приходилось и прежде, только раньше он знал, что ему есть куда вернуться. Здесь были могилы его предков, жили его друзья и именно за процветание этого государства он рисковал жизнью в долгих заграничных командировках. А что теперь? Теперь получалось, что в его дом-страну пришли чужие, но такие же русские люди, сломали всю мебель, порушили стены, объявив, что прежние порядки и устои, коим праотцы следовали столетиями, не только отсталыми, но и преступными. И по всему выходило, что статский советник Ардашев и ему подобные граждане, фактически объявлены вне закона. Они бесправны. Их существование — вопрос времени…

В Екатеринодаре Ардашев купил газету. В ней давались последние сводки с фронта, в том числе и потери союзников. Без России англичанам и французам приходилось значительно тяжелее. По морю, под носом английских кораблей, носились стаи немецких подводных лодок.

Поезд почти не стоял на станциях. Командарм Сорокин рвался к Ставрополю. Добровольческая армия сражалась с большевиками по всему фронту, и населённые пункты переходили из руки в руки по несколько раз в течение месяца.

В Новороссийск состав пришёл утром. Пыльный перрон встретил Ардашевых таким же импровизированным рынком, раскинувшимся перед двухэтажным зданием вокзала, как тот, который Клим Пантелеевич видел и в Ставрополе.

Город гудел, шумел, как самовар и был наводнён военными. Солнце уже взошло и принялось за свою обычную работу, характерную для августа — палить всё живое.

Морской порт не изменился за прошедшие восемь лет, когда в бухту, окружённую зеленью гор, медленно вползал пароход «Королева Ольга» — стальная громадина, напоминавшая очертаниями корабль с высокими, наклоненными вперёд мачтами и длинным бушпритом. Тогда Ардашевы путешествовали по Средиземноморью на борту этого судна.

Даосский маяк, золотые маковки Николаевского Собора, вывески хлебных и комиссионных контор, агентств и заводов, выведенные аршинными буквами — всё казалось прежним, но только внешне. На лицах горожан и многочисленных приезжих, наводнивших Новороссийск, читалась тревога. Никто не знал, что произойдёт с ним через неделю, месяц или год. И что станет со всеми этими акционерными обществами и товариществами, заявлявшими, что «Макларен и Фрейншлет» — изделия, живущие дольше людей», или, что «Русский стандарт» — лучшая выделка минеральных масел из сырой нефти»).

Пожалуй, только сам порт с его самыми современными устройствами — механическим элеватором, напоминающим огромный инопланетный корабль, нефтепроводом, оснащённым электрическими насосами — будет нужен при любой власти. «Да вот только смогут ли большевики ежегодно отправлять за рубеж по сто миллионов пудов первоклассного зерна, в качестве излишка ставропольских, екатеринодарских и ростовских крестьян? Или, может, оберут легковерного, забитого пропагандой, русского мужика до нитки, а потом, заставляя работать, поставят над ним красноармейца? Кто знает?» — мысленно задался вопросом Клим Пантелеевич. И неведомо было ему, что всего через три года на богатом хлебами юге случится страшный голод, и американцы устроят в Ставропольской губернии бесплатные столовые. Одним из сотрудников American Relief Administration^[13] будет князь Мирский — бывший глава отдела Ближнего Востока МИД Российской Империи.

Фаэтон на резиновых шинах миновал тоннель на Вокзальной улице и легко, почти бесшумно, покатился по мостовой, обгоняя прохожих. Примерно через четверть часа он остановился перед вывеской «Отель Европа» на Серебряковской улице. Но свободных мест не оказалось. Не повезло и в «Венеции». В поисках временного жилья пришлось исколесить весь город. И по какой-то немыслимой случайности комнату удалось найти именно в «Ставропольских номерах».

Приведя себя в порядок, пообедав и отдохнув с дороги, Ардашевы решили прогуляться, а заодно выяснить, время отплытия ближайшего парохода в Константинополь. Оказалось, что попасть на уходящие суда сложно. Во-первых, они приходили не каждый день, а во-вторых, билет стоил недёшево. Но с бумагой начальника штаба армии эти трудности были легко преодолимы. Правда, ближайший транспорт должен был подойти лишь через два дня.

Когда обе стрелки золотого Мозера указали на шесть пополудни, и заиграла уже привычная мелодия, супруги достигли Романовской улицы.

Из кофейни, расположенной прямо перед городским садом, приятно пахло свежемолотыми зернами колониального напитка.

— По чашке? — предложил Клим Пантелеевич, и Вероника Альбертовна с удовольствием согласилась.

Старый грек варил кофе по-турецки, но вместо воды использовал молоко. Ардашев прекрасно знал секрет этого рецепта: перед самым началом приготовления в джезве, вместе с сахаром, бросалась едва заметная щепотка соли, и только потом наливалось молоко.

— А знаешь, Клим, тут так хорошо, что, кажется, и никакой войны нет, — тихо выговорила супруга статского советника и, поднесся чашку к губам, добавила: — Очень хочется, чтобы этот кошмарный сон, наконец, закончился. И всё было бы, как раньше: пасха, куличи, день Ангела, купцы-меценаты, балы, ярмарки, озорники-гимназисты, театр-буфф и синематограф… Ты заметил, как быстро всё куда-то исчезло? Почему так случилось именно у нас, а не ещё где-то?

Ардашев сделал несколько глотков и поставил чашку на стол.

— Думаю, этого не знает никто, — вымолвил он и повернул голову. Его взгляд привлёк казачий офицер, идущий в городской сад.

— Господи, неужели это он? — воскликнул статский советник. — Но почему здесь? А как же полк? Или, может, я ошибся?.. Ты посиди, пока я его догоню, — уже на ходу бросил он жене и быстрым шагом направился следом.

Операцию он продумал до мелочей. Отослал план в Центр и его одобрили. Всё должно пройти без сюрпризов. А потом, когда весь кошмар закончится, эти проклятые большевики просто обязаны будут сдержать слово и выполнить три условия: во-первых, освободить Лизу, во-вторых, перевести на его счёт оговоренную сумму, и, само собой, доставить его в Москву. Там они и встретятся. А в-третьих, дать возможность им покинуть Россию. С такими деньгами можно жить хоть в Австралии. Лиза — какое прекрасное имя! Ты мне рассказывала, что праведная Елизавета, благочестивая матерь святого Иоанна Предтечи, молитвами изгоняла бесов, исцеляла больных… Знала бы ты, Лизанька, сколько душевных мучений мне пришлось перенести, чтобы спасти нас обоих, нашу любовь!?.. Да, это было прекрасное время!» — мысленно рассуждал он, уносясь в довоенную Москву. «Мы ведь могли встречаться совершенно свободно. Тебе повезло — ты никогда не была замужем, а я… Да, ладно…Не стоит вспоминать эти десять лет семейной каторги. А разве можно назвать счастливым союз мужчины и женщины, если они совершенно разные (как плюс и минус, день и ночь, огонь и вода)?.. Нет, конечно…. А тут появилась ты, точно первый весенний цветок, и всё разом изменилось. Опять возникли эмоции, желания и даже ревность. Да-да ревность… Вот из-за этого чувства я чуть было и не застрелил наглого пьяного офицера, приславшего на наш столик в ресторации букет цветов в тот самый момент, когда твой бокал уже пенился шампанским. Помнишь?..».

Он закрыл лицо ладонями и уже в который раз принялся задавать себе всё те же безответные вопросы. «Как они узнали про наш роман? Как нашли тебя? Как сумели догадаться, что ради твоего спасения я готов присягнуть хоть самому чёрту? Как?».

В открытое окно врывались чьи-то голоса, слышался беззаботный женский смех, смешанный с густым мужским басом. Жизнь шла своим чередом.

г. Москва, ул. Большая Лубянка д. 11.

Совещание в кабинете Феликса Дзержинского закончилось. Главный чекист остался один.

Он налил в стакан кипятка из медного чайника, добавил заварки, вынул жестяную коробку с кусочками наколотого сахара и, раздумывая, принялся пить чай. «Стало быть, Орлов — бывший мой следователь — меня переиграл. Надо же так опростоволоситься! Не разглядел врага. Доверился старорежимному цепному псу… А всё-таки стоит ему отдать должное — не побоялся расстрела, пришёл и попросился на работу в ВЧК. Рисковал. Но ничего. Никуда не денется. Отыщем. И его, и семью. Прав Ильич — с контрреволюционным элементом церемониться не стоит. Жена, дети, родители — всех надобно брать в заложники. Захочет их спасти — явится. Вот тогда и поговорим, тогда и ответит за переправку в Финляндию почти тысячи офицеров, которых мы планировали арестовать».

Главный чекист поднялся и подошёл к окну. На улице было темно. Электрическое освещение не работало. Два солдата и матрос жгли костёр. Непонятное чувство тревоги овладело им, когда он начал размышлять об Аргусе. «Этот агент, безусловно, стоит, как минимум целой дивизии. Благодаря ему мы получили список всей бывшей МИДовской зарубежной агентуры. Несомненно, это большой успех. И он не единственный. Персидское золото, найденное в подземелье Ставрополя, также должно принадлежать молодой Советской республике, а не деникинцам и, уж тем более, ни британцам. В шифровках Аргус называет операцию по перехвату золотых монет последней и ультимативно выдвигает несколько условий. Понятно, что мы бы никогда не пошли на их полное выполнение. А, впрочем, почему бы с ним и не согласиться? Пусть бы катился за границу. Пожил бы там годик-другой, а потом к нему явились бы наши люди и напомнили бы кое о чём. Так бы, наверное, и вышло, если бы позавчера мы, наконец, не сломили эту упрямую оперную певичку, арестованную ещё несколько месяцев назад. Мы взяли ее сразу, как только узнали, что её любовник входит в число самых приближённых лиц к генералу Романовскому — начальнику деникинского штаба. Она долго сопротивлялась и не шла на уговоры. Ни лишение сна, ни пытки жаждой не помогли… Но повезло: удалось отыскать её мамашу и привезти к ней в камеру. Старушка рыдала, просила доченьку согласиться «с красными демонами», а то ведь «не перенесёт больше издевательств». Так что теперь за Аргусом будет следить агент Дива. Что поделаешь, разведка штука циничная и жестокая. Тут не до любезностей».

Дзержинский снова сел за стол. Чувство тревоги так и не покинуло его, но теперь он понял причину его появления. Ардашев — человек, которого он никогда не видел, сводил на нет уже не первую операцию на Юге России. После Орлова, он был самым опасным противником и, пожалуй, единственным, кому по силам раскрыть Аргуса.

«Пожалуй, надо немедленно связаться с Троцким и убедиться в полной готовности операции», — он поднял трубку телефона и покрутил рычаг.

Статский советник уже догонял казачьего офицера, когда тот, услышав позади себя быстрые шаги, обернулся. На лице войскового старшины Летова было написано удивление.

— Клим Пантелеевич! Какими судьбами?

— А я хотел об этом же у вас осведомиться! — улыбнулся Ардашев, отвечая на рукопожатие.

— Приказали. Сам не ожидал. Пришлось на время полк оставить.

— А в чём причина, если не секрет?

— Да какой может быть от вас секрет? — казачий офицер перешёл на шёпот, — по приказу генерала Алексеева доставили золото, то самое, что вы отыскали — персидское. Два казака и я. И ещё майор Хоар. Английский офицер связи при штабе. Помните? Рыжий, долговязый. Вчера все вместе прибыли в Новороссийск. За сохранность золота я отвечаю головой. Теперь ждём появления английской подводной лодки. Золото решено передать британцам. А они нам — оружие, амуницию.

— Вот как? — удивился статский советник.

— Да. А я считаю — правильно. Без помощи союзников нам красных не одолеть. Ведь в их руках всё: военные склады, заводы, фабрики.

— Согласен. Только это большой риск. После неудачи в Дарданеллах и Брестского мира на Чёрном море господствуют турки и немецкий флот.

— Может и так, Клим Пантелеевич. — Летов пожал плечами — Только я приказы не обсуждаю.

— Но неужто лодка войдёт в гавань?

— Нет, конечно. Послезавтра ночью, ориентировочно, в два часа, она всплывёт в миле от берега и просигналит. Сначала туда отправится Хоар. После поднятия на борт, и, убедившись, что всё в порядке, он подаст фонариком три длинных и два коротких огня. И только после этого я с двумя казаками и этим чёртовым неподъёмным ящиком пойду на другом катере. Взамен британцы должны будут передать документ о принятии груза.

— А где сейчас золото?

— В гарнизонном складе, под охраной моих орлов. Майора тоже там оставил. Странный он какой-то последнее время. Уверяет, что в любой момент можно ожидать нападения большевиков. Глупость несусветная.

— Нападения, говорите? — Ардашев прищурился, достал коробочку монпансье и положил под язык синюю конфетку.

— Да не только. Он ищет красного шпиона. Подозревает всех. Не исключаю, что и меня. Давно надоело слушать его бредни, вот я и решил прогуляться в городской сад. И вижу не зря — вас встретил.

— Господи, — взмахнул пуками статский советник, — я совсем забыл о супруге! Сидит там одна-одинёшенька… Пойдёмте, друг мой, пойдёмте, угощу вас прекрасным кофе, сваренным на молоке, заодно и поговорим. Есть у меня одна интересная мыслишка…

Длинное тело субмарины, точно огромное бревно, мерно покачивалось на волнах. Море было ровное, как паркет в танцевальном зале. Вдалеке неясными очертаниями светился город. Вахтенный матрос поднял электрический фонарь и дал световой сигнал. С берега тотчас же послышался рокот заведённого двигателя. Он приближался постепенно и вскоре достиг лодки. Матрос осветил катер, бросил трос и верёвочную лестницу. Заглушив мотор, офицер в английской форме закрепил верёвку, поднялся на палубу и спустился в трюм. Минуты через три он появился вместе несколькими моряками и капитаном. Последний, забрав фонарь у вахтенного, самолично дал три длинных и два коротких огня.

И вновь со стороны берега послышалось урчание мотора. Второй катер шёл медленнее. Из-за груза края лодки едва не касались волн. Видимо, поэтому в ней был всего один человек. Когда до субмарины оставалось саженей сто пятьдесят, от неё, точно от ящерицы сбросившей хвост, отцепили ещё одну лодку. Она так и осталась в темноте с неработающим двигателем.

Стоило катеру приблизиться, как сверху бросили три троса, (два из них с крюками) и всё ту же верёвочную лестницу.

— Всё нормально, господин Летов, — крикнул с лодки английский майор. Здесь мои соотечественники. — Цепляйте ящик за кольца и поднимайтесь. Да не забудьте прикрепить трос к катеру, а то мы его лишимся.

— Не волнуйтесь, господин Хоар. Справлюсь.

Заскрипела лебёдка, и ящик опустился на палубу. Следом, по верёвочной лестнице, на борт поднялся и войсковой старшина. Оглядев матросов и капитана, он усмехнулся и спросил:

— А что, господин майор, британские моряки такие же чумазые и небритые, как и наши краснопузые?

— А вот сейчас я тебя, контра… — намахнулся на Летова моряк, но получив удар в челюсть, упал на спину и застонал.

— Прекратите балаган, товарищи! — крикнул капитан.

— Да пошёл ты, — сплёвывая кровь, осклабился матрос. — Вот наган только возьму и пристрелю кадета…

— Не имеете права, товарищ Кандыбалюк! Извольте…простите…не могли бы вы, товарищ Бубело, вскрыть этот ящик? — заискивающим тоном обратился капитан к другому члену команды.

— Ну, что ж открыть — открою. А энтого гада, всё равно мы с Петрухой прикончим. Ясно тебе?

— Товарищи! Мы выполняем важное правительственное задание. И я, как член Красного Черноморского совета, прошу соблюдать дисциплину, — не уступал капитан.

— Вы уж разберитесь, джентльмены-товарищи, в каком море находитесь: в Красном или Чёрном? — хохотнул Летов. Не торопясь, он достал папиросу, закурил, а потом, обращаясь к англичанину, сказал: — А вы майор, оказывается, не просто изменник, а изменник вдвойне: не только Россию предали, но и Британию. Таких, как вы, отпетых негодяев, я ещё не встречал. Хотя нет, простите, запамятовал. В четырнадцатом году подобный вам экземпляр встретился в Тегеране. Шведский консул Магнус Хольм. Но и к нему наведалась тень Азраила. За несносный характер я прострелил ему оба глаза.

— Приговорённым к смерти всегда дают последнее слово, — прошипел Хоар. — Так что давайте, болтайте. Послушаем напоследок. Но только не очень долго.

— А что тут за провода? — вопросил матрос, отодвигая монтировкой доску.

Животный страх, мелькнувший в глазах капитана — последнее, что увидел Летов. Он прыгнул за борт, пытаясь глубже как можно уйти под воду. Через секунду раздался оглушительный взрыв и треск.

Неожиданно всё стихло. Тотчас же открылся люк над герметичной переборкой, и показался матрос с фонарём. Тусклый свет вырвал из темноты облитую кровью и усыпанную останками человеческих тел палубу. В самом углу, с оторванными ногами и рукой, висящей на куске кожи, лежал капитан. Он был ещё жив, и матрос к нему подошёл.

— Воды, воды, — плача, шептал раненный капитан одними губами.

— Будет вам вода, ваше благородие, — усмехнулся моряк, схватил рукой офицера за китель и легко, как полмешка картошки, швырнул за борт. Раздался тихий всплеск.

— Что там рвануло? — осведомился кто-то из трюма.

— А шут его знает! Бомба, наверное.

— В живых никого?

— Не-е, всех поубивало.

— Мать честная! — воскликнул второй матрос. — Разнесло вертикальный руль. Что будем делать?

То тут, то там светлячками вспыхивали электрические фонари. Слышались раздосадованные голоса. Подводники выбрались наружу. И, когда наверх высыпала почти вся команда, по палубе субмарины градом застучали пули. Это был характерный голос «Льюиса», к прикладу которого статский советник уже успел привыкнуть.

Те, кого пули пощадили, прыгали в воду, как пингвины с льдины.

С берега Ардашеву на помощь уже шли два сторожевых катера и буксир.

— Летов! — перестав стрелять, — окрикнул статский советник. — Вы живы? Михаил Архипович! Отзовитесь!

— Всё нормально, — в сажени от лодки прохрипел войсковой старшина. — Помогите забраться. По-моему, мне в руку угодил осколок.

Очередь на турецкий транспорт шла змейкой, и ей не было видно конца. Летов с перебинтованной левой рукой шёл рядом и, несмотря на все уговоры статского советника, в здоровой руке нёс объёмистый жёлтый глобтроттер с вещами Вероники Альбертовны. Сам же Ардашев обошёлся одним саквояжем. Его содержимым были несколько пар чистого белья, да аккуратно уложенные пачки денежных купюр.

— А позвольте узнать, Клим Пантелеевич, когда вы заподозрили английского майора?

— Видите ли, во время нашего первого знакомства он предстал передо мной в новой британской форме. А спустя всего несколько недель, я вновь его увидел в Тихорецкой. На нём был надет уже другой, ещё более свежий комплект обмундирования. Это могло быть чистым совпадением, а могло случиться из-за того, что во время тайной съёмки секретных документов, извлечённых из сейфа начальника штаба армии, в результате разбрызгивания магния кое-где прогорели манжеты кителя. Однако главным упущением шпиона явилось незнание того факта, что ещё в конце прошлого года мне в руки попал план установки заградительных сетей турецким и немецким флотом на Дарданеллах и Босфоре. Многоуровневая система защиты делала невозможным проникновение британских, как и любых других, субмарин в Чёрное море. И я это хорошо знал. Но нужно было поймать шпиона с поличным. Именно поэтому я и разработал план, прося вас соорудить ящик, как две капли воды похожий на тот, в котором хранится персидское золото. И, надо отдать вам должное, вы прекрасно с этим справились.

— Труднее всего было отыскать отработанные свинцовые сетки корабельных аккумуляторов и вместо монет положить их в ящик.

— Всё удалось. Даже большевистскую подводную лодку захватили. Жаль только, что вы ранены.

— Ничего. Ранение пустяковое. За неделю заживёт.

Так, беседуя, Летов и Ардашевы незаметно дошли до корабля.

— Что ж, Михаил Архипович, пора прощаться.

— Да, к сожалению. А знаете, в последнее время я часто вспоминаю Тегеран. Помните, как сидели у вас на айване^[14], пили водку из чайных стаканов и закусывали изюмом?

— Не путайте, друг мой. Это вы после того, как застрелили шведского консула и его повара, заявились ко мне со «Смирновкой» и горстью сушенного табризи^[15]. Причём, заметьте, проникли в дом без приглашения и ещё до моего прихода.

— А что оставалось делать? Надо же было мне объясниться? А? Я же не виноват, что меня прикомандировали к военной разведке, а не к МИДу.

— Нам пора, Михаил Архипович, — извинительно напомнил Ардашев.

— Да-да, конечно, — кивнул войсковой старшина и вдруг радостно встрепенулся: — А как же чемодан? Кто его понесёт? Нет уж, позвольте, провожу вас до каюты.

— Во-первых, вас не пустят, дорогой вы наш ангел-хранитель, — вмешалась Вероника Альбертовна, — а во-вторых, у нас места на палубе. Каюты только для османских офицеров. Так что нам осталось пройти всего несколько метров.

— Что ж, тогда желаю вам спокойного плавания. Честь имею, Клим Пантелеевич.

— Честь имею.

Летов поставил чемодан и, не оборачиваясь, пошёл прочь.

Вскоре сходни убрали.

Пароход загудел и отчалил от пристани.

Ардашевы стояли на палубе. Ветер усиливался, и судно покачивало.

Новороссийск постепенно удалялся и уже напоминал фотографическую карточку с видом моря и городских построек. Долго был виден Даосский маяк, но и он скоро исчез, укутавшись в облака.

В преддверии шторма вода разделилось на два цвета: серый и синий.

Вероника Альбертовна прижалась к плечу супруга и беззвучно плакала.

«Вот и всё, — подумал статский советник. — Приговор оглашён. Не только для меня, но и для всех, кто родился в России».

30 августа 1918 года

Совершенно секретно, Лондон, Уайтхолл Корт д.2.

Уважаемый господин Камминг!

Сообщаем Вам, что в результате специальной операции, проведённой нашей контрразведкой, в штабе Добровольческой армии был выявлен и уничтожен большевистский агент. Им оказался майор связи Британской армии Джон Хоар. По имеющимся данным, он был завербован ВЧК через свою любовницу — певицу Большого театра Елизавету Белецкую — Ивершинь.

Передачу золотых монет в счёт поставок вооружения, боеприпасов и снаряжения считаем целесообразным осуществить после открытия проливов, либо установления любого другого прямого сообщения с Соединённым Королевством и территорией, занятой нашими войсками.

Просим направить своего представителя в Ставку Главнокомандующего для выработки совместных действий против большевиков.

Начальник контрразведки Добровольческой армии полковник Фаворский В.К.