Византий – Константинополь – Стамбул – необычное место. Как Нью-Йорк, Сидней и Гонконг, это крупный город с глубоководной гаванью, которая приводит море в самое его сердце. Близость воды, игра солнечных лучей на волнах и сверкающая голубая гладь, простирающаяся до самого горизонта, создают особенный свет. Когда Константин в начале IV в. искал место для новой столицы Римской империи, он хотел, чтобы оттуда можно было контролировать сухопутные и морские пути между Азией и Европой. Подходящее место с безопасной гаванью он обнаружил на берегу бухты Золотой Рог, которую можно было перегородить цепями, чтобы не допустить проникновения в нее вражеских кораблей. Также обеспечивалась защита от опасных течений в Босфоре. Считалось, что маяк, известный под названием «Девичья башня», стоял на том месте, куда Леандр плыл к своей возлюбленной Геро (здесь создатели мифа спутали Босфор и Дарданеллы). Теперь рядом с ним стоят русские танкеры. Но до недавнего времени на берегу можно было нанять лодку, чтобы переплыть пролив, полюбовавшись чудесной панорамой Константинополя. И хотя сейчас есть два моста, соединяющие Азию и Европу, а население современного Стамбула составляет 12 млн человек, пассажирские паромы продолжают курсировать через Босфор, а на них путешественникам предлагают стаканчик черного чая и симиты – колечки из печеного теста с кунжутом. В ясный погожий день удивительно приятно посидеть на палубе и насладиться восхитительными видами Константинополя.

Константин родился в центральной части Балкан – в Нише. Он был сыном императора Констанция Хлора, одним из четырех правителей тетрархии Диоклетиана (284–305), созданной, чтобы обеспечить остро необходимый элемент стабильности в обширном римском мире. Тетрархия, по сути, разделила империю на две половины, управлявшиеся двумя императорами совместно, с помощью двух младших коллег, которые должны были получить полную власть после их смерти. Система «пробуксовывала» из-за амбиций сыновей императоров, не получивших никакой роли. Константин ясно показал существование этой проблемы после смерти своего отца в Йорке в 306 г., когда его войско провозгласило его императором. Однако он не был признан Галерием, старшим императором Востока, и спустя несколько лет появилось три разных военных лидера, претендовавшие на императорский титул на Западе. Перебравшись на юг из Англии, Константин сражался и одержал победу над другими, а в 312 г. выступил против Максенция у Мульвийского моста – неподалеку от Рима. После этой решающей победы Константин с триумфом вошел в Вечный город, где его шумно приветствовал сенат. Однако он отказался поблагодарить богов за свой успех у алтаря победы, как это было принято. Позднее Константин говорил, что видел Крест в небесах и понял, что это знак Бога христиан, обещавшего ему победу. Он стал императором Запада благодаря военным завоеваниям и теперь должен был вступить в переговоры с Лицинием, императором Востока.

Два правителя встретились в Милане в 313 г. и укрепили свое совместное правление брачными союзами, объединившими империю. Они также решили издать эдикт терпимости. Согласно Миланскому эдикту, все религии, включая христианство, могли исповедоваться свободно, пока поклонники всех богов будут молиться о благополучии империи и императоров. Какими бы ни были личные верования Константина, в 313 г. он сделал шаг к определению официальной религии империи, отдавая при этом явное предпочтение христианству. Вражда между двумя правителями разрешилась лишь спустя одиннадцать лет, когда Константин разбил войско Лициния у городка Хрисополь, что на азиатской стороне Босфора. Он захватил соперника в плен, выслал в Фессалоники, где тот был предательски убит. Таким путем в 324 г. Константин стал правителем не только обширной, богатой и населенной Восточной империи, но и Западной. Он разъезжал по всему римскому миру и везде сражался – еще тринадцать лет, до своей смерти в 337 г.

После победы над Лицинием Константин решил, что империи нужна столица на востоке, поближе к самому серьезному противнику – Персии, постоянно угрожавшей вторжением. Рассматривался вариант древнего города Трои. Вместо этого Константин выбрал колонию, созданную греками из Мегары, якобы в VII в. до н. э., на европейском берегу Босфора. Так возник Византий (Византион), который быстро начал процветать, контролируя судоходство через коварные воды, связывающие Черное море с Мраморным, которое, в свою очередь, соединяется с Эгейским морем проливом Дарданеллы.

Византий был построен на возвышенности и имел хорошо защищенную гавань – Золотой Рог. Поскольку море омывало город с трех сторон – с севера (Золотой Рог), востока (Босфор) и юга (Мраморное море), – фортификационные сооружения следовало построить только на западе. Кроме того, Византий контролировал морские торговые пути, по которым перевозился янтарь, меха, металлы и лес с севера; масло, зерно, папирус и лен со Средиземного моря, специи с Дальнего Востока, а также сухопутные торговые пути между Западом и Азией. В конце II в. император Септимий Север укрепил городские стены, которые всегда считались слабым звеном при обороне столицы, и добавил новые памятники.

Константин трансформировал Византий в новую столицу, которой дал свое имя. В точности так же Адриан основал Адрианополь, а Александр Великий – Александрию. В числе традиционных церемоний, выполненных в 324 г., была пропахана линия, чтобы обозначить место возведения новых стен, которые в четыре раза увеличивали протяженность города и максимизировали потенциальные возможности территории, огораживая участок размером примерно 8 кв. км. По крайней мере, так пишет Зосим. Предусматривались ворота в западной стене, вдоль Мраморного моря и Золотого Рога. После шести лет интенсивного строительства, 11 мая 330 г., было официально объявлено о появлении города Константина – Константинополя. Торжественная церемония напомнила о древних городских праздниках. На ипподроме устраивались бега и гонки колесниц – любимый спорт римлян. Открылись для общего пользования новые бани Зевксиппа. Жителям раздавали продукты, одежду и деньги. Постоянные жители новой столицы стали называть себя византийцами – чтобы подчеркнуть свою связь с древним Византием – Византионом и отличить себя от гостей города.

Город Константина «втянул» в свой центр великие торговые пути, морские и сухопутные, которые встречались на глубоководном канале, отделяющем Европу от Азии. В отличие от греческой колонии Хрисополь на азиатской стороне Босфора он защищался самим ландшафтом скалистого полуострова. Одно большое преимущество почти полного окружения водой заключалось в том, что западная стена, протянувшаяся через полуостров, огораживала большой участок земли относительно короткой линией фортификационных сооружений. Кроме того, в таком положении защитников города было труднее застать врасплох внезапной атакой. Регулярное снабжение водой было обеспечено с помощью длинной системы акведуков и резервуаров для сбора дождевой воды. Учитывая легкий доступ к плодородным землям внутренних районов и изобилие рыбы, Константинополь стал естественной крепостью, практически неприступной.

Но даже при таком количестве природных преимуществ, решающим элементом в обороне города всегда были его жители, созданные ими институты, культура и организация. С самого начала Константинополь называли Новым Римом. Копируя старый Рим, он насчитывал 14 районов и семь холмов, соединенных широкими проспектами, ведущими от центра к воротам в западной стене. Площади украшали древние скульптуры, вывезенные из всех частей империи. На акрополе, выходящем на Босфор, было два храма, посвященные Рее, матери богов, и римской богине Фортуне. На центральной площади Константина стояла впечатляющая порфировая колонна, построенная из барабанов пурпурного камня, привезенного из Египта. На верхушке находилась статуя Аполлона, которую приспособили для изображения императора. Произведения искусства украшали портики вокруг этой круглой площади с триумфальными арками на востоке и западе, отмечавшими вход на Mese (главную магистраль).

Константин привез скульптуры из самых разных частей империи, чтобы украсить новую столицу, включая Змеиную колонну, поставленную после греческой победы при Платеях в 479 г. до н. э., из Дельф, и египетский обелиск, установленный в честь более ранней победы, из Карнака. Ипподром стал музеем под открытым небом, украшенным защищающими, символическими и победными греко-римскими образами. Статуи языческих богов (Зевса, Геракла), диких и фантастических животных, правителей, включая Александра Великого, Юлия Цезаря и Августа, а также самого Рима в образе волчицы с Ромулом и Ремом соперничали с многочисленными военными трофеями. Четыре древних бронзовых коня были установлены над стартовыми воротами при входе, чтобы вдохновить участников соревнований и зрителей, пришедших насладиться древним искусством – скачками. Районы соединялись широкими магистралями, причем по краям каждого находились колоннады, в которых устраивались магазины. Там же можно было посмотреть и приобрести продукцию местных ремесленников. В общем, новую столицу создали, чтобы производить впечатление.

В своем городе Константин чеканил солиды (греческое название – номизма), которые он представил на Западе в 309 г. Это был новый тип 24-каратной золотой монеты, ставший самой надежной валютой поздней Античности и византийского мира. До начала XI в. все императоры чеканили монеты сравнимой чистоты и качества, поддерживая стабильный стандарт в течение 700 лет, – удивительное достижение. Поскольку на имперских монетах были часто представлены образы Рима и Победы, Константин решил ничего не менять и использовал образ Тихеи на монетах Константинополя. Она изображалась женщиной, сидящей на троне с зубчатой короной – символом городских стен – на голове и рогом изобилия – символом богатства города – в руках (аллегория мужской власти в образе женщины, разъясненная Мариной Уорнер). Имперские монеты, отчеканенные в Константинополе, ввели символ новой столицы в широкое обращение. Со временем крест стал более значительным и вытеснил древние символы, однако изображение Христа не использовалось до самого конца VII в. После VII в. номизма стала единственной доступной золотой монетой и высоко ценилась, особенно в регионах, где чеканили серебро. Византийские золотые монеты находили при раскопках в Скандинавии, Западной Европе, России, Персии и на Цейлоне.

Основав Новый Рим, Константин принес многие черты старого Рима, что на Тибре, на Босфор. Он даровал землю и привилегии сенаторским семействам, которые соглашались перебраться на восток и создать новый сенат – константинопольский. Право на снабжение бесплатным хлебом связывалось с сооружением новых зданий. Те, кто строили жилье в Новом Риме, получали хлебные знаки, позволявшие им каждый день получать свежий хлеб в установленных точках, имевшихся в каждом из 14 городских районов. Были построены зерновые силосы и резервуары для воды, обеспечивавшие снабжение населения. В 359 г. назначили префекта, ответственного за город. Там постепенно сконцентрировалась вся городская администрация. Копируя римскую модель – «хлеба и зрелищ» (см. гл. 3), – Константин завершил строительство ипподрома и назначил профессиональных «работников индустрии развлечений» для организации скачек и представлений, столь любимых в древности.

Начиная с 330 г. вплоть до своей смерти в 337 г. Константин продолжал вести военные кампании против враждебных сил на востоке. Он постоянно переезжал из одного дворца в другой, а не жил в Константинополе постоянно. После своей начальной победы в Риме он лишь однажды вернулся в древнюю столицу, чтобы отпраздновать десятилетие своего восхождения на престол (315 г.). Тогда была освящена Новая базилика и арка Константина, которая до сих пор украшает площадь. Новая столица росла за счет старого Рима и других городов, ранее использовавшихся как императорские резиденции: Трир и Никомедия, которым отдавал предпочтение Диоклетиан, Сирмий на Дунае и Антиохия на границе современной Турции и Сирии. Хотя многие сенаторские семейства остались на западе, Константинополь привлек к себе ремесленников, архитекторов, купцов и путешественников. Новый двор нуждался в образованных людях, чтобы восхвалять новых христианских императоров и осуществлять управленческие функции. В условиях отсутствия традиционной касты известных, имевших прочную репутацию семейств – как в Риме – Константинополь был больше открыт талантам, и потому новые люди, доказавшие свою успешность, быстро продвигались по карьерной лестнице. Такая социальная мобильность означала, что в городе имелось менее выраженное разделение между аристократами и плебеями, хотя над выскочками все же посмеивались, а рабов били.

Природа и степень приверженности Константина христианству является вопросом спорным: его биограф Евсевий (епископ Кесарии, 313 – ок. 340) подчеркивал этот факт. Светские историки пишут, что он разделял приверженность своего отца Непокоренному Солнцу[4] – Sol Invictus. В конце V в. Зосим обвинил Константина во всех бедах Римской империи. Он заявил, что Константин отказался от религии своих предков (от поклонения языческим богам), потому что «некий египтянин заверил его, что христианская религия может избавить его от вины…». Историк также сообщил, почему император чувствовал себя виноватым: Константин убил своего сына Криспа по подозрению в предосудительных отношениях со своей мачехой – императрицей Фаустой. Позднее Константин закрыл ее в перегретой бане и держал там, пока она не умерла. Император действительно был крещен, но только на смертном одре. Это не считалось чем-то необычным, поскольку христиане хотели избежать греховных дел после крещения, поэтому церемонию нередко откладывали до последнего момента.

Разные версии истории о том, что Константину якобы было видение Креста перед сражением у Мульвийского моста, предполагают, что это миф, хотя более поздние христианские авторы утверждают, что именно в этот момент произошло обращение. Однако в Риме зимой 312/13 г. Константин велел губернатору Карфагена вернуть христианское имущество, конфискованное во время недавних гонений, местному епископу и выделить ему компенсацию, если предметы уже были проданы или переплавлены. Это действо подразумевает определенный отход от прежнего имперского взгляда на христианство, а также отсутствие должного почтения перед древними богами и императорами.

Если Константин поддерживал христианских лидеров и финансировал строительство христианских церквей, его сыновья также разрешили строительство храма в Италии, посвященного культу императорской семьи, где священнослужители совершали жертвоприношения в старом языческом стиле. В то же время некоторые храмы были вынуждены отказаться от статуй, и все ценные металлы были убраны с дверей и крыш. Жертвенный элемент языческого культа со временем ограничили; убийство животных сменилось бескровным жертвоприношением христианскому Богу. Поскольку многие языческие философы также подчеркивали необходимость духовного понимания «жертвоприношения», это не может считаться исключительно христианской сдержанностью. Как бы то ни было, приношения в жертву животных – центральный акт языческого культа – постепенно прекратились. Короче говоря, был ли Константин обращен в христианство видением Креста в 312 г., или это произошло только на смертном одре – в 337 г., он большую часть своей сознательной жизни являлся покровителем христианства, поддерживал ранее преследуемые общины. Он наделял их новые церкви литургическими предметами (из ценных металлов и драгоценных камней), а также всячески старался им помогать.

Точно не известно, как много новых религиозных сооружений в Константинополе было построено Константином. Вероятно, это церковь Св. Апостолов, к которой присоединялся императорский мавзолей, храм Св. Ирины и церкви, посвященные культам двух местных мучеников – Мокия и Акакия. За пределами столицы Константин уделял особое внимание территориям, связанным с жизнью Христа на земле. В 326 г. он даже отправил свою мать Елену на Святую землю. В ходе своего первого паломничества она нашла церкви в Вифлееме – в месте рождения Христа и в Иерусалиме – над гробницей у Голгофы, где она, как утверждают, обнаружила еще и Истинный Крест. Она также развозила деньги войскам – не исключено, что именно это было первичной целью ее поездки. Путешествие Елены стало моделью для следующего паломничества, которое было облегчено строительством приютов и госпиталей. В 335 г. сам Константин последовал по ее стопам. Он посвятил еще один храм Спасителю и посетил Иерусалимский собор, прежде чем отметил тридцатилетие своего правления.

Хотя, согласно римским традициям, императоров кремировали, Константин был похоронен по христианским обычаям в мавзолее, построенном для мощей 12 апостолов. Император желал покоиться среди избранных учеников Христа. Евсевий описывал его равным апостолам и считал его 13-м апостолом, хотя сам император, судя по всему, мнил себя выше их. Сын императора – Константин II – завершил строительство церкви Св. Апостолов и в 356–357 гг. перенес туда то, что считалось останками святых Тимофея, Луки и Андрея. Следующие правители добавили к впечатляющей коллекции реликвий новые: покров и пояс Пресвятой Богородицы, сохраняемые во Влахернском храме, стали особенно важными. Императоры ежегодно поклонялись этим реликвиям и посещали мавзолей, где окуривали ладаном гробницы, зажигали свечи и молились рядом со своими предшественниками. Церемонии, подобные этой, укрепляли идею неразрывной линии христианских правителей, основанной Константином.

Согласно системе имен, преобладавшей в Византии и существенно запутавшей ее историю, многочисленные более поздние императоры также носили имя Константин. Всего их было 11. Обычно первый рожденный в браке отпрыск мужского пола получал имя деда по отцовской линии, что объясняет некоторые из имен Константин. Других провозглашали «Новыми Константинами», чтобы подчеркнуть их равенство с основателем Византии, или добавляли Константин к личному имени, как, например, Ираклий Константин в начале VII в. Помимо 11 Константинов есть еще 8 императоров Михаилов, 8 Иоаннов и 6 Львов. Они перечислены в конце настоящей книги, чтобы была возможность различить их по датам и достижениям. Но никто из них так и не занял такого положения и не приобрел такого влияния, как первый Константин – Константин Великий.

Со временем культы великого императора и его благочестивой матери превратились в модель христианского правления. Легендарные повествования об их набожности затмили участие Константина в убийстве собственного сына и второй жены, а также неясное происхождение его матери. Ключевой момент имел место в 451 г. на Халкидонском соборе, когда Маркиан и Пульхерия, правящий император и императрица, были объявлены «новым Константином и новой Еленой».[5] Маркиана также сравнили с Павлом и Давидом. Было сказано, что Пульхерия выказала веру и религиозный пыл Елены. Придворные и чиновники, устраивавшие эти действа, несомненно, понимали важность такого возвышения их хозяев. Одновременно они вносили вклад в преображение основателя Константинополя и его матери в христианских святых, коими они представляются в более поздних средневековых повествованиях и на фресках, где их часто изображают стоящими по обе стороны Животворящего Креста.

В истории Константинополя большой кризис случился через 50 лет после смерти Константина Великого, когда готы 9 августа 378 г. разгромили римлян в сражении при Адрианополе. Император Валент II (364–378) выступил с большим войском, чтобы отбить натиск варваров, не дожидаясь западного подкрепления. Он был убит в сражении. Вместе с ним на поле боя пали самые опытные восточные командиры. В результате политический класс оказался обезглавленным. Только двум генералам удалось спастись – они и доложили о катастрофе молодому императору Востока Грациану (367–383). А готы в это время грабили территорию империи, постепенно подбираясь к стенам Константинополя.

В ответ на это империя активно использовала всевозможные дипломатические уловки, а византийцы затворились в своем городе за укрепленными стенами. Грациан, единственный оставшийся император, послал просьбу о помощи к Феодосию, который отказался от продолжения военной службы и удалился в свое поместье в Испании. Первоначально переговоры касались его назначения командующим вооруженными силами Востока, но, поскольку у Валента II не было преемника, а разделенная империя нуждалась в совместной деятельности двух императоров, Феодосий, вероятно, по достоинству оценил открывшиеся перед ним перспективы. Он согласился возглавить армию на Балканах, и позднее войска провозгласили его императором. После ряда кампаний против готов Феодосий заключил мир с захватчиками и в ноябре 380 г. с триумфом вошел в Константинополь, которого никогда не видел раньше. После двухлетнего междуцарствия Новый Рим получил нового правителя.

Феодосий I (379–395) был строгим христианином. В 381 г. он созвал собор, чтобы осудить арианское вероучение, и издал закон, запрещавший публичное отправление языческих обрядов. Но он оставил и более традиционный след в Константинополе – соорудил новую площадь со своей статуей, установленной на массивной колонне, и монументальным флюгером, который одновременно служил часами – на манер башни ветров в Афинах. В центре ипподрома, вокруг которого ездили колесницы, Феодосий установил египетский обелиск из Карнака, увековечивавший египетскую победу 1440 г. до н. э. с использованием символов старой, давно забытой религии и древнего языка Восточного Средиземноморья. Он стал еще одним знаком римского военного триумфа. На основании, поддерживающем обелиск, Феодосий изобразил себя присутствующим на бегах. Рядом с ним его двор, танцовщицы, музыканты и ряды варваров, приносящих дань. На северной грани резьба показывает технику, использованную для манипуляций с таким тяжелым монолитом; есть надписи на греческом и латинском языках. Хотя из-за землетрясений постройки в Константинополе нередко рушились, а статуи падали с колонн, обелиск оставался там, куда его установили инженеры в 390 г.

При новой династии, основанной Феодосием, римский мир изменился. До своей смерти в 395 г. император разделил империю между двумя своими сыновьями. Гонорий стал императором Запада, а Аркадий – Востока. В начале V в. Западная империя уступила натиску со стороны неримских сил – готов, гуннов, вандалов и франков, которые постепенно установили свое варварское правление в разных регионах. Рим дважды грабили – в 410 и 455 гг., а в 476 г. германские войска под командованием Одоакра свергли последнего римского императора на Западе. Новый Рим расширялся и процветал за счет старого Рима. На самом деле от некоторых отрядов варваров восточные императоры откупались и побуждали их двигаться на запад, оставив восток в покое. Процесс был длительным, и в конце концов восточная часть римского мира стала тем, что мы сегодня называем Византией (см. гл. 3).

Константинополь рос так быстро, что в 412 г. в полутора километрах к западу от первоначальных оборонительных сооружений Константина началось строительство новых стен. Годом позже массивная тройная линия фортификационных сооружений была построена. Ее длина составляла 6 км, внутренняя стена имела высоту 11 м, каждые 70–75 м стояли башни, внешняя стена была немного ниже и тоже с башнями, а рядом с третьей внешней стеной выкопали глубокий ров. С морской стороны тоже были построены стены вдоль естественных барьеров – бухты Золотой Рог и Мраморного моря. Эти сооружения, защищавшие город от всех врагов до 1204 г., и сегодня производят сильное впечатление. Огороженная стенами городская территория увеличивалась примерно на 5 кв. м. Она включала старые городские кладбища, о которых строители рассказывали страшные истории: в процессе строительства им приходилось тревожить могилы, ломать надгробия, находить человеческие кости. В этом регионе в основном велось садоводство и огородничество, было много виноградников, плодовых деревьев и кустарников. Также население выращивало здесь овощные культуры, причем не только внутри города, но и за пределами стен. При императоре Анастасии (491–518) были построены Длинные стены – между Селимбрией (Селибрией, Силиври) на Мраморном море и Черным морем (45 км), ставшие внешним кольцом константинопольских укреплений. Хотя сегодняшние историки имеют обыкновение трактовать это сооружение как знак неудачи: ведь если враг подошел к Длинным стенам, значит, он находится всего в 65 км от столицы.

Все императоры стремились добавить новые памятники – такие, как памятные колонны, улучшить рынки и гавани, построить новые церкви, монастыри и пристройки к императорским дворцам. Имя Валента связано с сооружением главного акведука, по которому поступала вода из Визе, что во Фракии. Расстояние до этого города по прямой составляло 120 км. Это массивное инженерное сооружение, обеспечивавшее снабжение города водой, до сих пор возвышается над Старым городом. А сложная подземная дренажная система выводила из него сточные воды. Вода использовалась для общественных и личных бань и фонтанов и хранилась в больших резервуарах с водонепроницаемыми стенками и дном. Один из крупнейших открытых резервуаров для сбора дождевой воды был построен в 421 г. в добавленном к Константинополю районе, вероятнее всего префектом Аэцием. Емкость резервуара составляла 250–300 куб. м. Некоторые резервуары были установлены на античных блоках, как, например, колоссальная голова Медузы. Туда вмещалось более 78 тыс. куб. м. Посещение этого похожего на пещеру памятника и светозвуковое шоу в нем – любимое развлечение туристов в современном Стамбуле. Во время этого шоу туристы также получают представление о способности города выдерживать осаду.

Имея отличные фортификационные сооружения, а также возможности накапливать и хранить воду и зерно, Константинополь выдержал многочисленные нападения, самым крупным из которых может считаться совместная атака аваров, славян и персов в 626 г., а также несколько продолжительных осад. Нападение 626 г. было коротким, но очень серьезным, потому что императора Ираклия (610–641) не было в городе. Он вел длительную кампанию против персов на востоке, оставив Константинополь на патриарха Сергия и генерала Бонуса. Авары и славяне блокировали столицу с суши и отрезали снабжение ее водой, уничтожив акведук, а персидские силы прибыли на азиатское побережье Босфора. Бонус велел военно-морским силам не дать славянам переправить персов через Босфор, вступил в переговоры с аварским каганом и начал устраивать вылазки против осадивших город войск. Тем временем патриарх собрал местное население на грандиозную религиозную процессию. Люди шли вокруг городских стен, несли христианские иконы и пели акафист, призывающий на помощь Богоматерь. Авары построили осадные машины и напали на город. Очевидцы утверждают, что видели женщину, которая возглавляла оборону, и этой женщиной была сама Пресвятая Дева. Вероятно, люди считали, что Константинополь не мог устоять против столь грозных противников без участия сверхъестественных сил. Константинополь даже стали называть Теотокуполь – Город Богоматери, которая его защитила.

После 626 г. Константинополь атаковали арабы, желавшие сделать его своей столицей. Несколько осад в VII в. оказались неудачными. При Анастасии II (713–715) византийцы узнали, что начинается масштабная атака: император приказал, чтобы все семьи, которые не могут запастись продуктами питания на три года, покинули город – верный признак подготовки к длительной осаде. Перед подходом арабов (которые прибыли двумя армиями по суше и по морю) весной 717 г. императором стал Лев III. Он использовал такую же комбинацию дипломатических и военных стратегий, чтобы побудить хазар напасть на арабов с тыла, и применил против их кораблей «греческий огонь». После необычайно холодной зимы, во время которой осаждавшие были вынуждены съесть своих верблюдов, атака возобновилась. Но уже следующим летом халиф приказал им отступить, и по пути домой они потерпели еще ряд поражений. Византия в честь победы 718 г. каждый год 15 августа проводила литургии – в день Успения Богородицы. По словам церковнослужителей, город уцелел благодаря защите Пресвятой Богородицы, а по мнению Льва III – хорошо организованной обороне.

После внутренних разногласий в арабском мире попытки захватить Константинополь начали предпринимать болгары – сначала в VIII в., потом в 920-х гг. Но им было трудно поддерживать снабжение войск – слишком длинными были пути подвоза, поэтому они не могли планировать длительные осады и в обоих случаях отступили уже через несколько недель. Затем подошла очередь русских, которые, проплыв по Черному морю, нападали на город в 860, 941 и 1043 гг. Всякий раз Константинополь успешно отражал нападение, однако в самом начале XIII в. – в 1204 г. – нападение латинских крестоносцев оказалось успешным. Они сумели войти в город, но только благодаря коварству, предательству и внутренней слабости, а вовсе не военной силе крестоносцев. Прискорбная история о нападении христиан на Византию рассказана в главе 24. Несмотря на разграбление Константинополя и 57-летнюю латинскую оккупацию, в 1261–1453 гг. город восстановил византийский характер и даже вернул себе часть былой славы. Наконец, в мае 1453 г. оказалось, что фортификационные сооружения V в. не могут устоять перед турецким порохом и пушечными ядрами.

На протяжении всей своей византийской истории городское население то росло, то уменьшалось – в зависимости от направления давления извне. В результате постоянного роста населения после IV в. его численность достигла примерно полумиллиона человек при императоре Юстиниане (527–565). И хотя все оценки численности населения являются предположительными, цифра 500 тыс. человек основана на провозной способности зернового флота, который доставлял в город основные продукты питания, а также на активизации там строительства и управления. Новый Рим привлекал жителей, постепенно становясь самым крупным городом позднеантичного мира, а старый Рим приходил в упадок. В 541 г. империю поразила эпидемия чумы, которая существенно уменьшила численность населения. Болезнь разносили крысы, которых было множество на зерновых судах и в товарах, перевозимых по суше. Историк Прокопий, ставший свидетелем ужасов эпидемии, пытаясь их описать, не нашел ничего лучшего, чем использовать рассказ Фукидида о чуме V в. до н. э. К древней версии Прокопий добавил собственные наблюдения – о том, как живых осталось слишком мало, и они не могли хоронить умерших, которых приходилось бросать за стены и в резервуары. Количество жителей, должно быть, серьезно сократилось, причем не только в 541–542 гг., но и при последующих вспышках болезни в VII и VIII вв. Кроме этой непонятной эпидемии столицу регулярно поражали землетрясения, сея страх и унося все новые человеческие жизни. В 740 г. большое землетрясение разрушило до основания церковь Св. Ирины, а также много других городских построек.

Константин V (741–775) дал населению надежду, приняв программу восстановления города. Он начал с церкви Св. Ирины – ее восстановили довольно быстро, и она стала лучше, чем была. Для возрождения города более важным оказалось следующее мероприятие: в 766 г. Константин организовал насильственную иммиграцию тысяч рабочих, чтобы отремонтировать разрушенный во время осады 626 г. акведук. Их набирали из числа понтийцев, в Азии, Греции и на Эгейских островах. Вполне вероятно, они остались в городе и после завершения работ. При Константине отремонтировали часы Большого дворца. В 767 г. император в качестве подарка франкам отправил орган, показав тем самым свой интерес к таким музыкальным инструментам. Они, вероятно, работали на гидравлической энергии, как фонтаны, и выполняли функцию механических золотых игрушек при византийском дворе. Новые церкви, вроде той, что возле маяка – Фаросская церковь, находившаяся в Большом дворце, – отражали амбициозное стремление Константина к восстановлению, привлекавшему в город новых жителей и купцов. При посредстве внутренней экспансии и возрождения рынков император значительно улучшил положение Константинополя, который снова обрел репутацию центра международной торговли.

Как центр всей имперской администрации, дипломатии, придворного покровительства и обучения искусным ремеслам город открывал новые возможности людям из удаленных провинций, которым нужна была работа и протекция, а также наемникам и духовным лидерам. В середине IX в. борец и объездчик лошадей по имени Василий использовал свой талант, чтобы подружиться с императором Михаилом III, а потом в 878 г. и вытеснить его. Даже те, у кого не было никаких особенных талантов, стремились наняться на работу в большие дома или городские монастыри. Юные девушки соперничали за место при дворе, где многочисленные придворные дамы обихаживали императрицу и привлекали внимание потенциальных женихов. Иностранцы, которые первоначально идентифицировались по прозвищам, таким как «Итальянец» или «Славянин», быстро поднимались на высокие должности. Близкие отношения с Кавказом добавляли своеобразия этому мультикультурному обществу, в котором военные делали быструю и успешную карьеру. Императоры Филиппик (711–713) и Роман I (920–944) были из Армении, а Лев III являлся отпрыском сирийской семьи, переселенной в Исаврию, что на юге Малой Азии. К IX в. Константинополь снова стал средоточием многочисленных частных вилл и дворцов, построенных знатью, патриархами, имперскими чиновниками и администраторами.

В конце XI–XII в., когда турки-сельджуки вторглись в Малую Азию (см. гл. 21), Константинополь наводнили беженцы. Даже учитывая явный рост численности населения, город, судя по всему, мог накормить всех – отражение эффективной эксплуатации поместий в западных провинциях империи, многие из которых принадлежали религиозным институтам, таким как монастыри на горе Афон. В конце XII в. один, крупнейший из них, – Великая лавра (см. гл. 18) – имел небольшой флот, с помощью которого перевозил избытки зерна со Святой горы в столицу. Хотя точные данные относительно численности населения Константинополя для нас недоступны, известно, что гости с Запада не уставали поражаться количеству людей на улицах. Описывая историю Четвертого крестового похода, Жоффруа де Виллардуэн, умерший между 1212 и 1218 гг., верил, что в Константинополе живет 400 тыс. человек. По его мнению, это был самый большой город в христианском мире.

В Константинополе находилось много монастырей, церквей и святынь, привлекавших паломников и святых людей со всех концов христианского мира. В V в. сирийский монах Даниил забрался на столп в окрестностях Константинополя и оттуда давал советы даже императорам. Такие аскеты пользовались глубочайшим уважением ведущих епископов церкви. Патриарх Константинопольский руководил религиозным образованием и собрал большую библиотеку теологических текстов. В то же время существовали серьезные традиции светского образования, уходившие корнями в далекое прошлое. В 425 г. Феодосий II укрепил их, создав 31 место для преподавателей латинской и греческой грамматики, риторики, философии и права в специально выделенной части Капитолия. Обладая твердым имперским патронажем, Константинополь оставался центром юридического образования, а также математической науки и философии всего региона. А тем временем старшая сестра Феодосия Пульхерия всячески поощряла культ Богоматери специальными всенощными литургиями.

При поддержке императрицы Верины, супруги Льва I (457–474), этот культ особенно укоренился в двух местах Константинополя – Влахерны, что у северо-восточного угла стен, и в квартале медников Халкопрития – у Большого дворца. Помимо известных и почитаемых реликвий – ризы, пояса и покрова Богородицы, – специальные иконы, изображавшие Святую Деву с Младенцем, а также литургический цикл Ее праздников, упомянутых в проповедях и молитвах, усиливали народную преданность Ей. Утверждали, что некоторые изображения принадлежали кисти св. Луки и были выполнены при жизни Богородицы. Все императоры пополняли имперскую коллекцию святых реликвий. В начале X в. Лев VI установил две чудотворные иконы по обе стороны от главного входа в кафедральную церковь Св. Софии (см. гл. 5). Западные гости после окончания Четвертого крестового похода поражались богатству коллекции реликвий и икон, равно как и числу придворных евнухов (см. гл. 15).

Мусульманские посетители тоже оставили комментарии о Константинополе и Византии. В XI в. дипломат и историк аль-Марвази записал: «Ромеи – великая нация. Они обладают обширными землями, где изобилуют хорошие вещи. Они талантливы в ремеслах и умеют изготавливать разные предметы, текстиль, ковры и сосуды».[6]

«Ромеи» приблизительно соответствуют римлянам. Так византийцы называли себя сами. По мнению аль-Марвази, только китайцы превосходили их в прикладных искусствах, а поскольку он побывал при дворе Великого хана, то имел полное право судить об этом. Он также объяснил богатство Византии, сообщив, что империя получала доходы от таможенных сборов, которые она собирала с купцов и кораблей из всех регионов, как и с караванов, добиравшихся туда по суше из Сирии, от славян, русов и других народов. Для многих гостей с Запада богатство горожан Константинополя, которые одевались в шелка и ели икру, казалось сказочным. Для образованных жителей, таких как Никита Хониат, написавший историю Византии 1118–1206 гг., Константинополь был воистину «царем царей» городов. Его величие шло не столько от богатства, сколько от красоты, которой способствовало наличие прекрасных памятников и произведений искусства. Такое положение у Запада вызывало зависть, которую усилила неспособность Алексея IV заплатить участникам Четвертого крестового похода, что повлекло за собой разграбление города в апреле 1204 г.

Хотя после численность населения Константинополя так и не восстановилась до уровня предшествовавшего периода, он сохранил положение интеллектуального лидера до своего падения перед турками, продолжая привлекать купцов, художников и ученых, которые покровительствовали новому строительству и украшению церквей. Феодор Метохит (1270–1332), государственный деятель и ученый, восстановил древний фундамент монастыря Хора (Кахрие Джами) в северо-западном районе города, украсил церковь великолепными новыми мозаиками и фресками. Труд архитекторов и ремесленников привносил новые формы в византийскую цивилизацию. К примеру, появились погребальные часовни с гробницами (для своих хозяев), которые пристраивались ко многим церквам. Вердикт арабских гостей был вполне благоприятным. В XIII в. аль-Харави написал, что «Константинополь – город еще более великий, чем его репутация». Далее он добавил: «Пусть Бог в своем милосердии и щедрости сделает его столицей ислама». Позже аль-Казвини (1203–1283) заметил: «Ничто подобное не было построено ни до него, ни после». А великий историк и социолог Ибн Хальдун (1332–1406) назвал его «изумительным городом, резиденцией цезарей, полным работ, известных своим великолепием».[7]

Эта оценка усилила желание оттоманских турок сделать Константинополь своей столицей. После осады и захвата города в 1453 г. султан Мехмед II отдал его на разграбление на три дня, а потом много лет восстанавливал и всячески старался заселить его. Увенчанные куполами храмы Константинополя вдохновили Мехмеда на создание в городе Мечети завоевателя (Фатих Джами), возведенной на месте церкви Св. Апостолов, к которой был пристроен императорский мавзолей. Даже после завоевания турками Константинополь остался столицей Оттоманской империи. Пять сотен лет он был известен как Высокая Порта – центр международной дипломатии и ближневосточной политики. Константинополь воплощал стимулирующую комбинацию заморской торговли, местной торговой активности, бюрократии и ритуалов.

Сегодня он больше не является столицей Турции, и его древние стены окружены новыми автомобильными дорогами и обширными окрестностями. Бульвар Ататюрка проходит под и между арками главного акведука. Башня, построенная генуэзцами в Галате, северном пригороде, на другой стороне Золотого Рога (также называется Пера), выделяется среди современных зданий, теперь окружающих ее. А купола собора Св. Софии и Голубой мечети соперничают за внимание туристов в Старом городе. И все же город Константина до сих пор узнаваем своими великолепными видами, площадями и памятниками, которые пробуждают воспоминания о величии его истории. Ведь ему уже 17 сотен лет.

Экспансия Римской империи и распространение римской культуры в Британию, Северную Африку, Египет, Центральную Европу, на Балканы и Ближний Восток по сей день представляется удивительным явлением. Обладая несомненной способностью собирать налоги во всех провинциях, чтобы финансировать следующие военные кампании и поддерживать центральный имперский бюрократический аппарат, римская администрация достигла ранее невиданного уровня контроля над самыми разными территориями. Сила империи уходила корнями в систему, которая позволяла интегрировать покоренные регионы таким образом, чтобы они добавляли ей сил. Империя мастерски владела искусством использовать местные таланты всех провинций на пользу своему делу, низводя регионы до подчиненного статуса.

Латынь использовалась на всей территории запада, а греческий оставался lingua franca всех восточных регионов. До VI в. Византийская империя использовала оба древних языка. Администраторы, которых посылали с Запада в восточную половину империи, часто снабжались своеобразными словарями, показывавшими греческий эквивалент латинских слов и объяснявшими местную терминологию. Перевод с греческого языка на латынь был в основном работой христианских ученых, которые хотели сделать Священное Писание и теологические труды доступными для жителей Запада. Намного меньше латинской литературы переводилось на греческий язык. К примеру, большая часть трудов Цицерона, Овидия, Вергилия и Горация оставались неизвестными для одноязычных греков. Однако большинство образованных людей говорили на двух языках. Аммиан Марцеллин (ок. 330–392 или позже), уроженец Антиохии, называвший себя греком и солдатом, написал историю своего времени на латыни, изложив ход военной кампании императора Юлиана. Он также блестяще передал красоту древних достопримечательностей, не сохранившихся до наших дней, таких как храм Сераписа (Серапеум) в Александрии, разрушенный христианами в 391 г., или форум Траяна в Риме.

Императоры старались поддерживать единство обширной империи, но признавали трудности, связанные с управлением ею из одного центра. Решение предложил Диоклетиан (284–305), разделивший империю на две половины, каждой из которых правил император и его помощник – «младший» император. Два старших императора должны были действовать сообща, издавая законы, обязательные для выполнения в обеих половинах римского мира, и защищая свои территории. Такая тетрархия была призвана стабилизировать гражданское управление и военную оборону. Она функционировала достаточно эффективно, чтобы позволить Диоклетиану и его коллеге уйти на покой после двадцати лет службы, оставив императорами своих младших коллег. Но, как мы видели в главе 1, Константин разрушил эту систему, желая стать единоличным правителем империи. Это реставрировало монархию.

Монархия, однако, в IV в. была не более успешной, чем тетрархия в решении проблем Римской империи. Потомки Константина оказались перед лицом двух разных типов военной угрозы. На востоке римляне должны были сдерживать Персию, на севере и западе германские племена ждали случая оккупировать римскую территорию. Не имевшие письменности, монет, права или узнаваемой системы управления, они традиционно считались наивными варварами. Но все же Юлиан (361–363) до того, как стать императором, был вынужден провести кампанию против алеманнов к востоку от Рейна, так же как против персов за Евфратом. Ни один император не мог защитить одновременно все границы растянутой империи.

В 395 г. Феодосий I навязал другое решение, формально разделив империю между своими сыновьями: Гонорий стал императором Запада, а Аркадий – Востока. Но поскольку оба юных императора нуждались в опекунах и советниках, ситуацией воспользовались генералы. Стилихон (наполовину римлянин, наполовину вандал) захватил контроль над Западом, а евнух Евтропий – над Востоком. Они олицетворяли набор неримских сил (в первую очередь готов) в армию, который позволил варварам достичь высокого положения. Этот процесс имел место в обеих половинах империи, но влияние варваров оказалось намного опаснее на Западе. Восстание в Британии привело к выводу имперских войск в 406 г., что совпало с большим нашествием вандалов, свевов и аланов по льду Рейна. Далее они направились через Галлию в Испанию, что явилось началом конца западной части Римской империи.

Но самый серьезный вызов имперской власти бросили вестготы, лидер которых Аларих был назначен magister militum per Illyricum (магистр армии восточной провинции Ил лирик – крупного региона Балкан). К 410 г. он привел вестготов в Италию, осадил Рим и отказался вступать в переговоры с сенатом, равно как и от предложений золота. В августе того же года Рим – Вечный город, столица величайшей империи Древнего мира – был разграблен недовольными войсками Алариха. Катастрофа побудила св. Августина, гиппонского епископа, к написанию труда «О граде Божием».

Вслед за разграблением Рима начались другие завоевания варваров – военные походы гунна Аттилы, второе разграбление Рима вандалами из Северной Африки в 455 г. и свержение последнего западноримского императора Ромула Августа в 476 г. После этого западная часть римского мира была поделена между варварами. Одни, как Аларих и остгот Теодорих (Теодерих), подстрекались восточными императорами к походам на запад, оставив восток в покое. Другие, к примеру бургунды и франки, перешли Рейн и обосновались в Центральной и Северной Галлии. Немногочисленные чиновники, представлявшие остатки римской администрации, перебрались в Арль, что на юге сегодняшней Франции, и стали торговаться с пришельцами о наилучших условиях для себя. Многие представители сената искали убежища в церкви.

Однако восточная половина империи вовсе не пришла в упадок. Наоборот, она просуществовала еще больше тысячелетия. Все это время ее столицей был сильный Константинополь, которому оказывали поддержку богатые провинции Ближнего Востока. Восточная империя контролировала восточную часть Средиземноморья, расположенную к востоку от линии, проведенной от Сингидуна, что на Дунае (современный Белград), через Адриатику на юг до Кирены, что в Северной Африке (современная Ливия) (см. карту 2). Большая часть Балкан, Греция, Эгейские острова и вся современная Турция лежат в ее северной половине, а Сирия, Палестина, Египет и Ливия – в восточном и южном секторах. За Черным морем римская власть сохранила небольшое поселение в Крыму, и навигация через Эвксин, или «дружественное» море, продолжилась. Крит, Кипр и Сицилия были ключевыми точками на морских путях, а порты Александрия, Газа, Кесария и Антиохия поддерживали торговлю, опираясь на авторитет Константинополя. До VII в. международная торговля также доходила до западных центров, таких как Карфаген в Северной Африке и Картахена и Севилья в Южной Испании.

Восточная половина Римской империи и есть Византия. Это название было дано ей только в XVI в., когда ученые гуманисты стали искать способ идентифицировать то, что осталось после краха старого Рима на западе. И хотя они ввели термин, который прижился и использовался с тех пор, важно помнить, что сами византийцы называли себя римлянами (по-гречески – ромеями) и считали себя таковыми. Причем их претензии на римские качества не были тщеславием или снобизмом. В 330–619 гг. Византий наслаждался имперскими реалиями и идеологией. В первую очередь речь идет о принципе «хлеба и зрелищ», то есть об обеспечении основных продовольственных поставок и развлечений для всех жителей восточной столицы.

Как мы уже видели, Константин I настоял на бесплатной раздаче хлеба всем константинопольским строителям. Организация достаточного импорта зерна из Египта – важнейшее государственное мероприятие, обеспечившее занятость владельцам зерновых судов, морякам и капитанам, совершавшим рейсы в Александрию, а также рабочим, выгружавшим зерно на острове Тенедос – на входе в Дарданеллы, где оно хранилось в просторных силосах в ожидании попутного ветра, который позволил бы отвезти его в столицу. Там оно распределялось среди членов гильдии мельников и пекарей, обеспечивавших ежедневное наличие хлеба. Те люди, которые могли документально подтвердить свою принадлежность к городскому населению, получали бронзовый знак, дававший право на получение буханки бесплатного хлеба в пунктах выдачи. Этот хлеб раздавали не по причине нужды, скорее, это была привилегия для тех, кто мог доказать, что он византиец.

После персидской оккупации Египта в 619 г. зерновой флот больше не прибывал, но раздача хлеба продолжилась. Снабжение зерном стало обеспечиваться из альтернативных источников, в первую очередь из Фракии. Только теперь жителям приходилось платить за хлеб. И хотя имели место бунты, когда качество хлеба падало, и городской эпарх не раз подвергался нападениям, если ощущалась нехватка того или иного продукта, принцип снабжения столицы основными продовольственными товарами поддерживался веками. Даже когда население Константинополя увеличилось примерно до полумиллиона человек – при Юстиниане перед началом эпидемии чумы – и до 400 тыс. в XII в., выпекалось достаточно хлеба, чтобы хватило всем.

Кроме хлеба государство гарантировало публичные развлечения, которые устраивались на константинопольском ипподроме, обновленном Константином I. Эта арена для скачек была огромной. Ближе всех к беговым дорожкам сидели сенаторы и знать – на мраморных скамьях, выше располагались деревянные скамьи для остальных зрителей. На самом верху предусматривались стоячие места для женщин и детей. Византийцы являлись страстными энтузиастами скачек и гонок колесниц и фанатами партий, которые различались по цветам. «Красные», «белые», «зеленые» и «голубые», импортированные из Рима, были организованы профессиональными корпорациями. К VI в. значение имели только «зеленые» и «голубые», но они разрослись, стали крупными и могущественными партиями и теперь не только проводили скачки, но и показывали выступления гимнастов, атлетов, боксеров и диких животных, а также исполняли пантомимы, песни и танцы в промежутках между скачками.

Благодаря истории Прокопия мы располагаем подробным описанием одного известного народного развлечения. Артисткой была Феодора, родившаяся в 497 г. Некоторые историки считают, что рассказ не обоснован и имеет целью опорочить ее. Но ведь императору пришлось изменить закон, чтобы сделать ее своей супругой, значит, она, вероятнее всего, происходила из семьи, занимавшей низкое положение, даже если она не выступала в том качестве, в каком описывает Прокопий. Его рассказ показывает, как «голубые» и «зеленые» устраивали народные развлечения, описывая различные действа, которые должны были выполнять артисты: отец Феодоры – Акакий, судя по всему, был «медвежатником», который заставлял зверя танцевать или драться во время разных представлений. После его смерти жена попыталась найти себе другого мужа из числа «голубых», но не имела успеха. Тогда она решила использовать дочерей.

Феодора, как утверждают, «не умела ни играть на флейте, ни на струнных инструментах (роли, изображенные на основании обелиска на ипподроме), тем более не отличалась в танцах, но умела она только первому встречному продавать свою юность и красоту, служа ему всеми частями своего тела. Затем она стала выступать с мимами во всех театральных представлениях, принимая участие во всех их постановках, там, где требовалась ее помощь, чтобы вызвать смех шутовскими выходками. Она была исключительно изящна и остроумна. Поэтому она, когда была на сцене, тотчас обращала на себя всеобщее внимание». Этот тип развлечений отличался от номеров театральных танцоров, которые воссоздавали на сцене истории из древних греческих мифов в мимических композициях под музыку. Феодора прославилась в более низменных развлечениях, чем, вероятно, и привлекла внимание племянника императора, Юстиниана, разделявшего, судя по всему, ее вкусы. Как только закон был изменен, Юстиниан немедленно на ней женился. Феодора стала его супругой, а впоследствии и императрицей. Позднее я расскажу о ее роли и знаменитом портрете в Равенне.

Римская политика «хлеба и зрелищ» со временем развилась в христианскую – «суп и спасение». Церковь попыталась смирить народную страсть к бегам, пари и всему тому, что она считала непристойными развлечениями. Театральные постановки древнегреческих пьес постепенно прекратились, а театры и одеоны – весьма заметная черта древних городов – становились источниками строительных материалов. Они быстро разрушались, а места, где они стояли, стали ассоциироваться со злыми духами. Некоторым древним статуям приписывались пророческие качества. В общем, для христиан от всего этого мог быть только вред. Церковь яростно атаковала и городские традиции, такие как бани, и сельские, к примеру праздник сбора винограда, одновременно пытаясь обуздать аморальное и неприличное поведение. Но ей так и не удалось отвлечь византийцев от их страсти к зрелищам на ипподроме.

«Голубые» и «зеленые» – организаторы скачек – имели и более серьезные обязанности. Они приветствовали императора, когда он находился в императорской ложе на ипподроме, куда он мог войти прямо из дворца. У этой ответственности был и политический аспект. Отдельные лица или группы использовали фракции для выражения своего недовольства. Во время театральных действ, следовавших за обязательным приветствием, «голубые» и «зеленые» могли выкрикивать критические замечания, например относительно высоких цен. В дебатах VI в. зафиксировано осуждение отдельных практик, а также ответа императора, данного через главного управляющего – praipositos. Некоторый потенциал политического недовольства был привнесен в общее пространство ипподрома, где имелась возможность его контролировать. Таким образом можно было озвучить обиды на коррумпированных чиновников и возмущение высокими налогами. Тем не менее ипподром не считался местом для настоящих серьезных дебатов: автократическая природа византийского правления такого допустить не могла.

Он на самом деле был местом для волнующих публичных зрелищ, к которым пристрастились все классы византийского общества, включая императора. Иногда правитель даже лично участвовал в гонках колесниц: в IX в. партии были проинструктированы позволить императору Феофилу (829–842), надевшему цвета «голубых», выиграть. Партии также устраивали частные развлечения для императорских гостей во дворце. В них нередко участвовали хоры городских церквей. В X в. долгие пиршества оживлялись танцорами, выступавшими под звуки гидравлических органов. «Зеленые» и «голубые» также устраивали выступления гимнастов и акробатов, а также другие цирковые зрелища, иногда на верблюдах или проволоке, натянутой высоко над ипподромом. Все это неизменно приводило в восторг гостей Константинополя.

Ипподром являлся местом, где византийцы собирались по случаю всевозможных церемоний, таких как празднование дня рождения города, всегда отмечавшегося 11 мая, военных побед, смерти врагов и осужденных преступников, рождения или коронаций правителей. Там император встречался с народом. В XII в., когда династия Ангела решила отмечать императорские бракосочетания в уединении Влахернского дворца, население выразило недовольство. Иногда обстоятельства могли становиться вовсе не благоприятными, скорее даже враждебными. Определенно в подземельях ипподрома, где «голубые» и «зеленые» держали костюмы и реквизит, имели место интриги и заговоры. Одновременно некоторые правительственные службы работали в помещениях, расположенных под трибунами. Ипподром играл во всех отношениях важную роль в жизни города, и императоры расходовали крупные средства на развлечения населения.

Имперская идеология снабжала все аспекты жизни византийского двора римскими символами власти и новыми ловушками, перенятыми у Персии. Диоклетиан был первым императором, надевшим диадему, расшитые золотом одежды и регалии – импортированные с Востока, и он ожидал, что люди будут падать ниц перед ним. Правители IV в. усложнили эти обычаи из Персии, где «царь царей» – шахиншах – сидел на троне под золотыми деревьями с золотыми птицами, которые даже могли петь, а рядом лежали рычавшие львы. Феодосий II соорудил площадку для поло, так что византийские императоры могли заниматься царским спортом – еще один импортный товар из Персии.

В обширном дворцовом комплексе – в самом византийском дворе – символы и реалии автократической власти встречались. Имперское влияние демонстрировалось при посредстве технологических инноваций, таких как водяные часы (клепсидра) и астрономические приборы. Византийцы использовали принципы, разработанные Героном Александрийским в I в. для создания приводимых в действие водой автоматов, которые производили большое впечатление на гостей. В X в. Лиутпранд Кремонский, отправившийся с посольством в Константинополь, сообщил, что огромный трон, охранявшийся львами, которые рычали, поднимался высоко в воздух: «Человек, которого я незадолго до этого видел сидящим на скромном возвышении, теперь сменил одеяние и сидел на уровне потолка». В императорских банях и садах фонтаны подбрасывали водные струи, золотые птицы пели, а органы обеспечивали музыкальное сопровождение. И часы, точно измерявшие время, и астрономические приборы, которые могли предсказывать затмения, – все это символизировало власть императоров, их несравненный престиж и показное величие.

Архитектурное обрамление этого праздника имперского превосходства оформлялось по образу и подобию дворца Августа на Палатинском холме в старом Риме. Септимий Север (193–211) построил первоначальный дворец в древнем городе Византий. Впоследствии к нему делали большие и малые пристройки практически все следующие правители, и в конце концов комплекс Большого дворца занял значительную территорию в первом из 14 константинопольских районов. В нем были не только залы для приемов, жилые помещения для членов императорской семьи и их слуг, церкви, бани и гарнизоны, но также многочисленные отделы и отделения имперской администрации – все они соединялись между собой коридорами. Еще дворцовый комплекс имел сады с террасами и фонтаны, снабженные резервуарами для воды (см. гл. 16). Дворец располагался на возвышенности, и оттуда открывался прекрасный вид на Босфор. В конце VII в. Юстиниан II (685–695, 705–711) окружил дворец стеной, создав таким образом первый кремль. Несмотря на серьезное укрепление, во дворец все же удавалось проникать и мятежникам, и убийцам. Например, в 820 г. они представились членами хора, который должен петь на Рождественском празднестве, и убили Льва V.

Дворец всегда был центром науки – императорские дети получали образование. Там же находилась внушительная библиотека. Большинство императоров поддерживали ученых и покровительствовали отдельным учителям. Василий I, сместивший Фотия с должности патриарха, позднее вернул его во дворец в качестве учителя для своих сыновей Константина, Льва и Александра. Второй сын, правивший под именем Лев VI (886–912), получил прозвище Лев Мудрый, что, возможно, частично было данью его учителю. Дворцовая библиотека «вскормила» нескольких правителей-интеллектуалов, таких как Константин VII (913–959). Там работали писцы, создавшие превосходные копии манускриптов для передачи иностранным правителям. В 827 г. они сделали копию трудов Псевдо-Дионисия Ареопагита. Манускрипт был передан Людовику Благочестивому и долгое время хранился в монастыре Сен-Дени, недалеко от Парижа (сейчас он находится в Национальной библиотеке). А при Романе II (959–963) писцы создали иллюстрированную копию средневекового фармакологического текста Диоскорида для халифа Кордовы.

И в практическом управлении восточной частью империи присутствовали римские традиции, в первую очередь в вопросах налогообложения. Чиновники вели перепись населения и оценивали качество земли для взимания налогов с физических лиц, собственности и земельных владений. Доходы от налогов оставались жизненно важными для имперского бюджета, и их снижение из-за дарения не облагаемых налогом участков и принятие в XI в. откупной системы не могли не привести к кризису. При переходе от резных надписей и папирусов к записям на пергаменте использовалась римская практика, причем копий императорских решений делалось три. Монументальные надписи на камне использовались, к примеру, чтобы датировать процесс ремонта константинопольских стен и сделать запись о победе в сражении при Никее в начале VIII в. Пергамент, как и папирус, можно было уничтожить огнем и украсть, так что сохранились лишь следы некогда могущественного бюрократического аппарата в основном в официальной переписке, например с римскими епископами, или касательно императорских даров монастырям.

В фундаментальной процедуре провозглашения нового правителя Византия добавила в римское наследие христианский элемент. К приветствию сенатом, армией и народом на ипподроме в 457 г. добавили коронацию, проводившуюся патриархом в соборе Св. Софии. Лев I стал первым византийским императором, испытавшим на себе данный христианский ритуал. На этом настоял патриарх Анатолий, вероятно, потому, что Лев был неизвестной фигурой из военных. Он занял вакуум, образовавшийся после смерти последнего представителя династии Феодосия. Исполнение церемонии и использование короны стали необходимы претендентам и узурпаторам для увеличения своей власти. Но еще более важным было то, что коронация символизировала трансформацию в Византии римских имперских традиций в христианские.

Средневековый византийский ритуал коронации копировался дворами по всей Европе. Папе Льву III при возвышении Карла Великого к положению императора в 800 г. даже пришлось искать корону, чтобы возложить на его голову. Кроме того, он помазал его священным маслом – западная инновация, внесенная в ритуал. На средневековом Западе «помазание» – так называлась эта процедура – обычно предназначалось для епископов и высокопоставленных священнослужителей. Когда Лев III использовал ее при коронации монарха, он заявил о важной и высшей роли церкви, которую римские папы, русские митрополиты и кентерберийские архиепископы старались увековечить. Наполеон пренебрег этой зависимостью от церкви, короновавшись в Париже. Другие монархи в Старом и Новом Свете сохраняли византийский стиль, ставший, например, основой возвышения королевы Елизаветы II. Ее коронация впервые транслировалась по телевидению в 1953 г., через 15 сотен лет после коронации Льва I патриархом Анатолием. Однако главный момент помазания, когда епископы собираются вокруг монарха, все еще считался священным и не показывался зрителям.

Византия сохраняла имперские традиции, хотя и приукрашенные христианством, которые сделали имперское правление известным, равно как и имперскую идеологию, закрепленную в праве, управлении, военной организации, медицине, налогообложении и придворном церемониале. Император оставался фигурой, подобной Богу на земле, который и «санкционировал» его неоспоримую власть. Глава империи обучал и возглавлял войска в сражении – правда, священнослужители благословляли кампанию и молились за победу, которая была дарована Богом. Императорский двор отличался необычайной помпезностью и показухой, хотя и считался отражением двора небесного. Правосудие оставалось императорской прерогативой и обязанностью, и обращениям к императору всегда уделялось внимание, даже если они исходили от беднейших безымянных подданных. Древние храмы Константинополя не были уничтожены и не стали сразу христианскими – просуществовали до VI в., после чего их приспособили для светского использования. Некоторые древние произведения искусства ценились очень высоко, даже несмотря на то, что они изображали обнаженных богов и богинь.

Если плоды римской инженерной мысли оказывались на виду – мосты, дороги, фортификационные сооружения и акведуки, которые продолжали строиться веками, то не столь заметные функции оплачиваемой бюрократической администрации становились важными для обеспечения существования Византии. Когда трон захватывали некомпетентные мятежники, например Фока (602–610), правительство продолжало работать. Хотя некоторые императоры, такие как Алексей I Комнин (1081–1118), вмешивались и реформировали систему. Нужда в опытных функционерах также помогала поддерживать высокие стандарты обучения и поднимала общий уровень грамотности бюрократов. Да и сами они прониклись сознанием своей значимости и поддерживали честь мундира, что видно из их писем.

Когда восточная половина Римской империи трансформировалась в христианскую Византию, к старым имперским и классическим традициям присоединились новые – религиозных верований, в том числе сохранение элементов дохристианского язычества. Своей жизнестойкостью и выживанием Византия обязана сосуществованию конфликтующих тенденций. Когда Константин XI Палеолог потребовал, чтобы его подданные защищали свою столицу от оттоманских турок, – было это за день до последнего штурма 29 мая 1453 г., – он призвал их продемонстрировать дух и силу своих предков, греков и римлян. Он и сам пал в сражении, охваченный этим духом, не как христианский мученик, а, скорее, как потомок Цезаря и Августа, Константина и Юстиниана.

Историки часто спрашивают: почему христианство преуспело, как оно завоевало лояльность тех, кто раньше поклонялся многим богам, и какие факторы обеспечили его постоянное присутствие в Древнем мире Средиземноморья? Являясь ответвлением иудаизма, оно унаследовало убеждение, что есть только один Бог-творец. Это убеждение проповедовалось всем, кто только соглашался слушать. Но ведь старые культы удовлетворяли большинство нужд на протяжении многих веков. Почему же поклонники Аполлона, Исиды, Заратустры, Митры и других привычных богов перешли в христианство?

В отличие от своих современников поклонники Иисуса были убеждены, что смерть это не конец: они попадут в рай, где мир и свет. Эта вера мотивировала их вести себя должным образом: избегать греха, поощрять веру, надежду и милосердие, так чтобы Бог посчитал их достойными вечной жизни в другом мире. Это отделяло их от иудеев, политеистов и приверженцев всех прочих культов, коих было немало в начале новой эры.

Некоторые даже предпочитали смерть отказу от веры, что римские власти считали в высшей степени необычным. Со времен императора Нерона, который возложил ответственность за поджог Рима 64 г. на группу, которая «своими мерзостями снискала всеобщую ненависть», христиане предпочитали мученичество, но не отрекались от веры. Когда рабыню Бландину бросили диким зверям на римской арене в Лионе в 177 г., она все время громко повторяла: «Я христианка», и больше ничего. В конце рабыню положили в ивовую сетку и бросили к быку, который долго кидал и швырял ее, а потом несчастную зарезали. Вероятно, ее останки, вместе с телами прочих мучеников лионских, были выставлены язычниками на шестидневное поругание, а затем сожжены и развеяны над Роной, чтобы от них не осталось и следа на земле. Но свидетели этого жуткого действа были потрясены и шокированы, а кого-то вдохновило беспримерное мужество мучеников. Таких примеров существовало множество по всей территории римского мира среди христиан разных классов: св. Лаврентий в Риме, св. Перпетуя в Карфагене, св. Артемий в Египте, св. Фекла, предположительно спутница св. Павла в Селевкии. Везде, где могли, христиане строили церкви на местах мученичества и гробницы с мощами мучеников.

Возможно, мученичество не являлось определяющей чертой раннего христианства, однако во время гонений на христиан, устроенных императорами Децием и Диоклетианом в III и начале IV в., целые общины предпочитали умереть, но не курили фимиам в честь римских правителей. Все потому, что их Бог запрещал поклоняться другим богам. На христианских празднествах бескровные жертвоприношения – хлебом и вином, символизировавшим кровь и плоть Христа, напоминали его смерть, вытеснив все прочие формы приношений. Воскрешение Сына Бога обещало после смерти жизнь на небесах для всех, кто в Него верит. Оттуда важность принципа: «Я верую в единого Бога, творца неба и земли…», который повторялся всей конгрегацией при каждой евхаристии.

В своих путевых заметках и письмах христианским сообществам в Восточном Средиземноморье св. Павел отметил быстрое распространение веры. Позднее авторы Евангелий собрали описания жизни Иисуса, в которых были зафиксированы действительно сказанные им слова, притчи и Нагорную проповедь, а также основные инструкции, как быть христианином. По мере того как в основном городские группы разрастались, они назначали блюстителя (по-гречески – episkopos) своим представителем. Этот епископ со временем стал лидером, имевшим штат служащих, призванных помогать ему в проведении литургий, инструктировании новообращенных, заботе о престарелых и больных верующих и эксплуатации земель, переданных христианской общине. В Риме епископ считался прямым потомком св. Петра, который был там распят, а сковывавшие его цепи вскоре превратились в почитаемые реликвии. Поскольку Иисус сказал: «Ты Петр, и на сем камне (petra) я создам церковь мою», позднее христианские епископы в старой языческой столице стали претендовать на невиданную власть.

Таким образом, задолго до «обращения» Константина I христиане создали в римском мире разветвленную сеть церквей. Их организация была еще мала, и места для поклонения являлись не столь впечатляющими, как храмы древних богов, не такими распространенными, как алтари персидского бога Митры, и менее популярными, чем культы Исиды и Осириса, привезенные из Египта. И в начале IV в. имели место «великие гонения», начатые императором Диоклетианом (284–305). Многие отступились, согласились на жертву и отдали свои священные книги и сосуды. Другие спрятались в сельской местности. Список мучеников становился все длиннее. Хотя историки до сегодняшнего дня спорят, какая часть населения оставалась христианской во время Миланского эдикта 313 г., все они согласны с тем, что церкви были ослаблены и разделены императорскими эдиктами, направленными против веры.

Несомненно, чрезвычайно важным оказалось решение Константина собрать всех епископов христианского мира на встречу в Никее – в западной части Малой Азии – летом 325 г. Не сохранилось никаких записей о том, сколько их было. Задачей Никейского собора стало рассмотрение доктрины, представленной Арием, дьяконом из Александрии, а также согласование формулировок основных догматов христианства. Император покрыл все дорожные расходы, равно как и расходы на проживание, и лично председательствовал на соборе. Из-за присутствия на нем церковных лидеров из всех частей империи (правда, с Запада прибыли немногие) собор впоследствии получил название «Вселенский». И впоследствии имели место аналогичные встречи, организованные императорами, чтобы решить наиболее серьезные теологические проблемы. Восемь из них называли «Вселенскими» (последний, созванный в 879–880 гг., не всегда признается на Западе). Созвавшие их императоры нередко сами участвовали в обсуждениях. Таким образом, светский контроль был «встроен» в организацию христианской церкви с самого начала ее вхождения в Римскую империю.

Ранее местные соборы дали модель для решения вопроса о разногласиях в рамках церкви, однако Константин замыслил нечто намного большее. Двадцать дисциплинарных законов (канонов), согласованных в Никее, должны были повлиять на весь христианский мир. Соответственно, решение собора по доктрине Ария, который утверждал, что Иисус, сын Божий, ниже Бога Отца и не может иметь ту же сущность, становилось обязательным для всех. После обсуждения собор определил Сына как единосущного (homoousios) и собезначального, как Отец, иными словами, имеющим такую же Божественную природу. Это было жизненно важно, потому что, если Христос не был воплощенным Словом Божьим и не имел той же Божественной природы, простые люди не могли надеяться на вечную жизнь через спасение. Писания Ария осудили, а его самого изгнали. Наконец, собор сформулировал догматическое определение христианской веры, Символ веры и принял решение относительно метода расчета даты Пасхи (ее следовало отмечать в воскресенье после полнолуния, следующего за днем весеннего равноденствия). Утверждают, что все присутствовавшие епископы, кроме двух, подписали соглашение.

Осуждение Ария, каноны и тексты, относящиеся к Пасхе и Символу веры, – единственные записи, сохранившиеся после I Вселенского собора, – так его стали называть в конце IV в. На нем присутствовало 318 епископов, ставших 318 Отцами Церкви. Поскольку поименный список присутствовавших не сохранился, они остались анонимной группой, хотя и очень авторитетной. Это собрание создало важный прецедент: император должен созывать такие соборы, на которых были представлены все христиане и где издавались предписания для правильного вероучения и практики. Все соборы проходили на Востоке, дискуссии на них велись на греческом языке, и нередко римский епископ был единственным представителем Запада. Вероятно, трудности, связанные с путешествиями на большие расстояния, удерживали других западных епископов от участия, и они узнавали о принятых решениях из докладов, распространявшихся папой. Позднее соборы созывались, чтобы разобраться с разделениями церкви; они определяли и должным образом осуждали ересь. Их протоколы, в которых обычно отражались все подробности дебатов, являются ценным свидетельством роста христианства и местных вариаций в вероучениях и религиозной практике.

Несмотря на осуждение Ария в Никее, он позднее был прощен, а в 335 г. его идеологию реабилитировали. В течение большей части IV в. сыновья Константина с благосклонностью относились к его теологическим определениям. Это имело серьезные последствия и для тех, кто поддерживал декреты Никеи, и для распространения христианства среди неримских племен. В 340-х гг. готский лидер Ульфила (Вульфила) посетил Константинополь и был посвящен в сан епископа арианскими властями. Позже он изобрел алфавит, чтобы иметь возможность представить устный язык готов в письменной форме, и перевел Евангелия. Готы были не единственным народом, принявшим арианские определения христианства; то же самое сделали почти все прочие германские племена. Так что, когда Римская империя на западе пала под натиском варваров, остготы, вестготы, свевы, бургунды и вандалы принесли с собой свои арианские верования, которые неоднократно осуждались церковными соборами. В процессе этого пришельцы столкнулись с упорным противодействием христиан, не приемлевших учения Ария. В Равенне Теодориха сохранились Арианский баптистерий и баптистерий православных, а также церкви двух противоборствовавших христианских групп. В Северной Африке вандалы были намного менее терпимыми и вели гонения на неарианских христиан. Арианство окончательно искоренили только в VI в., когда войска Юстиниана навязали ортодоксальную веру всему населению империи. Постепенно свевы, вестготы и бургунды отказались от своего проарианского прошлого в пользу вероучения, одобренного Вселенскими соборами и имевшего более «римский» характер.

Хотя большинство сохранившихся источников являются христианскими по происхождению, ясно, что языческие культы не исчезли быстро. Философские школы, дававшие высшее образование в Александрии, Афинах и Антиохии, продолжали функционировать в дохристианской среде. Для интеллигентных молодых людей это был единственный способ получить «продвинутые» знания. С этой культурой неразрывно связаны имена четырех великих восточных святых, почитаемых как греческие Отцы Церкви, – Василий, Григорий Богослов (Григорий Назианзин), Григорий Нисский и Иоанн Златоуст. Св. Августин, ставший одним из главных латинских Отцов Церкви, тоже получал образование по языческой программе. Василий, впоследствии ставший епископом Кесарии, вместе с будущим императором Юлианом посещал лекции по античной философии, которые читал в Афинах платоновский эксперт Прохересий. Юлиан, став в 361 г. императором, попытался оживить поклонение языческим богам, однако этому помешала его безвременная смерть всего лишь 18 месяцами позже. Движение умерло вместе с лидером. Тем не менее многие ученые оставались приверженцами языческих культов, а сельские жители, которых вообще никак не затронули христианские доктрины, продолжали жить по древним обычаям и поклонялись своим привычным богам.

Императоры упорно боролись с древними культами, для чего использовали всеобщие собрания епископов, клеймившие язычество и ересь. Постепенно складывалась твердая христианская иерархия. Феодосий I созвал собор в Константинополе в 381 г. Под его эгидой 150 епископов подтвердили решения, принятые в Никее, еще раз осудили арианство и добавили важные меры, направленные против языческих культов. Также они прояснили формулировку Символа веры, которую должны были повторять все христиане. Феодосий также настоял на повышении статуса епископских престолов в Константинополе и Иерусалиме до такого же, каким обладали высшие духовные чины в Риме, Александрии и Антиохии (епархии в этих городах основали апостолы). Иерусалим почитался как место служения Христа и его смерти на Кресте, который был обнаружен матерью Константина Еленой. Претензия Константинополя на выдающееся положение основывалась на том, что он стал столицей Римской империи, где находилась резиденция императора.

Возвышение Константинополя, конечно, оспаривалось Римом. Но в 451 г. на Халкедонском соборе, когда собрание 381 епископа признали II Вселенским собором, такое положение Константинополя было утверждено окончательно. Таким образом, Новый Рим поднялся на тот же уровень, что и старый, пусть даже последний и сохранил почетное первенство – все же его церковь была основана св. Петром. За старым и Новым Римом следовали Александрия, Антиохия и Иерусалим. Их епископы сидели в порядке старшинства по правую руку от императора и в том же порядки подписывали акты собора. К концу V в. Константинополь также приобрел известность как «Новый Иерусалим» – явный признак его претензии на высшую духовную власть.

Эти пять центров – Рим, Константинополь, Александрия, Антиохия и Иерусалим, каждый под руководством предстоятеля, который назывался патриархом или папой, – составляли пентархию, отвечавшую за поддержание правильной веры и церковной дисциплины во всей христианской вселенной (oikoumene). Постепенно они создали систему церковного управления, основанную на канонах, принятых Вселенскими соборами. Соперничество между Александрией и Константинополем усилило теологические разногласия на II и IV соборах, которые проходили в Эфесе в 431 г. и в Халкидоне в 451 г. Патриарх Константинополя Несторий (428–431) инициировал спор относительно роли Девы Марии, утверждая, что ее следует именовать матерью Христа – Христородицей (по-гречески Christotokos), а не Богородицей. Но на Эфесском соборе епископы решили, что термин «Богородица» – Theotokos – является правильным, и осудили Нестория за то, что тот подчеркивал человеческую природу Христа.

Это решение не помешало дальнейшим обсуждениям относительно двух элементов сущности Христа – человеческого и Божественного. Его двойственная природа всегда оставалась предметом повышенного внимания. Патриарх Кирилл Александрийский (412–444) усложнил теологию этого союза в личности Христа, использовав термин «ипостась» – hypostasis. Позднее этот ипостасный союз, «Воплощенное Слово Божье», стали смешивать с определениями Христа, который есть ousia и physis. Так появилась отдельная группа христиан – позднее их назвали монофизитами, от греческих терминов «один» (monos) и «природа» (physis). Но на IV Вселенском соборе, созванном в Халкедоне императором Маркианом и его супругой Пульхерией в 451 г., чтобы урегулировать проблему, было торжественно объявлено, что в Иисусе Христе две природы – Божественная и человеческая, каждая из которых совершенная и особенная, а вместе они соединены в одной ипостаси – Слова. Это определение было поддержано папой Львом I в послании, которое часто называют «томос». Отказ монофизитов согласиться с решением собора навсегда сделал Халкедон символом разделения и привел к росту отдельных церквей, особенно в Сирии и Египте, где Коптская церковь до сих пор придерживается веры в «единство в одной природе».

Поскольку большая часть основной истории христианства имела место в восточной части империи и была записана на греческом языке, она оставалась доступной византийцам. А на Западе имелся неадекватный перевод греческих теологических определений, не отражавший тонкостей восточных споров о сущностной природе Христа. В дополнение к официальным заявлениям благодаря народному энтузиазму христиан были придуманы неофициальные истории и культы, часто сосредоточенные на особенных святых людях. Вера в сверхъестественное была распространена очень широко – чудеса являлись неотъемлемой чертой деяний Иисуса, и люди, нуждавшиеся в лечении, совершали паломничества к святыням христианских целителей. Кости св. Мины, к примеру, погибшего на римской арене, были известны своими чудодейственными качествами. Люди, совершавшие паломничества к его могиле, расположенной к западу от Александрии, часто уносили с собой небольшие сосуды с землей. Эти склянки украшали изображения святого, стоявшего между двумя верблюдами, с воздетыми ввысь руками. Такие сосуды циркулировали по всему христианскому миру вместе с рассказами об их целительских возможностях. Подобные места паломничества имелись не только на востоке, но тем не менее многие истории о ранних христианских святых были написаны сначала на греческом языке, а позднее переведены на латынь.

Самый известный пример такого рода литературы – «Житие Антония», написанное Афанасием Александрийским (328–373), который также являлся одним из самых ярых противников Ария. В некоторых случаях, когда императоры продвигали проарианскую теологию, Афанасия изгоняли, вынуждая искать убежище в пустыне. Там он и встретил Антония. Используя устные источники, переданные на разговорном египетском языке спутниками святого, которые последовали за ним в пустыню, чтобы узнать о его уединенной жизни аскета, Афанасий написал первую христианскую биографию на греческом языке. Это был рассказ об очень долгой жизни молодого человека, который отказался от семьи и состояния ради духовных практик, ночных бдений, молитв, размышлений о Боге – и все это в одиночестве в пустыне. «Житие Антония» стало образцом агиографии – описаний жизни святых. Агиография имела большое влияние не только в византийской литературе, но и в западной. Через несколько лет «Житие Антония» перевели на латынь, и этот труд прочел Августин, позднее ставший гиппонским епископом. Св. Августин стал автором очень необычного автобиографического труда – «Исповедь», а на формирование его личности вполне могло повлиять «Житие Антония». Оно уж точно кардинально изменило Августина: будучи мастером древней риторики, он преобразился в христианского епископа – аскета, который приобрел известность в качестве отца-основателя Западной церкви.

Аналогичные традиции также развивались в Сирии и Палестине, где святые люди покидали средиземноморские города, чтобы подвергнуть себя испытанию жизни в пустыне. В IV в. св. Харитон основал в иудейской пустыне, к югу от Иерусалима, первую лавру (группу келий для отдельных монахов). Она стала центром аскетов, которые собирались на свою воскресную литургию, но проводили целую неделю в кельях, разбросанных по пещерам, древним гробницам и удаленным скалам. Примерно в это же время египетский солдат Пахомий (ум. ок. 346) написал правила для своих последователей, ставшие первым монастырским уставом. Общинная жизнь мирно сосуществовала с отшельничеством, и оба вида аскетизма вдохновляли последователей и паломников. Для Византии, вероятно, самым влиятельным автором был св. Василий Кесарийский (329–379). Он посетил монастырские общины в Сирии и Египте, после чего создал свой собственный монастырь в Каппадокии и написал «Монашеские правила», пространные и краткие, подчеркнув важность общинной жизни, koinobion («киновия»). Этот греческий термин часто используется для обозначения монастыря, а производное от него – coenobite («киновит») – для обозначения монаха. Василий также подчеркивал необходимость присматривать за слабыми членами общества – вдовами, сиротами, больными и стариками.

Некоторые святые люди жили на столбах – становясь столпниками. Самые известные из них – св. Симеон старший и его последователь – св. Симеон младший. Их святыни неподалеку от Антиохии привлекали множество паломников. Утверждают, что эти столпники обладали даром целительства. Женщин, достигших высокого положения в пустынных общинах, было немного. Исключение составляет Сусанна, пустынная мать. Но рассказы о других святых женщинах, таких как св. Мария Египетская, раскаявшаяся блудница, говорят о том, что женщины тоже выживали в пустыне. Часто они прикидывались евнухами, что становилось сюжетом для написания очень популярных историй. Вот одна из них: когда Марина обрезала волосы, надела мужскую тунику и стала Мариносом, та поступила в монастырь, где ее обвинили в том, что она стала отцом ребенка; исключенная из общины, Марина без жалоб вырастила ребенка, и только после ее смерти монахи поняли, что она никак не могла совершить то, в чем ее обвинили.

Среди ранних монашеских центров самым прославленным считается поселение, созданное в конце IV в. в удаленной части Синайского полуострова. Центр был построен, чтобы защитить Неопалимую Купину, терновый куст, в котором Бог явился Моисею. Произошло это у подножия Святой горы, где позднее он получил скрижали Завета. Эти главные этапы исхода детей Израилевых из Египта на их долгом пути к Земле обетованной были отмечены группой христианских аскетов, которые построили возле Неопалимой Купины башню. Когда в начале 380-х гг. их посетила паломница Эгерия, пришедшая с Запада, она прочитала вслух соответствующие части книги «Исход», где рассказывается история о Моисее. В VI в. монахи обратились к императору Юстиниану с просьбой защитить их от набегов местных бедуинов, и он приказал построить вокруг Купины крепость. Историк Прокопий описал этот район как необитаемый, заявив, что там только голая бесплодная земля, неорошаемая и не дающая ни урожая, ни зерна, ни каких-либо других полезных вещей.

Гарнизон, посланный, чтобы охранять монахов от атак племен пустыни, возвел массивные стены, которые существуют по сей день. Используя местный вулканический камень, архитектор Стефан из Акабы (Эйлат) спроектировал базилику, посвященную Богоматери, на балках крыши которой есть надпись о щедрости императора и императрицы (Феодора умерла в 548 г.), а также его имя. Первоначальная форма церкви не изменилась, сохранились и первые деревянные двери. Через несколько лет после освящения базилики местный аббат заказал великолепную мозаику для украшения апсиды – изображает Преображение Господне. Мы видим свет, окружавший Христа в Гефсиманском саду, а также пророков Моисея и Илию, которые были свидетелями присутствия Господа на горе Синай. Многочисленные паломники шли сюда вслед за Эгерией и несли монастырю дары: иконы, предметы для литургии и денежные пожертвования, которые помогли монахам выжить в самом недружелюбном окружении. Постепенно община собрала блестящую коллекцию манускриптов, написанных на разных языках, и религиозных образов, в том числе знаменитые изображения Христа, Богородицы с младенцем Иисусом и святых, апостола Петра.

После арабских завоеваний VII в. Синай перешел под контроль мусульман и стал изолированным от христианского мира. Монахи обеспечили свою независимость, установив взаимовыгодные соглашения с местными бедуинскими племенами, которые были подкреплены документом, «подписанным» пророком Мухаммедом, якобы давшим монахам разрешение оставаться на Синае. Всякий раз, когда мусульманские правители угрожали общине захватом, монахи предъявляли «руку пророка». Более поздняя копия с изображением руки Мухаммеда (он не мог написать свое имя) сохранилась в монастыре по сей день. В Средние века и монахи, и синайские арабы благополучно сосуществовали вместе, чему в немалой степени способствовали христианские и мусульманские паломники к Святой горе, а также к св. Екатерине Александрийской и ее мощам. Сегодня монастырь Св. Екатерины на горе Синай представляет самые ранние традиции христианского монастицизма, живую связь с IV в. и даже глубокой древностью – ветхозаветной историей о Моисее. В 2006 г. иконы выставлялись в Лос-Анджелесе, а потом и в Лондоне, откуда вернулись в свою пустынную крепость.

В то время как пустынные монастыри Египта, Палестины и Сирии продолжали вдохновлять аскетов, вражеские вторжения, кульминацией которых стало арабское завоевание Ближнего Востока в 640-х гг., вынудило многих искать убежища на севере. Некоторые нашли дорогу в Константинополь или Рим и адаптировали свою деятельность к более филантропической роли в городском обществе. Сначала императоры запрещали монахам появляться в Константинополе, считая, что они не приспособлены к городской жизни, поскольку аскетизм основывался на отказе от цивилизованного мира и бегстве в уединенные пустынные места. Но к середине V в. монастыри все чаще стали появляться в городах. Еще до 454 г. сенатор по имени Студий соорудил на своей земле базилику – в юго-западной части Константинополя, где монахи поклонялись святой реликвии – голове св. Иоанна Крестителя. Монастырь оставался главным из подобных заведений столицы до XIV в. Другие городские монастыри создавались в жилых домах – основывались их владельцами. Таким был монастырь, посвященный святым Меланиям. Старшая Мелания путешествовала по Средиземноморью и одаривала монашеские общины в Иерусалиме. За ней последовала Мелания-младшая, ее внучка, которая перебралась из Италии на Елеонскую гору.

Приходская церковь епископов и монашеская – духовных общин – две ветви греческой ортодоксии, христианского мира правильной веры, как определено по-гречески Вселенскими соборами. Они были связаны общей приверженностью к ежедневным ритуалам – молитвам. Они также имели кодекс церковных законов, включавший все каноны Вселенских и местных соборов, а также дополнительные монастырские правила, шедшие от св. Василия и каппадокийских Отцов Церкви. К VI в. все это было суммировано в четкую систему церковного права, которую использовали, чтобы регулировать церковные вопросы, такие как возраст поступления в монастырь или порядок посвящения в духовный сан. Эта система сосуществовала со светским правом и привлекала императорские эдикты, посвященные вопросам, связанным с христианством. Хотя каноническому праву не обучали столь же системно, как светскому, но первое постепенно обросло комментариями, руководствами и сборниками судебных решений – все это облегчало его использование и было очень полезно на практике. В начале XIII в. архиепископ Охридский Димитрий Хоматин (Хоматиан) разработал систему применения законов Юстиниана, а также канонического права для решения проблем, таких как, к примеру, совращение девственницы женатым мужчиной. Прелюбодей должен был выплатить девушке денежную компенсацию или отдать ей половину своей собственности, и местный прелат обязывался исключить его из общины на семь лет.

Также константинопольские патриархи председательствовали в синоде или суде, где слушались дела, касавшиеся священнослужителей, и выносили суждения по таким вопросам, как брак при запрещенной степени кровного родства. В 1316 г., например, патриарх Иоанн XIII судил спор относительно наследства между детьми покойного от первого брака и дочерью от второго. В следующем году синод должен был решить, кто владелец иконы Святой Девы и участка земли, изначально отданных архиепископу Лакедемонии монахиней Ефросиньей. Собственность перешла во владение другого епископа, и Ефросинья пожелала ее вернуть. Многие дела касались богатства церкви, но немало было и других – о проступках священнослужителей, инцесте, недолжном использовании магических заклинаний и других аналогичных практик. Все это дает интереснейшую информацию о повседневной жизни Византии.

Церковь располагала собственной администрацией, но император всегда стремился иметь патриарха своим союзником. Теоретически он был ограничен возможностью выбора одного из трех кандидатов, имена которых подавались ему священнослужителями кафедральной церкви Константинополя. Однако во многих случаях выбирался посторонний кандидат – младший сын императора или пользовавшийся императорской благосклонностью монах. Конфликты относительно подобных или более серьезных проблем нередко приводили к прекращению сотрудничества, и патриархи могли быть смещены императорской властью. Св. Иоанн Златоуст, избранный в 398 г., стал одной из первых и самых известных жертв этой практики. В 404 г. он был сослан в Армению, поскольку осудил императрицу Евдоксию за возведение статуи самой себе с проведением проверенных временем шумных языческих церемоний, и тремя годами позже патриарх умер. Все это время в письмах своим сторонникам он заявлял о полной собственной невиновности. В 907 г., когда Лев IV женился в четвертый раз, патриарх лишил его права входа в храм на 10 месяцев. Несмотря на подобные примеры конфликтов, сотрудничество империи и церкви было одной из главных основ христианской культуры в Византии.

Оно также отличало Византию от средневекового Запада, где ведущий епископ – римский – имел намного меньше светской поддержки, и ему приходилось регулярно вести переговоры с захватчиками. Хотя Рим был возвращен под имперский контроль в VI в. и оставался под номинальным византийским правлением до VIII в., имперские чиновники и войска часто не могли защитить город от вражеских нападений. Наследники св. Петра – таковыми считали себя римские епископы – подчеркивали свое моральное превосходство, которое, вероятно, должно было компенсировать их политическую слабость. В V в. был принят термин «папа». И хотя ко всем христианским священникам обращаются «отец, отче», для римских епископов термин «папа» стал титулом. Независимо от того, признавались римские претензии на моральное превосходство или нет, для недовольных восточных клириков и монахов, осужденных патриархом или императором, стало привычным обращение в Рим. Таким образом они надеялись приобрести поддержку христианских властей за пределами империи.

Такая практика, противопоставившая старый Рим Новому, видна в просьбах инакомыслящих о поддержке, к примеру во время иконоборческой кампании (см. гл. 10), и когда Лев VI был отлучен патриархом от церкви за четвертый брак. Император обратился к папе и с удовольствием узнал, что Рим не возражал против его женитьбы. В 907 г. это положило начало расколу между Константинополем и Римом, который удалось преодолеть только спустя 13 лет. Подобные обращения к престолу св. Петра – и тех представителей Востока, которые были осуждены и изгнаны, или патриархов, считавших, что их сместили несправедливо, усиливали позицию папы как арбитра последней инстанции в христианских спорах. В глазах лидеров восточной церкви, не спешивших признавать главенство папы, эти обращения также создавали весьма опасный прецедент.

В период правления Константина IX Мономаха (1042–1055) эта латентная враждебность переросла во взаимные обвинения. Контакты между старым и Новым Римом привлекли внимание к различиям между практиками восточной и западной церквей. Некоторые были фундаментальными: формулировка Символа веры, какой хлеб использовать в евхаристии (дрожжевой, zymos, – на Востоке или бездрожжевой, azyme, – на Западе), можно ли священнослужителям вступать в брак (целибат был обязательным для всех священнослужителей в Западной Римской империи, но в Восточной отдельным категориям служителей церкви разрешалось жениться), а также главенство римских епископов. Другие различия были сравнительно не важны и спокойно сохранялись на протяжении веков: например, жители Востока на неделе перед Великим постом ели сыр, а не мясо, а на западе его не ели в определенные постные дни. Но на фоне большей осведомленности, созданной такими реформаторами, как Лев IX (1049–1054), Запад отстоял чистоту своих традиций. В свою очередь, Византия не уставала подчеркивать, что Запад добавил фразу к формулировке Символа веры.

Важнейшая теологическая разница касается происхождения Святого Духа, который «исходит от Отца», согласно определениям соборов в Никее в 325 г. и в Халкедоне в 451 г. Ортодоксальное учение о Троице вполне ясно: три проявления Бога – Отец, Сын и Святой Дух – единосущны. Но каждый имеет собственную hypostasis – ипостась – термин, очень трудный для перевода. На латынь его переводили как natura (природа) или sustantia (сущность). Это не то же самое, что та предсуществующая сила, которую ортодоксальная церковь идентифицировала как природу или сущность, ousia, божества. Сложные отношения, определенные на греческом языке ранними христианскими теологами, никогда полностью не отражались в латинском переводе. Этот факт был признан еще в V в. св. Августином.

Отношения Сына (Logos, Слово) и Святого Духа (Pneuma) считаются не одинаковыми, Сын рождается от Бога Отца, а Святой Дух исходит от Отца. Сын участвует в этом процессе, занимая положение посредника, давая начало формуле: «Святой Дух исходит от Отца через Сына» (dia tou Hyiou). Так эти отношения понимал Максим Исповедник в VII в. Тем не менее примерно в это же время в Испании к Символу веры был добавлен оборот «и от Сына» (на латыни – filioque). Благодаря авторитету св. Исидора Севильского эта формулировка распространилась и на другие церкви. Рим не принял ее сразу. В начале IX в. папа Лев III установил щиты с традиционной формулировкой Символа веры на греческом языке и латыни у входа в собор Св. Петра. В 879–880 гг. на Константинопольском соборе формулировку «Святой Дух исходит от Отца и от Сына» осудили как еретическую, назвав ее недозволенным изменением к Символу веры, как он был определен Вселенскими соборами 325 и 451 гг. Однако в XI в. Рим принял указанное выше дополнение и, таким образом, подтвердил новую трактовку Святого Духа, которую так никогда и не признали на Востоке. В 1054 г. Константин IX предложил папе Льву IX отправить делегацию в Константинополь, чтобы обсудить создание эффективного византийско-папского союза против норманнов в Северной Италии. Три римских посла были известны своей враждебностью к Византии, хотя вели себя исключительно вежливо по отношению к императору. Но их лидер, кардинал Гумберт Сильва-Кандидский, немедленно схлестнулся с патриархом Михаилом Керуларием. После нескольких бурных дискуссий 16 июля он возложил на алтарный престол храма Св. Софии отлучительную грамоту на Восточную церковную иерархию. Керуларий отреагировал очень быстро. В это время умер папа Лев IX, оставив папский престол вакантным. Эти события иногда называют «Великой схизмой» – расколом между христианскими церквами – Востока и Запада. Отлучения считались личными и были быстро сняты, а регулярное взаимное поминание лидеров церквей Рима и Константинополя восстановлено.

Когда Алексей I Комнин (1081–1118) потребовал свидетельства прекращения отношений между церквами, в библиотеке патриарха не было найдено ни одного документа. Константинополь и Рим остались едиными, многие жители Запада посещали восточные церкви и наоборот. Обращенная к папе просьба Алексея Комнина о военной помощи основывалась на общих христианских традициях и привела к Первому крестовому походу. Результатом стало возвращение Иерусалима (см. гл. 24). Задним числом, однако, раскол 1054 г. принял более масштабный характер, и уже последующие крестоносцы использовали его как оправдание своего желания атаковать Константинополь.

Вряд ли стоит удивляться тому, что между двумя основными епархиями христианского мира различия со временем только усиливались. В Константинополе говорили по-гречески, а в Риме в ходу была латынь. Перевод с одного языка на другой зачастую оказывался, мягко говоря, неточным. В отличие от средневекового Запада на Востоке священнослужители рангом ниже епископа могли вступать в брак. Целибат требовался только от восточных епископов, так что, если женатый священнослужитель избирался епископом, ему приходилось расстаться с супругой, а ей – пойти в монастырь, расположенный подальше от его епархии. На Западе целибат медленно становился требованием для всех клириков, имевших духовный сан. Женатые мужчины продолжали становиться епископами и желали, чтобы сыновья унаследовали их церкви. В одном разница оставалась очевидной: западные церкви использовали бездрожжевой хлеб, который стал просфорами, в евхаристии, а восточные – раздавали дрожжевой хлеб, больше похожий на булочки. Коленопреклонение было больше свойственно Западу, чем Востоку, где священнослужители в определенные моменты литургии падали ниц у алтаря. Местные обычаи добавляли разнообразие, особенно в вопросе постов: на Востоке мясо ели по субботам, но оно было запрещено в этот день в некоторых церквах Запада, которые готовились к воскресенью, соблюдая пост.

Церкви тем не менее едины в общем стремлении заботиться о христианских душах и способствовать обращению тех, кто не знает, что такое вера в Иисуса Христа. В Византии много людей жило в деревнях, где о нуждах паствы заботились женатые священники. Они крестили и женили детей, хоронили умерших, следили за моральным обликом жителей. В крупных городах эту роль выполняли епископ и его штат. Епископ подчинялся митрополиту или архиепископу, который жил в столице архиепархии. Такая структура зафиксирована в иерархии церковных епархий, которая идет от константинопольского патриарха через несколько рангов митрополитов до епископа. В поздний византийский период многие епархии в европейских провинциях приобрели важность и переместились вверх по списку, приобретя более высокий ранг, за счет тех, что находились в Малой Азии, разоренные и обнищавшие из-за постоянных войн.

Гора Афон оставалась маяком для аскетического монастицизма, а местные монахи и святые люди постоянно побуждали мужчин и женщин посвятить свою жизнь Богу, направляя их духовную жизнь. Когда юный Лука Стирит в начале X в. ушел из дома, он узнал о столпнике в местечке Земена на Пелопоннесе и попросил разрешения служить ему. Несколько лет он изучал аскетические практики вместе со столпником, после чего поселился отшельником на горе Иоанница. Со временем его ученики и последователи основали на этом месте монастырь, и местный губернатор – генерал Кринит – финансировал постройку первой церкви, посвященной св. Варваре, покровительнице военных. Позже община воздвигла на его могиле церковь Св. Луки, соединив ее с церковью Теотокос (Богородицы), таким образом создав в Стирии двойную конструкцию. Слава о чудесах, происходивших на могиле Луки, распространилась очень широко. Ее следствием стали многочисленные дары и денежные пожертвования, позволившие украсить его церковь изысканными мозаиками и фресками, которые сохранились до наших дней. Получая такие дары, монастыри часто становились очень богатыми и могущественными организациями. При этом важно помнить, что их ресурсы основывались не только на императорском покровительстве, но также на искренней вере многочисленных крестьянских семейств, чья преданность ортодоксии была типичной для Византии.

Конечно, не все были согласны с господством христианства в обществе. Ему бросали вызов такие интеллектуалы (или еретики, как посмотреть), как философ Иоанн Итал и харизматичный болгарский лидер Василий Богомил – в начале XII в., или Георгий Гемист Плифон (тоже философ, приверженец языческой религии) в XV в. Но в целом ересь была менее распространена, чем на средневековом Западе. Теологические споры часто вскрывали характерное смешение элементов в византийской культуре. Итал и Плифон представляли философские традиции и культы Древней Греции; Василий – вариации в рамках средневековых религиозных ритуалов. Пусть Византия была хранилищем всех христианских традиций, написанных на греческом языке, но она также сохранила поэмы и рассказы о древних божествах, их храмах и статуях.

Я подчеркивала неизменную силу, которую классическое языческое наследие дало Византии при посредстве образовательных, управленческих и культурных традиций. Они объединялись системой веры, которая являлась конкретно и сознательно ортодоксальной, решительной в развитии христианских определений, предусматривавших разный опыт – для мужчин и женщин, отшельников и общин. Именно при посредстве своей религии Византия вела великие споры не только с мусульманами, арабами и турками, но также с другими христианами, особенно западными. Веками эти споры приводили к одному результату – отказу Византии принять подчиненное положение по отношению к римским епископам. Теологическая изощренность упрямой и настойчивой греческой ортодоксии создала характерную систему веры и слаженной согласованной власти, благодаря взаимодействию патриарха и императора в ее центре. Даже если императоры сражались и умирали как греки и римляне, они желали, чтобы их похоронили и за них молились как за христиан.

Хотя Йитс назвал свою поэму, написанную в 1928 г., «Плавание в Византию», он никогда не был в Стамбуле. Он посетил Равенну и видел там византийские мозаики, но так и не испытал волнующий опыт прибытия в Византию морем. Подходя со стороны Дарданелл через Мраморное море, с нетерпением ожидаешь появления вдалеке Старого города. И вот наконец на горизонте появляются крепостные стены, а вслед за ними и минареты, окружающие купол собора Св. Софии. Это удивительно волнующий момент. Именно с моря я впервые увидела все это, когда была еще студенткой, и это впечатление запомнилось на всю жизнь, несмотря на изобилие небоскребов в современном Стамбуле, – постепенно увеличивающиеся очертания громады церкви на фоне яр кого неба. Ее огромный купол поражает даже издалека, но изумляет еще больше, когда становятся видны массивные опоры, его поддерживающие. Если обогнуть мыс Сераглио, церковь можно увидеть с другой стороны.

Если внешний вид постройки изумляет, его внутреннее убранство вселяет почтительное благоговение. Освещенные солнечными лучами через окна в куполе и вдоль галереи в вышине мерцают золотом мозаики, а внизу намного темнее. И лишь когда глаза привыкнут к этому немного странному контрасту, можно оценить разноцветные мраморные украшения стен и пола, а рассмотрев резные капители на великолепных колоннах, невольно возвращаешься взглядом к куполу. Этот памятник – всеобъемлющий символ Византии.

Впечатление средневековых посетителей, вероятно, было еще более сильным, поскольку они видели немного крупных построек. Церковь освещалась тысячами свечей и лампами, висевшими перед иконами, озарявшими цветной мрамор и мозаики. С центрального амвона, резной платформы вроде кафедры, расположенной перед тяжелым занавесом, отделявшим главное помещение церкви от священного места вокруг алтаря, читал отрывки из Библии дьякон и проповедовал патриарх. Послы киевского князя Владимира говорили ему: «Мы не знали, где мы находились – на небе или на земле, мы не можем описать это тебе, но одно только мы знаем точно, что Бог живет там среди людей. Мы не можем забыть эту красоту».

Мозаики в Равенне стали моим первым и самым впечатляющим знакомством с византийским искусством. Во время Второй мировой войны они были повреждены бомбардировками союзников, но после 1945 г. копии этих шедевров VI в. показали во всей Европе, чтобы собрать средства для их реставрации. Моя мать посетила эту выставку, и ей захотелось увидеть оригиналы. Я изучала итальянский язык в школе, и мы решили, что Равенна станет превосходным дополнением к моим летним каникулам, а затем отправились из Милана на арендованном «фиате», чтобы увидеть мозаичные панели с изображениями Юстиниана и Феодоры. Только намного позднее я задалась вопросом: по какой причине изображения византийских правителей, которые никогда не были в Равенне, украшают подходы к алтарю в церкви Сан-Витале. Почему они там?

В 89 г. до н. э. Равенна, маленький городок на Адриатическом побережье Италии, был завоеван римлянами. Позже он стал столицей итальянской провинции Фламиния и Пицена. Хорошо укрепленное место с надежной гаванью в Классисе и крепкими морскими связями по всему Средиземноморью привлекло внимание императора Гонория (395–423), который правил западной половиной империи, пока его брат Аркадий правил на Востоке (395–408). Как и большинство императоров IV в., Гонорий не жил в Риме – императорская резиденция находилась в Милане. В 402 г. он решил перебраться из Милана в Равенну, которую можно было лучше защитить от набегов варваров. Под императорским покровительством Равенна начала быстро расти: увеличилась численность населения, появилось много новых построек, необходимых для осуществления эффективного управления остатками Римской империи на Западе. Сюда перебирались аристократы из Рима и других центров Запада, съезжались торговцы со всего Средиземноморья и посольства самых разных правителей, обладавших властью за пределами римского мира.

Среди тех, кто осел в Равенне, оказалась Галла Плацидия, дочь Феодосия I и младшая сестра Аркадия и Гонория. В 423 г. ее сын Валентиниан III был провозглашен augustus на Западе. В то время ему было только пять лет. Галла твердо взяла власть в свои руки и правила как регент более 25 лет. Она покровительствовала строительству многих «ортодоксальных» (антиарианских) церквей, одновременно поддерживая отношения с проарианской христианской фракцией. Ее базилика Св. Иоанна Теолога, вероятно, была впечатляющим памятником, соперничавшим с городским собором, посвященным Аполлинарию, местному святому, мощи которого хранились в Классисе. Базилику построили после того, как Галла Плацидия пережила жестокий шторм на море при возвращении из Константинополя. Она молилась св. Иоанну (не только евангелисту, но и рыбаку) и обещала построить церковь, если судно будет спасено. Подробности этой истории были изображены в изначальной церкви. Галле также успешно удалось защитить имперские претензии своего сына от амбициозных генералов. В 437 г. Валентиниан женился на Евдоксии, дочери Феодосия II. Церемония была великолепна и запечатлена на мозаиках, украшавших дворец в Равенне.

Незадолго до смерти в 450 г. Галла построила собственный мавзолей с христианскими мозаиками над тремя саркофагами, предназначенными для ее останков, а также – ее мужа и сына. Мавзолей выполнен в форме креста, имеет красивые кварцевые окна, стены украшены сценами, изображающими Доброго Пастыря, голубок и оленей, пьющих из фонтана жизни, а внутренняя сторона центрального свода – картиной звездного неба. Молельня посвящалась мученику св. Лаврентию, изображенному у огня, на котором он был сожжен. Мавзолей, вероятно, относился к более крупному дворцовому комплексу, от которого сохранился мозаичный пол часовни, посвященной культу Святого Креста. При епископе Петре Хрисологе (432–450) Равенна получила шесть епископских престолов, которые раньше относились к Милану. Став бесспорной столицей Италии, Равенна дополнительно приобрела власть, соразмерную с политической, – церковную.

В 455 г. Рим был разграблен вандалами, оккупировавшими Северную Африку с жестокостью, которая установила новый стандарт и положила начало появлению термина «вандализм». Рим так никогда и не вернул свой прежний статус. Политическому упадку этого города соответствовал подъем Равенны, которая стала настоящей имперской столицей при остготском правителе Теодорихе, который в 489 г. разместил там свои правительство и двор. Он был одним из неримских военных лидеров, которых константинопольские императоры подстрекали идти на Запад и установить свою власть над раздробленными провинциями Италии. Это делалось, чтобы ослабить давление на Восток, одновременно давая солдатам-варварам имперский статус. Тем самым часто провоцировались серьезнейшие проблемы у внутренних властей, в первую очередь у римских епископов. Теодорих, однако, являлся не вполне обычным варваром, поскольку провел свою юность (461–470) в Константинополе в качестве заложника, – это должно было обеспечить нужные действия его отца. Будущий правитель остготов получил хорошее образование и прекрасно усвоил традиции императорского двора.

Теодорих назвал себя королем готов – неримские правители, как правило, использовали термин rex, но он явно имел имперские амбиции. После прибытия в Равенну при поддержке императора Зенона (474–491) эти надежды были отражены в письмах, написанных его чиновником, ученым сенатором Кассиодором. Так, к примеру, императору Анастасию I (491–518) он написал: «Наша королевская власть есть имитация вашей, смоделированная по вашему образу и подобию, копия единственной империи, и, пока мы следуем за вами, мы превосходим все прочие нации».[8]

Использование написанного закона было фундаментальным для Византии на протяжении всей ее долгой истории, и обычные граждане использовали суды, чтобы закрепить обязательство, законное решение проблем наследования, собственности и семейных ссор. Византийский закон развился на основе римской правовой системы, которая считается одним из величайших вкладов Рима в мировую цивилизацию. Ее усовершенствовали юристы между V в. до н. э. и I в. Инновация этой системы – создание общих судов и наделение обученных судей полномочиями председательствовать в них. Эти чиновники могли вызвать в суд, выслушать случай и принять вердикт с возможностью апелляции. Тот же самый процесс до сих пор используется во всех странах, живущих по гражданскому праву. Римские традиции также привнесли в Восточное Средиземноморье новый акцент на письменные законы, которые могли иметь разные формы: эдикты судей, решения римского сената и императорские декреты (законы). Эти разные сборники права использовались в судах, которые были в каждом крупном городе и столицах провинций.

Закон также порождался обращениями к императору, к примеру, об освобождении от уплаты налогов после плохого урожая. Города и провинции использовали для подобных миссий своих лучших ораторов. В результате нередко появлялись новые законы, которые добавлялись к императорским декретам. К середине II в. император считался исключительным творцом права, однако комментарии пяти ранних римских юристов – Эмилия Папиниана, Юлия Павла, Гая, Домиция Ульпиана и Модеста – признавали особенно важными для трактовки законов прошлого. Чтобы обеспечить правильное использование разных собраний законов на латыни, их трактовку и применение, нужны были опытные эксперты. Отсюда развитие юридических школ и появление особого класса юристов, имевших практический опыт, – scholastikoi. Владение риторикой являлось неотъемлемой чертой участия в судопроизводстве. В период поздней Античности самыми известными центрами правового обучения стали Рим, Александрия, Афины, Константинополь и Берит (Бейрут).

Как уже говорилось ранее, Феодосий II в 425 г. создал в столице финансируемую государством правовую школу. Он признавал, что трудно использовать законы, которые явно противоречили друг другу, и декреты, поощрявшие разные трактовки одного и того же вопроса. Поэтому в 429 г. Феодосий приказал экспертам-правоведам составить книгу законов для Римской империи, отредактировав и реформировав все имперские высшие юридические нормы, увидевшие свет со времен Константина. Более ранние подобные сборники делались неоднократно и вошли в историю под именами своих авторов, этот же стал первым официальным кодексом. Кодекс Феодосия был представлен чиновникам империи в Константинополе в ноябре 437 г. и вступил в силу в первый день следующего, нового года. После этого копии свода законов отправили в старый Рим сенаторам, которые занялись его распространением. Кодекс содержал более 2500 отредактированных правовых текстов, увидевших свет в 313–437 гг., включая законы, касающиеся христианства, в заключительной части. Противоречия между разными законами и путаницу устранили и создали упрощенную систему. Кодекс должен был применяться в обеих половинах империи и изучаться в правовых школах, теперь сконцентрированных на Востоке.

Много лет римская колония Берит, город на побережье Ливана, отличалась в преподавании права (до разрушения города землетрясением 550–551 гг.). В «Жизнеописании Севера» (который позднее стал монофизитом – патриархом Антиохии, 512–518) сохранился рассказ о пяти годах обучения в Берите, в который включен анализ некоторых комментариев. Но автор – Захария, который тоже стал юристом, больше внимания уделяет попыткам студентов-христиан выкорчевать магические практики, призывавшие древних богов, дуалистические трактовки мира, развитые последователями пророка III в. Мани, и другие незаконные верования.

Спустя почти век после публикации Codex Theodosianus к власти пришел Юстиниан и сразу приступил к реформированию права. В 528 г. он создал комиссию из 10 опытных юристов под руководством квестора Трибониана, чтобы разобраться во всех имперских законах, имевших практическую ценность. Комиссия должна была навести порядок и адаптировать положения законов к условиям VI в. Результатом стал появившийся в 529 г. Codex Constitutionum, а все имперские законы, в него не вошедшие, аннулировали. Эта упрощенная коллекция не сохранилась, но ее тезисы были сформулированы в Corpus Iuris Civilis – своде гражданского права, который образует основу европейского права, имеющего силу и сегодня. На второй стадии правовой реформы, которая имела место в 530–534 г., Юстиниан назначил 16 юристов, чтобы они систематизировали комментарии многочисленных правоведов – нагромождение противоречивых мнений. Результатом их работы стало 50 книг одобренных текстов, названных Digest (Pandects) – Дигесты, обнародованные в 533 г., а все прочие комментарии утратили силу. Одновременно элементы римского права для изучения студентами были опубликованы под названием Институции. Юстиниан продолжал издавать новые законы, называя их Новеллами, чтобы отличить от старых. Кодекс гражданского права 534 г. состоял из четырех частей: старые законы в пересмотренном издании из 12 книг, называемый Кодекс Юстиниана, Дигесты, Институции и Новеллы. К нему другие императоры добавляли собственные юридические нормы. Они оставались в силе в Византии до падения империи и перехода власти к оттоманским туркам, то есть 900 лет.

Однако в Западной Римской империи кодификация Юстиниана была распространена несравненно меньше, чем Кодекс Феодосия, который оказал влияние и на местное право, и на варварские кодексы, использовавшиеся в вестготской Испании, Франкском государстве, Бургундии и лангобардской Италии. Знание Corpus Iuris Civilis было практически утрачено в начале VII – конце XI в., когда была обнаружена копия Дигест, «красивая, как звезда». Она, вероятно, была сделана в VI в. и находилась в Южной Италии, где провинции, управлявшиеся из Константинополя, продолжали использовать римское право. Со временем был идентифицирован текст Институций, и преподаватели в Равенне, Павии и Болонье начали писать комментарии и всевозможные труды по праву. К середине XII в. собрание канонического права Грациана – Decretum, – относящееся примерно к 1130–1140 гг., и привилегии Фридриха I Барбароссы для школ (1158) в Болонье стимулировали и расширили знания древних источников обоих типов права. Независимо от того, влияла ли византийская правовая кодификация на отношения между церковью и государством на Западе или нет, каноническое право имело выраженную тенденцию подчеркивать папский авторитет, а гражданское – использовалось западными императорами для укрепления своей власти.

Римское право отличает его внимание к личностям, свободным и рабам, к их отношениям при вступлении в брак и при разводе; к праву собственности; правонарушениям и контрактам, а также к наследованию. Все это регулировалось процессуальным правом, которое устанавливало справедливое рассмотрение компетентным судьей и гражданских, и уголовных дел. Кроме того, к VI в. уже существовал постоянно разраставшийся свод церковных правил: каноны, установленные Вселенскими соборами, провинциальными синодами, а также возникшие в результате жалоб патриархам. И в Константинополе, и в Антиохии к 580 г. имелись собрания этих материалов. Их называли «номоканонами», то есть они являлись смесью канонов: nomos – гражданского права, и kanon – церковного. Самый важный из этих сборников – «Номоканон четырнадцати титулов», – вероятно, был составлен при Ираклии (640–641), на основе труда патриархов VI в.

Аналогичный процесс имел место на Западе, когда папа Гормизд (514–523) нанял Дионисия по прозвищу Малый (exiguus), чтобы сделать латинский перевод самых важных греческих канонов. Он включил в перечень первые 50 из Апостольских постановлений (не оставшиеся 35, признаваемые на Западе), каноны Вселенских и других соборов и решения из 38 папских писем, датированных 384–498 гг., известные как «Декреталии». Таким образом, два собрания имели идентичный соборный материал, но там, где восточные сборники включали правила св. Василия и законы Юстиниана, Дионисий поместил папские решения, которые возвысил до канонического статуса. Этот дополнительный материал явился основой последующих разногласий между западной и восточной церковью.

В противоположность Кодексу Феодосия, 12 книг законов Юстиниана особо рассматривали вопросы христианской веры и решения, влиявшие на церковные, социальные и экономические проблемы VI в. Некоторые из последующих Новелл Юстиниана расширяли христианские нормы поведения, к примеру подчеркивая необходимость защиты женщин, давших обет сохранения девственности. Гражданское и церковное право постепенно были гармонизированы, образовав двойную систему правового регулирования, которая адаптировала римские принципы к потребностям христианской империи Византии. После закрытия Академии Платона в Афинах (529) и сильного землетрясения 550–551 гг., уничтожившего Берит, Александрия в Египте стала единственным центром правового и философского образования за пределами столицы. Ее преподаватели обучали христианизированной версии философии Аристотеля, считавшейся менее опасной, чем неоплатоническое обучение в Афинах. После арабских завоеваний VII в., однако, все правовое и философское образование сконцентрировалось в Константинополе.

При использовании Институции как основы правового обучения студенты овладевали профессией юриста за пять лет, и если по окончании курса соответствовали требованиям своих учителей, то допускались в одну из двух групп профессиональных юристов: адвокатов (synegoroi или scholastikoi) и нотариусов (taboularioi). Термин scholastikoi использовался многими авторами до VII в., после чего его сменил термин krites – судья. Этот титул использовался квестором, эпархом (префектом или губернатором) Константинополя, ответственным за прошения, epi ton deeseon – должность, созданная в VII в. Эпарх возглавлял судебную власть в городе, контролировал стражников и тюрьмы и также отвечал за церемониальную, торговую и промышленную жизнь столицы.

В ходе VI в. латынь, являвшаяся ранее фундаментальной для изучения римского права, была заменена греческим языком. Corpus Iuris Civilis – труд, увидевший свет в ноябре 534 г., – довольно быстро перевели, и впоследствии все новые законы Юстиниана издавались только на греческом языке. Без использования латынь «зачахла», ее преподавание прекратилось. Только в армии и суде, институтах, в которых римские традиции наиболее укоренились, сохранились латинские термины, да и то немногочисленные: «Bene, Bene» – официальное приветствие в суде, а также разные команды и названия оружия и офицеров, транслитерированные на греческий, но явно демонстрирующие латинское происхождение. Латинскую литературу почти не читали в Византии, пока Максим Плануд в XIII в. не сделал переводы Вергилия, Овидия, Цицерона и Боэция (см. гл. 27).

Императоры продолжали издавать законы, отражавшие растущее христианское влияние в вопросах, касающихся браков и других аспектов гражданского права, – например, Эклога 740 г. Этот краткий Кодекс Льва III также в некоторых случаях заменял смертную казнь членовредительством (нанесением увечий). В конце IX в. появились базилики (василики) – 6-томное издание имперских законов в 60 книгах, где они были классифицированы по предметной области и расположены в хронологической последовательности, причем соответствующая часть Дигест предшествовала Кодексу Юстиниана и Новеллам. Новый труд был выполнен по приказу Василия I (867–886) и завершен его сыном Львом IV, получившим прозвище Мудрый (886–912) (автор предисловия). В то же время патриарх Фотий написал пролог ко второму изданию «Номоканона», появившемуся в 882–883 гг. Туда вошли все каноны, увидевшие свет после первого издания. Труд был сразу переведен на славянский язык, чтобы помочь недавно созданной Болгарской церкви. Таким образом, и в гражданском, и в церковном праве имеет место очевидное возрождение интереса, продолжавшееся до 1204 г. Феодор Вест, юрист, специалист по каноническому праву, в 1089–1090 гг. написал третий пролог к «Номоканону», а в 1177 г. церковный юрист Феодор Бальзамон составил четвертый пролог и комментарий. В области гражданского права императоры продолжали издавать Новеллы по всем важным вопросам.

Они также прилагали старания к исполнению законов. При Феофиле (829–842) императорская церемония переезда из Большого дворца к Влахернской церкви и обратно, проводившая по пятницам, давала возможность простым горожанам обратиться к императору. Однажды этой возможностью воспользовалась вдова, которая пожаловалась властителю, что ее обманом лишил лошади городской эпарх. Более того, она заявила, что именно на этой лошади в тот момент и ехал Феофил. Тот провел расследование и выяснил, что вдова говорила правду. Эпарх действительно отобрал у нее лошадь и отдал ее императору. Феофил немедленно вернул лошадь хозяйке и велел наказать высокопоставленного чиновника. Известно несколько вариантов этой истории, иными словами, она приобрела широкую известность. Аналогичная практика была продолжена XIII в. в Никее и в XIV в. – в Константинополе, где церемония получила название kavalikeuma («конный выезд») и сопровождалась звуками рогов и барабанов, «чтобы о выезде императора стало известно тем, с кем обошлись несправедливо, и все, кому нужна помощь от него, могли обратиться».[11]

В VII в. Византия была практически уничтожена племенами из пустыни, которые пришли с Аравийского полуострова и вторглись в Восточное Средиземноморье. Этот неожиданный вызов стал дополнением к почти десятилетию войн с Персией в 620-х гг. и непрекращающихся набегов славян на Балканские провинции. Последствия стали настолько ужасными, что в 660-х гг. император Констант II покинул Константинополь и отправился на Сицилию, где было безопаснее. Однако некоторые сенаторы отказались покидать византийскую столицу, а уверенность их в силе империи подтвердила большая победа над арабами в 678 г. Тем не менее этот турбулентный период изменил древний римский мир, и создание в Дамаске исламского халифата стало постоянной угрозой для христианской Византии.

Чтобы понять следствия этой разрушительной перемены (или триумфа – все зависит от точки зрения), необходимо рассмотреть развитие событий конца VI – начала VII в. При императоре Маврикии (582–602) одновременная угроза со стороны славян на Балканах и персов на востоке существенно ослабила византийскую оборону. В 580-х гг. славянские и аварские племена пересекли дунайскую границу и захватили крупные укрепленные города, такие как Сингидун (Белград). Это позволило им продвинуться на юг в поисках лучших пастбищ. В начале VII в. они осадили Фессалоники, и святой покровитель города Деметрий (Димитрий) якобы не позволил его захватить. Большие регионы Балкан, Греция и запад Пелопоннеса были постепенно захвачены и на время вышли из-под контроля империи. Немедленным результатом этого натиска стали отказ римской армии зимой 602 г. вести кампанию к северу от Дуная, ее марш на Константинополь и свержение императора.

Вскоре после этого переворота персы перешли восточную границу и разорили некоторые города Малой Азии. В условиях всеобщего смятения и неразберихи константинопольский сенат обратился с призывом о помощи к экзарху Карфагена, который отправил своего сына Ираклия и племянника Никиту с войсками, чтобы восстановить порядок в Византии. Но ничто не могло сдержать атаки персов: Антиохия пала, в 614 г. был разграблен Иерусалим. После массового убийства местного населения патриарх и оставшиеся в живых христиане, взяв с собой Истинный Крест, отправились в персидский плен, который сравнивали с вавилонским пленением израильского народа. В 619 г. персы заняли Александрию и не выпустили зерновой флот в Константинополь.

Ираклий с помощью патриарха Сергия (610–638), который короновал его императором, сосредоточил все свое внимание на поражении Персии. Десять лет он совершенствовал вооруженные силы Византии и планировал новые стратегии, которые были использованы в длительной кампании 622–628 гг., когда император проводил годы вдали от столицы, заключая союзы с кавказскими племенами и планируя вторжения в глубь персидской территории. Но в его отсутствие персы сумели договориться с аварскими племенами, которые теперь имели влияние на своих славянских союзников и вышли на побережье Босфора. Осада 626 г. была решающим моментом в истории империи. Это мы видели в главе 2. Византийцы верили, что Богоматерь лично защитила город и стала его покровительницей.

Прошло меньше двух лет, Ираклий вторгся в Персию с севера и захватил город Ниневия, вынудив Хосрова II бежать из Ктесифона. В 628 г. шахиншах был свергнут, его дворец разграблен, Истинный Крест возвращен обратно, а большое количество добычи пришлось сжечь, потому что армия не могла ее унести. Официальное сообщение о победе было послано в Константинополь и зачитано собравшемуся населению в соборе Св. Софии патриархом: «Пусть все христиане возблагодарят Бога за падение надменного Хосрова, врага Бога». В заключение патриарх сообщил: «Мы верим в Иисуса Христа, доброго и всемогущего Бога, и в Святую Деву – Богоматерь, которые будут руководить нами в своей бесконечной милости».[14] Вероятно, Ираклий вернул Истинный Крест в Иерусалим весной 630 г., после чего с большим триумфом вернулся в столицу. Патриарх Сергий, юный принц Ираклий Константин и все население города вышли ему навстречу, чтобы проводить в город. При этом, как утверждает в своей «Хронике» Феофан, люди танцевали от радости.

В этот звездный час карьеры Ираклия в Аравии умер пророк Мухаммед (632). Окончательное поражение самого серьезного врага Византии совпало с рождением другого: зороастрийские персы сменились мусульманскими арабами. Самоуверенность константинопольских чиновников после победы существенно повысилась, и они отказались выплатить дань, традиционно выплачиваемую племенам, жившим на краю пустыни и сформировавшим нечто вроде системы раннего предупреждения. Поэтому Византия оказалась неготовой к вторжению с юга. Во вновь возвращенных провинциях Сирии, Палестины и Египта военные власти, оставленные Ираклием после 630 г., оказались застигнутыми врасплох. Нельзя было не встревожиться – очень уж сильными и сплоченными оказались арабы, которых Мухаммед объединил, преодолев межплеменные распри.

Смерть пророка усилила стремление арабов распространить господство ислама на весь известный мир. Они установили год переселения Мухаммеда (хиджры) из Мекки в Медину (622) первым годом собственного лунного календаря и от него начали датировать свои завоевания. Используя верблюдов, привыкших к условиям пустыни, они развили успешные военные тактики быстрых набегов и эффективные осадные технологии. Крупные города Ближнего Востока пали один за другим: Дамаск – в 634 г., Газа и Антиохия – в 637 г., Иерусалим – в 638 г. В сражении на реке Ярмук, что в Северной Сирии, в 636 г. Ираклий потерпел поражение. Он отступил в Антиохию, но был вынужден и ее оставить арабам. Хотя никто в Константинополе не считал, что эти ужасные потери будут постоянными, изменить ситуацию оказалось невозможно. В 661 г. мусульмане создали свою столицу в Дамаске и начали проводить ежегодные кампании против Византии.

За десять лет (632–642) арабы заняли Сирию, Палестину и Египет, включая святые для христиан места – Иерусалим и Вифлеем. Это был главный поворотный момент в византийской истории. Арабы завоевали больше 2/3 имперской территории и явно имели намерение прибрать к рукам остальное. Их экспансия в Малой Азии и на побережье Северной Африки продолжалась. Они едва не покончили с Византией. Захват Иерусалима стал величайшим унижением христиан, а завоевание Египта положило конец экономической системе, созданной старым Римом и унаследованной Новым. Арабы, используя свое знание астрономии, позволявшее арабам ориентироваться в пустыне, без труда адаптировались к морским путешествиям и начали нападать на острова и побережье империи.

Арабы поддерживали торговые связи с жителями Ближнего Востока и потому знали великую историю Римской империи. Они желали воссоздать ее древнее единство вокруг Средиземного моря, но под своим контролем. Западные историки могли посчитать это погружением христианской цивилизации в болото, но арабы считали иначе. Ислам заменил христианство таким же образом, как христианство заменило иудаизм и объявило вне закона языческие культы. Теперь же все должны были перейти в новую веру – согласно последнему откровению Бога. Но арабам надо было захватить Новый Рим, чтобы двигаться на старый. И Византия оказалась камнем преткновения, сорвавшим их первую попытку завоевать весь известный мир.

Амбиции арабов укрепились после разрушения Персидской империи: Ктесифон, Тикрит, Ниневия, Исфахан, Персеполь были завоеваны в 648 г., а новые гарнизонные поселения в Куфе, Басре и Мосуле стали базами для последующих завоеваний. Арабы объединили наступление в восточном направлении к Кабулу в Афганистане (664) с ударом на запад через Северную Африку в Кайруан (670), что недалеко от Карфагена. К 711 г. они переправились через реку Окс, чтобы захватить Бухару и Самарканд, и через Гибралтарский пролив, чтобы вторгнуться в Испанию. Покрытые синей черепицей мечети в Самарканде и Ташкенте, а также Великие мечети в Кайруане и Кордове стали символами арабской экспансии. Со своей базы в Аравии новая религия – ислам – не только заменила христианство в местах, где оно зародилось, но также установило контроль над большой частью мира.

С 1930-х гг., когда великий бельгийский историк Анри Пиренн подчеркнул важность арабской экспансии, заявив, что «империи франков никогда бы не было без ислама, как и Карл Великий немыслим без Мухаммеда», ислам связывали с появлением Европы. По мнению Пиренна, мусульманское разрушение древних торговых связей, объединявших все берега Средиземного моря, заставило Северную Европу развить собственную экономическую базу, независимую от юга. Контакты через Северное море с Британией и Скандинавией со временем привели к развитию Ганзейского союза и соединили Германию с Балтийскими регионами. Однако Пиренн не признал роль Византии в предотвращении мусульманской экспансии через Малую Азию и Дарданеллы в Европу. Вместо того чтобы проанализировать, как империя боролась за существование, он посчитал само собой разумеющейся ее роль в защите Запада. Но ведь если бы Константинополь пал под натиском арабов в середине VII в., они бы использовали его богатства и имперскую власть для наступления непосредственно на Европу. Широкий размах ранних мусульманских завоеваний был бы повторен на Балканах и дальше на запад, и славянские, и германские народы не смогли бы устоять. А без христианской «глубинки» Рим тоже был бы обречен. Иными словами, без Византии Европа не существовала бы в том виде, в каком мы ее знаем сегодня. Византия выжила, но ей пришлось договариваться с новым врагом, который, разумеется, не мог не оказать влияния на мир поздней Античности. Этого врага нельзя было ни победить, ни объединиться с ним. Вместо единого римского правления вокруг Средиземного моря произошел раздел на исламский юг, византийский христианский восток и латинский христианский запад. Несомненно, долгие войны между Византией и Персией ослабили обе старые империи, создав частичный вакуум, который и заняли арабы, максимизировав усилия для расширения своей территории. Но арабские завоевания, первоначально стимулируемые экономическим давлением в Аравии, все же больше всего вдохновлялись новой религией – исламом. Откровения Мухаммеда, который называл себя последним пророком Бога, собрали вместе воинов пустыни. Его высказывания стали первыми текстами, записанными на арабском языке – в отличие от богатейшего устного народного творчества тех, кто раньше поклонялся многочисленным идолам. Коран на классическом арабском языке – это не только первый, но и очень красивый пример языка, на котором говорили ранее. Так арабские племена стали избранным народом – они получили заключительное послание Бога и записали его на своем языке. Акцент на монотеизм и духовное поклонение в несложных ритуалах вдохновляли верующих, дисциплинировали обращенных, даже вынужденных, и давали всем мусульманам единство цели.

Хотя священная война, джихад, не была одним из пяти столпов ислама (свидетельство веры, молитва, пожертвование, пост в месяц Рамадан, паломничество), она быстро стала существенным аспектом новой веры. Арабские племена, участвовавшие в первой великой волне завоеваний, нуждались в последователях и дополнительных силах, чтобы поддерживать кампании на востоке и западе. Первоначально воины, которым платили и дополнительно стимулировали добычей, жили в гарнизонных центрах, отдельно от местного населения. Иудеи и христиане – люди Книги (Ветхого Завета), жившие на исламской территории, имели разрешение придерживаться своей религии, выплачивая дополнительные налоги. Но многие принимали ислам. Как показали Патриция Кроун и Майкл Кук, история этого удивительного процесса, должно быть, реконструирована по рассказам современников из других регионов, поскольку почти все арабские записи датированы несколькими веками позже и содержат существенную мифологическую составляющую.

Со временем арабские завоевания стали настолько обширными, что вышли за пределы понимания географии в VII в. Нам трудно представить, насколько быстро ислам распространился из Аравии до границ известного мира. В 711 г. арабы захватили вестготскую столицу Толедо и создали мусульманское государство в Испании. Спустя 40 лет они нанесли поражение китайцам в долине реки Талас в Согдиане, тем самым обеспечив распространение ислама в Центральной Азии. По новому миру шли караваны верблюдов – из Сеуты на Дальний Восток. Постепенно стремление жителей пустыни вести священную войну столкнулось с городскими соблазнами. Воины стали селиться в городах и жениться на местных девушках, мало-помалу утрачивая отличительные черты жителей пустыни. Началось расслоение и гражданские войны.

Намного раньше, когда арабы пытались захватить Византию, они были остановлены Таврскими горами, отделяющими Малую Азию от собственно Азии. Византия стала пограничной зоной, барьером между христианством и исламом, Европой и Ближним Востоком. Когда арабская сила достигла зенита в 660–740 гг., империи пришлось довольствоваться ежегодными рейдами через Тавр и тремя большими военными кампаниями, направленными против Константинополя. Как объявил халиф Сулейман (715–717), Константинополь являлся большим призом, и он был исполнен решимости взять его в 717 г. Поражение после 12-месячной осады стало чрезвычайно важным для выживания Византии. Арабы оказались отброшенными, и их стремление сделать Константинополь базой для дальнейшей экспансии в западном направлении не воплотилось в жизнь.

Арабы, обосновавшиеся в Испании, обнаружили, что Пиренеи стали пределом их западной экспансии. В 733 г., когда они вели кампанию на севере, объединенные силы франков под командованием Карла Мартелла («Молота») разгромили их при Пуатье и отбросили назад. Они остались за природной границей еще на 700 лет, создав в Испании весьма искушенное общество, особенно на территории современной Андалусии. Таким образом, два горных хребта отмечают степень мусульманского завоевания римского мира, и эти границы сохранились на века. К 800 г. в Западной Римской империи сформировалось новое христианское общество, идентифицировавшее себя как «Европа», а Византия в это время поддерживала христианскую веру на территории Восточной Римской империи. Обе территории процветали за границами исламской экспансии, которые они постепенно отодвигали.

В восточном конце средиземноморского мира в руки мусульман перешел Иерусалим – патриарх Софроний сдал город Омару, второму из праведных халифов (634–644), чтобы не допустить повторения бесчинств персов и убийств 614 г. В Коране Иерусалим назван местом, откуда Мухаммед вознесся на небеса после чудесного ночного путешествия. Скала на Храмовой горе, на которой он стоял, оберегалась постройкой. В 691–692 гг. халиф Абд аль-Малик заменил ее великолепной мечетью, названной «Куполом скалы». Ее интерьер украшен мозаикой в византийском стиле, выполненной ремесленниками Византии, но их тематика сугубо исламская. Это цитаты из Корана на арабском языке и изображения идиллических садов, деревьев, цветов и т. п. – без человеческих фигур. Надписи явно направлены против Византии: «Мессия, Иисус, сын Марии, был только посланник Аллаха и Его слово, которое Он передал к Марии, и дух от Него. Так что верьте в Бога и Его посланников и не говорите „три“ [ссылка на святую Троицу]; воздержитесь, так лучше для вас».[15]

Этот памятник символизирует серьезный сдвиг во власти и религиозных ритуалах на Ближнем Востоке.

К сожалению, сохранились только косвенные свидетельства современной византийской реакции – в пророческих историях о конце света, подразумевавших, что арабские племена – предшественники Антихриста. Основанные на древних предсказаниях, таких как Книга Откровения, эти рассказы дают новое толкование истории о том, что последний римский император должен возложить на Масличную гору в Иерусалиме свои корону и скипетр, после чего наступит конец времен. По одной из версий, колонна Константина (и его форум) в Константинополе будет последним памятником, который переживет потоп. Позаимствовав имя Мефодия, епископа города Патары, который предположительно писал об Апокалипсисе на сирийском языке, Псевдо-Мефодий отражает в своих текстах тревогу христиан VII в. относительно возможности арабского завоевания их столицы.

Это действительно было целью мусульман, однако они ее не достигли. Византийское сопротивление опиралось на военную, династическую и религиозную силы. Гигантские стены Константинополя, рвы и морские укрепления давали горожанам уверенность, а их вера в поддержку Богоматери вселяла спокойствие. Византийцы уделяли большое внимание подготовке военных кадров – именно люди в конечном счете обеспечивали неприступность городских стен. А внутренняя сила империи питалась христианской набожностью, верой в то, что военные победы Византии дарованы Богом, и, если искренне молиться, Господь непременно услышит и защитит их.

За природным барьером – Таврскими горами – несколько отрядов из ближневосточных провинций перегруппировались и обосновались в регионах Малой Азии. Вместо традиционных римских военных методов рекрутирования и оплаты со временем получила развитие новая система, которую мы теперь называем «средневековой»: воинам в военных округах – фемах – выделялись земли, на которых жили их семьи и откуда они отправлялись для участия в летних кампаниях. Первые три из этих фем – Армениак, Анатолик и Опсикион – вероятно, развились в период 630–680 гг. Вскоре после этого создали фему Фракисии (Фракия – район к западу от Константинополя) на западе Малой Азии и морскую фему Кивирреоты на южном побережье Малой Азии. Отдельная морская сила Карабисианы продолжала патрулировать Эгейское море, но фема вроде бы не была образована.

В этих новых единицах военного управления генерал (стратег) имел в своих руках всю власть. Ему подчинялись гражданские чиновники, и их основные функции были связаны с набором солдат, имена которых заносились в военные списки (katalogoi). Помимо этого важнейшего аспекта они должны были измерять землю, а также рассчитывать, записывать и собирать налоги на всей территории, находившейся под императорским контролем. Это стало основой византийской администрации до самого конца империи через 800 лет. Но создание новой провинциальной администрации потребовало усилий нескольких поколений и не предотвратило регулярные набеги мусульман из Дамаска. Византии пришлось изменить способ финансирования и организации военной обороны, адаптировав систему управления к меньшим масштабам. Ей пришлось смириться с потерей Египта, который веками снабжал Константинополь пшеницей, а также богатых городов Сирии и Палестины. Эта решающая перемена сотворила последующую историю и определила средневековую Византию. Несмотря на эти потери, страна продолжала чеканить надежные золотые монеты и жить по своей правовой системе. Римское право было переведено на греческий язык, а император отказался от своего латинского обозначения – imperator – ради греческого basileus. Ираклий также издавал новые законы и провел реформу медных денег.

В середине VII в. арабы приплыли на Кипр, Кос и Родос, которые стали мусульманскими. С этих баз арабы угрожали судоходству в Эгейском море, совершали набеги на острова и прибрежные территории, при этом иногда рубили лес для судостроения. В 655 г. они нанесли поражение молодому императору Константу II (641–668) – внуку Ираклия. Это произошло у южного побережья Малой Азии. После этого император перевез свой двор в более безопасные Сиракузы. «Книга римских понтификов» описывает, как Констант посетил Рим, был встречен со всеми должными церемониями папой Виталианом (Виталием) и принес дары церквам, в том числе золотой паллий, который он возложил на алтарь св. Петра.

«Пробыв в Риме двенадцать дней, он снял все, что издавна было изготовлено из бронзы для украшения города, так что даже базилику Пресвятой Марии и мучеников оставил без крыши и, сняв с нее бронзовую черепицу… придя на Сицилию в течение седьмого индикта, стал жить в Сиракузах; и подверг народ, и простых жителей… такому гнету, о каком прежде никогда не слыхивали… Император оставался на Сицилии с седьмого индикта до 15-го дня месяца июля двенадцатого индикта. Но в конце концов он понес кару за столько беззаконий и, когда мылся в бане, был убит своими же людьми».[16]

Когда претендент заявил о своих правах на трон, сенат в Константинополе немедленно короновал старшего сына Константа императором Константином IV (668–685), а Сиракузы вернулись к своему провинциальному статусу. Сицилия и Южная Италия остались под имперским правлением, хотя в ходе IX в. остров все же перешел в руки арабов. Но еще долго после окончательного военного поражения в Византии некоторые суды еще выносили свои вердикты на греческом языке, меценаты основывали ортодоксальные монастыри, а в художественных мастерских греческие манускрипты копировались в византийском стиле.

С самого начала правления Константина IV Константинополь постоянно подвергался атакам арабов. В пятилетней кампании осаждавшие зимовали в Кизике и каждое лето вступали в сражения с византийским флотом. В этих баталиях впервые был эффективно использован «греческий огонь» для уничтожения вражеских кораблей. Наконец в 678 г. Константин IV переломил ход событий. Он не только показал мусульманам, что его столица прекрасно защищена, но и убедил мардаитов, независимые и крайне воинственные племена, жившие в горах Ливана и исповедовавшие христианство, напасть на арабов. Он навязал 30-летний мирный договор халифу Муавии, который согласился выплачивать ежегодную дань в размере 3 тыс. золотых слитков, 50 пленных и 50 породистых лошадей. Таким образом, император положил конец военной кампании против империи, которая, казалось, будет длиться бесконечно. Правда, халиф Абд аль-Малик (685–705) позднее возобновил нападения. Константин IV сумел договориться с лангобардами в Италии и с аварами в центральной части Европы, а также восстановил хорошие отношения с Римом. Он отстранил от власти собственных братьев, объявив преемником своего сына Юстиниана II.

Поворотный момент в отношениях между Византией и арабами позволил Константину IV переключить внимание на совершенно другую угрозу – со стороны славян в западных провинциях. Хотя они тоже могли осаждать крупные города, но имели тенденцию селиться на плодородных сельскохозяйственных землях группами, которые Феофан назвал sclaviniai – склавенами (склавинами). Их постепенное проникновение через Балканы заставило многие коренные общины скрываться в укрепленных городах, в горах и на островах. В 584 г. «город с одним входом» – Монемвасия был основан на каменистом острове, соединенном с Пелопоннесом узким перешейком. Население Аргоса бежало на близлежащий остров в Сароническом заливе, а жители Патраса – на Сицилию. И количество славянских поселений, следы которых видны в названиях мест и археологических находках, и временной промежуток их появления – вопросы спорные. Но постепенно все славяне стали византийцами – или в результате применения военной силы, или путем коммерческой и социальной адаптации.

В этом процессе слияния и обращения важную роль играли новая система управления и церковь. К 695 г. Эллада в центральной части Греции образовала фему с собственным стратегом и штатом, которых поддерживали местные священнослужители, сохраняя ортодоксальные традиции при посредстве приходов и монастырей. Первоначально, благодаря торговым контактам, славяне научились говорить по-гречески, а потом постепенно были «абсорбированы» империей. Они служили в армии, принимали христианство, платили налоги Константинополю, как и другие подданные империи. Их культурное обращение усилило Византию как христианскую державу.

Славянские имена в источниках встречаются довольно часто. Никита, патриарх Константинопольский (766–780), был славянским евнухом, Фома Славянин – военачальником, который стремился стать императором. Следует отметить, что подобные имена-прозвища, указывающие на географическое происхождение, личные качества или профессию человека, часто считались насмешливыми в Византии. Тех, кого называли «пафлагонистами» (от географического названия Пафлагония), часто изображали грязными поедателями свинины. Посмеяться могли и над такими именами, как Симокатта («курносый»), Серантапех («сорок кубит» – высокий) или Подопагур («кривоногий»). Развитие родовых имен, однако, стало социальным процессом, давшим людям более сильное понимание своей индивидуальности. В XI в. патриарх Михаил Керуларий («свечник») имел ранг сенатора, но в его роду, вероятно, были изготовители свечей. Если говорить о средневековой истории, раннее и широко распространенное использование родовых имен выделяет Византию среди других государств как общество с развитым пониманием важности генеалогии и личных отношений.

В процессе трансформации славян в византийцев немалая роль принадлежала церкви, расширявшей епископства и строившей новые церкви. Это был длительный неравномерный процесс, в котором не обошлось без неудач, таких как осада Патр в 806 г., когда арабские пираты объединились с мятежными славянами и осадили город. Только благодаря чудесному вмешательству местного святого – Андрея, а также генерала из Коринфа осаждавшие были разбиты. Исконному греческому населению, бежавшему на Сицилию, предложили вернуться обратно. Так, из трудов ученого IX в. Арефы известно, что его родители находились именно среди тех, кто вернулся.

Из этой простой истории мы узнаем, как престарелая пара выражала свою веру, молясь перед иконой Св. Михаила Архангела. Нарисованный образ, который они заказали, вдова Ефимия держала в спальне, где выполняла перед ним акты поклонения. Он не только защитил ее от попыток дьявола уничтожить ее веру, которые описаны ярко и подробно, но также после смерти вдовы икону положили ей на лицо для защиты. После этого местный епископ стал свидетелем появления самого архангела в сопровождении множества других ангелов, одетых в золотые одежды. Они пришли, чтобы взять душу Ефимии и отнести ее на небеса. Икона на время исчезла, но потом ее обнаружили висевшей в воздухе в епископальной церкви, где она совершила много чудес.

Курение ладана и возжигание лампы перед образом – древний способ выражения уважения. Все императорские изображения должны были почитаться аналогичным образом, а в III – начале IV в. за невыполнение этих действ христиане официально преследовались. Статуи богов и императоров, иногда имевшие колоссальные размеры, господствовали над городским ландшафтом и получали знаки уважения в специальных церемониях. На языческих праздниках статуи богов мыли, одевали и возили по городам. Их устанавливали на алтари, украшая цветочными гирляндами и благоговейно склонялись перед ними. В храмах Асклепия больные спали возле статуи бога и молились об исцелении. В частных домах поклонялись и домашним божествам – ларам; особенно рьяно этим занимались женщины. Веками в домах простых людей складывалась и крепла традиция поиска защиты, создавая окружение, в котором христианские иконы постепенно заменили древние. Хотя никаких документов об этом процессе не сохранилось, представляется вероятным, что, когда христиане приняли новую монотеистическую веру, они убрали все атрибуты поклонения ларам и установили новые защищающие образы. Христианство утвердилось, и изображения Христа, Богородицы и святых стали выполнять функцию защитников благополучия в семье. Хотя домашняя форма поклонения редко подчеркивается, вероятно, именно благодаря ей христианские иконы стали считаться незаменимыми.

Недавно Томас Мэтьюс показал, что в эпоху поздней Античности иконы языческих богов тоже выставлялись в домах. Они могли висеть на стенах в рамках, а иногда имели боковые панели на петлях, закрывавшие изображение, как крышки. Это энкаустические иконы, выполненные горячим воском, который мог окрашиваться в разные цвета и накладываться на тонкие кусочки дерева, создавая удивительные портреты. Такие образы богов и местных святых имели большие глаза, которые, казалось, смотрели прямо на зрителя. Для них жгли ладан и лампы. Часто такие иконы ассоциировались с похоронной практикой. К примеру, мумифицированные тела из Фаюма, что в Египте, сохранили портреты, помещенные на лица усопших. Подобным образом увековечивали память богатых женщин и стариков, детей, атлетов и языческих богов. Их очень убедительный личностный характер заставляет нас чувствовать, что мы с ними знакомы. Словно они живые. Благодаря сухой атмосфере Фаюма сохранилось много таких изображений, а в других местах, несмотря на широкое распространение, они исчезли.

Мэтьюс предполагает, что эти языческие портреты являются предшественниками христианских икон, выполненных с использованием той же техники. При этом образ Исиды стал моделью для Богоматери, а Зевса и Сераписа – для первых образов Христа. Такие древние иконы были и в частных домах, и в культовых храмах. Мнение о том, что христианские иконы писали с языческих моделей, подтверждают истории о наказаниях свыше, которые настигали художников, пытавшихся изобразить Христа как Зевса (одна или обе руки художника могли на время «засохнуть»). Уже в 580-х гг. существовали язычники, заказывающие иконы, так чтобы со стороны казалось, что они поклоняются Христу, а на самом деле они оставались поклонниками Аполлона. Такой обман нередко становился причиной судебных процессов, в которых язычников, поклонявшихся Аполлону, приговаривали к смерти. Это также подразумевает, что оказывалось трудно отличить энкаустические изображения языческих богов от икон Христа. Художники беспокоились, не зная, как следует изображать Спасителя – с длинными волосами и бородой или с короткими вьющимися волосами. Одни христианские авторы выступали за длинноволосый образ, называя его «назаретским», но другие утверждали, что короткие волосы более аутентичны.

Греческим термином eikon могли назвать любой образ, но в начале IV в. его, судя по всему, относили только к энкаустическим изображениям Христа, Святой Девы, святых, местных мучеников, епископов и монахов. В противоположность домашнему применению икон в жилых домах, религиозные образы широко использовались в захоронениях. Христиане, предпочитавшие, чтобы их хоронили в мраморных гробах – саркофагах, выбирали символы и образы, отражавшие их религиозные убеждения, и эти замысловато украшенные резные памятники нередко помещались внутри церквей. Императорское покровительство в ассоциации со святыми реликвиями часто становилось стимулом для христианского искусства. К примеру, когда Лев I (457–474) и его супруга Верина доставили пояс и покров Богоматери в Константинополь, они соорудили специальные ковчеги для их хранения во Влахернской церкви. Часовни были украшены большими иконами Святой Девы с императорской четой и двумя сенаторами, ответственными за идентификацию реликвий. В праздники Святой Девы иконы носили по городу. Изображения епископов, мучеников и святых выполнялись мозаикой, фресками и выставлялись по праздникам в публичных местах. Окрашенные панели быстро копировались в металле, мозаике и эмали, а также менее дорогих материалах; их обрамляли и закрывали серебряными крышками, украшенными драгоценными камнями; перед ними вешали шелковые покровы, чтобы защитить поверхность с изображением. Иконы стали новой художественной формой, неразрывно связанной с Византией. Они не только считались бесценными внутри империи, но также оказывали большое влияние за ее пределами.

Как иконы сумели занять такое важное место в Византии? Несмотря на некоторые теологические сомнения, связанные с ветхозаветным запретом на кумиров, религиозные образы упоминаются в ранних христианских текстах. И если нет свидетельств их существования при жизни Христа, рассказ о том, что св. Лука нарисовал Святую Деву с Младенцем, причем все более поздние копии были наделены чудотворной силой, связал такие иконы со святыми качествами лиц, на них изображенных. Другие образы, созданные чудом, такие как Мандилион, плат, на котором запечатлелся образ Христа, назывались acheiropoietai («нерукотворными») – ими особенно дорожили. В Эдессе (Сирия) и Камулиане (центральная часть Малой Азии) иконы на священной ткани играли роль защитников города. При появлении врага их носили вокруг стен. После I Вселенского собора образы 318 отцов считались ответственными за защиту Никеи, а самая главная икона – Богоматери – сыграла в высшей степени важную роль в обороне столицы. Как мы уже видели, это было причиной появления второго имени Константинополя – Теотокуполь – город, охраняемый той, кто родила Бога.

Вера в силу религиозных образов была связана с теорией, что икона каким-то образом сохраняет сущность святого, на ней изображенного, и через нее можно установить связь с этим святым. Св. Василий из Кесарии (329–379), закрепляя эту идею, заметил: почесть, воздаваемая образу, переходит на Первообраз. Таким образом, иконы могут служить своего рода посредниками: молитвы, обращенные к ним, переходят прямо к святым, на них изображенным. Это понимание усиливалось манерой иконописи. Представленные на иконах фигуры являются олицетворением достойного величия. Они взирают прямо на зрителя большими глазами, словно призывая к общению. При посредстве такого прямого контакта иконы требовали внимания, а христиане отдавали им всю свою ревностную преданность, демонстрировали глубокую привязанность. Утверждают, что перед иконами бывали видения святых и беседы с ними. Когда бездетная пара, к примеру, посетила церковь Св. Гликерии в Гераклее, муж заявил, что святая появилась перед ним и говорила с ним, заверив, что у них будет ребенок, и в должное время родилась св. Елизавета. Таким образом, иконы облегчали духовное общение, которое не зависело от священной силы служителей. Они действовали и в домашней обстановке, и в церкви, даруя утешение людям, молившимся перед иконами. В этом отношении они выполняли ту же функцию, что дохристианские домашние боги.

Иконы создавались по-разному: ремесленники передавали от отца к сыну древнее умение резьбы по дорогим металлам и другим дорогим материалам – слоновой кости, драгоценным камням, эмали, горному хрусталю. Мирские диптихи из слоновой кости, столь ценимые римскими консулами, остались в прошлом вместе с институтом консульства, хотя императоры продолжали заказывать панели из слоновой кости в честь своих коронации или брака. На большинстве сохранившихся средневековых пластин из слоновой кости мы видим христианскую тематику – св. архангела Михаила или сцены из жизни Христа. Часто эти религиозные предметы сохраняют форму консульских диптихов или триптихов и соединены петлями в центре. На некоторых триптихах все внешние и внутренние поверхности резные. Отдельные панели комбинировались для украшения крупной церковной мебели. Например, костяной трон принадлежал в VI в. епископу Максимиану из Равенны. Когда слоновая кость стала слишком дорогой, мелкие изделия (расчески, иглы, маленькие круглые шкатулки) делали из китового уса и других костей. На Западе византийские изделия из кости с христианскими изображениями часто использовали как средневековые книжные переплеты. Вставленные в красивые металлические рамки, украшенные драгоценными камнями и древними камеями, они становились достойными стражами пергаментных манускриптов.

Комплект серебряных пластин, украшенных сценами из жизни Давида, свидетельствует о том, что источником вдохновения для византийского искусства служил Ветхий Завет: использование серебряных штампов для гарантии качества означает, что многие из этих предметов можно датировать годами правления Ираклия (610–641). Другие серебряные вещи идентифицируются по посвятительным надписям, выполненным сирийцами для местных сельских церквей, которые, в свою очередь, можно датировать по надписям на мозаичных полах. Кресты, дискосы, потиры, ложки, покрытия алтаря и книг для литургии показывают, что во всех слоях общества такие дары были широко распространены. Так же как воздействие культов древних богов усиливалось при посредстве искусства (скульптура и живопись), иконы становились эффективным способом распространения историй о конкретных святых. Когда паломники искали случаи чудесного исцеления, достигнутые благодаря контакту с мощами святых, они находили церкви, нередко украшенные образами Деметры в Фессалониках, Артемиды в Константинополе и Мины с верблюдами в Александрии, а также Симеона Столпника возле Антиохии. Иногда иконы источали целительную жидкость, которая являлась мощным лекарством. Масло, горевшее в лампах перед ними, тоже обладало целительной силой. В конце VI в. иерусалимский патриарх Софроний получил возможность лично убедиться в этом в Александрии, где видел толпу паломников. Те, кто считали себя исцеленными, покупали глиняные или серебряные сосуды, украшенные изображением целителя. Переносные иконы делались с крышками, защищавшими поверхность с нарисованным изображением, маленькие иконки носили на шее – для личной защиты. Вместе с сосудами для пилигримов и маленькими иконками слава о святых целителях распространялась все дальше за пределы империи.

Несмотря на очевидную концентрацию на религиозных мотивах, византийские ремесленники никогда не утрачивали способности изображать персонажей из языческих историй, и их покровители заказывали все, что им было угодно. Недавние находки в античных провинциях Сирии, Палестины и Трансиордании подтверждают увлеченность античными мифами: обреченная любовь Федры и Ипполита, Прометей, создающий первых людей, состязание между Дионисом и Гераклом в питье вина – представлены в мозаике, созданной в VIII в. при мусульманском правлении. Изображения похищения Европы и любви Зевса были выполнены с большим реализмом на костяных шкатулках. Золотых и серебряных дел мастера, традиционно состоявшие в гильдиях, ограничивавших их число и обеспечивавших качество их изделий, тоже продолжали украшать образами из древней мифологии, к примеру, изображениями Бахуса и Силена в компании скудно одетых менад. Энкаустическое письмо использовалось в VI в. и для светских портретов. Об этом сказано в эпиграмме: «Я была проституткой в византийском Риме, продавая свою любовь всем. Я – Каллироя, искусная во всех видах сладострастия; настигнутый стрелой любви Фома сделал эту картину и показал, какая страсть живет в его душе; как таял воск, так же таяло его сердце».[18]

Иконоборчество (iconoclasm – дословно «разрушение икон») – одно из нескольких византийских слов, до сих пор используемых европейцами. Это уже само по себе свидетельство важности конфликта, который это слово обозначает: нескончаемых сражений относительно опасностей и силы религиозных образов. В Византии иконоборчество вдохновлялось второй заповедью, данной Моисею: «Не делай себе кумира и никакого изображения». Повторение этой заповеди во Второзаконии еще более сурово: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху и на земле внизу, и что в водах ниже земли, не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель…»[19]

Споры относительно роли икон были широко известны, упорно продолжались и переходили из поколения в поколение в основном потому, что в Византии существовало умное развитое общество, в котором высоко ценилась грамотность. В деревенских и епископальных школах детей учили читать. Тем же самым занимались священники, монахи и индивидуальные учителя. Образование было доступным и помимо основных навыков (чтения и письма), а в столице имелась возможность его существенно повысить. Там готовили грамотных, квалифицированных людей для гражданской администрации, армии и церкви. И поскольку ведущие позиции во всех сферах деятельности были открыты талантам, образование стало средством социальной мобильности, ключом к получению высокой должности и социальной значимости. Образование детей в конечном счете позволяло повысить благосостояние семьи, что оказывалось выгодным для всех ее членов. Статус ученых людей в Византии неуклонно повышался. Уважение и восхищение ученостью – определяющая черта культуры империи.

В отличие от Западной Римской империи, где высшее образование оказывалось доступным лишь для тех, кому предстояла карьера клирика, в Византии его мог получить любой талантливый юноша. Для повседневного общения использовался язык улицы, с собственным словарным запасом и произношением, а для лиц с высшим образованием был характерен классический, аттический, греческий язык, связывавший гомеровские эпосы с языком средневековой Византии. Византийские ученые писали свои труды на древнегреческом языке и могли даже говорить на нем. В Северной Европе их западные коллеги изучали латынь или греческий язык как иностранные, очень далекие от германских, англосаксонских и романских языков, которые постепенно развивались во французский, испанский и итальянский. Хотя они, безусловно, изучали классиков – Цицерона, Вергилия и Овидия – со страстью, сравнимой с византийской преданностью греческому языку, им все же не хватало непрерывности, преемственности. Только китайский язык имеет более долгую лингвистическую историю, чем греческий.

Византийская система образования всегда оставалась классической, основанной на семи свободных искусствах Античности: слова (грамматика и риторика), мышления (логика) и числа (арифметика, геометрия, астрономия, гармония). Философская дискуссия оставалась определяющей во всей программе, хотя только «продвинутые» студенты изучали тексты Платона и Аристотеля. Дети начинали с букв и учились писать алфавит на восковых табличках или грифельных досках. От басен Эзопа они переходили к упражнениям, основанным на «Искусстве грамматики» Дионисия Фракийского (грамматик II в. до н. э.). Они учили наизусть поэтические произведения, по большей части эпос Гомера. В среднем они могли запомнить и понять 30 строк в день, так что их прогресс в Илиаде, где больше 15 тыс. строк, вероятно, считался медленным. После поэзии и грамматики подросток был готов приступить к риторике. Он учился говорить и делать свои речи убедительными, используя короткие модели текстов (progymnasmata) Афтония Антиохийского и более поздние труды. Студенты читали речи Демосфена и Либания и практиковались в произнесении речей по особым случаям, таким как императорская свадьба. Все это предшествовало изучению математических наук и философии, проходившему обычно в столице.

Эта программа обладала большой силой. Ей следовали без существенных изменений в V–XV вв. Она обеспечивала воспитание образованных византийцев, имевших надежную базу знаний, основанную на греческих принципах, с добавлением христианских учений и теологии. Как объяснял своим сыновьям Кекавмен, военный-самоучка XI в., Библия полна полезных историй и нравоучений. Кекавмен, как и большинство высокопоставленных чиновников, понимал важность совмещения светского образования с глубоким уважением к христианской вере. Служители церкви отвечали тем же и уделяли повышенное внимание получению хорошего мирского образования, необходимого для обсуждения теологических проблем. Документы VI Вселенского собора 680–681 гг., к примеру, показывают изощренную процедуру сличения оригиналов христианских источников с авторизованными копиями в библиотеке патриархии. Высокий уровень грамотности и интеллектуальных достижений священнослужителей позволял Византии эффективно отстаивать свои теологические принципы.

В Восточной Римской империи считалась само собой разумеющейся необходимость высокого уровня развития системы ведения документации, не имевшей себе равных в период Средних веков. Например, судебные решения записывались в трех экземплярах, так чтобы копия оставалась в имперской канцелярии и у обеих сторон конфликта. Например, в споре относительно земли, который рассматривался в суде патриархии в 1315 г., женщина и ее родственница предъявили шесть документов, относившихся к одному и тому же участку земли, два из них оказались поддельными. Так же методично записывался ход дипломатических переговоров. Это нам известно по угрозе императора Никифора Фоки представить копию соглашения, заключенного в 967 г., если бы Западное посольство 968 г. попыталось его нарушить. Налоговые архивы содержали подробности сборов с предыдущих поколений землевладельцев, а также данные о лицах, ответственных за платежи. Личные контракты, составленные нотариусами, также содержали аналогичные личные данные. Деятельность императора обеспечивали тысячи чиновников и опытных писцов.

Кроме того, в Византии признавали незаписанные договоренности бедняков и неграмотных, а также поощряли развитие устной культуры, которая существовала в непосредственной связи с письменной. Устная культура характеризовалась четкостью, внятностью речи и была представлена в песнях, рассказах и воспоминаниях, которые передавались из поколения в поколение, как и в большинстве средневековых обществ. Письменные свидетельства этой устной разговорной культуры невелики – что следует из ее природы. Но во многих случаях очевидно, что родители и родственники старшего возраста обучали своих детей пословицам, взятым из древней греческой драмы и поэзии. Молодому поколению рассказывали о древних богах и богинях, преподавали уроки моральных ценностей. Технические навыки, основы земледелия или ведения домашнего хозяйства, равно как и многое другое, вероятно, тоже передавались в семьях. Отцы учили сыновей ремеслу строителей и кузнецов, а матери обучали дочерей готовить и ткать. Что же касается медицины, то местная акушерка являлась в самом буквальном смысле слова мудрой женщиной, чьи знания и опыт могли спасти жизнь. Те, кто ухаживали за эпилептиками и прокаженными, по большей части полагались на опыт, переданный им в устной форме. Таким образом, помимо манускриптов, посредством которых передавались медицинские знания на основе трудов Галена и других экспертов, византийские медики имели доступ к уникальным знаниям – в форме устных инструкций по уходу за больными.

Параллельно с классической системой образования монастыри с древнейших времен предоставляли неграмотным мужчинам и женщинам, посвятившим себя христианской жизни, более простую форму устного обучения: заучивание псалмов и евангельских историй. Правда, в некоторых монастырях умение читать считалось обязательным – чтобы люди могли участвовать в литургии осознанно. Такое элементарное христианское образование упоминается в жизнеописаниях византийских святых, которые часто начинали свой путь к святости с большой скорости и легкости запоминания длинных отрывков священных писаний. Дети, как правило, получали основы христианского образования в семьях. Многие учились читать, потом писать, что требовало долгих лет практики. Жизнеописания святых были написаны на простом греческом языке, который также использовался для сборников чудес и рассказов, «полезных для души». Некоторые женщины тоже учились грамоте и могли написать завещание, передать собственность и полноценно участвовать в монастырской жизни, хотя немногие достигали таких высот, как Кассия, монахиня IX в., которая сочиняла гимны, эпиграммы и поэмы. Изучение более поздних документов позволяет сделать вывод, что умение женщин если не писать, то хотя бы читать было больше распространено в Византии, чем в средневековой Европе.

Неизбежно возникало некоторое напряжение между языческим в своей основе содержанием образования и христианской культурой империи. Текст VIII в., например, проливает свет на проблемы, с которыми столкнулась группа самопровозглашенных местных философов, которые вознамерились записать надписи на постаментах статуй в Константинополе и дать комментарии о древних памятниках. Их «Краткие исторические записки» включают описания групп классических статуй и их достоинств, ссылки на портреты императоров и идентификацию построек, языческих и христианских. Исследование авторов направлено на понимание языческого окружения «Царьграда». Они предупреждают о злой силе древних статуй, которые могут упасть и убить исследователя, как это случилось с Гимерием во время правления Филиппика (711–713) на Кинегионе, древней арене для показа диких животных на византийском акрополе. Эти исследователи дают часто нелепую этимологию некоторых имен, которые они сумели идентифицировать, и цитируют неизвестных авторов в поддержку своей трактовки. Чтение древнегреческих надписей для них было почти таким же трудным, как и для нас сегодня. Тем не менее они демонстрируют очевидное свидетельство интереса к классическому прошлому, который также документирован в таких тесно связанных областях, как астрономия и астрология.

При Константине V, то есть до 775 г., была выполнена копия «Подручных таблиц» Птолемея, полезного инструмента для расчета положений светил – Солнца, Луны, планет и, следовательно, затмений. В конце века византийский двор нанял астролога, который использовал «Таблицы» для предсказания событий. Эта же научная традиция высоко ценилась в Багдаде, где христианский монах Феофил служил главным астрологом у аль-Махди (775–785) и перевел некоторые древние греческие труды на сирийский и арабский языки. Его работы также были хорошо известны в Византии и, возможно, пробудили больший интерес к трудам по астрологии, которые церковь считала неподобающими. Переработка научных текстов в Византии еще более удивительна, чем литературная культура, представленная в «Жизнеописаниях» некоторых патриархов VIII–IX вв. и святых, таких как Тарасий (784–806), Никифор (806–815) и св. Феодор (Феодор Студит), аббат Студийского монастыря (ум. 826), который получил некоторые знания о классических стихотворных размерах и писал эпиграммы в правильном стиле.

Такие навыки также поддерживались в палестинских монастырях при мусульманском правлении. В первой половине VIII в. св. Иоанн Дамаскин и его приемный брат Косма получили очень хорошее образование по классической программе, в том числе по математическим наукам. Мар Саба, монастырь Саввы Освященного возле Иерусалима, имел богатую библиотеку, которую собирали многие ученые и писцы до периода Крестовых походов. Но в 790-х гг., когда мусульманское правление стало менее терпимым, многие палестинские монахи перебрались в Константинополь, принеся с собой и свою ученость. Одним из них был Георгий Синкелл, прозванный так, потому что был synkellos (буквально – «товарищ по келье, помощник») иерусалимского патриарха. Он прибыл в столицу со своим масштабным трудом – исторической хроникой, охватывавшей первые шесть тысячелетий, от Сотворения мира до правления Диоклетиана. Традиция вести записи о человечестве начиная с первого года мира, anno mundi, сохранилась за границами империи и привнесла свежую кровь в исторические труды Византии. Ее влияние прослеживается в «Хронике», приписываемой Феофану Исповеднику, который продолжил работу Георгия Синкелла от anno mundi 5777 (284–285) до 6305 (812–813), вероятно используя собранные им материалы. Патриарх Никифор также написал более короткий вариант исторической хроники, без последовательного изложения событий. Интересно его сравнение с трудом Феофано в период 602–769 гг.

Письма Феодора Студита выражают стремление оживить особую риторическую форму, которой предстояло в Византии большое будущее. В своих письмах из ссылки Феодор тщательно защищает анонимность сторонников иконофилов, но в них ясно видна его поддержка противников иконоборчества. По ним мы можем проследить виртуальное сообщество почитателей икон, разбросанных, но объединенных поддержкой лидера. А в письмах преподавателя X в. содержатся подробные жалобы: на студентов, которые не посещали занятий, и на родителей, за их обучение не заплативших. Этот учитель, оставшийся анонимным, написал и о том, какое удовольствие ему доставила покупка копии труда Софокла. Он просит друзей позаимствовать древний текст, который хочет скопировать. Многочисленные ученые или их ученики собирали коллекции собственных писем, скорее ради стиля, чем содержания. Главным образом, в них описываются черты византийской жизни – продукты питания, климат, дружба, система патронажа, выражение сочувствия в случае болезней или смерти, поздравления по случаю вступления в брак или рождения детей. Письмо, как правило, было риторическим упражнением, в котором старались не называть имен и ни о чем не писать просто. Иногда корреспонденты не могли понять, о чем, собственно, идет речь. Нередко тот, кто доставлял письмо, получал задание доставить настоящее послание устно. Тем не менее тот факт, что так много собраний писем дошло до наших дней, свидетельствует о том, что переписка являлась широко распространенной практикой среди византийских интеллектуалов – и служителей церкви, и мирян, которые достигли в этом литературном методе общения больших высот.

В IX в. технический прогресс ускорил литературные старания: стало быстро развиваться письмо строчными буквами – минускулами, которое, вероятнее всего, возникло в императорской канцелярии. Аналогичный «прорыв» в письменной латыни имел место приблизительно в то же время. Можно предположить, что писцы обеих культур посчитали письмо заглавными буквами медленным и неудобным. В Византии такая перемена была связана со сменой материала – переходом от папируса к пергаменту. В процессе писцы не только использовали новый и более быстрый способ письма, но также вносили редакторскую правку, вставляли заголовки глав, исправляли пунктуацию и оставляли заметки на полях. Таким образом, важная часть древнегреческой учености была сохранена для потомков. Примером может служить труд Архимеда «О плавающих телах», недавно найденный на пергаменте, который был отчищен, чтобы в XIII в. скопировать молитвенник.

Обучение математике и научным предметам стало развиваться после того, как скопировали с папируса на пергамент тексты Эвклида и Птолемея. Ключевыми фигурами в этом процессе были Иоанн Грамматик, позже патриарх-иконоборец, и Лев, получивший прозвище Математик и Философ, – он еще сочинял эпиграммы в классическом стиле. При императоре Феофиле (829–842) Иоанн дважды отправлялся с посольством к арабам и возвращался с новостями об активно проводившейся ими научной работе. Слава о Льве предположительно достигла Багдада, где одного из его учеников взяли в плен Аббасиды. Узнав от этого студента, что византийский эксперт может доказать теоремы Эвклида, халиф позвал его к себе на службу. Но Феофил отказался отпустить Льва и стал использовать его в столице, где он выполнил много копий разных древнегреческих научных и литературных текстов. В 863 г., когда шурин Феофила Варда создал новую школу, Лев был назначен «главой философов» и с помощью четырех помощников начал преподавать все аспекты математического квадривиума.

Хотя рассказ об ученике Льва представляется мифом, он отражает быстрое интеллектуальное развитие и в Багдаде, и Византии. В IX в. халифы Аббасидов аль-Мамун, аль-Мутасим и аль-Мутаваккиль были приданы «Дому мудрости», и в обсерваториях, построенных арабскими астрономами аль-Мамуна, совершенствовали точность наблюдений Птолемея. В столь стимулирующем окружении аль-Хорезми (790–850) развил новую область математики – алгебру – первое систематическое решение линейных и квадратных уравнений. Он также использовал индийские/арабские цифры, концепцию нуля и точку в десятичной дроби, а также создал ряд трудов по географии, астрономии и астрологии. Такие шаги вперед были облегчены переводами древних научных работ с греческого и сирийского языков на арабский. Из 13 книг теорем Диофанта (александрийский математик III в.) 10 сохранились на арабском языке, шесть на греческом и три утрачены. Предположительно мусульманские ученые начала IX в. перевели известную в то время самую полную версию трудов математика. Культурный обмен между Константинополем и Багдадом шел в обоих направлениях, но научные знания продвинулись в арабском мире быстрее и дальше. В последующие века арабские тексты перевели на греческий язык – наследие греков, изрядно расширенное, вернулось в античный мир, описав полный цикл.

И в мусульманском, и в христианском центре большое значение для развития науки имел патронаж, имперский и частный. В Константинополе часть дворца – Магнавра (от лат. magna aula, «большой зал») – использовалась как класс для обучения императорских детей. До XV в. императоры и патриархи продолжали поддерживать высшее образование в столице. В их библиотеках копировались манускрипты и хранились ортодоксальные тексты, которые могли использоваться учащимися. В большинстве провинциальных городов епископы организовывали школы, чтобы учить мальчиков, которым предстояла служба в городской администрации, в армии или церкви. Отшельники и монахи обеспечивали преподавание, а в монастырях (например, Св. Иоанна Студита), создавались специальные скриптории, где монахи копировали и иллюстрировали манускрипты. Общины на горе Афон располагали богатыми хранилищами светских и христианских текстов. Часто это были дары богатых людей, решивших уйти от мира и захвативших с собой книги. В 1354 г., когда император Иоанн VI Кантакузин отрекся от престола, он ушел в монастырь под именем Иоасаф и там писал мемуары. Регулярное привлечение грамотных людей повышало интеллектуальный уровень общества.

Один из видных интеллектуалов ранней средневековой Византии – Фотий, достижения которого являются символом веков книжной культуры и научных усилий. Хотя он считается исключительной фигурой, его занятиям древней культурой была свойственна чисто византийская комбинация сдержанности и вдохновения. Он записывал свои мысли – по теологическим, философским, литературным и художественным вопросам – на прекрасном греческом языке.

Фотий был выходцем из семьи иконопоклонников, которая подверглась преследованиям во время второй фазы иконоборчества (815–843). Как и ранее его дядя Тарасий, он поднялся по карьерной лестнице, став главой гражданской администрации. Дальше Фотий тоже пошел по стопам дяди – и в 858 г. он уже глава византийской церкви вместо смещенного с этой должности Игнатия. Будучи патриархом, Фотий написал много проповедей, писем и трактат о Святом Духе, который стал фундаментальным для всех более поздних анализов данного вопроса. Его быстрое продвижение от мирского статуса до главы церкви, однако, оказалось проблемой в Византии, где его предшественник Игнатий имел много сторонников. Они обратились к папе Николаю I – иными словами, ссора расширилась и включила западную церковь (см. гл. 12). Пребывание Фотия в должности патриарха (858–867) закончилось восшествием на престол императора Василия I, который восстановил Игнатия. После смерти последнего Фотий вернулся и оставался патриархом в 877–886 гг., после чего был смещен с должности Львом IV Мудрым (886–912). Между тем во время своего первого изгнания Фотий являлся наставником императорских отпрысков, что считалось показателем его высокой репутации как педагога и значения императорского дворца как центра обучения. Пребывая в этом качестве, Фотий вполне мог вдохновить юного Льва, одного из сыновей Василия, который впоследствии стал автором превосходных проповедей, а также активным сторонником правовой реформы, экономической реорганизации и преобразований в области военной тактики. Если так, то Лев оказался неблагодарным учеником: одним из его первых решений после восшествия на престол было смещение Фотия, который умер при неизвестных обстоятельствах.

Карьера Фотия не считалась необычной. Она поддерживалась его исключительной и несгибаемой преданностью интеллектуальным ценностям. Сейчас почти все историки согласны с тем, что он написал введение к «Эпанагоге» – пересмотренному византийскому кодексу законов, изданному Василием I, – здесь определялись идеальные отношения между церковью и государством. Подчеркивалось, что император тоже должен подчиняться законам, несмотря на то что создает их, поскольку является единственным представителем Бога на земле. Письмо Фотия хану булгар, являющееся образцом риторики Исократа о правильной практике хорошего правителя, описывает обязанности христианского монарха. Патриарх желал, чтобы его духовный сын стал новым Константином, ведущим булгарский народ в христианскую oikoumene. В ответ на вопросы, поставленные его другом Амфилохием из Кизика, Фотий продемонстрировал обширные знания по самым разным проблемам. Но ярче всего его блестящую ученость показывает написанная им «Библиотека». Благодаря этому труду Фотия можно считать создателем жанра книжного обозрения. В нем автор перечисляет 279 книг, которые рекомендует своему брату Тарасию, при этом он анализирует их содержание и дает характерные комментарии. Труд содержит смесь светских и духовных писаний еретических и ортодоксальных, хороших и плохих стилистов, что позволяет Фотию показать свой безупречный вкус. Большое число книг, которые обсуждаются в «Библиотеке», являются теологическими, но были в ней и заметки о пьесах Эсхила, которые теперь утрачены. Сохранились комментарии автора и относительно сложной энциклопедии – Иоанна Стобея.

Его заметки по отдельным книгам легко воспринимаются: «Я читаю Антония Диогена „Невероятные приключения по ту сторону Туле“ в двадцати четырех частях. Это роман… Его содержание доставляет большое удовольствие, хотя повествование находится на грани мифа и нереальности, материал является очень приятным чтением».[22]

Затем он дает пересказ истории, которая не имеет ничего общего с Туле (Крайний Север), но описывает волнующее путешествие среди неизвестных народов с самыми необычными традициями, чудесами и приключениями. В заключение он пишет: «Книга, судя по всему, является источником „Правдивой истории“ Лукиана… В ней, как и в других художественных сказках такого типа, есть две очень полезные черты. Одна – в том, что автор показывает, как несправедливого человека всегда настигает наказание, даже если ему много раз удается его избежать. Вторая – в том, что автор изображает много невинных людей, которые подвергаются большой опасности и спасаются вопреки всем ожиданиям».[23]

Это можно сравнить с другим отрывком: «Я читаю солидный, можно сказать, огромный труд в пятнадцати частях и пяти томах. Это сборник свидетельств и цитат целых книг, не только греческих, но и персидских, фракийских, египетских, вавилонских, халдейских и римских, написанных авторами, высоко чтимыми каждым народом. Составитель пытается показать, что они в согласии с чистой, сверхъестественной и Божественной религией христиан, что они возвещают и провозглашают сверхъестественную Троицу в одном лице… Автор не погнушался аналогичным использованием трудов по алхимии Зосима, фиванца из Панаполиса (Зосим Панаполит). Здесь он разъясняет значения еврейских слов и обсуждает, где каждый из Апостолов провозгласил доктрину спасения и завершил свои земные труды. В конце работы он предлагает личное поучение, составленное и усиленное языческими максимами и цитатами из Писания. Здесь в особенности мы узнаем набожность человека и его безупречное благочестие… Пока еще я не сумел открыть имя составителя этих томов… Но он жил в Константинополе с женой и детьми и был в активном возрасте после правления Ираклия».[24]

Этот труд теперь утрачен. Рассказ Фотия заставляет нас задуматься, как мало мы знаем о VII в. и как много литературы было уничтожено.

В «Библиотеке» Фотий комментирует то, что сам читал по просьбе брата, и обещает новые заметки. Попытки дать краткое содержание редких книг после него делали и другие авторы, которые составляли сборники конспектов полезной информации. К примеру, это император Константин VII (см. гл. 16). Также группа авторов, собравшихся вокруг Фотия, чтобы обсудить некоторые малоизвестные труды, доступные в IX в., приняла его рукописи как образец. Он не обсуждал все тексты, имевшие хождение в его время. Возможно, это объясняет, почему в его «Библиотеке» отсутствуют Платон и Аристотель. Встречи, где авторы читали свои только что написанные произведения, были обычной чертой византийской интеллектуальной жизни. Литературные дебаты и комментарии продолжались до самого конца империи. Литературные салоны хорошо образованных женщин, таких как Анна Комнина в XII в. и Мария Аланская, иностранка, пожелавшая больше узнать о Византии, в XI в., посещали философы, риторы, поэты и историки – в них все было построено по той же модели.

Фотий являлся не только блестящим и высокообразованным человеком, но и типичным представителем своего общества – писал для читателей с теми же вкусами и способностями. В его письмах Амфилохию ощущается знание классических греческих текстов, которые многократно копировали, потом из них сделали выдержки и собрали в сборник – флорилегий древней мудрости. Большое внимание уделялось Библии, которую изучали и церковники, и миряне как источник знаний. Это правда, что византийские ученые следовали довольно жесткой программе обучения, но они включали в нее все, что могли прочитать по-гречески. Они дисциплинированно и с искренним любопытством читали древние тексты и тщательно их переписывали. Именно они сохранили для потомков многие труды древнегреческих авторов, которые иначе вряд ли дошли бы до нас. Фотий, бесконечно увлеченный и преданный всем аспектам греческого наследия, языческого и христианского, классического и средневекового, научно-правового и литературного, являлся воплощением стремлений византийцев. Он вышел за границы установившейся культуры и создал проповеди, трактаты и письма, представляющие большой интерес. Он облегчил понимание важности древнегреческого прошлого для средневековой Византии, которое поддерживало ее в течение многих веков политической нестабильности.

В IX в. два брата, Мефодий и Константин, которые жили в Фессалониках, где их отец, Лев, служил военным, научились говорить на славянском языке. Многие славяне приходили в город, чтобы торговать, и двуязычие было чертой повседневной жизни на границах империи. Но эти двое молодых людей проявили блестящие способности к языкам. Когда патриарх Фотий это понял, он предложил братьям придумать способ записывать славянские слова. Они изобрели алфавит, чтобы представить звуки разговорного языка, и начали переводить главные тексты ортодоксии. Их первый алфавит назывался «Глаголитик»; позднее он развился в церковнославянский; второй алфавит до сего дня используется в России. Этот алфавит называется кириллицей – по имени Кирилл, которое Константин принял, когда постригся в монахи перед смертью в 869 г. Братья стали известны как святые Кирилл и Мефодий, «апостолы славян».

Старший брат, Мефодий, первоначально избрал светскую карьеру и занимал официальную должность в славянском княжестве Македония, где, вероятно, жил среди славян. Затем он стал монахом на горе Олимп. После смерти императора Феофила в 842 г. младший брат отправился в Константинополь, чтобы завершить образование. Его первый покровитель, евнух Феоктист, способствовал рукоположению Константина в иереи. Молодой ученый занял весьма почетную должность хартофилакса (хранителя библиотеки) при соборе Св. Софии. Одновременно он изучал сирийский и еврейский языки (перевел еврейскую грамматику на греческий язык), а также философию. Его вторым патроном стал лично патриарх Фотий, который разделял его интересы и тягу к образованию. Как и Фотий, Константин был отправлен с посольством к мусульманскому двору в Самарре и к хазарам, жившим к северу от Черного моря, где он отыскал мощи св. Климента (ум. ок. 99 г.), призрачного римского епископа I в., изгнанного в Крым.

Согласно жизнеописанию Константина, вероятно написанному Мефодием, знание языка, на котором говорили славяне, было достаточно распространенным в Фессалониках. Многочисленные племена осели там после того, как пересекли дунайскую границу в конце VI в. Одни группы захватили укрепленные города и несколько раз осаждали Фессалоники, правда безуспешно, а другие с семьями и стадами двинулись на юг и заняли плодородные земли. Их присутствие на Балканах до самого Пелопоннеса было враждебным и вызвало массовое бегство коренного населения в горные замки и на острова. С конца VIII в. императорские кампании начали восстанавливать контроль со стороны Константинополя, и в 786 г. императрица Ирина и ее сын Константин VI совершили поездку до Беройи (Стара-Загора в Болгарии). Их сопровождали танцоры и музыканты. Императоры отметили усмирение славянских племен и освятили церковь Св. Софии в Фессалониках. Утверждают, что спустя 20 лет Никифор I подавил совместное славянско-арабское восстание в Патрах и предложил коренному населению вернуться в свои города. Согласно записям Арефы, автора IX в., его собственные родственники находились среди тех, кто вернулся с Сицилии в Патры, где под властью епископа были обнаружены побежденные славяне.

Несмотря на потерю на долгие годы контроля над обширной территорией Балкан и западной частью Греции, Константинополь со временем восстановил императорское управление благодаря новой системе фем. К X в. были созданы фемы на Пелопоннесе, в Элладе (центральная часть Греции), на островах Кефалония, Закинф, Керкира (Корфу), в Диррахии (современный Дуррес в Албании), Фессалониках и Македонии. После многих лет контактов с Византией славяне, которые изначально осели в Sklaviniai – Склавении, – теперь знали христианство и греческий язык. Только на горе Тайгет – над Спартой – осталось два племени, сохранявшие враждебность к цивилизаторской миссии Византии, но и они в конце концов прекратили сопротивление. Как старый Рим в свое время христианизировал и латинизировал племена варваров на западе, даже если впоследствии терял над ними контроль, так и Новый – с его греческой культурой, торговлей, правом и богатством – постепенно поглотил многочисленных варваров.

Однако в 862 г. император Михаил III получил письмо из Моравии (часть древней Паннонии, современной Словакии и Чехии) с просьбой направить туда византийских священнослужителей. Король Ростислав желал уравновесить влияние франкских миссионеров из Баварии и создать независимую моравскую церковь. Хотя патриарх Фотий считал, что греческий язык выше, он посоветовал Мефодию и Константину использовать новый алфавит для перевода Евангелий и псалмов, а также литургии, приписываемой св. Иоанну Златоусту, на славянский язык. В 863 г. он послал братьев в Моравию, где они провели четыре года, создавая новую церковь. При этом они использовали и греческий язык, и славянский. Это вызвало большое недовольство западных миссионеров, которые вели литургию на латыни. Возможно, по просьбе Ростислава братья оставили некоторых из своих учеников для укрепления церкви в Моравии, а сами в 867 г. уехали в старый Рим.

Когда они прибыли в Венецию, имела место известная дискуссия относительно использования ими славянской литургии. С одной стороны выступили представители западной церкви (епископы, священнослужители и монахи из Венеции и, возможно, Франкского государства), которые настаивали, что есть только три священных языка: еврейский, греческий и латынь, потому что они были использованы в надписи на Кресте, где распяли Иисуса. С другой стороны, Константин защищал только что созданный славянский язык. Он утверждал: «Мы знаем многие народы, что владеют искусством письма и воздают хвалу Богу каждый на своем языке. Известно, что таковы: армяне, персы, абхазы, грузины, согдийцы, готы, авары, турки, хазары, арабы, египтяне, сирийцы и иные многие… Не идет ли дождь от Бога равно на всех, не сияет ли для всех солнце, не равно ли все мы вдыхаем воздух?»[25]

Противники напали на него, «словно вороны на сокола», а Константин отвечал, что им должно быть стыдно приказывать всем прочим народам быть слепыми и глухими, и приводил многочисленные строки из Писания, позволяющие всем нациям восхвалять Бога.

В Венеции братьев застало приглашение папы Николая I, и они уехали в Рим, но по прибытии туда оказалось, что Николай умер. Его преемник Адриан II, однако, приветствовал миссионеров. Константин передал папе мощи св. Климента, которые он привез с Черного моря. Ученики из Моравии получили должным образом духовный сан и пропели литургию на славянском языке в церкви Апостола Петра. Славянские писания были помещены в церковь Санта-Мария ад Презепе (Святая Мария у Яслей), и литургии прошли несколько раз в разных римских церквах. В феврале 869 г., почувствовав приближение смерти, Константин стал монахом и принял имя Кирилл. Он был похоронен в Риме в церкви Св. Климента, где позднее были сделаны фрески, рассказывающие о его жизни.

Папа Адриан не только одобрил использование миссионерами местного языка, он также назначил Мефодия папским легатом в Моравии и Паннонии, дав указание читать уроки сначала на латыни и только потом на местном языке. Вскоре после смерти брата Мефодий покинул Рим, чтобы занять новую должность, и в течение следующих 15 лет продолжал работу по переводу и обращению, несмотря на возраставшее противодействие франков. После свержения Ростислава в 870 г. его племянником Святополком Мефодий был брошен в тюрьму в Швабии (юг Германии), где провел несколько лет. Постепенно он и его ученики оказались вытесненными из Моравии. Несмотря на усилия братьев, церковь в Моравии перешла под контроль франков и до сегодняшнего дня остается по большей части католической.

Однако в других местах славянская литургия пользовалась большим успехом. До своей смерти в 885 г. Мефодий и его ученики завершили перевод Библии, литургических служб и сборников канонического права. Братья Кирилл и Мефодий желали, чтобы славяне были среди тех великих народов, которые славят Господа на своем языке, и они в конечном счете достигли своей цели. Не только булгары, но также русские и сербы получили возможность использовать в богослужениях собственный язык. Учитывая настойчивое утверждение византийцев, что греческий язык занимает центральное место при распространении любой культуры, как нам следует рассматривать этот триумф местного языка? Бесспорно, это заслуга патриарха Фотия, который заметил и поддержал удивительный лингвистический талант двух братьев-миссионеров. Но этот триумф можно считать и резким отходом от традиций, примером византийского новаторства и творческого подхода, что являло разительный контраст с упорным использованием латыни, что требовала западная церковь.

Фотий был блестящим ученым и дипломатом, но когда он инициировал процесс обращения булгар к византийскому христианству, то спровоцировал негодование папы Николая I. Рим и ранее с большой критичностью относился к быстрому подъему Фотия по церковной карьерной лестнице и в 861 г. осудил его назначение патриархом как посягательство на Святой престол, занятый Игнатием. Начался обмен враждебностями, что привело к дебатам относительно претензий Константинополя на положение, аналогичное положению Рима на западе, правильности его понимания христианской доктрины и полномочий для обращения нехристиан в ортодоксальную религию, в первую очередь булгар.

Значимость булгар была вызвана тем, что они жили на территории, расположенной между сферами восточного (византийского) и западного (франкского) влияний. В 862 г., когда хан Борис заключил союз с потомком Карла Великого Людовиком Немецким, владения которого примыкали к территории булгар с запада, Михаил III отправил военную экспедицию, чтобы помешать этому, и Борис был вынужден принять византийские условия и христианское крещение. Фотий провел церемонию, и хан получил христианское имя Михаил, как и его крестный-император. Однако Борис-Михаил не сумел убедить своих сторонников – язычников, которые воспротивились греческим церковникам и подняли мятеж. Хан быстро подавил бунт и резко переметнулся к Западу – в 866 г. он написал об этом Людовику Немецкому и папе Николаю. Но все же он старался понять, какой из двух существовавших главных центров христианства дал бы Булгарской церкви больше независимости.

Пока Борис-Михаил метался между двух огней, и Новый, и старый Рим ответили на его вопросы относительно истинной веры. Письмо Фотия о правильной теологии, как ее определили Вселенские соборы, и об обязанностях христианского монарха подразумевало подчинение хана Константинополю. А папа в своем ответе Responsa подчеркивал римский контроль и использование латинской литургии в находившейся в процессе зарождения Булгарской церкви. И если Николай упирал на абсолютное главенство римского епископа, основанное на происхождении от св. Петра, то Фотий использовал теорию пентархии: пять великих патриархов, собираясь на совет, являются высшей властью в христианском мире. Папа упомянул о своих претензиях на диоцез Восточный Иллирик, который был передан Константинополю в VIII в., и высмеял некие обычаи, приписываемые византийским священникам, служившим в Болгарии. Обе стороны желали убедиться, что государство Бориса примет христианство в нужной форме, посылая противоборствующие группы миссионеров для обращения его подданных.

Этот конфликт привел к взаимной анафеме Фотия и Николая летом 867 г. Однако в сентябре Михаила III убил его же фаворит, и единовластным императором стал Василий (см. далее). Одним из первых его решений было увольнение Фотия и восстановление в должности Игнатия (см. гл. 11). Спустя несколько месяцев в Риме умер Николай I. Уход двух главных участников конфликта позволил императору собрать Вселенский собор (уже восьмой по счету), чтобы разобраться со схизмой. Собор проходил в византийской столице в октябре 869 – марте 870 г. Через четыре дня после закрытия сессии прибыли посланники Бориса-Михаила, чтобы получить разъяснения по поводу Булгарской церкви: к какой патриархии она должна принадлежать? Вопрос оказался неприятным сюрпризом для римских делегатов, которые тщетно протестовали, что собор такие вопросы не решает. Но Василий I дал возможность булгарам урегулировать вопрос решением собора и настоял на том, чтобы предпочтение было отдано Константинополю.

Таким образом, усилия Кирилла, Мефодия и Фотия в конце концов все же увенчались успехом, хотя первый к этому времени уже умер, а второй и третий в соборе не участвовали. Посредством политического маневра, призванного снизить римское влияние на булгар, Василий I обеспечил себе ортодоксального союзника на западной границе. Несмотря на то что папа Адриан II отказался принять решение собора по булгарам, собор 879–880 гг. подтвердил это решение. Этот собор, созванный Фотием после восстановления в должности патриарха, объявил, что является восьмым. И хотя его не признали на Западе, декрет относительно ориентации церкви булгар переделать уже было нельзя. Хан Борис-Михаил привел свою страну в византийскую «семью царей» и всячески поощрял использование местного языка в церковном и светском образовании. Представляется необычным, однако записей «Жизнеописания» Фотия, относящихся к тому периоду, не сохранилось. Фотия, за свои старания по обращению булгар, византийская церковь считает святым.

«Греческий огонь» остается тайной. Возможно, он был сделан из сырой нефти, извлекаемой из нефтяных колодцев в Крыму, при смешивании ее со смолой, но точные пропорции и гидравлический механизм для метания до сих пор не ясны. Тем не менее некая комбинация веществ стала самым важным оружием в византийском военном арсенале. Его можно было обрушить на вражеские корабли, вызвав панику и разрушения. Я уже упоминала о его воздействии во время осады Константинополя. В известной иллюстрированной «Хронике» Иоанна Скилицы, которая продолжает историческое повествование с того момента, где его завершил Феофан, то есть в 813 – до 1077 г., механика использования «греческого огня» отчетливо видна. Небольшая лодка подходит к вражескому судну. Из длинной трубы выплескивается горячая жидкость. Она горит на воде между двумя кораблями и постепенно охватывает вражеское судно. Хотя у ученых нет единого мнения относительно происхождения рисунков, места, где копировался манускрипт, и художников, рисовавших иллюстрации, 534 рисунка представляются весьма реалистичными и волнующими. В манускрипте, получившем название «Мадридская рукопись Скилицы», – по библиотеке, где она сейчас хранится, – можно видеть обширную галерею в основном светских образов: императоры, принимающие или отправляющие посольства, батальные сцены, осады городов и портреты самых разных личностей.

«Греческий огонь» предположительно изобрел некто Каллиник. Он прибыл в Константинополь как раз перед длительной арабской осадой столицы (674–678) и продемонстрировал свое секретное оружие, чем произвел большое впечатление. Оно стало одним из самых совершенных военных средств, с успехом использовавшихся и в морских сражениях, и при сухопутных атаках городов, когда жидкий огонь метали через стены. Можно было использовать и брандеры без команды – следовало только дождаться благоприятного ветра. Так и было в 1204 г. во время осады Константинополя. В 2006 г. Джон Хэлдон опубликовал отчет о своей попытке воссоздать и само вещество, и средства для его метания. На фотографиях видна нагретая жидкость, появляющаяся из узкой трубы и горящая, которая создавала плотное облако черного дыма. При этом слышен громкий рев. Используя реконструированный сифон и нефть из Крыма, пламя можно было метнуть на 10–15 м. При этом оно было настолько интенсивным, что сжигало лодку дотла буквально за секунды. Таким образом, благодаря современному эксперименту мы можем себе представить ужас и панику, которую создавал «греческий огонь» в средневековой войне.

Поскольку способность этого оружия вселять страх в противника не подвергалась сомнению, в X в. Константин VII придал ему статус государственной тайны Византии, которая никогда не должна быть раскрыта посторонним. Такое самомнение в общем-то было не вполне уместно, поскольку арабы очень быстро создали собственную версию аналогичного оружия. Тем не менее в наставлении своему сыну Роману II Константин сообщил, что чужестранцев чаще всего интересует в Византии три вещи: «греческий огонь», императорские регалии и императорские невесты, «рожденные в пурпуре». Все это нельзя отдавать, за исключением случая, когда византийская принцесса может выйти замуж за франка. На самом деле во многих случаях императорские регалии доставались чужеземцам, а чтобы обеспечивать выгодные союзы, браки становились частью внешней политики. Но тайна «греческого огня» так и осталась нераскрытой.

Упомянутые выше три вещи отражают уникальное положение Византии в период Средневековья: империя имела престижные символы статуса, традиции и военные тайны, на которые зарились многие. Широко распространенное в Западной и Центральной Европе копирование византийских регалий, титулов, императорских одежд, украшенных драгоценными камнями корон, державы и скипетра подтверждает завидный статус государства. Когда короли и принцы желали возвыситься до положения императоров, они хотели сидеть на византийском троне, иметь такую же корону, символы власти и требовали, чтобы к ним обращались, как в Византии. В этих аспектах подражание – высшая форма лести. Оно могло быть и косвенным тоже. В норманнской Сицилии в XI–XII вв. король Рожер (Роджер) II, который, вероятно, заказал мадридскую рукопись Скилицы, соорудил изысканные мозаики в византийском стиле во дворцовой часовне Палермо. Их, в свою очередь, скопировал Людвиг II Баварский для своего сказочного замка Нойшванштайн в 1880-х гг.

Когда империя в IX и X вв. восстановила контроль над пограничными регионами, длинные береговые линии надо было оборонять от нападений с моря, особенно после захвата арабами Крита (около 880 г.). Из всех мореходных общин набрали кораблестроителей, морских капитанов и людей, обладавших морским опытом, и из них образовали специальные военно-морские подразделения. Острова, такие как Эвбея, присоединенные к феме Эллада, поставляли моряков, военно-морское снаряжение (канаты, паруса, якоря) для войны на море. Имперский флот защищал Константинополь и вел главные военно-морские кампании. Новые контингенты профессиональных военных (tagmata) были рекрутированы на постоянной основе, чтобы защитить Константинополь. Они размещались в столице и рядом с ней и осуществляли защиту императорской семьи в Большом дворце. В отличие от войск фем, которые призывались на службу весной и вели кампании под командованием своих генералов (стратегов) до осени, эти подразделения получали плату за постоянную службу и являлись ядром армии. Используя эти реорганизованные и заряженные энергией войска, византийские генералы инициировали кампании, направленные не только на возврат бывших имперских территорий, но и на аннексию новых.

Византия постепенно стала стабильным и эффективным средневековым государством. Этому в немалой степени способствовала восходящая мобильность простых людей, причем не только по социальной карьерной лестнице, но и по военной. Успех Василия I (867–886) был основан на его навыках объездчика лошадей и боксера, которые он получил в Македонии, где его армянская крестьянская семья обосновалась на северо-западной границе. Не найдя там возможностей проявить себя, Василий отправился в столицу, где его умение объезжать лошадей привлекло внимание богатых покровителей. Сначала он работал у частных лиц, потом «получил повышение» в императорские конюшни, где Михаил III выбрал его в стражи императорской спальни (parakoimomenos), – на эту должность обычно назначали евнухов. Василий делал все, чтобы угодить Михаилу, безжалостно устраняя конкурентов. Его усилия дали хорошие плоды. Патриарх Фотий описал проведенную в 866 г. церемонию: на галерее церкви Св. Софии был поставлен двойной трон, и Михаил короновал Василия как своего соправителя. Их совместное правление оказалось недолгим. Чуть больше года спустя Михаил был убит, согласно одной из версий самим Василием, и армянский крестьянин стал единоличным правителем Византии.

Несмотря на отсутствие образования, Василий оказался способным военным командиром и уверенно продолжил имперскую кампанию против арабов в южной части Италии и на востоке. Уже после его смерти в 886 г. Роман Лекапин (920–944) использовал свое положение командира флота для успешного захвата власти. Он также происходил из армянских крестьян, быстро поднялся по флотской карьерной лестнице и в 919 г. возглавил государственный переворот. Роман выдал свою дочь замуж за юного императора Константина VII, получив власть, организовал оборону столицы против нападения русов в 941 г. По его указанию на кораблях использовали «машины, которые стреляют огнем… в носу, а также в корме и по обоим бортам». Застигнутые врасплох русские назвали «греческий огонь» «молнией с небес».

Таким образом, в Византии талантливый человек мог подняться с самых низов до небывалых высот. Быстрее всего этот процесс шел среди военных. Военное могущество Византии неуклонно росло. После неоднократных попыток вернуть Крит Никифор Фока в конце концов в 961 г. изгнал арабов с острова, а четырьмя годами позже и Кипр вернулся под имперский контроль. В результате византийской экспансии в Армению в 966–967 гг. образовалась провинция Тарон, после чего многие армянские семейства перебрались в империю. Восточная «реконкиста» продолжилась захватом в 969 г. Антиохии, которая оставалась под византийским правлением до 1084 г., а Иоанн I Цимисхий в 975 г. недолго правил Дамаском и Бейрутом. Его цель вернуть Иерусалим так никогда и не была достигнута, хотя и отражала постоянное желание Византии восстановить христианское правление на Святой земле.

Пока византийцы развивали более эффективные способы защиты империи, военные руководства по стратегии начали меняться, хотя и продолжали опираться на прежние источники. «Тактика», приписываемая Льву VI (869–912), описывала, как противостоять боевому искусству арабов, которые использовали особую форму карательных рейдов: против них император рекомендовал уклонение от прямых столкновений, преследование и нападение на отходящие войска, нагруженные добычей, уводящие скот и пленных. В более позднем руководстве Никифор Фока, другой блестящий генерал, ставший императором (963–969), расширил эту тактику партизанской войны, на деле оказавшуюся чрезвычайно эффективной. Часто ее следствием становился обмен пленными, который проводили на пограничных реках без каких-либо враждебных действий. Мирные формальности были также введены в арабо-византийские отношения на восточной границе.

В результате экспансии Византии на восток жизнь христиан и мусульман в пограничных районах изменилась. Раньше эти территории в основном оставались ненаселенными. Люди искали убежища в замках, охранявших горные проходы. Теперь там появились жители. По обе стороны номинальной границы византийцы и арабы культивировали плодородные земли и строили дома. В стихотворном эпосе «Дигенис Акрит» речь идет не только о набегах, но и о смешанных браках и «полукровках», живших на границе. Отец героя был эмир с арабской стороны, который увез византийскую невесту и позднее обратился в христианство. Его история – первая часть этой длинной романтической поэмы, сохранившейся в нескольких вариантах (все они были записаны позже), которая, по всей вероятности, более или менее верно отражает условия IX–X вв. Вторая часть посвящена герою, Дигенису Акриту, наполовину арабу, наполовину византийцу, христианское имя которого было Василий. Он, в свою очередь, убедил дочь видного военачальника уехать с ним и выйти за него замуж. Дело было трудным, потому что девушку заперли в башне. Но, услышав серенады под окном, юная леди взяла инициативу в свои руки и отправила няню к юноше, чтобы та передала ему ее кольцо как знак любви. Последовала свадьба и подвиги героя, причем истории заимствовали многое из народного творчества – например, как Василий убил льва голыми руками. Все события происходят на фоне заключения смешанных браков христиан и мусульман, огромных дворцов, садов на берегах Евфрата в его верховьях, где византийский контроль облегчил роскошный образ жизни. «В этом чудесном упоительном саду развлечений благородный житель приграничья [Василий] построил восхитительный дом хорошего размера, четырехугольный, из добытого камня»,[26] который он украсил драгоценным мрамором, мозаичными потолками и панелями из оникса. В поэме описываются военные триумфы Самсона, Давида и Голиафа, а также Ахилла, рассказывается о Пенелопе и Одиссее, Беллерофонте, Александре, Моисее и исходе евреев. В церкви, посвященной святому воину Феодору, Василий похоронил своих отца, мать и соорудил гробницу для себя.

Эта деятельность засвидетельствована арабскими источниками, что подтверждает знание арабского языка византийскими христианами в приграничных регионах и значительное движение через них. Стихи, написанные на могильной плите в местечке Мелитена (Малатья в современной Турции), могут быть объяснены только глубокой дружбой между местным жителем, возможно доктором, и иракцем, обосновавшимся в этом районе. После смерти чужеземца его христианский друг похоронил усопшего, как принято у мусульман, положив его головой по направлению к Мекке, и вырезал на камне стихи, которые тот сочинил:

Примерно в 1100 г. герцог Мелитены заказал перевод персидской сказки Синтипа Философа, которая отражала такие же близкие контакты. Греческая версия получила название от сирийской переработки популярной истории о приключениях Синдбада, юного принца, несправедливо обвиненного в сексуальных преступлениях. Таким образом, при посредстве медленного процесса аккультурации приграничных народов – арабов, армян, грузин на востоке, булгар, славян и сербов на западе – Византия консолидировала свое многонациональное и многоязычное население.

Помимо секретного оружия – «греческого огня» – была еще одна черта, которая помогла восстановлению Византии после арабских завоеваний, – концепция императорской династии. Несмотря на свое неясное происхождение, семья Василия I удерживала контроль над Византией почти две сотни лет – с 867 до 1056 г. В X в. Константин VII выпустил биографию Василия (своего деда). В ней говорилось о благородном происхождении этого армянского рода и знамениях, которые подтолкнули Василия I к спасению империи от слабого и нерешительного пьяницы – Михаила III. Иными словами, получалось, что он вовсе не захватил власть предательским путем. Очернив характер благодетеля Василия, автор обеспечил для своего деда в высшей степени возвышенную роль более законного и достойного правителя, чем Михаил. Таким образом Македонская династия – она вошла в историю под таким названием – обеспечила порядок, налогообложение и укрепление императорской власти, благодаря правильной и непрерывной линии наследования трона, переходящего от отца к сыну. Конечно, когда было очевидно, что империи не хватает сильного лидера, не обходилось без противников (например, в первые годы правления Василия II, 976–1025), но династия не выпустила из рук власть. Она подтвердила принцип, что империей должен править один род, члены которого имели законное право на трон по крови. В некоторых случаях это давало главную роль женщинам из императорского рода. Так случилось, скажем, в XI в., когда последнее поколение династии представили сестры Зоя и Феодора (см. гл. 17).

Возрождение поддерживалось экономическим подъемом, который я рассмотрю в следующей главе. Но главным достижением являются военные победы веков, последовавших после триумфа ортодоксии в 843 г., чему в немалой степени способствовало «секретное оружие» Византии. Технические проблемы подчеркиваются рассказом о том, как булгарам удалось захватить запас вещества и труб, используемых для метания «греческого огня». Но даже имея все это, они не смогли его использовать. Хотя современный эксперимент Хэлдона по воссозданию этого «оружия» и раскрыл многие его секреты, в Средние века оно оставалось тайной, византийская же его версия умерла вместе с империей.

В этой короткой записи хронист Феофан уведомляет о победе Константина VI над арабами и о его акте благодарения в Эфесе. Там есть большая базилика Евангелиста, основанная Юстинианом и Феодорой, поставленная на холме, который возвышается над древним храмом Артемиды. Это известное чудо Древнего мира было в основном разрушено, так что имелась возможность использовать его камни для сооружения укреплений и церкви. Поскольку праздник св. Иоанна отмечался 8 мая, императорский визит в Эфес явно приурочили к этому событию. В Средние века не видели ничего необычного в том, что годовщина смерти святого отмечалась праздничной ярмаркой, на которую съезжались купцы, часто издалека. Несмотря на явную несовместимость коммерческой деятельности и религиозного праздника, ярмарки были тесно связаны с церквами, особенно теми, в которых хранились знаменитые мощи, привлекавшие паломников. Судя по размеру суммы, дарованной Евангелисту, праздник св. Иоанна в Эфесе стал видным коммерческим событием в Малой Азии.

Византия унаследовала от Рима презрительное отношение к торговле, как к деятельности, недостойной свободных людей, поэтому торговый обмен редко привлекал внимание византийских хронистов. Так что упоминание об этой ярмарке является исключительным и дает основание оценить объем и важность kommerkion, 10 %-го налога на проданные товары, который в сумме составил 100 фунтов золота. Если торговый оборот ярмарки действительно достигал 1000 фунтов золота, его можно сравнить с платой армии, участвовавшей в кампании на Стримоне или с суммой в 1300 фунтов годовой выплаты фемы Армениак в начале IX в. Торговые агенты, которых называли kommerkiarioi, собирали сборы, уплачивавшиеся за все торговые сделки на территории империи. По печатям участвовавших в этом имперских чиновников мы можем проследить стремление государства облагать налогами экономический обмен – и на ярмарках, и в ключевых пунктах на границах империи, через которые проходил импорт и экспорт грузов. Такую печать (их сохранилось очень много) получал каждый из kommerkiarios, который назначался в конкретный район на определенный год во время правления того или иного императора. В обязанности этого человека входило взимание 10 %-го налога на все товары, проходившие через таможенный пост. Прикрепляя к мешкам свинцовую печать, чиновник давал понять, что сбор уплачен.

Вероятно, этот тип налогообложения возник в результате попыток контролировать экспорт ценных грузов, таких как шелк. Он дает нам возможность проследить действия торговых агентов, работавших на пограничных пунктах, а позднее – по всей империи. На подходах к Константинополю kommerkiarioi действовали на главных таможенных постах в Абидосе и Гиероне, контролировавших южную и северную части пролива (между Дарданеллами и Черным морем). Они также следили за судоходством по Босфору и снабжением столицы. После завоевания Египта персами в 619 г., которое положило конец импорту зерна, существовавшего со времен Константина I, начались поиски альтернативных источников снабжения в западной части Малой Азии. Местные купцы, вероятно, взяли эту роль на себя и вместе с kommerkiarioi обеспечивали снабжение столицы продовольствием. Не исключено, что чиновники соперничали между собой, чтобы получить должность таможенника, поскольку она давала возможность не только собирать 10 %-й сбор, но и работать лично на себя. Во всех сферах византийской торговли можно было получать неплохие доходы.

Константинополь господствовал на морских и сухопутных торговых путях между севером и югом, востоком и западом, сохранял контроль над рынками, которые посещали заморские купцы. В VII в. богатство города привлекало купцов из всех уголков Восточного Средиземноморья, и даже из Галлии. Свод морского права, вошедший в историю под названием «Морской закон родосцев», был составлен в VII или VIII в. и определял, что местные купцы могли получить фиксированную компенсацию за повреждение или утрату груза от судовладельцев, которые согласились перевозить их морем. В 809–810 гг. ведущие судовладельцы Константинополя были настолько богаты, что император Никифор I смог заставить каждого взять ссуду размером 12 фунтов золота под исключительно высокие 16,67 %, в то время как обычная ставка составляла 4,17–6 %. Так что, несмотря на крайне немногочисленные упоминания в документах о коммерческой деятельности, византийские купцы, судовладельцы и лавочники активно работали и получали большие доходы. Многие из них были непосредственно связаны с обеспечением снабжения столицы продовольствием.

Однако поступления от торговли являлись лишь небольшой частью бюджета Византийского государства, которое получало намного большие доходы от налогов на землю и физических лиц. Земельный налог – надежный источник доходов, а социальная элита всегда старалась инвестировать в процесс развития землевладения. Сенаторы не занимались торговлей. С обычным снобизмом они непоколебимо верили, что высокое социальное положение и владение большими участками земли, так же как должность при дворе, делают их особенными. К тем, кто принимал решение заняться торговлей, даже международной, относились с презрением, как к простолюдинам. Этот род деятельности считался грязным. Говорят, что в IX в. император Феофил (829–842) приказал сжечь целый корабль груза, узнав, что с ним как-то связана его супруга Феодора. А богатые люди в Фессалониках не боялись испачкать руки и спокойно занимались снабжением зерном второго города империи и богатых индивидов, которые поддерживали иконофилов, сосланных на острова в Мраморное море, могли зафрахтовать и загрузить судно, чтобы отвезти им продовольствие. Как правило, неназванные индивиды при необходимости использовали установившиеся модели торгового обмена. Тем не менее в любом случае традиционное поведение высших эшелонов византийского общества являло парадокс: эти люди всей душой презирали деятельность, от которой зависело благополучие города.

Византийский подход к торговле оставался прежним: никакие продукты, важные для жизни города, нельзя было вывозить. «Греческий огонь», золото, соль и железо для изготовления оружия, лес для судостроения, короче, все, что могло как-то помочь врагу, не должно было покидать пределы империи. Список запрещенных товаров включал и все шелка, окрашенные натуральной пурпурной краской (из морских моллюсков murex), которые считались привилегией императорской семьи, хотя в отдельных случаях этот материал мог отправиться за рубеж как дипломатический дар. В «Книге эпарха», приписываемой императору Льву VI (886–912), которая являлась сборником официальных постановлений, регулировавших деятельность ремесленников и купцов Константинополя, мы видим стремление контролировать все производство. Причем речь идет не только о ценных шелках или изделиях из драгоценных металлов, но также о свечах, мыле, рыбе и даже нотариальных записях. Хотя аналогичные гильдии со своими четкими уставами вроде бы не появились в других главных городах, можно не сомневаться, что византийцы старались установить границы доходов и процентные ставки по всей империи.

Тем не менее ярмарки, вроде той, что ежегодно проходила в Эфесе, являлись символом торговли, поддерживавшей города, деревни и укрепленные замки даже в периоды, когда монеты не были широко распространены за пределами столицы. Во все века существования Византийской империи правители чеканили монеты – золотые, серебряные и медные – с собственными изображениями, подтвержденными соответствующими надписями. С первого золотого солида, выпущенного Константином в 312 г., до монет Василия II, отчеканенных в 1020-х гг., золотой стандарт остался неизменным – удивительное достижение. Золотые монеты циркулировали по империи через плату государственным чиновникам и солдатам. Помимо пропагандистской ценности, одной из главных функций монет было облегчение сбора налогов. Самые главные формы налогообложения – на землю и физических лиц. Центральное правительство требовало, чтобы налоги выплачивались золотыми монетами. Так что золото, уплаченное чиновникам и солдатам, возвращалось в казну в виде налогов.

Управление всесторонними фискальными механизмами отражает традиционное отношение Византии к экономике, заключавшееся в том, что налогообложение земли и населения – самый эффективный способ финансирования правительственных расходов на военные нужды, содержание императорского двора, обеспечение столицы, других городских центров и производство востребованных предметов роскоши – шелков, эмалей и икон. Также для поддержки семей военных использовалась земля. Если семья поставляла полностью вооруженного и оснащенного солдата в армию фемы, ей существенно снижали налог на собственность. Хотя современные попытки рассчитать имперский бюджет неизменно оказываются неудачными, поскольку до нас дошли только фрагментарные сведения, представляется, что система функционировала исправно. При таких правителях, как Юстиниан, расходы на церковь, фортификационные сооружения и другое строительство, вероятно, превышали поступления от прямых налогов на землю и физических лиц и косвенных налогов на торговлю. Но это компенсировалось добычей успешных военных кампаний и дополнительными налогами с возвращенных территорий, снова попавших в сферу фискального влияния центрального правительства. Императоры всегда стремились расширить империю, вернуть утраченные провинции и захватить новые, повысив тем самым свои доходы. Такая политика в определенной степени оправдалась завоеваниями X в. и усмирением булгар в XI в. (см. гл. 20). И наоборот, любое уменьшение имперской территории означало немедленный спад налоговых поступлений в казну. Это частично объясняет неуклонное обнищание империи после 1261 г.

Во время мусульманских завоеваний VII в. – это был в высшей степени беспокойный период – утрата территорий и вторжение противника породили много беженцев. Люди бежали в более безопасные районы, разорвав старую, установленную еще римлянами связь между фермером и землей, которую он обрабатывает. В этих обстоятельствах высшая администрация утратила контроль над изменившейся налоговой базой за пределами центральных районов, остававшихся имперскими. Впоследствии потребовалось много лет, чтобы вернуть возможность прямого налогообложения. Начиная с конца VII в. имперская администрация распространила свое влияние на внутренние районы Балкан и восточной части Малой Азии в новых фемах. Чиновники из Константинополя были посланы, чтобы составить новые списки для налогообложения. К переписи населения (подушный налог и налог на очаги) добавилась оценка плодородности земли (если почва оказывалась каменистой, она облагалась меньшим налогом, чем пашни и пастбища) и перепись животных, имевшихся в крестьянском хозяйстве. Оливковые рощи, виноградники и плантации шелковицы (для поддержки производства шелка) имели большое значение для налогообложения. На некоторые продукты распространялись льготы, например на моллюсков, использовавшихся для производства краски. Сложность этой работы очевидна из разных финансовых трактатов, в которых описывается, как оценивать землю и имущество, а также из более поздних монастырских документов, в которых перечисляются налоговые льготы.

Императоры всегда чеканили монеты. Это помогает нам оценить реалии византийской торговли. Хотя очень немного монет, отчеканенных в 668–820 гг., были найдены во время раскопок в провинциях Коринф, Эфес, Сардий, Афродисия или Пергамон. Сесиль Моррисон недавно представила свидетельства – в виде графиков, показавших одну и ту же картину: сильное падение находок монет, датированных этими 150 годами. Вряд ли является совпадением тот факт, что это была эпоха иконоборческих споров. В Афинах, к примеру, после нескольких десятилетий археологических раскопок не нашли вообще ни одной монеты этого периода, поэтому обнаружение nomisma Юстиниана II (685–796, 705–711) является особенно ценным. Эта уникальная находка, сделанная во время строительства нового афинского метро, может быть отнесена к созданию фемы Эллада тем же императором.

Некоторые современные историки объясняют 150-летнее отсутствие монет тем, что в это время Византия была вынуждена ввести бартерную экономику, и налоги взимались таким же образом. Если так, то это не могло продолжаться до конца VIII в., когда чиновники из центральной администрации обложили налогом ярмарку в Эфесе, чтобы получить большую сумму в золотые монетах. Судя по мерам императора Никифора I (802–811), который рассчитывал на получение значительной суммы золотом от налогов Фракии, представляется, что в Византии существовала полностью монетизированная экономика. Никифора обвиняли в том, что он сильно увеличил налоги, некоторые на 50 %, обложил налогом на очаги ранее имевшие льготы благотворительные учреждения и ввел новый налог – две золотых монеты – на каждого раба, привезенного с Додеканесских островов.

Тем не менее, судя по всему, очень мало монет, выпущенных императорами от Константина IV до Михаила II (668–829), использовались за пределами столицы и в западных провинциях Сицилии, Южной Италии и Северной Африки, где имелись собственные монетные дворы. Эта проблема по сей день продолжает удивлять историков. Возможно, промежуток заметен на площадках, выбранных для раскопок классическими археологами, более заинтересованными в древних, чем в средневековых артефактах. Эти города пришли в существенный упадок в период завоеваний и иконоборчества. Они были превращены в укрепленные поселения (как Акрополь в Афинах или Акрокоринф, замок над Коринфом) или временно покинуты. Возможно, когда археологи начнут раскопки в замках и укрепленных поселениях на восточных границах империи, будет найдено больше монет. Или не исключено, что чеканилось меньше монет, и они циркулировали только в непосредственной близости к столице. На упомянутый выше промежуток, вероятно, приходится упадок византийского экономического могущества, связанный с арабскими завоеваниями VII в. и демографическим упадком. В последующий период наблюдается рост во всех областях.

На протяжении всей византийской истории, как и в Риме, император снабжался продукцией со своих обширных владений в разных частях империи. Будучи самым крупным землевладельцем, он контролировал существенные ресурсы, включая племенные фермы, на которых разводили животных, а также леса, плантации шелковицы, виноградники и оливковые рощи. Всем этим управляли агенты. Императоры нередко награждали успешных генералов, управленцев и служителей церкви земельными наделами, которые могли впоследствии стать ядром крупных поместий, которыми владели богатые и влиятельные семьи. Правители также давали землю монастырям (вместе с налоговыми льготами), несмотря на богатство, которым они и без того обладали. Правда, дары частным лицам легко отбирались. Все правители регулярно осуществляли конфискацию богатства и земельной собственности своих политических противников, которые изгонялись. Никифор I, к примеру, был ответственен за перевод в императорскую собственность поместий, ранее принадлежавших благотворительным организациям. Таким образом он обогатил императорскую казну, вызвав обнищание «религиозных домов».

Из сохранившихся ранних финансовых документов ясно, что все деревни должны были заплатить крупную сумму сборщикам налогов, когда те приезжали с ежегодным визитом после осеннего сбора урожая. И если каждое хозяйство и каждый землевладелец облагались налогами индивидуально, вся община собирала нужную сумму в золотых монетах и частях золотых монет (половина или треть nomisma). В этом процессе деревенские старейшины следили за тем, чтобы любой дефицит компенсировался. Если, к примеру, женщина лишилась мужа и не могла обрабатывать принадлежавший семье участок земли, соседям предлагалось сделать эту работу, поделить урожай и дать ей возможность заплатить налог. Сборщики могли даровать ей некоторые льготы или вообще освободить от налога. Со временем ее земля могла перейти соседям. Но, судя по документам, многие вдовы фигурируют как главы семей. В документах Фив один мужчина – налогоплательщик идентифицируется только как зять некой женщины по имени Софрония. Вероятнее всего, она была главой большой семьи с крупными земельными владениями.

Записи дают представление о размерах семей в течение нескольких поколений, но оценить общую численность сельского населения и его рост очень трудно. Некоторые косвенные показатели, такие как церковное строительство и расширение епархий, предполагают, что с середины IX в. и далее демографическая экспансия и рост излишков производства привели к инвестированию строительства качественных каменных зданий. Впечатляющая церковь в Скрипу, например, была построена в 873–874 гг., по большей части на средства местного генерала. В почти в это же время построенной церкви Св. Иоанна в Афинах сохранились имена ее основателя, Константина, его супруги Анастасо и их сына Иоанна. В Каппадокии жилища и церкви вырубались из вулканического туфа. Немногое известно о людях, живших в таких домах-пещерах, но, судя по настенным росписям, это было богатое и разумное общество, которое запечатлело на фресках Иоанна Цимисхия (969–976). После многих веков арабских набегов и войн центральная часть Малой Азии переживала подъем экономики и рост богатства.

В византийских сельских общинах IX и X вв. купля и продажа земли регулировались, чтобы обеспечить фискальное единство деревни. Существовавшее в деревне неравенство рано или поздно приводило к тому, что самые богатые жители начинали доминировать и приобретали собственность за пределами общины. Посторонним не разрешалось покупать земли общины, но частные земельные угодья, дарованные тем или иным индивидам императором, стали новшеством в сельской местности. Появление крупных землевладельцев угрожало уничтожением социальной структуры деревни посредством скупки собственности. Получая участок деревенской земли, власть имущие (dynatoi) увеличивали свои ресурсы и вторгались в крестьянскую общину. Обнищавшие крестьяне, ранее владевшие участками, по большей части переходили под контроль новых землевладельцев и становились привязанными к земле на манер средневековых сервов.

Начиная со времени правления Романа I Лакапина (920–944) императоры старались ограничить влияние крупных землевладельцев и защитить права крестьян, запрещая основание новых монастырей, в то время как старые начинали разваливаться. Эти меры по поддержанию традиционных порядков, возможно, имели экономическую подоплеку: следовало сохранить налоговую базу империи. Меры были направлены на защиту свободных сельских жителей, которые платили налоги. Власти не могли допустить, чтобы земли сельчан перешли в руки крупных землевладельцев, которые имели достаточно сил, чтобы противостоять сборщикам налогов, и настаивали на своем праве получить льготы. Императоры X в. издали ряд законов, имевших целью поддержку коллективной сельской общины и сдерживание ее могучих соседей. Но факт, что Василий II почувствовал необходимость повторить закон через 40 лет – в 996 г., чтобы закрыть лазейку, с помощью которой бедняков законно лишали земли, предполагает, что влиятельных людей не так-то легко обуздать. Тем не менее рост крупных поместий также стимулировал обработку ранее пустовавших участков и вложения в совершенствование технологий (таких, как водяные мельницы) и в развитие таких культур, как оливы, которым необходимо много лет, чтобы полностью развиться. Вложения, рассчитанные на перспективу, а не на немедленную отдачу, обычно являются признаком экономического роста. Византийская элита всячески стремилась расширить свои владения, приобретая земли, предприятия и людей.

Законы не запрещали отдельным лицам вкладывать свои личные средства в строительство новых церквей и монастырей, даже когда другие – существующие – разваливались. В 867 г., например, Василий I обнаружил, что большое количество церковных построек в столице нуждается в ремонте, но почти одновременно удалившийся на покой адмирал Константин Липс основал в Константинополе монастырь и церковь (ее уцелевшие части демонстрируют элегантные украшения – лепные и изразцовые). Некоторые чиновники построили себе в Константинополе такие большие и высокие дома, что пришлось срочно издавать новые правила, поскольку эти строения загораживали весь свет зданиям меньших размеров.

Византийская элита предпочитала делать инвестиции не в экономику, а в покупку земли и свое продвижение по административной лестнице, что позволяло получать дополнительные доходы. Аристократы также покупали почетные придворные титулы, обеспечивавшие им государственные пенсии. Николас Ойкономид подсчитал, что доход от такого типа инвестиций составлял 2,5–3 % годовых, хотя он мог возрасти до 8,3 % при самых высоких титулах, таких как protospathorios (буквально – «первый оруженосец»). Но поскольку эти титулы не наследовались и первоначальная сумма, затраченная на покупку, никогда не возвращалась, в качестве мотивации их получения оставались почет и высокий статус. Использование высокого титула и возможность надеть, по случаю, соответствующий костюм были важнее любой экономической выгоды. Бородатый protospathorios, например, носил золотой воротник с драгоценными камнями и красный плащ, отделанный золотом. Небородатый protospathorios (евнух) носил белые одежды и белый плащ с золотой отделкой. Несмотря на традиционное презрение к людям, зарабатывавшим на жизнь торговлей, императоры и их допускали в элитный круг – за плату.

Такой механизм также помогал привлечь всех высокопоставленных чиновников, гражданских и военных, а также иностранцев ко двору в сердце столицы. Процесс теснее интегрировал их в имперскую систему управления и имел дополнительное преимущество – укрепление придворной иерархии и центральной бюрократии. В 950 г. Лиутпранд Кремонский, итальянский посол при константинопольском дворе, наблюдал за выдачей годовой платы придворным. Его описание подтверждает важность государственной службы в Византии. Событие начиналось в Пальмовое (Вербное) воскресенье и продолжалось три дня: «Был принесен стол… на котором лежали пакеты с деньгами, увязанные в мешки, согласно вознаграждению каждого человека, сумма была написана снаружи на мешке… первым вызвали дворцового маршала, который вынес свои деньги не в руках, а на плечах, вместе с четырьмя плащами. После него настала очередь командующего армией и адмирала флота…»[28]

После того как они унесли свои мешки с золотом, раздача продолжилась. Теперь золото выдавалось патрициям, имевшим не такие высокие посты. Когда Константин VII поинтересовался, понравилась ли послу церемония, тот удачно сравнил себя с богачом в аду, терзаемым видом отдохновения Лазаря. После этого император прислал Лиутпранду фунт золота и роскошный плащ.

Царьград – город Константина – привлекал множество чужеземцев, которые приезжали продавать и покупать, что стимулировало средневековое коммерческое возрождение империи. Золотые изделия и шелка привлекали купцов, школы – учеников, церкви, мощи и иконы – паломников. Имперская администрация создавала рабочие места, а смешанное общество предоставляло больше возможностей, чем любое другое в Средиземноморье. В исламском мире были города крупнее – например, Багдад, да и рынки больше. Но Константинополь не имел соперников в христианском мире. Для сирийских, русских и венецианских купцов, которые часто жили в столице много месяцев, она оставалась надежной гаванью, вокруг которой была сосредоточена вся экономическая жизнь. Каждая группа размещалась в конкретном районе, где имелись нужные религиозные учреждения: арабские купцы молились в своих мечетях, иудеи – в синагогах, а западные купцы – в своих церквах. Все было предусмотрено городским эпархом, который поддерживал закон и порядок.

В 992 г. Василий II даровал венецианцам снижение базового налога на суда, входившие в Дарданеллы, с 30 до 17 золотых солидов, тем самым предоставляя им более благоприятные условия, чем местным торговцам или купцам других национальностей. Причина такого предпочтения заключалась в том, что Венеция также обязалась оказать империи военную помощь против ее врагов, перевезя византийские войска через Адриатику для военной кампании в Южной Италии. Многие считали такую привилегию ударом по местным купцам, которые были обязаны выплачивать полный налог, но поступок императора можно трактовать и по-иному: Василий хотел, чтобы западные купцы продолжали использовать Константинополь как свой главный рынок. То, что император давал, можно было легко отнять, и в XII в. привилегии венецианцев отозвали по политическим причинам. Когда византийские купцы лишились возможности успешно конкурировать в международных перевозках грузов, они вернулись к менее доходному делу – к их перевозке между портами Эгейского моря, а некоторые достаточно разбогатели, чтобы купить себе должности и титулы.

В Венеции существовал другой подход к торговле – как к источнику силы и процветания. Для маленького города-государства торговля являлась жизненной необходимостью, вызванной обстоятельствами. Его жители были вынуждены торговать морем, чтобы выжить, и они сделали судостроение и морскую торговлю основой своей жизни. Венецианский сенат обеспечил защиту торгового флота вооруженными кораблями, в результате чего стала процветать торговля рабами, солью и лесом со всеми частями мусульманского мира и Византией. В империи дела обстояли с точностью до наоборот. Люди были уверены, что служба и инвестиции в развитие землевладения – самый надежный способ заработать состояние, и не занимались торговой деятельностью. Купцов всячески ограничивали и контролировали, что сдерживало их инициативу. Империя пренебрежительно отнеслась к местному рыболовному флоту и заставила его дать капитанов, моряков и оснастку для военных экспедиций. В конце XII в. даже монахи на горе Афон были ограничены во вместимости судов для транспортировки в Константинополь зерна из своих владений.

Отношение имперской власти к торговле не позволило создать более гибкие институты, и она никак не отреагировала на полезные инициативы итальянских и мусульманских купцов. И все же веками Византии удавалось сохранять свое место в средневековом мире посредством выпуска надежных золотых монет и присутствия в ее центре динамических рынков. Даже после обесценивания в XI в. византийских золотых монет их стабильность была восстановлена, и Византия сохранила свое традиционное производство предметов роскоши, изрядно разбогатев, что глубоко потрясло западных крестоносцев. Иностранные монеты, выпущенные до 1204 г., очень редко находили в Константинополе, что подтверждает высокий престиж византийских золотых солидов – символ имперской, а не коммерческой экономики.

Использование евнухов для охраны великих правителей и службы им восходит еще к Древнему Египту и Китаю, где они играли привилегированные роли. Как и мусульманские халифаты, Византия тоже использовала евнухов, чьи высокие звонкие голоса, по-детски мягкая кожа, безволосые тела и длинные конечности добавляли экзотики к жизни двора. Эти кастраты – третий пол, не мужчины и не женщины, не имевшие возможности создать собственные семьи, ухаживали за императором и императрицей, охраняли женщин правящей династии и выполняли придворные церемонии. В мусульманских странах они нередко охраняли святыни ислама. А в императорском Китае – вплоть до ХХ в. – мужчины продолжали соглашаться на кастрацию, чтобы получить должность при императорском дворе. Феномен придворных евнухов имеет глобальную историю, и византийская практика вовсе не была необычной среди иерархических имперских правительств.

Однако византийские евнухи прекрасно вписались в общество. В дополнение к контролю над разными аспектами деятельности императорского двора они достигали выдающегося положения в церкви, администрации, армии и домах знаменитых аристократических семейств по всей империи. Западные крестоносцы, прибыв в Византию, были удивлены и даже напуганы вездесущностью евнухов. Во время визита короля Людовика VII в Константинополь в 1147 г. Мануил I прислал хор, чтобы отпраздновать праздник св. Дионисия (Сен-Дени) с франками.

«Эти священники, конечно, отличались от наших… качеством их голосов, сладкая мелодичность которых была весьма приятна; слияние голосов низких с высокими, то есть голосов евнухов с мужскими голосами, услаждало слух франков. Да и глазам эти священники доставляли удовольствие своей изящной манерой держаться, скромным рукоплесканием и гибкостью движений».[29]

Поскольку автор – Одон Дейльский – известен своей враждебностью к Византии, его высокая оценка пения представляется удивительной.

Евнухи играли специфические роли в древней Персии и Риме, которые укрепились, когда Диоклетиан принял персидскую атрибутику – корону, державу, трон и шитые золотом одежды – символы имперского господства. В Византии обслуживание императорской семьи издавна доверяли; кастратам – считалось, что их верность правящей династии несомненна. Те, кого кастрировали до наступления половой зрелости, назывались «безбородыми»; те, кто подвергся этой процедуре после достижения зрелости, сохраняли внешние признаки мужчин. Византийские евнухи часто накапливали большое богатство, становились щедрыми покровителями искусств и ремесел. Часто они разделяли причуды и жестокости женщин и некастрированных мужчин.

Евнухов, несмотря на их предположительную мягкость, назначали командовать армиями. Полководца Нерсеса (армянина), который завершил покорение Италии в период правления Юстиниана, можно сравнить с китайским мореплавателем Чжэном, который – по крайней мере, так говорят – открыл Америку за 90 лет до Колумба. Он следовал по пути японского капитана, который определенно дошел до Ост-Индии. Ссылки на военных командиров-евнухов встречаются на протяжении всей византийской истории, хотя с меньшей частотой – в XIV–XV вв. Понятно, что некоторые евнухи были рабами, которых кастрировали еще до поступления на византийскую службу. Таким, к примеру, являлся Петр Фока, который взял фамилию хозяина и отличился в сражении с русами. Он возглавлял личную стражу при Никифоре II (963–969), и в 960-х гг. его поставили командиром на восточном фронте. В 995 г. Василий II назначил евнуха – патриция по имени Николаос – возглавить атаку на Алеппо.

Согласно определениям евнухов, данным св. Матфеем (19: 12), «есть скопцы, которые из чрева матери родились так, и есть скопцы, которые оскоплены от людей, и есть скопцы, которые сами сделали себя скопцами для Царства Небесного», некоторые христиане пытались обуздать свои сексуальные потребности самокастрацией. Но I Вселенский собор в Никее в 325 г. издал канон против самокастрации: христиане, которые хотят избрать религиозную карьеру, должны бороться с искушениями плоти и контролировать свою похоть аскетической дисциплиной. Византийская церковь, однако, принимала кастратов и в ряды священнослужителей, и в монахи. Евнухи становились константинопольскими патриархами и святыми. Это говорило о том, что кастратам вовсе не был закрыт путь к высшим должностям в церковной иерархии, равно как они не лишались возможности достичь большой святости. Евнухи – священнослужители и монахи – часто играли важную роль в женских монашеских общинах, где выполняли освящение хлеба и вина по воскресеньям. В некоторых епархиях считалось, что все священники, имевшие доступ в женский монастырь, должны быть евнухами. И наоборот, некоторые мужские монастыри закрывали доступ для евнухов, полагая, что они представляют собой искушение для монахов.

Кастрация всегда считалась унизительной процедурой, и свободные граждане Римской империи испытывали к ней обоснованное отвращение, так что евнухами становились в основном неримляне. Как правило, ими являлись рабы, захваченные во время военных действий. В VI в. Кодекс Юстиниана сделал операцию кастрации незаконной в пределах империи. Военнопленных часто кастрировали на границе и только потом привозили в Византию, чтобы удовлетворить спрос на «безопасных» слуг. Прокопий отмечает, что район Абазгия (Абхазия) считался источником евнухов, например, оттуда был придворный Евфрат (Афрат), впоследствии ставший дипломатом. Позднее скифские, арабские и балканские пленные кастрировались и продавались на невольничьих рынках богатым византийцам. Слуги-евнухи имелись в большинстве богатых домов, где они прислуживали женщинам, учили детей и выполняли всевозможные посреднические миссии. Святые Ирина Хрисоволанская и Евфросинья Младшая использовали слуг-евнухов для общения с родственниками и с императорским двором.

Исламская экспансия существенно увеличила потребность в рабах и евнухах для работы в халифате – следовало найти новые источники. Периодические ссылки на невольничьи рынки в Риме и Венеции указывают на существование такой торговли на территории Западной Римской империи, а возросшее число евнухов из Пафлагонии, что на Черноморском побережье центральной части Малой Азии, отражает новое направление в Византии, шедшее вразрез с законом. Никита из Пафлагонии, который служил при дворе императрицы Ирины в VIII в., был одним из первых в длинной череде молодых людей из этого региона, которых кастрировали в собственных семьях. В отличие от предыдущих евнухов-неримлян эти являлись свободными и говорили по-гречески; их семьи желали, чтобы юноши получили работу в Большом дворце или в византийской церкви. В X в. Лиутпранд Кремонский объяснил, как все происходило. Операция по созданию «евнухов, которым удаляли и яички, и пенис… выполнялась торговцами… которые увозили мальчиков в Испанию и получали огромный доход». Вопреки физическим трудностям, те, кто выживали, впоследствии доживали до глубокой старости. Их можно было узнать по более длинным, чем обычно, конечностям. Рынок в Вердене, что в Северной Франции, развился, чтобы обеспечить потребность в рабах в исламских странах, таких как халифат Омейядов в Испании, где евнухи ценились очень высоко. Несмотря на неоднократные папские декреты, запрещавшие такую торговлю, христианские купцы не желали отказываться от очень прибыльного бизнеса и продолжали захватывать, кастрировать и продавать молодых людей, которые часто являлись христианами. На женщин тоже был высокий спрос – в гаремы исламских вельмож. Захватывающие приключения людей, взятых в плен пиратами и проданных в рабство, – популярная и на востоке, и на западе тема средневековых эпосов и романтических историй.

В 949 г., когда Беренгар, король Северной Италии, отправил Лиутпранда с первой дипломатической миссией в Константинополь, он не снабдил своего посланника соответствующими подарками. Лиутпранд, отец и дед которого раньше служили посланниками в Византии, вспомнил их совет и купил нескольких евнухов: «Я преподнес ему [Константину VII] девять прекрасных кирас… два серебряных позолоченных котелка… и, что оказалось для императора ценнее всего остального, четырех carzimasia; это греческое название молодых евнухов».[30]

Благосклонный прием Лиутпранда и удовольствие, полученное им от пребывания в Константинополе, могли быть связаны с подарком, а может быть, и нет, но сам посланник явно считал, что сделал удачный выбор.

Дополнительная причина использования евнухов связана с их сексуальной деятельностью, которая, разумеется, была ограниченной, но ценилась высоко. В «Житие святого Андрея Юродивого» описывается не только красивая внешность раба-евнуха, но и гомосексуальная практика, которой он занимался в спальне своего хозяина, за что святой грозил ему адским огнем. Когда друг заметил, что раб должен угождать своему хозяину, иначе его накажут, Андрей ответствовал, что, если рабы будут противиться этой отвратительной практике, они «будут благословенны и трижды благословенны, поскольку, благодаря пыткам, о которых ты упомянул, они будут причислены к сонму мучеников». Евнухи определенно имели сексуальные желания, хотя их часто обвиняли в том, что они исполняют пассивную (женскую) роль, тем самым поощряя содомию. История Багоя, мальчика из императорского приюта в Константинополе, судя по всему, это подтверждает. Подобно Дориану Грею он выбрал кастрацию, чтобы сохранить красивую внешность и любовь старших друзей.

Евнухи являлись непревзойденными музыкантами. Хоры кастратов и мальчиков пели в церквах и при дворе Константинополя. Представляется вероятным, что приют был одним из источников евнухов, которые таким образом сохраняли голоса, ценившиеся очень высоко. Эти хоры могли стать моделью для кастратов, певших перед римскими епископами в Ватикане. Появление нового стиля пения связано с именем папы Виталиана (657–672), при котором также появились diakoniai, занимавшиеся филантропией – например, устройством паломников. Оба института основывались на византийской практике. В случае с евнухами-певцами традиция в Риме закрепилась; от нее отказались, да и то неохотно, только в начале ХХ в.

Упомянем еще об одном способе создания евнухов: когда кастрация становилась наказанием, например, чтобы не позволить мужчине иметь наследников. Так было с молодыми сыновьями опозоренных императоров (Маврикия, 582–602, Михаила I Рангаве, 811–813, Льва V, 813–820) или мятежников (Германа, сына бунтовщика против Константина VI). Членовредительство весьма эффективно исключало таких людей из числа претендентов на престол – император должен родить наследника. Кастрация считалась самой крайней формой членовредительства, которую Лев III ввел в правовую систему в своей «Эклоге» (740), где вор карался отрубанием руки, а лжец – языка. Ослепление тоже было распространенным способом избавиться от соперника, претендовавшего на трон, или от императора, оказавшегося несостоятельным как правитель (Филиппик в 713 г., Константин VI в 797 г., Роман IV в 1072 г., Исаак II в 1195 г. или Иоанн IV Ласкарис в 1261 г.). Хотя такие физические увечья сегодня представляются варварством, византийцы считали – и в этом с ними трудно не согласиться, – что это все-таки меньшее наказание, чем смерть.

Выдающееся положение евнухов в Византии гарантировалось закреплением за ними некоторых ключевых должностей при императорском дворе. Одни были связаны с контактом с императором и императрицей в их личных покоях, другие – с соблюдением дворцового этикета. Для столь деликатных должностей евнухи считались не просто желательными, а необходимыми. А раз традиция закрепилась, наличие перечня должностей, на которых следовало видеть «безбородых людей», требовало регулярной поставки евнухов, которые еще должны были пройти обучение. Семейства Пафлагонии, знавшие о таком правиле, кастрировавшие собственных сыновей, делали это ради их карьеры при дворе.

В трактате, написанном Филофеем в конце IX в. (там приводится порядок рассаживания гостей за столом на официальных мероприятиях), сказано, что восемь должностей для евнухов предусмотрены законом и еще девять могут быть дарованы лично императором. Для каждой должности существовал собственный костюм с особыми туфлями и соответствующими атрибутами. В первую группу входил praipositos; эта должность отдавалась самому блестящему – lkarissimos, который выполнял функцию императорского китонита и ведущего придворные церемонии. Когда предстояло важное событие при дворе, praipositos собирал придворных – будущих его участников и инструктировал их относительно костюмов и атрибутики. На протяжении всего мероприятия, которое могло растянуться на целый день, он руководил этими людьми, как режиссер актерами, и по окончании очередной части церемонии запускал следующую. Пост обычно занимал один из главных евнухов, участвовавший в подобных церемониях годами, который успевал обучить молодых евнухов, накрепко вбивая им в головы, что они должны делать и в каком порядке, чтобы мероприятие прошло успешно. Пока все это не записал Константин VII Багрянородный (см. гл. 16), данная информация передавалась из уст в уста – своего рода византийское устное народное творчество.

Во вторую группу евнухов входил parakoimomenos, который спал у двери в императорскую спальню, protovestiarios, занимавшийся гардеробом императора, и те, кто отвечали за столовые императора, императрицы и их винные погреба. Туда же входили чиновники, ответственные за порядок в Большом дворце и в двух его частях, известных под названиями «Магнавра» и «Дафна». Среди их обязанностей были сопровождение императора, когда тот покидал свои покои, и защита его от взглядов бородатых людей (и всех остальных), когда он переодевался или надевал корону. Поскольку императорские церемонии часто сопровождались многочисленными переодеваниями за пределами Большого дворца, евнухам приходилось выстраиваться в круг и закрывать хозяина от нескромных взглядов, пока он не оказывался полностью одетым. Их присутствие вблизи императорской четы и деликатные обязанности делали их доверенными лицами, и находились охотники это использовать. Как доктора, следившие за здоровьем императорской четы, евнухи имели свободный доступ в личные покои монарха. Возможность не позволить другим говорить с императором и даже увидеть его на расстоянии давала им большую власть.

В истории Византии много примеров того, что некоторые историки считают излишней властью евнухов-придворных, которые старались подчинить себе своих правителей: от Хрисафия в V в., Евфрата при Юстиниане и Феодоре до Ставракия и Аэция, боровшихся за привязанность императрицы Ирины, араба Самоны в IX в., Василия Лекапина в X в. и Иоанна orphanotrophos (ответственного за большой сиротский приют в Константинополе)… Список можно продолжить. Василий Лакапин, незаконный сын Романа I, сделал особенно удачную карьеру. Его кастрировали еще ребенком, чтобы уничтожить возможные императорские амбиции, и Константин VII назначил его на должность parakoimomenos. Он приобрел большое влияние во время правления Никифора II и Иоанна I и практически управлял империей в начале правления Василия II (976–985). Будучи очень богатым человеком, он приобретал изумительные произведения искусства, такие как лимбургский реликварий. Он написал трактат о войне на море, из которого впоследствии получился великолепный манускрипт Taktika.

В этом отношении Василий Лакапин является типичным представителем целого ряда высокопоставленных евнухов, которые были покровителями искусств, дипломатами, военачальниками, администраторами, учителями, писателями, теологами и священнослужителями. Во многих случаях эти люди отвлекались от своих придворных обязанностей, чтобы выполнить конкретные миссии, дипломатические или военные, как, например, евнух Андреас, который вел переговоры с арабами в VII в., или Феоктист, командовавший в IX в. флотом. В Византии, как и в халифате, евнухи регулярно назначались военачальниками или дипломатами. Их высокий статус подтверждается в «Книге толкования сновидений», написанной Ахметом (Achmet), греком-христианином, который опирался на византийские и арабские источники, равно как и на собственные сны. Он, как и многие авторы, уподобляет красивых евнухов ангелам. И те и другие считались существами бесполыми – у ангелов пола нет, а евнухи свой утратили. Так это или нет (мы уже упоминали о сексуальных связях евнухов), но ничто не мешало евнухам играть видную роль в христианском и мусульманском обществах.

Евнухи служили не только при императорском дворе, но и вдали от Большого дворца и имперского патронажа. Их имена встречаются в агиографических источниках, в списках свадебных подарков и т. д. Когда Василий I женился (имя жены нигде не называется), дядя его супруги подарил молодым десять мальчиков:

Это был дорогой подарок, сравнимый с чистопородными конями с красивыми седлами и уздечками, породистыми собаками и позолоченными иконами, которые тоже упоминаются. Когда очень богатая вдова по имени Данелис совершала путешествие из Пелопоннеса в Константинополь, ее несли слуги-евнухи, а среди подарков, которые она вручила Василию I, были 100 евнухов.

Два новых закона Льва VI, опубликованные на рубеже X в., касались ситуации с евнухами в империи. Первый из законов запрещал брак евнухов с женщинами, на том основании, что цель брака – продолжение рода, а второй – позволял евнухам усыновлять детей, которые могут стать их наследниками. Таким образом, придворные евнухи, которые достигли высокого положения и накопили изрядное состояние, могли передать его усыновленному ребенку. Лев VI имел достаточно человечный взгляд на евнухов, который совпал с постепенным ослаблением законов против кастрации на территории империи. В случае со св. Метрием (кастрированный сын которого сделал успешную карьеру при дворе) его операция была оправдана видением ангела, который предсказал его будущее.

Евнухи часто становились монахами. Некто Косма, евнух из Пафлагонии, во время путешествия в Италию остановился у могилы св. Луки Стирита. Там ему было видение, в результате которого он остался у могилы, чтобы охранять ее и украсить. Однако некоторые монастыри не желали принимать евнухов в свои общины – вероятно, опасались сексуальных проблем. На горе Афон их в конце концов исключили, как опасность для других монахов. В «Трагосе» Иоанна Цимисхия сказано: «Я приказываю не принимать молодых безбородых юношей и евнухов, которые приходят к горе, чтобы постричься в монахи. …И если любой аббат или kelliotes [отшельник] ослушается моего приказа и примет в своих владениях или келье евнуха или мальчика… мы считаем, лучше всего будет немедленно изгнать его с горы».[32]

Ставшее обычным присутствие евнухов при византийском дворе, терпимое отношение к ним общества и их легальный статус дали им более выдающуюся роль, чем в других средневековых обществах. На территории Западной Римской империи все было наоборот. Там только «целый» мужчина мог служить епископом. Хотя даже в Византии не обошлось без предрассудков. Это видно из труда Феофилакта из Охрида в защиту евнухов. Диалог между монахом и евнухом, написанный ученым епископом, демонстрирует общую враждебность к евнухам из-за их моральной слабости, жадности, распущенности, честолюбия, женоподобности и порочности. Они любят распевать блудливые песенки, отличаются театральными манерами – ведут себя как актеры на сцене, да и пьют слишком много. В ответ евнух защищает свою социальную группу, особенно выделяя византийских евнухов, которые часто становились епископами и монахами. Он хвалит кастрацию мальчиков как способ сохранить их целомудрие и подчеркивает, как много евнухов остаются непорочными и побуждают к тому же других. Конечно, некоторые ведут не столь моральную жизнь, но то же самое очевидно и в отношении всего человечества. Он настаивает, чтобы его оппонент судил евнухов по их духовным достижениям, а не по внешнему виду.

Трактат Феофилакта был посвящен его брату Димитрию, евнуху, и не предназначался для широкого распространения. Но в предисловии, написанном стихотворным ямбом, автор объявил, что надеется ответить на обвинения, обычно выдвигаемые против евнухов. Трактат вошел вместе с другими речами и письмами в собрание манускриптов и, вероятно, был прочитан многими. По мнению Кэтрин Рингроуз, византийские авторы, обсуждая евнухов, столкнулись с «риторической дилеммой»: кастраты не должны были становиться могущественными и успешно командовать армиями, но все же обязывались выполнять любую работу, которая требовалась их правителям. Блеск, который они проявляли на поле брани, должен был объясняться как аномалия, исключительные тактические способности конкретного индивида, потому что евнухи в целом считались неспособными к проявлению военной доблести. Эта противоречивая ситуация отражает двойственную в глазах византийского общества природу евнуха: третий пол, отличный и от мужчин, и от женщин.

Хотя со временем евнухи перестали получать должности при дворе – возможно, по мере того, как военные тревоги империи становились все более острыми, они продолжали играть важные роли, и так продолжалось и после падения Константинополя в 1453 г. С появлением в обширном дворце Топкапы гарема султана евнухов потребовалось еще больше – чтобы охранять многочисленных жен и наложниц мусульманского правителя. Получив столь ответственную роль, евнухи стали еще могущественнее – черные и белые евнухи, с которыми связано множество скандалов.

Священная литургия и хор кастратов неизменно производили сильное впечатление на посетителей церкви Св. Софии, а церемонии, приемы и торжественные ужины в императорском дворце являлись достойным светским дополнением. Аль-Марвази использовал в качестве источника рассказ араба Гаруна ибн Яхья, который был захвачен и увезен в Константинополь в конце IX или начале X в. Обе хроники описывают гонки колесниц на ипподроме. Там состязались двое мужчин, одетые в золотые одежды. Каждый из них погонял квадригу, запряженную четверкой лошадей. Они трижды объехали вокруг ипподрома – «место с идолами и статуями» (ссылка на памятники в центральной части). Но самые впечатляющие церемонии имели место в Большом дворце, где византийский двор являл собой сердце империи.;Вокруг него вращалось все. Сам дворец занимал большую территорию на возвышенном восточном конце города и был украшен классическими монументами, которые ассоциируются с банями, церквами, построенными для христианских святынь, и залами для приемов, призванными своим величием укрепить императорскую власть. В этом дворце расположены личные покои императора и императрицы, специальные помещения для проведения церемониалов и казармы дворцовой стражи. Правители могли встречаться с советниками в неформальной обстановке, но все официальные церемонии проводились в специально отведенных для этого помещениях.

Константин I перевел и центр римского правительства, и императорский двор в Византию. Комплекс, известный под названием Большой дворец, существовал с 339 по 1453 г., хотя с XII в. императоры использовали Влахернский дворец, расположенный в северо-западной части города. Большой дворец стал крупнейшим христианским двором, с которым могла соперничать только Персия, а позже – халифат. Дворцовые ритуалы производили сильное впечатление и на чужеземцев, и на византийцев. Но еще до описания церемоний посетители Большого дворца выражали восхищение другими, весьма зрелищными, аспектами: древними статуями, стоявшими вдоль стен залов для приемов, – некоторые из них якобы могли предсказывать будущее; золотой мозаикой и драгоценными металлами, украшавшими здания, причем каждое было величественнее и экстравагантнее соседнего; дворцовой стражей, состоящей из разных этнических групп, каждая из которых имела свое особенное оружие.

На приеме в Хрисотриклинии, золотом тронном зале, построенном во дворце Юстинианом II в конце VII в., император появился на установленном на возвышении троне – прямо под мозаичным изображением Христа Пантократора, украшавшим апсиду. В других местах для создания удивительных эффектов использовалась гидравлика. Древние органы, приводимые в действие силой воды, в Византии сохранились и использовались на императорских приемах и в банях, где правителей развлекали поющие птицы и бьющие фонтаны. Во дворце Магнавра император сидел на огромном золотом троне. Его охраняли золотые львы, которые ревели, а на золотых, сверкавших драгоценными камнями ветвях деревьев пели золотые птицы. И пока посол выполнял prosynesis (поклон, в процессе которого он касался лбом пола, – акт почтения), трон неожиданно поднимался к самому потолку. Лиутпранд Кремонский во время своего первого визита в Константинополь в 949 г. сделал вид, что это необычное зрелище его ничуть не удивило. Отец и дед предупредили его об этой церемонии. Но все равно он признался: «Не знаю, как это делается».

Императорский двор, безусловно, вселял благоговейный страх и удивлял любого посетителя. Но одновременно он выполнял еще одну важную функцию: устанавливал более тесные отношения между подданными и императором, пробуждал верность и фаталистическую покорность верховной власти. Частично это достигалось продвижением талантливых молодых юношей и девушек на ответственные влиятельные посты, что не могло не вызвать уважения и восхищения. Хотя действительное число обычных людей, достигших высокого положения, было небольшим, но сама возможность попасть в их число все же существовала, что являлось мотивацией для многих семей, мечтавших видеть при дворе своих детей. Двор обладал господствующей властью – она объединяла все части общества и укрепляла авторитет императорской семьи – и считался признанным центром культуры и несравненного блеска. Амбициозные провинциальные жители стремились занять в нем место. В XI в. Кекавмен, удалившийся на покой генерал, назвал двор центром интриг, каковым он, вероятно, и был. Но успешная карьера генерала отражает способность двора привлекать и удерживать – ведь так получилось и с ним, талантливым офицером армянского происхождения.

Не только евнухи занимали высокие должности при императорском дворе. Хорошо образованные люди без труда находили должности в одной из многочисленных служб. Это нередко приводило к их быстрому взлету по карьерной лестнице до важных правительственных постов. Некоторые платили немалые суммы за возможность получить титул, к которому прилагался государственный пенсион (roga). Все должны были появляться при дворе, если их приглашали, одетые в соответствующие костюмы и с атрибутами должности. Это касалось также лидеров церкви, членов константинопольского сената, представителей «голубых» и «зеленых» (см. гл. 3) и высокопоставленных военных, для которых обязательным было ношение цветов своего полка. Строго соблюдая иерархический порядок, они входили в зал, приветствовали императора и императрицу и занимали места для участия в праздничных мероприятиях – внушительные ряды роскошно одетых людей.

Молодых девушек тоже приглашали ко двору, причем они служили не только придворными императрицы. Некоторым из них выпадала честь сыграть самую важную роль, доступную для женщины в Византии. Теоретически жен для будущих императоров выбирали на имперском шоу невест, на котором принцы выбирали из нескольких претенденток самую привлекательную. Рассказывают, как императрица-мать отбирала подходящих девушек и представляла их будущему императору, проводя что-то вроде средневекового конкурса красоты. Представляется маловероятным, что подобные события действительно имели место. Но сама идея, что провинциальная семья, имевшая красивую дочь соответствующего возраста, может быть удостоена подобной чести, вовсе не являлась необоснованной. Императорские невесты VIII–IX вв. часто происходили из обычных провинциальных семейств: Ирина из Афин, Мария Амнийская и Феодора из Пафлагонии. Марию и Феодору предположительно выбрали посредством открытого состязания. Даже если красота и не была решающим фактором, идея указывает на живость и открытость императорского двора. Возможность привлечения из далекой провинции новой семьи существовала всегда, и для последней это считалось большой удачей. Причем действительно для всей семьи. Сестры императорских невест имели шанс удачно выйти замуж, к примеру за высокопоставленных придворных. Даже получить место придворной дамы оказывалось превосходной перспективой, и многие мужчины старались добыть его для своей дочери. В некоторых случаях результатом становился брак с императором (Зоя Заутца в IX в.). Итак, пока юных мальчиков кастрировали и отправляли делать карьеру среди евнухов, молодых девушек холили и лелеяли, чтобы они могли привлечь внимание будущего императора и высокопоставленного придворного. Таким образом императорский двор стал центром социальной и финансовой карьеры.

Предположительно существовавшее шоу невест играло небольшую роль в фактическом выборе императрицы. Поскольку брачные союзы имели особое значение при дипломатических переговорах, часто в Византию прибывали иностранные невесты, чтобы поставить точку в подписании важного соглашения (Чичак (в крещении Ирина), дочь хазарского хана, в 732 г., Мария Аланская в 1072 г.). Византийские невесты отправлялись за границу для аналогичных целей. Со временем даже принцессы, «рожденные в пурпуре», стали гарантами военных союзов (см. гл. 17). В период Крестовых походов число западных принцесс, ставших византийскими императрицами, сильно увеличилось. У Иоанна II и Исаака II были венгерские супруги. Мануил I женился сначала на германской, а потом на латинской принцессе из Антиохии и выбрал для сына – Алексея II – супругу из франков. Женщины – члены византийской императорской семьи – тоже стали чаще выходить замуж за правителей Запада. Иными словами, брачные союзы стали активно использоваться в международных отношениях. Комнины и Ангелы вовлекали много выдающихся византийских семейств в стратегические союзы. Для всех Комнинов и Ангелов, мужчин и женщин, брак был политическим, а не личным делом.

Выражение «рожденный в пурпуре» (в порфире) (греч. porphyrogennetos) происходит от porphyra, особого помещения, выложенного порфиром, пурпурным камнем, или завешенного пурпурным шелком, которое было построено в Большом дворце до 750 г. В этом году хазарская принцесса Ирина, ставшая первой супругой Константина V, дала жизнь мальчику, получившему имя Лев в честь деда. Позднее он получил два прозвища: Хазар и Порфирогенет. Он был первым императорским отпрыском, рожденным в пурпурных палатах. Этот специальный комплекс внутри дворца был инициативой императора – иконоборца, который также построил церковь Богоматери Фаросской. Пурпурные палаты стали комнатой, где императрицы рожали детей, и все они по праву назывались «рожденными в пурпуре». Это был творческий подход, создавший новый титул как способ укрепления династической императорской власти.

В римские времена «рождение в пурпуре» стало выражением, как правило относившимся к императорским детям. Их даже иногда заворачивали в пеленки с пурпурными краями. Дорогая краска, полученная из крошечных моллюсков, использовалась для окрашивания шерсти и шелка. Как мы уже убедились, византийские императоры и их семьи монополизировали ношение пурпурных шелков, а дипломатические дары в виде пурпурных одежд ценились в зарубежных странах выше любых других. Саркофаги из порфира, пурпурного камня, добываемого только в Египте, также приберегались только для правителей.

Предназначался порфир для гарантии законности porphyrogenneroi или нет, но Константин V понимал важную роль, которую тот мог сыграть для укрепления династического правления в Византии. Его юная жена Ирина, которую еще ребенком привезли в Константинополь, чтобы упрочить политический союз, не имела детей до рождения Льва. Счастливое событие состоялось, и годом позже Лев был коронован соправителем. В этих двух мерах – сооружения пурпурных палат и коронации перворожденного сына – видно стремление Константина обеспечить продолжение своей династии. И хотя он имел еще много сыновей от третьей жены и обеспечил им всем высокие должности, но все же своим наследником император всегда считал Льва.

Чтобы особо подчеркнуть истинно императорское рождение, характеризовавшееся новым термином «рожденный в пурпуре», Константин желал сделать титул императора наследственным. Римский принцип выборов сенатом, армией и народом его не устраивал. Пурпурный «роддом» был вкладом Константина в новый средневековый метод определения очевидного наследника; он же выводил из игры сенатскую аристократию и генералов. Другие правители, такие как Ираклий, уже заявляли о сохранении власти в руках одной семьи, а те, у кого не было сыновей, могли усыновить ребенка. В переходе от Античности к Средневековью этот момент является критическим. Специальные родовые палаты в дворцовом комплексе помогли Константину V найти решение для тех, кто противился правлению его семьи. Он намеревался дать начало новой традиции: отныне и впредь только porphyrogennetos будут считаться законными правителями Византии.

Конечно, такое развитие событий не остановило соперников и узурпаторов, пытавшихся захватить власть. Порфир использовался и для других целей. К примеру, императрица Ирина приказала ослепить своего сына Константина VI, причем в том же помещении – Порфире, где она когда-то дала ему жизнь. Позже императрица использовала его во время раздач подарков аристократками на празднике Брумалия. В сложной ситуации, возникшей в начале X в., мы видим, как правящий император использовал его – вполне сознательно – для продвижения своих династических намерений.

Император Лев VI, прозванный Философом и Мудрым (886–912), который был женат трижды, лишился всех своих жен. Первая – Феофано – была скорее затворницей, чем действующей императрицей. После ее смерти император приказал изобразить сцены из ее жизни на фресках в Большом дворце, а затем женился на своей любовнице Зое Заутце, которая умерла, так и не дав императору законного наследника. Чтобы жениться в третий раз, императору пришлось понести суровое наказание, поскольку у церкви были строгие взгляды на христианский брак: если супруга умирает, вторая женитьба разрешается, но не поощряется, а третья считается неприемлемой. Лев, однако, сделал третьей императрицей Евдокию Ваяну. В 901 г. та умерла при родах вместе с ребенком, это поставило императора в крайне затруднительное положение – ему был отчаянно нужен наследник. Но патриарх Николай I Мистик напомнил ему о церковном правиле: вступление в четвертый брак – грязный акт, достойный только низших животных.

Поэтому император жил со своей любовницей, Зоей Карбонопсиной («Черноглазой»), до того, как ей пришло время рожать. Тогда Лев поместил ее в Порфиру. Там в мае 905 г. родился его долгожданный сын. Хотя традиция требовала, чтобы ребенка назвали Василием в честь деда по отцовской линии (Василия I), Лев решил назвать porphyrogennetos Константином, в честь всех предыдущих правителей, носивших это имя, вплоть до Константина Великого, основателя христианской империи и ее столицы. Но поскольку патриарх Николай оставался непреклонным и не пожелал принять Зою Карбонопсину, ребенка крестили лишь после того, как Лев согласился оставить любовницу и отослать ее в монастырь. Таким образом Константин был признан законным сыном Льва. Тогда император поселил Зою во дворце и подкупил священника, чтобы он их поженил. Патриарх Николай пришел в ярость и отлучил Льва от церкви почти на целый год.

В конце концов удалось прийти к компромиссу, и Николай заявил, что больше не будет разрешено ни одного четвертого брака. Константин был признан императорским наследником и стал одним из самых известных из детей, «рожденных в пурпуре». Его прозвали Порфирогенет, или Багрянородный, но и это не обеспечило мирного перехода власти в его руки после смерти Льва в 912 г. После короткого правления его брата Александра восьмилетний Константин остался единоличным правителем. В 913 г. в регентский совет вошли его мать и патриарх Николай, остававшийся – что неудивительно – недовольным. Через шесть лет под предлогом защиты наследства Константина императорскую власть узурпировал флотоводец Роман Лакапин, который правил в 920–944 гг., позаботившись о высоких должностях для собственных сыновей. Хотя номинально Константин считался императором с 913 г., избавиться от Лакапинов ему удалось только в 945 г. Пурпурная аура поддерживала его в течение двадцати шести лет. Потом он правил империей до 959 г., стал ученым, художником, покровителем золотых дел мастеров, иллюстраторов манускриптов и ремесленников, способствовал возрождению искусства, зачастую обращаясь к античной мифологии.

К этому времени термин porphyrogennetos был признан на Западе как указание предназначения, что создавало трудности при заключении браков, поскольку найти императорскую невесту было совсем не просто. Как мы видели, Константин VII Багрянородный настоял, чтобы византийские принцессы ценились так же высоко, как императорские регалии и «греческий огонь». Ведя отчаянную борьбу за утверждение своего права на императорский трон, Константин составил для себя весьма возвышенные понятия о том, что это значит – быть «рожденным в пурпуре». Он осудил Льва III за выбор хазарской принцессы для своего сына (это навлекло позор на империю), а Романа I – за разрешение, данное им внучке – Марии Лакапин – выйти замуж за Петра Булгарского. В связи с этим «неприличным» браком Константин охарактеризовал Романа следующим образом: «Роман… был простым и неграмотным человеком, не принадлежал к тем, кто с детства воспитан в царских дворцах, он был не из царского и знатного рода, а поэтому он многое вершил деспотично и крайне самовластно… Так как вопреки канону и церковной традиции, вопреки повелению и заповеди великого и святого императора Константина он совершил это [брак], поэтому еще при жизни вышеназванный господин Роман был крайне ненавидим, порицаем и поносим и советом синклита, и всем народом, и самою церковью…»[40]

Несмотря на такую «бездну презрения» к Роману I, старший сын Константина был назван Романом, а женился он на западной принцессе Берте. В адресованной сыну книге Константин всячески старался подчеркнуть высокое происхождение Берты: «Ее отцом был король Гуго, а дед славного короля Гуго происходит из рода Карла Великого, о котором много песен и рассказов, повествующих о его воинских подвигах. Сей Карл был единоличным правителем всех королевств, а царствовал сам в великом королевстве франков. …Берта, прибывшая в Константинополь и обручившаяся с „рожденным в пурпуре“ Романом, сыном Константина, христолюбивого деспота, была дочерью сего славного короля Гуго. Она звалась Бертой по имени своей бабки, старшей Берты, что царствовала после смерти Адельберта, своего мужа, и переименована была в Евдокию, по имени и бабки, и сестры Константина, христолюбивого деспота».[41]

Однако Евдокия умерла довольно скоро, и Роман II (959–963) выбрал жену, которая, если верить слухам, являлась дочерью хозяина постоялого двора.

Несмотря на титул, жизнь многих porphyrogennetoi вовсе не была легкой, как и у Константина VII. Его внук, Василий II, тоже унаследовал трон, будучи еще ребенком, – в 963 г., а власть получил в 976 г. Во время первых десятилетий своего правления ему противостояли семьи Фока и Склир, а Василий Лакапин, parakoimomenos – главный евнух и китонит – манипулировал им как хотел. В 987 г., когда Василий пытался подавить мятеж, он принял военную помощь киевского князя Владимира, но за это пришлось заплатить высокую цену. Молодой император обещал, что его сестра Анна выйдет замуж за Владимира. За это Владимир обещал принять крещение и сделать христианами своих подданных. Последовательность событий не вполне ясна, но результат очевиден: Анна вышла замуж за князя Владимира и переехала в Киев, где стала насаждать византийские привычки. Многочисленные византийские клирики, сопровождавшие ее в поездке из Константинополя, также стали пропагандировать ортодоксальные практики, поощряли монашество и продвигали византийскую культуру. Несмотря на предостережения Константина VII против браков porphyrogennetoi принцесс с иностранцами, этот инструмент активно использовался в дипломатии, также византийские принцы женились и на западных невестах.

Самые удивительные примеры porphyrogennetoi, преодолевших все трудности и воплотивших свои претензии на императорскую власть, – Зоя и Феодора, две племянницы Василия II. Поскольку сам Василий так и не женился, сестры стали последними живыми наследницами Македонской династии, основанной Василием I. Представляется странным, что ни Василий II, ни его брат Константин VIII, их отец, не сумели обеспечить продолжения рода, выдав сестер замуж. Зоя, которая, как утверждают, слыла красавицей, была помолвлена с юным принцем, наполовину византийцем, Оттоном III. Однако, приехав в Италию в 1002 г., Зоя узнала о его смерти. В 1028 г., когда ее отец Константин VIII почувствовал приближение смерти, он устроил брак Зои с престарелым генералом Романом III Аргиром (1028–1034), но у них не было детей. После смерти первого мужа Зоя возвела на трон еще троих мужчин: Михаила IV (1034–1041), Михаила V (племянника могущественного придворного – евнуха, которого она усыновила; правил в 1041–1042) и Константина IX Мономаха (1042–1055). Михаил IV ушел в монастырь, Михаил V попытался узурпировать императорскую власть, сослав Зою в монастырь, что спровоцировало население Константинополя на бунт. Его ослепили, и две сестры porphyrogennetoi были восстановлены в правах. Судя по всему, в столице не сомневались: Зоя и Феодора – единственные законные наследницы Македонской династии.

С согласия Зои Константин IX поселил свою любовницу Марию Склирену в Большом дворце, в комнате, расположенной в противоположном крыле от императорских покоев. Он возвысил ее до весьма почетного положения, но народный гнев не позволил назвать ее императрицей. Несмотря на три брака, ни один из мужей не подарил Зое столь нужного ей ребенка, и в 1050 г. она умерла, оставив у власти Константина IX. Он завел еще одну любовницу и в отсутствие посторонних называл ее императрицей. Но на публике Феодора porphyrogennetoi оставалась единственной женщиной, которой разрешалось использовать этот титул. Узнав, что Константин IX умирает, Феодора вернулась в город, чтобы потребовать трон, и легко привлекла на свою сторону дворцовую стражу. Историк XI в. Пселл пишет, что «были определенные факторы, которые сделали ее влияние на них всесильным: факт, что она была „рождена в пурпуре“; ее мягкий характер, печальные обстоятельства ее прежней жизни».[42]

Несмотря на длительное вынужденное уединение, она приняла на себя обязанности мужчины и стала править одна, как будто только теперь поняла свое истинное призвание.

Хотя сестры porphyrogennetoi успешно доказали свое право на трон, со смертью Феодоры в 1056 г. прекратила свое существование Македонская династия. Семейство Дука сделало попытку использовать порфир, чтобы создать собственную династию, но это удалось им лишь в союзе с кланом Комнинов, который в 1081 г. захватил власть. Алексей I Комнин и его супруга Ирина произвели на свет девять детей, и все они родились в «пурпуре». Старший ребенок – девочка – Анна Комнина была очень высокого мнения о своих правах. Хотя она считала, что факт первородства давал ей основания претендовать на императорский трон, но после смерти отца императором стал ее младший брат Иоанн, а его наследником – сын Иоанна Мануил. Но последний из Комнинов porphyrogennetoi, имевший права на трон, Алексей II (1180–1183) был свергнут кузеном своего отца Андроником I (1183–1185) и убит. Так что, хотя порфир помог установлению династии Комнинов, он не смог обеспечить права юного принца.

Как мы видели, если porphyrogennetos не был достаточно зрелым, чтобы править самостоятельно, власть могли узурпировать другие люди. Императрицы-матери – Феодора в 843 г. и Зоя Карбонопсина в 913 г. – выступали как регентши своих сыновей, следуя примеру Ирины. В спорных обстоятельствах на сцене появлялись честолюбивые евнухи, такие как Василий Лакапин или Иоанн Орфанотроф, дядя Михаила V, которые объявляли себя защитниками porphyrogennetos. Но жители Константинополя, впрочем, как, вероятно, и других частей империи, хранили верность тем, кто был «рожден в пурпуре», и неоднократно вмешивались, чтобы защитить их от врагов. Высокий престиж титула доказывает тот факт, что после 1204 г. его присвоили себе представители рода Ласкарисов, правившего в Никее, хотя они никак не могли быть «рождены в пурпуре». Определение porphyrogennetos стало титулом, отличавшим императоров, и использовалось династией Палеолог до 1453 г. Простая инновация – пурпурный «роддом», гарантировавший законность императорской власти, – просуществовала 700 лет и принесла пользу четырем правящим династиям Византии. Ни одна империя не создавала такого незамысловатого и действенного инструмента.

Мыс Афон – восточная часть полуострова Халкидики, соединенного с греческим материком узким перешейком. Он выступает на 45 км в Эгейское море (в его северной части), круто поднимаясь из моря, поросший лесом и сравнительно недоступный. Он завершается горным конусом высотой 2 тыс. м. Задолго до того, как на горе стали строить монастыри, узкую полоску земли выбирали отдельные люди – святые отшельники, пожелавшие удалиться от мирской суеты. Как и другие негостеприимные горные районы, такие как Вифиния в западной части Малой Азии, Афон посчитали достойным эквивалентом бесплодной пустыне, куда удалялись монахи древности. Вскормленные писаниями и высказываниями (apophthegmata) Отцов пустыни, отшельники горы Афон адаптировали инструкции IV–V вв. к новой обстановке. При этом опыт ссыльных монахов-иконофилов вполне мог пригодиться: после возобновления иконоборчества, когда св. Феодор Студит был изгнан из монастыря, он и его ученики провели некоторое время в Фессалониках, недалеко от мыса Афон.

Гора Афон стала известной Святой горой, населенной монахами, которые отказались допускать к себе женщин. Их авторитет основывался на унаследованных традициях духовной жизни, уходивших корнями в ранние дни христианства. Византийские монахи черпали вдохновение из первых монашеских центров в Египте, Палестине и Сирии, в которых создавались писания о монашеской жизни и руководства по духовному развитию, молитвы и гимны, велись записи о достижениях аскетов. Каждое поколение добавляло комментарии к этим материалам, новые тексты о монашеской дисциплине, придумывало новые пути организации монастырей. Несколько типов монашеских устройств представляли идиоритмики – отшельники, жившие самостоятельно в лаврах, или группами (koinos bios, отсюда koinobion – киновия – одно из названий общежительного монастыря). Это устройство было доминирующим на горе Афон в Средние века.

Общины на горе Афон изначально вдохновлялись ранними христианскими традициями Ближнего Востока, но постепенно сформировался другой тип Святой горы с собственной конституцией. С самого начала, возможно в период иконоборчества, на горе жили самодостаточные общины, существовавшие согласно правилам, заложенным их основателями. Византийские императоры покровительствовали святогорцам; некоторые даже приняли на Афоне постриг. После падения Византии и начала оттоманской оккупации в 1453 г. монашеская жизнь на горе продолжилась. Монахам помогали ортодоксальные государства, включая Россию. В 1924 г. независимость Святой горы в современном греческом государстве была определена «Уставной хартией Святой горы Афонской».

Ранние записи, касающиеся христианской монашеской жизни, содержали самые разные правила, начиная от тех, что приписывают Пахомию, и предписаний, изложенных в жизнеописании Антония, до ответов, данных св. Василием на поставленные перед ним вопросы («Правила святого Василия»). Однако не было единого документа, который бы доминировал во всех монастырях Восточного Средиземноморья. В отличие от Правила св. Бенедикта (Венедикта), вдохновившего монахов на Западе, каждый восточный монастырь принимал собственный устав, а отдельные святые отшельники продолжали вести затворническую жизнь, согласно собственным понятиям. Удивительные традиции столпников V и VI вв. вдохновляли последователей на горе Галезион в Малой Азии и в центральной части Греции до XI в. (но не на горе Афон). Разбросанные группы отшельников могли встречаться по воскресеньям, чтобы принять участие в литургии, после чего снова возвращаться в свои уединенные жилища – по образцу сирийских и палестинских лавр. Хотя исламские завоевания VII в. вынудили многих монахов бежать из своих домов, они нашли более благоприятное окружение в Византии, Италии (особенно в Риме) и Малой Азии (горы Каппадокии и Вифинии). Изучая те же тексты, которые учили телесной самодисциплине посредством духовных упражнений, они собственным примером привлекали новых учеников.

Для тех монахов и монахинь, что поклонялись иконам, преследования иконоборцев были не просто очередной дестабилизацией: гонения пробудили тайное поклонение иконам, которые приходилось прятать. Для тех, кто согласился с духовной реформой культа, поддержка иконоборчества принесла плоды – к примеру, они могли занимать здания, из которых изгонялись иконофилы. Таким образом, период активных преследований породил значительную мобильность, укрепил древний принцип странствий, когда монахи, избравшие жизнь в крайней бедности, перемещались из одного центра в другой, полагаясь на христианскую благотворительность. Это стало еще одной чертой византийского монашества и позволило монахам совершать паломничества в знаменитые своей святостью монастыри, посещая духовных лидеров. Западный принцип жизни на одном месте в Византии чаще применялся монахинями, чем монахами.

Хотя считается, что монахи с Афона сыграли главную роль в Торжестве православия в 843 г., неясно, кем они были. Члены Студийской общины и некоторые другие группы сыграли видную роль в противодействии Феодоры иконоборчеству. Монашеская жизнь на Афоне развивалась неспешно – от отдельных отшельников, живших далеко друг от друга, до оседлых сообществ, селившихся в специально построенных для этого помещениях. Общинный принцип жизни выработался постепенно и продвигался его основателями, такими как Евфимий Младший, который впервые посетил Афон в 859 г. Одиннадцатью годами позже тот же святой перестроил разрушенную церковь на горе Перистера, что недалеко от Фессалоник, преобразовал в монастырь и посвятил его св. Андрею. К 883 г. еще одну общину создали в Колобу, вблизи епархии Иериссо (Иериссос), а не на самом полуострове. Хотя в истории раннего монашества на Святой горе есть много легендарных имен, монах Евстафий, упомянутый в документе 894 г., существовал точно. Он являлся духовным отцом овдовевшей дамы по имени Григория, которая решила передать всю свою собственность его монашеской общине. С одобрения детей она сохранила только землю, обещанную ее рабу, которого следовало освободить после ее смерти. В качестве условия сделки монахи были обязаны молиться за упокой ее души. Эта запись показывает, почему монастыри на Святой горе постепенно начали процветать.

Чтобы создать монастырь, отшельники должны были начинать с постройки церкви, где можно совершать литургию. Как правило, основатель играл главную роль в этой деятельности. Позднее строились кельи для монахов, трапезная, где они могли вместе есть, отдельные помещения для кухни, прачечной, медицинских запасов (в основном сушеных трав) и складов. Основатель писал для своего детища устав или хартию (типикон), как правило опираясь на уже существовавшие документы, как, например, тот, что был написан Феодором Студитом в конце VIII в. и часто копировался. Также могли использоваться ранние христианские тексты – правила св. Василия, сборники церковных канонов и наставления святых. Такие монастырские хартии представляют систематизацию христианской теологии монашества. Каждая определяет порядок, который следовало соблюдать: в котором часу монахи будут проводить литургию, сколько времени работать в поле и на огороде, когда им разрешается брать книги из библиотеки, что они должны есть и какую одежду носить. Поскольку у хартий есть много общих черт, ясно, что распорядок дня и прочие правила в разных монастырях похожи. Упоминание о лазарете, где можно ухаживать за больными и престарелыми, о своеобразной тюрьме, где виновные в серьезных грехах могли искупить свою вину на хлебе и воде, и об отдельных кельях для монахов, желавших оставаться в уединении, отражает личные желания основателя. Также мог предусматриваться склеп для мощей усопших монахов, которые переносились с кладбищ с большой почтительностью. Так было в монастыре Св. Екатерины на горе Синай, где посетителям и сегодня показывают черепа и кости бывших членов общины. Какими бы ни были различия между монастырями, все монахи давали фундаментальные обеты целомудрия, бедности и покорности настоятелям. Официальная церемония приема нового члена общины включала символическое остригание волос, но впоследствии ортодоксальные монахи обычно отращивали волосы и больше их не стригли. Этих людей всегда можно узнать по черным одеждам, но круглой тонзуры, как у представителей западной церкви, у них не было.

Поскольку Афон является гористым и не подходящим для выращивания зерновых культур местом, монахам нужны были близлежащие земли и собственность, чтобы обеспечить себя продовольствием. Отсюда близкие связи с соседями – мирянами, которые получали духовное руководство и помощь, а сами поддерживали монастыри дарами. Динамика пополнения монастырей развивалась на основе именно такой местной интеграции. Информация о новых монастырях распространялась, привлекая людей из более далеких регионов. По мере роста богатства монастырей у больших богатых семейств появился способ инвестирования в духовную жизнь: один сын становился монахом, другой – военным, самый младший мог стать евнухом и вместе с дочерью отправиться к императорскому двору.

Мирские покровители монастырей желали, чтобы монахи молились о спасении их душ. С самой ранней истории горы Афон императоры по этой же причине искали общения с монахами. В 883 г. Василий I издал императорский декрет, защищавший их от местных пастухов, которым нравилось пасти скот на полуострове. Роман I Лакапин выделил афонским монахам ежегодный пенсион и в 941–942 гг. установил границу в районе Иериссоса. Спустя 14 лет появилось первое название монастыря – Ксиропотам (буквально – «сухая река»). Его основание приписывают Павлу Ксиропотамскому, которому мирянин по имени Иоанн в 956 г. выделил щедрый дар, – Никифор Фока, став в 963 г. императором, начал вносить пожертвования в лавру; ежегодный грант в 244 золотых монет и регулярные поставки пшеницы обеспечили быстрый рост монастыря.

История этого монастыря, ставшего известным как Великая лавра, записана в двух вариантах в «Житии св. Афанасия». Будущий святой родился в Трабзоне около 925 г. и стал учителем в Константинополе, после чего принял монашество. Как и всем новичкам, ему потребовались мудрые советы опытного аскета преподобного Михаила Малеина, который руководил группой отшельников на горе Кимин в Вифинии. Одним из его спутников в этом духовном образовании был Никифор Фока, позже ставший императором. Из Вифинии Афанасий отправился на Афон, в поисках уединения. Столь дальнее путешествие – от Трабзона до Афона – не является необычным в рассказах о средневековых монахах, которые часто совершали паломничества в Иерусалим, Рим и на Синай. Несмотря на старания Афанасия оставаться неизвестным, слава о нем распространилась и привлекла многочисленных последователей, а императорская поддержка сделала возможным основание в 963–964 гг. монастыря. Став настоятелем, Афанасий написал монастырскую хартию и еще несколько документов для наставления монахов. В течение следующих 30 лет их число увеличивалось так быстро, что стала очевидной необходимость нового масштабного строительства. И появился большой, окруженный стеной монастырь. Афанасий умер около 1001 г., упав с лестницы, на которую забрался, чтобы проверить надежность строительства новой церкви (по другим данным, святой был погребен под обрушившейся крышей храма. – Ред.).

Монашеская экспансия не ограничивалась Афоном: во всех частях империи, включая города, верующие христиане и мирские покровители поддерживали новые монастыри. В Каппадокии в туфовых долинах обнаружили пещерные поселения, церковные и светские, некоторые из них были украшены высококачественными фресками. Но не сохранилось никаких текстов, и потому нам ничего не известно о строителях, которые вполне могли быть монахами. А в Стирийском монастыре, что в центральной части Греции, в «Житии св. Луки», составленном его учениками, сказано, что он превратил свой сад в «прекрасный рай», но прятал свое жилище в самой чаще, так чтобы оно оставалось незамеченным. Он всегда боролся с тщеславием и был больше похож на мертвеца, чем на живого человека. Монах Иоанн Ксенос написал повествование о своих стараниях в постройке церквей, посадках деревьев и зерновых, установке ульев и устройстве монахов в горах Крита. Больше 30 лет он странствовал от одного поселения к другому, привлекал местных жителей к строительным работам, и в 1082 г. прибыл в столицу, чтобы получить для них защиту патриарха.

Для некоторых византийцев городское монашество было невозможным по определению – ведь оно помещало тех, кто желал провести жизнь в уединении и молитвах, размышлениях и тишине, в городской шум и суету. Но, как мы уже говорили, монахам в V в. разрешалось оставаться в Константинополе, а в нем процветало довольно много монастырей. Одни – такие как Студийский, Хора, Христа Эвергета и Далмата – стали известными и просуществовали много веков. Монастырь Далмата – самый первый – был основан за стенами Константинополя в 382 г. и использовался до XII в., когда его преобразовали в женский монастырь. Другие нам известны по единичным упоминаниям и остаются неидентифицированными. То же самое касается женских монастырей – в отличие от мужских, о них осталось намного меньше документов.

С глубокой древности женщины разделяли стремление мужчин посвятить свою жизнь Богу. Для них создавались женские монастыри. Чаще всего они существовали в городской среде под защитой епископа. В Константинополе Иоанн Златоуст (390–404) поддерживал женский монастырь, основанный Олимпиадой, богатой наследницей, также сделавшей хорошие пожертвования церкви. В переписке с ней Иоанн хвалил ее преданность вере и высоко ценил материальную поддержку монашества (см. «Советы Олимпиаде». – Ред.). Основанный ею монастырь существовал больше двух веков – возможно, и дольше. В начале VII в. настоятельница Сергия составила житие святой, включив в него рассказ о чудесном обретении мощей мученицы Олимпиады. Но это исключение. Из жизнеописаний женщин-святых ясно, что их преданность монашеской жизни была ничуть не меньше, чем у мужчин, но их обители – будь они в городе или в сельской местности – обычно существовали на протяжении одного-двух поколений после ухода в мир иной их основательниц. Во время иконоборчества, когда поклонение иконам становилось тайным личным делом, женщины прятали иконы в собственных домах, а не в монастырях. Это оказалось началом более поздней модели домашней святости, что позволило замужних мирянок причислять к лику святых (например, св. Мария Младшая в X в.).

Пока монастыри распространялись по всей Византии, на горе Афон создавалась собственная система управления. Сначала все монахи и отшельники избирали Протос (буквально – «первый»), чтобы представлять их в отношениях с внешним миром. Позже появился совет монастырей, хотя Лавра, Ватопед и Ивирон – община грузинских монахов – остались независимыми. Столицей Святой горы стала Карея, где два раза в год собирались все монахи. Пока оба императора и патриархи пытались влиять на них и регулировать отношения между группами монахов Афона, ведущие настоятели старались выторговать привилегии для своих общин. Так, они успешно добились освобождения от всех имперских налогов и увеличения количества и размеров судов, на которых монахи транспортировали свою продукцию на рынок.

В 1045 г. Константин IX Мономах выпустил новую хартию для Святой горы, которая отмечала и исправляла некоторые отрицательные аспекты. Часть монахов жаловалась на допуск в монастыри евнухов и мальчиков, на размер монастырских судов и их использование для коммерческих целей, на использование скота, рубку хвороста и экспорт умбры для строительства – все это следовало исправить. Понятно, что император был поставлен в известность о фракционных интригах, так же как о неканонических актах, таких как прием в монастырь юных мальчиков. Он приказал, чтобы все самые благочестивые взрослые прибыли на общий сбор и приняли участие в решении, проявляя богобоязненность и стремление к правде, свободной от всех проявлений фаворитизма и взяточничества, чувства коллективизма, пристрастности, а также зависти, вражды и мести.

Некоторые из проблем возникли из-за быстрого роста числа монахов, в результате чего не хватало продовольствия. На Святую гору приходили люди из всех уголков христианского мира, сначала как гости и паломники, потом как братья, стремившиеся к монашеской жизни. Ивирон служил общиной для монахов из Грузии, бенедиктинцы из Амальфи (Южная Италия) построили на горе Афон три дома, здесь же селились бесчисленные армяне, славяне и булгары. В XII в. булгары, россы и сербы стали играть более важную роль на горе Афон. Они жили в Пантелеймоновом монастыре, Зографе и Хиландаре, в который удалился сербский правитель Стефан Неманя и его сын Савва. Гора Афон принимала всех приверженцев ортодоксальной церкви. Монахи поддерживали связи с монастырями на горе Синай и в других регионах. Некоторые монахи, посетившие Святую гору и прошедшие духовное обучение, уходили в иные места и основывали собственные монастыри, другие становились епископами и даже патриархами.

Пока распространение монашества на горе Афон поддерживалось имперским покровительством, настоятели монастырей тоже старались освободить свои обширные поместья от налогов. Императоры неохотно шли навстречу и не одобряли создания новых монастырей за счет старых, которые нередко начинали разрушаться. В ряде законов X в. (см. гл. 14) они старались сконцентрировать религиозное служение в уже существовавших монастырях. Никифор Фока хотя и поддерживал Афанасия в Лавре, но в 964 г. усилил эти законы, правда, успеха не достиг. Светские покровители часто хотели создать собственные общины, которые носили бы их имена, где за них молились бы после смерти, и потому гора Афон продолжала привлекать благотворителей.

В поздневизантийском периоде монахи горы Афон были втянуты в острый теологический спор относительно исихазма (hesychia, буквально – «тишина, молчание»), который продемонстрировал важность Святой горы в религиозной жизни империи. В начале XIII в. Григорий Синаит, некоторое время обучавшийся на Синае, внедрил практики исихазма на горе Афон. Они основывались на повторении простой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя» в сочетании с дыхательными упражнениями, призванными повысить концентрацию внимания и поднять сознание монаха на более высокий уровень. Теория исихазма особенно подходила тем афонским отшельникам, которые жили в изоляции и молились в одиночестве (идиоритмия). Она обрела большую известность и влияние благодаря Григорию Паламе (1296–1359), тогда настоятелю монастыря Эсфигмен, одного из старейших на Святой горе. В своих трудах Палама развил принципы исихазма. Он был вдохновлен моментом, когда ученики увидели свет преображенного Христа на горе Табор (Мф., 17: 1–6). Он верил, что монахи могут чувствовать Божественную энергию, видеть нерукотворный свет и стать подобными Богу:

«Те, кто угодил Богу и достиг главнейшей цели – мистического единения с Богом, обожествления, они в Боге, потому что обожествлены Им, а он в них, потому что это Он обожествил их, и они тоже участвуют в Божественной энергии».

С Григорием Паламой горячо спорил Варлаам Калабрийский, ортодоксальный монах из Южной Италии, равно как и многие другие, считавшие исихазм «пуподушием», так как, по их мнению, исихасты считали пупок местом пребывания души.[43] В 1339 г. Варлаам, настоятель одного из монастырей Константинополя, был послан Андроником III на Запад с разными дипломатическими миссиями, связанными с предполагаемым объединением восточной и западной церквей. Обладая двуязычной культурой, Варлаам знал теологию св. Фомы Аквинского (еще не переведенную на греческий язык), которая усилила его сомнения о духовном мистицизме, воплощенном в исихазме. В трудах, направленных против Григория Паламы, он резко критиковал практику исихастов, что привело к его осуждению на местном церковном соборе в 1341 г. Годом позже он перешел в римско-католическую веру и был назначен епископом Джераче в Южной Италии. Хотя оппоненты уничтожили большинство трудов Варлаама, представляется, что он опирался на логический аристотелизм Аквинского, противопоставлял его платонической и неоплатонической теологии исихазма. В этом отношении Византия создала отличную от других мистическую духовность, никогда не имевшую никаких параллелей на Западе. Скорее, она ближе многим восточным религиям. В этом главное отличие ортодоксальной традиции от интеллектуальной теологии Запада, где монахи оперировали прямыми философскими аргументами и логическими обоснованиями.

С 1004 или 1005 г., когда византийская аристократка Мария Аргирополина использовала в Венеции свою маленькую золотую вилку, поведение людей за столом изменилось навсегда. Поначалу вилки сочли претенциозными; они стали предметами роскоши, которые часто изготовляли из драгоценных металлов с костяными или эбеновыми ручками. Монархи собирали их и завещали церквам. Римляне использовали вилки в древности, вкушая пищу на диванах. Но и диваны, и вилки в раннем Средневековье были позабыты: для мяса использовали примитивный столовый инструмент с одним острым концом, и люди ели руками. Знакомая всем и каждому вилка, которой Норберт Элиас приписал «цивилизаторскую» роль, вернулась в Европу благодаря Византии. Золотая вилка Марии является лишь символом многих аспектов византийского культурного влияния на Запад.

Это влияние было особенно очевидным в поселении, расположенном в головной части Адриатики. Его основали беглецы с материковой части Италии во время нашествий лангобардов в VI в. – в будущем это город Венеция. Перебравшись со всеми своими пожитками на песчаные банки, образовавшие острова лагуны, жители стали опытными мореплавателями и судостроителями. Они активно использовали имевшиеся в их распоряжении запасы рыбы и соли. Ими правил экзарх Равенны, сохранявший связь с Константинополем. В начале VII в. император Ираклий выделил средства для постройки церкви Богоматери на Торчелло (Санта-Мария-Ассунта, которая была позднее перестроена с грандиозным ансамблем византийских мозаик), и местные жители создали новый город, назвав его в честь императора Civitas Nova Heracleana. Сочетание местного богатства, военной поддержки из Равенны, епархии, созданной в Маламокко, и культурных инвестиций из Византии создали ядро Венеции, куда вошли разбросанные на разных островах общины.

Лангобардские вторжения в Северную Италию также оказали давление на византийский экзархат Равенны, в котором редко было достаточно войск и средств, чтобы защитить территорию, покоренную воинами Юстиниана. В 751 г. король Дезидерий наконец реализовал честолюбивые планы лангобардов и захватил Равенну. Византия переместила свое внимание непосредственно на Венецию. Но ее обитатели осторожно балансировали между союзом с Византией и поиском союзников на Западе. Начиная с VIII в. они поддерживали близкие отношения с франками, чтобы сохранить независимость от враждебных сил – в первую очередь лангобардов, а позднее – венгров. Старый римский титул венецианского герцога постепенно утратил византийские корни; герцог (dux) превратился в дожа (doge), под руководством которого мало-помалу сформировалась автономная система городского управления. Контакты с востоком укрепились византийским контролем над некоторыми далматинскими портами на восточном берегу Адриатики, и венецианские корабли регулярно перевозили послов, путешествовавших между востоком и западом. Известно, что венецианские купцы торговали лесом для судостроения, пшеницей, солью и рабами. Археологические находки предполагают также распространение венецианского стекла и гончарных изделий, таких как амфоры для транспортировки вина, зерна и масла. В конце IX в. дож Орсеоло подарил набор из 12 колоколов императору, получив в качестве ответного дара шелка.

Очень прибыльная торговля рабами объединяла венецианцев с мусульманским миром, хотя римские папы регулярно осуждали торговлю с нехристианами. Византийские императоры ее тоже запрещали – особенно когда находились в состоянии войны с исламом. Венецианцы продолжали продавать рабов (и христианских, и нехристианских пленных) в торговых центрах восточной части Средиземноморья, а сами покупали там специи, драгоценные камни и ладан. В 829 г. они воспользовались христианскими тревогами в Александрии относительно возможных мусульманских преследований, чтобы тайком вывезти из Египта мощи св. Марка. Этот святой стал покровителем Венеции, а его золотой лев до сих пор украшает городской флаг. Когда началось строительство большой новой церкви, достойной вместить драгоценные мощи, был выбран византийский стиль архитектуры. В 976 г. церковь Св. Марка уничтожил огонь, но ее восстановили и позднее заменили величественной базиликой, которая возвышается на площади Св. Марка и сегодня. Архитекторы из Константинополя, вдохновленные церковью Св. Апостолов в византийской столице, начали строительство базилики в середине XI в. при доже Доменико Констарини и создали грандиозное сооружение, характеризующееся византийскими куполами и мозаичными украшениями, а также некоторыми западными архитектурными элементами. На западном входе были поставлены бронзовые двери, изготовленные в Константинополе, а за высоким алтарем установили Пала д’Оро – великолепный алтарный образ из золота и эмали, заказанный дожем Орделафо Фальером в 1105 г. Воздействие имперской культуры возросло после 1204 г. благодаря материалам, привезенным из Византии. В Венецию доставили четырех бронзовых коней с константинопольского ипподрома, резные столбы из церкви Св. Полиевкта и порфировую скульптуру четырех тетрархов – теперь она вмонтирована в южный фасад собора Св. Марка. Эта базилика символизирует восхищение венецианцев византийской культурой.

Высокопоставленные венецианцы стремились к византийским титулам и почетным званиям. Они регулярно отправляли сыновей в столицу учиться и поощряли их браки с византийскими дамами. Мария Аргирополина – воплощение тесных связей византийцев и венецианцев. Ее брак с Джованни, сыном Пьетро II (дож с 991 по 1008 г.), был знаком византийской благодарности Венеции за недавнюю военно-морскую помощь, расстроившую арабскую осаду южноитальянского города Бари. Этот брак объединил аристократический род Аргир (Аргиропуло) с известным венецианским родом Орсеоло; Роман Аргир, близкий родственник Марии, в 1028–1034 гг. был императором. Свадьбу сыграли в Константинополе летом 1004 г. Патриарх благословил молодую чету, а императоры Василий II и Константин VIII возложили золотые венцы на их головы. Когда Мария и Джованни вернулись в Венецию, их торжественно приветствовал весь город, а рождение их сына, названного в честь византийского императора Василием, было встречено общим ликованием. Правда, тремя годами позже все трое умерли во время эпидемии. Тем не менее их союз укрепил отношения между Венецианской республикой и империей.

Константинополь развивал эти связи не только ради культуры, но и по стратегическим соображениям: венецианский флот строился, чтобы выполнять и военные, и торговые задачи, а также при необходимости оказать бесценную помощь Византии, старавшейся защитить территории Южной Италии. Отношения были оформлены документом, подписанным Василием II в марте 992 г. Венеция получала самый благоприятный торговый статус под прямым контролем министра иностранных дел. В этой грамоте, скрепленной золотой печатью (лат. Bulla Aurea, греч. chrysoboullos) и потому называемой хрисовул, перечислялись привилегии, дарованные венецианским купцам, в обмен на военную и военно-морскую помощь. Самым важным стала сниженная плата за вход и выход из константинопольского порта, которая предоставлялись только венецианским купцам и не распространялась на купцов или товары из других городов. Купцам из Амальфи и Ломбардии, так же как иудейским торговцам, оставалось только завидовать. В документе оговаривалось, что венецианцы всегда были верными слугами византийского императора, особенно когда требовалась их помощь в итальянских водах, и такое положение следовало сохранить.

Когда дож Пьетро Орсеоло инициировал обсуждение, приведшее к подписанию новой грамоты, формальный стиль его проведения наводил на мысль, что это не было равноправное двустороннее соглашение. Хотя венецианская провинция рассматривалась как независимое иностранное государство, а не подчиненная часть империи, Византия диктовала условия, а дож принимал их. Василий II совместил настойчивое требование поддержки на море с торговыми привилегиями, а когда Алексею I Комнину (1081–1118) потребовалось больше помощи на море, он расширил и привилегии. В XII в. Венеция имела в Константинополе не только целое поселение вдоль бухты Золотой Рог, но и крупные склады в разных эгейских портах. Местные византийские купцы все еще платили 10 %-й налог kommerkion, что вызывало неприязненное отношение к венецианцам. Позже, как мы увидим, Венеция пошла против Византии и после 1204 г. объединила свои разбросанные базы в колониальную империю, создав ее на руинах византийской имперской территории.

Пока Венеция развивала свои специфические связи с Константинополем, регионы Южной Италии и Сицилии оставались под прямым имперским контролем, и в раннем Средневековье они стали фемами. Сицилия была стратегически важна как пункт на морском пути между Новым и старым Римом, а отрезок между Диррахием и Бари соединял две половины сухопутного пути (Via Egnatia – Эгнатиева дорога). Император Лев III передал диоцез Восточный Иллирик, который включал эти районы, под контроль патриарха, тем самым укрепив самосознание греков. У империи также имелись союзники в разных прибрежных городах, включая Неаполь, Амальфи, Солерно и Равенну. Хотя северная часть Италии в VIII в. перешла под контроль лангобардов, а в IX в. арабы заняли Сицилию, два южных итальянских региона Калабрия и Апулия оставались частью Византийской империи до середины XI в. Затем Византия была вынуждена уступить их отряду авантюристов из Нормандии, являвшейся частью массового исхода молодых рыцарей, происходивших от викингов, которые устремились в дальние страны в поисках славы и богатства.

Пока итальянские торговые города создавали более тесный союз с Византией, другие западные страны предпочитали скреплять отношения с империей брачными союзами. Начиная с VIII в. и далее постоянно велись дипломатические переговоры, составной частью которых был вопрос о византийской невесте (porphyrogennita). В 767 г. Константин V одновременно отправил королю франков Пипину орган и брачное предложение, а позже придворный евнух императрицы Ирины остался на Западе, чтобы обучить дочь Карла Великого греческим обычаям. Но ни один из предполагаемых союзов не был заключен. В 901 г. Лев VI послал свою незаконную дочь Анну к Людовику III, королю Прованса (887–928). Константин VII Порфирогенет не только одобрил этот брак, но также выбрал западную невесту для собственного сына (см. гл. 17).

Византийские невесты были чрезвычайно привлекательными, поэтому и заключенные с ними браки считались очень престижными для европейских правителей. Феофано, племянница императора Иоанна I Цимисхия, считалась одной из самых заметных невест. В 972 г. Иоанн отправил ее, чтобы та вышла замуж за Оттона, сына германского правителя Оттона I (912–973). Хотя Никифор II Фока раньше ответил Лиутпранду отказом на предложение этого брака, Иоанну нужен был мир в Южной Италии, чтобы он мог сосредоточить все усилия на восточной границе, поэтому он снова начал переговоры с Западом. Феофано не была «рождена в пурпуре», но византийский двор хорошо подготовил ее к предстоящей миссии, и она привезла с собой большое приданое – шелка, драгоценности, иконы и манускрипты. Брачный контракт написали золотыми чернилами на свитке пергамента, раскрашенном так, чтобы походить на рулон византийского шелка. Церемонию в Риме изобразили на костяной пластине, на которой мы видим Христа, коронующего молодоженов в императорском стиле. Этот брак подтвердил центральное правило византийской политики: использование императорских родственниц для укрепления дипломатических отношений. Это было важно и в X в., когда Феофано вышла замуж за Оттона II, а Анна, сестра Василия II, была отправлена в Киев в жены князю Владимиру, и в XIV в., когда Феодора Кантакузина, дочь Иоанна VI, стала женой оттоманского правителя Охрана.

Благодаря брачному союзу, заключенному в 972 г. между Оттоном II и Феофано, влияние Византии распространилось на Северную Европу. Свекор выделил Феофано поместья возле Неймегена и Кельна, где она жила и в должное время дала жизнь четверым детям – трем дочерям и сыну, будущему Оттону III. Будучи женой западного императора, она участвовала в многочисленных пожертвованиях северным монастырям, а после его смерти в 983 г. продолжила строительство церквей в Риме, Франкфурте, Магдебурге и Ахене. Некоторые из них были посвящены восточным святым – Николаю, Дионисию, Алексию и Димитрию. Она укрепила культ Богородицы и св. Пантелеймона в Кельне, поместила своих дочерей в монастыри Кведлинбурга и Маастрихта, где хранились византийские шелка. Пока сын был ребенком, она издавала за него нормативные акты, причем использовала термин imperator, а не женский вариант – imperatrix. Она проследила, чтобы сын получил хорошее образование, изучил греческий язык, и всячески поощряла его интерес к классической культуре. Позднее он учился математике у Герберта Орильякского, ученого, который популяризировал арабские научные достижения в математике и астрономии в Европе, посредством переводов, сделанных в Каталонии. В 999 г. Оттон выдвинул его на папство под именем Сильвестр II. Задолго до того, как Оттон достиг брачного возраста, Феофано отправила посольство в Византию, чтобы ему нашли подходящую невесту. Переговоры были долгими, и в конце концов обе стороны пришли к соглашению относительно Зои, племянницы Василия II. Но этот брак так и не состоялся, поскольку император западного мира скончался на двадцать втором году жизни.

Расширение византийского влияния к северу от Альп было новшеством. В Италии Византию знали очень хорошо. Купцы из Неаполя, Амальфи и Салерно, а также из Пизы, Генуи, расположенных к северу, и Бари – к востоку, регулярно торговали в Константинополе, а монахи из Амальфи селились на горе Афон. Знание греческого языка был распространено на юге и на Сицилии, где на греческом диалекте говорят до сих пор. В XI в., когда византийское политическое влияние начало ослабевать, империя создала новую моду на церковные двери, отлитые из бронзы, которая захлестнула Италию. Византийские двери экспортировались в Амальфи, Монте-Гаргано, Монтекассино, Венецию. Когда аббат Дезидерий (1058–1087) перестраивал главную церковь в монастыре Св. Бенедикта (основанном им самим) в Монтекассино, он попросил, чтобы ему прислали мастеров-мозаичников, и заказал литургические принадлежности, включая бронзовые вещи и серебряный экран. Монастырский скрипторий создавал иллюстрированные манускрипты – по образцу византийских, а ремесленники занимались металлообработкой, резьбой по дереву, камню, кости, алебастру и изготовлением стекла. При Оттонах и Гогенштауфенах, правивших Италией и Германией, бенедиктинцы из Монтекассино регулярно путешествовали через Альпы и укрепляли знания о Византии при императорском дворе.

Если браки Феофано и Марии Аргирополины показывают, как глубоко ценилась византийская культура в определенных странах Европы, в других ее районах энтузиазма было намного меньше. Обе женщины стали объектами грубых атак западных клириков, утверждавших, что они оказывают дурное влияние, и предсказывавших им адские муки за внедрение предметов роскоши на Западе. Петр Дамиани (1007–1072) приводит Марию как пример, которому не следует подражать. И еще он критикует ее вилку. Дамиани считал, что она живет в собственном, искусственно созданном мирке – она отказывалась мыться в воде, которой пользовались все венецианцы, и заставляла слуг собирать дождевую воду. В комнате Марии пахло тимьяном и другими ароматами – «мерзкий постыдный запах», за который следуют ужасные наказания.

О Феофано около 1050 г. пишет Отлох Сент-Эммерамский в своей «Книге видений»: «Феофано в обличье, вызывающем сострадание, явилась некой достопочтенной и посвященной Богу деве в видении, упрашивая ту смиренно, чтобы помолилась за нее». Он обвинил Феофано в том, «что многие излишние и роскошные женские украшения, которые принято носить в Греции, но до того времени неизвестные в провинциях Германии и Франции, сюда впервые перенесла и убрала ими себя больше, чем подобает человеческой природе. Расхаживая же в таком вредоносном виде, заставила грешить прочих женщин, ищущих подобного». Неудивительно, что императрица являлась монахиням в видениях и просила помолиться о ее душе.

Почему образованные клирики, вроде Отлоха и Петра Дамиани, с такой яростью нападали на византийских женщин, которые выходили замуж за западных мужей двумя поколениями раньше? Не говоря об их явном отвращении к ухоженным женщинам, которые желают мыться в чистой воде, жить в благоухающих комнатах, носить шелковые платья и не грызть ногти, причина заключается в осознании других теологических верований и церковных традиций – византийских. Западные теологи перенесли свою враждебность ортодоксальным определениям и практикам на женщин, принесших в Западную Римскую империю обычаи Византии. Нападая на личные привычки Феофано и Марии после их смерти, клирики отрекались от византийского влияния.

Эта враждебность возросла в середине XI в., когда контакты между старым и Новым Римом углубили осознание разницы между восточной и западной церковной практикой, особенно в формулировке Символа веры. В то же время завоевание частей Южной Италии норманнскими авантюристами под командованием Роберта Гвискара подсказало императору Константину IX (1042–1055) и папе Льву IX (1049–1054), что необходимо искать способ остановить их. В 1054 г. по приглашению императора из Рима выехало папское посольство под руководством кардинала Гумберта Сильва-Кандидского, чтобы обсудить отношения. Но к большому разочарованию императора, прочный союз не был создан; отношения между кардиналом и патриархом Михаилом Керуларием быстро испортились. 16 июля они отлучили друг друга от церкви, и надежда на союз против норманнов была потеряна. Отлучение вскоре сняли, но не забыли.

Хотя термин «великая схизма» вряд ли оправдан, этот раскол привлек внимание к различиям в вере, использованию пресного хлеба, целибата клириков и подразумевающейся идее римского превосходства. Если Византия отказывается признать главенство епископа Рима, наследника св. Петра, это отражается на ее неправильной теологии. Западная враждебность Востоку могла переходить с чисто церковных тем, таких как исхождение Святого Духа, на вполне земные проблемы. Помимо выражения крайнего антагонизма к византийским шелкам, евнухам и вилкам, Петр Дамиани обвинил Феофано в аморальном поведении – с Джованни Филагатто, греческим монахом из Калабрии (типичный способ подорвать репутацию противника). От вопроса о женщинах, носивших прозрачные шелковые платья, остается лишь один короткий шаг до осуждения длинных придворных облачений византийских придворных – мужчин куда менее мужественных, чем западные панталоны. От вилок до прочих странных пищевых привычек, таких как использование чеснока и лука-порея, приготовленного в масле, от странной еды до еще более странного обычая поручать евнухам придворные церемонии, от распространения евнухов до предположения, что все византийские мужчины женоподобны и предпочитают не воевать. Все эти глубокие предрассудки питались недостоверной информацией и антивизантийскими стереотипами. Подборка папских писем IX в., особенно последних, составленная Анастасием Библиотекарем, и «Деяния Карла Великого» Ноткера изображали греков самыми отвратительными созданиями (nefandissimi). Большинство из этих стереотипов возникли в Риме и были распространены франками – в противоположность более теплым отношениям, которые поддерживали с империей Венеция и другие итальянские торговые города. Но они имели порочное и непропорциональное влияние на современных историков, отраженное в повторении осуждения Дамиани (позднее усиленного св. Бонавентурой, 1221–1274). Даже сегодня некоторые ученые воспроизводят старые стереотипы, несмотря на их очевидную предвзятость. Они используют их, подразумевая, что все византийское влияние, включая внедрение вилки, органа и греческих знаний, было достойным сожаления. Но ведь за западной тревогой по поводу этого влияния лежит преломление теологического спора 1054 г. на отдельных византийских женщин. Хочется верить, что не потребуется еще тысячелетие после разоблачения этих идей, чтобы положить им конец.

Василий II, правивший через четыре поколения после первого Василия (Македонского), получил прозвище Болгаробойца. Однако поражение булгар – не самая главная его заявка на славу. Во время своего очень долгого правления (976–1025) он расширил империю за Таврские горы на востоке, обратил россов в христианство, создал много важных иностранных союзов и при этом постоянно занимался покровительством науки и искусства, защитой бедных. В общем, он был достойным внуком Константина VII Багрянородного. И все же он почти фатально ослабил Византию, не обеспечив продолжение Македонской династии.

Его портрет на фронтисписе великолепного манускрипта псалтыря стал символом византийской власти. Христос с небес опускает корону, которую архангел Гавриил возлагает ему на голову, а Михаил протягивает ему копье. На чисто золотом фоне, в окружении шести военных святых в боевых одеждах и с копьями, Василий правит подданными или потерпевшими поражение врагами, преклонившими перед ним колени. Нет державы и скипетра – символов римской имперской власти. Перед нами образ средневекового христианского военного правителя, который служит образцом византийской оценки императора – солдата, празднующего свои военные победы. Это подходящая дань Василию, который посвятил всю свою жизнь войнам. Другие военачальники, такие как Велисарий, Константин V и Никифор Фока, тоже известны своими военными победами, которые отмечались в Константинополе. Но имя Василия II в первую очередь ассоциируется с разгромом булгар, достигшим мифических масштабов.

Когда Роман II в 963 г. умер, его дети – пятилетний Василий, его младший брат Константин и сестра Анна (родившаяся за два дня до смерти отца) – осиротели. В Византии, если ребенок лишался отца, он считался сиротой, даже если его мать была жива. В данном случае без отца остались трое porphyrogennetoi, и их мать Феофано немедленно вышла замуж, возведя на императорский трон Никифора Фоку, недавно завоевавшего Крит. Василий рос, почти как его дед Константин VII, в тени других правителей: Никифора II (963–969), Иоанна I Цимисхия (969–976) и Василия, главного евнуха, который возвысился в 976–985 гг. Этот Василий был двоюродным дедушкой мальчика, незаконным сыном Романа I Лакапина и, говорят, вел себя как отец юных принцев. Он подавил мятеж, имевший место после смерти Иоанна в 976 г. Но со временем молодому императору пришлось сражаться, чтобы утвердиться на троне, и с двоюродным дедушкой, и с воинственными представителями кланов Склир и Фока.

Хотя в 976 г. Василий и Константин стали править совместно, старший брат не имел намерения делиться властью. Избавившись в 985 г. от двоюродного дедушки, Василий стал отстранять от власти брата и настолько преуспел, что Константину VIII остались только банкеты, охота и роскошная жизнь в никейском дворце. Но в 987 г. на трон заявили права еще два претендента, и Василию пришлось договариваться о союзе с Владимиром, князем Киевским. Россы выставляли 6 тыс. наемников в помощь императору в обмен на обещание в жены князю Анны porphyrogennetos, сестры Василия. Император не мог не знать, что экспорт императорских невест был запрещен Константином VII, но ситуация оказалась отчаянной, и он был вынужден согласиться. С помощью россов все враги были разбиты, и Василий отослал сестру в Киев.

Мы узнали в главе 16, что бабушка Владимира – княгиня Ольга посетила Константинополь при Константине VII и постаралась укрепить хорошие отношения между россами и византийцами, но ее сын и внук вернулись к традиционному язычеству. Россы были разделены в своем восприятии Византии, однако Владимир решил объединиться с христианской империей, а не поддерживать привычную языческую враждебность. Он настоял на своей женитьбе на принцессе, «рожденной в пурпуре», – явный признак привлекательности Византии, добавивший законности и престижа его правлению. Когда Владимир добился этого соглашения, все его бояре были крещены – массовым погружением в реку Днепр. Василий долго затягивал исполнение договоренности, Владимир настаивал, и в конце концов свадьба состоялась. Анна стала царицей (так ее именовали в летописях) и жила в дворцовом комплексе, который Владимир построил из камня и украсил богатыми мозаиками и фресками, чтобы обеспечить резиденцию, достойную члена византийского императорского рода. Союз был зафиксирован в «Первоначальной летописи», составленной в начале XII в. на основании более ранних материалов. Она была записана кириллицей – алфавитом, изобретенным Константином-Кириллом и Мефодием.

Так Киевская Русь приняла ортодоксальное христианство. Владимир приказал публично уничтожить идолов, которые теперь были искоренены, и под влиянием митрополита, епископов, священников и монахов, которые сопровождали Анну из Константинополя, начал строить церкви и монастыри в византийском стиле. Священнослужители из Херсонеса активно участвовали в процессе обращения, и Владимир назначил одного из них, Анастасия, ответственным за церковь, которую он посвятил Богоматери. Она стала называться Десятинной церковью, потому что Владимир регулярно выделял суммы на ее содержание. Церковь была построена из кирпича и камня, с куполом, тремя проходами и тремя апсидами. Это было самое большое здание из всех, когда-либо построенных в Киеве. В начале XI в. Антоний, постриженный в монахи на Святой горе, основал одну из первых монашеских общин в пещерах, а в 1037 г. Ярослав построил киевский собор Св. Софии с выполненными в византийском стиле мозаиками Христа Пантократора – в куполе и стоящей Святой Девы – в апсиде. Крещение Руси и распространение восточного христианства на большой территории были гарантированы.

Тем временем в Византии Василию II наконец удалось распутать паутину союзов, сплетенную его двоюродным дедушкой, и обеспечить контроль над амбициозной военной аристократией. При нем в империи появилось эффективное правительство, мир и большие богатства. Во время практически непрерывных военных кампаний он видел, как опасно, когда могущественные землевладельцы расширяют свои земельные угодья за счет бедных жителей деревни, и попытался этому противостоять написанием соответствующего закона. Василий был не только воином, но и известным аскетом. Он настаивал, чтобы его духовный отец – Фотий из Фессалоник – сопровождал его во всех кампаниях. Он всячески поддерживал интеллектуалов, таких как Симеон Метафраст (его «Месяцеслов» описывал, дни каких святых празднуются в течение литургического года), и группу богословов, создавших первый популярный византийский энциклопедический словарь, известный как «Суда» (Souda). В «Месяцеслове» содержалось 150 подробных жизнеописаний святых (10 томов), которые следовало читать в определенные дни каждого месяца. Таким образом была завершена работа, начатая Львом VI и Константином VII. Позднее в труд Симеона были добавлены лишь очень немногие святые. И наоборот, «Месяцеслов» Василия содержит одинаково краткие жизнеописания святых, но там имеется много самых разных иллюстраций на каждой странице. «Суда» – не оригинальный словарь, но в нем содержались объяснения редких слов, пословиц, грамматических форм и имен древних исторических личностей, названий мест и т. д., поэтому он широко использовался вплоть до XVI в. и часто копировался.

Василий II ни разу не был женат – необычная черта для византийского императора. Задача сохранения и продолжения Македонской династии легла на его брата и наследника Константина VIII. В 1002 г. он согласился отправить свою племянницу Зою на Запад, чтобы она стала супругой Оттона III, но жених, не дождавшись ее, умер. Несмотря на имевшие место после этого браки Зои, у нее не было детей. Когда Василию было уже за шестьдесят, те, кто не желали видеть императором Константина, подняли мятеж. Василий подавил его. Долгое и успешное правление, вероятно, дало императору уверенность, что византийское имперское правительство уцелеет. Созданная им администрация действительно просуществовала довольно долго даже после смерти Константина VIII. Однако тот факт, что он не сумел устроить бракосочетания племянниц и не обеспечил наследников своей династии, ослабил империю.

Византийская экспансия Василия II началась в 989 г. и постепенно привела под контроль империи большие территории Кавказа, Балкан и Южной Италии. Антиохия, которая была отобрана у арабов в 969 г., стала базой восточной экспансии. Совмещая неустанные военные кампании и искусную дипломатию, Василий II присоединил к империи части Кавказа, ранее находившиеся под грузинским, армянским и абхазским контролем. Управляла новыми для Византии территориями местная элита. На западе император усилил имперское влияние в Южной Италии. Чтобы противостоять главному врагу в этом регионе – мусульманам Сицилии, – Василий заручился военно-морской поддержкой Венеции – согласно хрисовулу 992 г.

В южных провинциях Италии Византия содержала греческих администраторов, суды, ортодоксальные церкви и монастыри, которые существовали бок о бок с лангобардами, которые придерживались своих законов, католической веры и говорили на латыни. Это сосуществование и взаимное уважение помогло процветанию региона, которое стимулировалось также строительством ирригационных каналов и мельниц, посадкой оливковых рощ, виноградников и плантаций шелковицы, жизненно необходимой для зарождающегося производства шелка. Дальше на север Византия поддерживала дружественные отношения с бенедиктинским монастырем в Монтекассино и городом Амальфи. Вслед за союзом, заключенным в 992 г., более тесные контакты установились между Византией и Венецией, и несколько венецианских дожей отправили своих сыновей в Константинополь, чтобы те получили образование.

Однако имя Василия II теснее всего связано с районом, который впоследствии дал ему прозвище, – Болгарией. В конце X – начале XI в. эта страна была самым опасным соседом Византии. Царь Самуил правил обширной территорией Балкан (см. карту 4) и в 986 г. возродил независимость Болгарии. Разгромив юного императора, он направился в южном направлении в Элладу и на Пелопоннес, уничтожая фортификационные сооружения и грабя города. Он захватил город Лариса в центральной части Греции и позднее короновался как «император булгар». Его подвиги широко известны, и сегодня во многих городах в его честь названы улицы. Чтобы подавить амбиции Самуила, Василий реорганизовал администрацию региона, поставив во главе герцога – дуку с резиденцией в Фессалониках, и в 991–995 гг. вел ежегодные кампании. В 997 г. военачальник Никифор Уранос нанес поражение Самуилу на реке Сперхиос. Но Василию пришлось вернуться в регион в 1000–1002 гг. и еще раз в 1005 г., чтобы принудить булгар к миру. В 1014 г. византийская победа в горном проходе Клейдион, к северу от Фессалоник, была компенсирована разгромом районного дуки. Таким образом силы противоборствующих сторон оказались равны. Спустя четыре года, после смерти преемника Самуила Ивана Владислава в Диррахии, а также захвата и ослепления пленных, булгары поняли, что продолжать противостояние бессмысленно.

Узнав о таком повороте событий, Василий выехал из Константинополя, чтобы закрепить покорение булгар. Пока он следовал из Адрианополя на Запад, лидеры булгар признали его власть. В Струмице он получил письмо от Марии, вдовы Ивана Владислава, о подчинении трех ее сыновей, шести дочерей и многочисленных младших членов царской семьи. Василий направился в Охрид, где был основательно разграблен дворец Самуила, – там нашли много серебра, короны с драгоценными камнями и расшитые золотом одежды, а также немало монет, которые раздали войскам. Там император приветствовал Марию и ее семейство. Позднее она получила титул zoste patrikia – исключительная честь. Из Охрида Василий вернулся к озеру Преспа в Касторию. Везде лидеры булгар заявляли о своем подчинении, принимали имперские титулы и почести и отправлялись в Константинополь. Затем император повел свою армию через Ларису к реке Сперхиос (там увидел кости булгар, убитых двадцатью годами раньше), мимо Фермопил (где восхитился фортификационными сооружениями) в Афины. В церкви Богоматери, находившейся в храме Парфенона, он вознес благодарность за победу и сделал богатые дары. После этого он возвратился в столицу, где отпраздновал свой триумф. Во время торжеств богатую добычу из дворца Самуила пронесли по городу, чтобы показать народу. В заключение он вошел в Великую церковь, где вознес благодарность Богу за победу.

Длительные военные действия стали причиной больших потерь обеих сторон. Чтобы улучшить отношения стран в будущем, Василий настоял, чтобы болгарские аристократы женились на византийских женщинах и искали византийских мужей своим родственницам женского пола. Он также разрешил булгарам продолжать платить налоги натурой и сохранять местные традиции. Так что Василий не только убивал булгар, но и ввел методы будущего контроля над ними; во время марша в Афины и обратно символы господства умело сочетались с почестями. После смерти Василия II в 1025 г. Михаил Пселл отметил, что империя стала богаче и сильнее, чем когда-либо раньше, но он не называл Василия «Болгаробойца». Иными словами, эпитет появился не при жизни императора. В 1090-х гг. Иоанн Скилица вернулся к теме – особо подчеркнул великие победы Василия II над булгарами, и на то была вполне определенная причина: в это время Алексею I Комнину в том же регионе требовалось срочно мобилизовать аристократические семьи на участие в кампании против печенегов. Но и тогда прозвище еще не вошло в обиход, оно появилось только при Исааке II Ангеле (1185–1195), у которого снова возникли проблемы с булгарами. Только тогда историк конца XII в. Никита Хониат назвал Василия «убийцей болгар» – в память о долгих кампаниях императора и громких победах.

Среди самых удивительных аспектов этой эволюции отметим один: мифическое утверждение, что после сражения при Клейдоне в 1014 г. Василий приказал ослепить 15 тыс. булгар-военнопленных и только одному из каждой сотни оставить по одному глазу, чтобы они могли отвести своих соплеменников к их поверженному правителю. Увидев это прискорбное зрелище, царь Самуил якобы умер от сердечного приступа. Есть много причин сомневаться в правдивости этой истории. Случались более крупные конфликты, к примеру на реке Сперхиос в 997 г. Маловероятно, что гарнизон Клейдона атаковали очень крупные силы и было много убитых, прежде чем византийцам удалось выиграть сражение. Хотя общеизвестно, что византийские историки, приводя цифры, были склонны к преувеличениям, но ослепление часто применялось к военнопленным. Это также являлось традиционным способом наказания лидеров византийских мятежей и политических противников, более гуманным, чем, скажем, посадка на кол. Василий приказал отрубить правые руки пленным бедуинами в 995 г. и ослепить грузинских пленных в 1021–1022 гг., но он вовсе не отличался исключительной жестокостью. Он был исключительно успешен. Этот византийский правитель решительно стремился к наказанию врагов – и христиан, и мусульман.

Однако смерть царя Самуила в 1014 г. стала «колышком», на котором повисла история об ослеплении пленных в массовых масштабах. На самом деле конфликт продолжался еще четыре года до смерти преемника Самуила – Ивана Владислава – в 1018 г., что положило конец войнам. Прозвище Болгаробойца затмило другие удивительные военные достижения Василия – обращение в христианство россов, покровительство византийской энциклопедической культуре. Аскетический образ жизни и постройка церкви Св. Иоанна в Эбдомоне – за пределами Константинополя, где он приказал себя похоронить, говорят о его благочестии. А надпись на надгробии Василия II подчеркивает, в первую очередь его военные достижения: «С того дня, когда Царь Небесный призвал меня, чтобы я стал императором… никто не видел, чтобы мое копье лежало без дела. Всю жизнь я был в боевой готовности и защищал детей Нового Рима, мужественно ведя военные действия и на западе, и на востоке… О люди, видящие мою могилу, помяните меня за мои походы в своих молитвах».[44]

Василий предпочел, чтобы его изобразили в псалтыре носящим доспехи. Он является олицетворением военного могущества, а фигуры, распростертые у его ног, возможно, и не булгары вовсе, а его византийские придворные.

Государства, существующие так долго, как Византия или Китай, неизбежно время от времени переживают кризисы, которые периодически испытывают их на прочность. Для Византии одним из серьезных кризисных моментов стала исламская экспансия VII в., в результате чего возникли новые имперские структуры на меньшей территории. Кризис XI в. был еще одним поворотным пунктом в истории империи.

Самые яркие признаки этого перелома проявились летом 1071 г., когда Византия потерпела два серьезных военных поражения от новых противников. На востоке, к северу от озера Ван, турки-сельджуки разгромили и захватили императора Романа IV Диогена в сражении при Манцикерте. Одновременно на западе норманны взяли город Бари. Турки – степной народ, возможно, монгольского происхождения, из Центральной Азии, называемый по имени предка – сельджуками. Продвигаясь на запад, они успешно покоряли всех, кто им противостоял, и, являясь новообращенными в ислам, относились к джихаду – священной войне – очень серьезно. После 30 лет набегов у границ Малой Азии они одержали победу при Манцикерте, а кампания Роберта Гвискара против византийских Калабрии и Апулии привела к захвату Бари.

Иными словами, Византии пришлось столкнуться с двумя врагами на двух фронтах, разделенных между собой тысячами километров. Все руководства по военной стратегии предупреждали, что нельзя допускать возникновения подобных ситуаций. Но неспособность подавить эти угрозы заранее уже сама по себе являлась частью более глубокого кризиса, который сельджуки усугубили дополнительным унижением – взятием в плен императора Романа IV. Поражения 1071 г. следует рассматривать в более широком контексте проблем, существовавших во второй четверти XI в. Во-первых, это хроническая политическая нестабильность, возникшая после смерти в 1028 г. Константина VIII. Быстрая смена императоров усугубилась второй проблемой – внутренними беспорядками и вторжениями печенегов – их племена жили к северу от Дуная. Византийские вооруженные силы не смогли справиться с врагами, потребовались наемники. Константин IX выпустил новые, более легковесные, монеты из менее чистого (меньше 24 карат) золота, чтобы финансировать расходы и обеспечить лояльность войск. Это была первая серьезная фальсификация золотых солидов за семь столетий. Она и стала третьей проблемой, которая, соединившись с военной слабостью и династической нестабильностью, существенно осложнила положение.

Как мы видели в главе 17, две сестры, porpgyrogennetoi, Зоя и Феодора, дочери Константина VIII, были последними представительницами Македонской династии. Их влияние на византийское политическое лидерство в 1034–1056 гг. оказалось не слишком благотворным. Ни один из четырех супругов Зои не уделял должного внимания военным делам и не внес ясности в имперский политический курс. В результате доминирующую роль взял на себя двор – сборище гражданских чиновников и мастеров риторики, не имевших опыта военных действий. В 1050 г. Зоя умерла, оставив на троне своего последнего мужа – Константина IX Мономаха и его грузинскую любовницу. Сестра Зои Феодора пережила императора и в 1055 г. воцарилась на троне. Годом позже, уже на смертном одре, она поддалась на уговоры и назначила своим преемником Михаила Стратиотика, чем только продлила период неустойчивого лидерства. Таким образом, всего лишь через 25 лет после великолепного правления Василия II беспрецедентный развал власти начал расшатывать имперские традиции.

Отсутствие твердой власти в Константинополе спровоцировало ряд внешних нападений и внутренних мятежей, которые достигли критической точки в начале правления Константина IX (1042–1055). В Южной Италии франкские наемники, давно не получавшие денег, позвали на помощь норманнов Гвискара. На Кавказе недовольные местные лидеры устроили мятеж в провинциях Иверия, Абхазия и пограничных районах вокруг Ани. Губернатор Кипра попытался захватить власть, булгары взбунтовались, россы напали на Константинополь, а турки-сельджуки вторглись в восточную часть империи. Но самую серьезную военную угрозу представляли собой печенеги, которые зимой 1046/47 г. перешли по льду Дунай и начали войну на Балканах (1048–1053).

Хотя у Константина IX были опытные командиры, такие как Георгий Маниакес и Катакалон Кекавмен, он часто назначал своих приближенных – придворных – возглавлять военные кампании. В экспедиции 1042 г. против булгар архонт Диррахия Михаил повел семь strategoi и около 40 тыс. человек – на смерть. Известны случаи, когда император необоснованно отвергал дельные военные советы, что имело катастрофические последствия. Он расформировал армию восточной фемы Иверии и заменил ряд военных обязанностей платежами наличными. Как с явным неодобрением пишет Скилица, на протяжении всего своего правления он продолжал тратить огромные суммы на грандиозные строительные проекты: монастырь и дворец Мангана в столице, новый монастырь на Хиосе. Он много раз выделял щедрые пожертвования церквам и филантропическим институтам, оплатил знаменитые мозаики в церкви Св. Софии в Киеве и Вифлееме. Константин IX собрал небольшой зоопарк из необычных животных и на ипподроме показывал своих слона и жирафа – на потеху толпе.

Для разгрома печенегов Константину IX понадобились средства, чтобы оплатить дополнительные военные силы, поэтому он выпустил легковесную золотую монету – тетартерон, которая использовалась для оплаты наемников и считалась эквивалентной номизме. Последнюю император также продолжил обесценивать. Это была традиционная золотая монета, к которой Константин VIII (1025–1028) и Михаил IV (1034–1041) добавили небольшое количество серебра, снизив содержание в ней золота до 95 % или даже ниже. Таким образом императоры начали разрушать установленный в IV в. Константином I золотой стандарт, который поддерживался много веков. При Константине IX процесс ускорился и стал неконтролируемым: были выпущены четыре разные золотые монеты, и обесценивание достигло 81 %. Содержание золота в тетартероне доходило до 73 %. Следующие императоры продолжали добавлять серебро в золотые монеты до 1080-х гг., когда субстанция золота в номизме достигла рекордно низкого уровня – 10 %. Все могли видеть разницу между этими монетами и деньгами Василия II, и потому люди отказывались принимать плату, требуя, чтобы им дали старые монеты.

Ни в одном историческом тексте не упоминается факт обесценивания. Оно было вычислено нумизматами, которые проанализировали уменьшение веса золотых монет, отчеканенных в XI в., и измерили увеличение количества серебра в них. Решение подорвать надежность одного из величайших достижений империи не может не вызвать недоумения. Как могли правители Византии не понимать, какое влияние окажет обесценивание номизмы на авторитет империи и внутри страны, и за ее пределами. Представляется, что, когда процесс начался, императоры уже не могли его остановить, а после поражения при Манцикерте в 1071 г. это стало очевидно уже всем, поскольку в стране обострились военные и экономические проблемы. Чеканка монет продолжилась, но они уже не пользовались доверием. Войска отказывались получать плату в странно выглядевших тетартеронах и номизмах, а купцы теперь предпочитали византийским монетам арабские золотые динары или даже серебряные пенни из европейских городов. Византийскому имперскому статусу был нанесен серьезный удар.

Сегодня мы можем оценить опасность обесценивания монет, но трудно представить, как византийские императоры понимали и контролировали общее состояние экономики в государстве. Не исключено, что они просто не смогли просчитать долгосрочный эффект от уменьшения содержания золота в монетах. Судя по всему, Константин IX санкционировал обесценивание как единственное средство платы наемникам, способным защитить империю от печенегов. Другие факторы, такие как снижение налоговых поступлений из-за неэффективной организации их сбора или коррумпированных сборщиков, или земельных наделов, которые император бесконтрольно раздавал индивидам, также усиливали нехватку средств. В ближайшей перспективе политика обесценивания сработала: наемники все-таки получили какую-то плату, печенеги были отбиты. Но в процессе Константин практически ликвидировал черту византийской цивилизации, существовавшую восемь сотен лет. И в начале XII в. Алексей I Комнин осознал, что должен возместить ущерб, и в 1092 г. выпустил номизму из 20,5-каратного золота, которая заменила ничего не стоившие деньги. Новая монета была изогнутой, а не плоской и не имела такого же статуса, как добрый старый солид, но все же империя сумела восстановить надежную золотую валюту и остановила вредную политику обесценивания.

Кризис XI в., таким образом, совершенно по-новому соединил сложные, требующие разрешения задачи, связанные с династической стабильностью, провинциальной военной силой, экономикой и имперским имиджем. Военные проблемы, главным образом, были связаны с незнакомыми врагами, которые атаковали сильно растянутые границы империи в двух местах одновременно: сельджуки с востока, а норманны – с запада, и это в дополнение к угрозе со стороны печенегов на Балканах. К сожалению, в середине XI в. императорский двор являл собой скопление гражданских чиновников и интеллектуалов, которые всячески поощряли культурные инвестиции, уделяя недостаточное внимание военным проблемам. Такие люди были не в состоянии помешать туркам в 1069 г. разграбить Икониум (Иконион), что в центральной части Малой Азии. Благодаря трудам философа и историка Михаила Пселла мы можем представить себе, как придворные волей-неволей способствовали общему политическому краху.

Пселл родился в Константинополе в 1018 г. Ему повезло учиться у знаменитого педагога Иоанна Мавропода, позднее ставшего митрополитом Евхаитским. Среди его соучеников были люди, достигшие высот в сфере права, философии и риторики. Пселл отличался от них приверженностью к науке и гуманистическим ценностям. Он являлся человеком энциклопедических знаний, блестящим писателем, письма, речи и многие труды которого передают атмосферу времени, в котором он жил, с множеством подробностей, иногда забавных. Этот человек приобрел известность как философ. Когда Константин IX создал две новые школы, философии и права, Пселл возглавил первую из них, а его друг Иоанн Ксифилин – вторую. Его пристрастия становятся ясны, когда читаешь его восхитительную «Хронографию», которая концентрируется на Константинополе и дворе, словно других мест в империи не существовало вовсе. Тем не менее, судя по письмам (в поддержку своих студентов и друзей), отправляемые в далекие провинции, этот человек был хорошо информирован о самых разных регионах и всячески старался сделать «ссылку» из столицы как можно менее болезненной для них.

В повествовании о кризисе 1071 г. Пселл заметил важный дополнительный элемент – соперничество между аристократами. Фракции при дворе были отражением вражды между высокородными семействами, конкурировавшими за положение, плату и почетные титулы. Несмотря на поражение, нанесенное Василием II в конце X в. кланам Склир и Фока, другие, такие как Константин Далассин, продолжали строить козни, стремясь захватить вожделенный императорский трон. В 1057 г. семейство Комнин выдвинуло Исаака императором, но его быстро сверг Дука, которого, в свою очередь, сместил Диоген. А когда Роман IV был захвачен турками, его соперник Андроник Дука выдвинул другого Дуку на трон – Михаила VII. Поскольку Пселл являлся наставником Михаила, его лирический рассказ об этом правлении крайне пристрастен и ненадежен. Но очевидно, что была добыта победа для имперского двора чиновников и интеллектуалов, продолжавших отмахиваться от военных проблем.

В разгар кризиса верхов XI в., усугубленного враждой между кланами, все же существовала некая жизненная сила, проявившаяся в инновациях. Вопреки давней традиции Константин IX – выходец из известной семьи Мономахов – допустил в константинопольский сенат ряд людей неаристократического происхождения. Хотя сенат уже был не тем, что раньше, он играл определенную роль при рассмотрении апелляций и споров относительно прав наследования. Не вполне ясно, почему император счел возможным такое социальное изменение: потому что слишком мало выходцев из традиционно сенатских родов изъявляли желание служить, или он решил, что сенату необходима свежая кровь? Большинство византийских писателей становились ужасными снобами, когда исследовали происхождение той или иной личности. Хорошее происхождение (eugenes) считалось необходимым знаком отличия, хотя аристократии, как таковой, не было. Но карьера в военной, административной областях и даже в церкви оказывалась счастливым шансом для талантливых людей, и потому многие иностранцы и выходцы из низов, как, например, Василий I, смогли дойти по карьерной лестнице до самого ее верха. Кроме того, поскольку жизнь Константинополя поддерживали купцы, на Константина IX могло оказать влияние утвердившееся тогда мнение об их ценности (как буквальной, так и социальной).

Присутствие жителей столицы – местных купцов, ремесленников и иностранных граждан, постоянно проживавших в Константинополе, – стало более выраженным, что отмечали современники. В 1042 г., к примеру, когда Михаил V изгнал Зою из дворца, толпа византийцев пришла к монастырю, где жила Феодора, и потребовала, чтобы освободили ее и вернули во дворец Зою. В документах встречаются крайне необычные сцены – женщины, оплакивающие на улице изгнание законных императриц, выражающие негодование иностранные войска, охраняющие двор. В результате такой мобилизации сил porphyrogennetoi были освобождены. В 1055 г., когда Константин IX умер, то же самое народное давление обеспечило возвращение Феодоре ее законного положения последней представительницы Македонской династии.

Пселл назвал этих сторонников царственных сестер «городской армией», хотя другие авторы идентифицировали их как толпу и с презрением называли их действия demokratia – правление demos (народа). К XI в. скачки на ипподроме стали намного реже, партии ипподрома – цирковые партии (demes) «голубых» и «зеленых» – утратили силы и влияние на население. Хотя их лидеры – демархи – продолжали участвовать в придворных церемониях (идентифицированные особыми костюмами в соответствующих цветах), но городская толпа иного рода стала новой силой в политическом спектре Византии. Впервые обитатели Константинополя, жившие достаточно близко к центру империи, чтобы быстро мобилизоваться, сыграли определяющую роль в вопросе престолонаследия. Власть горожан явилась результатом новой уверенности и роста богатства тех, кто не мог похвастать хорошим происхождением, зато мог внести материальный вклад в благополучие имперской столицы. Причем важно то, что эти люди не требовали власти для себя, они хотели вернуть трон законным хозяйкам – Зое и Феодоре.

Понятно, что в иерархической монархии Византии ни государственные, ни церковные власти не стали бы терпеть ни намека на демократию. Но толпа вошла в политическую жизнь новым путем, отличным от прежнего участия горожан в ритуалах, призывавших Богородицу на защиту города от враждебных сил в 626 г. И она продолжала играть важную роль. Это было ясно из того, как патриарх Михаил Керуларий использовал толпу, чтобы подстегнуть местную поддержку против посольства из Рима в 1054 г. Папа Лев IX прислал легатов под руководством кардинала Гумберта, чтобы обсудить теологические вопросы. Враждебность византийцев сыграла небольшую, но важную роль тем летом, когда кардинал Гумберт и патриарх отлучили от церкви друг друга. Керуларий смог собрать шумную толпу, которая поддержала его оппозицию Риму. Византийцы стали понемногу осознавать свое новое влиятельное положение.

Они стали создавать собственный разговорный язык, в отличие от придворных, которые использовали классический греческий. Еще одна инновация XI в. – распространение литературы, написанной на упрощенном разговорном греческом языке. Его связь с demos очевидна из названия – демотический. Низший уровень греческого языка, который использовали на улицах, в портах и при подписании торговых соглашений с иностранцами, вероятно, существовал веками. Купцы со Средиземного и Черного морей, приезжавшие торговать в Константинополь, использовали этот упрощенный вариант греческого языка. В XI и XII вв. демотический язык начал оказывать влияние на литературу. Версии стихотворного эпоса Дигениса Акрита, ранее являвшегося составной частью устного народного творчества, были записаны 15-сложным размером, известным из политических приветствий (одобрений). Это стимулировало появление других смешанных литературных произведений с сильными элементами просторечия. Используя тот же размер имперских приветствий, которые нараспев декламировали «зеленые» и «голубые», создавались сатирические стихи, басни о животных и даже романтические произведения. Хотя большинство примеров византийской светской музыки, песен и танцев утрачено, представляется вероятным, что именно в это время были впервые записаны песни на разговорном греческом языке. В некоторых музыкальных манускриптах писцы отмечали: «петь в тоне Х», предлагая использовать известную мелодию. Самые ранние документы с невмами – музыкальными значками, которые ставили над словами вместо нот, – также датируются XI в.

Лингвистические инновации соответствовали переменам в других областях, значит, старая Византийская империя сумела преодолеть оковы старых унаследованных традиций и адаптироваться к новым силам. Как мы видели, ряд судей XI в. записывали некоторые решения в судах Константинополя, демонстрируя намного большую свободу интерпретации и расчет на правовые прецеденты для выдвижения новых аргументов. «Пира» Евстафия Ромея содержит удивительные примеры гибкого приспособления к новым обстоятельствам, скажем, когда бабушка заключила соглашение о помолвке своего малолетнего внука, а тот, достигнув соответствующего возраста, от него отказался. Подобные судебные дела предполагают, что члены византийского суда уверенно реформировали древнюю систему, основанную на Кодексе Юстиниана, чтобы принять во внимание средневековые реалии. Возможно, перемены принимались не всеми и не везде, но они все равно влияли на развитие права.

В области медицины в этот период тоже произошли важные изменения. Главным из них стало анатомирование, прежде запрещенное. Хотя некоторые хирургические операции, описанные в позднеантичном руководстве Павла Эгинского, продолжали практиковаться (сохранившиеся медицинские инструменты тому свидетельство), для изучения анатомии и внутренних органов требовалось препарирование трупов. Церковь запрещала подобную деятельность, но в XI–XII вв. она возобновилась. Интеллектуал XII в. Георгий Торник отметил важность анатомирования для развития византийских медицинских знаний. На Западе аналогичная тенденция наблюдалась в медицинской школе Салерно, которая сохранила и развила древние греческие традиции. О некоторых аспектах медицины писал Михаил Пселл, а его современник Симеон Сиф создал трактат о диете, преимуществах и недостатках определенных видов продуктов. Хотя Кекавмен обличал всех докторов, считая их больше заинтересованными в оплате, чем в лечении, другие авторы уже начали различать хорошую и плохую медицинскую практику, вознося хвалу тем, кто умело оперировал и спасал человеческие жизни. Обеспечение более совершенной медицинской помощью, по крайней мере для членов императорской семьи и престарелых монахов, описано в документах монастыря Пантократора, основанного Иоанном II в 1136 г. В монастыре была хорошая больница, где членов императорской семьи – представительниц слабого пола – лечили врачи-женщины, а сильного – мужчины. Имелся там и лепрозорий для больных проказой.

Творческая адаптация правовых и медицинских традиций была связана с усилившимся пониманием важности образования и классического прошлого. Константин IX, являвшийся щедрым покровителем учености, основал две специальные школы – философии и права. Поскольку изучение древней греческой философии в Византии никогда не прекращалось, к XI в. многочисленные средневековые комментарии и дополнения обогатили эту традицию. Михаил Пселл был качественно обучен Иоанном Мавроподом, который так восхищался Платоном и Плутархом, что даже сочинил молитву, прося Господа допустить их в рай, поскольку они являлись очень хорошими людьми, хотя и жили до христианской эры. Используя древние тексты, сохранившиеся в византийских копиях, Пселл расширил свои философские интересы. Он изучал не только древнегреческих философов, но и халдейских оракулов – фрагментарные записи, касающиеся дуалистического мира хороших/белых и плохих/черных сил. Он утверждал, что занимается теургией, то есть владеет искусством привлечения древних духов и богов, строго запрещенным византийской церковью. Пселл написал трактат по алхимии, превращению обычного металла в золото, и активно занимался астрологией. Другие, оставшиеся безымянными, авторы сравнивали древние тексты Птолемея с собственными астрономическими знаниями, почерпнутыми, скорее всего, из арабских трудов в этой области. Греческие версии арабских трудов по астрологии, включенные в сборники XI и XII вв., вызвали большой интерес Мануила I Комнина (1143–1180). Наблюдения за звездами и предсказания будущего всегда были связаны, что нашло отражение в книгах толкования снов, очень популярных в Византии.

Глубокий интерес к вечности мира, существованию материи и законов природы, который прослеживается в комментариях к древним трудам, распространился и на теорию сферической структуры мира, и на исследования явлений природы. Симеон Сиф дал объяснение, почему сначала видна вспышка молнии, и лишь через некоторое время слышен гром: «звуку требуется время для передачи, а видение не зависит от времени». А Пселл по этому поводу считал, что пустота уха противоположна вздутию глаза. Атталиат высмеял идею о том, что гром – это глас гигантского дракона, но так и не сумел объяснить данное явление. Рациональные научные исследования, вероятно, неизбежно приводили к конфликту с церковью. Преемник Пселла Иоанн Итал был отдан под суд за применение логики к теологии – к Воплощению и чудесам, творимым Христом, и за отрицание бессмертия души и воскрешения тела. В 1082 г. его обвинили в ереси и язычестве, а позднее его судьбу разделили и некоторые его студенты. Между тем изучение древних философских текстов, а также трудов по физике, астрономии, математике и логике укрепило среди византийских исследователей научную традицию, существовавшую до конца империи. Несмотря на временные трудности, она обычно уживалась с христианской верой, хотя в Мистре Плифон отказался от лояльности к христианской церкви и написал полные литургии в честь Зевса и Аполлона.

В дополнение к глубоким знаниям древней философии византийские авторы создали новые пути документирования истории. «Хронография» Пселла, возможно, и преувеличивает его собственный вклад в политические события, однако повествование основывается на прямых наблюдениях и личном участии в происходившем. Он видел, как близкие друзья императрицы Феодоры выбирали ее преемника, отвечавшего их интересам. Он «видел собственными глазами и слышал собственными ушами», как они вели двойную игру, ловчили и обманывали, словно речь шла не о будущем империи, а об игре в кости.

Язык Пселла основывался на аттическом греческом, который использовали древние авторы, всегда вызывавшие его искреннее восхищение. При этом Пселлу не чужды были ирония, юмор и психологическая проницательность. Вот как он описывает Константина X Дуку (1059–1067): «Константин всем сердцем презирал высокие должности и предпочитал жить в уединении. Он не думал об одежде и повсюду ходил, словно деревенщина. Красивые женщины, конечно, подчеркивают свою красоту, одеваясь в простые одежды: вуаль, с помощью которой они ее прячут, служит только для того, чтобы сделать очевиднее их лучезарную красоту, а небрежное платье почти так же эффективно, когда они его надевают, как самый тщательный грим. Так было и с Константином. Одежда, которую он небрежно набрасывал на себя, не скрывала его внешности, а делала ее более яркой».[45]

Лишь немногие авторы писали так же талантливо, как Михаил Пселл, зато очень многие копировали и подражали ему.

Кризис XI в. разрешился после прихода к власти в 1081 г. Алексея I Комнина, который объединил два соперничавших рода – Комнин и Дука – брачными союзами. Вместе они приложили много усилий, чтобы победить врагов империи – норманнов, печенегов и сельджуков – и преодолеть негативные последствия обесценивания денег. Как мы увидим в следующей главе, Алексей I сумел основать свою династию, которая правила в Византии на протяжении столетия. Тем не менее Иоанн Скилица пишет о «крайней слабости» империи в конце XI в. Кризис оставил отчетливые следы. Некоторые современные историки выделяют этот период как ступень в «феодализации» Византии. Другие отмечают ее упадок – из империи с претензией на мировое господство она превратилась в небольшое средневековое государство, управлявшееся одним родом – Комнинами. Все указывают на возросшее могущество итальянских торговых городов – Амальфи, Пизы, Генуи, Венеции – и рост самосознания балканских народов, которыми ранее управлял Константинополь. Эти новые республиканские и сепаратистские силы в средиземноморском мире не могли не повлиять на византийские претензии на имперскую гегемонию, хотя они также способствовали исследованию новых форм выражения в разных областях знаний. За всем этим был отчетливо слышен грохот барабанов турецкой экспансии, все еще далекий и недооцененный, но уже возвещавший о появлении преемника византийского правления.

Ни одна достойная книга о Византии не может обойтись без главы, посвященной византийской принцессе XII в. Анне Комнине. Она является одним из лучших византийских историков и ученых, автором «Алексиады» – жизнеописания ее отца Алексея I Комнина. Анна начала работу над ней около 1137 г., и написала последние ее строки десятью годами позже, уже на смертном одре.

Анна регулярно напоминает своим читателям, что рождена в 1083 г. в porphyra Большого дворца. Она – старший ребенок Алексея I Комнина и его супруги Ирины Дукины. Ее рождение стало символом союза между родами Комнин и Дука, который принес стабильность в неспокойный XI в. В качестве части этого союза ее отец усыновил Константина Дуку, сына Михаила VII (1071–1078) и Марии Аланской, и обручил с ним Анну. Еще будучи ребенком, она видела, как отца шумно приветствуют на улице, как, впрочем, и ее, и Константина. Когда император и его семейство выходили из дворца, их всегда сопровождали представители партии ипподрома, распевая: «Многая лета императору! Многая лета императрице!» Обычно эти слова повторялись трижды. Анна ожидала, что в свое время тоже унаследует императорскую власть, но этому не суждено было случиться из-за рождения у Алексея и Ирины в 1087 г. сына Иоанна. Он заменил Константина в качестве прямого наследника, и Анна в одночасье лишилась значимости как будущая императрица. Она описывала эти события спустя 60 лет и все еще была полна ненависти к младшему брату, хотя наверняка знала, что это нормальная практика для Византии – назначать преемником своего сына.

У Анны сохранились счастливые воспоминания о Константине Дуке и его матери Марии Аланской. Поскольку такого рода браки всегда устраивались заранее (это считалось нормальной практикой), когда Анне было семь лет, ее отправили пожить с ними, и этот период навсегда остался в ее воспоминаниях самым радостным. Она буквально не могла нахвалиться Марией и ее сыном. Константин, бывший на девять лет старше невесты, казалось, был наделен неземной красотой, буквально завораживал собеседника, короче говоря, походил на Купидона. А вдовствующую императрицу Марию всегда представляли воплощением любви, ожившим произведением искусства, объектом вожделения для всех любителей красоты. Из других источников следует, что Марию действительно считали очень красивой женщиной, но и решимости ей было не занимать. Сумела же она в течение нескольких лет охранять права сына на трон. Она организовала литературный салон и занималась распространением трудов таких выдающихся авторов, как Феофилакт Охридский и Евстафий Никейский. Вероятно, именно она поощряла обучение Анны.

Но после 1094 г. Константин умер, и Анна вернулась в семью. В это время она и начала серьезно учиться, развивать свои природные способности и любопытство – освоила квадривиум математических наук, философию и медицину. Когда родители попытались ограничить ее тягу к знаниям, обнаружив, что она замахнулась на аристотелевские тексты, то Анна привлекла на свою сторону Михаила Эфесского, широко известного эксперта. Она восхищалась своей бабушкой по отцовской линии – Анной Далассиной, в честь которой была названа. Эта женщина твердой рукой удерживала власть в Константинополе, пока Алексей II участвовал в военных кампаниях. Анна описывает ее с большой любовью как образец женственности с мужским умом, сильным характером и могучим интеллектом. Вероятно, ее пример развил политические амбиции Анны Комнины.

В возрасте четырнадцати лет Анну выдали замуж за Никифора Вриенния, союзника ее отца. У них родилось четверо детей. Никифор происходил из известной семьи военных и служил Алексею верой и правдой на протяжении всего времени его правления. Анна всегда с нежностью говорит о Вриеннии, называя его «мой кесарь». Став взрослой, Анна продолжила изучать философию, медицину, научные труды и литературу. Она читала и древних, и современных авторов. Как и Мария Аланская, она организовала литературный салон, где ученые, поэты и клирики могли прочитать и обсудить свои последние работы.

Несмотря на естественное стремление брата стать наследником отца, Анна, похоже, так никогда и не примирилась с тем, что императорская корона от нее ускользнула. Ее мать, Ирина Дукина, поощряла ее в этом. До конца жизни Анна ненавидела Иоанна. Ирина пыталась убедить мужа назначить своим преемником Вриенния, и Алексей не исключал такой возможности. Но сам Вриенний понял, что у зятя нет шансов выиграть противостояние с законным наследником, и отказался помогать Анне. Так что в 1118 г. именно Иоанн принял бразды правления у Алексея и стал императором. Но и это не остановило Анну, которая продолжила строить заговоры и плести интриги, и годом позже Иоанн заставил ее удалиться в монастырь Богородицы Кехаритомены. Там в 1127 г. умерла ее мать, а после смерти супруга примерно десятью годами позже Анна приступила к работе над magnum opus.

«Алексиада» посвящена Алексею I Комнину. Название перекликается с Илиадой Гомера и подразумевает, что отец Анны был Одиссеем. Хотя произведение не столь масштабное и написано в прозе, история Анны охватывает большинство аспектов прихода Алексея к власти и его долгого 37-летнего правления. Труд полон волнующих историй и забавных подробностей. Первые три книги посвящены избавлению рода Комнинов от чувства вины за захват императорской власти. Книги IV–IX повествуют о войнах с норманнами, скифами, турками и куманами. В X и XI книгах Анна приводит рассказы о Первом крестовом походе (1096–1104), которые можно сравнить с западными источниками. Далее она описывает вторжение норманнов в империю в 1105 г. (его возглавил Боэмунд, сын Гвискара) и его поражение. Две завершающие книги повествуют о дополнительных военных кампаниях, отношениях с манихейцами и богомильцами и об основании приюта в Константинополе. Посреди рассказа о героических военных действиях Анна часто вставляет повествования, нарушая хронологическую последовательность событий, и почти ничего не пишет о внутренних делах.

Представляется очевидным, что ее отец восстановил и укрепил императорскую власть и оставил Иоанну II уже могущественную империю. Анна документирует этот процесс косвенно, показывая, как он развивал императорские качества.

«Когда он взял на себя лидерство над ромеями, будучи человеком действия, он сразу погрузился в дела государства… Алексей, мастерски владевший наукой управления, направлял все свои инновации на благо империи».[46]

Он по большей части полагался на своих родственников (заполняя ими ключевые посты в администрации), в том числе на свою мать – Анну Далассину. Став императором, он почти сразу поручил ее заботам всю администрацию.

«Поэтому я повелеваю… в силу ее богатого опыта в мирских делах… какие бы приказы она ни отдавала письменно… они будут иметь такую же законность, как если бы исходили от меня лично… Какие бы решения и какие бы распоряжения, письменные и устные, обоснованные и нет, ни исходили от нее, если на них ее печать… должны считаться исходящими от меня».[47]

Далассина приступила к установлению в императорском дворце монашеского режима, что помогло навести строгий порядок в администрации. Она явно играла важную роль в переходе власти к династии Комнина и была еще вполне активна в 1095 г., когда приказала ослепить и выслать Никифора Диогена, устроившего заговор против Алексея.

Эта могущественная дама вырастила не меньше восьми детей, которых она удачно женила и выдала замуж, создав союзы с имперской элитой. Она прежде враждовала с кланом Дука, но впоследствии поняла, что союз ее сына Алексея с Ириной Дукиной укрепит династию Комнинов и даст ей обширную поддержку. Когда Алексей реорганизовал администрацию, то создал ряд новых титулов, которые жаловал только членам своей семьи и своим сторонникам. Анна Комнина в своем труде отмечает преданную службу людей низкого происхождения, даже чужеземцев, оказавшихся в правящих кругах. Хотя она не описала денежную реформу, новая золотая 20,5-каратная монета, которую выпустил Алексей, упоминается в трактате о налогах как Logarike. В трактат включены доклады сборщиков налогов и ответы Алексея, которые показывают, как рассчитывались налоги в провинциях с учетом новых золотых денег. И конечно, Анна превозносит императора за всяческое поддержание ортодоксии, в особенности за противодействие возрождению богомильской ереси. Лидер богомильцев Василий был сожжен на костре.

В области международных отношений Анна привлекает внимание читателей к стабильности и порядку, который навел ее отец после десятилетия гражданской войны. Она подчеркивает его умелые действия еще до восхождения на престол в 1081 г. Хрисовул с привилегиями, данными им Венецианской республике, поставил ее купцов в более выгодное положение, по сравнению с ее же торговцами, но он усилил венецианскую военно-морскую помощь Византии против норманнов. Когда турки ограбили Дамалис на Босфоре, то отец, по мнению Анны, так заставил их отступить: «Он посадил на суда легковооруженных воинов, имеющих при себе только луки и щиты… и приказал им по ночам плавать вдоль берега, скрытно высаживаться, а в тех случаях, когда число турок ненамного превысило бы их собственное, нападать на безбожников и затем сразу же возвращаться обратно.… Еще Алексей приказал объявить гребцам, чтобы они гребли бесшумно…»[48]

Постепенно турки начали отступать, и Алексей сразу велел войскам захватить «городки и поместья»: «Он приказал пехотинцам сесть на коней, орудовать копьем и совершать многочисленные набеги на неприятеля, уже не тайно по ночам, а среди бела дня.… Таким образом… затухавшая было искра могущества ромейской державы мало-помалу разгорелась… Алексей вынудил султана настойчиво просить о мире».[49]

Умело настраивая одного турецкого лидера против другого, император сумел захватить обширную территорию, но не смог помешать падению Икониума в 1084 г., который стал столицей Сельджукского султаната.

Захват Иерусалима турками в 1087 г. подсказал Алексею мысль обратиться к папе Урбану II. По его мысли, все христиане должны были объединиться против мусульманских воинов (см. гл. 24). Это положило начало совершенно новой политике в Византии, которая привела в восточную часть Средиземноморья крупные силы с запада. В 1097 г. с помощью крестоносцев византийский император освободил от турок Никею. Спустя четыре года крестоносцы помогли ему вернуть Анкару, после чего Алексей приступил к восстановлению имперского контроля над северным, южным и западным побережьем Малой Азии. Хотя появление амбициозных западных рыцарей и купцов принесло дополнительные проблемы, Византия в конечном счете оказалась в выигрыше, и Анна по праву воздала хвалу отцу за укрепление связей с западным христианским миром.

«Алексиада» полна захватывающих описаний сражений, дебатов и приемов, искусно приправлена набросками характеров людей, в них участвовавших, описаниями их манер, одежды и философских взглядов. Так, например, после одного досадного поражения, нанесенного печенегами, Георгий Палеолог лишился коня и 11 дней брел пешком, толком не зная куда, пока не нашел убежища у вдовы, сыновья которой тоже участвовали в сражении и спаслись. Она и показала ему обратную дорогу. Анна Комнина также утверждает, что во время вторжения на Кипр узурпатор Рапсомат показал свою абсолютную неопытность в военных делах. Его охватывала паника и начиналось головокружение всякий раз, когда он садился на коня. Она уделяет значительное внимание искусной выдумке, с помощью которой норманнскому лидеру Боэмунду удалось спастись из Антиохии в 1104 г.: распространив слух о своей смерти, норманн лег в гроб, положив рядом с собой мертвого петуха – для трупного запаха, и был отправлен морем в Рим. Анна лишь недоумевает, как ему удалось выдержать такую сильную атаку на свое обоняние. Она заявляет: «В первый и единственный раз видела наша земля подобную хитрость варвара, целью которой было ниспровержение ромейского владычества. Никогда прежде ни варвар, ни эллин не придумывали против врагов ничего подобного, да и будущие поколения, я полагаю, такого не увидят».[50] Анна просто не знала об этой известной уловке норманнов, но регулярно указывала на то, что это хитрый и предательский народ.

В «Алексиаде» она выражает уверенность в важности роли ее отца и приводит много причин, объясняющих, почему не удались те или иные переговоры, потерпели неудачу армии, оказались неосуществленными планы. Она при каждом удобном случае подчеркивает хитрость императора – ему неоднократно удавалось обмануть турок и скифов – и его умение убедить своих врагов отказаться от сражения. Книга изобилует цветистыми перечислениями достоинств ее отца и его чудесных качеств, которые он демонстрировал в боях с внешними врагами и ересью. Анна постоянно ссылается на возникавшее у нее во время написания труда противоречие – между ее желанием воздать хвалу, идущую от дочерней преданности, и долгом профессионального историка.

Анна утверждает, что финальная победа Алексея над богомильской ересью – «последнее деяние из всех великих трудов и подвигов самодержца – поступок совершенно новый, необычный по своему характеру, неслыханный по своей смелости». По ее мнению, «современники и близкие императору удивляются до сих пор и им кажется, что все происходившее тогда было не наяву, а привиделось во сне».[51] Таким образом, она подчеркивает три черты правления своего отца – смелость, новизну и необычность, которые помогли ему восстановить императорскую власть. Она подтверждает, что византийцы всегда были способны к инновациям. Конечно, Алексей не мог повернуть время вспять: империю ослабил кризис XI в. Но Анна не оставляет у нас сомнений в том, что превосходные качества ее отца вернули Византии положение мировой державы.

Читатели «Алексиады» ни в коем случае не должны забывать, что она написана женщиной. Хотя византийки писали письма, сочиняли стихи и гимны, описывали жития святых, но никогда не создавали такого полномасштабного исторического труда, ставшего широко известным. Вместе с тем в это время женщины-писательницы на Западе проявляли большую активность. Хильдегарда Бингенская писала медицинские трактаты и рассказы о своих видениях, Мария Французская создала «Сказки» (Lais) а Кристина Пизанская – «Град женский». Но это был не тот масштаб. Они не писали исторических произведений. На самом деле «Алексиада» – произведение настолько смелое, что некоторые современные историки даже усомнились в авторстве Анны. Их главный аргумент – что она не могла в таких подробностях описать военные действия и наверняка использовала записки своего мужа. Императрица Ирина предложила ему продолжить историческую хронику Пселла, начиная от времени правления Романа Диогена (1068–1071) до воцарения на троне Алексея I Комнина, однако он сумел составить только три книги, закончив свое очень сырое повествование 1079 г. Хотя Анна неоднократно ссылается на его «Историю», в «Алексиаде» нет ссылок на дополнительные материалы, собранные ее супругом, которые она могла использовать при написании своего труда. Даже когда она цитирует «Историю» Никифора, она переписывает весь материал в собственном, более развитом литературном стиле. Поскольку все историки, и мужчины, и женщины, используют источники других авторов, способность Анны опираться на описания событий, свидетелем которых она не была, позволяя читателю самому делать выводы относительно их достоверности, не может умалять значимости ее работы.

Она, разумеется, объясняет, откуда узнала о тех или иных событиях, военных стратегиях и сражениях. Как и другие историки, она следует установившимся в Византии традициям написания исторических трудов, сложившимся на основе классических моделей Фукидида и Геродота. По возможности историки пользовались повествованиями очевидцев, рассказами солдат – участников кампаний или докладами, написанными непосредственно после военных действий. Анна следует этой практике, равно как и все авторы, описывавшие кампании, в которых они не участвовали. Она называет, к примеру, латинского посланника, отправленного епископом Бари к Роберту Гвискару во время боев с Диррахием, в качестве источника для написания своего рассказа об ужасном шторме, уничтожившем почти весь норманнский флот. Поскольку Анна (как и ее мать) сопровождала Алексея в некоторых военных кампаниях, то она имела возможность слушать рассказы отца об имевших место событиях, споры между ним и военачальниками, свидетельства других людей. В повествовании Анны много споров и бесед, немало прямой речи, поэтому действительно создается впечатление, что она являлась очевидицей того, о чем писала.

Анна также опиралась на письменные источники – правительственные отчеты о заключенных союзах и принятой стратегии, информацию о военной тактике – какая сработала, а какая оказалась неудачной и как на это реагировал противник. Интересовали ее и записи об отдельных актах храбрости, предательства и гибели в бою. Новости о событиях на фронте она могла узнавать и на форуме Константина. Там, к примеру, прозвучал рассказ бежавшего из турецкого плена в Никее Евстафия Камицы. Многие авторы-мужчины имели личный опыт военных действий, зато Анна жила в самом сердце византийской власти и могла выяснить все, что происходит, из первых уст. Понятно, что она всегда стремилась изобразить отца в выгодном свете, даже когда его боевые планы оказывались неудачными, а сам он был вынужден бежать.

Еще раз Анна подчеркнула дипломатические таланты своего отца – описывая момент, когда Мануил I Комнин приветствовал участников Второго крестового похода в Константинополе. Вероятно, Анна хотела показать контраст между открытыми прозападными симпатиями своего племянника и более осторожной сдержанной реакцией своего отца на лидеров Первого крестового похода. Массовое прибытие латинских рыцарей и паломников в 1096 г. стало критическим поворотным моментом в отношениях между Западом и Востоком, который повлиял на все последующие переговоры между христианами. Поскольку Мануила придворные ораторы превозносили за величественные манеры и военную доблесть, Анна посчитала необходимым привлечь внимание к Алексею. Ее история – противовес политической пропаганде придворных риторов середины XII в. в пользу Мануила.

Последний также поддерживал странные западные привычки, такие как рыцарские поединки и ношение штанов, – и то и другое появилось в Византии в XII в. В то время как придворный костюм представлял собой длинную свободную тунику из цветного шелка, а военная форма – короткую тунику с защитой для ног, ни в одном из этих видов одежды не было штанов, которые считались неприличным новшеством. Если придворная элита играла в поло с тех пор, как оно пришло из Персии в V в., то рыцарские поединки являлись относительно новым видом состязаний. Документы IX в. содержат ссылки на сражения между конными рыцарями, в которых византиец успешно сбрасывал с коня чужеземца, но западный стиль рыцарских турниров в самой империи не был известен. Оба новшества спровоцировали оппозицию консерваторов, так что, связав с ними Мануила, Анна могла выразить личное неодобрение племянника. Возможно, она считала его увлечение западными обычаями неприятным и даже опасным.

Анна Комнина писала свою историю, когда турецкие завоевания центральной части Малой Азии стали повседневной реальностью. После поражения Византии при Манцикерте в 1071 г. племена постоянно проникали в регион, тесня местное население на запад. Целые деревни, с епископами и землевладельцами, были вынуждены искать новый дом в европейских провинциях империи. Это движение с запада на восток стало причиной активного развития балканских и греческих провинций, которое помогло компенсировать потерю Азии. Однако неспособность Византии обуздать турок, несмотря на помощь крестоносцев, к 1130 г. стала очевидной. Хотя Алексей I в 1092 г. стабилизировал денежную систему, богатство империи существенно уменьшилось. В выигрыше оказались западные города – Венеция, Пиза и Генуя. Турки основывали караван-сараи в захваченных провинциях Малой Азии, устанавливали их связи со своим далеким домом, и Анна, вероятно, критически относилась к близким отношениям Мануила с западными монархами, которые отнюдь не помогали вернуть утраченные имперские территории.

Анна завершает «Алексиаду» с глубокой грустью, вызванной пониманием личной неудачи. Она не сумела убедить супруга, Никифора Вриенния, сделать попытку прийти к власти, когда умирал Алексей I. Это объясняет, почему она заканчивает свою историю слезами, описывая восхождение на трон своего младшего брата, и горюет о собственной судьбе. Тем не менее «Алексиада» – в высшей степени интересное произведение. Это история правления ее отца, жизнеописание ее семьи, ее собственной жизни, поскольку она часто описывает свою личную реакцию на события, а также мысли и страхи. Книга написана превосходным аттическим греческим языком, полна забытых слов и древних поговорок. Стиль Анны высокоразвит и сложен. Как и правление ее возлюбленного отца Алексея I Комнина, ее история смела, нова и необычна. Ни одна другая средневековая женщина – ни на Востоке, ни на Западе – не обладала проницательностью, уверенностью и способностями, чтобы реализовать столь грандиозный проект.

В XII в., когда Иоанн Цец писал эти стихи, чтобы приветствовать гостей византийской столицы, за исключением евреев, для которых он приберег только оскорбления, он не преувеличивал число иноземцев. На самом деле он мог бы также упомянуть знаменитую варяжскую дружину, сформированную в 988 г. Василием II, куда входили русы, скандинавы и англосаксы, или германский контингент, с 1140 г. имевший собственный квартал, или каталонцев из Барселоны, которые были частыми гостями на рынках империи и служили в ее армии.

В своем отношении к евреям Иоанн представлял преобладавшую в Византии точку зрения, заключавшуюся в том, что те не сумели понять универсальную миссию христианства и упрямо держались за свою племенную веру. Его стихи продолжаются следующей строчкой: «Еврей, кидай камнями, Господь пришел, молния на голове твоей». Тем не менее, поскольку Бог открыл свой закон Моисею, как записано в Ветхом Завете, евреи были богоизбранным народом, и их нельзя было назвать еретиками или язычниками. Этот двойственный комментарий отражает непростую связь: намек на Вельзевула (от иудейск. beelzebul) говорит о народной вере в то, что он был господином мух, всего летающего, да и магия часто присутствовала в иудейских практиках. Тем не менее иудейские общины жили и работали в главных городах Византии со времен Константина I. Они не должны были жить в специальных гетто, но, вероятно, собирались вблизи своих синагог. Можно предположить, что они говорили на своем языке, хотя, как утверждает Иоанн, начиная с VI в. они использовали греческий перевод еврейской Библии – Септуагинты, то есть подверглись эллинистическому влиянию.

Иногда они подвергались преследованиям, например, в VII в., при императоре Ираклии, который приказал им принять христианство, и в VIII в., когда Лев III вынуждал их принять крещение. Но евреи знали, как обойти все ловушки. По словам Феофано, они причащались Святых Тайн, предварительно поев, вероятно, плотно, и уже тем самым оскверняли христианскую веру. Лев VI издал аналогичный закон о принятии ими христианства в конце IX в., не исключено, что с тем же результатом. Представляется маловероятным, что имело место регулярное обращение в христианскую веру большого количества иудеев. В Спарте X в. – средневековой Лакедемонии – св. Никон нападал на местную еврейскую общину, утверждая, что именно она ответственна за эпидемию в городе. Он изгнал их и не позволил вернуться к их работе – они были ткачами и отделочниками, – пока они не примут христианства. Евреев часто обвиняли в необъяснимых болезнях, смертях и прочих горестях христиан. В начале VIII в., например, первый всплеск иконоборчества против христианских церквей в мусульманской Сирии приписали иудейскому магу.

Но в целом к евреям в Византии относились терпимо. На всей территории империи они были купцами, банкирами и ростовщиками, занимались ткачеством и отделкой тканей. Благодаря «Итинерарию» Беньямина (Вениамина) Тудельского, испанского раввина, который в 1160-х гг. описал свое посещение почти 30 византийских общин, мы узнали о 9 тыс. евреях, занимавшихся различной деятельностью. Он побывал и в одной бедной сельскохозяйственной общине из 200 человек на горе Парнас, что неподалеку от Дельф, и в городских общинах, в том числе в Константинополе, в первую очередь в Галате, поселении, расположенном к северу от бухты Золотой Рог, которое считалось 13-м районом столицы. Беньямину оно было известно под более поздним названием – Пера. Путешественник обнаружил, что византийские евреи в Константинополе, так же как в Фивах и Фессалониках, весьма искусны в производстве шелка, и их уровень жизни довольно высок. Судя по всему, он не был в Кастории, что на севере Греции, где в конце XI в. сочинялись новые гимны для использования во время служб в синагогах. Везде, где бы путешественник ни находился, он записывал имена раввинов и выдающихся исследователей Талмуда.

В Константинополе Беньямин обратил внимание на всеобщую суматоху, создававшуюся купцами из всех уголков мира – Месопотамии, Вавилона, Персии, Египта и Палестины, а также северных и западных стран. Он упоминает о императорском лекаре, египтянине, равви Соломоне – единственном еврее, которому было позволено ездить верхом, и отмечает отделение караитов – секты, отрицавшей Талмуд, от раббанитов – приверженцев раввинистического иудаизма, основанного на талмудической традиции. В Пере византийские кожевники специально выливали грязную воду перед домами евреев, что, естественно, не улучшало отношения между этническими группами. Но в Византии все же не было такой враждебности, как в долине Рейна во время Первого крестового похода (об этом мы еще поговорим). Позже, путешествуя по Персии, Беньямин отмечал, что евреи там богаче, чем в Византии. Но в «Итинерарии» он подчеркивает, что нигде не видел такого города, как Константинополь, который можно «уподобить только Багдаду». Евреи были постоянной частью многонационального византийского общества.

Зато многие другие группы искали только временной занятости в империи и выполняли строго определенные функции. Веками Византия привлекала авантюристов всякого рода и пиратов, лжепророков и еретиков. Им всем нужны были богатства или слушатели. В Константинополь съезжались купцы и наемники (так, в вооруженных силах Византии имелось много армян). По мере того как начиная с X в. горизонты империи расширялись, все больше стран и культур оказывались с ней связанными. Характерный пример – прибытие в 1034 г. в Константинополь Харальда Хардрада с пятью сотнями викингов, вооруженных традиционными боевыми топорами. Молодой принц был вынужден покинуть Норвегию и прибыл в Византию через Новгород по рекам и Черному морю. В Константинополе, который северяне называли Миклагард (Великий город), он 10 лет служил в варяжской дружине и участвовал в кампании на Сицилии. Его успех привлек других «солдат удачи» из Исландии, Скандинавии и англосаксонской Англии, особенно после норманнской победы при Гастингсе в 1066 г. Кроме своих прямых обязанностей – службы в качестве членов профессиональных военных отрядов, наемники выполняли функции стражи в Большом дворце, выделяясь особенной внешностью и вооружением.

С рассказом об отъезде Харальда из Константинополя связана путаница. В его «Саге» утверждается, что он поссорился с императрицей Зоей, попытался похитить ее племянницу Марию и был связан с ослеплением Михаила V. Она также описывает, как Харальду удалось выйти из бухты Золотой Рог, перегороженной цепями: «Харальд сказал, чтобы люди на обеих галерах взялись за весла, а те, кто не гребет, перебежали бы на корму, взяв в руки свою поклажу. Тут галеры подплыли к железным цепям. Как только они въехали на них и остановились, Харальд велел всем перебежать вперед. Галера, на которой находился Харальд, погрузилась носом в воду и соскользнула с цепи, но другая переломилась пополам, застряв на цепи, и многие утонули в проливе, иных же спасли».[52]

Позже Харальд высадил Марию на берег и отплыл в Новгород, где князь Ярослав отдал ему в жены свою дочь. В конце концов он вернулся в Норвегию, где потребовал трон своего отца. Став королем, Харальд выпустил серебряные монеты, имитирующие византийские серебряные монеты, miliaresion (стоимостью 1/12 золотой номизмы). Аналогичные имитации были также найдены в Швеции и Финляндии. Возможно, он также основал церковь Св. Олафа в скандинавской колонии Константинополя, куда последователи северного культа присылали свои пожертвования.

В XII в. привлечением на службу солдат с севера занимались еще и христианские паломники, такие как короли Эрик – из Дании и Сигурд – из Норвегии, которые посетили Константинополь по пути в Иерусалим и Рим, вернувшись с богатыми дарами – реликвиями, золотой и серебряной церковной утварью, греческими молитвенниками. Сигурд приплыл в византийскую столицу по рекам и Черному морю на своей ладье с головой дракона, которую подарил Алексею I Комнину. Ее можно видеть на знаменитом образе Константинополя XV в. Император поместил позолоченное покрытие головы дракона в церковь Св. Петра. Варяжская дружина продолжала существовать. В июле 1203 г. западный крестоносец Жоффруа Виллардуэн писал: «Греки расставили от ворот до дворца Влахерны англичан и датчан (наемников), вооруженных секирами». А во дворце восседал на троне император Исаак II Ангел. Эти же воины сражались против крестоносцев во время осады 1204 г., но бежали, когда им не заплатили.

Варяжские дружинники оставили свои знаки в Константинополе: остатки граффити (ранний германский шрифт), нацарапанные на мраморном парапете в церкви Св. Софии, возможно, были сделаны в момент острой скуки во время долгой литургии, а руническая надпись на льве из Пирея (который сейчас в Венеции) выполнена в более формальном стиле. Окончив службу, варяги отправились домой с византийскими монетами и шелками, которые использовались как плащаницы или престольная одежда, оружием и диковинными платьями. Согласно «Саге о людях из Лососьей долины», Болли вернулся домой, одетый в роскошный, вышитый золотом костюм и пурпурный плащ. Его одежда из шелка была дарована ему королем Миклагарда. В результате установления близких отношений между странами византийское влияние в церковной архитектуре, при создании фресок, иллюстрированных манускриптов и предметов резьбы по кости широко распространилось по всему северу – до самой Исландии. Рунические камни устанавливались в память о тех, кто путешествовал в Византию, – купцах, паломниках, наемниках, а об их делах рассказывают исландские и скандинавские поэмы и саги.

Еще одна этническая группа, оставившая отчетливый след в Византии в XI в., пришла из восточных районов Армении и Грузии. Два рода – Кекавмен и Пакуриан – были «поставщиками» в империю успешных военачальников. Армянский полководец Кекавмен даже освоил искусство письма, чтобы записать свои мемуары, в которых зафиксированы его военные стратегии и удивительные победы над булгарами, а также советы сыновьям, основанные на собственном опыте. Что же касается представителей второго рода, то больше всего нам известно о грузине Григории Пакуриане, который сражался за Византию с 1064 г. и до своей гибели в бою против печенегов в 1086 г. Он и его родственники поддерживали грузинский монастырь Ивирон на горе Афон. Кроме того, Пакуриан основал собственный монастырь в селении Петриц (совр. Бачково, Болгария) и написал соответствующий устав, предусмотрев обеспечение для 51 грузинского монаха и одного нотариуса, который должен был знать греческий язык, чтобы общаться с местными властями. Монахи получали свое ежегодное содержание на Пасху, когда у ворот монастыря проводилась ярмарка. Впоследствии многие товарищи Григория по оружию удалились в эту обитель.

Григорий также построил три приюта для странников, шедших из центральных областей Балкан по долине реки Марицы к Адрианополю и Константинополю. Этот поступок соответствовал византийской традиции, уходившей корнями к началу распространения христианства, и отражал идею филантропии, которую практиковали правители, а им подражали другие люди, вроде Пакуриана. В Константинополе так поступала императрица Ирина, которая создала кухни, где кормили голодных, дома для престарелых и специальные кладбища, где обеспечивали достойные похороны иностранцам, умершим в столице. Службы медицинской помощи были больше развиты в городских центрах, но сельские монастыри тоже могли ее обеспечить. В 1152 г., к примеру, Исаак Комнин создал имперский монастырь в Ферре (Западная Фракия). Там находилась больница на 36 мест и баня, которой могли пользоваться не только монахи, но и местные жители. Таким образом, Пакуриан тоже принимал участие в благотворительной деятельности, которая способствовала повышению уровня обслуживания средневековых путешественников, а значит, перемещениям и смешению народов.

В XII в. династия Комнинов, основанная Алексеем I, использовала много чужестранцев и иногда вознаграждала их даром, называемым pronoia (буквально – «забота»). Хотя точное значение термина остается предметом споров, известно, что эти дары давали получателю, часто солдату, право короткое время собирать государственные налоги с поместья или группы крестьян, живших на его территории, или, скажем, с религиозного учреждения – монастыря. Дар считался временным и мог быть отозван в любое время, но его изначальная связь с военной службой как награда за прошлые действия или аванс на будущее со временем ослабела. При Михаиле VIII Палеологе (1259–1282) дар стал наследственным и таким образом лишил государство части доходов на постоянной основе. Держатели pronoia просто собирали налоги, не возмещая эти свои доходы никакой службой. Если система была введена в XII в., чтобы вознаградить иностранных наемников, то ее последующее развитие оказалось одной из причин ослабления Византии.

Все это космополитическое смешение вызывает вопрос: действительно ли Византия стала более открытой для внешнего мира в XI и XII вв., чем раньше? Очевидно, прибытие западных крестоносцев должно было повлиять на отношение к латинским христианам – со стороны и элиты, и народа. Византия привлекала и использовала много чужеземцев, которые находили применение своим талантам и достойное вознаграждение на развитых рынках Восточной империи. Их стремление к богатству уравновешивалось потребностью империи в квалифицированных рабочих руках и ее способностью впитывать и использовать пришельцев из внешнего мира. Имперская структура могла вместить много разнообразных элементов, главное, чтобы они оставались лояльными. Императорам нравились новизна и военный опыт, который, безусловно, имелся, скажем, у варягов. Византийская уверенность в собственной политической и социальной организации допускала более высокую степень терпимости, чем в других средневековых обществах.

Для всех тех, кто обосновался в Византии и платил налоги, очень важным оставалось знание греческого языка. В XI и XII вв. изучать его стало легче, поскольку разговорный язык, использовавшийся на улицах, был намного проще классического, на котором говорили интеллектуалы (см. гл. 21). Демотический язык постепенно превратился в язык общения для торговцев Восточного Средиземноморья. На нем говорили арабы, сирийцы, венецианцы, генуэзцы и пизанцы. Итальянцы регулярно выступали в роли переводчиков для императорского двора, но это никоим образом не было их эксклюзивной функцией. Например, во время дебатов между кардиналом Гумбертом, возглавившим римское посольство, и патриархом Керуларием в 1054 г. разбираться с их разногласиями пришлось Иоанну Испанцу. А в 1192 г. в составе византийского посольства в Генуе оказался переводчик по имени Герард Аламанопул (сын Аламана) – немец, вероятно женатый на гречанке. Таким образом, пришельцы получили доступ в Византию благодаря менее сложному для них местному языку, который позволял практически свободно общаться, не изучая классический греческий.

Исследователи литературы давно заметили сходство между западными героическими поэмами (chansons de gest), такими как «Песнь о Роланде» или «Паломничество Карла Великого», и эпосом «Дигенис Акрит», а также византийским возрождением позднеантичного романа, что поднимает вопрос о возможном западном влиянии на империю. Если три из четырех византийских романов написаны на аттическом греческом языке, то о военных подвигах Дигениса рассказывается на разговорном греческом XII в. Это объединяет данный эпос со стихами, высмеивающими видных чиновников, с христианскими мистериями и сказками, считавшимися благотворными для души. Такие же разговорные языки использовались в западных chansons. Развитие разговорного греческого языка поощрялось Марией Аланской в 1090-х гг., Бертой Зульцбах, первой женой Мануила I (1143–1180), и другими западными принцессами, которые специально нанимали авторов, таких как Иоанн Цец, для создания демотическоих версий Илиады и Одиссеи, помогая таким образом распространению греческой культуры.

Появление произведений, которые могли оценить и выходцы с Запада, и необразованные византийцы, – результат осознания сложности аттического греческого языка и необходимости создания упрощенных литературных текстов. Хотя некоторые историки полагают, что Элеонора Аквитанская (Алиенора), считавшаяся покровительницей трубадуров, сопровождала своего супруга короля Людовика VII во Втором крестовом походе в 1147 г. и могла встречаться с Бертой при византийском дворе, но, видимо, поощрения французской королевы были не нужны для развития вышеназванной тенденции, просто империя менялась и адаптировалась к новым реалиям.

Поток иностранных гостей к византийскому двору постоянно увеличивался, но одновременно процветающая экономика империи начала привлекать все большее число купцов из всех уголков Средиземноморья. В сатирическом рассказе, написанном анонимным автором XII в., герой Тимарион называет себя туристом из Каппадокии. Он приезжает в Фессалоники во время ежегодного праздника св. Димитрия. Турист жаждет увидеть святые места, церковь с чудодейственным маслом, капающее с иконы святого, и удивляется размаху происходившей там же ярмарки. Он забирается на холм и видит следующее: «Палатки купцов, выстроенные одна против другой, тянулись ровными рядами; отстоя далеко друг от друга… Под углом к ним шли стройные ряды других палаток… Это было любопытное зрелище: палатки… создавали видимость единого тела… они представлялись мне многоножкой с длинным туловищем и массой коротеньких лапок на брюхе… внутри этих палаток я увидел… все на свете, что создается руками ткачей и прях, все решительно товары из Беотии и Пелопоннеса, все, что торговые корабли везут к грекам из Италии. Немалую долю вносят также Финикия, Египет, Испания и Геракловы столпы, славящиеся лучшими в мире коврами».[53]

Таким образом он выражает свое изумление самой важной ярмаркой в Македонии, которая проводится 26 октября, в день святого.

Подобные ярмарки стимулировали местную экономику и явно привлекали купцов отовсюду. Торговая деятельность продолжалась даже тогда, когда провинции были лишены имперских монет – хотя имена торговцев до нас не дошли. К началу XII в. экспорт оливкового масла и местных изделий из шелка, производство которого зависело от плантаций шелковицы, упоминается в итальянских источниках. Венецианские купцы посещали порты Пелопоннеса, центральной части Греции и получали хорошие доходы. Но и Константинополь оставался отличным рынком. Его процветание напрямую зависело от присутствия в городе иностранных купцов. Одни селились там надолго, создавая свои кварталы, другие бывали в городе наездами. В середине XII в. арабский географ Идриси записал: «Константинополь процветает, в нем есть рынки, и купцы, и состоятельное население». Имперская столица продолжала производить сильное впечатление и сохраняла космополитический характер. Даже после 1261 г. мусульманский купец Абдулла счел город потрясающим: «Это великий город на морском берегу, сравнимый с Александрией, требуется целое утро, чтобы пройти его из конца в конец. Здесь есть место, большое, как две трети Дамаска, окруженное стеной с воротами, которое оставлено специально для проживания мусульман. Такое же место есть для иудеев… Здесь сто церквей без одной… Император дополнил их количество великой церковью… самым значительным и чудесным из зданий, которые только можно увидеть…»[54]

Византия пережила период расцвета в VI в. – тогда она занимала все Восточное Средиземноморье, и период упадка в XIV в., когда стала небольшим скоплением городов-государств, но при этом она всегда оставалась империей, но византийская нация так и не возникла. Жившие в Византии народы – греки и латиняне, армяне и евреи, равно как и представители других народов, – всегда считали себя гражданами империи; они платили налоги и пользовались ее защитой и законами. Языком власти и управления оставался греческий, однако он видоизменился – от классической формы к демотической, которая была проще, а значит, легче воспринималась чужестранцами. В то же время Византия никогда не утрачивала гомеровского мировосприятия. В условиях миграций она неизменно проявляла гостеприимство к представителям всех народов.

Как и в других империях, двор «импортировал» людей извне, свободных от верности кому бы то ни было, не имевших собственных интересов ни в столице, ни за ее пределами, для роли наемников и функционеров. Византийское космополитическое смешение народов, привлеченных издалека коммерческими возможностями или обычным любопытством, не ограничивалось Константинополем (в гл. 14 мы уже говорили о ярмарке в Эфесе). Каким бы путем ни приходили гости – морем, следуя от порта к порту, или по суше, – вся империя была организована для торговли и открыта для паломников. Широкая сеть приютов, таверн и постоялых дворов свидетельствовала, что, какой бы гордой ни считалась империя, она никогда не была ограниченной и закрытой.

В 1087 г., когда турки-сельджуки захватили Иерусалим, баланс сил на Ближнем Востоке сместился. После победы при Манцикерте (1071) турки упорно продвигались на юг к своей цели – мусульманскому Египту. Захват ими Иерусалима отрезал паломникам путь на Святую землю и подтолкнул христиан во всем мире к действию. Воодушевленные словами Урбана II о низких и грязных турках, о проклятой расе и распространении заразы язычества, рыцари, солдаты и даже бедные паломники на Западе «приняли крест» и весной 1096 г. отправились освобождать Святую землю. Последовавшие затем Крестовые походы против неверных на Ближнем Востоке привели в XII в. к открытому столкновению Востока и Запада, в центре которого оказалась Византия.

После десятилетия гражданской войны 1071–1081 гг. Алексей I Комнин (1081–1118) нашел вооруженные силы Византии в беспорядке и осознал невозможность одновременного ведения кампаний на Востоке – против турок и на Западе – против норманнов. Он был вынужден сосредоточиться на вытеснении норманнов из Эпира (1081–1085), а в это время одна из групп сельджуков обосновалась в Никее – в Малой Азии. В 1088 г. Алексей запросил и получил отряд из пяти сотен рыцарей, служивших графу Фландрскому, которые оказались прекрасными наемниками. Так что в 1095 г., когда он обратился за помощью к папе Урбану II, то ожидал прибытия дополнительных вооруженных сил такого же типа, способных оказать эффективное содействие в сражении против турок в Малой Азии. Он думал, что его потребности можно совместить с целями латинских христиан – вместе они вытеснят турок из Малой Азии и продолжат путь к Иерусалиму. После арабского завоевания этого города еще несколько столетий христиане продолжали совершать паломничества на Святую землю. Когда венгры обратились в христианскую веру, оказался открытым сухопутный маршрут в Иерусалим через Балканы и Константинополь, и западные путешественники ближе познакомились с богатствами Византии и ее удивительной коллекцией реликвий, а византийцы – с военной мощью латинских рыцарей. И пусть император не чувствовал жизнеспособности папства, реформированного Григорием VII (1073–1085), и растущего влияния бенедиктинского монашеского ордена на Западе, он установил хорошие отношения с отдельными римскими епископами и искренне желал способствовать христианскому единству. Аналогично, даже если папа Урбан II видел в Крестовых походах возможность подчинить римскому влиянию церковь Константинополя, во всех списках клермонской проповеди содержится призыв к западным рыцарям, привыкшим вести войну даже против верующих – перенаправить свою силу против неверных. Фульхерий Шартрский пишет, что он требовал от них «помощи братьям, живущим на востоке, которым нужна ваша поддержка, о которой они уже много раз просили»,[55] что явно отражает идею общего христианского фронта против ислама. Роберт Реймсский писал, что папа Урбан II приводил и материальные доводы: «Пойдите по пути ко Гробу святому; исторгните ту землю у нечестивого народа и подчините ее себе. Земля та была дана Богом во владение сынам Израиля, и по выражению Писания, течет медом и млеком».[56]

Пока папа проповедовал необходимость для христиан «принять крест» и предлагал за это прощение всех грехов, огромное число паломников, часто бедных и не имевших оружия, включая женщин и детей, решили отправиться в Восточную Римскую империю. Это движение возглавили харизматичные проповедники Петр Пустынник (он же Петр Амьенский), Вальтер Голяк и Готшалк (Готшальк), священнослужитель с Рейна. Эта нищая безоружная толпа пошла в Константинополь из Северной Франции и Германии через Центральную Европу, вдохновленная словами папы Урбана II – поспешить на защиту восточной церкви. Присутствие этой массы людей фундаментально изменило идею о совместной христианской военной кампании против сил ислама.

Некоторые западные рыцари уже имели опыт сражения с мусульманами в Испании, да и многие паломники были знакомы с путешествием к мощам св. Иакова в соборе Сантьяго-де-Компостела. Однако массовое паломничество в Иерусалим в 1096 г. впервые свело вместе тысячи в основном невооруженных бедняков. Идея участия в священной войне против неверных привела христиан к осознанию «других» в средневековом обществе, которое обратилось против евреев. Согласно повествованию, приписываемому Соломону бен Симпсону из Шпайера, паломники «сказали один другому: вот мы идем в дальний путь… мстить мусульманам. Но вот евреи, живущие среди нас, отцы которых убили Его [Христа] и распяли Его ни за что. Отомстим-ка им сначала и истребим их из народов…».[57]

Крестоносцы отыскали и убили столько евреев, сколько смогли найти в Кельне, Майнце, Шпайере и Вормсе, после чего уничтожили синагоги и сожгли Тору. Такое же насилие имело место в Венгрии, где паломники поссорились с местными христианами. Альберт Ахенский, написавший историю Первого крестового похода через 50 лет после него, отметил, что по отношению к венграм крестоносцы вели себя неоправданно жестоко: «Грубые люди, невежливые, недисциплинированные и надменные, они совершили очень много других преступлений».[58] Подобные беспорядки во время прохождения паломников создавали немалые трудности тем, кто шел за ними. Они также создали негативный прецедент в отношениях между жителями Западной Европы и незнакомым им населением Восточной, включая византийцев.

Конечно, Анна Комнина вполне могла преувеличить, утверждая, что в великом паломничестве участвовало 100 тыс. рыцарей и 80 тыс. пеших паломников. Современные историки утверждают, что на византийскую столицу обрушились около 30 тыс. рыцарей и намного больше пеших воинов. Это было совсем не то, что требовалось византийскому императору, ожидавшему прибытия компактного отряда дисциплинированных солдат. Хотя поход называется «крестовым», в то время его участники именовали себя паломниками, шедшими в Иерусалим вместе с вооруженными пехотинцами и конными рыцарями, которые были готовы сражаться за возвращение святых мест. Те, кого возглавлял Петр Пустынник, прибыли в Константинополь первыми. Они намеревались совершить все путешествие пешком, но нуждались в отдыхе перед самым опасным участком пути – через Малую Азию. Были развернуты рынки, чтобы люди могли купить еды, после чего их переправили через Босфор. Когда, наконец, прибыли вооруженные силы, император настоял, чтобы лидеры дали клятву вернуть под его правление любую отвоеванную у сельджуков территорию, раньше принадлежавшую византийцам, чего многие делать не желали. Несмотря на трудности, вооруженные силы христиан все же последовали за паломниками в Малую Азию и сумели взять Никею (июнь 1097 г.). Город был возвращен под контроль Византии, и крестоносцы, в разгар летней жары, двинулись через Анатолийское плато.

Многочисленные повествования о ходе Первого крестового похода западных, византийских и арабских авторов отражают разногласия, возникшие между крестоносцами и Алексеем I, самими крестоносцами, а также с местными мусульманами. Вскоре крестоносцы подошли к стенам Антиохии, которую защищали арабы-мусульмане. После семимесячной осады христианам удалось ворваться в город и занять его (июнь 1098 г.). Но они сразу столкнулись с мощной турецкой армией, собранной эмирами и небольшими племенами, пришедшей на помощь городу. Некоторые представители Запада, бежавшие из него, разубедили Алексея I посылать византийские силы на помощь крестоносцам, утверждая, что Антиохия все равно попадет к туркам. Его решение позднее объявили предательством. Итоговой победой христиане частично обязаны обнаружению Священного Копья – одного из орудий Страстей Христовых. В итоге Боэмунд, сын норманнского правителя Роберта Гвискара, стал правителем Антиохии – вопреки данной византийскому императору клятве.

Изменчивая история Антиохии в эпоху Крестовых походов иллюстрирует противоречивые цели их участников. Для византийцев город, хотя и перешедший в 637–638 гг. под контроль арабов, долго оставался вожделенной целью и в конце концов был взят в 969 г. Веком позже турки снова заняли его, следуя на юг к Иерусалиму. Эту знаковую потерю следовало исправить христианской священной войной, которая должна была вернуть Антиохию Византии. Но для Боэмунда и других рыцарей кампании, которые стремились найти для себя владения на Востоке, захват Антиохии стал первой возможностью совместить паломничество с территориальной оккупацией. Норманны уже продемонстрировали свои честолюбивые планы в этом отношении – Гвискар оккупировал византийские провинции Южной Италии, а герцог Вильгельм – Англию (1066). Вильгельм же сумел избежать репрессий Византии, объявив себя мертвым и покинув регион в смердящем гробу, – об этом нам известно от Анны Комнины.

К 1098 г., когда крестоносцы вышли из Антиохии на Иерусалим, они узнали, что город был повторно взят Фатимидами. Поскольку сельджуки и другие турецкие племена являлись суннитами, то есть выступали против шиитской династии, правящей Египтом, мусульманские силы на Ближнем Востоке разделились. Благодаря этому отсутствию единства, по крайней мере частично, Первый крестовый поход оказался удивительно успешным. После шестинедельной осады Иерусалима (июнь – июль 1099 г.) латиняне сломили сопротивление защитников и убили все население. Затем западные рыцари избрали Готфрида Бульонского – одного из своих лидеров – королем, создав тем самым христианский анклав на Святой земле. Их триумф вызвал глубокий траур и чувство потери у мусульман и иудеев, для которых Иерусалим был особенно святым местом. Отлучение от города, который находился под исламским правлением с 638 г., для мусульман было нестерпимым.

Весь XII в. Иерусалим оставался яблоком раздора. Мусульманские силы не оставляли попыток вернуть город, а Латинскому королевству нужна была дополнительная помощь западных рыцарей. Участники Второго крестового похода не сумели захватить Дамаск, а до Иерусалима вообще не дошли, но дополнительные силы все же прибыли по морю. Несмотря на создание колонии, известной своими художественными промыслами, которым покровительствовала королева Мелисенда, правившая Иерусалимом в 1131–1150 гг., христианскому анклаву постоянно что-то угрожало. Для защиты королевства были построены замки крестоносцев, такие как Крак де Шевалье (в 65 км от Хомса), а церковь Гроба Господня, освященная в 1149 г., символизировала неповторимое смешение раннехристианского, арабского, романского и византийского стилей в архитектуре. В 1187 г. курдский военачальник Саладин, провозгласивший себя султаном Египта, вернул Святой город исламу, причем его милосердие к немусульманскому населению вошло в историю. Тем не менее возврат к исламскому контролю вызвал соответствующую реакцию на Западе, где снова зазвучали призывы к новому походу. Результатом стали Третий (1189–1192) и Четвертый (1202–1204) крестовые походы.

Во всех контактах Восточной Римской империи и Западной язык был основной проблемой. Лишь немногие греки владели латынью, но еще меньше латинян могли похвастаться знанием греческого языка. В XII в. император Мануил I (1143–1180) увеличил число выходцев с Запада, служивших при дворе. По большей части они служили переводчиками и послами. Растущее западное влияние на Византию прослеживалось во всем: увлечение императора рыцарскими турнирами, ношение штанов, выбор западных принцесс для своих сыновей. И пусть все это временами подвергалось критике, византийцы все больше ценили храбрость латинян и их эффективность в сражениях: и конные, и пешие франки – так византийцы называли всех уроженцев Запада – вызывали восхищение своей смелостью. Анна Комнина отметила, что Боэмунд, норманнский враг ее отца, был высоким красивым мужчиной, а Никита Хониат, историк XII в., высоко ценил Конрада Монферратского, союзника и старшего брата Ренье, зятя Мануила I. Хониат даже привел отнюдь не лестное сравнение женственных трусливых византийцев и широкоплечих мужественных латинских рыцарей.

Вдобавок к лингвистическим трудностям причиной определенного напряжения внутри империи стали итальянские купцы. Как мы уже видели в главе 19, в Константинополе венецианцы контролировали целый квартал, расположенный вдоль бухты Золотой Рог, с собственной церковью и складами. Генуэзские и пизанские торговцы также обосновались в портах адриатического, средиземноморского и эгейского побережий. Несмотря на важность для Византии международной торговли в условиях временного обострения политических отношений, местные купцы часто негодовали из-за «режима наибольшего благоприятствования» для итальянцев. Тлевшие искры вспыхнули в 1171 г., и потом снова в 1182 г., когда Мануил I и его преемник Андроник Комнин приказали напасть на венецианцев. Потери оказались настолько велики, что республика потребовала компенсации. Список уничтоженной собственности – дома, корабли, товары – все еще не был урегулирован в 1203 г., что, вероятно, не позволяло затихнуть обоюдной враждебности.

Лингвистические, социальные и экономические основания для взаимной агрессивности между христианами усиливались литургическими различиями. Оговорка filioque, «и от Сына» (см. гл. 4), присутствовавшая в латинском Символе веры, вероятно, оставалась не замеченной местными греками до 1054 г., но затем стала главным разделителем. А несходства, касающиеся дрожжевого или пресного хлеба, числа коленопреклонений, а также дней поста и степени его строгости были очевидными для всех. Византийцев откровенно шокировало то, что западные епископы и священнослужители сражались верхом, словно рыцари, а латиняне считали неправильным факт вступления в брак ортодоксальных священнослужителей и представителей низшего духовенства. Для патриарха Константинопольского притязания папы на главенствующую роль стали прямой угрозой, поскольку давали Риму, епархии, основанной св. Петром, высшую власть над всеми церквами.

Другое серьезное непонимание касалось византийской политики поддержания дипломатических отношений с мусульманскими халифами, другими арабскими правителями и турецкими эмирами. Западные рыцари не воспринимали давнюю традицию обмениваться посольствами с врагами империи, которая создала сеть дипломатических связей и сбора разведывательной информации. На ее основе византийцам часто удавалось избежать войны, обменяться пленными и поддержать мир. На Западе такую политику осуждали как предательскую. Обвинение выдвигалось периодически, и особенно остро в 1180-х гг., когда появилась информация о союзе Андроника I с Саладином и турками. Немецкий монах Магнус Райхерсберг прямо назвал греков предателями и врагами Западной Римской империи. В обвинении была немалая доля пропаганды – возможно, это вообще выдумка. Но очевидно, что латинян удивляли традиционные дипломатические контакты византийских императоров с мусульманскими правителями Ближнего Востока, и такая позиция им не нравилась.

Столь неоднозначные отношения между Востоком и Западом также оказались основанием для подозрений и страхов, которые еще более усилились, когда в XII в. стали раздаваться обращенные к Западу просьбы византийцев о военной помощи против турок. В 1147 г. – во время Второго крестового похода – французский король Людовик VII и германский Конрад III прибыли в византийскую столицу, где император Мануил организовал весьма экстравагантные развлечения и позаботился, чтобы западные правители посетили главные достопримечательности Константинополя. Эхо этого королевского визита появилось в исландских сагах и эпосе о паломничестве Карла Великого в Иерусалим. Западные рыцари были потрясены богатством империи, особенно церквей и рынков Константинополя, и византийцы начали опасаться, что у крестоносцев может пробудиться алчность. В лице Фридриха I Барбароссы они увидели блестящего и амбициозного правителя, который вполне может повернуть свои войска против Царьграда.

Тем временем турки укрепились на центральном плато Малой Азии. В 1176 г. возле Мириокефалона войска Мануила встретились с воинами султана Кылыч-Арслана и потерпели серьезное поражение. Тем самым турки подтвердили свое присутствие в Румском султанате,[59] вынудив епископов бежать, а местных христиан – обращаться в ислам.

За фасадом неизменной иерархии, культивируемой церемониями имперского двора, во власти Византии имели место существенная гибкость, социальная мобильность и инновационный потенциал. И до и после 1204 г. «знатное происхождение» считалось обязательным условием для элитной категории правителей – и гражданских, и церковных – и образованных администраторов. В свою очередь, власть имущие полагали, что люди низкого происхождения, семьи которых заняты сельскохозяйственным трудом или торговлей, должны продолжать семейные традиции. Образование и армия обеспечивали возможность восхождения по лестнице социальной иерархии. Другим путем достижения такого же результата являлся выгодный брак. Однако право императора конфисковать собственность оппозиционеров и отправить их в изгнание создавало предпосылки для нисходящей мобильности. Но для неимущих членов византийского общества более высокий статус – предел всех их стремлений – оставался недосягаемым.

Имперское понятие taxis (порядок) не предусматривало перемен в правлении элитой. При первых признаках народных беспорядков авторы того времени немедленно обвиняли во всем толпу и ее амбиции, используя такие термины, как демократия (правление народа) и охлократия (правление толпы). В Константинополе толпы были организованы «голубыми» и «зелеными», но они могли также выйти на улицу спонтанно, чтобы выразить протест против непопулярной политики. Говорят, что в 1203 г., убегая из города, Алексей III Ангел заявил, что люди «склонны к беспорядку» и «заражены нестабильностью». Эти же люди первыми приветствовали византийские силы, вернувшиеся в город в июле 1261 г. Латинский император Балдуин II и латинский патриарх немедленно отбыли на Запад вместе с доминиканцами и францисканцами.

Так в Константинополе было восстановлено византийское правление. Месяцем позже Михаил VIII Палеолог, узурпировавший власть, вошел в город Константина за иконой Богоматери и вознес благодарственную молитву в церкви Св. Софии за освобождение Константинополя от латинского правления. Это было 15 августа – в день Успения Богоматери. Новый правитель никогда не видел Царьграда, к которому латиняне относились с пренебрежением. Михаил и его супруга Феодора были коронованы вторично в церкви Св. Софии, восстановленной патриархом Арсением Авторианом, и император поручил выполнить новую мозаику для церковной галереи – изображение Христа с Богородицей и Иоанном Крестителем. Следуя императорской традиции, он воздвиг свою колонну в церкви Св. Апостолов. Храмы, которые использовали латинские священники, вернули ортодоксии, городские стены существенно укрепили. Венецианские купцы подверглись наказанию за свою роль в событиях 1204 г. – их изгнали из города, а генуэзцы обосновались в своем квартале в Пере и взяли на себя контроль над международной торговлей.

После триумфального возвращения Михаил ослепил законного императора Иоанна IV Ласкариса, лишив его возможности управлять империей, хотя слепой император прожил еще 40 лет. Узурпатор, как и Василий I, пришел к власти насильственным путем, но основал династию Палеологов, которая просуществовала почти две сотни лет. Несмотря на гражданские войны в 1320 и 1340 гг., Палеологи занимали византийский трон до оттоманского захвата города в 1453 г. Они покровительствовали искусству, строили новые церкви, монастыри и замки. Многие из правителей становились учеными. Мануил II написал несколько трактатов, в том числе «Диалог» – о религии между греком и турком, и еще один труд – о преимуществах брака. Во время правления этой династии процветало византийское искусство и культура – признак поздней империи. Хотя Михаил VIII Палеолог в 1261 г. восстановил византийскую власть в Константинополе, императоры Эпира и Трабзона вовсе не собирались ему подчиняться. Он мог претендовать на власть только над западными провинциями – Фракией, Македонией, частями Мореи (Пелопоннеса) и территорией Никейской империи (запад Малой Азии). Его главным активом был контроль над морским участком, соединявшим Эгейское и Черное моря, что позволяло Византии облагать данью все торговое судоходство в обоих направлениях – отсюда название Империя пролива. Существенно уменьшившаяся империя не могла устоять перед натиском турок, которые стали еще одним разделяющим фактором и без того раздробленной Византии. После 1204 г. у Византийской империи не было шансов возродиться в прежнем виде.

Многие группы турок все еще оставались пастухами, а примерно с 1282 г. племя, возглавленное Османом (он же Отман, Усман), начало кампанию против Византии в традициях священной войны. Впоследствии именно это племя стало называться оттоманами (оттоманскими турками). Преодолев межплеменную вражду, Осман сумел убедить глав маленьких эмиратов присоединиться к нему в нападении на византийскую провинцию Вифиния. Некоторые землевладельцы Византии, не считавшие своим долгом хранить верность Михаилу VIII, тоже перешли на сторону Османа при условии, что их собственность останется при них. Некоторые христианские наемники служили у турок в отрядах, которыми командовали такие же христиане. Они носили византийскую форму и были вооружены в греческом стиле. Имея такие крупные силы, Осман сумел атаковать сильно укрепленные древние города – Никея, Никомедия и Пруса. В 1302 г. победа в Вифинии открыла регион для турецких поселений, а перед смертью Османа в 1326 г. его сын Орхан после продолжительной осады захватил Прусу.

Орхан сделал город своей столицей, назвав Бурса, и продолжал угрожать оставшимся византийским регионам в Малой Азии. Никея капитулировала в марте 1331 г., а Никомедия шестью годами позже. Орхан перенес останки своего отца в великолепный новый мавзолей (turbe), пристроенный к церкви Св. Илии, теперь переделанной в мечеть. Многие более поздние эмиры и султаны тоже строили мечети и склепы в Бурсе. Турецкая администрация захваченных византийских территорий обычно следовала установившейся византийской практике, часто используя тех же христианских чиновников. Установив стратегический контроль над восточными подходами к Византии, Орхан вынудил империю еще больше полагаться на европейские провинции. Но не всегда его отношения с Византией были враждебными. Он сотрудничал с Андроником III (1328–1341), когда тот пытался вернуть себе Фокайю (Фочу), которая при семействе Заккариев из Генуи стала центром производства квасцов. Это вещество, которое фиксирует цвета и является незаменимым при любом окрашивании, поэтому шахты, где оно добывалось, приносили очень большой доход. Позже Орхан заключил союз с Иоанном VI Кантакузином и женился на его дочери Феодоре. Это оказался лишь один из многих политических браков, которые объединили турок и византийцев. Но во время гражданской войны, начавшейся в 1341 г., турки и другие соседи Византии, до поры до времени мирные, не замедлили вмешаться.

Когда Андроник III умер, его старшему сыну Иоанну исполнилось только девять лет. Относительно регентства никаких указаний оставлено не было. Вдовствующую императрицу Анну Савойскую, исполненную решимости защитить наследство своего сына, на первых порах поддерживал Иоанн Кантакузин, ближайший советник ее мужа, взявший на себя роль регента. Но патриарх Иоанн Калека также заявил о праве на регентство. Возникла вражда, которой воспользовались сербы, болгары и турки. Когда в июле 1341 г. Кантакузин покинул столицу и отправился на защиту империи, Калека устроил заговор против него и убедил императрицу в предательстве соперника. Владения Кантакузина в Константинополе подверглись нападению, и Анна приказала распустить армию. Стремление Калеки контролировать юного императора поддержал великий Алексей Апокавк, глава флота и эпарх Константинополя.

В ответ Кантакузин в октябре 1341 г. объявил себя императором в Дидимотейхоне (Фракия), положив начало гражданской войне, которая характеризовалась традиционной аристократической междоусобицей. В Константинополе патриарх Калека отлучил от церкви «претендента» – Иоанна VI Кантакузина и короновал императором Иоанна V Палеолога. Новости об угрозе правившей династии со стороны Кантакузина вызвали беспорядки. Люди выбирали, на чью сторону стать. Возникла и относительно новая тенденция – волна насилия, направленная против аристократов, захлестнула Адрианополь. Ее лидером стал Бранос – рабочий, подстрекавший народ грабить богатых. А поскольку Кантакузины были очень богаты, к ним многие втайне испытывали недобрые чувства. Бедняки увидели отличную возможность взять верх. Проявив расчетливость, Апокавк поддержал их и назначил своего сына Мануила правителем Адрианополя. Сам Апокавк сумел приобрести влияние только благодаря покровительству Кантакузина, который поощрял его честолюбие и позволил разбогатеть (между прочим, часть этого богатства он употребил на заказ манускриптов: известная копия труда Гиппократа, которая сейчас хранится в Париже (graecus 2144), имеет портрет жертвователя; Апокавк также поддерживал медицинскую практику, и знаменитый придворный врач Иоанн Актуарий посвятил ему свой труд «Метод медицины»).

В это время Фессалоники были главным портом и важным центром науки и культуры XIV в. Здесь трудились многие ученые и художники, такие, например, как аноним, расписавший церковь Св. Николая Орфаноса. Заявление Кантакузина спровоцировало волну недовольства в городе, направленную против аристократов. Мятежники, назвавшие себя зилотами (буквально – «энтузиастами»), свергли губернатора и создали совет из 12 архонтов для управления городом. При захвате политической власти они опирались на хорошо организованную гильдию моряков, имевшую большое влияние в порту – своеобразном «городе в городе». Их мятеж, вероятно, поддержали некоторые mesoi – средний класс домовладельцев и собственников, в том числе еврейских купцов. В течение следующих семи лет зилоты эффективно управляли городом, и даже нашли поддержку в других центрах. Поскольку они официально поддержали Иоанна V Палеолога, Апокавк снова попытался взять контроль над городом, назначив губернатором еще одного своего сына. Но на совет 12-ти это не произвело видимого эффекта.

Кто были эти неожиданно успешные мятежники? Имена некоторых лидеров сохранились в документах: Андрей Палеолог, глава гильдии моряков; Алексей Метохит; Михаил Палеолог, который был архонтом до того момента, как был убит по приказу Апокавка. Самым радикальным из всех оказался Георгий Кокала, чей род был хорошо известен в регионе. Хотя Андрей и Михаил носили имена членов императорской семьи, они не принадлежали к правящим кругам, а об отношениях Алексея Метохита с другими членами этого клана ничего не известно. Представляется, что лишь немногие зилоты являлись выходцами из низших слоев общества, но они утверждали, что представляют бедных, выступая против разорения их богатыми. Возможно, они преуспели, потому что Фессалоники – крупный порт с большим числом моряков, которые для защиты своего жизненного уровня образовали нечто вроде гильдии. Они сумели сформировать милицию, которую возглавил Андрей Палеолог, чтобы разгромить сторонников Кантакузина.

Административные меры, принятые мятежниками, остаются неизвестными, но очевидно, что они организовали оборону города против внешних врагов, равно как и сторонников Кантакузина. В 1343 г., когда оттоманский эмир Айдины (Айдына) Умур послал 6 тыс. солдат, чтобы помочь осаде города, мятежники держались твердо. Спустя два года убийства Михаила Палеолога в Фессалониках и Апокавка в Константинополе подсказали сторонникам Кантакузина, что настало время попытаться свергнуть совет зилотов. Но те в ответ убили сына Апокавка и союзников Кантакузина. Кровопролитие осудили, но в способности мятежников удержать город больше никто не сомневался. Когда в 1347 г. Григорий Палама был назначен в Фессалоники митрополитом, зилоты не позволили ему войти. Сейчас невозможно с уверенностью сказать, выступали они против исихазма, который Палама поддерживал, или просто отказались принять клирика, выбранного Константинополем, но войти в город ему не удалось, и зилоты оставались у власти еще два года.

Поскольку авторами большинства источников, описавших зилотов, являлись их противники, трудно утверждать с полной уверенностью, за что они выступали. Никифор Григора клеймит мятежное правительство, называя его охлократией – властью толпы, и утверждает, что оно стало кошмаром для византийцев, всегда бывших приверженцами традиций. Другой рассказ нам оставил Димитрий Кидонис, уроженец Фессалоник, который написал оду убитым в восстании 1345 г. Согласно этому произведению, зилоты создали перевернутый мир, в котором рабы и крестьяне нападали на хозяев. Понятно, что автор принял сторону тех аристократов, которые больше всех пострадали, хотя упомянул, что даже радикальный зилот Кокала не смог спасти своего зятя, которого растерзала толпа. Некоторая информация содержится в письмах Фомы Магистра, долго жившего в Фессалониках, – их он посылал друзьям в Константинополь. Будучи ученым и педагогом консервативных взглядов, Фома был раздосадован беспорядком, устроенным зилотами, считал их никчемными людишками, не стоящими и трех оболов (пенни). Он осуждал их неуважение к честным домовладельцам, людям, которые вкладывали деньги в земельную собственность и ухаживали за могилами своих предков.

В противоположность этим предсказуемым жалобам Алексей Макремволит написал «Разговор богатых и бедных», в котором привел ряд идей, которые вполне могли мотивировать фанатиков-зилотов. В этом интереснейшем тексте оратор от бедных обвиняет богатых в недолжном отношении и злых поступках: жадность, эгоистичная эксплуатация природы, ненасытная жажда хватать и накапливать как можно больше, предпочтение телесных ценностей духовным. В ответ оратор от богатых обвиняет бедных в воровстве, пьянстве, распущенности, клевете, зависти и убийстве. Бедный комментирует: «Средства приобретения денег ясны для умного человека: одни становятся богатыми благодаря знанию или торговле, другие – через воздержанность или грабеж, многим помогает разбогатеть власть, отцовское наследство или иные подобные средства. Другие же беднеют, наоборот, вследствие противоположных причин».[67]

Но его раздражают унизительные социальные меры, такие как отказ сидеть за одним столом, вести беседу с бедным, разрешение заключать браки богатым и бедным – последние уверены, что такая стратегия поможет бедности исчезнуть. Необходимо разделить изобилие богатых: «…смешением противоположностей можно было бы избежать этих крайностей и достичь необычайно целительной середины». Крайности он перечисляет: «Вашим является тонкое вино в золотых кубках, а нашим – прокислое старое вино в глиняных кружках. Вам – прекрасные златотканые одежды, нам – власяницы. Вам – различные изысканные кушанья, нам – грубый хлеб и соленая рыба. Вам – золотые монеты наилучшего качества, накопленные в изобилии в деревянных ларцах, нам – оболы из серебра и меди, да и те рассчитаны на каждодневное пропитание. …Вы имеете дорогие купальни; о вашей жизни заботятся лучшие врачи, для вас – лучшие лекарства, благовонные мази и душистые коренья из Египта. …У вас – первые места в собраниях, изобилие вещей и связанные с ними наслаждения, всеобщее благоговение и почитание, немедленное исполнение ваших желаний и множество всякого добра со всех концов земли и моря. Мы же, проводящие свою жизнь в постоянной нищете и бедности, не принимаем участия ни в одном из этих [удовольствий]. Ваша одежда меняется в соответствии со временем года и погодой, на нас же всегда одни и те же нищенские рубища, которые мы случайно имеем, – грязные и кишащие паразитами». Упоминает бедный и о пышных похоронах богатых с роскошными могилами, псалмами и песнопениями, горюющими родственниками и плачущими женщинами. А бедняка кое-как зароют в землю. Зато «скромные похороны являются предвестником прекрасного воскресения». Бедный упрекает богатого, говоря, что даже «евреи и магометане человеколюбивы и милосердны, а ученики Христа… бессердечны и скупы по отношению к единоплеменникам» и заслуживают того, чтобы их лишили благ в будущей жизни.

Макремволит никоим образом не был мятежником. Как и другие авторы XIV в., он принадлежал к группе литераторов, которые писали речи для произнесения при дворе и работали в гражданской администрации. Но его трактовка происходивших событий XIV в., особенно успеха турок, сделала его больше реалистом, чем всех остальных. Он интерпретировал разрушение купола церкви Св. Софии в 1346 г. как знак конца света (хотя купол быстро отремонтировали) и винил византийцев в греховной жадности и аморальном поведении.

«Разговор» – вымышленный текст, а вовсе не прямой рассказ о бедности в Византии. Но скорбные жалобы, вложенные в уста бедняка, так же как презрение богатея, не могли не отражать современные автору реалии. Многие из тех, кто присоединились к зилотам и другим силам, выступавшим против знати, недовольным чрезмерными богатствами, накопленными такими семействами, как Кантакузины, реагировали бы так же, как бедняк из «Разговора», на глубокую пропасть между имущими и неимущими. Исключительным является, пожалуй, продолжительный эффект восстания зилотов, которое вывело Фессалоники из-под контроля империи на семь долгих лет.

Со временем, однако, совет 12-ти разделился в вопросе о том, как быть с очевидным итогом гражданской войны. В феврале 1347 г. Иоанн Кантакузин вошел в Константинополь и заставил императрицу Анну пойти на компромисс, которым являлись отставка патриарха Калеки и женитьба юного Иоанна V Палеолога на дочери Иоанна VI Елене Кантакузине. Таким образом объединились две соперничавших семьи. Хотя некоторые сторонники Кантакузина были разочарованы тем, что император не основал свою династию. Оказавшись перед лицом таких перемен, зилоты продемонстрировали свою враждебность, предав публичному сожжению все приказы из столицы. Они предложили пригласить на роль лидера императора Стефана Уроша IV Душана, который уже называл себя императором сербов и греков, решив, что их собственная независимость будет под меньшей угрозой, если они примут сербского короля, чем если признают правителем Иоанна VI Кантакузина. Стефан Душан с большой радостью ввязался в склоку и отправил войска, чтобы взять под контроль город.

Это приглашение вызвало среди зилотов раскол, который подтолкнул Алексея Метохита к действиям против Андрея Палеолога. Он разгромил гильдию моряков, объявил о своей поддержке Кантакузина и отказался впустить сербов в город. Получив такую новость, Иоанн VI отплыл из столицы вместе со своим юным соправителем и выслал своего сына Матвея с армией, усиленной турецкими вспомогательными войсками. С помощью недовольного сербского офицера и турецких моряков он в 1350 г. вошел в Фессалоники, вынудив Андрея Палеолога искать убежища на горе Афон. Зилотов арестовали и выслали из города или отправили в Константинополь для суда. Иоанн V Палеолог, которого зилоты поддерживали, был объявлен императором, а Григорий Палама стал митрополитом города. В одной из первых проповедей он заклеймил мятежников, назвав их дикими зверями, и призвал к миру и гармонии под управлением династии Палеологов.

Иоанн VI Кантакузин был вынужден отказаться от общественной жизни – народ продемонстрировал явное неодобрение его политики – союза с турками. Он принял в монашестве имя Иоасаф и написал «Историю». Стараясь оправдать собственную роль в гражданской войне, он обвинил зилотов в чрезмерном насилии и представил их мятеж так: «Он распространился как ужасная зловредная болезнь, вызывающая такие же чрезмерности даже в тех, кто раньше были умеренными и разумными людьми… Все города присоединились к этому мятежу против аристократии, а те, кто задержались, старались наверстать упущенное, превзойдя примеры, показанные им другими. Они сохранили всю бесчеловечность и даже убийства. Бессмысленный порыв назывался бесстрашием, а отсутствие сочувствия и человеческой симпатии – верностью императору».[68]

Аристократов он характеризовал как истинную элиту, избранную по признаку хорошего происхождения бедняками, жаждавшими мести. Он также заявил, что средний класс был принужден поддержать мятежников. Полностью осудил насилие городской толпы константинопольский чиновник Феодор Метохит, который лишился почти всего имущества, когда его дворец подвергся нападению в 1328 г., то есть задолго до событий в Фессалониках. Позднее он восстановил и украсил церковь Спасителя в Хоре, где он изображен покровителем, облаченным в придворный костюм. Ясно, что зилоты сумели использовать народный гнев к людям, считавшимся в Византии супербогатыми. Но предсказуемым был и итог: богатейшие смогли восстановить свое богатство.

В последующей истории Фессалоник мать Иоанна V Палеолога Анна Савойская восстановила правление элиты. Эта женщина с 1351 г. до самой своей смерти в 1365 г. управляла городом, словно он принадлежал ей. Во время гражданской войны, когда ей не хватало денег, она заложила венецианцам драгоценности короны и получила ссуду в 30 тыс. дукатов, которые так никогда и не были возвращены. Среди последующих правителей города можно назвать юного Мануила II (император в 1391–1425 гг.), который был вынужден бежать в 1387 г., и его сына Андроника, который передал защиту города венецианцам в 1422 г. К этому времени Фессалоники находились в практически непрерывной блокаде турок, и венецианские чиновники оказались не более успешными, чем византийские, – в 1430 г. город пал. Практический опыт зилотов больше не использовался, но их семилетний эксперимент с более коллективной и народной формой правительства положил начало тенденции будущего: несколько итальянских городов уже приняли республиканские формы, и некоторые западные центры, такие как Барселона и Гданьск, следовали по их стопам. Торговая деятельность Фессалоник и гильдия моряков облегчили свержение естественного порядка, когда богатые правили бедными, а зилоты доказали, что Византия может порождать и мятежников, способных «отодвинуть» традиционное правительство, воспользовавшись социальными проблемами.

Почти в то же самое время, когда мятежники овладели Фессалониками, эффектный франкский замок Мистра, стоявший близ древней Спарты, стал новым центром византийской культуры. В 1348–1460 гг. Мистра была столицей Мореи и управлялась сыновьями императоров Константинополя, которые именовались деспотами. Гийом (Вильгельм) II Виллардуэн, четвертый правитель Ахейского княжества, основал этот замок в 1247 г. на горе Тайгет, возвышавшейся над средневековой Лакедемонией (Лаконией). В течение последующих сорока лет он неоднократно переходил из рук в руки. Следуя установившейся практике призыва внешних сил для поддержки государств крестоносцев, Гийом заключил союз с Карлом Анжуйским, правителем Неаполя и Сицилии, который унаследовал княжество после смерти Гийома в 1278 г. Чтобы противостоять серьезной угрозе, которую представляло такое развитие событий, Михаил VIII Палеолог организовал разные европейские союзы, которые в конечном счете привели к уничтожению французских войск в 1282 г. на Сицилии. Интриги, обеспечившие Верди великолепным либретто к его знаменитой опере «Сицилийская вечерня» (1855), также вызвали конкуренцию между Византией и Западом за контроль над Мореей. Но Мистра осталась византийским владением.

Начиная с конца XIV в. и далее жители средневековой Лакедемонии постепенно двигались вверх по склону горы, чтобы оказаться ближе к фортификационным сооружениям Мистры, создавая рядом с замком новый город. В нем самыми высокими были губернаторский дворец, возможно построенный на франкском фундаменте, и церкви, включая собор, посвященный св. Димитрию, к которому впоследствии делались пристройки. Константинополь держал здесь губернатора (стратега, которого также называли kephale, что в буквальном переводе означает «голова»), и город мало-помалу расширялся. Один из губернаторов был Кантакузин, отец Иоанна VI. При содействии местных покровителей процветали монастыри: в одних имелись портреты жертвователей, в других – только надписи о них. Комплекс монастыря Бронтохион с двумя церквами, построенными между 1290 и 1310 гг. (их отличают разнообразные архитектурные украшения и роскошные фрески), предполагает длительную работу множества умелых ремесленников – перечень предоставленных им привилегий сохранился в копиях императорских хрисовулов.

Отрезанный от столицы франкскими герцогствами Афины и Фивы, которые продолжали занимать центральную часть Греции, постоянно ощущавший угрозу со стороны других представителей Запада – банд арагонских и каталонских наемников, итальянских семейств Токко и Аккиаджуоли, и ахейских князей, – Пелопоннес со временем стал явным византийским регионом. В 1349 г. Иоанн VI Кантакузин назначил своего сына Михаила деспотом этой автономной провинции. Она стала называться «деспотатом Мореи», и обычно ею управлял младший член династии Кантакузинов или Палеологов. Длительное пребывание Мануила (1349–1380) в роли деспота принесло провинции стабильность и процветание. Вероятно, он построил большую часть дворца, двухэтажную резиденцию с просторными комнатами на верхнем этаже над центральным двором с окнами, выходящими на равнину Спарты. Он также возвел местную церковь Св. Софии, которая служила и придворной церковью, а позднее вошла в монастырь. В 1361 г. его отец, бывший император Иоанн VI Кантакузин, теперь монах Иоасаф, после начала эпидемии чумы бежал с горы Афон и укрылся в Мистре. После смерти Мануила в 1380 г. Иоанн V Палеолог назначил деспотом своего сына Феодора, и Мистра оставалась территорией правящей династии еще 80 лет.

Как и любая часть византийского мира в XIV в., Мистра находилась под угрозой оттоманского нападения. Первое вторжение на Пелопоннес имело место в 1388 г., а следующие набеги в 1390-х гг. включали и осаду Мистры. Помня о турецкой военной угрозе, деспоты искали союза с западными силами, чтобы привлечь латинян на защиту своей страны. Они женились на благородных и очень богатых дамах, таких как Изабелла де Лузиньян, Бартоломеа Аккиаджуоли, Клеопа Малатеста, Маддалена Феодора Токко и Катерина Заккария, и потом обнаруживали, что получили в придачу весьма амбициозных тестей. Все же к 1430 г. деспотат положил конец требованиям Токко и Заккарии и включил в свою территорию Ахейское княжество и венецианский город Патры, расположенный на северо-западной оконечности Пелопоннеса. Изрядно укрепившаяся и расширившаяся Мистра также высоко ценилась как мирное убежище. Так, Мануил II оставил жену и детей на Пелопоннесе, когда отправился в долгое путешествие на запад. Когда в Константинополе в 1417–1418 гг. началась эпидемия, Мистру тоже использовали как безопасную гавань, а пятью годами позже туда удалился Андроник Палеолог, последний византийский правитель Фессалоник, сдав город венецианцам. Неприступная крепость деспотата, судя по всему, считалась гарантией безопасности, даже если угроза исходила от находившихся внутри его и враждовавших конкурирующих сил.

Хотя Мистра никогда не была важным городским центром (ее территорию ограничивали природные условия), но она стала богатой и многонациональной. Маленький, окруженный стенами город напоминал древние города-государства, да и присутствие в непосредственной близости Спарты тоже многое значило. Население проживало на плодородной земле, где буйно разрастались виноградники, оливковые рощи и шелковица. Здесь же была небольшая еврейская община, занимавшаяся ткачеством, изготовлением тканей и шелка и делавшая ковры. Этот регион был чрезвычайно привлекательным для купцов – генуэзцев, венецианцев, испанцев и флорентийцев. Сообщение с западом по реке Эвротас (Эврот, Еврот) и морю оказывалось легче, чем с Константинополем, и многие посольства из столицы ехали через Мистру. Этот город – воплощение удивительной жизнеспособности Византии, даже раздробленной.

В ранние века византийцы использовали термин «эллины» (ellenes) для обозначения язычников, однако в конце XII – начале XIII в. он изменил значение, преобразовавшись в особый способ выражения греческого культурного превосходства над латинянами. Благодаря усилиям литераторов при никейском императорском дворе древняя эллинская мудрость – прежде всего философия – стала одной из отличительных черт Византии. Иоанн III Ватац говорил об «эллинском» происхождении. Конечно, все византийские ученые чувствовали близость к греческому Древнему миру, и даже монахи, такие как Исидор (позднее ставший киевским епископом и римским кардиналом), Виссарион, епископ Никеи (затем тоже кардинал) и Георгий (Геннадий) Схоларий, впоследствии патриарх, живший некоторое время в Мистре, не видели никаких сложностей в совмещении его с христианским воспитанием. Во время позднего византийского периода педагоги из Константинополя, Трабзона и Фессалоник сохранили и углубили древние знания. Но в Мистре близость к эллинскому миру была особенно очевидна – благодаря цивилизации Спарты. Димитрий Кидонис писал неизвестному философу по имени Георгий: «В своей избыточной любви к эллинизму ты представлял, что сама земля Спарты поможет тебе увидеть Ликурга» (законодателя древней Спарты).

В таком окружении оказался Георгий Гемист, также известный как Плифон, примерно в 1410 г., когда был выслан императором Мануилом II из Константинополя в Мистру за ересь. Его настоящее имя – Гемист, Плифон – псевдоним, под которым он написал свой великий философский труд «О том, чем отличается Аристотель от Платона». Оба имени означают «полный», но второе предполагает связь с древним философом Платоном. Его враги возмущались, «что он называет себя Плифоном, словно намекая на связь с душой Платона», а сторонники называли «вторым Платоном» или «вторым после Платона». Двор деспотов Мистры всегда привлекал ученых и художников, которые создали духовный центр византийской и эллинской культуры. Плифон был педагогом в столице и принес этот опыт на Пелопоннес. Больше, чем другие философы, он лелеял идею, что греческие ученые XV в. воплощали древнюю эллинскую мудрость, которая может служить практическим целям. В Мистре он постоянно вносил радикальные предложения относительно административных и политических преобразований. Сам он был судьей. Деспоты вознаграждали его землей, а его советы ценились правителями и Константинополя, и Мистры.

Мануилу Палеологу Плифон рекомендовал радикальные изменения, которые перекликались с целями зилотов:

«Вся земля, как это дано природой, должна быть общей для всех на ней живущих, и никто не должен превращать ее в личную собственность. Каждый может… на ней выращивать плоды, строить жилища и возделывать почву. Каждый должен считаться хозяином возделываемого им участка до тех пор, пока он не оставляет работы на нем…

Плоды трудов всех по справедливости разделяются на три части: первую часть – тем, кто производит работу, вторую – тем, кто доставляет работающим средства производства, и третью – тем, кто обеспечивает безопасность».

По мнению Плифона, «тот… кто служит в армии или на государственной службе, должен быть свободен от всяких повинностей, за исключением службы, которая на него возложена». Его должно поддерживать государство и налогоплательщики – илоты: «Каждому пешему воину нужно дать одного илота, всаднику же – двух. Каждый воин будет иметь возможность пользоваться плодами своего хозяйства и получать долю от илота, будет ли последний работать на собственные или на государственные средства. Таким образом, это не будет мешать воину нести военную службу, и он сможет оставаться на своем посту».[69]

Плифон также хотел реформировать денежную систему: «Чрезвычайно неразумно пользоваться плохими сортами чужеземных монет, – ведь это приносит выгоду иностранцам, а нам – обидные насмешки». Он дал еще и дополнительные рекомендации относительно контроля торговли, чтобы обеспечить самодостаточность. Плифон надеялся увидеть создание эффективной армии и хорошо организованной налоговой базы, что обеспечило бы лучшее управление и военные успехи. Как и в других регионах, имевших целью независимость, Плифон видел в Мистре необходимость сделать правительство более отзывчивым, быстрее реагирующим на народные требования.

В связи с этими предложениями – создать общество в спартанском стиле – Плифон хотел возродить древние греческие социальные ценности и – религию. Его «Законы», должно быть, содержали полную литургию для поклонения Зевсу, но только 16 из 100 глав в трех книгах уцелели, причем некоторые только частично. Однако заголовки глав отражают широкий охват проблем этого труда – теология, этика, политика, церемонии, естественные науки. Здесь же можно прочесть и молитву богам рассудка: «Придите же, о боги рассудка, какие вы и сколько вас, вы, которые ведаете науками и истинными мнениями и распределяете их, кому пожелаете, в соответствии с замыслами отца всех вещей – царя Зевса. Ибо без вас нам не завершить столь великое произведение. …Дайте данному сочинению стать как можно более удачным достоянием, которое всегда будет в наличии у тех людей, которые хотят и назначают себе, быть может, в собственных интересах и в интересах общественных, жить наипрекраснейшей и наилучшей жизнью».[70]

Зевс у Плифона – абсолютное добро; он не рожден, вечен, отец себе, отец и верховный творец всего сущего. Олимпийских богов мало, и все они небожители; у них нет тел, и существуют они где-то в пространстве. Низших, менее значительных богов намного больше, как и земных демонов.

Многие главы, судя по всему, посвящались религиозным обрядам (молитвам на утро, день и вечер), функциям священнослужителей и именам богов, но также были разделы, касающиеся метафизики (абстрактные вопросы, относящиеся к вечности вселенной), этики (против инцеста и полигамии) и практических вопросов управления (административных, судебных, экономических). Плифон имел конкретные предложения по усовершенствованию поздневизантийского общества. Отметим, что непристойное сексуальное поведение, по его мнению, можно было ликвидировать только угрозой страшного наказания – смертью сожжением. Женщинам, обвиненным в адюльтере, следовало выбривать головы, после чего заставлять продолжать жизнь проституток. Насилие, гомосексуализм и скотоложство должны были наказываться сожжением в специальных местах, расположенных в районе кладбища, где должны были хоронить отдельно священнослужителей, обычных граждан и преступников. В приложении к «Законам» Плифон взывал к силам богов и призывал использовать доктрины Пифагора, Платона и Зороастра, которые превосходят любые другие. Он отверг учения некоторых софистов, которые, по его мнению, вводили людей в заблуждение. Он верил, что философия, сформулированная в его книге законов, предлагает душе абсолютную вечность, прошлую и будущую, – ссылка на доктрину непрерывной и повторяющейся реинкарнации душ.

В 1438 г. начались переговоры о единстве церкви, и Плифон отправился в Феррару и дальше во Флоренцию, где установил контакт с итальянскими учеными. Его интерес к христианской теологии, возможно, не был глубоким и всеобъемлющим, но он мог при необходимости урегулировать спор, используя логику и изобретательность. Один раз он с блеском вмешался и доказал, что латинский документ, якобы принятый VII Вселенским собором 787 г., содержавший формулировку Символа веры с оговоркой filioque, не мог быть аутентичным. Он указал, что, если бы документ был достоверен и все – латиняне и греки – его тогда приняли, проблем бы не было. Но не имелось свидетельств того, что дополнительная оговорка filioque упоминалась в тот год. Наоборот, папы Адриан I и Лев III, приветствовавшие конец иконоборчества, формулировали Символ веры без нее. Только в XI в. папство приняло то, что стало стандартной практикой во всей Европе – символ веры с filioque.

Лекции Плифона о платонизме, которые он читал итальянским ученым во Флоренции, произвели большое впечатление на современников. Те принялись с энтузиазмом идентифицировать, переводить и читать все древние тексты Платона, которые сумели найти. Их относительное невежество стимулировало написание главной работы Плифона «О том, чем отличается Аристотель от Платона». В ней он нападает на Аристотеля и превозносит Платона. Его лекции вызвали подъем в изучении платоновской философии на Западе, что впоследствии – в 1460 г. – принесло плоды в виде основания флорентийской академии Козимо Медичи. Под руководством Марсилио Фичино, который перевел платоновский «Симпосий» на латынь и написал к нему важное введение, изучение платоновских текстов велось очень широко. Плифон интересовался географией, и его обсуждение «Географии» Страбона, вероятнее всего, сыграло важную роль в дебатах ученых Ренессанса в 1430-х гг. Паоло Тосканелли был одним из тех, кто встречал Плифона и показывал ему новые карты самых северных островов на земле: Скандинавии, Гренландии и Туле, которые тогда активно исследовались. В 1474 г. Тосканелли написал, что самый быстрый путь на Дальний Восток – на запад из Европы. Страбона определенно считали надежным гидом для величайшего исследовательского путешествия того времени – попытки Христофора Колумба в 1492 г. достичь Индии, двигаясь через Атлантику.

До своей смерти в 1452 г. Плифон продолжал защищать Платона от аристотелизма Георгия Трапезундского и Георгия Схолария. Его преданные ученики Михаил Апостолис и Иоанн Аргиропул и покровители, включая кардинала Виссариона, продолжили изучение платоновских текстов, хотя и оставались в меньшинстве. Аристотелевские аргументы были включены в христианскую теологию еще в VI в. и стали признанной частью византийской учености. На Западе изучение логики в средневековых школах и труд Фомы Аквинского Summa contra gentiles (1259–1264) сделали аристотелизм точным инструментом рационального мышления. Схоларий всячески поддерживал этот новый западный схоластицизм, который он старался ввести в традиционную византийскую программу. Он также перевел труды Фомы Аквинского и написал к ним комментарии. Его оппозиция Плифону была вызвана не только его нападками на Аристотеля, но также книгой «Законы», которая была прислана ему после захвата Константинополя турками. Схолария, к тому времени ставшего монахом и принявшего имя Геннадий, султан Мехмед II назначил патриархом. В этом качестве Схоларий осудил ярую приверженность Плифона эллинской религии, назвав это ересью, и приказал уничтожить все копии «Законов». Так он мог быть уверенным, что остальные труды Плифона тоже останутся мало кому известными.

Через несколько лет после этого насильственного акта цензуры Сигизмондо Малатеста возглавил кампанию против турок, которые вынудили деспота Димитрия и его супругу Феодору в 1460 г., когда была захвачена Мистра, бежать в Константинополь. В 1464 г. Малатеста взял нижний город, где обнаружил могилу Плифона. За много лет до этого он пытался убедить Плифона возглавить придворную школу в Римини, но тщетно. Теперь все, что он мог сделать, – это обеспечить для своего героя достойные похороны. И он перенес останки Плифона из Мистры, чтобы похоронить со всеми должными почестями в стене Темпио Малатестиано, где до сих пор можно прочитать надпись: «Останки Гемиста Византийского, князя философов своего времени».

Мистра лишилась могилы своего самого известного философа. Во время турецкого господства на Пелопоннесе Мистра по большей части опустела. Многие церкви, монастыри и городские постройки превратились в руины. Но теперь их восстанавливают, фрески и надписи реставрируют. Дворец деспотов нуждается в новой крыше, после чего он может служить главной достопримечательностью нового центра византийских исследований. Чтобы отдать должное огромной преданности историка Стивена Рунсимана этому месту, выразившейся в его блестящей книге о Мистре, одна из городских улиц названа его именем. Возможно, когда-нибудь в этом удивительно красивом византийском городе улица или площадь будут названы именем Георгия Гемиста Плифона.

Между освобождением Константинополя от латинян в 1261 г. и его переходом в руки оттоманов в 1453 г. в византийской внешней политике доминировал вопрос объединения церквей. Политические соображения вынуждали императоров не отступать от этой политики, поскольку они отчаянно нуждались в помощи Запада, чтобы справиться с турками. А западные духовные лидеры выдвинули предварительное условие любой помощи – объединение церквей, при подчинении Константинополя Риму. После действий крестоносцев в 1204 г. многие византийцы считали это требование отвратительным, если не еретическим, и упорно отказывались его поддерживать. Поэтому Палеологи оказались в весьма затруднительном положении: если цена союза с эффективной западной военной силой – объединение церквей, следовало найти доводы для достижения компромисса и согласия православной церкви, но такие доводы, безусловно, должны были отвергнуть все, без исключения, сторонники ортодоксальной теологии. Византийцы оставались преданными своей церкви, иконам и идеям ортодоксии, они хотели поддержки, а не подчинения.

Основными различиями между церквами оставались специфические черты литургической практики. Для византийцев любые изменения в формулировке Символа веры были неслыханными и неприемлемыми. Первенство св. Петра, трактовавшееся его последователями – римскими епископами, – никак не согласовывалось с восточной концепцией пентархии, правления пяти патриархов. В разных видах хлеба для евхаристии все христиане могли видеть наглядную разницу. Несколько менее важными являлись проблемы, связанные с тем, все ли клирики должны соблюдать обет целибата, а христиане – поститься в одни и те же дни. То же самое можно сказать о географии, которая объясняла использование греческого языка и латыни в литургии, и некоторых непривычных обычаев, которые придавали церквам восточной и западной ветвей христианства отличительные особенности.

Тем не менее существовало фундаментальное желание обеспечить христианское единство, особенно перед лицом ислама. Епископы старого и Нового Рима традиционно выказывали друг другу уважение и включали в богослужения молитвы друг за друга. Несмотря на перерыв в этих отношениях, имевший место в IX в. при патриархе Фотии и папе Николае, и еще один – в 1054 г., взаимное отлучение от церкви касалось лишь конкретных индивидов. Когда Алексей I Комнин обратился к папе Урбану II с просьбой поддержать христиан Восточной Римской империи в борьбе против турок, он сделал это именно потому, что они принадлежали к одной вере. Какими бы ни были расхождения в церковных практиках, именно общая вера послужила началам проповедования Первого крестового похода, и христианский контроль над Иерусалимом оказался восстановленным.

Однако события 1202–1204 гг. углубили раскол и озлобили обе стороны. Приверженцы ортодоксии были особенно возмущены и оскорблены оккупацией крестоносцами их церквей и монастырей, не говоря уже об осквернении церкви Св. Софии. Из новых центров, созданных после Четвертого крестового похода, греческие прелаты поносили латинских епископов и монахов, занявших «их» приходы и монастыри в оккупированной столице и на захваченных территориях. А в Никейской империи Иоанн III Ватац и Феодор II Ласкарис поддерживали контакты между латинянами и греками, считая западных монахов менее догматичными, чем кардинал Гумберт. Имели место серьезные обсуждения восстановления единства среди христиан. После 1261 г. Михаил VIII Палеолог решил активизировать контакты.

Но политические события продолжали препятствовать этому процессу. Когда последний латинский император Балдуин II бежал из Константинополя, папа Урбан IV принял его в Риме и обещал восстановить на престоле; эту политику активно поддерживал его преемник Клемент IV (1265–1268). В Витербо в 1267 г. папа благословил сильный антивизантийский союз, возглавленный Карлом Анжуйским и скрепленный политическими браками: Карл выдал дочь замуж за сына Балдуина, а сына женил на дочери Гийома (Вильгельма) Виллардуэна, ахейского князя. К счастью для Византии, Клемент IV умер, и после трехлетнего перерыва, в 1272 г., был избран Григорий X. Главной заботой нового папы стало планирование нового Крестового похода против мусульман, и для этой цели он объявил о созыве Церковного собора, призванного принять реформы и объединить восточную церковь с западной.

Это многообещающее заявление побудило Михаила VIII попытаться привлечь на свою сторону византийских клириков, выражавших сомнения и даже осуждавших идею союза: патриарха Иосифа, многочисленных епископов и монахов – противников «подчинения» Риму. Вопреки желанию императора «избавить греков от ужасных войн и кровопролития, угрожавших империи», они сочли предложение возродить христианское единство неприемлемым, потому что оно предусматривало главенство св. Петра над всеми церквами и латинскую формулировку Символа веры. У них были и другие возражения, но, поскольку декларация веры считалась основным моментом в учении и проповедовании христианства, любые разногласия относительно текста неизбежно вели к расколу (см. гл. 4). Во время дебатов между восточной и западной церквами, имевших место в XII в., камнем преткновении всегда было одно и то же – filioque. Об этом писали после визита в Константинополь и Фессалоники и Пьетро Гроссолано, и Ансельм Хафельбергский. В ответ Никита Маронейский, позже ставший архиепископом Фессалоник, написал шесть диалогов, защищавших западную трактовку, хотя упрямо отказывался добавить filioque к Символу веры.

Обладая полными знаниями о ситуации, предшествовавшей разногласиям, Михаил VIII начал кампанию по привлечению на свою сторону византийских противников объединения. В 1273 г. он заключил под стражу патриарха Иосифа и обязал Иоанна Веккоса (Векка), архивиста церкви Св. Софии и впоследствии патриарха, возглавить кампанию. Но лишь очень немногие византийские священнослужители приняли латинскую позицию – благодаря трактату Иоанна по этому вопросу. Не помогло и то, что император Михаил и его сын и наследник во всеуслышание объявили о своей приверженности римской формулировке. Было даже трудно найти высокопоставленного клирика, который представил бы константинопольскую церковь на Лионском соборе 1274 г., созванном папой Григорием X. Византийскую делегацию возглавили Георгий Акрополит, глава правительства, бывший патриарх Герман III (который имел власть в течение очень короткого периода в 1266 г.) и архиепископ Феофан Никейский. Делегация больше походила на гражданскую, чем церковную.

После очень тяжелого путешествия, в процессе которого все подарки, предназначавшиеся для папы, – иконы и драгоценная церковная утварь – были потеряны в море, византийцы прибыли в Лион, где 7 мая с большой помпой открылся собор. Две недели шло обсуждение вопросов, связанных с filioque, главенством папы и новым аспектом западной теологии – существованием чистилища. Начиная с 1230-х гг. теологи обеих сторон активно обсуждали, что может происходить с грешниками, которые не успели покаяться перед смертью. Сначала папа Иннокентий IV (ум. 1254), затем Фома Аквинский в 1263 г. разрабатывали теорию на основании упомянутого в Евангелиях очищения небольших грехов в огне. Но ортодоксальная церковь не имела никаких альтернативных идей относительно посмертного существования: душа предстанет перед судьей и будет отправлена или в рай, или в ад, и священники не желали принимать новые западные определения. В результате компромиссная формулировка, принятая в 1274 г., не относилась к чистилищу, хотя подчеркивала силу месс, молитв и религиозных пожертвований – все это должно было помочь душам усопших. Формулировку приняли обе стороны.

В Лионе три византийских делегата подписали провозглашение веры, предварительно согласованное с императором. Георгий Акрополит принес клятву верности папе и римской версии Символа веры. Собор должным образом принял «подчинение» императоров Михаила VIII и Андроника. Объединение церквей было торжественно отпраздновано 6 июля 1274 г. в кафедральном соборе Сен-Жан, и папа Григорий приветствовал возвращение греков в число паствы. Рим трактовал решения собора как подчинение себе всей ортодоксальной церкви, а не только ее правителей. А Михаил VIII получил законное право требовать помощи западных христиан в борьбе против неверных. Однако он так и не сумел убедить ортодоксию принять условия союза. После 1274 г. император обратился к папе с просьбой о «разрешении произносить священный Символ веры, как это было до раскола… и соблюдении ритуалов, которые у нас были до раскола, – эти ритуалы не противоречат принятой декларации веры».[72]

Однако в более поздних исповеданиях веры, отправленных в Рим, и Михаил VIII, и его преемник Андроник II приняли существование чистилища, говоря: «Наказания чистилища или очищения».

В Константинополе союз приветствовал Иоанн Веккос, ставший патриархом вместо Иосифа I, но Георгий Метохит, один из членов византийской делегации, высказался против: «Вместо конфликта слов, вместо опровергающего доказательства, вместо доводов, взятых из Писания, мы, послы, постоянно слышим: „Ты стал франком“. Неужели мы, проюнионисты… должны называться сторонниками чужеземной нации, а не византийскими патриотами?»[73]

На пространстве от Константинополя, где воспоминания о разграблении 1204 г. были еще свежи, до Эпира, где деспот представил себя истинным представителем ортодоксальных традиций, была создана антиюнионистская партия. Сербия и Болгария тоже поддержали эту позицию, которая удобно сочетала их политический антагонизм к Византии с правильной теологией. Нельзя сказать, что союз принес надежные военные результаты. Так получилось частично потому, что Григорий X в 1276 г. умер, и Карл Анжуйский продолжил кампанию за реставрацию Латинской империи. Через восемь лет после собора, когда умер Михаил VIII, от его непопулярной политики немедленно отказались. Андроник II (1282–1328) отомстил Иоанну Веккосу – его сместили, судили и заключили в тюрьму. Тремя годами позже новый патриарх – Григорий II – отрекся от союза.

Из текстов, циркулировавших на территории Восточной Римской империи, ясно, что оппозиция союзу основывалась на многочисленных различиях в церковных практиках. Относительно того, какой хлеб следует использовать при евхаристии, кислый или пресный, византийцы считали: «Те, кто все еще причащается опресноков, находятся под сенью закона и едят со стола иудеев, не от истинного и живого стола Господня, не хлеба, который одновременно единосущен и надсущен для нас, уверовавших. Ибо нас учили просить надсущностного хлеба с небес. …Ведь на самом деле опресноки безжизненны (не имеют души), что и показывает нам сама природа вещей».[74]

Далее говорится: «Почему ваши священники не женятся? …Церковь не запрещает священнику взять жену, но вы не женитесь. Вместо этого вы имеете наложниц, и ваш священник посылает слугу, чтобы тот привел к нему наложницу, и гасит свечу, и оставляет ее на всю ночь».

В 1354 г. произошел существенный сдвиг в балансе сил между Византией и турками – когда землетрясение уничтожило все побережье Фракии. Фортификационные сооружения городов на европейской стороне Геллеспонта рухнули, заставив население бежать и позволив сыну Орхана Сулейману переправиться через Дарданеллы с многочисленными войсками и обозом. Не встретив сопротивления, он начал кампанию по установлению постоянной оккупации западных провинций Византийской империи со своей новой базы в Каллиполе (буквально – «красивый город», современный Гелиболу в Турции). Одновременно с турецкой экспансией на Балканы против сербов нарастала угроза Константино полю из Фракии. Султан Мурад I (1362–1389) захватил Адрианополь (Эдирне). Этот город стал западной столицей оттоманов. В 1371 г. при сражении на реке Марица турки разгромили сербского короля Вукасина, после чего захватили Софию и Фессалоники, то есть включив Сербию, Болгарию и Македонию в Оттоманское государство. И Вукасин, и Иоанн V Палеолог стали вассалами турок. К 1387 г. власть Мурада признал морейский деспот Феодор Палеолог, хотя он продолжал сопротивляться попыткам турок захватить Мистру.

Менее чем за 25 лет султан окружил Константинополь и смог взять город в клещи с востока и запада, по суше и морю. Однако город продержался еще 80 лет, частично потому, что Мурад сделал всех византийских правителей своими вассалами, и потому имел основания рассчитывать на их поддержку. В 1372–1373 гг. он обязал Иоанна V Палеолога оказать ему помощь в кампании против оставшихся в Малой Азии христиан. Историк Халкокондил писал: «Иоанн вошел в союз с Мурадом, который недавно переправился в Европу. …Из уважения к Мураду Иоанн и его сыновья должны были следовать за ним, куда он пожелает».[76]

Тот же автор сообщил, что аналогичному обращению подверглись сербский правитель Драгас и Богдан, княживший на реке Аксиос. Так султан собирал войска и вассалов. Однако некоторые сербы и боснийцы продолжали сопротивляться, совместно бросая вызов Мураду I. В 1389 г. турки встретились с ними в районе Косова Поля, где султан был убит. Историки не пришли к общему мнению относительно того, какая сторона выиграла сражение, но результатом стал усилившийся турецкий контроль на Балканах. История последнего века существования Византии писалась с разных позиций: историком по имени Дука – с византийской стороны, и Халкокондилом – с оттоманской. Оба автора писали после захвата турками Константинополя. То, что Дука считает унижением императора, Халкокондил называет нормальным обращением господина со своим вассалом. Однако оба они описали почти самоубийственную вражду сыновей Иоанна V, которые по очереди пытались захватить власть во время его долгого правления (1341–1391). Самый старший сын, Андроник IV, и его сын Иоанн VII, второй сын Мануил II и третий – Феодор – все участвовали в мятежах с использованием генуэзских, венецианских и турецких союзников. Император пытался погасить вражду, назначив их править отдельными остатками империи, которые впоследствии стали автономными административными единицами: Мореей, со столицей в Мистре, Фессалониками, в центре византийских балканских территорий, и Селимбрией, укрепленной Иоанном VI в качестве базы во Фракии в 1340-х гг. Эти маленькие королевства – апанажи, – в которых каждый сын мог считать себя независимым правителем, предполагают существование квазифеодальной системы, аналогичной западноевропейской, где бесчисленные крошечные королевства и герцогства соперничали за территориальное господство. Но если на западе номинальные короли Франции, Англии, Кастилии и Германии пытались расширить свою власть, Палеологи делили некогда единую империю на мелкие территории. В отличие от центростремительных сил, которые помогали государствам западной части христианского мира, центробежное движение – в противоположную сторону – уменьшало имперские ресурсы и территории на востоке.

Смерть Мурада I в 1389 г. усилила оттоманское давление на Константинополь. Его преемник Баязид I (1389–1402) построил крепость Анадолу Хисар на восточном берегу Босфора, чтобы помешать византийцам подвести подкрепление морем. В 1391 г., когда Мануил II был коронован императором, он знал, что осада практически неизбежна, и к 1394 г. турки обложили город с суши и моря. Слухи об этом подвигли христиан Европы на организацию военной помощи в форме международной армии, которую возглавили венгерский король Сигизмунд и французский маршал Бусико. Западный Крестовый поход дошел до оттоманской крепости на Дунае в районе Никополя (современный Никопол в Болгарии), и турки посчитали его настолько серьезной угрозой, что султан Баязид лично покинул осаду, чтобы встретить противника. В 1396 г. Крестовый поход был разгромлен, и лишь немногие пленные были взяты живыми. Среди уцелевших оказались и Сигизмунд, и Бусико – обоих впоследствии выкупили. Французский маршал отказался покинуть восточных христиан и убедил французского короля Карла VI послать в Константинополь небольшое войско. В 1399 г. оно успешно прорвало турецкую блокаду, и маршал Бусико присоединился к Мануилу II.

В этот период француз предложил императору поручить оборону столицы племяннику – Иоанну VII, а самому совершить путешествие к западным монархам, чтобы добиться дополнительной военной поддержки Константинополю. Иоанн VII был коронован своим отцом Андроником IV и втайне вел переговоры с турками, желая получить единоличную власть. Но, проведя какое-то время в заложниках у султана Баязида, он принял на себя обязанности по защите столицы, а Мануил вместе с маршалом в декабре 1399 г. выехали из Константинополя и проскользнули через кольцо блокады. Мануил начал долгое путешествие в Европу, прекрасно отраженное в его письмах к братьям Димитрию и Мануилу Хрисолорам, Евфимию, впоследствии константинопольскому патриарху, и др.

Он уже бывал в Венеции раньше и потому подробнее всего описал другие столицы: Париж, где его летом 1400 г. принял с самыми изысканными церемониями Карл VI, и Лондон, в котором он встретил Рождество с Генрихом IV во дворце Элтам. В Париже Мануил описал «благородство души, дружелюбие и религиозное рвение» короля, его родственников и чиновников. Он провел время в Лувре, где на него произвели впечатление роскошные гобелены. Мануил даже написал рассказ, воспевающий красоту Лувра. Он искренне надеялся, что сможет вскоре вернуться в Константинополь с военной помощью. Карл VI пригласил его отпраздновать восьмой день праздника Сен-Дени в знаменитом монастыре, расположенном к северу от Парижа. Некоторые представители его окружения выразили недовольство, утверждая, что греки не едины с Римом, но король настоял на своем, а Мануил получил напоминание, что успех его попытки получить военную помощь напрямую зависит от единства латинской и греческой церкви.

Зимой 1400/01 г. Мануил посетил Лондон, где воспользовался гостеприимством Генриха IV, который «всячески старался создать для нас спокойную обстановку посреди двойных потрясений – ударов непогоды и судьбы… Его беседа приятна; он угождает нам во всем… Он обеспечивает нам военную помощь – солдатами, лучниками, деньгами и кораблями, чтобы перевезти армию туда, где она нужна».[77]

Адам из Уска, наблюдавший за посольством, написал о византийцах следующее: «Этот император никогда не расставался со своими солдатами, которые все до единого носили длинные одеяния, похожие на плащи рыцарей, только одного цвета – белого. Бритва не касалась ни волос, ни бород его капелланов. Эти греки были очень набожны, и в молитвах всегда участвовали и солдаты, и священнослужители, и все они произносили их нараспев на своем родном языке. Я подумал, как прискорбно, что этот великий христианский властелин с востока вынужден отправиться так далеко на запад, чтобы получить помощь против неверных».[78]

Пока Мануил был на западе, стараясь убедить правителей Франции и Англии отправить войска на защиту его столицы, неожиданный союзник появился в Малой Азии. Тамерлан (Тимур), лидер монголов, прозванный «мечом ислама», в 1399–1400 гг. разорил Грузию, ограбил и сжег города Алеппо, Дамаск и Багдад. После этого он повернул на запад, чтобы атаковать султана Баязида. У Тамерлана было большое и дисциплинированное войско, организованное, как это было принято у монголов, в отряды по сто человек, и фанатично преданное джихаду. Столкновение произошло 28 июля 1402 г. в районе Анкары. Оттоманы были разбиты, а султан и его сын попали в плен. Баязид позже умер в плену. Успех Тамерлана шокировал и перепугал западных правителей. Генрих III Кастильский, Карл VI Французский и Генрих IV Английский поспешили поздравить победителя при Анкаре, который уничтожил их врага Баязида. Из Константинополя регент Иоанн VII Палеолог обещал выплатить дань, если Тимур-Тамерлан и дальше будет защищать Византию от турок. Христианам, окруженным в Константинополе, монголы сослужили великую службу, но никто не знал, что Тимур будет делать дальше. Но, уничтожив рыцарей-госпитальеров в Смирне, он вернулся на восток, чтобы покорить Китай. Так он мог подтвердить свое прозвище «покоритель мира».

После поражения 1402 г. Мануил вернулся в Константинополь, а в это время четыре сына Баязида начали борьбу за власть, которая завершилась в 1413 г., когда Мехмед I одержал победу над братьями и возобновил кампанию против Византии. Мануил заказал копию писаний Псевдо-Дионисия с хорошим групповым портретом императорской семьи и отправил ее в монастырь Сен-Дени, тем самым выразив благодарность Карлу VI. Но, когда началась оттоманская осада 1422 г., Константинополь так и не получил военной помощи. В том году Мануил перенес удар, и власть в Византийской империи, сосредоточившаяся в столице, переставшей быть «Царь-городом», поскольку не над кем было царствовать, перешла к Иоанну VIII. В 1453 г. внук Мехмеда I въехал в Константинополь как его завоеватель.

Список литературы, рекомендуемой для получения дополнительной информации, и источники цитат – по главам.

The Oxford Dictionary of Byzantium (ed. Alexander P. Kazhdan), 3 vols. (Oxford, 1991).

Henry Maguire, ed., Byzantine Court Culture from 829 to 1204 (Dumbarton Oaks, Washington, DC 1997).

Elyzabeth Jeffreys, ed., Rhetoric in Byzantium (Aldershot, 2003).

Fernand Braudel, The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II, 2 vols. (London, 1975).

Chris Wickham, Framing the Early Middle Ages: Europe and the Mediterranean, 400–800 (Oxford, 2005).

Judith Herrin, The Formation of Christendom (Oxford and Princeton, 1987).

Judith Herrin, “The Imperial Feminine in Byzantium”, Past and Present 169 (2000), 3–35.

Judith Herrin, Women in Purple: Rulers of Medieval Byzantium (London and Princeton, 2001).

Meyer Schapiro, Late Antique, Early Christian and Medieval Art (London, 1980).

Steven W. Reinert “Manuel II and his Müderris” in S. Ćurčić and D. Mouriki, eds., Twilight of Byzantium (Princeton, 1991). P. 39–51.

Chris Wickham, “Ninth – century Byzantium through western eyes” in Byzantium in the Ninth Century: Dead or Alive? Leslie Brubaker, ed. (Aldershot, 1998). P. 245–256.

Chase F. Robinson, Abd al – Malik (Oxford, 2005). P. 7.

Sydney Griffith, “Images, Islam and Christian Icons” in P. Canivet and J. P. Rey-Coquais, eds., La Syrie de Byzance à l’Islam, (Damascus, 1992). P. 121–138.

О византинах см. Alfred J. Andrea, ed. and tr., The Capture of Constantinople. Historia Cosmopolitana of Gunther of Pairis (Philadelphia, 1997). P. 100. Эти монеты люди называют «византинами», поскольку они чеканились в Византии. Примерно в 1400 г. Уиклиф использовал этот термин для перевода греческой драхмы из Библии; он встречается в «Смерти Артура» и «Песни о Роланде».

Glen Bowersock, Mosaics as History (Cambridge, Mass., 2006).

Judith Herrin, “Mathematical Mysteries in Byzantium: The Transmission of Fermat’s Last Theorem”, Dialogos: Hellenic Studies Review 6 (1999). P. 22–24.

Helen C. Evans, William D. Wixom, eds., The Glory of Byzantium: Art and Culture of the Middle Byzantine Era AD 843–1261 (New York, 1997).

Helen C. Evans, ed., Byzantium: Faith and Power 1261–1557 (New Haven, 2004).

Robert S. Nelson, Kristen M. Collins, eds., Holy Image, Hallowed Ground: Icons from Sinai (Los Angeles, 2006).