© Грызунова А., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство „Э“», 2017

Накануне тридцать девятого дня рождения, в самый пасмурный день наихудшего февраля на памяти человеческой Джейни приняла эпохальное, как впоследствии выяснилось, решение: она поедет в отпуск.

Пожалуй, Тринидад — не гениальнейшая на свете идея; раз уж собралась в такую даль, надо было в Тобаго или Венесуэлу, но Джейни нравилось, как звучит, — Три-ни-дад, в музыкальности его — обещание. Купила самые дешевые билеты, какие нашлись, и прилетела, когда карнавальные гуляки уже расходились по домам, а канавы забились мусором — Джейни в жизни не видала такого красивого мусора. Улицы пустовали, люди отсыпались после праздника. Отряды дворников ползали по улицам, как сытые крабы по дну морскому. Джейни подобрала горсть конфетти, опавших блестящих перьев и пластмассовых бус; сунула в карман, надеясь впитать легкомыслие осмосом.

В гостинице отмечали свадьбу — американка выходила за тринидадца, и почти все постояльцы приехали на церемонию. Джейни смотрела, как они ходят кругами, сторонясь друг друга; как тетки, дядья, кузены вянут на жаре; как щеки у них расцветают пятнами красных солнечных ожогов, отчего все кажутся счастливее, чем на самом деле; как ошеломленные тринидадцы кучкуются стайками, смеются и сыплют местным диалектом.

Влажность стояла удушающая, но теплые объятия моря спасали от духоты — утешительный приз для нелюбимых. Пляж был в точности как на картинке — и пальмы, и синяя вода, и зеленые холмы; мошка жалила щиколотки, напоминая, что все это взаправду, тут и там торчали лачужки, где торговали печеной акулой — акула во фритюре, в конверте жареного свежего теста, и ничего вкуснее Джейни никогда не ела. В гостиничном душе бывала горячая вода, бывала холодная, а иногда не бывало никакой.

Дни летели беззаботно. Джейни валялась на пляже с глянцевым журналом, каких обычно себе не позволяла, жарила ноги на солнце, впитывала морские брызги. Зима выдалась долгая, бураны один за другим, катастрофа за катастрофой, и Нью-Йорк к такому оказался не готов. Джейни поручили туалеты в музее, который проектировала ее компания, и Джейни то и дело задремывала за столом, грезила о голубом кафеле или за полночь ехала домой, в тишину квартиры, и падала в постель, не успевая спросить себя, как дошла до подобной жизни.

Тридцать девять ей исполнилось на предпоследний день в Тринидаде. Она одиноко сидела у барной стойки на веранде, слушала, как в открытом банкетном зале репетируют свадебный ужин. Какое счастье, что не пришлось зазывать толпы подруг с мужьями и детьми на непременный деньрожденный бранч, получать открытки, воодушевленно уверяющие, что «Настал тот самый год!».

Всякий раз хочется спросить: какой тот самый?

Впрочем, понятно, о чем они: тот самый год, когда у Джейни появится мужчина. Вот уж маловероятно. С тех пор как умерла мать, Джейни духу не хватало ходить на свидания, которые потом нельзя будет посекундно проанализировать с матерью по телефону; эти неминуемые разговоры порой длились дольше самих свиданий. Мужчины приходили и уходили; Джейни чувствовала, как они начинают ускользать, за многие месяцы до того, как они ускользали. А мать всегда была рядом, и любовь ее была фундаментальна и непреложна, как сила тяготения, а потом матери вдруг не стало.

Сейчас Джейни заказала выпить, проглядела меню и выбрала карри из козлятины, потому что прежде такого не ела.

— Уверены? — уточнил бармен. Мальчишка, не старше двадцати, гибкое тело, смеющиеся глазищи. — Оно острое.

— Я справлюсь, — улыбнулась она, размышляя между тем, не сыграть ли в фокусника, не извлечь ли из шляпы приключения на предпоследнюю ночь и каково это — снова прикоснуться к другому телу. Но мальчик лишь кивнул, вскоре принес ей блюдо и даже не стал смотреть, как она справляется с карри.

А карри разбушевалось у нее во рту.

— Ну вы даете. Я бы, наверное, не смог, — заметил мужчина через два табурета от нее. В разгаре средних лет, человек-бюст — сплошь плечи и грудная клетка, шипастые светлые волосы, что стягивали голову лавровым венком, как у Юлия Цезаря, боксерский нос, наглые, непобедимые карие глаза. Из всех постояльцев только он не пошел к брачующимся. Джейни встречала его в гостинице, на пляже, и ее не вдохновляли его деловые журналы и обручальное кольцо.

Истекая жаром изо всех пор, она кивнула и ложкой зачерпнула побольше.

— Вкусно?

— Во рту какой-то чокнутый пожар, — ответила она, — а так вообще-то да. — Она глотнула рома с колой, и после огненного карри ее окатило холодом.

— Да? — Он перевел взгляд с тарелки на лицо Джейни. Скулы и макушка у него ярко розовели, будто он слетал к самому солнцу и умудрился не сгореть заживо. — Можно попробовать?

В легком недоумении Джейни вытаращилась и пожала плечами. Ладно, черт с тобой.

— Прошу.

Он живо пересел на соседний табурет. Взял ее ложку, и глаза Джейни проследили, как ложка замерла над тарелкой, затем нырнула в карри и отправила рис прямо незнакомцу между губ.

— Гос-споди, — произнес он. Осушил стакан воды. — Гос-споди боже. — Но он смеялся и поверх стакана смотрел на Джейни с откровенным восхищением. Наверное, заметил, как она улыбалась бармену, и решил, что дама открыта для предложений.

Ошибся или нет? Джейни мигом прочла все: и с каким интересом он смотрит, и как непринужденно он сдвинул левую руку за корзину с лепешками, временно спрятав палец с обручальным кольцом.

Он приехал в Порт-оф-Спейн по делам — работает в одной корпорации, окучил прибыльную франшизу и решил по такому случаю «оттянуться». Так и сказал, «оттянуться», и Джейни едва не поморщилась — кто так выражается вообще? Среди ее знакомых — никто. Он из Хьюстона, где она никогда не бывала, да и не стремилась. На загорелом запястье у него красовался «ролекс» белого золота — Джейни впервые видела такие часы вблизи. Так ему и сказала, а он снял их и надел ей на руку, и блистающие часы повисли на ее влажном узком запястье. Ей понравилось — тяжелые, на веснушчатой руке смотрелись чужеродно, алмазным вертолетом зависли над карри из козлятины.

— Вам идет, — отметил он, оторвал глаза от часов, посмотрел ей в лицо, и во взгляде его читалась такая прямота намерений, что Джейни вспыхнула и вернула часы. Ну что за глупости?

— Мне, пожалуй, пора. — Даже ей самой показалось, что прозвучало неохотно.

— Поговорите со мной еще. — В голосе его была мольба, однако наглость из глаз никуда не делась. — Останьтесь, а? Я неделю ни с кем нормально не разговаривал. А вы такая…

— Так-так. Какая?

— Необычная. — И ухмыльнулся — сверкнул чарующей улыбкой мужчины, понимающего, как и когда включать свои чары, оружие из своего арсенала, которое тем не менее вспыхнуло, точно металл на солнце, просияло некой искренностью, и эта подлинная симпатия окатила Джейни волной жара.

— Я очень обычная.

— Отнюдь нет. — Он помолчал, ее разглядывая. — Откуда вы?

Она еще глотнула из бокала, и ром с колой слегка пригладил ей шерстку.

— Да кому какое дело? — На губах — прохлада и жжение.

— Мне есть дело. — Снова улыбка — мимолетная, обаятельная. Вспыхнула — и пропала. Однако… подействовала.

— Ладно, тогда я из Нью-Йорка.

— Но родились не там. — Он это просто констатировал.

Она ощетинилась:

— А что? Я, по-вашему, для Нью-Йорка недостаточно крута?

Она почувствовала, как его глаза ощупали ее лицо, и постаралась как-нибудь скрыть все симптомы жара в щеках.

— Вы довольно круты, — протянул он, — но видно, что ранимы. Это не нью-йоркское качество.

Видно, что она ранима? Вот так новости. Захотелось спросить, где торчит ранимость, чтоб запихать ее на место.

— Итак? — Он склонился ближе. Пахнул он кокосовым лосьоном для загара, и карри, и по́том. — А на самом-то деле вы откуда?

Сложный вопрос. Джейни обычно уходила от ответа. Говорила: со Среднего Запада. Или: из Висконсина — там она прожила дольше всего, если считать колледж. С тех пор, впрочем, туда не возвращалась.

Правды никому никогда не открывала. Вот только сейчас почему-то открыла:

— Я ниоткуда.

Он поерзал на табурете, нахмурился:

— То есть? Где вы выросли?

— Я не… — Она потрясла головой. — Вам это будет неинтересно.

— Я слушаю.

Она глянула на него. И впрямь. Он слушал.

Нет, «слушал» — не то слово. Или как раз то самое: обычно оно пассивно, означает немую восприимчивость, приятие чужих звуков, «я вас слышу», а то, что делал этот человек, было ужасно мышечно, интимно — он слушал изо всех сил, как слушают звери ради выживания в лесах.

— Ну… — Она вдохнула поглубже. — Отец был региональный торговый представитель, они же не сидят на месте. То тут четыре года, то там два. Мичиган, Массачусетс, штат Вашингтон, Висконсин. Мы так и ездили втроем. А потом он… в общем, поехал дальше — не знаю куда. Куда-то уехал уже без нас. Мы с мамой жили в Висконсине, пока я не доучилась в колледже, а потом она переехала в Нью-Джерси и там прожила до самой смерти. — По-прежнему странно было это произносить; Джейни попыталась было отвернуться от его пронзительных глаз, но где уж там. — В общем, потом я переехала в Нью-Йорк, потому что в Нью-Йорке все тоже в основном неприкаянные. Никакой особой родины у меня нет. Я ниоткуда. Смешно, да?

Она пожала плечами. Слова изошли из нее пеной. Она и не собиралась ничего такого говорить.

— Скорее жуть как одиноко, — ответил он, по-прежнему хмурясь, и это слово крохотной зубочисткой ткнуло ей в мякоть нутра, которую она не собиралась обнажать. — А родных нигде нет?

— Ну, есть тетка на Гавайях, но… — Что она творит? Зачем она ему рассказывает? Джейни в смятении осеклась. Потрясла головой: — Я не могу. Извините.

— Да мы же ничего и не сделали, — сказал он.

Джейни безошибочно разглядела волчью тень, скользнувшую по его лицу. В голове всплыла цитата из Шекспира — мать шептала это Джейни, когда в торговом центре они проходили мимо каких-нибудь юнцов: «А Кассий тощ, в глазах холодный блеск»[1]. Мать то и дело выдавала что-нибудь эдакое.

— В смысле, — промямлила Джейни, — я про это обычно не говорю. Не знаю, зачем вам рассказала. Ром виноват, наверное.

— А почему бы не рассказать?

Она глянула на него. Самой не верилось, что она ему открылась — что она поддается неоспоримым, надо признать, чарам этого бизнесмена из Хьюстона с обручальным кольцом на пальце.

— Ну, вы же…

— Что?

Чужой. Но это детский сад какой-то. Она ухватилась за первое же пришедшее на ум слово:

— Республиканец? — И весело рассмеялась — мол, пошутила. Может, он и не республиканец вовсе.

В его лице лесным пожаром вспыхнула досада.

— И что с того? Поэтому, значит, я филистер?

— Что? Да нет. Нет, конечно.

— Но думаете вы так. У вас прямо на лбу написано. — Он как-то весь подобрался. — Вы считаете, у нас нет чувств? — Восхищение ушло из карих глаз — теперь они сверлили Джейни с уязвленной яростью.

— Может, о карри поговорим?

— Вы считаете, у нас не разбиваются сердца, мы не рыдаем, когда рождаются наши дети, и не ищем свое место в мире?

— Ладно, ладно. Я поняла. Уколоть вас — и потечет кровь. — Он не отводил взгляда. — «Уколите нас — и разве не потечет кровь?»[2] Это из «Венецианского…»…

— Ты правда поняла, Шейлок? А то я что-то сомневаюсь.

— Ты кого Шейлоком обозвал?

— Ладно. Шейлок.

— Эй.

— Как скажешь, Шейлок.

— Эй!

Они оба уже ухмылялись.

— Итак. — Она покосилась на него. — Дети, а?

Он повел крупной розовой ладонью — отмахнулся от вопроса.

— И вообще, — прибавила она, — какая разница, что о чем я думаю?

— Еще какая разница.

— Да? Почему?

— Потому что вы умная, и вы человек, и вы сейчас здесь, и мы ведем этот разговор, — сказал он, с жаром подался к ней и легонько коснулся ее колена — по законам жанра должно было получиться грязно, но нет, не получилось. Внезапный трепет сотряс ее, обогнав волевой порыв этот самый трепет придушить.

Джейни оглядела развалины на тарелке.

Он, наверное, живет в особняке разновидности «замок для начинающих», у него трое детей, а жена играет в теннис.

Джейни, конечно, знавала таких мужчин, но еще никогда с ними не флиртовала — с этими членами загородных клубов, талантливыми по части продаж. И по части женщин. Однако ее в нем привлекало что-то другое — то, что выдавали взрывные эмоции, и быстрота взгляда, это ощущение, будто в голове у него мысли несутся со скоростью миллион миль в минуту.

— Слушайте, — сказал он. — Я завтра еду в природный парк Асы Райт. Хотите со мной?

— А что там?

Он нетерпеливо дрыгнул ногой.

— Там природный парк.

— Далеко это?

Он пожал плечами:

— Я мотоцикл арендую.

— Я не знаю.

— Ну, как хотите.

И он махнул бармену, чтоб тот принес чек. Джейни почувствовала, как его энергия лихо сворачивает в сторону, прочь от нее; нет уж, пусть вернется.

— Ладно, — сказала Джейни. — Почему нет?

Оказалось, ехать до парка не один час, но ее это не расстроило. Она крепко цеплялась за его спину и наслаждалась скоростью мотоцикла, любовалась цветущим пейзажем и россыпью хаотичных деревень, где новые бетонные дома и деревянные развалюхи подпирали друг друга и жестяные крыши сияли бок о бок на солнце. Добрались к полудню и в уютном молчании следом за экскурсоводом зашагали по тропическому лесу, хихикая над названиями птиц, в которые он тыкал пальцем: банановый певун и жиряк, бородатый звонарь и синешапочный момот, длиннохвостая кукушка и тиранн-лодкоклюв. К раннему ужину на просторной веранде бывшей усадьбы, где над кормушками, развешанными на крыльце, порхали тобагские амазилии — четыре, пять, шесть колибри плясали и стрекотали в воздухе, точно вызванные к жизни фокусником, — оба совершенно расслабились.

— Тут все такое колониальное, — заметила Джейни, вытянувшись в плетеном кресле.

— Старые добрые времена, скажете? — По его лицу ничего не поймешь.

— Это вы так острите?

— Не знаю. Кому-то в старые времена было неплохо. — Он непроницаемо помолчал, а затем расхохотался. — Вы меня за мудака держите? Я, между прочим, родсовский стипендиат[3]. — Это он сказал как бы между делом, но Джейни понимала, что он хотел поразить ее воображение. И преуспел.

— Правда?

Он медленно кивнул, и в его юрких глазах набухло смущение.

— В колледже Бей-ли-ол-л, что в английском Оксфорде, выслужил себе магистерский диплом по э-ко-но-омике. — Он растягивал слоги, корчил из себя деревенщину.

Добивался от Джейни смешка, и она ему не отказала.

— Так вам, наверное, в Гарварде надо бы преподавать?

— Я зарабатываю в двадцать раз больше, чем преподаватель, даже гарвардский. И вдобавок ни перед кем не в ответе. Ни перед деканом, ни перед президентом университета, ни перед избалованным исчадием крупного спонсора. — И он затряс головой.

— Волк-одиночка, значит.

Он притворно надулся:

— Одинокий волк.

Они рассмеялись хором. Как сообщники. Джейни почувствовала, как внутри, между лопатками, что-то размягчается — какой-то мускул, который она принимала за кость, — и ее охватила легкость. Булочка развалилась в руке на куски, и Джейни слизала с пальцев беглые крошки.

— Ах какая вы очаровашка, — сказал он.

— Очаровашка. — И она скривилась.

Он быстро перестроился:

— Красавица.

— Ага, как же.

— Нет, правда.

Она пожала плечами.

— Вы не в курсе, да? — Он покачал головой. — Столько всего знаете, а тут не в курсе.

Она поразмыслила, что бы такого сардонического ответить, плюнула и решила сказать правду.

— Нет, — со вздохом призналась она. — Я не в курсе. Увы. Потому что теперь…

Она хотела сказать, что теперь ей почти сорок и она на всех парах мчится к утрате всего, что у нее было, если что и было; хотела показать три седых волоска и углубляющуюся морщинку между бровей, но он лишь отмахнулся.

— Вы были бы красавицей, будь вам хоть сто лет, — сказал он вроде бы искренне, и комплимент вышел слишком уж хорош, и Джейни перед ним оказалась бессильна — и улыбнулась, впитывая все это вперемешку с тошнотворным подозрением, что ее несет к берегу, которого она не предвидела, и надо поживее грести прочь, если она хочет благополучно вернуться домой.

На обратном пути она снова крепко обнимала его за талию. Мотоцикл оглушительно ревел, не поговоришь, и за это она была благодарна — никаких решений, никаких тревог, лишь пальмы и жестяные крыши разматываются за спиной, и ветер хлещет волосами по лицу, и к ней прижимается теплое тело; сначала этот миг, за ним следующий. В основании позвоночника забурлило счастье, головокружительно вспенилось, затопило тело.

Так вот что это такое — настоящий миг. Прямо-таки откровение.

Джейни ведь этого и добивалась, нет? Вот этой легкости, что подлетала галопом, обнимала тебя за талию и уносила с собой? Как не поддаться, даже зная, что в итоге очутишься в грязи, вся в синяках? Надо думать, есть и другие методы нырнуть в этот захлебывающийся поток живого бытия — как-то изнутри, наверное? — но Джейни их не знала и сама туда добраться не умела.

А потом они приехали и смущенно стояли перед гостиницей. Час поздний; оба устали. Волосы у Джейни пропитались грязным ветром дороги. Ухабистая минута, и никак ее не проскочить. Надо пойти собрать вещи, подумала Джейни, но в банкетном зале праздновали свадьбу, и уже слышались стальные барабаны, и грохот рябил в ночи своеобычным размытым ритмом — барабаны, смастеренные много лет назад из выброшенных нефтяных бочек, музыка мусора. Кто Джейни такая, чтобы сопротивляться? Сырой воздух обхватывал ее тело, точно большая влажная ладонь.

— Хочешь прогуляться?

Они сказали это хором, словно так тому и надлежало быть.

Беда, беда, беда, крутилось у нее в голове, но его рука в ее руке была тепла, и Джейни подумала: может, стоит сделать себе такой подарок. Может, это ничего. У жены его, вероятно, жесткое красивое лицо, вкруг громадных алмазных «гвоздиков» мерцают блондинистые локоны. Его жена носит белые мини-юбки и кокетничает с тренером по теннису. Ну и какое Джейни до нее дело? Впрочем, нет, не складывается, правда? Глаза у этого человека теплые, искренние, даже если расчетливость способна ужиться с искренностью — на что она, наверное, не способна. И этому человеку нравится Джейни, ее несовершенное лицо, ее красивые голубые глаза, и слегка крючковатый нос, и кудри. Так что, вероятно… вероятно, жена его прелестна. У нее темные волосы долгой волной и добрые глаза. Прежде работала учительницей, а теперь сидит дома, заботится о маленьких, терпелива, нежна, слишком умна для такой суровой жизни, и такая жизнь выпивает из нее все соки, но при этом и кормит — у него любящая жена, вот в чем соль, этого мужчину очень любят (он так расслабленно движется, у него такой отсвет в лице), и сейчас его жена спит со всеми малышами в их большой постели, потому что так проще и ей нравится чувствовать под боком тепло их маленьких тел, и она ужасно по нему скучает и, может, подозревает, что порой в своих очень-очень длинных командировках он не совсем чист, но доверяет ему, потому что хочет доверять, потому что у него такая отвага в глазах, и эта жизнь…

Вот зачем так с собой поступать? Джейни что, ничегошеньки на свете нельзя?

Пока она блуждала в джунглях своих мыслей, он показывал ей раковины, усеявшие пляж.

Она рассеянно кивала.

— Нет, ты посмотри, — сказал он, большими теплыми ладонями повернув ей голову. — Надо смотреть.

Раковины семенили по пляжу к воде, будто их приворожило море.

— Это как?

— Крабы, — пояснил он.

Рук от ее лица он не отнял, и ему нетрудно было повернуть ее к себе, поцеловать раз, другой, всего дважды, думала она, просто попробовать, а потом они сразу пойдут назад, но тут он поцеловал ее в третий раз, и тогда весь ее голод поднялся изнутри столбом дыма из бутылки, где сотню лет был заперт джинн, и этот дым объял мужчину, которого Джейни толком не знала, — впрочем, его знало ее тело, яростно обвилось вокруг него и поцеловало так, будто нет для этого тела никого дороже. Все их рубежи обороны пали вместе с одеждой. И может, дело в необъяснимом химическом коктейле, пробудившем феромоны, а может, они любили друг друга во времена фараонов и лишь теперь вновь друг друга отыскали, и, если вдуматься, кто его знает почему? Вот кто, мать твою, знает?

— Гос-споди, — произнес он. Слегка отстранился, и Джейни порадовалась, увидев, что всю его самоуверенность как рукой сняло, что он потрясен не меньше ее — потрясен силой этой страсти, которой нечего тут делать, а она все равно нагрянула незваной, огорошив их обоих до полусмерти, как взаправдашний призрак, явившийся к участникам пижамной вечеринки, которые просто-напросто забавлялись со спиритической доской.

Секс на пляже (Вроде был такой коктейль? Такова ее жизнь, что ли? Пошлый коктейль с зонтиком?) с незнакомым мужчиной, который тешится с женщинами, не надевая презерватива, — очень, очень, очень неудачная идея. Однако тело Джейни не соглашалось. И она никогда в жизни ничему не отдавалась целиком, и, быть может, час настал. До нее доносился грохот стальных барабанов, точно металлические пузыри описывали мертвые петли в воздухе, и счастливые крики пляшущих свадебных гостей, и смех жениха с невестой, которые тоже танцевали под высокой тростниковой крышей. А Джейни почти сороковник, и она, наверное, никогда не выйдет замуж. И тут еще эта прелестная жена спит в большой постели с кучей розовощеких детишек, а Джейни не к кому возвращаться, ни дома, ни детей, ни мужа, совершенно некому ее любить, кроме этого теплого тела с быстрым ровным пульсом и жгучей жизненной силой. Как будто страницу, на которой она обитала, вдруг выдрали из переплета, и Джейни осталась на выдранной странице, на свободной, вольной странице, что трепеща опускается на пляж, над которым вздымает голову луна.

В конце концов их тела насытились, но оба они, задыхаясь, все цеплялись друг за друга.

— Ты… — Он покачал головой, изумленно улыбаясь, и эти живые восхищенные глаза вбирали белое сияние ее песком истертого тела. Он не договорил; не дал себе договорить, за целую взрослую жизнь обучившись дисциплине умолчания, и Джейни не знала, что он хотел про нее сказать, но знала, что до конца своих дней будет взвешивать версии. Ей внезапно захотелось рассказать ему что-нибудь — выложить ему всё, все свои секреты до единого, срочно, сию минуту, пока еще не угасает тепло, в надежде, что ей останется какой-нибудь осколок, ей будет за что цепляться, — удастся сохранить некую связь…

Сохранить? Она чуть не рассмеялась над собой в голос. Настоящий миг ухмылялся ей в лицо, а она все равно невольно отворачивалась.

Закончилось всё стремительно. Джейни обдумывала произошедшее, заново проигрывала в голове, пока они бок о бок молча брели к гостинице, и его рука легко лежала на ее спине — то ли ласкала, то ли подталкивала вперед.

— Ну что ж, на этом все. — Он стоял у двери своего номера. — Приятно было с тобой пообщаться.

Лицо его изображало уместную нежность и серьезность, но Джейни чувствовала, как в нем уже поднимается упрямый ветер, и этот ветер гонит его не туда, куда дует ветер у нее в душе, и Джейни без всяких слов поняла, что у ее желания опутать, ухватиться нет ни малейших шансов перед лицом его нужды срочно слинять из коридора и опять остаться одному.

— А нам не надо… я не знаю, электронными адресами обменяться? Ты, кстати, в Нью-Йорк по делам не ездишь?

Она постаралась говорить легкомысленно, но взгляд его был печален. Джейни прикусила губу.

— Ну ладно тогда, — сказала она. Она справится. Раньше справлялась. Он наклонился и ее поцеловал — сухой мужнин поцелуй, и все равно отъял от нее крохотную частицу.

Его фамилии Джейни не знала. Это она сообразила уже потом. Зачем было узнавать его фамилию? Границы так ясны — едва ли нужно их описывать. Но уже потом она пожалела, что не знает фамилии, — не для свидетельства о рождении, не из желания отыскать его и усложнить ему жизнь, просто ради истории, чтобы со временем рассказать Ноа: «Однажды ночью я познакомилась с мужчиной, и то была прекраснейшая ночь на свете. А звали его…»

Джефф. Джефф Неведомочто.

А может, Джейни так и хотела. Может, так и планировала. Потому что Джеффа Неведомочто из Хьюстона никак не найти, и оттого Ноа привязан к Джейни крепче, безраздельно принадлежит ей.

— Но еще не конец. — Такие слова непрошено выскочили изо рта у Джерома Андерсона, когда невролог объявила, что жизнь его с функциональной точки зрения подошла к финалу.

— Разумеется. Мистер Андерсон, это вовсе не смертный приговор.

Но он-то говорил не о жизни; он говорил о работе. Которая, если уж докапываться до сути, и есть его жизнь.

— Доктор Андерсон, — поправил он невролога. И постарался унять панику, глядя, как невролог по ту сторону стола суетится изящными руками, рассказывая ему о его заболевании.

Год после смерти жены все женщины, что попадались Андерсону, были Не Шейла — и дело с концом. Но сейчас он внезапно подмечал черты, какими обладают только живые женщины: как глаза невролога сочувственно увлажнились, как на вдохе и выдохе вверх-вниз ходят мягкие изгибы, еле различимые под белым халатом. Он видел, как ее черные волосы блестят от солнечного света, вдыхал антибактериальное мыло, перемешанное с чем-то легким, знакомым — цитрусовым запахом духов.

Внутри что-то зашевелилось, будто он пробуждался от долгой дремы. Сейчас? Серьезно? Что ж, никто не утверждал, будто разум устроен просто, да и тело тоже. А в сговоре они вполне способны на безобразия. Плодородная почва для исследовательской работы. Переживают ли сексуальное возбуждение пациенты перед лицом смерти или существенного ухудшения самочувствия? Надо отправить Кларку письмецо; Кларк проводит занятные исследования в области взаимодействия тела и разума. Назвать можно «Вопрос Эроса / Танатоса».

— Доктор Андерсон?

В кабинете раздавалось тиканье часов на столе, а еще дыхание, Андерсона и невролога.

— Доктор Андерсон. Вы понимаете, что я вам говорю?

Дыхание — слово вдыхает и выдыхает. Потеряв такое слово, потеряешь всё.

— Доктор…

— Понимаю ли я? Да, я понимаю — я не настолько болен. Пока что. Со всей очевидностью, я еще способен декодировать базовые синтаксические конструкции. — Голос ускользал из-под контроля, и Андерсон совладал с ним не без труда.

— Вам нехорошо?

Он пощупал себе пульс. Вроде нормально, но что-то не верится.

— Не одолжите стетоскоп?

— Что?

— Хочу проверить частоту сердцебиения. Выяснить, насколько мне хорошо. — Он улыбнулся — зачерпнул улыбку из своих тощающих ресурсов, и это не обошлось ему даром. — Прошу вас. Я сразу верну. — Он подмигнул. Да ну ее к черту. Все равно она с минуты на минуту вызовет психиатра. — Честно.

Невролог стащила стетоскоп с длинной шеи и протянула Андерсону. Глаза смятенные, настороженные. Неужто в этом калеке еще теплится искра жизни? Андерсон разглядел свое отражение в окне позади врача, еле видимое против ослепительного металла машин на стоянке: это впалое привидение — и есть его лицо? Собственная внешность его никогда особо не заботила — разве что временами помогала в работе с объектами, — но сейчас потеря красоты больно уколола. Волосы пока на месте, хотя кудри, которые так нравились женщинам, давным-давно утрачены.

Стетоскоп слабо пахнул этой вот женщиной. Теперь он вспомнил, отчего ему знакомы духи. Шейла пользовалась ими, когда они ходили ужинать в рестораны. Может, он сам ей и купил. Без понятия, что это за духи; Шейла всегда записывала, что нужно, и он исполнительно дарил ей запрошенное на Рождество и день рождения, а в подробности не вникал, поскольку думал о другом.

Частота пульса высоковата, хотя и ниже, чем он предполагал.

Шейла бы его высмеяла — «Ну хватит, кончай себя обследовать, лучше прочувствуй», — как она высмеяла его в брачную ночь (неужто сорок четыре года уже прошло?), когда Андерсон посреди соития засыпал ее вопросами — «А так тебе приятно, вот так? А вот так, здесь, неприятно?» — потому что жаждал узнать, что на нее действует, потому что любопытство подгоняло его не меньше, чем желание. И что тут плохого? Секс важен, как и смерть, но отчего же всем как будто по барабану и важных вопросов никто не задает? Кинси задавал, и Кюблер-Росс[4] (и он сам тоже — во всяком случае, пытался), но такие люди встречались редко и зачастую сталкивались с агрессией безмозглого, отсталого научного истеблишмента… «Брось, Джер, — прозвучал у него в голове голос Шейлы. — Брось, не надо».

Он бы должен был смутиться — невеста посмеялась над ним в брачную ночь, натуральный анекдот, — но смех ее лишь подтвердил, что Андерсон сделал мудрый выбор. Она смеялась, поскольку понимала, что он за зверь такой, принимала и его самого, и его жажду знаний, и весь этот человеческий мясной мешок причуд и изъянов.

— Доктор Андерсон.

Невролог вышла из-за стола, положила руку Андерсону на плечо. Много лет назад, когда он был ординатором и сообщал дурные вести, ему и в голову не приходило, сколь велика сила касания. Ногти слегка вдавились ему в кожу сквозь хлопковый рукав рубашки. Представив, что она вот-вот уберет руку, он вспотел и отстранился сам — резко дернулся и отметил, как она инстинктивно, испуганно нахмурилась, переваривая отвержение. Снова села за стол, и ее дипломы по бокам замерли стойкими солдатиками в своих латинских мундирах.

— Как вы? У вас есть вопросы?

Андерсон с усилием вернулся мыслью к тому, что врач ему говорила. К той секунде, когда она произнесла это слово — афазия. Слово — точно обворожительная девушка в летнем платьице, что кинжалом целит ему в сердце.

Афазия, от греческого слова «афатос», означающего «немой».

— Прогноз однозначный?

За дверью по коридору, позвякивая жидкостями в стекле, проехала тележка.

— Прогноз однозначный.

Наверняка следует задать и другие вопросы.

— Я не совсем понимаю. У меня не было мозговых травм и инсультов.

— Такая форма афазии встречается реже. Первичная прогрессирующая афазия — прогрессирующая разновидность деменции, воздействует на речевой центр мозга.

Деменция. Вот с этим словом Андерсон расстался бы за милую душу.

— Как… — и он с усилием заставил себя произнести следующее слово: —…Альцгеймер?

Он же вроде бы на медицинском это учил? Это важно, что он уже не помнит?

— ППА — нарушение речи, но в целом да. Они, если можно так выразиться, двоюродные братья.

— Ну и семейка, — засмеялся он.

— Доктор Андерсон? — Взгляд у невролога был такой, будто пациент у нее на глазах слетел с катушек.

— Не переживайте, доктор Ротенберг. Со мной все хорошо. Просто… перевариваю, как говорится. Все-таки жизнь у меня… — Он вздохнул. — Уж какая была. «Какие сны приснятся в смертном сне, Когда мы сбросим этот бренный шум, Вот что сбивает нас»[5]. — Он улыбнулся, но ее гримаса не изменилась. — Батюшки-светы, женщина, ну что вы всполошились? В Йеле больше не преподают Шекспира?

Он сдернул с себя стетоскоп, протянул ей. Видите, что я теряю? Внутри кипела ярость. У меня и в мыслях не было, что я могу это потерять. Есть ли жизнь после Шекспира? Вот вопрос так вопрос.

Есть ли жизнь после работы?

Но еще не конец.

— Может, вам побеседовать с кем-нибудь… у нас есть соцработник… или, если хотите, психиатр…

— Я сам психиатр.

— Доктор Андерсон. Послушайте меня. — Он отметил, но не смог прочувствовать тревогу в ее глазах. — Многие пациенты с первичной прогрессирующей афазией самостоятельно живут лет шесть или семь. Некоторые дольше. А у вас очень ранняя стадия.

— То есть я смогу самостоятельно есть и… подтираться, и все такое? Еще многие годы?

— Скорее всего.

— Но не смогу говорить. И читать. И каким бы то ни было образом сообщаться с остальным человечеством.

— Заболевание, как я уже сказала, прогрессирующее. В конце концов — да, вербальные и письменные коммуникации станут крайне затруднены. Но симптоматика очень разнообразна. Во многих случаях ухудшение наступает постепенно.

— А потом?

— Могут развиться симптомы, схожие с болезнью Паркинсона, а также ухудшение памяти, суждений, мобильности и так далее. — Она помолчала. — Это зачастую влияет на ожидаемую продолжительность жизни.

— Временны́е рамки? — Только эти два слова он и смог выдавить.

— По общепринятому мнению, от семи до десяти лет с постановки диагноза до смерти. Но согласно некоторым новым исследованиям…

— А лечение?

Она опять помолчала.

— На данном этапе ППА не лечится.

— Ага. Я понял. Ну, слава богу, что это не смертный приговор.

Так вот каково это. Андерсону всегда было любопытно; он-то знал лишь, каково сидеть по ту сторону стола. Уже очень много лет назад ординаторам-психиатрам месяцами поручали сообщать пациентам о самых жестоких диагнозах; говорили, что это «практика», хотя больше смахивало на садизм. Андерсон помнил, как дрожат руки, когда входишь в кабинет, где ждет пациент (руки в карманы — такая у него тогда была мантра: руки в карманы, голос ровный, маска профессионала, которая никого не обманывала); и какое наступало невероятное облегчение, едва все заканчивалось. Под раковиной в туалете психиатрического отделения на такие случаи держали бутылку водки.

А эта врач, к которой его направили, эта невролог на переднем крае науки (причесанная, ухоженная, с макияжем, который сам по себе бравада) подобных речей толкает добрую дюжину в месяц (это же одна из ее специализаций) и тем не менее вся какая-то взъерошенная. Будем надеяться, когда это мучение закончится, для нее где-нибудь найдется бутылка с чем-нибудь.

— Доктор Андерсон…

— Джерри.

— Есть кому позвонить? Дети? Брат, сестра? Или… жена?

Он посмотрел на нее в упор:

— Я один.

— Ой. — И сочувствие в ее глазах было нестерпимо.

Он разом все впитал и все отверг. Еще не конец.

Своего конца он не допустит. Еще можно написать книгу. Он станет писать быстро; только этим и будет заниматься. Закончит через год-другой, прежде чем станут чужими простые существительные, а затем и сам язык.

Андерсон замечал, что устает. Думал, просто усталость, не более того. Отчего-то порой его слова бегут, хотя он уверен, что знает эти слова. Но слова не слетали с языка, не стекали с пера, и он думал, это потому, что он вымотался. Он не молодеет, а работает всю жизнь как вол. Или, может, в последней поездке в Индию подхватил какой-то вирус; короче говоря, он отправился на обследование, сначала одно, потом другое, сначала один врач, потом другой, и Андерсон ничего не боялся. Он не страшился смерти, не сбавлял шага от боли, он пережил гепатит и малярию, он не бросал работу, когда случались болезни полегче, толком их и не замечал, так что бояться было нечего — и однако же он очутился здесь, на краю этого обрыва. Но еще не сорвался — пока еще нет.

Столько слов. Нет, он не готов пожертвовать ни единым. Он любит их все. Шекспир. Шейкер. Шейла.

Что сказала бы Шейла, будь она рядом? Она всегда была умнее его, хотя люди смеялись, когда он так говорил, — чего-чего? Воспитательница детского сада умнее психиатра? Впрочем, люди — идиоты, если вдуматься; они видели блондинистый взрыв ее шевелюры и его дипломы, а если у тебя есть хоть капля мозгов, сразу поймешь, сколь прозорлива Шейла, сколько всего понимает, сколько дозволяет себе знать.

Будь рядом Шейла…

Рядом ли Шейла? Может, в тягостную минуту она навещает Андерсона? Вот же он, ее запах. С призраками Андерсон особо не сталкивался, но нельзя сказать, что в них не верил; по этой теме недостаточно данных, невзирая на отдельные отважные попытки — дело Батлер у Дюкасса, к примеру, или Челтнемский призрак Майерса, не говоря уж о Уильяме Джеймсе и прочих с их исследованиями медиумизма в начале девятнадцатого века[6].

Он прикрыл глаза и постарался ее почувствовать. Почувствовал — или возмечтал почувствовать — нечто. Что-то шевельнулось. Ох, Шейла.

— Джерри, — тихо произнесла доктор Ротенберг. — Серьезно, я считаю, вам нужно с кем-то поговорить.

Он открыл глаза.

— Пожалуйста, не зовите психиатра. Со мной все нормально. Правда.

— Хорошо, — вполголоса ответила она.

Они посидели молча, глядя друг на друга через стол так, будто их разделяла ревущая горная река. Другие люди ужасно странные, подумал Андерсон. Поразительно, что им удается общаться.

Так, хватит. Он наклонился вперед, вдохнул поглубже.

— Ну что, мы закончили?

Я вам, считайте, делаю одолжение, подумал он. Настоящим вы освобождаетесь от косоглазого внимания человека-руины.

— У вас еще остались вопросы? Насчет… протекания болезни?

Чего она от него хочет? Внезапно накатила паника. Андерсон вцепился в подлокотники кресла и заметил, как при виде этого симптома слабости невролог наконец расслабилась. Андерсон заставил себя разжать руки.

— Вы мне на них не ответите. И вскорости все ответы придут сами.

Он умудрился встать и не зашататься. Небрежно ей отсалютовал.

Посмотрел, как она смотрит, как он берет портфель и куртку; ясно, что она в смятении, что ей неуютно. Она-то ждала другого.

Пусть это будет вам уроком, подумал он, затворив за собой дверь и привалившись к стене, с трудом переводя дух в ослепительно ярком флуоресцентном коридоре под неостановимо накатывающим ревом жизни здоровых и больных. Заранее ни на что не рассчитывайте.

Урок всей его жизни.

Джейни в самом нарядном своем черном платье встала на колени на розовом кафеле и постаралась успокоиться. По полу сочилась мыльная вода из ванны, и чулки намокли, а подол пошел пятнами. Джейни всегда любила это платье — высокая талия красит фигуру, а бархат праздничен, богемен; теперь, однако, покрывшись кляксами яичного желтка и потеками пенного шампуня, блестевшего, как слюна, платье обернулось самой роскошной ветошью в ее гардеробе.

Джейни заставила себя подняться и глянула в зеркало.

Одно слово — страхолюдина. Под глазами черно от туши — Джейни смахивает на футболиста; бронза и блестки теней для век уползли на виски; левое ухо в крови. Прическа, правда, уцелела — взметается и вьется вкруг лица, будто ей надо отдельно объяснять, что происходит.

Хотела вечерок отдохнуть от Ноа. Сама виновата.

И ведь так ждала вечера.

Неразумно, пожалуй, заводиться из-за свидания с человеком, которого даже не знаешь. Но ей понравилась фотография Боба, его открытое лицо и добрые глаза с прищуром, и юморной голос по телефону, и как этот голос вибрировал в самой глубине ее нутра, пробуждал тело к жизни. Проговорили больше часа, радовались, находя много общего: оба выросли на Среднем Западе и после колледжа добрались до Нью-Йорка; оба — единственные отпрыски грозных матерей, обладатели приятной внешности и социальных навыков, в любимом городе очутившиеся, к своему удивлению, в одиночестве. Оба поневоле гадали (вслух не говорили, но чувствовалось — в эхе голосов, в раскованном смехе), не подошла ли к концу их обоюдная тоска.

И они уговорились поужинать! А ужин — это всегда недвусмысленно благоприятное обстоятельство.

Нужно было только пережить сегодняшний день. Утро выдалось нелегкое — больше семейная психотерапия, нежели архитектура: мистер и миссис Фердинанд все колебались, устроить в третьей спальне спортзал или кабинет, а супруги Уильямс в последний момент признались, что хотят поделить детскую пополам, им вообще-то нужны две хозяйские спальни, а не одна;

Джейни-то что, пусть спят как хотят, но почему нельзя было сказать до того, как она закончила дизайн-проект? Весь день в перерывах между совещаниями она то и дело проверяла телефон, куда Боб слал восторженные крики: «Жду не дождусь!» Она воображала, как он (высокий или не очень? Высокий, наверное…) сидит в своей офисной выгородке (или где там работают программисты) и вскидывается всякий раз, когда от ее ответа — «И я!» — жужжит телефон; два взрослых человека переписываются одержимо, как подростки, и вот так проживают день, потому что всем ведь нужно за что-то цепляться, так?

Вдобавок, честно говоря, Джейни предвкушала вечер без Ноа. Она уже почти год не ходила на свидания. Предстоящий ужин с Бобом воодушевил ее, напомнил, что она планировала для себя другую жизнь.

В детстве мать то и дело заводила песню о том, на какие жертвы идет мать-одиночка, и песня эта всегда сопровождалась эдакой ненавязчивой печальной улыбкой, словно за то единственное, что в жизни важно, уплатить придется остатком этой самой жизни. Как Джейни ни старалась, невозможно вообразить мать иной, нежели та была: тщательно отглаженный и туго перетянутый поясом медсестринский халат, белые туфли и стрижка цвета олова, а голубые глаза мудры и не тронуты ни временем, ни макияжем, ни отчетливым сожалением (в сожаления мать не верила).

С Рути Циммерман шутки были плохи. Ее побаивались даже хирурги — нервно вздрагивали, когда Джейни и мать сталкивались с ними в супермаркете и глаза Рут безошибочно перемахивали с ее собственной тележки (овощи и тофу) к их шестерикам пива, пачкам бекона и пакетам картошки фри. Нельзя даже представить себе, чтобы эта женщина ложилась спать, надев что угодно, кроме клетчатой фланелевой пижамы, и ходила на свидания.

Решив рожать Ноа, Джейни вознамерилась жить иначе. Отчего, вероятно, в тот вечер и не отказалась от своих планов, даже когда все отчетливо разладилось.

В детский сад она приехала за десять минут до конца урока и коротала время, то проверяя, не написал ли Боб, то подглядывая за Ноа в окно группы четырехлеток. Остальные дети были заняты — клеили выкрашенные в синий макароны на бумажные тарелки, а сын Джейни, как обычно, стоял подле Сондры, из руки в руку перебрасывая шарик пластилина, и смотрел, как Сондра руководит. Джейни подавила приступ ревности; с первого дня в детском саду Ноа необъяснимо привязался к этой невозмутимой ямайке и ходил за ней хвостом. Если б он хоть вполовину так сильно любил своих нянь, Джейни гораздо проще было бы выходить в люди…

Завуч Марисса, брызжущая кофеиновым оживлением, засекла Джейни под окном, замахала руками, будто самолет заводила на посадку, и губами сложила: «Можно поговорить?»

Джейни вздохнула — опять? — и плюхнулась на скамейку в коридоре под гирляндой праздничных картонных тыкв.

— Как у вас с мытьем рук? Подвижки есть? — И Марисса сверкнула ободрительной улыбкой.

— Некоторые, — ответила Джейни; соврала, но лучше так, чем «ни малейших».

— А то ему опять пришлось сегодня пропустить изо.

— Это жалко, — пожала плечами Джейни, понадеявшись, что не принижает тем самым значение макаронного творчества.

— И он уже немножко…

Марисса сморщила нос — вежливость не позволила ей продолжать. Ну говори прямо, подумала Джейни. Грязный. Ее сын грязен. Все тело, где его не скрывает одежда, липкое, измазано чернилами, или мелом, или клеем. На шее уже почти две недели красное фломастерное пятно. Джейни старалась как могла, терла Ноа влажными салфетками, мазала ему кисти и запястья антисептиком, и крем, похоже, запечатывал грязь в порах, словно она своего ребенка ламинировала.

Некоторые дети моют руки беспрерывно, а ее сын не дотронется до воды без скандала. Слава богу, еще не пубертат, Ноа пока не воняет, а то смахивал бы на бомжа в подземке, от которого шибает аж до соседнего вагона.

— И, понимаете, у нас кулинарное занятие. Завтра. Мы готовим черничные маффины. Очень будет жалко, если он пропустит.

— Я с ним поговорю.

— Хорошо. Потому что… — Марисса склонила голову набок, и ее карие глаза налились тревогой.

— Что?

Марисса покачала головой:

— Ничего. Просто ему бы не помешало.

Подумаешь, маффины, подумала Джейни, но высказываться вслух поостереглась. Она встала и в окно увидела Ноа. Он в костюмерном уголке помогал Сондре подбирать шапки. Сондра играючи уронила ему на голову шляпу-федору, и Джейни поморщилась. Смотрится очаровательно, но только вшей сейчас и не хватало.

Сними шляпу, Ноа, про себя взмолилась она.

Но ей в ухо все чирикала Марисса:

— И еще, послушайте… Вы не могли бы попросить его поменьше говорить в классе о Волдеморте? Некоторых детей это пугает.

— Ладно. — (Сними. Шляпу.) — Кто такой Волдеморт?

— Из «Гарри Поттера». Если вы читаете ему эти книги, я прекрасно вас понимаю, сама их очень люблю, но… Ноа, конечно, очень развитой мальчик, а вот другим детям рановато.

Джейни вздохнула. Ее сына вечно понимают неверно. У него поразительные мозги, он выхватывает информацию словно из воздуха, — разок где-то что-то ненароком услышал, мало ли? — но ему вечно приписывают что-то совсем другое.

— Ноа ничего не знает про Гарри Поттера. Я и сама не читала. И ни за что не разрешила бы ему смотреть эти фильмы. Может, ему кто-то из детей рассказал? У кого старшие братья-сестры есть?

— Но… — Карие глаза заморгали. Марисса открыла было рот, хотела сказать что-то еще, но, видимо, передумала. — В общем, попросите его, чтоб жути не нагнетал, хорошо? Спасибо вам большое… — прибавила она и открыла дверь рубилову четырехлеток в синей краске и макаронах.

Джейни встала в дверях и подождала, пока Ноа ее заметит.

Ах, лучшее мгновение дня: как он весь загорается, ее заметив, и как криво улыбается до ушей, бросаясь вперед, и с разбегу прыгает ей в объятья. Он обхватывал ее ногами за талию, как обезьянка, и бодал прямо в лоб, и взгляд его был неподражаемо, весомо весел — мол, о да, тебя-то я помню. На Джейни смотрели глаза ее матери — и ее собственные глаза тоже, ясно-голубые; на ее лице они смотрелись вполне пристойно, большое спасибо, а на лице ее сына, обрамленном буйными светлыми кудряшками, обретали совершенно новое измерение, и поэтому люди, взглянув на Ноа, как-то вздрагивали, словно эта неземная красота у маленького мальчика — какой-то фокус.

Джейни всегда потрясал его талант радоваться — Ноа обучил и ее, просто глядя ей в лицо.

А теперь они вдвоем вышли в темнеющий октябрьский день, и Джейни почувствовала, как весь мир на миг нацелился телескопом на фигурку, танцующую подле нее на цыпочках. Они шли за руку под деревьями, и вдоль тротуаров бесконечно тянулись бурые песчаниковые дома.

Телефон, зажужжав в кармане, напомнил ей про Боба, про незримую коллекцию его черт (низкий голос; веселый смех), которая еще не соткалась в целого человека.

«Я тебя как будто уже знаю. Странно?»

«Нет! — ответила она. — Я тоже!» (Правда? Не исключено.) Написать «хо»? Или слишком прямолинейно? Ограничилась одним «х». И в ответ немедленно получила: «ХХХ!»

Ух! Тело окатило жаром, будто заплыла в теплый карман посреди холодного озера.

Они миновали кафе на углу своей улицы, и Джейни заманил туда аромат; перед предстоящим разговором стоит подкрепить силы. Она завела Ноа внутрь.

— Мы куда, мама-мам?

— Я кофе хочу. Я быстро.

— Мам, от кофе ты потом до зари не уснешь.

Она засмеялась: взрослые так говорят.

— Это правда. Ладно, Нои, выпью без кофеина. Идет?

— А можно мне кукурузный маффин без кофеина?

— Договорились.

Конечно, скоро ужинать, но что с того?

— И смузи без кофеина!

Она взъерошила ему волосы.

— Нет уж, дружочек, тебе воды без кофеина.

В конце концов они с добычей устроились на крыльце своего дома. Кофе был ароматен. За домами садилось солнце. Свет, розовый и нежный, заставлял краснеть кирпичные дома и особняки, оглаживал жухнущую листву. Мигал газовый фонарь перед фасадом. Фонарь стал решающим аргументом в пользу этого дома, хотя квартира здесь дорогая, в полуподвале, и солнце туда не дотягивается. Но красное дерево внутри, и симпатичные изгороди снаружи, и газовый фонарь у парадной двери так уютны; в этой норке Джейни с Ноа могут укрыться — подальше от мира, подальше от времени. Джейни не учла, что непрестанно мигающий фонарь за фасадным окном будет то и дело притягивать взгляд днем, отражаться в задних кухонных окнах по ночам и она не раз вздрогнет, вообразив, что в доме пожар.

Она протерла руки Ноа антибактериальной салфеткой и вручила ему маффин.

— В школе завтра, между прочим, маффины пекут. Представляешь?

Ноа откусил, осыпав себя лавиной крошек.

— А потом надо будет мыться?

— Ну, стряпня — такое дело. Мука, сырые яйца…

— А. — Он облизал пальцы. — Тогда нет.

— Нельзя же так всю жизнь, букаш.

— Почему нельзя?

Она даже отвечать не стала — они с Ноа который год так и ходят по кругу, а ей сейчас есть что ему сказать.

— Эй. — И она легонько его пихнула.

Ноа деловито трудился над кукурузным маффином. Как Джейни угораздило ему разрешить? Гигантский же маффин.

— Слышишь? Я сегодня пойду погуляю.

Ноа вытаращился. Опустил маффин.

— Ничего не погуляешь.

Она вдохнула поглубже.

— Прости, малыш.

Глаза у него свирепо заблистали.

— Я не хочу, чтоб ты уходила.

— Я понимаю, но маме надо иногда гулять, Ноа.

— Тогда возьми меня с собой.

— Не могу.

— Почему?

Потому что мама не умрет, если потрахается хотя бы раз, прежде чем ты отправишься в колледж.

— Там будет для взрослых.

Он сверкнул отчаянной кривой улыбкой:

— Но я же развитой.

— И весьма находчивый, но нет, дружочек. Все будет нормально. Тебе же нравится Энни. Помнишь Энни? Она в прошлые выходные приходила к маме на работу и играла с тобой в «лего».

— А если у меня будет кошмар?

Об этом Джейни тоже думала. Кошмары ему снились нередко. Как-то раз такое приключилось, когда она пошла общаться с коллегами на тусовку архитекторов; когда вернулась, он сидел, трясся, вперив остекленевшие глаза в «Дору-следопыта», а изможденная, контуженная няня (которая поначалу была полна сил! Домашние брауни принесла!), не вставая с дивана, вяло помахала Джейни двумя пальчиками. И, как и прочие, больше не приходила.

— Тогда Энни тебя разбудит, обнимет и позвонит маме. Но у тебя не будет кошмаров.

— А если у меня будет астма?

— Тогда Энни даст тебе небулайзер, а я сразу вернусь домой. Но у тебя уже давно не было приступов.

— Ну пожалуйста, не уходи.

Однако голос у него дрогнул, будто Ноа и сам понял, что проиграл.

Она уже оделась, теперь возилась с прической, одним глазом смотрела ролик на YouTube, где хихикающая девчонка показывала, как правильно накладывать тени, — между прочим, оказалось на удивление полезно, — и тут из гостиной ее призвал истошный крик Ноа:

— Мама-мам! Иди сюда!

Что, «Губка Боб» уже закончился? Его же вроде безостановочно крутят?

Джейни босиком, в одних черных чулках прошлепала в комнату. Все как было — на кожаном кофейном столике по-прежнему полная миска маленьких морковок, Губка Боб на кривеньких ножках ковыляет по экрану и вопит, однако Ноа не видать. В окне из гостиной в кухню что-то мелькнуло. Газовый фонарь мигнул?

— Мам, посмотри!

Нет, не фонарь.

Джейни завернула за угол, увидела, как Ноа возле кухонного стола одно за другим разбивает себе в пружинистые кудряшки органические коричневые яйца с комплексом «Омега-3», и почувствовала, что вечер ускользает из рук.

Нет уж; она этого не допустит. Из ниоткуда поднялся гнев: жизнь, ее жизнь, единственная ее жизнь, неужели ей нельзя повеселиться хоть один вечер? Это что, запрещено?

— Видишь, мам? — сказал Ноа довольно дружелюбно, хотя глаза его сверкали отчетливым своеволием. — Я делаю гоголь-ноаголь. Поняла, да? Как гоголь-моголь.

Откуда он знает, что такое гоголь-моголь? Откуда он знает всякое, про что ему никто никогда не говорил?

— Смотри. — Ноа взял яйцо, размахнулся, запустил им в стену и загикал, когда оно разбилось. — Фастбол!

— Да что с тобой такое? — спросила Джейни.

Ноа вздрогнул и уронил следующее яйцо.

Джейни чуточку понизила голос:

— Зачем ты так?

— Я не знаю. — Он как будто слегка перепугался.

Она постаралась успокоиться.

— Теперь тебе надо в ванну. Ты же сам понимаешь, да?

От одного этого слова его передернуло. Яйцо текло по его лицу, сочилось в ямку на шее.

— Не уходи, — сказал Ноа, и его голубые глаза всей своей тоской пригвоздили Джейни к стене.

Ее сын не дурак. Он все рассчитал: чтобы не выпустить мать из дома, стоит перетерпеть даже самое ненавистное. Вот насколько Ноа не хочет, чтоб она уходила. Куда уж тут Бобу, с которым Джейни даже не знакома.

Нет-нет-нет; она пойдет! Да господи боже, сколько можно?! Она не поддастся на шантаж, тем более детский! Она взрослый человек — и разве не этому ее учили в группе поддержки матерей-одиночек? Правила диктуешь ты. Надо быть твердой — ты ведь единственный взрослый. Если играть в поддавки, детям только хуже.

Она подхватила Ноа на руки (такой легкий; ее мальчик — совсем малыш, всего четыре года). Отнесла в ванную и крепко держала, включая кран и щупая воду.

Он извивался и визжал, как зверек в капкане. Джейни поставила его на коврик в ванне (ноги разъезжаются, руки машут), как-то умудрилась стащить с него одежду и включить душ.

Крик его слышен был, наверное, на Восьмой авеню. Ноа отбивался так, будто сражался за свою жизнь, но Джейни все удалось, она удержала его под душем, выдавила шампунь ему на голову, снова и снова твердя себе, что никого не пытает, просто моет сына, которому давным-давно пора помыться.

Когда все закончилось (и казалось, что это длилось бесконечно), Ноа лежал на дне ванны, а у Джейни шла кровь. Посреди хаоса он выгнул шею и укусил ее за ухо. Она хотела было завернуть его в полотенце, но он вырвался, выкарабкался из ванны и помчался к себе, оскальзываясь на полу. Джейни достала из аптечки антибиотик и помазала ухо, слушая вой, что разносился по всему дому и наполнял скорбью все ее существо.

Глянула в зеркало.

Куда-куда, а на первые свидания в таком виде не ходят.

Джейни заглянула к Ноа. Он сидел на полу голышом и раскачивался, руками обхватив коленки, — мальчик, растекшийся лужей, бледная кожа блестит в зеленом свете звезд, которыми Джейни обклеила потолок, чтобы крохотная комната казалась больше.

— Нои?

Он на нее и не посмотрел. Тихонько плакал, уткнувшись лицом в коленки.

— Я хочу домой.

В расстройстве он говорил так с тех пор, как научился разговаривать. Это была его первая целая фраза. И Джейни всегда отвечала одинаково:

— Ты уже дома.

— Я хочу к маме.

— Я здесь, малыш.

Он отвернулся.

— Не к тебе. Я хочу к другой маме.

— Твоя мама я, милый.

Тут он на нее посмотрел. Страдальческие глаза уставились на нее в упор.

— Нет, не ты.

Джейни продрал мороз по коже. Она взирала на себя, словно издалека — вот она стоит над дрожащим мальчиком в жутком свете фальшивых звезд. Половицы шероховаты под ногами, неровности их — как дыры, куда можно провалиться, выпасть из времени.

— Да нет, я. Одна-единственная твоя мама.

— Я хочу к другой. Когда она придет?

Джейни с трудом взяла себя в руки. Бедный ребенок, подумала она, тебе досталась только я. У нас с тобой — только мы с тобой. Но мы справимся. Я буду стараться. Обещаю. Она присела на корточки.

— Ну хорошо, я никуда не пойду.

Она пошлет Бобу СМС, извинится, и на том все закончится. Потому что как объяснить? Помнишь, я говорила, что у меня очаровательный сын? Так вот, он не совсем обычный… Нет, их связь слишком хрупка, не переживет таких осложнений, а за кулисами всегда поджидает другая одинокая жительница Нью-Йорка. Няню Джейни отменит, но все равно ей заплатит, потому что отменит в последний момент, а нельзя потерять еще одну няню.

— Я никуда не пойду, — повторила она. — Позвоню Энни. Останусь с тобой.

Уже не впервые она была благодарна судьбе за то, что рядом нет других взрослых свидетелей ее минуты слабости.

Но кому какое дело, что думают другие? Лицо Ноа порозовело — влажная кожа расцвела, а кривая улыбка сбила Джейни с ног, затмила всё. Будто на солнце смотришь. Может, мать была права, подумала Джейни. Есть силы, которым невозможно сопротивляться.

— Иди сюда, глупыш.

Она раскинула руки, отбрасывая прочь все — и платье, и свидание, и волнующую ночь, и, быть может, все волнующие ночи, что еще ей предстояли; она так и останется стареть миг от мига, застряв прямо посередке своей одной-единственной жизни.

Сейчас в ее объятьях — то, что поистине важно. Джейни поцеловала сына в трогательное влажное темя. В кои-то веки Ноа пахнул приятно.

Задрал к ней лицо:

— А моя другая мама скоро придет?

Андерсон открыл глаза и в панике заозирался.

Страницы. Где они? Куда он их задевал?

В комнате было сумрачно, в воздухе танцевала пыль. Вдоль стен громоздились коробки, наполовину забитые папками, — высились вокруг, будто Андерсон рухнул в могилу, а не просто опять задремал на кушетке у себя в кабинете. Окно высокое и узкое, как бойница; свет оттуда копьем падал на пол, и на груды книг там и сям, и на страницы рукописи, которые Андерсон в ярости отшвырнул накануне вечером. Он вскочил и принялся их подбирать. Подобрав, снова сел, положил рукопись на колени — громоздкая, словно кота на руки взял. Андерсон разгладил края, и бумажные уголки пощекотали ему ладони. Вроде ничего особенного, но в этой кипе бумаг — вся работа его жизни. Он отложил титульный лист и перечитал посвящение.

Шейле

Постарался почувствовать, что она здесь, с ним, но не почувствовал ничего; Шейла прикноплена к странице, как бабочка на булавке. Если вдуматься, смерть Шейлы, худшее, что случилось с Андерсоном в жизни, на каждодневной рутине почти не отразилась. А вот афазия, диагностированная пять лет назад, успела практически его уничтожить.

Он перевернул первую страницу. Ага, вот они, его слова:

Поверить в это нелегко, однако не исключено, что мы наблюдаем доказательства существования жизни после смерти.

Неразумно было бы предположить, что за ночь фразы сотрутся сами собой лишь потому, что Андерсону это пригрезилось, но все прочее, что с ним происходило, немногим разумнее. Вчера он говорил по телефону с библиотекарем лондонского Общества научных исследований, обсуждал хранение пожертвованных им архивов. Хотел удостовериться, что, хоть он и закрывает практику, его исследования останутся доступны всем серьезным ученым, которые могут счесть их полезными. Хотел сказать библиотекарше про новые документы, присланные из Норвегии Амундсеном, напомнить, что эти бумаги нужно архивировать как полагается, уже начал, но едва дошел до фамилии старого коллеги, фамилии в голове не обнаружилось.

— Документы оттуда, — вот какая постыдная фраза выскочила у него изо рта.

Библиотекарша, естественно, осталась в недоумении:

— То есть? Откуда — «оттуда»?

Перед глазами возникли фьорды, и леса, и норвежские женщины. Всплыло лицо Амундсена — нос картошкой и бакенбарды вдоль челюсти, и живые недоверчивые глаза — впрочем, без единого намека на цинизм.

— Ну, эти новые документы по родимым пятнам.

— А! Исследование профессора из Шри-Ланки?

— Нет-нет-нет. — На миг накатило отчаяние, захотелось бросить трубку, но Андерсон вздохнул поглубже и заставил себя продолжать: — Новое исследование по родимым пятнам, ученого этого — ну, оттуда. С севера. Вы же знаете, о ком я, — рявкнул он на бедную женщину. — В Европе. Где горы в снегу… и эти… эти… фьорды!

— А! Я прослежу, чтобы работы Амундсена были включены в архив, — после паузы холодно произнесла она, и в душе у Андерсона вспыхнуло торжество: теперь библиотекарша считает, что он конченый мудак, а не психически неполноценный.

Неделей раньше он достал из шкафа в спальне «Бурю» и пролистал до конца, но едва наткнулся на строку «Забава наша кончена»[7], слова затрепетали в хватке разума, точно ускользающее на глазах мгновение. Как можно не знать этого слова, «забава»? Он же сто раз читал и перечитывал эту пьесу, этот монолог? Пришлось смотреть в словаре, черт бы его побрал. Надо переписать от руки всю библиотеку, подумал он, переписывать, пока пальцы не опухнут, все книги до единой, дословно, чтобы руки сохранили механическую память обо всех словах, которые нестерпимо будет утратить.

Андерсон еще полистал рукопись. Он, конечно, отправил ее своему агенту по электронной почте (мир нынче не бумажный), но к тому же распечатал — хотел ощутить ее тяжесть. Целая жизнь трудов; самые яркие случаи, отобранные специально для простой публики. Терпеливо изучаешь их десятилетиями, годами переписываешь черновики, добиваешься ясности — ясность превыше всего. Последний шанс хоть что-то изменить — он четыре с половиной года трудился как маньяк, хотел закончить, пока мозг еще в силах, пока не подступил туман. Бывали дни, когда Андерсон забывал поесть.

Академическое сообщество навеки заклеймит его как неудачника. Это Андерсон понимал. Был период — он только что ушел с медицинского факультета, а коллеги пока еще его ценили, — когда его книги рецензировали: дважды в «Журнале Американской медицинской ассоциации», один раз в «Ланцете». Но коллеги старились и забывали про Андерсона — или, говоря точнее, забывали, что некогда он пользовался их уважением. Десятилетиями ни одна живая душа из этого мира не обращала на него внимания. Он, конечно, прославился в среде исследователей паранормального; его неизменно приглашали выступать, если речь шла об экстрасенсорике, или об околосмертных переживаниях, или о медиумизме. А вот научное сообщество — единственное, где он не чужой, — больше никогда его не примет; спустя десятилетия после того, как Шейла заклинала его сдаться, Андерсон наконец сдался. С этим покончено.

Но теперь он написал книгу для другой аудитории: он целил в целый мир и на меньшее не согласится.

— Если люди тебя поймут — не ученые, а взаправдашние люди, — в их жизни что-то может измениться, — твердила ему Шейла, но силу ее логики он постиг не сразу, а лишь когда жена уже сражалась с болезнью сердца, которая в итоге ее и убила.

Теперь, воображая будущих читателей, он видел человека, подобного ему самому — до того, как все началось, до того, как он ушел из медицины. Ему виделось, как морозным пятничным вечером он идет из своего врачебного кабинета через площадь, раздумывает над исследованием соматических нарушений и поддается соблазну тепла и света книжного магазина. Заходит мельком осмотреть полки, разглядывает книги на столе — пусть что-нибудь остановит взгляд, — и одна книга его окликает. Он берет ее, раскрывает на первой странице. «Поверить в это нелегко, однако не исключено, что мы наблюдаем доказательства существования жизни после смерти».

«Доказательства?» — думает этот воображаемый человек. Да быть такого не может. И тем не менее садится в кожаное кресло и начинает читать…

Андерсон понимал, что это все фантазии. Но он и сам некогда был таким человеком. Тоже требовал доказательств. А теперь может их предъявить. Оставить след. Он был полон уверенности — до вчерашнего дня. До того как поговорил со своим литературным агентом и узнал, что все издательства от книги отказались. Повесив трубку, он пинком отправил рукопись в полет по комнате, разбросав страницы, точно пепел.

А теперь опять перечитывал свои слова.

Поверить в это нелегко, однако не исключено, что мы наблюдаем доказательства существования жизни после смерти…

Нет уж, это его не остановит. На ум пришел другой Амундсен, норвежец, первооткрыватель Южного полюса, чья победа меркнет подле благородного поражения его соперника Роберта Фолкона Скотта[8]. Скотта, вместе с товарищами погибшего во льдах. Доблестная попытка стоила ему жизни, холод забрал его — палец за пальцем, сначала одну ступню, потом другую. Еще одна жертва terra nova[9], великого незнаемого.

Она опаздывала.

День не задался. Ноа снова проснулся среди ночи, в расстройстве от кошмара и весь в моче. С утра Джейни протерла его вонючее тельце салфетками, но он извивался и хныкал, и в конце концов она сдалась, засыпала его с ног до головы детской пудрой и в таком виде отвезла в «Росточки» — надутого и откровенно пахнущего кошачьим туалетом.

Итак: она опаздывала. Все бы ничего, если б не к Гэллоуэям. Ремонт у Гэллоуэев — из тех проектов, где все, что должно пойти как надо, идет наоборот. Супруги въехали в квартиру две недели назад, и с тех пор Джейни навещала их почти ежедневно, в том числе и утром в День благодарения.

Сегодня они предъявили список. Начинался с кухонной техники и заканчивался гостевой ванной.

Втроем они стояли в тесной ванной и смотрели, как из дорогой кафельной душевой кабины на новый шахматный пол струйкой бежит вода.

— Видите? — Сара Гэллоуэй красным когтем ткнула в ручеек. — Течет.

Хотелось спросить, зачем они вообще принимают душ в гостевой ванной, но от вопросов Джейни воздержалась. Вытащила рулетку, померила порожек душевой кабины, хотя и так знала, что порожек стандартный.

— Хм-м. Тут стандартная высота.

— Но вы же ВИДИТЕ, что ТЕЧЕТ.

— Вижу… и я вот думаю…

Сара удивленной совой воззрилась на Джейни; та уже выучила эту гримасу — она означает, что жертва ботокса хмурится.

— Что вы думаете?

— Ну, я вот не знаю, в кабине дело или в количестве воды? Потому что если воды лилось много, вполне понятно… — Джейни помолчала, а затем договорила на одном дыхании: — Вы в первый раз сегодня душ принимали или во второй? Вы подолгу моетесь в душе?

Господи, как она это ненавидит. Все равно что спрашивать, не занимались ли они в душевой кабине сексом. И если да, не помешало бы сообщить, что у них есть такая привычка — Джейни бы тогда соответственно рассчитала размеры…

Фрэнк Гэллоуэй откашлялся.

— По-моему, мы пользуемся душем… э… вполне нормально… — начал он, но тут у Джейни в кармане зажужжал телефон.

— Секундочку.

Она глянула на экран. «Детский сад „Росточки“». Да что ж такое-то, а?

— Слушайте, извините меня, я должна ответить. Одну минуту.

Она вышла в соседнюю комнату. Ну что еще нужно воспитателям? Будут, наверное, жаловаться, что Ноа сегодня плохо пахнет. Это, конечно, правда, пахнет он и впрямь плохо, но…

— Это Мириам Уиттакер, — процарапал ей ухо скрипучий голос директрисы.

Дыхание занялось, коленки ослабли — неужто настал тот самый миг между «до» и «после», которого все так страшатся? Подавился яблочным огрызком, грохнулся с лестницы? Джейни привалилась к стене.

— Ноа здоров?

— С ним все в порядке.

— Ох, ну слава богу. Слушайте, я на совещании, можно я вам перезвоню?

— Мисс Циммерман. У нас серьезная проблема.

— Так. — Директрисин тон нервировал; Джейни покрепче прижала телефон к уху. — Что случилось? Ноа что-то натворил?

Молчание медленно пропитывало ее сознание, сообщая все необходимое и ничего вообще. Слышно было, как в трубке дышит директриса, как Сара Гэллоуэй что-то кудахчет мужу в ванной — тихонько, но недостаточно тихо. Кажется, произнесла слово «небрежность».

— Он плакал в тихий час? Кого-то дергал за волосы? Что произошло?

— Вообще-то, мисс Циммерман, — тут директриса резко выдохнула, — нам лучше поговорить лично.

— Я приеду, как только смогу, — отрубила Джейни, но голос у нее дрогнул, и страх переломанной костью проткнул изнутри личину профессионала.

Директриса «Росточков» была львом, колдуньей и платяным шкафом в одном лице. Сложена кубически, вся в черном, от очков модной бабушки до остроносых ботильонов, а длинные волосы, серебристая грива до широченных плеч, нежданно эротичны, точно фига капризам времени. Последние пятнадцать лет мисс Уиттакер заправляла лучшим детским садом в помешанном на образовании районе и потому несколько переоценивала свою значимость в картине мира. Джейни всегда забавляло, до чего высокомерна директриса со взрослыми, — из-под этой маски проступали патетика и спонтанная теплота.

Однако теперь, примостившись на оранжевом пластмассовом стульчике между цветком в горшке и плакатом «Книжный червь», Джейни читала в лице старухи тревожные вести: не привычную вызывающую властность, но страх. Директриса, похоже, нервничала не меньше Джейни.

— Спасибо, что приехали, — сказала мисс Уиттакер, откашлявшись. — И так быстро.

— Ну так что случилось-то? — не повышая голоса, спросила Джейни.

Последовала пауза; Джейни старалась дышать ровнее, слушала сердцебиение детского сада — как подтекает кран в классе изо, как учительница распевает «прибираемся, прибираемся, все прибираются», как верещит ребенок — чей-то чужой ребенок.

Мисс Уиттакер подняла голову и вперилась взглядом куда-то чуть левее плеча Джейни.

— Ноа рассказывал нам про оружие.

Так вот в чем дело? Ноа что-то сказал? Да раз плюнуть. Напряжение в теле стало отпускать.

— Я думала, все мальчики говорят про оружие.

— Он говорил, что играл с оружием.

— Он про игрушечный бластер, наверное, — ответила Джейни, и мисс Уиттакер посмотрела ей в лицо. Довольно жестко.

— Если точнее — он говорил, что играл с винтовкой «ренегат» пятьдесят четвертого калибра. Сказал, что порох пахнул тухлыми яйцами.

У Джейни на миг взыграла гордость. Ее сын много чего знал — с Ноа вечно так, какой-то вывих в мозгу, как у крупных ученых, только вместо уравнений он сыпал случайными фактами, которые, видимо, где-то подслушивал. Может, и у Эйнштейна был такой мозг? Или у Джеймса Джойса? Может, их в детстве тоже никто не понимал. Впрочем, надо бы что-то сказать этой женщине, которая сверлит Джейни взглядом через стол.

— Я, честное слово, не знаю, где он нахватался. Я передам ему, чтобы про оружие не говорил.

— Вы хотите сказать, будто не знаете, где он имел дело с винтовкой? И откуда ему известно, что она пахнет серой?

— Он нигде не имел дела с винтовкой, — терпеливо ответила Джейни. — Что до серы — я понятия не имею. Он иногда выдает странные вещи.

— То есть вы отрицаете? — На Джейни директриса не глядела.

— Может, по телевизору увидел?

— Так он телевизор смотрит?

Ну что за женщина, а?

— Он смотрит «Диего»[10], «Дору», «Губку Боба», бейсбол… Может, на И-эс-пи-эн была охотничья реклама, например?

— Это еще не все. Ноа помногу говорит о «Гарри Поттере». А вы утверждаете, будто этих книг ему не читали и кино не показывали.

— Совершенно верно.

— Однако он их прекрасно знает. Постоянно твердит какое-то убийственное проклятие.

— Слушайте, ну это же Ноа. Он много чего говорит.

Джейни повозила ногами. У нее на этом стульчике уже отнимался зад. От Гэллоуэев пришлось уехать в спешке; вероятно, миссис Гэллоуэй прямо в эту минуту обзванивает подруг, говорит, что все-таки зря рекомендовала им «Архитектурное бюро Джейн Циммерман». Из-за такой ерунды Джейни теряет клиентов.

— Вы поэтому вызвали меня сюда с важного совещания? Потому что считаете, будто мой сын слишком много болтает про оружие и Гарри Поттера?

— Нет.

Директриса пошуршала бумагами на столе, запустила в волосы узловатую руку с двумя кольцами.

— Мы сегодня обсуждали дисциплину. Тут у нас одного ребенка покусали… ну, не важно. Говорили о том, что у нас есть правила, что бить и обижать друг друга недопустимо. И Ноа рассказал — по собственной инициативе, — что однажды очень долго пробыл под водой и отключился. Он так и сказал, «отключился» — для четырехлетнего мальчика довольно странный способ выражаться, не находите?

— Он сказал, что отключился? — Джейни работала мозгами изо всех сил.

— Мисс Циммерман. Вы меня извините, но я должна спросить. — Директриса наконец устремила глаза на Джейни, и глаза эти были как булавочные головки и полыхали холодной яростью. — Вы когда-нибудь держали сына под водой, пока он не потеряет сознание?

— Что? — Джейни заморгала; слова были до того чудовищны и неожиданны, что она не сразу их поняла. — Нет! Конечно нет!

— Вы сами понимаете, отчего мне затруднительно вам поверить.

Джейни больше не сиделось на месте; она вскочила и заходила по кабинету.

— Он ненавидит ванну. Видимо, в этом дело. Я ему вымыла голову. Вот и все мое преступление.

Директриса презрительно молчала. Глазами следила, как Джейни расхаживает туда-сюда.

— А еще что-нибудь Ноа говорил?

— Говорил, что звал маму, но никто его не спас, и его утянуло под воду.

Джейни застыла.

— Утянуло под воду? — переспросила она.

Мисс Уиттакер коротко кивнула.

— Сядьте, пожалуйста.

Стоять больше не было сил. Джейни в растерянности снова опустилась на стульчик.

— Но… с ним никогда ничего подобного не случалось. Зачем ему так говорить?

— Он сказал, что его утянуло под воду, — с нажимом повторила мисс Уиттакер, — и он не мог выбраться.

Джейни наконец осенило.

— Это же его сон, — выпалила она. — Это его ночной кошмар. Что он под водой и не может выбраться.

Вспомнилась прошедшая ночь — Ноа молотит кулачками, визжит: «Выпусти меня, выпусти, выпусти!» Ночная драма, что рассеялась к утру. Просто удивительно, как все это стирается из памяти, пока не наступит следующая ночь.

— У него один и тот же кошмар, годами. Он просто все перепутал.

Джейни поглядела на мисс Уиттакер, но лицо у директрисы было как тяжелая железная дверь. Стучи сколько влезет — никто тебе не откроет.

— Итак, вы понимаете мою проблему, — медленно проговорила директриса.

— Вашу проблему? Нет, не понимаю. Простите.

— Мисс Циммерман. Я много лет работаю с маленькими детьми, и, по моему опыту, свои сны они так не пересказывают. Подобная… путаница… встречается редко.

Редко, это точно; Ноа вообще редкий экземпляр. Ладно, сосредоточимся. Дело ведь не только в том, что он знает всякое, правда? Не только в этом дело. Когда Джейни впервые догадалась, что Ноа не похож на других детей? Когда бросила ходить в группу поддержки матерей-одиночек? Дискуссии перешли от непрерывного ночного сна и младенческих газов к ваннам и детским садам, и слишком часто выпадали минуты, когда Джейни делилась опытом (кошмары и страхи, продолжительный и необъяснимый плач), а затем озиралась и видела не кивки, а недоуменные взгляды. Ноа уникален, и это один из признаков его уникальности — так Джейни всегда себе говорила, но теперь…

Мисс Уиттакер откашлялась — страшно слушать этот кашель.

— Маленький ребенок с водобоязнью говорит, что его держат под водой… и изо всех силенок цепляется за нашу младшую воспитательницу, а когда ее нет, часами неудержимо рыдает…

— Я его в тот раз забрала в полдень.

— …И другой признак того, что дома у ребенка не все в порядке, — от мальчика пахнет… вы же сами все понимаете? У меня есть долг. У нас с его учителями есть долг… — Директриса подняла голову — серебро волос сверкнуло, как меч. — Если возникает хотя бы подозрение, что ребенок в опасности, мы должны сообщить в органы детской опеки…

— Детской опеки?

Слова камнем ухнули в бездонный колодец. Джейни горячо обожгло, будто ее отхлестали по щекам. Гэллоуэи, финансовые неурядицы — весь мусор в голове мигом исчез.

— Да вы издеваетесь.

— Ничуть, уверяю вас.

Не может такого быть. Правда ведь? Она хорошая мать. Да?

Джейни отвернулась от директрисы, глянула в окно на игровую площадку, постаралась взять себя в руки. У нее не могут отнять Ноа. Не могут же?

На качели села ворона, уставилась на Джейни пронзительными глазами-бусинами. Джейни с трудом сглотнула панику.

— Слушайте, — сказала она как можно ровнее. — Вы когда-нибудь видели у него хоть один синяк? Хоть какое-то доказательство насилия? Он же доволен жизнью. — И это правда, подумала она. Он весь сиял радостью — невозможно не почувствовать. — Поговорите с его воспитателями…

— Я говорила. — Мисс Уиттакер вздохнула, помассировала виски. — Поверьте мне, я к таким вещам отношусь очень серьезно. Поработав в этой системе…

— Ноа чудной, — перебила ее Джейни. — Он фантазер. — Она снова глянула в окно. Ворона нахохлилась, склонила голову набок. Джейни повернулась к своей противнице. — Он врет.

Мисс Уиттакер задрала бровь:

— Врет?

— Сочиняет. В основном по мелочи. Например, в детском зоопарке как-то раз сказал: «У дедушки Джо была свинья, помнишь? Очень громко хрюкала». Но у него нет дедушки, не говоря уж о свинье. Или в детском саду — одна воспитательница говорила, что он всем рассказал, как летом ездил в дом на озеро и как ему там понравилось. Как он прыгал с плота в воду. Она еще радовалась, что он выступил на групповом занятии.

— И?

— Видите ли, никакого дома на озере нет. А что касается плавания… Я не могу его заставить даже руки помыть. — Джейни усмехнулась — сухой смешок эхом отдался в кабинете. — А вечером, засыпая, он говорит, что хочет домой, и спрашивает, когда придет его другая мать. В таком вот духе.

Мисс Уиттакер смотрела на нее не отрываясь:

— И давно он говорит такие вещи?

Джейни поразмыслила. Вспомнила жалобное нытье двухлетнего Ноа: «Я хочу домой». Порой она смеялась: «Да ты и так дома, глупыш». А еще раньше, совсем крохой, он одно время (теперь этот период размыт, но тогда му́ка была остра) плакал часами, кричал: «Мама! Мама!» — и извивался у нее на руках.

— Не знаю. Не первый день. Я думала, у многих детей есть воображаемые друзья.

Директриса смотрела на Джейни задумчиво, как на ребенка, наделавшего ошибок в простейшей задачке по арифметике.

— Это не просто воображение, — сказала директриса, и ее слова зазвенели у Джейни в ушах, отдаваясь на задворках сознания, которое, сообразила она вдруг, уже давным-давно их поджидало.

Боевой задор угасал.

— Что вы хотите сказать? — спросила Джейни.

Их взгляды скрестились. Глаза у мисс Уиттакер смягчились, блестели грустью, а против грусти у Джейни не было оружия.

— Я думаю, надо отвести Ноа к психологу.

Джейни глянула в окно, будто надеялась, что у вороны другое мнение, но ворона улетела.

— Отведу не откладывая, — сказала она.

— Хорошо. У меня есть список кандидатур — сможете выбрать. Пришлю вам сегодня.

— Спасибо. — Джейни через силу улыбнулась. — Ноа у вас очень нравится.

— Ну да. Что ж. — Мисс Уиттакер потерла глаза. Похоже, совсем вымоталась; каждый серебристый волосок — свидетель надзора за чужими детьми. — Мы все будем ждать его возвращения.

— Возвращения?

— После того как он походит к терапевту. Мы свяжемся с вами в мае, обсудим, как идут дела. Договорились?

— Договорились, — прошептала Джейни и ринулась к двери, пока директриса не сказала еще что-нибудь невыносимое.

Снаружи она плюхнулась на скамейку среди завалов сапожек и пальтишек. Итак, в детскую опеку звонить не будут; эту катастрофу удалось предотвратить. Мозг затопила чернота облегчения. А на самом краешке этой черноты беглой искрой, уже дымясь, мерцала (и отнюдь не первый день) тревога: что такое с Ноа?

— Джерр!

Андерсон надвинул тарелку с нетронутым обедом поверх статьи, которую пытался прочесть, и поднял глаза. Дородный мужик с эспаньолкой, островом плававшей посреди подбородка, стоял перед ним с подносом и смотрел вопросительно. Дело плохо и хуже быть не может.

Андерсон понимал, что явиться в университетскую столовую — пожалуй, неудачная идея, но надеялся, что ему пойдут на пользу долгая прогулка до знакомого корпуса, товарищеская болтовня вокруг. Теперь же он кивнул и вгрызся в яблоко. Яблоко оказалось холодное и мучнистое.

— Ты здесь! — вскричал мужик. — А я как раз на днях говорил Хелстрику, что ты совершенно точно уехал в Мумбай или в Коломбо. — Он взмахнул холеной рукой. — Ну или еще куда.

— Не-а. Никуда не делся.

Андерсон вгляделся в коллегу и весь покрылся по́том. Он знал этого человека не одно десятилетие, но не мог вспомнить имени.

Звезда мужика всходила, когда они с Андерсоном были еще ординаторами; они дружили и соперничали, их всегда поминали вместе. Последние двадцать лет работали в одном учреждении и по-прежнему удивлялись, что судьба и интересы так далеко их развели. Сейчас мужик — завкафедрой на медицинском факультете, а Андерсон… Андерсон…

Андерсон заставил себя подвинуться, пустил безымянного мужика сесть рядом. Надо же, сколько сгущенной энергии гнездится в некоторых телах. Ноздри ему защекотал пар от тарелки. Как бы не стошнило. А то это быстренько закруглит трапезу.

— И где ты нынче обретаешься? Который месяц тебя не видел! Слыхал последние новости?

Над ответом Андерсон поразмыслил очень тщательно.

— Сомневаюсь.

— Говорят, Минковица номинируют на… ну, сам понимаешь. Слово на «Н».

— Слово на «Н»? — озадачился Андерсон.

Мужик перешел на шепот:

— На Нобеля. Просто слухи, сам понимаешь, но… — И мужик пожал плечами.

— Вот оно что.

— Его последние работы — прямо бомба. Меняют наше понимание мозга, без дураков. Мы все очень гордимся.

— Вот оно что, — повторил Андерсон.

Мужик покосился на него, и Андерсон прочел его мысли: ты бы мог быть с нами, ты бы мог что-то совершить, если б так необъяснимо не вильнул в сторону. Ты бы мог изменить чью-то жизнь.

Ну да; и так думали они все. И так они думали всегда, но прежде Андерсона это не угнетало — ему было некогда. Он оглядел коллег, что трепались и жевали, звякая приборами. В основном врачи; осторожные люди, ничего не замечают. Даже вилками в запеченный зити тычут с самодовольным высокомерием. Кое-кого тут Андерсон знает сто лет и всегда считал своими — этих чужаков, чьи имена забыл, кто руки ему не подаст.

— Ну, а как делишки душевные? Открыл что-нибудь новенькое? Или только старенькое? — Анонимный мужик усмехнулся. — Я вообще-то собирался тебе позвонить. Коринн клянется, что у нас привидение на чердаке, я ей посоветовал обратиться к тебе. Джерри, говорю, докопается до истины. Хотя, скорее всего, там, конечно, белки завелись. — И он подмигнул. По всем статьям собой доволен. Убежден, что его работа представляет ценность, а работа Андерсона — ни малейшей.

В любой другой день Андерсон отделался бы кивком, взглядом мимо — пусть насмешки рикошетят от панциря любезности, который он себе нарастил. Обычно он пропускал мимо ушей издевки, прикрытые вопросами, и в ответ пускался совершенно серьезно обсуждать свою работу, будто его данные могли их заинтересовать, будто он еще надеялся их переубедить. «Мне, кстати, попался любопытный случай на Шри-Ланке», — говорил, допустим, он и разглагольствовал, пока их издевки не растворялись в скуке.

Теперь же он взглянул на этого знакомого безымянного человека в упор, прямо в блестящие глазки, и в голову пришли слова, и Андерсон их произнес:

— Пошел на хер.

Ему давненько не удавалось выразиться столь красноречиво и лаконично.

Глазки у мужика сузились. Он разинул рот, потом захлопнул. Потом опять разинул и закинул туда супу; щеки и шея у него пошли красными пятнами. Он отер губы салфеткой. Помолчал. А затем:

— Ох батюшки — неужто Рэтнер? Которую неделю не могу его поймать!

И, подхватив поднос с недоеденным обедом, улепетнул прочь в поисках более благоприятной обстановки.

Андерсон вытащил из-под тарелки статью про Равеля, разгладил и вновь погрузился в чтение. Почти уткнулся в страницу носом, понадеявшись, что все прочтут эту общепонятную позу как «отвалите». За прошедшую неделю он брался за статью трижды, но разум как-то сопротивлялся.

…Объяснение диссоциации между способностями Равеля сочинять и создавать кроется в межполушарной латерализации вербального (лингвистического) и музыкального мышления…

Может, он по-прежнему не признает очевидного и поэтому не может дочитать до конца. Или афазия препятствует его попыткам постичь те или иные аспекты ее развития. Подобный поворот событий был бы потешен, если б не так бесил.

Отправившись купаться на пляже в Сен-Жан-де-Люз, Равель, блестящий пловец, внезапно понял, что не в состоянии «координировать свои движения»…

Сен-Жан-де-Люз. Андерсон однажды был на этом пляже — много лет назад, в медовый месяц. Они с Шейлой прикатили туда по французскому побережью. Андерсон взял отпуск на две недели и пообещал ни словом не обмолвиться ни о лаборатории, ни о крысах. Лишившись любимых тем для беседы, купался в свободе и замешательстве. Они с Шейлой ели и говорили о еде; плавали и говорили о воде и свете.

Остановились в большом белом отеле на берегу. «Гранд-отель Забыл Как Называется». По воде скакали рыбацкие лодки. Свет на воде, свет в воздухе рикошетил от Шейлиных белых плеч. Ничего нет похожего на этот свет — все художники знают.

Андерсон снова сосредоточился на словах.

…Равель, блестящий пловец, внезапно понял, что не в состоянии «координировать свои движения»…

Каково ему было — что он пережил в этот миг, постигнув, что не контролирует собственное тело? Решил, что смерть пришла? Забился, стал тонуть?

Равель страдал афазией Вернике средней тяжести… Понимание языка сохраняется гораздо лучше, нежели способности к вербальному и письменному выражению… Музыкальный язык страдает еще сильнее… наблюдается замечательная несообразность между потерей музыкального выражения (письменного либо инструментального) и музыкальным мышлением, которое страдает сравнительно мало.

Замечательная несообразность, подумал Андерсон. Пусть на моем надгробии так и напишут. Он заставил себя перечитать:

«замечательная несообразность между потерей музыкального выражения (письменного либо инструментального) и музыкальным мышлением, которое страдает сравнительно мало».

То есть — слова наконец внедрились в сознание, будто Андерсон распознавал то, что сам же и написал, — то есть Равель по-прежнему мог создавать оркестровую музыку, слышал ее в голове, но не мог исторгнуть наружу. Не мог писать ноты. Они были навеки заперты внутри, звучали для одного-единственного слушателя.

Невзирая на афазию, Равель с легкостью распознавал мелодии, особенно собственного сочинения, и с точностью указывал на ошибки в нотах или ритме. Узнавание длительности и высоты нот прекрасно сохранилось… Заболевание практически полностью препятствовало аналитической расшифровке — называнию нот, диктовке, чтению с листа, — особенно затрудненной из-за неспособности припомнить, как называются ноты, — так обыкновенный афазик «забывает» названия простых предметов…

Шум столовой, рокот голосов, звон кассы, грохот подносов — все это замедлилось, и в этом гуле Андерсон различил неумолчное стаккато — будущее, что движется к нему на всех парах. Быть может, Равель сочинил новый шедевр — еще одно «Болеро», только лучше. Быть может, Равель выстроил его в уме, такт за тактом, но не смог записать ни единой ноты, не смог разметить ни единой мелодии. Дни напролет они играли у него в голове по кругу, сцеплялись, разъединялись с ясностью, которую постигал он один, а больше никто не знал. Дни напролет мелодиями дышала его кофейная чашка, мелодии лились из крана в ванну, горячие и холодные, переплетенные и разделенные: запертые, неостановимые.

Как тут не сойти с ума?

Не лучше ли было погибнуть в океане?

Если б Равель не закричал — если б его не заметили, — он бы стал тонуть. Бросил бы в конце концов барахтаться, его естественный порыв к сопротивлению убаюкали бы волны, великолепие солнца просочилось бы сквозь воду. И тогда он бы расслабил мускулы, и тело утянуло бы его на дно — вместе со всеми ненаписанными концертами… и все это исчезло бы в мгновение ока.

Совсем ведь не трудно, подумал Андерсон. Перестать цепляться за жизнь. Капитулировать.

На миг облегчение затопило его, охладило бурлящий рассудок. Я не обязан дочитывать статью, подумал он. Я вообще ничего не обязан.

Можно просто бросить все.

Но внутри билось желание продолжать бой — как у боксера, что уже шатается, но голова кружится так, что выхода с ринга не найти. Андерсон разгладил страницы, сосредоточился и снова принялся читать.

Газовый фонарь в мартовской мокряди мигал маяком далекой нормальности, а Джейни то ли волокла, то ли заманивала Ноа к дому. По дороге он где-то посеял варежку и ледяной ладошкой цеплялся за руку Джейни, мертвым грузом тянул ее к земле.

Она выхватила из ящика груду влажной скучной почты (опять счета и повторные извещения) и поспешно захлопнула дверь, чтобы не намело.

После натиска метро и белого шума ветра внутри было тепло и пугающе тихо. Оба застыли, как выброшенные на мель; Ноа огорошен, подавлен. Джейни закрыла деревянные ставни, заперла и себя, и Ноа в желтом полумраке торшера, усадила сына на диван смотреть DVD («Гляди, милый, „Немо“! Твой любимый мультик!») и сложила ему на колени альбом с бейсбольными карточками. Ребенок в последнее время все чаще такой — ликование притушено, будто Ноа до костей пропитала суровость врачебного кабинета. Он сидел и смотрел свои мультики, ни слова не говоря; не хотел играть, не кидался мячиком.

Никак не получалось согреться; у Джейни стучали зубы. Она возлагала на этого врача такие надежды. Уверена была, что уж теперь-то все изменится.

Она поставила чайник, заварила чай себе и ирисочный какао для Ноа, навалив в кружку столько марш-меллоу, что жидкости не видно. Поглядела на конфетки, что весело скакали в пенистой коричневой жиже, словно белые детские зубки, и под окном из кухни в гостиную опустилась на колени, спряталась, чтоб Ноа не увидел, как она плачет. Соберись, Джейни. Все равно что запихивать вопящего кота в мешок, но ей удалось. Подавила рыдания, что остались ворочаться в животе, и встала. Задний двор за окном совсем замело, и снегопад не утихал.

Когда Джейни принесла какао, Ноа тихонько сидел и смотрел кино, распластав ладошки по альбому и затылком привалившись к спинке дивана. Последние четыре месяца были эмоционально невыносимы и катастрофичны в смысле работы, но нельзя отрицать: Джейни привыкла, что эта блондинистая голова вечно мелькает на краю зрения, привыкла к утешительной мысли о том, что Ноа рядом. Три няни не прижились, с двумя детскими садами не сложилось, и после очередного фиаско (Ноа выбежал из дверей «Ребят Натали» и помчался по Флэтбуш-авеню в считаных футах от потока машин) Джейни махнула рукой и разрешила им с последней няней играть у нее на работе. Сидели они довольно тихо (слишком тихо!), строили что-то из «лего», помощница Джейни хмурилась и чертила, а сама Джейни пыталась хоть на пару шагов продвинуть к завершению те проекты, что у нее еще оставались.

Она подсела к Ноа на диван, ладонями обнимая кружку с чаем, пытаясь согреться. Ее уже не смущало даже амбре — эта приторная затхлость, которая теперь не покидала Ноа ни на минуту.

Доктор Ремсон, пожалуй, был довольно любезен — ну еще бы, за триста долларов в час-то. И он не спешил отделаться ни от Ноа, ни от Джейни. Но в итоге оказался не лучше прочих. Сказать ему было нечего. Посоветовал ждать.

Однако ждать как раз и нет никакой возможности. Джейни так ему и объяснила, а он посоветовал другого психиатра на случай, если она хочет полечиться сама… видимо, другие идеи его не посетили — только потратить лишние деньги на лишнюю терапию.

— Мы уже три месяца ходим, — сказала она. — И вам больше нечего сказать? У него каждую ночь кошмары, а днем он рыдает. И его не затащишь в ванну.

Доктор Майк Ремсон постукивал черными кожаными кроссовками по персидскому ковру и лихо задирал на лысеющее темя толстенные очки. Что бы там ни говорил журнал «Нью-Йорк», этот врач никак не походил на крупнейшего детского психиатра в городе. Сидел в кожаном кресле, сложив пальцы домиком, воздев мохнатые брови-гусеницы над настороженными глазами с тяжелыми веками. Джейни сеанс за сеансом отвечала на его вопросы, но не исключено, что он по сей день так и раздумывает, не в ней ли кроется корень всех бед.

— Ноа начинает мне доверять, — осторожно сказал он. — Больше говорит о своих фантазиях.

— О другой матери? — Руки у Джейни судорожно сжимались и разжимались. Она сложила их на коленях.

— В том числе, но не только.

— Но почему он воображает другую мать?

— Зачастую подобные фантазии вызваны событиями дома.

— Это я уже слышала, и мы это уже обсуждали. Нет никаких событий.

— Никакого сильного стресса?

Она хрипло усмехнулась. Стресс у нас, доктор, только из-за вас.

— До этой истории — ничего.

Проблема в том, что Джейни тратила сбережения. Уже сняла деньги с пенсионного счета и израсходовала небольшое материно наследство, отложенное Ноа на колледж. (Текущая задача — успешно отправить Ноа хотя бы в детский сад.) Только в этом месяце пришлось отменить четыре встречи с потенциальными клиентами, потому что не потащишь ведь ребенка на совещания и на объекты, да с этими хождениями по врачам с клиентами и встречаться-то некогда. На горизонте никакой работы, без работы нечем оплачивать счета, а ответов все нет.

Джейни водила Ноа и к другим врачам — неврологам, психологам, нейропсихологам. И Ноа, и Джейни всё это ненавидели — эти долгие поездки на метро, это бесконечное ожидание в людных приемных, где Ноа безразлично листал «Слон Хортон высиживает яйцо»[11], а Джейни занималась тем же самым с номером «Тайм» годичной давности. Врачи беседовали с Ноа, обследовали его мозг, заново обследовали его легкие (да, у него астма; да, легкая форма), затем отсылали его в соседний кабинет и беседовали с Джейни, и она уходила с облегчением пополам с раздражением, поскольку выяснялось, что врачи ничего не нашли и сказать ничего не могут — могут разве что пообещать дальнейшие обследования. И все это время она ждала приема у доктора Ремсона, лучше которого якобы никого нет.

— Мы уже ходили к трем специалистам, двум психологам и теперь пришли к вам. Никто ничего не может объяснить. Не обещают даже намека на диагноз.

— Ребенку четыре года. Для точного психиатрического диагноза рановато.

— Доктор, я сына даже помыть не могу. — В последний раз попыталась неделю назад — Ноа довел себя до истерики, которая закончилась астматическим приступом.

Первый приступ за полтора года. Поднеся к его лицу небулайзер, в котором детские хрипы звучали грозными вестниками материнского провала, Джейни дала себе слово: я перестану ждать, когда ему полегчает. Я буду изо всех сил помогать ему прямо сейчас.

— Можно попробовать поведенческую терапию…

— Уже пробовали. Не помогло. Ничего не помогает. Доктор, умоляю. У вас гигантский опыт. Вы никогда не сталкивались с похожими случаями?

— Ну… — Доктор Ремсон откинулся в кресле поудобнее, сложил руки поверх обширных вельветовых колен. — Пожалуй, с одним.

— Был похожий случай?

Джейни затаила дыхание. Смотреть врачу в лицо она боялась и сверлила глазами носок его ботинка. Доктор Ремсон проследил за ее взглядом, наморщил лоб, и вдвоем они посмотрели, как его черная ступня постукивает по темно-малиновым квадратам персидского ковра.

— Много лет назад я был ординатором в Белльвью. Ребенок часто рассказывал о травмах, которые пережил во время войны. Рисовал страшные картинки. Штыковые удары. Изнасилование.

Джейни содрогнулась. Эти картинки так и встали перед глазами — кровь красным карандашом, у человечков руки-ноги, как спички, и широко распахнутые рты.

— Жил в маленьком городке в Нью-Джерси — по всему судя, в любящей полноценной семье. Клялись и божились, что он в жизни не видал того, что рисовал. Весьма удивительно. Всего пять лет мальчику.

Аналогичный случай. Фрагменты головоломки по имени Ноа наконец складывались. Джейни окатили облегчение и ледяное предчувствие.

— И какой у него был диагноз?

Психиатр скривился:

— Он был чуть старше Ноа. И все равно слишком мал для постановки диагноза.

— Какой диагноз?

— Ранняя детская шизофрения. — Ремсон потуже натянул свитер на пузо, будто от одних этих слов в кабинете похолодало. — Конечно, у таких маленьких детей встречается редко.

— Шизофрения? — Слово зависло в вышине, в охлажденном воздухе, блистая, как зазубренная сосулька, а затем на Джейни обрушилось понимание. — Вы считаете, у Ноа шизофрения.

— Я же говорю, он слишком мал для постановки точного диагноза. Но мы должны иметь в виду такую версию. Сбрасывать ее со счетов мы не можем. — Из-под тяжелых век за Джейни невозмутимо наблюдали его глаза. — Со временем узнаем больше.

Джейни разглядывала ковер. Густой, непостижимый малиновый узор — квадраты в квадратах, а те в других квадратах.

После паузы доктор Ремсон сказал:

— Порой играет роль генетика. Вы говорили, что ничего не знаете о семье его отца?

Она горестно потрясла головой. Несколько лет она гуглила ночами от случая к случаю, а теперь взялась за поиски Джеффа из Хьюстона всерьез. Неделю назад продвинулась на шаг: добрых два дня перебирала всех родсовских стипендиатов последних двух десятилетий. Проверила всех Джеффов и Джеффри, всех техасцев, и ни один даже отдаленно не напоминал человека, назвавшегося Джеффом. Она позвонила в тринидадскую гостиницу, но там теперь был «Холидей-Инн».

Итак, Джефф — если он вообще Джефф — родсовской стипендии не получал. Вероятно, и в Оксфорде не учился. (Она поискала его в колледже Бейлиолл и ничего не нашла.) Возможно, он и не бизнесмен никакой. Он все выдумал — но зачем? Поначалу она думала — чтоб произвести на нее впечатление, но теперь вырисовывалась другая версия: может, у него был полноценный психотический приступ?

Джейни чувствовала, как взгляд Ремсона парит над нею мохнатой бурой летучей мышью, но не могла заставить себя посмотреть врачу в глаза. Разглядывала свои коленки, обтянутые серыми колготками; серость их и округлость внезапно показались ей абсурдными.

— Вам нужны ответы, я понимаю, — вещал между тем Ремсон. — Но пока других возможностей у нас нет. Мы можем уточнить диагноз по мере лечения и непременно так и поступим. А пока, если хотите, попробуем антипсихотические препараты. Назначим Ноа очень низкую дозу. Я выпишу вам рецепт.

Слова проникали в сознание медленно, будто Джейни дремотно замерзала до смерти, но это слово — препараты — пробудило ее пинком.

— Препараты? — Она вздернула голову. — Но ему всего четыре!

Врач покаянно кивнул, воздел руки:

— Препараты могут нормализовать ему жизнь. Вычислим правильную дозу, потом раз в несколько месяцев будем смотреть его заново. И разумеется, продолжим сеансы. Дважды в неделю.

Из стакана на столе Ремсон вытащил шариковую ручку и принялся писать рецепт. Затем выдрал лист из блокнота и протянул Джейни, словно это в порядке вещей. Лицо безучастное — страшно смотреть.

— Давайте вы все обдумаете, — сказал он, — а через неделю мы обсудим.

Он все протягивал ей рецепт на антипсихотик. Джейни посетило странное и неодолимое желание смять бумажку об эту психиатрическую рожу. Но она забрала рецепт и сунула в карман.

А теперь, примостившись на диване рядом с сыном, запрещала себе усадить его на колени и осыпать эту блондинистую голову поцелуями.

— Нормально, букаш?

Ноа ответил полукивком — на верхней губе усы от какао, глаза прикованы к экрану.

У Джейни зажужжал телефон — но то, увы, был не психиатр с предложением новой чудодейственной дозы китайских трав и «Омега-3». Прилетела СМС — и не от кого-нибудь, а от Боба, ее былой сетевой страсти.

«Ну как? Полегче? Попробуем снова?»

Она хохотнула, громко и безрадостно, точно грустный тюлень гавкнул. Бедный Боб — надо же так неудачно выбрать момент. Джейни захлопнула телефон, не ответив, и глотнула чаю. Правда, толку от этого чаю… Тут требуется что-нибудь помощнее.

В тот вечер Джейни уложила Ноа пораньше. Он был в настроении ластиться, обнимал ее голову руками, притягивал к себе, чтоб она поцеловала его в губы, пальцами ощупывал ей лицо.

— Это какая часть тела? — прошептал он.

— Это мой нос.

— А это?

— Это мое ухо.

— А это твоя башка.

— Да. Спокойной ночи, букаш.

— Спокойной ночи, мама-мам. — Он зевнул. И затем (Джейни знала, что это грядет, это теперь повторялось всякий раз, когда он засыпал, и всякий раз она думала: может, сегодня обойдется, может, сегодня он не скажет): — Я хочу домой.

— Ты уже дома, букаш.

— Когда придет моя другая мама?

— Не знаю, малыш.

— Я по ней соскучился. — Отвернул прочь от нее голову на подушке. — Я очень, очень соскучился. — И затрясся всем телом.

Другая мама — галлюцинация, но горе-то настоящее. Про горе Джейни кое-что понимала.

— Тяжело тебе, да? — тихонько проговорила она.

Он обернулся, кривя губы. Обхватил ее руками, и она прижимала к себе его голову, а он плакал и терся носом о ее рубашку.

— Малыш, мне ужасно жалко, что все так, — прошептала она и погладила его по голове.

— Я очень по ней скучаю. — Он уже плакал всерьез, и хриплые всхлипы вырывались у него из груди, словно плюмажи черного дыма. Так посмотришь — у ребенка разбито сердце, ребенка бросили. Хотя Джейни за всю жизнь не оставила его одного ни на единую ночь. — Мама-мам, помоги.

Выбора у нее не было.

— Я помогу.

Джейни ушла от него в печали, какой не помнила со дня смерти матери. Отнесла ноутбук в кухню, достала рецепт на рисперидон. Взяла кружку, бутылку бурбона, много лет назад подаренную клиентом, глотнула от души.

На кружке котенок гонялся за бабочкой; подарок коллеги, которая считала, будто у Джейни есть кошка. Любо-дорого посмотреть на эту кружку в нынешних обстоятельствах — вроде оптимистичного предсказания из гадательного печенья: не веришь, но все равно прячешь в карман. Бурбон жарко забултыхался в желудке, моросью затанцевал в перепуганном мозгу.

Джейни открыла поисковик.

Как действуют антибиотики.

Не то.

Как действуют антипсихотические препараты на детей.

Клейкая лента негодующе взвизгнула. Андерсон разорвал ее зубами и заклеил коробку — картонные клапаны захлопнулись словно над его собственной головой. Там, в обществе труда всей его жизни, наверное, тихо.

Работа отняла у него многие месяцы — он доставал папки одну за другой, просматривал, и это сильно его тормозило, — но теперь весь Институт упакован и готов к отправке.

Пусть следующее поколение научных искателей обнаружит работу Андерсона и понимает ее как знает. Хотелось бы надеяться, что так и случится. Недавно пришло письмо от коллеги со Шри-Ланки, где случаев было столько, что хоть сетями их лови, как рыбу в море.

Андерсон собрал столько свидетельств. Уверен был, что редакторы медицинских журналов не смогут от них отмахнуться. Можно подумать, свидетельства неопровержимы сами по себе. Он недооценил человеческую натуру. Сам дурак: забыл, что человек способен отвергнуть все, во что не хочет верить, — уж этот-то урок мог ему преподать даже Галилей.

Где-то вдали, а может, в этой самой комнате зазвонил телефон.

— Погоди, это как-то странно. Она же вроде отказалась? О чем она хочет поговорить? — Литературный агент все бубнил и бубнил в телефон, но Андерсон ничего не понимал. — Она хочет книгу или не хочет книгу?

— Теперь она колеблется. Она хочет внести кое-какую правку и удостовериться, что ты готов перевернуть страницу и ударить по рукам. Она — один из крупнейших игроков на этом поле. Выпустила кучу бестселлеров. Это прекрасные новости.

Перевернуть страницу и ударить по рукам. Игрок на этом поле. Бестселлеры. Чудной какой-то диалект. Андерсон вообразил исполинскую белую страницу, косую, как горный склон, и этот склон переворачивается, а под ним он, Андерсон, и редактор бьют друг друга по рукам. Ему никогда не приходилось сотрудничать с теми, чья работа — делать деньги. В научных издательствах, выпустивших его немногочисленные книги, гонорары толком не обсуждались, но, с другой стороны, эти книги и не читал никто за пределами узкого круга исследователей-единомышленников. А тут совсем иной мир. Тридцать лет назад Андерсон презрительно фыркал бы от слова «бестселлеры»; но теперь у него участилось дыхание. Да уж, многое в жизни переменилось.

Редактор взяла трубку, едва секретарша оповестила ее, кто звонит.

— Не могу выкинуть вашу книгу из головы, — сказала редактор.

Голос резкий и при этом бодрый. С ней в индустрии считаются, сказал агент и перечислил несколько тиражных книг, о которых Андерсон впервые слышал. Интересно, какая она? Темноволосая, жгучая, с бледным лицом-сердечком, Белоснежка пополам с динамо-машиной, накручивает телефонный провод на пальцы… да что он несет? Нет нынче никаких телефонных проводов. Он потел, как школьник на первом свидании.

— Я считаю, такая книга заинтересует многих. Но ее нужно доработать.

— Вы считаете?

— Особенно американские случаи.

— Американские случаи?

— Да. Они все очень старые, семидесятых и восьмидесятых, и они гораздо менее… яркие. Мы же все-таки на американскую аудиторию работаем. Многие случаи развиваются в экзотической обстановке, и это хорошо, но нам нужно больше сконцентрироваться на американских историях. Чтобы люди могли сопереживать.

Андерсон откашлялся, чтобы не отвечать с разгону.

— Но люди могут сопереживать, — медленно произнес он, повторяя за ней слово в слово, как ребенок, который учится говорить, или шестидесятивосьмилетний старик, у которого тает лексикон. — Это не американская история. Это… — Как там было, слово такое? Что-то огромное, а внутри все планеты и солнечные системы. Слово не вспомнилось, и Андерсон зашел под другим углом: — Это история для всех. — И незримо развел руки пошире, точно пытаясь объять все, что имел в виду, но не сумел сказать.

— Это да. Но единственный свежий американский пример у вас… ну, эта история, где ребенок вспоминает, как был собственным двоюродным дедом.

— Да.

— Короче говоря, другие случаи выглядят как-то поярче.

— Ну, разумеется.

— Почему «разумеется»?

— Когда объект — член той же семьи, факты толком не проверишь.

— Это да. Но нам нужна парочка ярких новых историй. Случаев в Америке. Чтобы привязать книгу к настоящему.

— А. Но…

— Что?

Он открыл рот. Внутри вскипели возражения. Моя практика закрыта, у меня полгода не было новых расследований… А ярких американских случаев всегда раз, два и обчелся. И я вряд ли способен составить связную фразу, не говоря уж о целой главе…

— Хорошо, — сказал он. — Нормально. Случай в Америке.

— Только яркий. Ну что, по рукам?

Андерсон проглотил смешок. Его обуяли восторг, безрассудство. Страница переворачивалась, и он кубарем летел вниз по горному склону.

— Да.

Джейни закрыла книгу и хмуро обозрела закусочную. У нее тут встреча с незнакомцем, чья работа либо подрывает основы бытия, либо полная дребедень, и будущее Ноа теперь в его руках. А она даже книжку этого незнакомца осилить не в состоянии.

Она пыталась. На вид серьезный труд — пришлось заказывать онлайн, поскольку научное издательство, выпустившее книгу двадцать лет назад, успело разориться, и за издание в мягкой обложке Джейни выложила пятьдесят пять баксов. В последние две недели, готовясь к этой встрече, бралась за книжку снова и снова; но едва сосредоточивалась на очередном случае, мозг заволакивало смятением.

Книга полнилась историями детей из Таиланда и Ливана, из Индии, Мьянмы и Шри-Ланки, и все эти дети говорили о других матерях и других домах. Поступали вопреки семейным традициям и местным культурам; порой сильно привязывались к чужакам, до которых много часов дороги, якобы вспомнив их по прошлым жизням. У таких детей зачастую отмечались фобии. Все случаи захватывающи и странным образом узнаваемы. Но как такое может быть?

Джейни перечитывала одни и те же истории, но ясности веры или неверия не наступало. В итоге читать стало решительно невозможно — из глубин нутра волглым туманом поднималась тревога. Дети якобы вспоминали, как в прошлой жизни торговали жасмином или выращивали рис где-то в азиатской глуши, а затем попали под мотоцикл или сгорели в пожаре из-за керосиновой лампы. Ноа все это совершенно не касается (или наоборот).

Джейни взъерошила сыну мягкие волосы, в кои-то веки радуясь, что на стене висит телевизор. (Когда это случилось — в какой момент рестораны, последовав примеру аэропортов, решили, что клиентам никак нельзя отлипать от ящика?) Джейни достала распечатку из папки и снова проглядела список дипломов этого доктора:

Слова вполне понятны, и Джейни цеплялась за них: этот доктор — образованный человек. Просто очередной эксперт-консультант. Ничего более. И не важно, какие у него методы, если он добивается результатов. Может, он умеет как-то по-особенному детей успокаивать — есть же люди, наловчившиеся утихомиривать лошадей? Экспериментальное лечение. О таких вещах пишут сплошь и рядом. Не важно, какой у Ноа диагноз, какой диагноз поставит ему Андерсон, — пусть только вылечит.

Джейни полистала в папке бумаги, которые для него собрала. Вооружившись такими же папками, она обхаживала новых клиентов, только вместо таунхаусов и квартир в этой папке цветными закладками были помечены годы жизни Ноа. Вся жизнь Ноа здесь, все его случайные замечания и поступки, кроме одной ключевой подробности. Она не упомянула ни доктора Ремсона, ни возможного диагноза — побоялась, что Андерсон струсит работать с ребенком, у которого подозревают психическое заболевание.

Странно встречаться с врачом в людной забегаловке. Доктор Андерсон предложил побеседовать у Джейни дома — стандартная процедура такова, сказал он, детям так комфортнее, — но она хотела для начала приглядеться к нему, прикинуть, псих или не псих, и они, пободавшись, уговорились встретиться в кафе на углу. И все равно — что он за врач такой, если по домам ходит? Может, все-таки шарлатан.

— Мисс Циммерман?

Над ней высился мужчина — худой, в темно-синем шерстяном свитере не по размеру и штанах хаки.

— Это вы доктор Андерсон?

— Джерри. — Он обнажил зубы, сверкнул улыбкой и протянул руку Джейни, а затем Ноа, который лишь ненадолго оторвался от телика и крошечной ладошкой мазнул по громадной клешне.

Джейни ждала совсем другого (серьезного профессионала — может, отчасти ботаника, с резким профилем и темными кудрями, которые разглядела на видео). А этого человека словно выпарили до эссенции — высокие скулы, мерцающие глаза египетского кошачьего божества, обветренная кожа рыбака. Вероятно, некогда он был хорош собой: в лице — свирепая примитивная красота, однако теперь она, пожалуй, чересчур аскетична, будто много лет назад он мимоходом бросил красоту на обочине, решив, что больше не пригодится.

— Извините, я не хотела грубить. Просто на видео вы были…

— Моложе? — Он слегка подался к ней, и она почуяла, как под этой элегантной, строгой наружностью бурлит что-то необузданное. — Время никого не щадит.

Сделай вид, что это клиент, велела себе Джейни. И сменила тактику, выдала профессиональную улыбку:

— Я немножко нервничаю. Нельзя сказать, что это область мне близка.

Он уселся в кабинке напротив Джейни.

— Это хорошо.

— Да?

Его серые глаза горели прямо-таки неестественно.

— Обычно это означает, что случай ярче. Иначе вы бы здесь не сидели. — Говорил он отрывисто и каждое слово произносил отчетливо.

— Ясно.

Непривычно считать болезнь Ноа «случаем», который к тому же может оказаться «ярким». Джейни, может, и возразила бы, но тут прибыла официантка (волосы иссиня-лиловы; сама истомлена) и раздала меню. Когда повернулась спиной, направляясь в кухню, на бледной коже плеч обнаружилась татуировка — четкие готические буквы.

Лозунг, воззвание carpe diem[15] для скейтбордистского снаряжения: «Один раз живем».

В самом деле?

Но ведь тут-то и загвоздка? Джейни никогда не задумывалась об этом по-настоящему. Не было ни времени, ни желания размышлять о других жизнях: с нынешней бы совладать. Заплатить за еду и аренду жилья, одарить Ноа любовью, обеспечить ему образование, заставить чистить зубы — на большее Джейни не хватало. А в последнее время она еле справлялась даже с этим. На сей раз должно получиться. У нее нет других вариантов — только пичкать четырехлетнего ребенка таблетками. Нет, стоп, о чем она думает?

Ах да. Другие жизни. И не факт, что она в них верит.

Но ведь пришла сюда.

Андерсон выжидательно глядел на нее через стол. Ноа смотрел телевизор, вовсю царапая карандашом на столовой подстилке. Официантка, которая живет один раз, пришла, выслушала заказ и уплыла мрачной лиловой тучкой.

Джейни легонько тронула сына за плечо, будто хотела защитить от безмолвного натиска этого доктора.

— Нои? Давай ты минутку побудешь у стойки, посмотришь матч оттуда? Оттуда гораздо ближе.

— Ладно. — Он заерзал, выползая из кабинки, и будто рад был, что его отпустили на волю.

Едва Ноа отошел, Джейни скукожилась.

В телевизоре над стойкой кто-то сделал хоумран, и Ноа победно завопил вместе с завсегдатаями.

— Он, я вижу, любит бейсбол, — заметил Андерсон.

— Когда он был совсем маленьким, его только бейсболом и можно было угомонить. Я тогда называла бейсбол детским золпидемом.

— А вы тоже смотрите?

— Нарочно — нет.

Он выудил из портфеля желтый блокнот и сделал пометку.

— Но я не вижу, что в этом такого необычного, — прибавила Джейни. — Многие мальчики в детстве любят бейсбол, нет?

— Еще бы. — Андерсон откашлялся. — Пока мы не приступили. Наверняка у вас есть ко мне вопросы.

Она опустила глаза на папку с разноцветными закладками. На папку по имени «Ноа».

— Как это устроено?

— Процедура? Ну, я опрошу вас, потом опрошу вашего сына…

— Нет, в смысле… реинкарнация. — От самого слова ее передернуло. — Как это устроено? Я не понимаю. Вы утверждаете, что эти дети… перевоплотились и вспоминают что-то из других жизней, так?

— В ряде случаев это наиболее вероятное объяснение.

— Наиболее вероятное? Но я думала…

— Я ученый, исследователь. Я записываю показания детей, проверяю их и предлагаю объяснения. Я не делаю выводов заранее.

Но Джейни-то надеялась на выводы. Она прижала папку к груди, утешаясь тяжестью бумаг.

— Вы скептик, — сказал Андерсон. Она открыла было рот, но он отмахнулся от возражений: — Ничего страшного. Моя жена поначалу тоже была скептиком. По счастью, вопросы веры меня не занимают. — Он язвительно скривил губы. — Я собираю данные.

Данные. Джейни вцепилась в это слово, как в мокрый валун посреди бушующей реки.

— Так она больше не сомневается?

— Хм-м? — Андерсон как-то растерялся.

— Вы сказали… ваша жена поначалу была скептиком. А теперь она верит в вашу работу?

— Теперь? — Он взглянул ей в лицо. — Она…

И не договорил. Так и сидел, отвесив челюсть, и это мгновение затягивалось, и они оба смутились, а потом он захлопнул рот. Но мгновение было, его уже не отменишь — словно необъяснимо треснули под ударом рубежи обороны, силовое поле, что обычно защищает глубинную человеческую натуру.

— Ее нет. Уже шесть лет, — наконец произнес Андерсон. — В смысле… ее больше нет в живых.

Так вот в чем дело — у него горе. Он одинок; судьба нанесла ему удар. Такие вещи Джейни понимала. Она оглядела заурядный зал, где малышня жевала французские тосты, а отцы любовно отирали сиропные потеки с детских подбородков; эти люди — на другом берегу, а Джейни — на стороне горюющих, и с нею этот изможденный человек, который терпеливо ждет, что она скажет дальше.

Она проговорила как можно мягче:

— Продолжим?

— Ну конечно! — ответил он.

Ты посмотри, какой он вдруг энергичный. Быстро взял себя в руки, элегантные черты преобразились. Андерсон занес над желтым блокнотом отточенный карандаш.

— Когда Ноа впервые сделал что-то необычное? Вы помните?

— Пожалуй… ящерицы.

— Ящерицы? — Он уже строчил вовсю.

— Ноа было два года. Мы пришли в Музей естествознания. На выставку ящериц и змей. И он… как бы это… — Джейни помолчала. — Он оцепенел — иначе, пожалуй, не скажешь. Замер перед первым же вольером и взвизгивает. Я думала, ему нехорошо, и тут он говорит: «Смотри, лесной дракон!»

Она глянула на Андерсона — тот напряженно слушал. Других психологов ящерицы не заинтересовали. Андерсон склонился над блокнотом еще что-то записать, и Джейни заметила, что у него на рукаве синего свитера, такого мягкого и, похоже, дорогого, зияет дыра. Этот свитер, наверное, ровесник Джейни.

— Я очень удивилась, у него тогда был небогатый запас слов, ему же всего два годика, только «хочу мам-мам и воду и уточку и молоко».

— «Мам-мам»?

— Он обычно так меня зовет. Или «мама-мам». Завел для меня отдельное имя. В общем, я решила, что он все придумал.

— Что придумал?

— Название. Лесной дракон. Оно такое, как из детского сна. Дракон, который живет в лесу. Ну, я посмеялась — надо же, думаю, как мило. И сказала: «Вообще-то, малыш, это называется…» — и посмотрела — ну, на табличку. А там написано — «гребенчатый лесной дракон»… Я его спрашиваю: «Ноа, откуда ты знаешь про лесных драконов?» А он отвечает… — Джейни снова посмотрела на Андерсона. — Он отвечает: «Потому что у меня такой был».

— «Потому что у меня такой был»?

— Я подумала… Даже не знаю, что я подумала. Что он ребенок, выдумывает всякое.

— И дома вы ящериц никогда не держали.

— Боже упаси.

Андерсон засмеялся, и внутри у Джейни что-то распустилось. Какое это облегчение — спокойно поговорить о странностях сына.

— И так было не только с лесными драконами. Он всех ящериц знал.

— Знал, как они называются, — пробормотал Андерсон.

— Всех ящериц на выставке. В два года.

Джейни так изумлялась, так гордилась интеллектом Ноа, его — ладно, что уж ходить вокруг да около? — одаренностью. Ноа узнавал всех ящериц — сама она ничегошеньки про них не знала. Восхищалась, наблюдая, как ее сын заглядывает в миниатюрные дождевые леса, такие прелестные, такие мшистые, чьи обитатели почти не шевелились, разве что стреляли языком или тряско бегали по бревну; слушала, как звонкий чистый голосок восклицает: «Мама-мам, это варан! Это геккон! Это водяная агама!» С облегчением размышляла о том, что жизненный путь ее ребенка уже проясняется: он получит стипендии лучших школ и университетов, его грозный интеллект откроет ему дорогу к успеху.

А затем ее гордость постепенно обернулась смятением. Откуда Ноа все это знает? Зазубрил какую-то книжку, фильм? Но почему раньше об этом не упоминал? Кто-то его научил? Понятнее так и не стало, и Джейни просто смирилась с тем, что таков уж ее сын. Особенный.

— Может, у кого-нибудь из друзей видел книжку или фильм? — как раз спросил Андерсон, будто прочтя ее мысли, и этот тихий голос вернул Джейни в суматоху забегаловки. — Или в детском саду? Может, где-то что-то подсмотрел?

— Это и странно. Я поспрашивала — и я спрашивала у многих. Нигде ничего не нашлось.

Андерсон кивнул:

— Ничего, если я сам тоже поспрашиваю? В детском саду, у его друзей, у нянь?

— Ну, наверное. — Джейни глянула на него исподлобья. — Вы как будто ищете доводы против. Вы мне не верите?

— Мы должны подходить с позиций скептиков. Иначе это всё… — Он пожал плечами. — Дальше: после ящериц вы заметили какие-то перемены в его поведении?

— Пожалуй, кошмары стали хуже.

— Расскажите-ка мне о кошмарах, — попросил Андерсон, опять склонившись над блокнотом.

Но внезапно все это стало слишком огромно — так запросто и не расскажешь.

— Может, почитаете? — И Джейни положила на стол папку по имени «Ноа», подтолкнула ее к Андерсону.

Андерсон медленно листал страницы, вникал в детали. Случай, похоже, не так уж и ярок: кошмары и водобоязнь — распространенное явление, хоть и необычайно сильны, винтовка и Гарри Поттер — любопытно, но само по себе неубедительно, а знание ящериц — многообещающе, но только если удастся доказать, что у этих знаний нет понятного источника. Что важнее всего — никакого внятного выхода на предыдущее воплощение: винтовки и книжки про Гарри Поттера растворены в нынешней культуре, а ручной лесной дракон — слишком мелкая зацепка. Воспитателям ребенок рассказывал про дом на озере, но если неизвестно название озера, от этого дома никакого проку.

Андерсон глянул на эту женщину — она строила замок из рафинада. Как и у большинства людей, портрет противоречив: решительный взгляд голубых глаз, суетливые руки. На Андерсона смотрела оценивающе, опасливо; глядя на сына, сияла теплотой. И жаль все-таки, что она побоялась пригласить Андерсона к себе. В кафе шумно, вряд ли от ребенка добьешься чего-нибудь путного в такой обстановке.

Андерсон посмотрел, как ее ловкие пальцы достроили белый кирпичный домик.

— Красивый…

Как это называется? Нежданно-негаданно боги языка просыпали слово сахаром ему на губы.

— …иглу, — договорил Андерсон.

Возвращение к работе благотворно сказалось на лексиконе — и на том спасибо. Внутренний ребенок Андерсона огорчился, когда женщина поспешно сломала белый иглу и аккуратно высыпала сахарные кубики обратно в блюдце.

Андерсон глотнул чаю. Черт, забыл вынуть пакетик. Чай на губах был густ. Андерсон пальцем постучал по папке:

— Вы очень вдумчиво подошли к делу.

— Но… что скажете?

— Мне кажется, тут есть с чем поработать.

Она глянула на сына, увлеченного бейсболом, подалась к Андерсону через стол и прошептала:

— Но вы сможете ему помочь?

Ее дыхание пахло кофе; Андерсон давненько не ощущал тепла женского дыхания на лице. Он опять глотнул чаю. С матерями он, конечно, имел дело и раньше. Десятилетиями — недоверчивые, сердитые, скорбные, пренебрежительные, услужливые, обнадеженные матери; или отчаявшиеся, как вот эта. Тут главное — сдержанность и властность.

От необходимости отвечать Андерсона спасла официантка — экономя улыбки, выделенные ей на одну-единственную жизнь (зачем люди татуируют на себе такое? Их что, и впрямь воодушевляет перспектива жить лишь однажды?), она, насупившись, поставила на стол дымящееся блюдо оладий.

Андерсон посмотрел, как мать подзывает мальчика.

Теперь можно и рассмотреть ребенка. Очаровательный, что уж тут, но дело не в том — Андерсона привлекла настороженность детского взгляда. В самоосознанности детей, которые вспоминали, порой проглядывало иное измерение — не столько понимание, сколько опаска, теневое сознание, как у чужака, что в новой стране поневоле думает о доме.

Андерсон улыбнулся мальчику. Сколько тысяч случаев прошло через его руки? Две тысячи семьсот пятьдесят три, если быть точным. Нет причин дергаться. Он не позволит себе дергаться.

— Кто выигрывает?

— «Янки»[16].

— Ты за «Янки» болеешь?

Мальчик набил рот оладьей.

— Не.

— А за кого?

— «Нэшнлз».

— За «Вашингтон Нэшнлз»? А почему они тебе нравятся?

— Моя команда потому что.

— Бывал когда-нибудь в Вашингтоне?

Заговорила его мать:

— Нет, мы там не бывали.

Андерсон постарался одернуть ее помягче:

— Я спрашивал Ноа.

Ноа взял ложку и показал язык перекошенному ложкомальчику, который в ней отразился.

— Мама-мам, можно я пойду дальше смотреть?

— Не сейчас, малыш. Сначала доешь.

— Я доел.

— Ничего ты не доел. И к тому же доктор Андерсон хочет с тобой поговорить.

— Меня от докторов тошнит.

— Еще один, и все.

— Не хочу!

Закричал он громко. Андерсон заметил, как две женщины глянули на них из-за соседнего стола — осудили эту незнакомую мать без отрыва от своих омлетов, — и его больно укололо сочувствие.

— Ноа, прошу тебя…

— Ничего страшного, — вздохнул Андерсон. — Я чужой. Нам нужно познакомиться получше. Не все сразу.

— Ну пожалуйста, мама-мам? Там открытие сезона.

— Ох, ну ладно.

Они оба посмотрели, как Ноа скакнул на пол.

— Итак. — Мать посмотрела на Андерсона пристально, будто сделку закрывала. — Вы его возьмете?

— В смысле — возьму?

— Пациентом?

— Это не совсем так устроено.

— Я думала, вы психиатр.

— Я психиатр. Однако эта работа — не клиническая практика. Это исследование.

— Ясно. — Но она озадачилась. — Тогда как мы дальше действуем?

— Я буду разговаривать с Ноа. Посмотрю, не вспомнит ли он что-то конкретное. Город, имя. Такое, что можно отыскать.

— Зацепку?

— Именно.

— Чтобы он поехал и посмотрел… где жил в прошлый раз? В этом все дело? И тогда он вылечится?

— Я ничего не могу обещать. Но обычно объекты успокаиваются, едва мы разгадываем случай и отыскиваем предыдущее воплощение. Хотя, знаете, он вполне может забыть и сам. Большинство забывают где-то годам к шести.

Женщина опасливо взвесила эти сведения.

— Но как вы отыщете это… предыдущее воплощение? Ноа пока не сказал ничего конкретного.

— Поглядим, как пойдет. Не все сразу.

— Нам врачи только это и твердят. Но, понимаете… — Ее голос дрогнул, и она осеклась. Попробовала снова: — Понимаете, мне нужно сразу. У меня деньги на исходе. А Ноа лучше не становится. Я должна что-то предпринять срочно. Что-то должно помочь.

Андерсон почувствовал, как ее нужда потянулась к нему через стол, объяла его.

Может, зря он это затеял. Может, лучше вернуться домой в Коннектикут… и что там делать? Делать там нечего — только валяться на диване, где у него теперь постель под одеялом с огурцами — Шейла купила двадцать лет назад, оно до сих пор очень слабо пахло цитрусами и розами. Да вот только с тем же успехом можно и помереть.

Женщина нахмурилась и отвернулась, явно пытаясь взять себя в руки. Он не станет утешать ее фальшивыми заверениями. Кто его знает, сможет ли он помочь ее сыну? Кроме того, случай так себе. Зацепиться не за что — разве только ребенок внезапно разговорится. Андерсон посмотрел на стол, на остатки бранча, на не доеденную мальчиком оладью, на грязную подстилку под тарелкой…

— А это что такое?

Женщина между тем отирала глаза салфеткой.

— Где?

— На подстилке. Что он там написал?

— Это? Ну, каляки. Накалякал что-то.

— Можно посмотреть?

— Зачем?

— Дайте посмотреть, будьте любезны. — Андерсон с большим трудом не повысил голос.

Женщина покачала головой, но сдвинула тарелку и стакан с апельсиновым соком, протянула Андерсону тонкий бумажный прямоугольник.

— Осторожно, там сироп по краям.

Андерсон взял подстилку. Липкая, пахнет сиропом и апельсиновым соком. Не успел еще толком вглядеться, а кровь в жилах уже зазвенела.

— Это не каляки, — тихо произнес Андерсон. — Это он вел счет.

Джейни стояла в гостиной. Темно, только стену временами оглаживали фары проезжающих машин — вспыхивали и гасли. Во мраке Джейни различала знакомые очертания: диван, кресло, торшер. И однако все виделось ей каким-то не таким — все слегка разладилось, словно квартиру тряхнуло подземным толчком.

Слышно было, как по кухне ходит Андерсон. Джейни приоткрыла окно, и гостиную окатило живительной влажной свежестью ранней весны. В темноте мерцал газовый фонарь, металось пламя — туда-сюда и снова туда.

Одно потянуло за собой другое. Ноа вел счет бейсбольного матча, хотя его никто этому не учил, Джейни пригласила Андерсона в гости поработать с ребенком в спокойной обстановке, и полдня они занимались любимым делом Ноа: тот швырял мячик об стенку и ловил, а Андерсон стоял рядом со своим желтым блокнотом и оценивал меткость удара. («Восемь». «Всего восемь?» «Ну, пожалуй, девять». «Девять! Ага-а! Девять!») Ноа от внимания Андерсона взбодрился, уж сколько месяцев такого не было, и Андерсон тоже совершенно преобразился. Он был непринужден, легко смеялся, и его, похоже, взаправду занимало, как ловко Ноа бросает и ловит мячик (и это изумляло Джейни, скучавшую от этой игры так, что словами не передать). Странно, что у Андерсона, оказывается, своих детей нет.

Как не проникнуться к человеку, который весело и увлеченно играет с твоим сыном? Когда в последний раз с Ноа играл мужчина?

Но все вопросы Андерсона, сколько бы и как бы он их ни задавал, пропадали втуне. Вот поговорить о бросках — запросто; но больше ни о чем Ноа с врачами говорить не желал. В желтом блокноте не появилось ни единой новой пометки.

Ближе к вечеру Джейни стало ясно, что толку не будет. Даже Ноа, видимо, уловил витающее в воздухе уныние, мячик стал швырять слишком энергично и небрежно, закинул его на люстру, где тот и застрял вместе с двумя другими, после чего Джейни прекратила игру. Чтобы успокоить ребенка (и успокоиться самой), она прибегла к последнему материнскому средству: поставила любимый мультик Ноа «В поисках Немо», про рыбку-сиротку, которая ищет отца, и они втроем, Джейни, Ноа и Андерсон, рядком устроились на диване. Джейни смотрела на разноцветных рыб и старалась выкинуть все прочее из головы, но разум отвлекался от картинок. Ужас постепенно захватывал ее, парализовал ядовитым «что-теперь-что-теперь-что-теперь?».

Андерсон сидел по другую руку от Ноа — профиль непроницаемый, как у статуи на рыцарском надгробии. Не дождавшись финала, Ноа уснул, головой привалившись к плечу Джейни, но взрослые досмотрели до конца, заблудившись каждый в своем мире. Когда рыба-отец отыскал сына, сердце у Джейни горестно сжалось от зависти к рыбьему счастью. А затем она отнесла Ноа в спальню — ноги его болтались, точно на руках у нее лежал гигантский младенец, — и уложила в постель. На часах было всего шесть вечера.

Когда Джейни возвратилась в гостиную, дылда Андерсон расхаживал из угла в угол. Без Ноа странно, что этот человек очутился у нее дома. Словно доктор внезапно обернулся мужчиной — не то чтобы Джейни питала к нему интерес (слишком стар, слишком отчужден), и все-таки он излучает маскулинную инакость.

Джейни поглядела, как он, явно забывшись, ходит туда-сюда, затем произнесла:

— Итак. Что дальше?

Андерсон застыл на полушаге и, кажется, удивился, ее заметив.

— Ну, можем завтра попробовать снова. Если вы не против.

— Завтра? — Джейни покачала головой. — У меня завтра встреча с клиентом…

Но Андерсон не слушал.

— А между тем надо подтвердить те данные, которые уже есть. Спросим в детском саду про ящериц и в целом про поведение Ноа. Сейчас уже поздновато, — он глянул на часы, — но с утра я им напишу. Предупредите их?

— Ну, наверное.

Джейни внутренне содрогнулась, представив, как обратится с эдакой просьбой к мисс Уиттакер. Наверняка директриса выйдет из себя и, разумеется, оповестит Андерсона, что Ноа уже ходит к психиатру…

— И пусть они нам скажут, что не учат детей вести бейсбольный счет. — Андерсон усмехнулся. — Что было бы до крайности странно.

— А зачем все это подтверждать?

— Если много независимых источников, случай выйдет ярче.

— Случай? Ярче? — Хорошо бы он перестал обзывать Ноа «случаем».

— Да.

— Вы статью какую-то пишете?

— Именно.

— Мне это, пожалуй, не подходит.

— Хм-м?

— Я же не публичная персона. И Ноа тоже.

— Само собой. В книге мы поменяем все имена.

Книга. Так вот почему Андерсон так увлекся.

А Джейни-то все недоумевала, что он за доктор такой. Теперь ясно: он доктор, который пишет книгу.

— В какой книге?

— Я описываю некоторые случаи. И эта книга не канет в академической безвестности, как остальные. Она будет для широкой публики, — с жаром прибавил он, будто главная загвоздка — в безвестности.

— Я не хочу, чтобы Ноа попал в книгу.

Андерсон вытаращился.

— Вам это так важно, доктор?

— Я… — Он не договорил. И слегка побледнел.

Нельзя ему доверять. Он книгу пишет. Джейни помнила книги, которые подруги таскали ее умирающей матери: в каждой кто-нибудь пытается диетами и асанами сшибить бабла с тех, кто потерял надежду. Книги продолжали прибывать, даже когда мать уже почти не приходила в сознание. В конце концов набрался целый чулан макулатуры.

А теперь нет такой книги, что поможет Джейни, и матери тоже нет. Лишь этот чужак со своими шкурными интересами. Ее изнеможение внезапно преобразилось во что-то другое — и Джейни не ожидала от себя подобной свирепости. Месяцами разные люди равнодушно сообщали ей через стол, что у ее сына дела плохи, и она слушала, изо всех сил скрывая панику. Но этому человеку с ясными любопытными глазами и пепельной кожей — этому человеку тоже есть что терять. Джейни почуяла в нем страх, как умеют чуять только отчаявшиеся, и это постижение обернулось ключом, и этот ключ распахнул дверь, и наружу выплеснулись безбрежное разочарование и ярость.

— А, вы поэтому так возрадовались, что он умеет бейсбольный счет вести? Это не поможет найти никакие «предыдущие воплощения». Это просто удачная деталь для вашей драгоценной книги. — Джейни так это сказала, что Андерсон поморщился. — Вы помочь-то Ноа хотите? Вас он хоть чуть-чуть волнует?

— Я… — Андерсон растерялся. — Я хочу помочь всем детям…

— Ага, всучив их матерям свою книжку за большие бабки?

Еще не договорив, она сообразила, что этот человек вряд ли движим грубой страстью к наживе, но вовремя прикусить язык не смогла.

— Я… — снова начал Андерсон. И умолк. — Это что такое?

И оба услышали хныканье из спальни дальше по коридору.

— Мы, кажется, разбудили Ноа, — прошептал Андерсон.

Хныканье превратилось в свистящий хрип, будто ветер взвыл в дымоходе.

— Нет. Он не проснулся.

Хрип нарастал, а затем ворвался в гостиную стихией, ураганом, и постепенно вой сложился в слово:

— Ма-а-а-а-а-ама! Ма-а-ама!

Всякий раз Джейни удивлялась, как маленький мальчик способен на такой напор эмоций. Ноги дрожали; она устало поднялась. Посмотрела на Андерсона. Она ему не доверяет, но больше тут никого нет.

— Ну что, вы идете?

И они вместе направились в спальню Ноа.

Дверь открылась, и Джейни через нее выпала.

Вот что произошло, думала она потом, в темной гостиной. Хотя все было как обычно — Ноа кричал и вертелся, сбивая простыни с черепашками-ниндзя. Рот распахнут, волосы повлажнели и облепили щеки. Джейни шагнула было к постели — утешить его, удержать, но Андерсон оказался проворнее; он уже стоял подле Ноа, склонился над ним, придерживая за щиколотки, чтобы Ноа не молотил ногами.

Чужак трогает ее сына, а сын зовет ее. Сын кричит…

— Мама!

— Ноа, — сказала Джейни, шагнув к постели, но Андерсон остановил ее взглядом.

— Ноа, — сказал он тихо. И очень твердо. — Ноа, ты меня слышишь?

— Выпусти! — заорал Ноа. — Мама! Вытащи меня! Я не могу вылезти!

— Ноа. Все нормально. Это просто кошмар, — сказал Андерсон. — Тебе снится кошмар.

— Мне нечем дышать!

— Тебе нечем дышать?

— Нечем дышать!

Джейни понимала, что это сон, но не удержалась:

— У Ноа астма. Нужно взять небулайзер… он в ящике…

— Ноа прекрасно дышит.

Длинное тело Андерсона застыло над бьющимся тельцем Ноа; доктор по-прежнему придерживал ребенка за ноги. Не тронь моего сына, подумала Джейни, но смолчала. Ничего не сказала. Отправила Андерсону мысленное послание: один неверный жест, мужик, и вылетишь отсюда головой вперед, только держись.

— Ноа, — твердо сказал Андерсон. — Уже можно проснуться. Все хорошо.

Ноа перестал трепыхаться. Открыл глаза.

— Мама.

— Да, малыш, — ответила Джейни. Но ее сын смотрел мимо. Он звал не ее.

— Я хочу домой.

— Ноа, — повторил Андерсон, а мальчик обратил к нему голубые глаза и не отвел взгляда. — Можешь рассказать, что случилось во сне?

— Мне нечем дышать.

— Почему тебе нечем дышать?

— Я в воде.

— В океане? В озере?

— Нет.

Ноа несколько раз судорожно, неглубоко вздохнул. Джейни почувствовала, как не хватает воздуха ее собственным легким. Если не будет дышать Ноа, ее дыхание тоже остановится.

Ноа заерзал и сел. Держать его за ноги больше не было нужды. Андерсон прекрасно удерживал его внимание.

— Он меня поранил.

— Во сне? — быстро переспросил Андерсон. — Кто тебя поранил?

— Не во сне. По правде.

— Я понял. Кто тебя поранил?

— Поли. Он поранил мое тело. Почему он так?

— Я не знаю.

— Почему он так? Почему? — Ноа вцепился в руку Андерсона, горестно уставился на него. Джейни обернулась невидимкой, тенью в изножье постели.

Андерсон напряженно смотрел Ноа в глаза:

— Что сделал Поли?

— Он поранил Томми.

— Томми? Тебя так звали?

— Да.

В голове у Джейни слова сына отдавались странным эхом, будто доносились из далекой дали. И однако Джейни стояла здесь, в знакомой спальне, под светящимися звездами, которые сама наклеила на потолок, одну за другой, подле комода, который сама разрисовала слонами и тиграми, подле Ноа, ее Ноа, и дверь в мозгу открывалась, и закрывалась, и открывалась снова.

— Я понял, — сказал Андерсон. — Прекрасно. А свою фамилию ты помнишь?

— Не знаю. Я просто Томми.

— Хорошо. А семья у тебя была, когда ты был Томми?

— Конечно.

— Кто у тебя был?

— Мама была, и папа был, и младший брат. И у нас была ящерица.

— Как их звали?

— Хвосторог.

— Хвосторог?

— Это лесной дракон. Мы с Чарли его так назвали, потому что он похож на хвосторога, с которым сражался Гарри[17].

— Я понял. Кто такой Гарри?

Ноа закатил глаза.

— Ну Гарри Поттер же.

Джейни ахнула. Вобрала воздуху в грудь, почувствовала, как он жжет легкие. Такая знакомая спальня, такая незнакомая картина: высокий мужчина склоняется над Ноа, и круглое, ясное детское личико почти тычется в угловатое лицо старика.

— А где вы все живете?

— В красном доме.

— В красном доме. А дом где?

— В поле.

— А поле где?

— Эшвю?

— Эшвью?

— Точно!

— Ты там живешь?

— Там мой дом!

Джейни выдохнула — получился тихий завиток звука.

— Я хочу туда. Можно я туда?

— Мы стараемся. Давай немножко поговорим про то, что сделал Поли? Можешь?

Ноа кивнул.

— Ты помнишь, где был, когда это случилось? Когда он тебя поранил?

Ноа опять кивнул.

— Ты был у воды?

— Нет. У Поли.

— Когда он тебя поранил, ты был у него дома?

— Нет. Снаружи.

— Хорошо. Снаружи. И что он сделал, Ноа?

— Он… он меня застрелил! — вскричал Ноа, задрав лицо к Андерсону.

— Застрелил?

— У меня кровь… Почему он так?

— Я не знаю. А ты как думаешь почему?

— Я не знаю! Не знаю! — Ноа все сильнее волновался. — Я не знаю почему!

— Ну хорошо. Все хорошо. А дальше что было? Когда он тебя застрелил?

— Дальше я умер.

— Умер?

— Да. А дальше я пришел к… — Он поискал глазами. — Мама-мам?

У Джейни, оказывается, подогнулись колени: теперь она сидела у постели на корточках. И дышала — вдох-выдох. А Ноа смотрел на нее.

— Мама-мам, с тобой все хорошо?

Джейни посмотрела на сына. На своего сына. Свое дитя. Ноа.

— Да. — Она пальцем отерла глаз. — Это потому что линзы.

— Надо их вынуть.

— Я сейчас выну.

— Мама-мам, я устал, — сказал Ноа.

— Ну еще бы, малыш. Ляжем спать дальше?

Ноа кивнул. Андерсон подвинулся, и Джейни села на постель. Ноа положил вспотевшие Ноа-ладошки Джейни на плечи, и она боднула его в лоб. Они рухнули на постель вместе, как одно существо, которым некогда и были.

Когда она во второй раз за вечер вышла из спальни Ноа, Андерсон сидел в кухне. Джейни походила по темной и тихой гостиной, разглядывая предметы, которые за последний час совершенно переменились.

Я Джейни, говорила она себе. Ноа — мой сын. Мы живем на Двенадцатой улице.

Проехала машина, огладила темную стену вспышкой белизны.

Я Джейни.

Ноа — мой сын.

Ноа — Томми.

Ноа был Томми, был застрелен.

Она верила и не верила. Ноа застрелили, у него шла кровь — сами эти слова терзали ее.

Вдруг отчаянно захотелось все отменить — чтобы Джейни никогда не встречалась с этим человеком, чтобы можно было вернуться в те времена, когда были только она, Ноа и их общая жизнь. Но ведь туда не вернуться, да? И таков главный урок взросления, материнства? Будь здесь и сейчас. В жизни, которую проживаешь, в мгновении, что еще не истекло.

Андерсон сидел в кухне и гуглил Эшвью.

Все возвращалось. Возбуждение. Энергия. Слова.

Наконец-то он нашелся — яркий американский случай… Быть может, главный случай его жизни, случай, которому будут сопереживать. Если отыщется предыдущее воплощение (а Андерсона переполнял оптимизм), быть может, даже СМИ заинтересуются. Так или иначе, этот самый случай нужен ему, чтобы закончить книгу как полагается. А разрешение на публикацию он у Джейни, конечно, выпросит.

Все необходимое теперь есть. Эшвью, Томми, Чарли. Ящерица, бейсбольная команда. Он разгадывал головоломки и посложнее.

— Могли бы и спросить, — сказала Джейни.

Андерсон не заметил, как она вошла.

— Хм-м?

Город Эшвью есть в Вирджинии, неподалеку от Вашингтона, округ Коламбия, где базируется бейсбольная команда «Вашингтон Нэшнлз».

Проще простого.

— Разрешения взять мой ноут.

Андерсон поднял голову. По всему судя, Джейни на него злится.

— А! Извините. Я хотел в интернет… — И он указал на экран, где взгляд зацепился за сайт города Эшвью.

«Нэшнлз» — вашингтонская команда. В Вирджинии есть Эшвью. Осталось найти сообщения о смертях — но погибший ребенок всегда попадает в газеты… Имя появится к концу недели, а то и раньше; теперь-то Андерсон не сомневался. Томми словно сам добивался, чтоб его нашли.

— Я так понимаю, это помогло? То, что Ноа рассказал?

Андерсон вгляделся в Джейни пристальнее. Бледная, губы плотно сжаты. Надо бы посидеть с ней, помочь ей переварить случившееся, но его неудержимо гнало вперед. Все равно что цунами останавливать.

— Это очень помогло, — ответил он как можно непринужденнее. — Прекрасный результат. Мы найдем Томми, я прямо чувствую.

— Томми. Ну да. — Она яростно потрясла головой, будто раздумья оттуда вытряхивала. — Ну так что, доктор, с ним случилось? Утонул или застрелили?

— Что-что?

Она снова потрясла головой. Как, кстати, у этой женщины обстоят дела с психическим здоровьем? Прежде этот вопрос Андерсона не посещал.

— Вы считаете, что Ноа — этот… другой человек, Томми, да? И я спрашиваю: что с ним случилось? Он утонул, его застрелили, что было-то?

— Неясно.

— Ничего неясно. — Джейни запустила в него этими словами, точно камнем.

Андерсон отодвинулся от ноутбука и осторожно пояснил:

— В науке редко встречается ясность.

— В науке? Это у вас, значит, наука? — Она подавила смешок, обвела глазами кухню, задержалась взглядом на грязной кастрюле с водой в раковине. И прибавила: — Может, ничего неясно, потому что Ноа все выдумывает.

— Зачем бы ему?

Джейни включила кран и голыми руками принялась яростно тереть кастрюлю.

— Простите, — сказала она под аккомпанемент воды, чуть повысив голос. — Мне кажется, я не могу.

Андерсон посмотрел ей в спину, прикидывая, как лучше начать, — тон, контекст, возможная польза для ее сына… Он же тысячу раз все это говорил… Как можно теперь усомниться в себе? Да он однажды в Индии уломал женщину из рода брахманов отпустить дочь в гости к неприкасаемым, к родне ее предыдущего воплощения. Помнит, словно все произошло вчера, как ее блистающее оранжевое сари скользнуло в проем землянки. Некогда Андерсону казалось, будто он чистой силой воли способен убедить кого угодно в чем угодно.

— Ну хорошо, — холодно ответил он. — Если хотите, я уйду. А вы что будете делать?

Она застыла.

— В смысле — что делать?

— Вы говорили, что дальше так не можете. — Теперь он мягко ее увещевал. — Что у вас деньги на исходе, что врачи ему не помогают. Если я сейчас уйду, что вы собираетесь делать с Ноа?

Досадно, конечно, что приходится шантажировать Джейни ее же отчаянием. Но ведь это в ее интересах, верно? И в интересах ее сына? И в интересах Андерсона, и даже в интересах Шейлы — она хотела, чтобы он дописал и опубликовал эту книгу. Это как же придется извернуться, чтобы вымолить у Джейни разрешение написать о Ноа? Ладно, не важно.

— Я…

Но слова застряли у Джейни в горле. Она обернулась к Андерсону — руки красны и ободраны, с них течет, — и в лице ее отчетливо читался страх, и Андерсону стало ее жалко.

— Идите сюда. Я покажу, что нашел. Пока немного, но, пожалуй, есть за что зацепиться.

Он похлопал по соседнему стулу. Джейни отерла руки о джинсы и села. Андерсон развернул к ней ноутбук: ярко-зеленое поле для гольфа в окружении красивых домиков. «Добро пожаловать в Эшвью!»

— Вы знаете кого-нибудь из вирджинского Эшвью?

Джейни покачала головой:

— Впервые слышу.

— Это хорошо. Вот и приступим. Томас — распространенное имя, и мы не знаем, про какой период Ноа говорит, но, судя по Гарри Поттеру, дело было недавно. Изучим местные газеты, поищем некрологи ребенка по имени Томас, которого застрелили или утопили. Это, наверное, отнимет некоторое время. Но, на мой взгляд, начало положено. Вы же знаете, — прибавил он, — что «Нэшнлз» — команда из округа Коламбия.

— Правда?

Джейни опасливо сощурилась на экран, на зеленое поле. Андерсону она не доверяла, и он это понимал; однако Андерсон ей необходим. Они необходимы друг другу.

Томасам из вирджинского Эшвью в жизни не везло.

Райан Томас, он же Томми, погиб в шестнадцать лет, на мотоцикле «хонда-голд-уинг» столкнувшись с «доджем-авенджером» на Ричмондском шоссе.

Томас Фернандес в шесть месяцев умер по неизвестной причине.

Восемнадцатилетний Том Хэнсон передознулся героином в квартире под Александрией.

Двадцатипятилетний Томас О’Райли, он же Младший, грохнулся с лестницы, починяя соседскую крышу.

Андерсон за столом в пустом кабинете открыл сетевой архив «Эшвью Газетт» за очередной год на разделе некрологов. Начал он с месяца рождения Ноа и двигался назад. Понятно, что без фамилии Томми поиски несколько затянутся, но Андерсона это не огорчало — ничего нет лучше, чем вернуться к работе и разгадывать загадку. Да, ему приходится по паре раз перечитывать каждое имя, чтобы наверняка ничего не упустить. Подумаешь. Никто ж не заметит.

Поначалу он надеялся, что просто погуглит «Томас», «Том» или «Томми», «Эшвью», «Ребенок», «Застрелен», «Утопление», «Смерть» и где-нибудь что-нибудь всплывет, но то ли имя слишком распространенное, то ли временной период чересчур обширный: если сопоставлять с книжками про Гарри Поттера, возможные рамки — до пятнадцати лет. От Министерства социального страхования с его реестром умерших, в части детской смертности фрагментарным, на сей раз никакого толку.

У Тома Макинёрни в двадцать два приключилась аневризма.

Томми Боултон в двенадцать лет умер вместе с двумя сестрами, задохнувшись в дыму при пожаре в сочельник. (Возраст вроде бы подходит, но, поскольку Ноа не боялся ни огня, ни Рождества и упоминал брата, Андерсон пока отложил этого Томми в сторонку.)

Томас Пёрчек застрелился, чистя ружье; впрочем, случилось это в Калифорнии и дожил он до солидных сорока трех лет.

Ладно, что уж врать-то: Андерсон скучал по такой работе. Скучал даже по машинам для чтения микрофиш, неизменно ютившимся по углам, среди полок с пыльными атласами и энциклопедиями. Машины эти он использовал до того, как все перетекло в интернет, и они были ему как старые друзья; их ручка плотно ложилась в ладонь, текст горизонтально полз по экрану.

Машины всегда напоминали ему о колледже, о работе в библиотеке, где он впервые и наткнулся на тоненькую книжицу 1936 года под названием «Расследование случая Шанти Деви»[19] и помчался назад в «Райт-холл», поделиться с соседом по общаге Энгзли. Следующие несколько лет они вдвоем часами просиживали «У Мори», между пинтами пива обсуждали это дело и его последствия, изучали теории переселения душ, выдвинутые Пифагором и Мактэггартом, Бенджамином Франклином и Вольтером[20].

Но всякий раз возвращались к Шанти Деви. Девочке, которая, ко всеобщему потрясению, вспоминала чужую жизнь.

Если это взаправдашняя история, если такой случай был, рассуждали они, — значит, должны быть и другие. И до конца бакалавриата, а потом все годы учебы на медицинском Андерсон на досуге их искал. Нашел много интересного — прошлые жизни упоминались в «Упанишадах», у христианских теологов третьего века, у мадам Блаватской и Теософского общества[21], а также в многочисленных захватывающих исследованиях регрессии в прошлые жизни у взрослых под гипнозом, хотя насколько полезны эти свидетельства — еще вопрос. Он поглощал работы скептиков: историю Вирджинии Тай, домохозяйки из Колорадо, под гипнозом вспоминавшей прошлую жизнь под именем Брайди Мёрфи, которая поразительно напоминала биографию девушки, жившей по соседству от маленькой Вирджинии[22], и работы Флурнуа, который диагностировал у медиума, повествовавшей о своих прошлых жизнях, синдром множественной личности[23].

Но как бы скрупулезно Андерсон ни искал, не обнаруживалось ни единого ребенка, спонтанно вспоминавшего свою предыдущую жизнь.

Тогда, конечно, никакого интернета не было. А интернет перевернул жизнь исследователя…

Андерсон про себя ругнулся и снова прилип к монитору. Ну-ка соберись. Его способность к концентрации уже не та. Он постоянно балансирует на грани, еще чуть-чуть — и ускользнет в прошлое. В гостях у Джейни Циммерман он разволновался, очутившись прямо в эпицентре яркого случая, и разум его взбодрился до состояния компетентности; Андерсон говорил с ребенком, и верные слова сами слетали с языка — так заики порой прекрасно умеют петь. С этим мальчиком Андерсон пел.

А теперь слова на экране плыли и трепетали. Андерсон сжал челюсти. Нельзя, чтобы силы пошли на убыль. Он нередко уподоблял себя археологу, что просеивает песок в поисках осколков кости, черепков глиняного кувшина. Сидишь под жарким солнцем или на холоде под кондиционером и ждешь, когда существующее явится твоим глазам. Без терпения никуда. Весь исходишь на литеры. Когда слова колеблются, замираешь и ждешь, пока к ним вернется смысл.

Андерсон уже забрался в прошлое на пять лет от рождения Ноа.

По диагонали проглядел некрологи немолодых Томасов, которых доконали грипп, панкреатит и рак простаты, а также пневмония и энцефалит.

Девятнадцатилетний Т. Б. (Томас) Манчерино-младший погиб в День памяти павших на озере Эшвью при столкновении лодок.

Трехлетний Том Грейнджер умер от кори. (От кори! Какого рожна люди перестали прививаться, если данные безупречны, а связь с аутизмом совершенно не подкреплена доказательствами?)

Восьмилетний Томми Юджин Моран утонул…

Андерсон вчитался внимательнее.

Восьмилетний Томми Юджин Моран, сын Джона Б. и Мелиссы Моран (Монарк-лейн, 128), погиб во вторник в результате трагического несчастного случая, утонув в бассейне на заднем дворе. По словам соседей, он был жизнерадостным ребенком, обожал рептилий и страстно болел за «Вашингтон Нэшнлз»…

Андерсон отодвинулся от стола.

Ждешь-ждешь, и в конце концов это случается — настает миг, осыпается песок, и мелькает что-то белое, и обнажается осколок кости.

До чертиков вздрюченная мерзким автовокзальным кофе, Джейни сидела на лавке в здании балтиморского автовокзала и пыталась сделать вид, будто состряпанный план разумен. Я справлюсь, говорила она себе, если не буду вникать, с чем именно мне предстоит справляться.

Хотя бы Ноа все это воспринял как должное — и это приключение, и этот автовокзал. Взвизгнул, увидев громадный «грейхаунд», поразился, что в таких автобусах есть туалет. «И мы сидим прямо рядом, ура!»

А теперь он восторгался игральными автоматами, хотя денег на них Джейни ему не дала. Однако Ноа это, очевидно, не заботило — он в упоении дергал туда-сюда рукоять, самозабвенно следя, как на экране просвистывают цифры, и не догадываясь, что сам не управляет ими ни чуточки. Как оно обычно и устроено в жизни, да? Тебе мерещится, будто события тебе подвластны, а на самом деле ты просто пялишься на движущиеся огоньки.

Ноа снова подбежал.

— А мы куда едем, мама-мам? Куда мы едем? — Этот разговор повторялся то и дело уже который час.

— Мы сядем на другой автобус и поедем в Эшвью.

— По правде? По правде поедем?

Он перескакивал с ноги на ногу, кривя лицо гримасой, которую Джейни не вполне узнавала. Возбуждение и что-то еще… тревога? (Легко понять.) Страх? Изумление? Казалось бы, ей давно пора выучить все его гримасы.

— А когда мы приедем?

— Еще через пару часов.

— Хорошо, — сказал Ноа.

— Хорошо, правда? Ты туда хочешь?

Он расширил голубые глаза:

— Ты что, с ума сошла? Конечно, хочу! А Джерри?

Вопрос застал Джейни врасплох.

— Он ждет нас там.

— А можно я в автобусе опять посмотрю «Немо»?

— Прости, малыш, я же говорю — в ноутбуке села батарейка.

— А можно мне яблочный сок?

— И яблочного сока тоже больше нету.

Джейни не терпелось сесть во второй автобус. Пока они едут, все нормально. Ее несет вперед, а мысли ее остаются за спиной, как ворох одежды на пляже.

Андерсон выдал ей кипу бумаг. Джейни скатала их в трубочку, перетянула резинкой и засунула этот свиток в сумку. Газетная заметка про мальчика из Эшвью, штат Вирджиния. Утонул в собственном бассейне. Бассейн чистили, забыли запереть сдвижные двери на задний двор, мать вскоре ушла в подвал стирать, а восьмилетний мальчик остался один смотреть телик в гостиной. Заурядная ошибка — и не расхлебаешь последствий.

Томми Моран; неведомо чей ребенок.

Джейни так и не заставила себя все это прочесть. Держала бумаги оборотом вверх. Чистый лист, который ее сыну, судя по всему, не достался.

Томми Моран, Томми Моран.

— Рассмотрим факты, — сказал Андерсон, придя во второй раз. Они вдвоем снова сидели в кухне. Был вечер; Ноа спал. Андерсон держался невозмутимо, но не мог скрыть рьяного блеска в глазах. Вытащил из портфеля бумаги, положил перед Джейни. — Сходство очень сильно.

Она проглядела верхний лист — список подробностей, которые упоминал Ноа, и совпадения между Ноа и Томми. В глаза бросались отдельные слова. Эшвью. Обожал рептилий. Болел за «Нэшнлз». Красный дом. Утонул.

А про благополучие Ноа он что, забыл?

Джейни отодвинула бумаги.

— Как вы все это нашли?

— Кое-что… — Андерсон невнятно махнул рукой. — На компьютере. И я связался с матерью Томми. Она подтвердила, что дом у них красный, а другого сына зовут Чарльз.

— Вы говорили с матерью Томми Морана? — в голос заорала Джейни. Впрочем, быстро сбавила тон. Не хватало только Ноа разбудить. — Вы почему сначала меня не спросили?

Невозмутимости Андерсона это не поколебало.

— Я хотел удостовериться, что мои подозрения обоснованны. Мы переписывались. Я рассказал ей о своей работе, о сходствах…

— И она откликнулась?

Он кивнул.

— И… если я соглашусь — тогда что?

— Мы отвезем Ноа в этот дом и посмотрим, узнает ли он родных своего предыдущего воплощения, любимые места… в таком духе. Поводим его, поглядим, что он вспомнит.

Джейни взвесила его слова. Прикинула логическое завершение пути, на который ступила.

Она слыхала истории о матерях, что неустанным трудом сводили к минимуму многие симптомы аутизма у своих детей; о матерях, что наловчились строить пандусы для дочерей-инвалидов, выучили язык жестов, чтобы достучаться до глухих сыновей. Но если речь идет о твоем ребенке — где предел?

Ответ известен. Предела нет.

И Джейни перешла к делу:

— Этот процесс излечит моего сына?

— Не исключено, что поможет, да. Зачастую это благотворно сказывается на ребенке.

— А если я откажусь?

Андерсон пожал плечами. Ответил сдержанно, но в голосе зазвенело напряжение:

— Это ваш выбор. Тогда дело закрыто.

— И Ноа все забудет?

— Дети нередко забывают годам к пяти-шести.

— Ему всего четыре.

Андерсон блеснул глазами:

— Да.

— Не уверена, что могу затянуть эту историю еще на год или два.

Андерсон стоически взирал на нее через кухонный стол. Джейни встречалась с этим человеком уже дважды, разделила с ним непростые часы, но по-прежнему ему не доверяла. Что за свет горит у него в глазах? Гений или шизик? Какая-то чопорность в его речи, заминки, словно он что-то прячет, — а может, дает себя знать немногословная природа ученого… Однако с Ноа он обращался хорошо, был нежен и терпелив, будто взаправду проникся к ребенку, и вдобавок он психиатр и похожих случаев у него было пруд пруди. Ну так что? Можно на это положиться?

Внутри опять набирал силу страх — подводное течение, что набухало месяцами, точно река под тонкой коркой льда. Во сне Джейни слышала, как река бушует. Проснувшись, ничего не помнила, кроме тошнотворности этого ощущения; лежала в постели, и течение тянуло ее за собой, и она думала: мой сын несчастен, а я бессильна.

— Вы по-прежнему планируете об этом написать?

Андерсон выпрямился и задумчиво на нее посмотрел. Просто бесит, до чего медленно он говорит. Охота встряхнуть его хорошенько.

— Мне было бы интересно задокументировать этот случай. Да.

— «Случай, случай». Этот случай — живой ребенок, Джерри. Ноа — ребенок.

Андерсон поднялся, и лицо его на миг сердито скривилось.

— Я это понимаю. Вы считаете, я этого не понимаю? Я психиатр…

— Но не родитель.

Злость его стремительно испарилась — вот она есть, а вот уже нет. Вернулась бесстрастность. Безропотность. Он подобрал побитый портфель и глянул на Джейни, во взгляде снова что-то пряча.

— Дайте знать, что решите.

Она долго сидела на кухне, глядела в документы. Вопросов не перечесть. Чего Ноа хочет от этой другой семьи? Чем они ему помогут? А она часом не спятила? Может, это она больная на голову. Может, есть какой-то редкий синдром, который побуждает матерей швырять своих отпрысков в водовороты нью-эйджевой псевдонауки.

Впрочем, нет; она не больна, не невротик. Она это делает ради Ноа. Не потому, что из-за него их общая жизнь летит под откос и не за горами банкротство (хотя и это правда), но потому, что нынешним вечером и каждый вечер, когда она укладывала сына спать, у него было такое лицо («Я хочу домой. Можно мне скоро домой?»), что у нее разрывалось сердце.

По дороге из дома в Коннектикуте до Эшвью, штат Вирджиния, Андерсон схлопотал два штрафа за превышение скорости. Гнал в великом возбуждении, почти не переводя дух: не уследить за спидометром, не вглядеться в GPS. Он смотрел в ветровое стекло, размышлял о своем новом американском случае, и жизнь как будто начиналась заново.

Свой первый случай он помнил как вчера.

Таиланд. 1977 год. Река.

Раннее утро, а уже стоит жара. Андерсон завтракал со старым другом Бобби Энгзли на гостиничной веранде. Вверх по реке, ближе к городу, масленый солнечный свет рикошетил от Храма Зари, самоцветами разбрасывал цвета в воздухе. Собака форсировала реку — в волнах торчала косматая голова.

Андерсон не спал после перелета и три дня не пил. Через солнечные очки все вокруг виделось тошнотворно желтушным. Он разглядывал друга — тот заигрывал с официанткой, которая как раз поставила на белый муслин блюдце топленых сливок возле тарелки с булками. Лицо у официантки было идеально симметричное, будто приснилось Андерсону.

— Кап хун кап[24], — сказал Энгзли и сложил руки, пародируя тайскую вежливость — а может, и впрямь стал вежливым тайцем, кто его знает. За десять лет, миновавших после колледжа, Андерсон виделся с Энгзли всего дважды, и дважды они оба остались недовольны. Они ступили на разные дорожки: Андерсон стремительно рос в университете, целил на должность завкафедрой психиатрии — еще каких-то несколько лет, — а Энгзли пошел в другую сторону или даже (так казалось Андерсону) вообще никуда не пошел. Удивительно, что Энгзли где-то задержался; после колледжа он беспрестанно разъезжал по миру, ненадолго останавливаясь на прекрасных женщинах и в роскошных отелях от Найроби до Стамбула, тщетно транжиря деньги, заработанные многими поколениями табачников.

Оба посмотрели, как официантка через открытые двери унесла серебряный поднос в вестибюль. Поблизости струнный квартет наяривал «Шарабан с бахромой наверху»[25].

— Смотри, что я добыл. — Энгзли поиграл рыжими бровями, сунул руку в бумажный пакет на полу, что-то оттуда извлек и плюхнул на стол. Оно привалилось к серебряному чайнику, разбросав полосатые ноги по белой скатерти, — волосы из ярко-рыжей пряжи, красные круги вместо щек.

— Тряпичную куклу? — Андерсон ошеломленно уставился на подарочек; потом до него дошло. — А, на сегодня. Для девочки.

— Я хотел фарфоровую, но было только это. Лавки здесь… — И Энгзли потряс головой.

— Ты что, спятил? Нельзя объекту эксперимента кукол дарить. — (Вот, значит, что у нас тут? Эксперимент?)

— Друг, уймись, ради бога. Пожуй булку.

Брызнув крошками на скатерть, Энгзли откусил от громадной булки размером с его ладонь. Рыжеватые волосы его на внушительном кумполе прежде времени редели, а лицо порозовело и размылось от избытка солнца и тайского виски — в целом Энгзли смахивал на помятую тыкву. Может, у него и мозг размягчился.

— Это же взятка, — нахмурился Андерсон. — Девочка скажет, что ты попросишь.

— Это, считай, жест доброй воли. Уверяю тебя, ради тряпичной куклы она свою историю не поменяет. Во всяком случае, я сомневаюсь. — Энгзли пригляделся к нему. — Ты там, под очками своими, меня ненавидишь, да?

Андерсон снял солнечные очки и поморгал голыми глазами, рассматривая собственные белые пальцы.

— Я просто думал, что тебе научная оценка нужна. Ты меня не для этого разве позвал?

— Ну, мы же тут как бы сочиняем на ходу, нет? — И его друг улыбнулся — широченная, слегка маниакальная улыбка, обнажившая кривые зубы, дикая, как эта тряпичная кукла.

Какая ошибка, подумал Андерсон. Все это — одна сплошная ошибка. Несколько дней назад он по сугробам брел в коннектикутскую лабораторию. Изучал там долгосрочное и краткосрочное воздействие травматической стимуляции электрическим током на центральную нервную систему крыс. Бросил эксперимент на критической стадии.

— Я думал, это серьезный проект, — медленно произнес Андерсон. В голосе звякнула жалобная нота — будто ребенок хныкнул.

Энгзли как будто обиделся:

— Когда я позвал, ты, если мне не изменяет память, не очень-то упирался.

Андерсон отвел глаза. Собака все сражалась с течением. Доплывет или утонет? Двое детей, скача в грязи, подманивали ее с другого берега. Запах речной гнили мешался с цветочным ароматом чая.

Энгзли прав. Андерсон рванул сюда не раздумывая. Вел его в основном инстинкт — взволнованный голос друга прорезал эти промозглые разлаженные месяцы, что последовали за смертью младенца, и Андерсона накрыло волной ностальгии.

Они с Шейлой обитали в параллельных преисподних и почти не разговаривали. Он проживал день за днем, изучал своих крыс, как следует фиксировал результаты, пил больше, нежели следовало; в основном чувствовал, что и сам не лучше подопытных паразитов. Если вдуматься, в крысах жизни будет побольше.

Мальчишеское воодушевление Энгзли прилетело через океан воспоминанием о том, что и он, Андерсон, некогда питал интерес к жизни и, быть может, интерес этот снова пробудится, если рискнуть; и вдобавок это побег, передышка — то самое, чего Андерсон еженощно искал на дне стакана.

— Я узнал про потрясающую штуку. Еще одна Шанти Деви, — возвестил Энгзли по телефону, и Андерсон, услышав это имя, рассмеялся впервые за много месяцев. — Я, разумеется, оплачу тебе дорогу. Ради науки.

— Езжай, — сказала Шейла. Глаза красные, в глазах упрек.

И Андерсон вцепился в этот шанс, в эту передышку. Он рискнет. С облегчением слинял из Коннектикута, где грядет Рождество и живет сердитая, убитая горем жена. С Энгзли он своими обстоятельствами предпочел не делиться.

— Шанти Деви, — теперь произнес Андерсон вслух. Наверняка пустышка, ясно же. Однако имя тоником пролилось на язык, унесло на десятилетие назад, вернуло привкус пива и юности. — Что-то мне не верится.

Энгзли просветлел:

— Мы затем и едем. Чтобы верить и не требовалось.

Андерсон отвел взгляд от его пылкого лица.

Косматая собака одолела реку и по грязи вскарабкалась на дальний берег. Отряхнулась, и дети с визгом бросились врассыпную, увертываясь от грязных капель, что закрутились и засверкали в воздухе.

— Никаких кукол, — сказал Андерсон.

Энгзли похлопал его по руке:

— Ты, главное, на девочку посмотри.

Девочка жила в деревне, в нескольких часах езды к северу от Бангкока, в провинции Утхайтхани. Моторка профырчала по окраинным трущобам, затем мимо обиталищ побольше, уже сельских деревянных домов с крохотными деревянными храмами на оконечностях пирсов — санпрапумами, домами для мертвых. Урожай уже собрали, и рисовые поля по берегам были буро-золотые — лишь кое-где пасся водяной буйвол или стояла лачужка. Мысли уступили место картинкам, и те утешили Андерсона; он скользил по воде, точно белая рука. Дал о себе знать джетлаг, и Андерсон задремал сидя, убаюканный хриплым, ровным ревом двигателя.

Проснулся пару часов спустя — солнце палит, воздух в легких горяч и тягуч. Вспомнил, что приснился ему младенец. Во сне Оуэн был целый — на Андерсона задумчиво взирало прекрасное дитя, голубоглазое, как Шейла. Потом ребенок сел, потянулся к отцу, как уже подросший мальчик, которым мог бы однажды стать.

Направлялись они в деревянный домишко на сваях среди густой листвы. Как Энгзли отличал этот дом от прочих таких же, выстроившихся вдоль дороги у пирса, — загадка, над которой Андерсон даже раздумывать не стал. В тени под домом старуха подметала земляной пол; под ногами у нее толклись бормочущие куры. Энгзли изобразил вай — сложил ладони, склонил голову, предъявив голую розовую плешь на макушке. Поговорил со старухой.

— Отец в полях, — затем сказал он Андерсону. — С нами беседовать не будет.

— У тебя тайский как? Приличный? — спросил Андерсон. Надо было переводчика нанять.

— Сойдет.

Что ж, деваться некуда.

Они взобрались по лестнице. Простое жилище, тщательно подметенная комната, за решетчатыми деревянными окнами — убранные поля и синее небо. Какая-то женщина расставляла на столе еду в помятых жестяных мисках. Как и старуха, одета в разноцветную узорчатую ткань, узлом завязанную над грудью. Красавица, отметил Андерсон, — по крайней мере, в недавнем прошлом была красавицей; тревоги поймали ее красоту в силки. Женщина улыбнулась, и от темных глаз побежали беспокойные морщинки; кармазинные губы раздвинулись, обнажив ярко-красные зубы.

— Бетель, — шепотом пояснил Энгзли. — Они тут его жуют. Стимулятор какой-то. — Он почтительно склонил голову, сложил руки: — Саватди-кап[26].

— Саватди. — Взгляд ее метался между гостями.

Андерсон поискал глазами ребенка и обнаружил в углу — девочка наблюдала, как в пыли на потолке резвятся желтые ящерицы. К ужасу Андерсона, девочка была совершенно голая. Хрупкая, почти изможденная, лицо и впалый живот разрисованы какой-то белой пудрой — видимо, от солнца: два круглых пятна на щеках, полоса вдоль носа.

Женщина устроила им деревенский пир: белый рис и рыбное карри, хотя всего-то десять утра, и жестяные кружки с водой — Андерсон глотнул, не сомневаясь, что от этой воды заболеет в два счета. Но обижать женщину нельзя, и потому он набивал урчащий живот, и во рту у него был привкус железа. По золотистой щетине поля человек гнал водяного буйвола. Сквозь оконные решетки в дом рвалось солнце.

Энгзли подошел к ребенку:

— Я тебе кой-чего принес.

Из сумки он вынул куклу, и девочка приняла ее, не улыбнувшись. Подержала на вытянутых руках и прижала к груди.

Энгзли глянул на Андерсона, многозначительно воздев брови, — мол, видишь? Она рада.

Все расселись за деревянным столом, откуда уже убрали остатки завтрака. Двое белых мужчин, нервная женщина и притихшая голая девочка лет разве что трех в обнимку с нелепой рыжеволосой куклой. Слева от пупка у девочки было родимое пятно — будто красным вином плеснули. Тиская куклу, она смотрела, как мать ловко раздирает папайю на длинные ровные полоски.

Побеседовали с матерью. Энгзли говорил по-тайски, затем для Андерсона переводил на английский.

— Расскажите нам о Гаи.

Женщина кивнула. Руки ее не замирали ни на миг. Полосовали папайю ножом. Всякий раз, когда ломтик падал в жестяную миску, девочка вздрагивала.

Говорила мать очень тихо — удивительно, как Энгзли умудрялся расслышать.

— Гаи всегда была странная. — Голос у Энгзли — точно у робота. — Не хочет есть рис. Мы иногда заставляем, а она плачет и плюется. — Женщина скривилась. — Это беда. — Сначала ее пронзительное сопрано, затем ровный баритон Энгзли. Сначала эмоция, затем смысл. — Я боюсь, она умрет с голоду.

Будто спохватившись, она протянула дочери кусок папайи. Девочка, левой рукой сжимая куклу, потянулась правой, сплющила папайю, словно клешней, и Андерсон разглядел, что на правой руке у нее изуродованы три пальца. Как небрежный торопливый набросок — не прорисованы ни ногти, ни костяшки. Девочка заметила, как он смотрит, и сжала кулачок. Андерсон отвел взгляд, устыдившись. Неприлично же пялиться.

Мать перестала чистить папайю и извергла слова потоком. Энгзли еле за ней поспевал:

— Моя дочь говорит, в прошлый раз она жила в большом доме в Пхичите. Крыша жестяная. Говорит, наш дом плохой. Слишком тесный. Это правда. Мы бедные.

Женщина поморщилась, рукой обвела комнату. Девочка глядела на гостей, жуя папайю и тиская обмякшее кукольное тело.

— И все время плачет. Говорит, что скучает по своему ребенку.

— По ребенку?

Девочка смотрела, как мать говорит. Точно кролик в поле — навострила уши, слушает.

— По ее сыну. Плачет и плачет. Хочу, говорит, к маленькому.

Сердце у Андерсона забилось быстрее. Разум, впрочем, остался невозмутим.

— Давно она так говорит?

— Наверное, с год. Мы ей велим забыть. Мой муж ей объясняет: будешь думать о другой жизни — накликаешь беду. А она все равно. — Мать грустно улыбнулась, отложила нож и встала, будто руки умыла.

Мужчины тоже поднялись.

— Еще буквально пару вопросов…

Но женщина, по-прежнему улыбаясь, трясла головой и пятилась к двери.

Они посмотрели, как в соседней комнате ее смутная фигура что-то мешает в котле над низким угольным очагом.

Дитя сидело за столом, гладя куклу по дурацким волосам и немузыкально напевая. Андерсон наклонился к девочке через стол.

— Гаи. Твоя мама сказала, ты раньше жила в Пхичите. Расскажешь, как ты там жила?

Энгзли перевел. Андерсон затаил дыхание. Оба подождали. Не обращая на них внимания, девочка играла с куклой; черные пуговичные глаза будто насмехались над гостями.

Андерсон подошел, присел на корточки. У Гаи были материны высокие скулы под кругами белой пудры и материны тревожные глаза. Андерсон потихоньку сполз на пол и скрестил длинные ноги. Долго-долго, минут пятнадцать, он просто сидел рядом. Гаи показала ему куклу, и он улыбнулся. Они молча поиграли. Она покормила куклу и дала Андерсону, чтобы он тоже покормил.

— Славный ребенок, — наконец произнес Андерсон.

Она нежно щелкнула куклу по нарисованному носу.

— Очень красивый ребенок. — Андерсон говорил мягко, восхищенно. Послушал, как тайская речь Энгзли взлетает и ныряет, точно бумажные самолетики, что неверно взбираются в вышину, а затем падают, не попадая в цель. Может, Энгзли и говорит-то неправильно?

Гаи хихикнула:

— Это мальчик.

— Как его зовут?

— Нынг.

— Красивое имя. — Андерсон помолчал. — Чем ты его кормишь?

— Молоком.

— А рис он не любит?

Девочка покачала головой. Андерсон сидел совсем близко. Чуял папайю и мел — наверное, краска на лице.

— Почему?

Гаи скривилась:

— Рис плохой.

— Невкусный?

— Нет-нет-нет, плохой.

Андерсон еще подождал.

— Что-то случилось, когда ты ела рис?

— Плохое.

— А. — Он слышал все-все звуки: голос Энгзли, шуршание ящериц, бешено носящихся по потолку, торопливый стук собственного сердца. — Что случилось?

— Не сейчас.

— Я понял. В другой раз случилось.

— Когда я была большая.

Андерсон посмотрел, как солнце из решетчатого окна ползет по половицам, как на детских щеках сияют белые круги.

— Я понял. Когда ты была большая. Ты жила в другом доме?

Гаи кивнула:

— В Пхичите.

— Я понял. — Он заставил себя дышать ровнее. — Что там случилось?

— Плохое.

— Случилось плохое с рисом?

Она потянулась к миске, взяла кусок папайи и сунула в рот.

— Что случилось, Гаи?

Она улыбнулась им, и папайя закрывала ей зубы — вышла широченная оранжевая улыбка, точно у клоуна. Гаи покачала головой.

Они ждали очень долго, но больше она ничего не сказала. Водяной буйвол за окном куда-то ушел; солнце запалило пожар на полях. Из-под дома над чужаками посмеивались куры.

— На этом, я так понимаю, все, — в конце концов произнес Энгзли.

— Погоди.

Девочка опять потянулась к миске — на сей раз к ножу. Взяла его изуродованной рукой. Они, двое взрослых мужчин, так загляделись, что даже не двинулись — не отняли нож у ребенка. Посмотрели, как она взяла куклу, обернула рукоять условными кукольными пальцами, одним точным движением прицелилась ножом в себя и едва не ткнула в живот — кончик ножа коснулся винного родимого пятна.

Лишь тогда Андерсон вынул нож из ее изувеченных пальцев. Гаи не воспротивилась.

И сказала что-то еще. Прожигала их взглядом, задрав напудренное лицо. Ребенок-призрак, подумал Андерсон. Греза. А затем подумал другое: нет, она реальна. Это — реальность.

Снова повисла пауза.

— Ну? Что? Что она сказала?

Энгзли слегка нахмурился:

— По-моему, она сказала «почтальон».

Эшвью в штате Вирджиния нервировал Джейни. Пригород округа Коламбия, сплошь безвкусная эклектика, особняки для степфордских жен[35], какие она всю жизнь презирала: дома, начисто лишенные чутья к истории, каждый дюйм площади занят громадными неподатливыми гаражами. И однако… надо признать, эти новые дома-переростки, эти огромные ярко-зеленые дворы, эти дубы, что прямо-таки по струнке выстроились вдоль улицы, изогнув зеленые ветви над мостовой, пожалуй, могут привлечь ребенка.

Они несколько раз проехались туда-сюда по главной улице. Заглянули в три разные школы (в одной из них, очевидно, учился Томми Моран). Каждая школа была по-своему привлекательна — большие бейсбольные поля, большие игровые площадки.

— Узнаешь что-нибудь? — снова и снова спрашивал Андерсон, однако Ноа молчал. Ошеломленно, потерянно разглядывал дома с заднего сиденья, то и дело певуче бормоча себе под нос: «Эш-вью, Эш-вью».

— Мы здесь уже были, — сказала Джейни Андерсону.

Тот встретил их на автовокзале и оттуда направился прямиком в центр.

— Еще разок. Другой дорогой проедем.

Он развернул машину, и они поехали назад. Джейни уже зазубрила географию главной улицы наизусть.

«Старбакс», пиццерия, церковь, церковь, банк, бензоколонка, скобяная лавка, ратуша, пожарная станция — все это пролетало мимо вновь и вновь, будто город из грез.

Джейни глянула на Андерсона. Рулил он чопорно, упрямо выпятив челюсть. Он старше Джейни на двадцать четыре года, старше Ноа на шестьдесят четыре, а усталости ни следа.

— По-моему, Ноа ничего не узнаёт.

— Так нередко бывает. Порой дети больше привязаны к дому, чем к городу. Разные люди помнят разное.

В конце концов они добрались до ворот. Андерсон посовещался с охранником, тот проверил по списку и махнул им рукой — проезжайте, мол. Они медленно покатили по улице меж домов еще больше и новее. За домами в холмах мелькало поле для гольфа. Андерсон свернул к громадному кирпичному зданию — Джейни сочла, что дом этот смахивает на замухрышку, обвесившуюся аксессуарами. Из признаков жизни — только пластмассовый самосвал, что валялся у каменной дорожки, задрав колеса, точно перевернутый жук.

Они молча посидели в машине. Джейни наблюдала за сыном в зеркало заднего вида. По лицу не поймешь, о чем он думает.

— Ну-с, — произнес Андерсон. — Приехали.

— Они богатые, — внезапно сказала Джейни. — Томми был богатый. — Ее словно под дых ударили.

— Похоже на то, — и Андерсон выдавил скупую улыбку.

Да уж, неудивительно, что Ноа так сюда рвался. А кто бы не рвался? Дом плохо спроектирован — тоже мне, великое горе; кто будет счастлив в трехкомнатной полуподвальной квартирке, если прежде жил так?

Андерсон обернулся к Ноа, и его лицо, его голос смягчились:

— Тебе что-нибудь тут знакомо?

Ноа устремил на него слегка остекленевшие глаза:

— Не знаю.

Андерсон кивнул:

— Давайте зайдем и посмотрим?

Ноа как будто пробудился. Сам расстегнул ремень детского сиденья, выкарабкался из машины и пошел к двери.

Открыл им мужчина в рубашке-поло и отглаженных брюках хаки. Лицо красное и сердитое, обвисшие рыжие волосы; на гостей взирал с ужасом, как диабетик на отряд герлскаутов с печеньем. Джейни постаралась не пялиться ни на хозяина, ни на своего сына, который разглядывал парусиновые туфли этого человека. Прикусила язык, проглотила вопрос: «Малыш, это не твой папа из прошлой жизни?» — и от нервов чуть не захихикала.

Мужчина прожег их взглядом.

— Ну что ж, заходите, — проговорил он, отступил и придержал полуоткрытую дверь — им пришлось протискиваться в дом боком. Прихожая оказалась размером с бруклинскую гостиную Джейни. — Я скажу сразу: я против, — прибавил мужчина. — Так что если вы рассчитываете на компенсацию, будьте уверены, что…

— Компетенции нам не нужно, — решительно объявил Андерсон. Тоже, наверное, психует, догадалась Джейни. Доктор очень крепко стискивал ручку портфеля.

Мужчина прищурился:

— Что-что вы сказали?

— Я имел в виду — компенсации.

— Ясно. — И мужчина указал им на громадную гостиную. Джейни решила, что надо не дергаться, а просто дышать; пахло здесь сладкой выпечкой и цитрусовым антисептиком, от которого засвербело в груди. Где-то в глубине дома гудел пылесос.

Комната была обставлена изысканно и нейтрально — роскошная бежевая мебель, по стенам цветочные эстампы в рамочках. За раздвижными стеклянными дверями Джейни разглядела большой бассейн под тяжелым серым брезентом. Словно у заднего двора случилась парша.

— Вы пришли!

С галереи над гостиной им тепло улыбалась миниатюрная блондинка. На бедре у нее сидел невероятно пухлый годовалый младенец — а она держала его так, точно он невесомый. Красивая, круглолицая, тонкие нежные черты.

Женщина спустилась с галереи — гости же тем временем неловко застыли у камина. Женщина любезно улыбнулась Джейни и Андерсону, будто они явились на чай, и обоим по очереди подала руку. Волосы у нее на шее удерживала заколка из перегородчатой эмали — и заколка эта, отметила Джейни, идеально подходила к шелковистой канареечной блузке.

— Спасибо, что приехали в такую даль, — сказала женщина. — Я Мелисса.

Затем она повернулась к Ноа, протянула руку и ему. Он серьезно ответил на рукопожатие. Все наблюдали за ними не дыша — недоверчивый муж в дверях, двое психующих взрослых. Ноа застенчиво пошаркал ногами по ковролину, и Джейни в расстройстве разглядела, что на левой кроссовке у него пробивается дырочка у большого пальца. Еще одна материнская неудача.

Мелисса мило улыбнулась Ноа:

— Любишь овсяное печенье с изюмом?

Голос легкий, высокий, как у детсадовской воспитательницы. Ноа кивнул, глядя на нее во все глаза.

— Я так и думала. — Мелисса слегка подбросила младенца, усадила поудобнее. — Скоро испекутся. И я сделала мятный лимонад, если захочешь.

Такая обворожительная — эти блестящие светлые волосы, эта широкая улыбка… как у Ноа. Посторонний человек решил бы, что его мать — Мелисса. Такую мать выберешь по каталогу: хочу эту. Кто ж не захочет вернуться в этот большой дом, к этой миловидной маме, которая печет сладости. Джейни скрестила руки на груди. Кожа на плечах слегка бугристая — дерматологическая проблема, никогда не проходит насовсем. У Ноа та же беда. Захотелось протянуть руку, пощупать знакомую шероховатость его плеча. Он мой, подумала Джейни. Вот вам доказательство.

— Садитесь, будьте любезны, — предложила Мелисса, и все разом сели на изогнутый диван. Мелисса опустила младенца на пол, и все посмотрели, как он на пухлых шатких ногах ковыляет между мебелью. Подавленный Ноа прильнул к Джейни, повесил голову — веки опущены, глаз не разглядишь. Джейни сидела и впитывала его тепло.

Андерсон раскрыл портфель и вынул лист бумаги.

— Я тут записал, что говорил Ноа. Посмотрите, пожалуйста, — может, что-то совпадает…

Джейни мельком глянула на этот список:

Ноа Циммерман:

— необычайное знание рептилий

— умеет вести счет бейсбольного матча

— болеет за «Вашингтон Нэшнлз»

— упоминает человека по имени Поли…

Мелисса взяла лист, прочла, поморгала.

— Должна признаться… когда вы мне написали, я не поверила. Я и сейчас не то чтобы верю. Но здесь столько… сходств… И мы стараемся быть непредвзятыми, правда, Джон? — (Джон смолчал.) — Во всяком случае, я стараюсь. Я много в себе копалась, с тех пор как…

И она осеклась. Джейни машинально покосилась в окно на закрытый бассейн, отвела взгляд. Глаза у Мелиссы затуманились.

— Я рада, что вы приехали, — сказала она. Смахнула слезу и вскочила. — Так. Давайте я все-таки печенье принесу? Пригляди за Чарли, милый, хорошо?

Джон коротко кивнул.

— Прошу прощения, — сказал Андерсон, тоже поднявшись. — А где у вас?..

— Сюда. — Джон кивнул на дверь.

Андерсон опять извинился, вышел в коридор, после чего наступила тишина. Ноа разглядывал свои кроссовки. Джейни наблюдала, как младенец штурмует коварное ущелье между диваном и креслом. Мальчик шагнул, закачался и упал. Заплакал. Подошел Джон, подхватил его на руки.

— Ну ничего, — сказал он, механически подбрасывая дитя. — Ну ничего.

Андерсон миновал полуоткрытую дверь в пастельно-желтую спальню с плюшевыми зверями и колыбелью, затем другую дверь, закрытую, с карандашными буквами «СЮДА НЕЛЬЗЯ» — явно ребенок рисовал. Буквы жизнерадостные, точно на самом деле просто пошутили. Андерсон помялся, огляделся и приотворил дверь.

Здесь жил мальчик. И жил он здесь как будто вчера, а не пять с половиной лет назад. Покрывало, расшитое бейсбольными мячами и битами, аккуратно подогнуто под подушку; бейсбольные и футбольные награды на комоде сияют во всем великолепии фальшивого золота, словно их только что выиграли; в одной корзине бейсбольные перчатки, в другой мячи, а над корзинами висит вымпел «Нэшнлз» и плакат в рамке — змеи всевозможных видов. В углу синий детский рюкзак с монограммой «ТЮМ». Кажется, до сих пор набит учебниками. На полке в углу — несколько книг про Гарри Поттера, а также бейсбольная энциклопедия и три определителя змей.

Андерсон вышел, закрыл за собой дверь и поспешил в уборную.

Там заперся, плеснул водой на щеки и в панике уставился на серое лицо в зеркале.

Это не они.

Подозрение закралось, едва Андерсон вошел в дом, а теперь он совершенно уверился.

Чарли — совсем кроха, слишком мал, родился уже после предыдущего воплощения, Ноа не может его помнить. Томми любил змей, а не ящериц. И Ноа ничего тут, похоже, не узнаёт. Это не та семья.

Андерсон сам виноват, конечно. Мозги-то уже не те. Потерял слово «ящерицы» и вместо него написал «рептилии». Не спросил, сколько лет младшему брату Чарли. Крошечные, важные, нехарактерные ошибки, что завели его не туда — и привели к катастрофе.

Он слишком распетушился. Такое наслаждение — двигаться вперед; захваченный желанием двигаться и не останавливаться, он чуть не забыл обо всем, что с ним творится.

Он рукой провел по волосам. Этой истории конец. И ему конец. Его вера в слова все-таки пошатнулась, а с нею — и остатки веры в свои профессиональные способности.

И что теперь? Он дал маху; сейчас он войдет в гостиную и все исправит. А потом вернется домой. Вернется и продолжит? Никаких продолжений; все, напродолжался. Что-что, а это ясно. Достойный финал долгой и постыдной карьеры. Ах, с каким тщанием он добивался забвения.

Андерсон привалился к раковине, собираясь с духом пред неизбежным.

Джейни чуяла аромат печенья через всю комнату.

— Надеюсь, вы любите, когда они теплые! — крикнула Мелисса, воздев блюдо повыше, как на обложке руководства по этикету приема гостей. Из кухни она вернулась бодрая и посветлевшая — щеки порозовели, губы заново подмазаны розовой помадой. Вручила печенье Ноа, водрузила блюдо на приставной столик. Сладость маскировала цитрусовый аммиак дезинфекции и кислятину, которую Ноа повсюду приносил с собой. Интересно, заметила ли Мелисса.

Джон посмотрел на жену поверх младенческой головы и, скривившись, объявил:

— Чарли мокрый.

Мелисса резко рассмеялась:

— Ну так переодень его.

Их взгляды скрестились, и Джейни сделала вывод, что сегодняшнему светскому визиту предшествовал не один диспут. Джон вздохнул и вместе с сыном отбыл из гостиной.

Ноа замер на диване, сунув печенье в рот и зажав руки между коленками. Головы он не поднимал.

— Итак, — Мелисса живо повернулась к Джейни, — я так поняла, Ноа болеет за «Нэшнлз»?

— Да.

— Кто твой любимый игрок, Ноа?

— Циммернатор, — с набитым ртом сообщил Ноа ковру.

— Он любит Райана Циммермана. Из-за фамилии, как вы понимаете, — пояснила Джейни.

Но глаза у Мелиссы расширились:

— У Томми он тоже был любимый игрок!

Услышав имя, Ноа вздернул голову. Трудно было не заметить.

Мелисса побелела. Посмотрела на Ноа. Нервно облизнула губы.

— Т-Томми? Ты Томми?

Ноа неохотно кивнул.

— О господи. — Мелисса прижала руку к горлу. Розовая улыбка плыла по ее лицу совсем отдельно от повлажневших голубых глаз.

Джейни это снится? Или все взаправду?

— Томми. Иди сюда, — сказала эта другая мама. И раскинула белые руки. — Иди к мамочке.

Ноа отвесил челюсть.

Мелисса подхватила его с дивана, словно тряпичную куклу.

Не может такого быть, подумала Джейни. У него такое же раздражение на плечах, как у нее, Джейни. Спустя считаные секунды после его рождения она поднесла Ноа к груди, и он присосался тотчас. «Сразу видно профи», — гордо сказала акушерка.

— Ой, мальчик мой. — И Мелисса заплакала ему в волосы. — Прости, прости меня.

— Э! — сказал на это Ноа. В ее объятиях у него уже порозовел лоб, и слово выпало изо рта каким-то писком.

Когда Ноа вынули из Джейни, врач поднял его повыше, чтоб она посмотрела. Ноа был еще привязан к ней пуповиной, весь в крови и белой первородной смазке. Лицо багровое, перекошенное, прекрасное.

— Деточка, прости меня. Я сглупила, — сказала Мелисса. Голос хриплый. По щекам течет тушь. — Я знаю, что я наделала. Я всегда проверяю задвижку. Я думала, что проверила. Я дура.

Джейни еле видела макушку Ноа. Лица не видела вообще.

— Э! — снова пискнул Ноа. — Э!

— Я не закрыла задвижку! Я всегда проверяю. Какая же я дура. — Мелисса вцепилась в его закаменевшие плечи, и кожа у него пошла пятнами, ярко покраснела, под цвет футболки «Вашингтон Нэшнлз». — Но почему ты утонул, детка? Почему? Ты же учился плавать!

— Э! — ответствовал Ноа.

Да только это не «э!», вдруг сообразила Джейни. Он говорит «нет».

— Нет, — повторил Ноа. Выгнул шею, высвобождая голову, и Джейни разглядела, что глаза у него крепко зажмурены. Он извивался, но никак не мог вырваться. — Нет-нет-нет!

— Я же не знала, что ты пойдешь в бассейн, — задыхаясь, тараторила Мелисса. — Мне в голову не пришло. Но ты же умел плавать! Ты умел. Господи, какая я дура, Томми. Твоя мамочка дура! — Она отерла глаза и наконец отпустила Ноа.

Он попятился. Его так трясло, что стучали зубы. Джейни шагнула к нему:

— Ноа, ты как?

— Томми. — Мелисса вновь простерла к нему мягкие белые руки.

Он переводил взгляд с одной женщины на другую.

— Уйдите! — заорал он. — Уйдите!

Он отступал от них подальше, перевернул столик, рассыпал печенье по полу.

— Где моя мама? — завопил он на Джейни. — Ты сказала, мы поедем к маме! Ты же сама сказала!

— Ноа… — начала Джейни. — Малыш, послушай меня…

Но он закрыл глаза, заткнул уши руками и громко запел, чтоб ничего не слышать.

В гостиную ворвался Андерсон, а за ним Джон с младенцем в одном подгузнике. Джон обозрел всю сцену — сначала Ноа, затем свою жену с черными полосами по щекам, точно следы покрышек на шоссе.

— Вы что натворили? — спросил он.

Ноа сидел за столом в кухне, зажмурившись и заткнув уши. И по-прежнему пел. Не желал даже посмотреть на Джейни, а когда она положила руку ему на плечо, заерзал и отодвинулся. На блестящей мраморной столешнице стояло новое блюдо печенья. Их запах пропитал всю кухню, сильный и тошнотворный, как ошибка, которую поздно исправлять.

Андерсон откашлялся. Глаза б мои тебя не видели, подумала Джейни.

— Мы ошиблись. — Говорил он то ли со всеми разом, то ли вообще ни с кем. — Похоже, это не то предыдущее воплощение. — Никто ему не ответил. — Дайте я объясню… — продолжил он, но больше не сказал ничего. Похоже, он в тупике — может, тыкался в тупик носом с самого начала.

Мелисса сгорбилась за столом. Она прикусила губу, и губа теперь кровоточила. На воротнике желтой блузки пятно крови, кровью измазаны белые зубы.

— Я думала, я что-нибудь пойму, — пробормотала она.

В волне ее светлых волос Джейни разглядела седую прядь.

Джон с пачкой детских салфеток отирал жене лицо, сунув младенца под мышку, точно гигантский ерзающий футбольный мяч.

— Нечего тут понимать, — сказал Джон. — Это был несчастный случай.

Он нежно отер с ее щек и подбородка черные следы. Мелисса не сопротивлялась — сидела, безвольно уронив руки на колени. Он смывал ей макияж, и она становилась моложе — совсем ребенок.

— Ты всегда так говоришь, — простонала она. — Но это же я виновата.

— Задвижку оставила открытой не ты. — Младенец взвыл. — Ты сама это знаешь. Такое может случиться с кем угодно. Не повезло.

— Но он же учился…

— Он неважно плавал.

— Но если б я проверила задвижку…

— Пора это прекратить, Мел.

Пора это прекратить.

От его слов Джейни наконец очнулась. Эта женщина потеряла сына, подумала она. Эта женщина потеряла сына. Джейни подождала, пока слова осядут внутри. Перед глазами — она ничего не могла поделать — возник миловидный светловолосый ребенок, барахтающийся на дне бассейна. В хрустально-голубой воде плавает его мертвое тело. Мертвый ребенок — все ведь проистекает из этого обстоятельства, так? Мертвый ребенок — хуже всего; ничего не бывает ужаснее. А они втроем явились сюда и так поступили с этой женщиной, которая и без них страдает невообразимо: разбередили в ней надежды, а потом жестоко их задушили, и совершенно не важно, нарочно они это или нечаянно. И этой женщине сделала больно она, Джейни; Ноа тут не в чем упрекнуть. Андерсон движим диктатом собственной этики, которую Джейни и постичь-то не удается. Но она — мать, она обязана была подумать головой, а она не подумала и поступила с Мелиссой жестоко. Бессовестно поступила — а все потому, что не захотела взглянуть в лицо правде. И какова же правда?

Томми Моран умер и не вернется.

«Случай» Андерсона закрыт.

А Ноа болен.

Пора это прекратить.

Младенец все верещал.

— Мел. — Муж гладил ее по голове, как щенка. — Чарли есть хочет. Ты ему нужна.

Мелисса машинально забрала ребенка у мужа. Ловко задрала блузку и бюстгальтер, и наружу выпрыгнула круглая грудь с большим розовым соском, нежданным, словно космический корабль. Джейни почувствовала, как Андерсон отвернулся, но сама не могла отвести глаз. Мелисса приложила голодного младенца к груди, и вскоре ее лицо слегка разгладилось.

Джейни от стыда вспотела, по шее текло. Она ведь и Ноа вынудила все это пережить — только сильнее его запутала, а все ради чего?

— Простите меня, — сказала она Мелиссе.

Та закрыла глаза, погрузившись в ощущения, и Джейни вспомнила, как покалывают груди, когда они наливаются молоком и тяжелеют, как острые зубки теребят сосок, как испускаешь вздох из самой глубины нутра, когда младенец набирает молоко в рот.

— Вам пора, — сказал Джон, хотя это и так было ясно.

Он молча провел их через дом; Ноа по-прежнему зажимал уши, Джейни рулила им за плечи, а Андерсон шел замыкающим. Джон открыл парадную дверь. На гостей не глядел.

Все трое выползли на крыльцо, на красивую улицу. Деревья махали ветвями на ветру; вдалеке зеленью блестело поле для гольфа. Мимо по тротуару просвистел мальчик на велике — так яростно куда-то намылился, что чуть их не сбил. Джейни посмотрела, как он, виляя колесами, удаляется по улице.

Они отъехали в молчании. Джейни сидела сзади с Ноа. Тот так и не открыл глаз, не опустил рук. Через некоторое время руки упали сами, и Джейни сообразила, что он заснул.

Ноа болен.

В уме она присмотрелась к этим словам. Они лежали бессмысленным грузом, точно невинный на вид кусок плутония.

Андерсон свернул, затем свернул опять, и охранник выпустил их из ворот. Они вернулись в мир — в непонятную, беспокойную реальность. По главной улице покатили к мотелю. Женщина в GPS долбила свою равнодушную песню:

— Продолжайте двигаться ноль, запятая, две десятые мили. Сверните налево на Плезант-стрит.

Плезант, подумала Джейни. Слово отдалось в голове эхом, перекроилось в «психоз».

За окном местная средняя школа расходилась после уроков. Бугаи-старшеклассники брели к автостоянке, громко и задорно перекликаясь.

— Поверните налево на Психоз-стрит. Перестраиваю маршрут.

Маршрут. Сизифов труд.

— Продолжайте двигаться ноль, запятая, две десятые мили по Психоз-стрит. Сизифов труд. Сизифов труд.

Они свернули вбок, миновали местный банк в переулке — милый переулочек с небольшими домиками, с американскими флагами на верандах. Боковая улица. Побочные эффекты.

— Продолжайте двигаться ноль, запятая, три десятые мили. Поверните налево на Катарина-плейс.

Катарина. Кататония.

— Поверните налево на Кататония-плейс. Перестраиваю. Сизифов труд…

Андерсон смотрел на Джейни в зеркало заднего вида.

— Я должен извиниться, — тихо сказал он. — Ясно, что это не то воплощение. Надо было мне догадаться. Я упустил детали, которые не должен был упускать.

— Детали? — Джейни затрясла головой, надеясь, что в мозгу прояснится.

— Да. Младший сын, Чарли, — слишком маленький, Томми не мог его знать. Я думал, у них Чарли постарше.

Как бросить попытки, если речь о твоем сыне? Но где-то же надо остановиться.

Пора это прекратить.

— Поверните налево на Отрицание-роуд. Сизифов труд.

Машина петляла по улицам как бог на душу положит. А Андерсон все говорил:

— И я им сказал «рептилии». Надо было сказать «ящерицы». Это я зря. Обычно я так не делаю, но это не оправдание. Я не выразился точно. Не уловил разницы между змеями и яще…

— Джерри. Тормозите.

Он свернул к тротуару. Смотрел вперед, и на загривке у него блестели капли пота.

— Что?

— Хватит, Джерри.

— Я согласен, безусловно, это был не тот… дом.

Он что, тупой?

— Нет, я не об этом… С меня хватит школ, и магазинов, и домов. Хватит. Отвезите нас, пожалуйста, в мотель.

— Мы туда и едем.

— GPS сказал — налево. А вы свернули направо. Целых три раза.

Андерсон нахмурился:

— Да быть не может.

— С чего, по-вашему, она все твердит «перестраиваю маршрут»?

— А. — Он стиснул руль — аж костяшки побелели. — А.

Он смотрел в ветровое стекло, точно в море потерялся.

Джейни постаралась говорить поспокойнее:

— Джерри. Послушайте меня. Нет никакого предыдущего воплощения. Ноа все выдумал.

Андерсон смотрел перед собой, точно там, на асфальтовой мостовой, таились ответы.

— То есть?

Джейни посмотрела на спящего сына. Он сполз в детском кресле — голова завалилась на плечо, бледные ресницы трепещут. Ремень безопасности впечатался в щеку — останется след.

— Он все сочинил. Потому что у него шизофрения, — сказала Джейни.

Что ж, вот она и произнесла это вслух — слово, которое звучало так, будто в организме разладилось всё одновременно.

Джейни открыла дверцу и вышла. Согнулась пополам, уперев руки в колени, занавесилась густыми волосами. Ужасно закружилась голова. Джейни опустилась на колени. Тротуар был твердый и прочный, как реальность.

— Вам нехорошо? — Андерсон заслонял глаза и неуверенно смотрел себе под ноги.

Такие люди, люди в отчаянии — как вот она и Андерсон, — опасны, внезапно подумала Джейни. Перед глазами возникла другая мать с черными дорожками слез по щекам. Опять затошнило — на сей раз от стыда. Но и полегчало. Эта дверь захлопнулась. Джейни вернулась в настоящую жизнь, пусть эта жизнь и кошмарна.

Андерсон потер лицо.

— Ему поставили диагноз, — произнес он.

Джейни огляделась, словно надеялась, что кто-нибудь возразит — трава, асфальт, машины, что неслись мимо по пути в супермаркет или торговый центр.

— Да.

— Кто?

— Не совсем диагноз. Это гипотеза. Доктор Ремсон. Детский психиатр из Нью-Йорка. Судя по всему, один из лучших.

Получи — пусть тебе будет больно. Впрочем, Андерсона, похоже, не задело.

— Почему вы не сказали?

— Боялась, наверное, что вы откажетесь с нами работать.

Он сверкнул глазами:

— Вы вообще представляете, что сказали бы мои коллеги, если бы… — Он медленно вдохнул, с трудом овладел собой. — Вы… — Губы его дрогнули и замерли.

Непросто, должно быть, держать этот фасад под контролем. — Надо было сказать.

Плевать я хотела на ваших коллег, подумала Джейни. Плевать я хотела, что случается с людьми после смерти. Мне важен только этот мальчик в машине. На все остальное я плевать хотела.

— Да. Надо было, — равнодушно согласилась она. — Когда у тебя болен сын, ты сам не свой и ведешь себя не пойми как. В голове туман. — Она отерла влажные глаза. — Зря я так, это было безответственно. — И она говорила всерьез.

Андерсон тряхнул головой:

— Нет у Ноа никакой шизофрении.

Внутри забилась надежда, и Джейни растоптала ее, пока та не натворила новых дел.

— Это вы с чего взяли?

— Это мое профессиональное мнение.

Она встала и скупо ему улыбнулась:

— Вы уж простите, но сейчас меня это как-то не очень убеждает. — Он поморщился, но она сделала вид, что не заметила. — И кроме того, вы же видели, как он себя вел сегодня.

— Это было не то воплощение. — Андерсон приуныл. — Это я виноват. Он расстроился. Но…

— На этом все. Истории конец, Джерри.

— Да. Разумеется. — Он медленно кивнул. — Разумеется. Мне только надо… — прибавил он. Затем отошел на газон и заозирался, будто дорогу искал.

— Мама-мам?

Ноа просыпался. Потянулся, послал Джейни улыбку таранной силы.

— Ты как, малыш? — Она погладила его по волосам, потерла красную отметину от ремня у него на щеке. — Есть хочешь? У меня гранола в сумке.

Он сонно улыбнулся:

— Мы уже приехали?

— Мы почти рядом с мотелем.

— Нет, мама-мам, — сказал он терпеливо, будто она дурочка. — Когда мы поедем на Эшвилл-роуд?

Дениз проснулась с именем на губах. Со вкусом имени на языке — горечь и соль, земля пополам с морем. Десять секунд разрешила себе полежать — секунд на семь дольше, чем полагалось, — а затем выволокла себя из постели. Тщательно оделась, лишний раз проверила, правильно ли застегнула пуговицы на блузке и на блейзере, оглядела чулки — нет ли дорожек, — подняла и скрутила волосы в узел, заколола, чтоб не разбегались. В доме дресс-код нетребовательный вплоть до абсурдного (джинсы и треники, ты подумай, а?), но Дениз всю жизнь одевалась строго, даже в первые годы, когда была помощницей преподавателя, и отказываться от привычки не намерена. Вдобавок это важно для пациентов и их родных — сразу ясно, что тебя уважают.

Заправила постель, пижаму сунула в корзину и лишь тогда разрешила себе поход в ванную. На полке над раковиной, за аспирином и тампонами, прятался флакон таблеток доктора Фергюсона. Дениз достала таблетку, порезала на четвертинки столовым ножиком, который держала там же. От половины таблетки ее кружило и шатало, ничего хорошего, от целой — в голове до ночи туман, а четвертинки, как правило, хватало. Дениз проглотила ее всухую и поставила флакон на место, закрыла шкафчик до щелчка.

Ну вот. Вот она какая. Знакомая клякса лица, и влажные карие глаза, и черные волосы. Корни уже видны; давным-давно пора в парикмахерскую. Жалко, что нельзя, как многие другие чернокожие женщины, сбрить это все под ноль и забыть. Поневоле залюбуешься — простота, лоск, никакой возни. Но Дениз с такой прической будет неуютно, будто она… как бы это?.. не готова.

В кухне она включила кофеварку и радио, разбила яйца в сковородку. Наверху топал Чарли — чем-то там занят, чем уж пятнадцатилетние занимаются по утрам. Натянуть футболку и джинсы — дело пары секунд.

— Чарли! Завтракать!

Постояла, привалившись к кухонному шкафчику, посмотрела, как жарятся яйца, послушала новости по радио. За окном на щетине только что засеянного кукурузного поля поблескивала изморозь. Зима выдалась долгая, вроде закончилась, а все никак не уйдет — вновь и вновь совершает круги почета. Во дворе одинокая птица безуспешно пыталась испить полузамершей воды из птичьей купальни.

Чарли затопотал вниз по лестнице. Всякий раз Дениз поражалась, что эта громадина, увенчанная прыгучими дредами, явилась на свет из ее стройного тела, что перед ней ее сын — вот эта туша, мелькавшая поблизости с утра до вечера. Чарли плюхнулся на стул, ножом и вилкой ритмично застучал по столу.

Дениз поставила перед ним дымящуюся тарелку и села.

— Яичницу тебе пожарила.

— Спасибо, мама. — И он подскочил налить себе соку.

— Чарли, сядь, от тебя голова кругом.

— Нормально спала? Или опять собака мешала?

Дениз не ответила; что, она снова кричала во сне?

Он поэтому спрашивает?

— Нормально.

— Хорошо. — И Чарли опять грохнулся на стул.

Нет, ничего не слышал. Дениз тихонько выдохнула.

Это, конечно, не означает, что она не кричала.

Она сидела, слушая бубнеж радио, но не вникая в слова. Таблетка действовала, и Дениз отдавалась каденциям голоса — мужского голоса, истекавшего здравомыслием и однообразием; эти мирные, предсказуемые ритмы выглаживали и войну, и землетрясение, и ураган. Настанет конец света — конец света уже настал, — но можно не сомневаться: этот голос никуда не денется, он расскажет тебе, как все случилось.

— Мама?

— М-м-м?

— Я говорю — бекона нет больше?

Дениз заставила себя встать, и ее повело; открыла холодильник и постояла, держась за него, глядя в белое нутро на яркие холодные штуки. А, вот она, упаковка, — блестит.

— Сначала прожуй, потом говори. — Шагнула к плите, выложила бекон на сковородку. Он зашипел, капельками масла заплевал ей приличную коричневую юбку. От одного запаха Дениз стало ясно, что сама она не сможет проглотить ни кусочка. Надо же, до чего неаппетитным бывает бекон.

Новости закончились, началась классическая музыка. При сыне Дениз всегда включала по радио классику: Чарли полезно. И по той же причине вечерами смотрела при нем новости или документальное кино про природу, хотя предпочла бы мыльные реалити-шоу — забыться, наблюдая, как бесчинствуют глупые богачи. Доктор Фергюсон думал, что после всего Дениз слегка отпустит вожжи, а вышло наоборот.

Она обернула полоски бекона бумажным полотенцем и отнесла к столу, вывалила эту лоснящуюся мерзость поверх яиц и снова опустилась на стул.

— А ты чего не ешь, мама?

— Погоди. У тебя же сегодня с утра контрольная по обществознанию? Мы с тобой не повторили…

— Контрольная в пятницу была. Но, по-моему, ништяк.

— Чарли Крофорд!

— Да нормально. По-моему, все получилось нормально.

— Ты и на уроках английского так изъясняешься? Она тебе поэтому удовлетворительно с плюсом поставила?

Чарли пригнулся к тарелке и принялся набивать рот беконом.

— Не-а.

— А то, знаешь ли, если хочешь в хороший колледж, надо бы стараться получше. Консультант в колледже так и…

— Я справляюсь.

Он глянул на мать, затем в тарелку, подобрал на вилку остатки яичницы. Кто его знает, как оно там на самом деле? Чарли всегда учился неплохо, но в таком возрасте, едва начнутся гормоны, дети слетают с катушек; вон, сын соседки, Марии Клиффорд, только вчера ходил в отличниках, оглянуться не успели — а его уже выгоняют из школы, на бензоколонке теперь работает.

— Мама, поешь бекона. Вкусный же.

Чарли положил перед ней кусок и смотрел, пока она не подобрала бекон со стола.

— Чего ты ко мне прицепился с утра пораньше?

— Так ты ж не ешь ничего.

— Я ем. Вот, видишь? — Дениз взяла клинышек бекона и положила на язык. Во рту словно сгорело что-то. Она сдвинула бекон за щеку — выплюнет, когда Чарли уйдет. — Ладно. Постараюсь сегодня вернуться вовремя, поужинаем как нормальные люди.

— Не могу. Репетиция.

— Репетиция.

— Ага.

— Может, лучше поучишься, чем по барабанам стучать невесть у кого в подвале?

— В гараже.

— Ты же понимаешь, о чем я.

Он пожал плечами, оттолкнулся от стола. Подхватил с пола рюкзак. Соседская псина опять залаяла. Слышно по всей Эшвилл-роуд — даже на шоссе, наверное.

— Сделал бы кто доброе дело — пристрелил бы эту тварь, — сказал Чарли, уже направляясь к двери.

— Веди себя хорошо, — сказала Дениз.

Он ухмыльнулся ей из-за болтающихся дредов:

— Я всегда веду себя хорошо.

И ушел.

Первым делом она выплюнула бекон. Затем выключила радио. Зла не хватает на эту музыку. В доме ее тоже вечно крутят — пичкают стариков музыкой, как таблетками. Глотай, тебе полезно, хотя от музыки этой только и радости, что на целый день весь немеешь. Латино-американцы хотя бы свою музыку слушают — барабаны, духовые, потанцевать можно (не то чтобы Дениз стала бы танцевать). И все равно она ловила себя на том, что в палате у миссис Родригес тянет время, обтирает ее пухлые загорелые руки, а между тем играет такая вот музыка, и на столе растения в горшках цветут, и дочь миссис Родригес, безмятежная как незнамо что, решает кроссворды прямо у постели, хотя миссис Родригес не узнает родственников вот уже минимум года два. Мыть пациентов Дениз любила. К запахам приучилась, а миссис Родригес не такая хрупкая, как большинство, можно не бояться, что тронешь пальцем — и расцветет синяк, как у многих белых. Это успокаивает — просто касаться другого человека, без голода, без разговоров. Просто кожа к коже. Тело, мочалка, приносишь пользу. И Дениз задерживалась в палате. Ну да, так нечестно, ее ждут другие пациенты, у которых ни близких, ни цветов, ни музыки. Надо бы сегодня шевелиться пободрее.

Смакуя тишину, она мыла посуду, воображала палату миссис Родригес. Убрав тарелки, прислонилась к шкафчику и посмотрела на часы, стараясь ни о чем не думать. 7:00. 7:30. Знала, что имя вольно скачет где-то в глубине сознания, но таблетка его заглушила, Дениз больше не слышно. Когда минутная стрелка наконец показала 7:55, Дениз допила остатки кофе и с бесконечным облегчением вздохнула.

Ибо он начался. Долгий-долгий день.

Дом престарелых «Оксфорд» некогда был не лишен притязаний. О них с порога возвещали высокие искусственные пальмы, и колонны, и горные виды по стенам, и даже название, которое не имело ни малейшего касательства к высшему учебному заведению: кто-то просто решил, что оно красивое. Но по ходу дела что-то разладилось. Линолеум жестоко исполосовали следы от кресел, каталок и тростей; вестибюль попахивал лизолом и сигаретами охранника, все пропитала затхлая прогорклая вонь очень старых и больных людей. Потолок над лифтовым холлом обвис струпьями после протечки — ремонт так долго откладывали, что потолочная рана успела почернеть, точно на сбитой в кровь коленке развилась гангрена.

Беда в безразличии, считала Дениз. Всем безразлично, поэтому ничего не меняется. Менялось только начальство — столько раз, что ни один сотрудник уже не знал наверняка, кто нынче владелец и где он обретается; пациенты в доме не задерживались и пожаловаться не успевали, а их родственники добирались сюда редко, хотя до города — жалких пятнадцать миль. Замкнутый круг: до того унылое заведение, что никто сюда не едет, а поскольку никто сюда не едет и не жалуется, уныние продолжает сгущаться. В другое время Дениз сама бы взялась приводить дом в порядок, для начала побеседовала бы с уборщицами, поинтересовалась, пользуются ли они средствами дезинфекции, и если вдруг да, то какими, однако нынче ее что-то не греет брать на себя чужие обязанности.

Свою работу она выполняла; мило улыбалась и трудилась изо всех сил, невзирая на то что временами на нее выливали ведра говна (грубостей Дениз не любила, но порой без грубостей не обойтись). Она трудилась, невзирая на гниющий потолок, на вопиющую нехватку персонала, из-за чего пациенты, бывало, оставались без присмотра на целые часы, невзирая на то что на посту вечно не доищешься гидроморфона и морфина, как раз когда они нужны позарез. Дениз была благодарна — за то, что есть работа, за то, что есть зарплата, за то, что все это занимает тело и поглощает внимание, почти не касаясь сознания. Однако в последнее время сознание все чаще гуляло само по себе, и Дениз это не нравилось. К примеру, мистер Костелло, умирающий от рака легких. Зачем она спросила, страшно ли ему? Откуда взялся такой вопрос?

Наверное, Дениз допекла его невозмутимость. В носу у него торчали трубки кислородного баллона, питался мистер Костелло разве что ледяной стружкой и омлетами, прерывисто спал дни напролет, только в сонных зеленых глазах, созерцавших разложение тела, читалось любопытство; даже, пожалуй, удовлетворение.

— Ну, как мои делишки?

Дениз проверяла его кислородный баллон.

— Силен как бык.

— Черт. А я-то надеялся уже помереть.

— Ну перестаньте.

— Вы думаете, я вру. Я не вру.

— Вам не страшно? — Слова сами вылетели у Дениз изо рта — она и не сообразила, что это она такое говорит.

— Не. Я, знаете ли, последний из могикан. Все уже ушли. — И мистер Костелло махнул рукой, будто его жена и друзья только что отлучились в коридор.

— Тогда хорошо, — сказала Дениз и прибавила: — В смысле, что вам не страшно.

Он посмотрел на нее с интересом. Умный старик. Раньше был… химиком, что ли? Инженером?

— А чего мне бояться?

Она улыбнулась:

— Я как-то не думала, что вы верующий, мистер Костелло.

— Не, ну какой из меня верующий?

— Но… вы же считаете, дальше будет что-то еще? После?

— Да нет. Я считаю, что на этом, пожалуй, все.

— Ясно. Ну ладно. — Дениз прошиб пот. — И это вас… не волнует? Вам от этой мысли не тяжко?

— Вы меня пытаетесь обратить? Или наоборот?

Дениз не совсем поняла, что означает «наоборот», и вопрос ей не понравился.

— Извините, что лезу не в свое дело, — буркнула она и перевела взгляд на баллон. Наполовину пуст.

— Знаете, что тяжко, миссис Крофорд? Трубки эти в носу. Вот они чертовски бесят. Может, вынете?

— Вы же понимаете, что я не могу.

Мистер Костелло упрямо ей улыбнулся:

— Это почему еще? Какая разница?

— Можно вазелином смазать — вам полегчает.

— Да нет, не беспокойтесь.

Он посмотрел на свои руки. Кожа тонкая, отметила Дениз, как бумага, на которой пишут письма из-за океана. Интересно, пользуются ли ею по-прежнему, пишут ли письма вообще? Наверное, только электронные. Дениз такие письма получала лишь от Генри, давным-давно. Тонкие голубые конверты прилетали аж из Люксембурга, или из Манчестера, или из Мюнхена в ее маленький почтовый ящик в Миллертоне, штат Огайо, и она стояла на дорожке, и письма эти пульсировали жаром в руках. Дениз долгими часами разглядывала синие чернильные каракули на тонком листке, разбирала слова, перечитывала нежности, брошенные между делом, — и хотел, чтобы ты была здесь и тоже услышала. То было в самом начале, прежде чем они с Генри поженились, — она работала помощницей преподавателя, а он играл по клубам Дейтона и гастролировал.

Я о том и толкую, сказала она себе. Вот зачем об этом сейчас вспоминать? Что со мной такое?

— Я всю жизнь думал: помрешь — и тебе капут, — говорил между тем мистер Костелло. — Всему крышка, и тебе крышка. Но честно вам скажу: я иногда сомневаюсь. Я не верю ни в Бога, ни во что. Поймите правильно. Но у меня, пожалуй, неплохое предчувствие.

— Рада слышать, — откликнулась Дениз. Она все возилась с кислородным баллоном. Менять пока не надо, решила она. Может, этот баллон и мистера Костелло переживет.

В четыре, закончив с подкладными суднами, перевернув мистера Рэндольфа и заглянув к миссис Родригес — эта обалдевшая полуулыбочка скрашивает дни, — Дениз позвонила Генри. Стояла у сестринского поста, слушала, как телефон все гудит и гудит, собралась было повесить трубку, и тут ей в ухо прыгнул голос:

— Лло? Лло?

Она ничего не сказала. Из трубки доносилась знакомая музыка. «Панноника» Телониуса Монка[36]. Музыка жестко ударила ее под коленки. Еще можно повесить трубку…

— Дениз? Ты?

— Я.

Он усмехнулся:

— Как не узнать это молчание.

— Ну да, — ответила она. И помолчала еще, пусть послушает.

— Чарли как?

— Нормально.

Сколько ж месяцев они не разговаривали? Дениз потеряла счет.

— Ну, а как ты?

— Я, Генри, прекрасно. А ты?

— Да как обычно. Наконец-то выгнали директора, на всю голову простуженного, и наняли нового, такого же болвана. Про бюджет даже не спрашивай. У меня ни аудитории больше нет, ни фортепиано — езжу с тележкой по аудиториям, будто пончиками торгую. Вот как работать, если ты с тележкой?

— Не знаю.

Преподавание обсуждать неохота. Дениз, впрочем, все равно привиделась аудитория — на пальцах меловая крошка, по стенам цветной картон для поделок. Мелом, правда, сейчас уже не пишут. У Чарли в школе только интерактивные доски.

— Заставил всех петь а капелла. И хочу тебе сказать: второклашки, поющие а капелла, — прискорбное зрелище. «Это твоя-а земля…»[37] — Пародийная фальшь повисла в телефонном молчании.

Он старается, сказала себе Дениз. Он взаправду старается.

— Ну, что Чарли поделывает?

— По-прежнему повернут на этой своей группе. Репетируют с утра до ночи.

— Репетируют, а? И как он? Хорош?

— Не знаю. — Она поразмыслила. — Может быть.

— Тогда помоги ему Господь.

— Да ты никак в религию ударился?

— Барабанщик не привередничает — кто поможет, тот и друг.

Оба рассмеялись, и от привкуса былого соучастия у Дениз больно сжалось горло.

— Мог бы ему и позвонить. Сам послушать. Он по тебе скучает, я же вижу. Ни за что не признается, но скучает.

— Ни за что не признается, а?

Дениз почувствовала, как в нем разгорается злость.

— Он просто замкнутый. Подросток. Вот и все. Ничего такого.

— Ничего такого?

— Генри.

— Вот ты мне просто ответь. Вы хотя бы имя мое произносите? Думаете обо мне хоть изредка? Или живете, будто меня и не было? Потому что у меня ровно такое впечатление.

— Конечно, мы о тебе говорим. Постоянно, — соврала она. — Генри, пять лет прошло, по-моему, нам обоим пора…

— Пять лет — ничто. Говно эти пять лет.

Дениз поморщилась. Он нарочно ее провоцирует. На провокацию поддаваться нельзя.

— Ну хорошо. На этой жизнерадостной ноте я…

— Дениз? Ты знаешь, какой сегодня день?

Она смолчала.

— Ты же за этим позвонила? О Томми поговорить?

Имя застало ее врасплох. На миг в легких не стало воздуха.

— Нет, — сказала она.

— Я его вижу постоянно. Понимаешь, да? Во сне.

— Слушай, Генри, я кладу трубку. — Но не положила — так и цеплялась за нее.

— Он стоит у моей постели, смотрит на меня. Ну, понятно. Вот это его лицо. Как будто ему нужна помощь, но он ни в жизнь не попросит.

Дениз не отвечала. Вот почему все у них распалось: она шла вперед, не останавливалась, словно так и только так они вновь отыщут Томми, а Генри понуро застыл, и все это накатывало на него вновь и вновь.

— Ты до сих пор думаешь, что Томми вернется? Ты же в это не веришь? Дениз?

Голос настойчиво пробирался внутрь, вползал, как рука, зарывался в нее, выкручивал и выжимал ее душу, как моток пряжи. Только сейчас Дениз вдруг стало ясно, что имя звучало непрерывно с утра, с самого пробуждения. Весь день беспрестанно прокручивалось в голове. Ее сейчас стошнит. Если не положить трубку, стошнит сию секунду. Затряслись руки.

— Дениз?

Она собиралась с духом, хотела ответить. Да только сказать нечего.

И она повесила трубку.

Ее сейчас вывернет.

Нет. Не вывернет. (Начать с того, что она весь день не ела.)

Ну и хорошо. Надо выпить таблетку.

Нет. Не надо.

Она закрыла глаза и сосчитала до десяти.

Потом до двадцати.

Домой она всегда возвращалась кружным путем — по шоссе до съезда, а потом разворачивалась, но сегодня села в машину и, не сообщив себе, что делает, выехала на главную улицу и на светофоре свернула направо. Проехала город насквозь, мимо череды врачебных практик, мимо лавки с уцененными товарами, мимо алкогольного магазина и «Тако Белл», мимо пожарной станции и заколоченного универмага, в поля, где поворот к ее дому и «Маккинли».

Начальная школа «Маккинли» — приземистая бетонная коробка, прорезанная вертикальными щелями; построена в шестидесятых, когда в окна не верили, и по-тюремному мрачна, подобно другим школам и церквям той эпохи. Внутри — другое дело: коридоры увешаны картинками и сочинениями, классы бурлят кипучей энергией маленьких детей, подвергаемых обучению.

Дениз годами избегала этого здания — так пытаешься стереть из памяти лицо, — и однако вот оно стоит, где всегда стояло, в каких-то пяти минутах от дома, и сейчас Дениз сообразила, что, день за днем работая в доме престарелых, она помнила, что творится в этой школе в любую минуту: в 8:45 звенит звонок, а ученики строятся и идут в класс; в 12:40 они обедают; в 13:10 у них перемена. Дениз преподавала здесь одиннадцать лет, и школьные ритмы въелись в ее костный мозг.

Она припарковалась перед школой, через два дома от Сойеров, куда Томми порой заходил после уроков поиграть с Диланом в видеоигры. У Сойеров, помнится, видеоигры были кровавее тех, что разрешала сыну Дениз, и по этому поводу имели место некие препирательства. Она и Генри спорили, не поговорить ли с Брендой Сойер, или, точнее, Дениз колебалась — ее отвращение к кровавым играм сражалось с ее природной склонностью помалкивать о том, как другим людям воспитывать своих детей, — пока Генри все это не достало окончательно и он не поклялся позвонить Бренде и сказать, что его сын ни за что на свете не будет ни в кого стрелять, даже если это понарошку.

А в итоге… в итоге проблема исчезла сама собой. Им не выпало шанса ее решить, узнать, какими родителями окажутся они сами, когда Томми будет девять с половиной лет, или одиннадцать, или пятнадцать. В первые недели Сойеры были в числе тех многих, кто по всему округу Грин расклеивал плакаты с портретом Томми, носил пончики и кофе полицейским, исходя подавленным возбуждением, напряженной целеустремленностью — поначалу Дениз была за это благодарна, но по прошествии времени стала злиться и ничего не могла с собой поделать. А потом Бренда и Дилан были в числе тех немногих, кто спустя месяц после исчезновения Томми приходил к ним домой, — они притащили запеканку и цветы, словно так и не решили, что лучше принести. Дениз смотрела из окна спальни, как мать и сын с нервными лицами стояли рядышком на крыльце, как они расслабились, сообразив, что им никто не откроет. Запеканку и цветы оставили на веранде, а когда уехали, Дениз выкинула цветы, выскребла в мусорку гадостную лапшу, которую эта женщина состряпала, оттерла стеклянный противень и велела Генри вернуть хозяевам в тот же вечер, чтоб избавиться от этих людей навсегда.

И пожалуйста — вот серый дом Сойеров с баскетбольной корзиной на стене, ничуть не изменился, а вот школа «Маккинли». В кабинете администрации горел свет. Слишком поздний час для дополнительных занятий, а на стоянке маловато машин — вряд ли собрание; наверное, уборщики. Или доктор Рамос засиделся.

Если он еще директорствует. Вероятно, нашел себе место послаще. Он всегда был амбициозный.

Свет погас. Надо бы уехать. Но Дениз сидела в машине, пока здоровяк Роберто Рамос не вышел из школы и не зашагал к своей машине. Та же самая «субару». Он сунул руку в карман, поискал ключи, а потом инстинктивно поднял взгляд и через дорогу увидел Дениз. Они посмотрели друг на друга издали — высокая фигура в черном пальто, помятый минивэн. Дениз в машине мерзла, растирала плечи. Может, он просто помашет, сядет в машину и уедет. Хорошо бы.

Но нет: подошел, стучит в окно. На миллисекунду замявшись, Дениз открыла дверцу. В машину вломился холодный воздух и тепло тела; Рамос скользнул на соседнее сиденье, весь такой яркий — розовощекий, черноволосый, с красным шарфом; смотреть больно. Зря Дениз сюда приехала. Много чего сегодня сделала зря. Она принялась сверлить взглядом руль.

— Дениз. Как я рад вас видеть.

— Проезжала мимо. Я теперь работаю в «Оксфорде» — дом престарелых на Кресент-авеню, знаете?

— Слыхал.

Он потер руки. На руках зимние перчатки.

— Ну и весна у нас. И не догадаешься, что апрель.

— Да уж.

— И как вам в доме работается? Не обижают вас?

— Нет-нет, там прекрасно. Приятные люди — ну, в основном.

— Я рад. Холодно тут, а нельзя?..

Дениз завела двигатель. Проснувшись, зажужжала печка.

Они посидели, согреваясь.

— Так-то лучше, а?

Дениз кивнула.

— Мы, между прочим, по вам скучаем. Я скучаю. Лучшая учительница первого класса, что у нас была.

— Ну, это, положим, неправда.

Он ладонью в перчатке накрыл ее голые пальцы, и Дениз не отдернула руки; приглушенное тепло его плоти медленно проникало через кожаную перчатку. Директор ее школы; годами прекрасно сотрудничали. Каких-то шесть с хвостиком лет прошло. Всего ничего, а Дениз успела прожить сто тысяч жизней.

О том, что между ними произошло, они никогда не говорили, и спасибо Рамосу за это. Однако же то было одно из немногих воспоминаний, к которым Дениз возвращалась — к которым в силах была вернуться: полчаса, шесть лет назад, после школьных танцев на День святого Валентина. Через восемь месяцев после исчезновения Томми.

В те месяцы, ближе к началу, она думала, что, может, удастся продолжить там, где остановилась, что проще жить как прежде — растить Чарли, преподавать в началке. Она, конечно, все равно каждый вечер заходила на SrochnoNayditeTommy.com и выкладывала в библиотеке новые флаеры, когда на старые кто-нибудь посягал и подбородок Томми закрывали чьими-то тренировками по йоге или занятиями «Я и ребенок». Чужие флаеры Дениз больше не выбрасывала в мусорное ведро, лишь сдвигала, складывала в добрых нескольких дюймах от милого лица своего мальчика и выметалась из библиотеки поскорее.

Доктор Фергюсон считал, что вернуться к работе будет неплохо; пусть Дениз занимается чем угодно, только бы держалась за жизнь. Коллеги глядели на нее сумрачно, и сумрак не рассеивался — едва Дениз входила в учительскую, смех умолкал, но так было всегда. Дениз по сей день не знает почему. Может, им казалось, что она чересчур приличная для их анекдотов, хотя некогда она бы с удовольствием их послушала. Родители перед ней тоже ерзали, но это как раз не страшно. Дениз была не человек, Дениз была робот, но им необязательно это понимать. Дети слегка робели перед учительницей, у которой пропал сын, видели, что с Дениз не все ладно, но облечь это в слова не умели.

Она неплохо справлялась. Особенно когда было чем заняться. И поэтому вызвалась надзирать за танцами на День святого Валентина, и поэтому же допоздна задержалась прибраться после танцев.

В конце концов они остались вдвоем. Доктор Рамос велел учителям расходиться, но воспротивилась одна Дениз. Работали молча, снимали серпантин, точно леденцовую паутину, сметали с пола крошки от кексов, и блестки, и бумажные сердечки.

— Ну честное слово, Дениз, идите домой, — спустя некоторое время сказал Рамос. — Я тут закончу. Наверняка вас муж заждался.

— Нет, — ответила она. Не хотелось уходить. Дома делать нечего.

— То есть?

— Ну, Генри на гастролях, а Чарли ночует у бабушки. Лучше вы поезжайте — купите жене цветов…

— Мы с Шерил разъехались. — Рамос тяжко плюхнулся на трибуну и руками вцепился себе в волосы. — Я не хотел говорить.

— Я не знала. Очень жаль.

— Вот и мне. Так уж получилось. — Глаза у него внезапно увлажнились. — Черт бы меня побрал. Я нечаянно. Пожалуйста, простите меня, Дениз. Какой я осел.

Он прежде никогда не называл ее Дениз. Всегда миссис Крофорд. Она села рядом.

— За что вы извиняетесь?

— Сижу тут, жалею себя, а у вас…

— Не надо, — поспешно перебила она. — И вам с женой никак не договориться?

— Она не хочет. По-моему, у нее… — он мимолетно скривился, — …кто-то есть. — Пожал плечами; глаза покраснели. Из кармана пиджака вынул фляжку, глотнул, потряс головой. — Ч-черт. Изви…

— Можно мне тоже?

— Что? — Рамос изумленно уставился на нее — впервые взглянул ей в глаза. — Ну конечно.

Дениз взяла фляжку, глотнула, затем глотнула еще. Спиртное, мягкое и режущее, обожгло ей губы.

— Это вообще что?

Рамос развеселился:

— Очень хороший виски. Нравится?

— Ну… интересный.

— Да.

Они сидели и пили, и в желудке у Дениз бултыхалось алкогольное тепло. В зале было тихо и слишком ярко, на натертом полу мерцали горки конфетных сердечек и раздавленных гвоздик. С потолка вяло свисал недорубленный лес красного серпантина. Знакомый зал, подернутый странностью. Дениз еще глотнула и облизнула губы.

— Вкусно.

— Да.

Дениз посмотрела, как розовый воздушный шарик оторвался от потолка и медленно поплыл вниз.

— Не знаю, как вам удается, — пробормотал Рамос. — Вот так держаться. Вы потрясающая женщина.

— Да нет.

Ее уже утомили эти разговоры. Можно подумать, она сама выбирала, что в силах вынести. Она положила ладонь ему на плечо. В глазах приятным манером расплывалось.

— Вы хороший человек, а она глупая женщина. Любая была бы с вами счастлива.

Дениз не могла сказать всего, что хотела. Например, что Генри теперь мотается где-то долгими неделями, а когда она ему звонит, голос у него далекий, будто окружающее слишком цепко его держит и он ни секунды не может побыть с ней. А она вечер за вечером сидит дома с Чарли, старается быть матерью, кормит сына ужином, купает, читает книжки перед сном, хотя внутри у нее пустота. Дениз не дозволила себе произнести все это вслух, но, может, Роберто все равно услышал. Повернулся к ней, поглядел вопросительно, и она его поцеловала, или дала ему поцеловать ее, короче, так или иначе, они прижались друг к другу губами, и Дениз почувствовала, как распускается ее фантомное сердце, как оно вертится быстро-быстро, пока не сходит на нет… прежняя Дениз никогда бы так не поступила, не легла бы на жесткую металлическую трибуну и не стала бы целовать мужчину с такой яростью, что поцелуй отдавался во всем теле. Пустота внутри заполнялась затхлым воздухом спортзала, запахом баскетбольных мячей, и пота, и пластиковых матов, и гвоздик, и вкусом виски, и желание поднималось, затопляло пустые щели, точно дым.

Дениз сама не поняла, какой инстинкт вынудил ее слегка отстраниться, положить ладони ему на грудь, совсем чуть-чуть нажать, совсем чуть-чуть оттолкнуть, — сама она ничего такого не хотела и не подразумевала, но этого хватило, чтобы Рамос в ужасе отшатнулся, устыдился, бежал из спортзала, в кильватере разбрасывая извинения. Видимо, материнство, выжившее в ней, несмотря ни на что, выдернуло Дениз из забытья, которого она так отчаянно жаждала. Она пробыла в спортзале еще час с лишним — подметала, потрепанными скользкими лепестками гвоздик терла горящие губы.

Это не должно повториться. Ни виски, ни этот мужчина. Тяга слишком сильна, а Чарли слишком мал. Назавтра она позвонила, сказалась больной, и на следующий день тоже, и больше в школу не явилась. Не отвечала на звонки и сообщения Роберто. Подала заявление и засела дома. Никто ни о чем не спрашивал, будто всю дорогу от нее только этого и ждали.

— Если когда-нибудь захотите вернуться, — говорил теперь Роберто, ощупывая края бардачка, точно сейф, который примеривался взломать, — мы найдем что-нибудь… нам бы не помешал еще один учитель чтения.

Дениз покачала головой:

— Я не могу вернуться.

Он покорно пожал плечами:

— Ладно.

— Как у вас дела, Роберто? Вы какой-то… усталый. Вы здоровы?

— У меня все хорошо. Я… моя жена родила ребенка.

— Ребенка?

— Два месяца назад.

Он не сдержал улыбки — чистый синий свет его радости полыхнул в напряжении, царившем в машине, удивительный, словно из бардачка выпорхнула птица, закружила над Дениз.

— В смысле, я устал — сами понимаете. Но это… это хорошо. Очень хорошо.

— Так вы опять с Шерил?

— А вы не слышали? Я женился на Анике. Аника Джонсон. Теперь Аника Рамос. Преподавала…

— Но она же…

— Что?

Рамос за ней наблюдал.

— Она прелестная.

— Да.

Она же такая обыкновенная — вот что хотела сказать Дениз. Простушка мисс Джонсон — прямые тускло-русые волосы, землистое лицо, тонкие губы ниточкой. А вы — вы отнюдь не обыкновенный. Но ей удалось промолчать. Промолчать она умеет.

Мисс Джонсон учила Томми, прислала предсказуемую цветочную композицию с предсказуемой запиской… мне очень жаль, что вам выпало такое испытание. Томми — замечательный мальчик. Если я могу чем-то помочь, трали-вали. Жизнь несется сломя голову, Дениз не поспевает замечать. В мир явился новый младенец. Мир все вертится и вертится, как это он вертится, когда она… она…

— У вас все хорошо, Дениз? Я могу вам чем-нибудь помочь? — Рамос тревожно глянул ей в лицо, будто искал боль, хотел прохладной рукой в перчатке смахнуть ее, как выпавшую ресницу.

Дениз отодвинулась, сложила лицо в маску, которую теперь надевала изо дня в день, — маску, которая уже приросла к лицу.

— У меня все прекрасно, благодарю вас.

Сидит одна в промерзшей машине. Выключила печку, едва Роберто ушел, — дверца раззявилась в морозную ночь и снова захлопнула Дениз внутри, а широкая спина в черном пальто поспешно удалилась в темноту.

Дениз так и видела, как Роберто с благодарностью и страхом вжимается лицом в мягкую теплую кожу своего ребенка. Дениз теперь повсюду сеяла эту искру страха — высекала ее в глазах других родителей.

На холоде в голове ясность, четкость. Да, сегодня Дениз это сделает. Сидя в машине, она понимала, что сегодня сдерживать себя не станет. И позвонит.

Откладывала весь день, побеседовала с Генри, увиделась с Роберто, совершила все, чего снова и снова старалась не делать, — все поступки, кроме одного-единственного настоящего, от которого удерживала себя ежечасно день за днем, день за днем же вычеркивая из календаря, если получалось справиться с собой, месяцы, годы черных крестов, пока еженедельные сеансы у доктора Фергюсона не отошли в прошлое и Дениз не забыла почти, что же отмечала-то. Но теперь все это не имеет значения, теперь это сделать необходимо, и она взяла телефон и набрала номер, словно топором вырубленный в сердце.

— Лейтенант Ладден слушает. — Он взял трубку посреди разговора, кому-то что-то рассказывал, какую-то историю: голос задорный, шутливый. К Дениз летели фоновые шумы — отрывистые, будничные. Она почти что почуяла пережженный полицейский кофе.

— Уже лейтенант.

Конечно, он узнал ее голос, хоть и миновало несколько лет. Если звонить человеку в одиннадцать вечера, а потом опять в восемь утра, а потом еще раз в полдень, и так изо дня в день, годами, твой голос врежется ему в память. В этом, собственно, и была задача.

— Ага. — В голос его прокралось изнеможение.

— Ну, и когда это случилось?

— В том году повысили.

— Это Дениз Крофорд.

— Я узнал. Привет, миссис Крофорд. Как дела?

— Вы знаете, как у меня дела. — Вот сейчас она подлинная, и голос у нее подлинный — хриплый и твердый. Может, поэтому так трудно удержаться и не звонить.

— Ну, чем вас порадовать?

— Вы знаете, чем меня порадовать.

Ладден засопел.

— Были бы новости — я бы вам позвонил, миссис Крофорд. Понимаете же.

— Я хотела проверить. Как расследование. Как оно идет.

— Как идет расследование.

— Да.

Последовала долгая пауза.

— Вы же понимаете, что семь лет прошло. — Голос тонкий, и в нем почти мольба. Дениз вымотала этого человека. И считала это своего рода победой.

— Шесть лет, десять месяцев и одиннадцать дней, если точнее. Вы что хотите сказать — вы свернули расследование? Вы это хотите сказать?

— С моей точки зрения, миссис Крофорд, дело не закроется, пока… пока мы не найдем вашего мальчика. Но вы должны… вы должны понимать, что у нас новые дела каждый день. В округе Грин, миссис Крофорд, люди всё умирают и умирают, и у них тоже есть матери, и эти матери — они тоже мне звонят, и за этих людей мне тоже надо отчитываться.

— Томми не умер. — Сухие машинальные слова.

— Я и не говорю, что умер. — В голосе тяжкое отчаяние; вот так они и беседовали — таковы единственные на свете подлинные отношения Дениз с другим человеком.

Она выглянула в окно. Увидела только собственное отражение, эти глаза — безусловно, ее подлинные глаза, и в них нет ярости, как в голосе, — в них усталость, усталость. И во рту этот привкус, который не рассеивается с самого утра, — как будто сгорело что-то.

— Но я посматриваю. Я не забыл. Слышите меня? Я всех помню, но Томми — особенно. Слышите?

— Может, стоит еще раз перечитать материалы дела. Может, вы что-то пропустили, и это выяснится лишь сейчас, потому что много времени прошло. Или где-нибудь всплыла какая-то мелочь, и она прояснит…

Снова пауза.

— Кое-что было.

Сердце у Дениз забилось быстрее. О, она этого человека знает. Улавливает слова в его молчании.

— Что?

— Да так. Ничего.

— Что-то было.

— Не было.

— Я же понимаю: вы что-то нашли. Я по голосу слышу. Скажите что.

— Несколько месяцев назад во Флориде пропал мальчик. Слыхали, может?

— Я больше не читаю газеты. И его нашли? Нашли мальчика? — Голос дрожит от возбуждения, кишки крутит завистью. И это слово — эхом в ушах: нашли, нашли.

— Нашли тело.

И Дениз снова скрутило — на сей раз ужасом. За себя, за родителей мальчика, за всех родителей на земле.

— Вы не слышали?

— Как он умер?

— Его убили.

— Как?

— Не могу вам сказать.

— Детектив. Вы же знаете, что я выдержу. Вы знаете. Отвечайте уже. Как. Убили. Мальчика? — Очень трудно говорить ровно.

— Да нет, просто… ну, расследование еще идет. Я сам не знаю. Это не мое дело, нас извещают в случае… если есть сходства.

— А есть сходства?

Он вздохнул:

— Мальчику было девять лет. Афроамериканец. Обнаружили велосипед.

— Велосипед? Но… но… но был же велосипед. Мы обнаружили велосипед Томми — у дороги.

— Я в курсе дела, миссис Крофорд.

— И человека, который это сделал… убил флоридского мальчика…

— Нет, его не поймали. Там работают день и ночь, уверяю вас.

— День и ночь. Ну да.

Видела она эти дни и эти ночи. Все довольно быстро бегают день, неделю, месяц, а затем то часок улучат, то пару минут.

— Слушайте, если нам что-то сообщат, я вам скажу. Даже если преступника найдут, маловероятно, что есть связь. Вы же понимаете, да? Гораздо вероятнее, что это сделал его знакомый — родственник, друг семьи…

— Где нашли тело?

— Миссис Крофорд.

— Где его нашли?

— В ручье на задах его школы.

— Но… у нас по всему округу ручьи. Соберем поисковую партию…

— Миссис Крофорд. Я прочесал весь округ буквально с лупой. Вы же знаете. Я вам лично позвоню, если всплывет что-то существенное. Даже не так — если и не всплывет, но они поймают этого мудака во Флориде, я вам перезвоню в тот же день. Договорились?

— Лично. — Дениз горько вздохнула.

— Да.

— У него сегодня день рождения.

— Что?

— Сегодня у Томми день рождения. Ему шестнадцать.

Пауза.

— Ну, вы держитесь. Хорошо? Миссис Кроф…

Но она повесила трубку.

В мотеле Андерсон растянулся на постели; все тело ломило от смятения.

Он допустил ошибку. Мозги его отчасти вышли из строя. Он не нашел слова «ящерицы» и вместо него написал «рептилии». Да господи, он даже GPS уже не слушается: голос говорит одно, мозг слышит другое.

Он слишком увлекся. Убедительный, хорошо задокументированный американский случай; Андерсон думал, что в этом-то и загвоздка. Последние недели летал на крыльях распахнувшихся возможностей; задремывая по ночам, грезил о признании, а когда просыпался… ошибка громоздилась на ошибку. И теперь ему конец.

В соседнем номере плакал мальчик, мать его утешала. Всхлипы пронзали Андерсона иголками. За тонкой стенкой раздались слова «Эшвилл-роуд».

— Когда мы поедем на Эшвилл-роуд? — бодро осведомился Ноа, проснувшись в машине. — Когда?

Даже в пучине уныния Андерсона прошило этими словами навылет; волнение мальчика оказалось заразительно. Эшвилл-роуд!

— Мы сейчас в Эшвью, малыш, — ответила Джейни.

— Но этот неправильный, — терпеливо возразило дитя.

— Может быть, малыш. — Джейни многозначительно покосилась на Андерсона, точно разглядела его возбуждение и оно причиняло ей боль. — Но мы тут уже закончили.

— Мы теперь поедем в правильный?

— Вряд ли, детка. Нет, не поедем.

Ноа выпрямился в детском кресле, недоуменно переводя взгляд с одного взрослого на другого. Уставился на Андерсона:

— Ты обещал, что поможешь мне найти маму!

— Я знаю. — Андерсон обреченно кивнул. Из-за него они пострадали — и мать, и ребенок. — Прости, Ноа.

— Нои, — сказала Джейни, — хочешь мороженого?

Ребенок пропустил ее слова мимо ушей. Он прожигал Андерсона глазами, и в этом взгляде читалось понятливое недетское отчаяние.

— Я очень огорчен.

А затем Ноа отвернул лицо, чтоб не видеть этих взрослых, закрыл лицо руками и заплакал.

Андерсон выбрался из постели. Открыл мини-бар, достал бутылек водки, отвинтил крышку и поднес бутылек ко рту. Проведем эксперимент. Андерсон уже сто лет не пил водку. Капнул на язык, распробовал, как она пощипывает, поразмыслил и вылил в рот все до капли.

Водка замечательно согрела — словно невидимая рука погладила там, где тела не касались годами. Рассудок затрепетал, предчувствуя надвигающуюся аннигиляцию. Андерсон рукой провел по лицу — на ладони осталась ржавчина. Это еще что такое?

Он глянул в зеркало. Темная кровь текла из носа по верхней губе, размазалась по щекам. Стыдно в глаза себе взглянуть.

Он заткнул ноздри салфетками, доковылял до постели. Он утрачивал власть над собой; под натиском алкоголя раскачивался, как дерево в буран, корнями выдираясь из земли, и разум внезапно, неумолимо свернул к единственной истории, о которой Андерсон не дозволял себе вспоминать. И папку порвал бы на мелкие клочки, не будь она уликой. Худший случай в его практике.

Прита.

Он лег и попытался запихать ее подальше от повседневности, где и продержал многие годы. Но Прита уже явилась и уходить не желала. Пятилетняя девочка носится по двору с братьями, гоняет мячик, глянцевитые волосы развеваются на бегу. Так приятно было повстречать этого жизнерадостного ребенка после долгой череды робких помятых детей, обитателей литоралей.

Прита Капур, худенькая и прелестная, с большими серьезными глазами.

Андерсон думал, это будет один из ярчайших случаев в его коллекции.

В окошки бетонного дома лилось солнце. Мать Приты встала, затворила ставни, погрузив комнату в тень. В полумраке поблескивал латунный столик, у Андерсона потели ладони. На губах вкус круглого сладкого пирожка — сахар, розы, молоко.

В углу сидел деревянный Ганеша — устранял препятствия. Телевизор у стены мигал болливудским фильмом, но его никто не смотрел.

— Прита первые годы разговаривала мало, — сказал отец. — До четырех лет в основном молчала.

— Мы думали, вдруг она… — И мать скривилась.

— Умственно отсталая, — договорил за нее отец. — Но в четыре она заговорила. Сказала: «Мне нужно домой».

— «Мне нужно домой, забрать дочь», — вот что она сказала, — уточнила мать. — Говорила: «Это не мой дом, у меня есть дочь, мне надо забрать дочь».

— И что вы отвечали?

— Что теперь она живет здесь — может, вспоминает предыдущую жизнь. Но она… настаивала. И еще говорила необычные слова.

— Слова? — Андерсон глотнул сладкого чаю. — Какие слова?

— Чудны́е слова, — пояснила мать. — Мы думали, она их сочиняет. Младенческий лепет, понимаете?

— Я понял.

— И я их поискал, для семьи, — вмешался их друг-адвокат. Вынул из портфеля бумаги. — Я подумал, это любопытно, понимаете? Мне стало интересно.

— И?

Адвокат погрозил Андерсону пальцем:

— Ни в жизнь не догадаетесь, что я обнаружил.

Андерсон подавил нетерпение и скупо улыбнулся.

Адвокат, щекастый весельчак, махал пачечкой бумаг, и его рвение было прекрасно знакомо Андерсону.

— Так?

— Слова — на кхари-боли, это диалект западного Уттар-Прадеша, сто пятьдесят с лишним километров отсюда.

— И ошибки быть не может?

— Абсолютно точно нет! — Его пыл слегка насторожил Андерсона; на свете нет людей, что заслуживали бы такой убежденности.

— И вы этого диалекта не знаете? — спросил он родителей.

— Ой, нет, — безмятежно ответили те.

— А родственники? Может, у вас кто-то из соседей оттуда? Какие-нибудь знакомые?

— Я спрашивал, — сказал адвокат. — Вы тоже можете порасспросить. Ответ — нет. Тут на этом диалекте не говорят. Я все записал.

И он протянул Андерсону свои заметки. Тот смягчился; в конце концов, у него с адвокатом есть кое-что общее. Адвокат записал все, каждое девочкино заявление, и всё датировал.

— Я бы с удовольствием продолжил сам, но… увы, у меня полно дел. — И адвокат, горя глазками, посмотрел на Андерсона. Очередной человек, завороженный фактами.

Андерсон просмотрел его записи. Кхари-боли — для родных совершеннейшая китайская грамота, однако Прита знала эти слова еще крохой.

Ребенок понимал слова языка, которого не учил и не слыхал; первый случай ксеноглоссии. Встречались и другие, но этот пока самый яркий.

Прелестная Прита — глянцевитые волосы, серьезные глаза.

Девочку привели в дом, но она помалкивала. Говорил ее отец, изящными руками очерчивал слова в воздухе, а мать тем временем принесла новое блюдо с жареным миндалем, лимонным кремом и круглыми сладкими гулабджамунами, которыми Андерсон никак не мог насытиться…

— Вечно плачет по вечерам, плачет и плачет, без остановки. Говорит, что скучает по дочери.

— Она беспокоится за дочь. Кто о ней позаботится? Говорит, ее муж был нехороший человек. И свойственники нехорошие люди. Она говорит, что хотела вернуться к родителям, а свойственники не отпускали. Она хочет вернуться домой и повидаться с дочерью.

Девочка сидела за столом, молча все это слушала, чуть склонив голову и сжав руки на коленях, точно покаянная школьница.

— Она говорила, как называлась деревня в Уттар-Прадеш?

— Да.

Конечно, надо ехать. Андерсону не терпелось — он готов был двинулся в путь прямо под вечер. Пришлось, однако, ждать до утра. Впятером они втиснулись в арендованный Андерсоном грузовичок и поехали по полям. Напрямик всего сто миль, но дело происходило в Индии, и в дороге они провели девять часов.

Свойственники дали им от ворот поворот. Андерсон долго с ними беседовал, торчал на пороге, склонив голову на жаре, бормотал наипочтительнейшие и наиубедительнейшие уверения, но свойственники с каменными лицами выслушали его и потрясли головами.

Помнится, Андерсон тогда подумал: не то чтобы они не верили. Вовсе нет: они еще как верили, что это возможно, что их сноха переродилась и вернулась. Просто не хотели с ней знаться — ни в той жизни, ни в этой. Не желали даже сообщить, как звали родителей предыдущего ее воплощения, в каком городе она жила до того, как приехала сюда. Девочка молчала. Память ее сохранила лишь этот дом и больше ничего. Кто его знает, почему так?

— А можно с дочерью повидаться? — напоследок, когда дверь уже закрывалась, спросил Андерсон. — С дочерью Сучеты? Она дома?

— Нет никакой дочери.

У соседей имелось другое мнение. Была маленькая девочка, много лет назад. Она умерла. Как — неведомо.

Прита безмолвно выслушала эти вести. Затем поблагодарила соседей (двоих узнав и назвав по имени) и решительно зашагала по тропинке на берег реки Джамуны, где деревенские женщины стирали белье. И на берегу (Андерсон строчил синей шариковой ручкой, желтые листы блокнота ворошил ветер) хриплый детский Притин голосок поведал о том, как с ней обращались муж и его родня. Как она, совсем одна в этой деревне, вдали от родителей, в четырнадцать лет родила девочку, а два года спустя забеременела и родила другую. Роды принимала свекровь.

Второго ребенка тут же забрали.

Мертворожденная, сказали ей потом, но она-то знала, что это ложь, она же слышала, как девочка плачет.

Она обвинила свойственников в убийстве своего ребенка, и они избили ее, в ту же ночь они пинали ее в лицо и живот, сразу после родов. Ей стало больно, и она подумала: может, ничего не было, может, ребенок еще в животе, но нет — она родила печальную черную штуку, ткань и кровь.

Может, она бы все равно умерла. У нее, наверное, было кровотечение.

Так или иначе, этого уже не узнать: наутро она бросилась в Джамуну.

Девочка Прита поведала им эту историю, соткала ее из текучих фраз, на какие не способен ни один ребенок; стояла, охрипнув, на берегу мутной быстрой реки, а женщины отбивали одежду о камни у воды, и страницы блокнота вздымались и опадали, точно опахало, точно дыхание.

Андерсон записывал.

Девять часов они ехали назад. В дороге все молчали. Даже Прита не сказала ни слова.

Андерсон пообещал, что заглянет в гости, когда в следующий раз приедет в Индию, — снова расспросит, проверит, сколько Прита еще помнит. Сам запомнил, как отец пожал ему руку, — хорошее, сильное рукопожатие. Как девочка, к его изумлению, на прощание обняла его за ноги.

Прита — глянцевитые волосы, серьезные глаза — помахала ему через двор…

Что ж, деваться некуда — пусть воспоминание наполнит разум, как аромат жасмина, как запах красной глины.

К самым ярким случаям Андерсон старался возвращаться раз в несколько лет. Но он был занят, в расцвете сил, находил новые случаи в Шри-Ланке, Таиланде, Ливане, создавал Институт, писал статьи, писал первую книгу, потом добивался рецензий в уважаемых изданиях. Все это отнимало время, и в том районе Индии он вновь очутился лишь спустя четыре года.

Заранее прислал письмо, предупредил, но не получил ответа и поступил как обычно в таких ситуациях — проехал через всю страну и явился в гости.

Дверь открыла изможденная мать с новорожденным младенцем на бедре. Увидев Андерсона, попятилась.

Без него они вновь съездили в ту деревню. Это мать объяснила ему вскоре, в той же самой комнате с затворенными ставнями, с мерцающим в сумраке латунным столиком, с прихотливым Ганешей резного дерева. На сей раз говорила мать, а отец слушал из сумрака.

Прите девять лет. Мать показала Андерсону фотографию. Все такая же прелестная, длинноногая и грациозная, с меланхолической улыбкой. Прита умоляла их съездить еще раз; родители души не чаяли в дочери, и в конце концов ее мольбы стали им нестерпимы. У отца порой случались дела поблизости от той деревни, он торговал тканями в городке неподалеку и взял Приту с собой. Остановились они в деревенском домике, где порой принимали странников.

Наутро отец проснулся, а Приты не было.

В ту же реку, дважды.

Деревенские рассказали, что она не колебалась ни секунды. Решительно прошагала к реке и соскользнула по берегу, красной глиной испачкав сари, и затем яркое пятно цвета морской волны флагом просигналило из серых вод. Оглянуться не успели. Деревенские, с утра пораньше собравшиеся на рынок, не сказали ни слова. В ошеломлении посмотрели, как черноволосая детская голова с красивым застывшим лицом заскакала в реке, как на серой воде распустилась сине-зеленая ткань, а потом, набрякнув, утонула, потускнела под наплывом серости, когда Прита обогнула излучину.

Спасать Приту никто не бросился. Никто ее не знал. Чужая девочка в захолустной деревушке. Река коварна. Тела так и не нашли.

В сумрачной комнате Андерсон задыхался. Поблагодарил родителей Приты — невнятно, покаянно — за то, что рассказали свою историю, и заковылял наружу, вынырнул из дома прямо под муссон. Стоял, а на голову ему рушились небеса. На миг в голове все смешалось — почудилось, будто так погиб Оуэн. Ребенок, которого Андерсон потерял.

Если б он сюда не приехал, они бы никогда не оказались в той деревне, и со временем девочка позабыла бы.

В той деревне еще предстояла работа — взять показания у местных жителей. Андерсон провел расследование, опросил всех свидетелей, он все записывал — рука тщательно фиксировала их слова синими чернилами на желтой бумаге, а перед глазами стояли мутная река, детская голова в воде. Смотреть на реку Андерсон не мог — боялся, что сам утопится.

В ту ночь он запил, мечтая о забытье, но со всех сторон налетали вопросы — как вороны, что подкарауливали, когда он наконец отворит дверь, и клювами метили ему в лицо.

Это он виноват.

Он виноват, что где-то на дне реки упокоились детские останки. Он виноват, что у Приты никогда не будет своих детей, своей жизни.

Его исследование бесполезно. И даже хуже.

Андерсон всегда верил в ясность: верил, что надлежит смотреть на мир пристально, противиться желанию свернуть в объятия утешительных иллюзий и проекций, осмыслять результаты рационально. И теперь оказался беззащитен пред неизбежными вопросами: что это означает — родиться заново лишь для того, чтобы вновь пережить страдания предыдущей жизни? Какой в этом смысл? В чем суть?

Впервые в жизни он отчетливо постигал прелесть эскапизма, нигилизма. Но даже тогда его внутренний ученый не давал ему раскиснуть, четко и ровно вопрошал, пробиваясь сквозь какофонию вины и горя: могут ли суицидальные наклонности, подобно фобиям и свойствам характера, передаваться из предыдущей жизни в следующую? Бывает ли так, что неистовое неизбывное горе упрямо продолжает жить, мощным потоком неотвратимо изливается в следующую жизнь, как врожденный дефект или родимое пятно?

Андерсон не склонен был молиться — вот уж чего нет, того нет, — но на берегу реки, на которую не мог взглянуть, вознес молитву о том, чтобы следующая жизнь Приты случилась где-нибудь подальше отсюда.

Из отчаяния он выволок себя жестокой силой воли. В долгом вояже по железным дорогам до Калькутты ушел в завязку, и жажда выпить трепала ему нервы, а руки тряслись свидетельством алкоголизма, который он лишь смутно осознавал.

В конце концов вынырнув из бездны, потрясенный и трезвый, Андерсон понял, что есть вопросы, которых он задавать себе не может. Есть привязанности, которых нельзя себе позволить. Иначе дальше ходу нет. И пошел дальше, упорно продолжал работать.

До сего дня.

В мини-баре имелись и другие бутыльки — целая шеренга. Андерсон повернул ключ, снова открыл дверцу и посмотрел. С тех пор как он бросил пить, прошли как будто не десятилетия, а считаные дни. Забытье терпеливо поджидало его все эти годы. Ну хорошо, подумал Андерсон. И потянулся за следующей мини-водкой.

Нет.

Ринулся в ванную, сплюнул, прополоскал рот, дважды почистил зубы. Нет, не так. Годами трудился — только этого теперь не хватало. Ключ от мини-бара он выкинул в унитаз, спустил воду, но ключ остался на дне — поблескивал сокровищем в морских глубинах.

Андерсон вернулся в постель, растянулся, пытаясь вызвать к жизни подкожное тепло, разбуженное водкой. Вкус зубной пасты на губах отдавал алкоголем. Мальчик за стенкой по-прежнему рыдал.

Ч-черт.

Он нравится Андерсону. Мальчик. Ноа.

Черт. Черт. Черт.

Когда Андерсон наконец задремал, ему пригрезился Оуэн. Приснилось, что его сын родился целым. Оуэн целый, Шейла счастлива, и незачем ехать в Таиланд, что бы там ни балаболил по телефону Энгзли. Можно остаться в Коннектикуте, с семьей и лабораторными крысами.

Он проснулся рывком, с ощущением такой острой утраты, что отнялся язык.

Сел на постели. В номере еще темно. В голове ясно.

Я могу ему помочь, подумал Андерсон. Я могу помочь этому ребенку. Я допустил ошибку, но еще не поздно все исправить. Итак, мы не угадали предыдущее воплощение. Ладно. Не впервой. Все необходимые данные у меня теперь есть. Мать я уговорю. У Ноа все сложится хорошо — уж я постараюсь.

Но он же сдался. Нет?

Андерсон встал, открыл жалюзи, посмотрел, как над бесстрастной стоянкой за окном занимается рассвет, блеклый свет заливает улицу. Нравится тебе или нет, наступил новый день. Невзирая на все опасения, Андерсону не терпелось к нему приступить.

Он включил ноутбук. Еле дождался, пока загрузится. Открыл поиск и напечатал: «Томми Эшвилл-роуд».

С угрюмой решимостью Джейни пристегнула Ноа, а затем пристегнулась сама.

В случае падения давления в салоне самолета, инструктировала ее стюардесса на видео, сначала наденьте кислородную маску на себя, потянув за шнурок, а затем помогите соседям, если они нуждаются в помощи. На видео симпатичный папа закрыл маской лицо, а его дочь безмятежно сидела рядом, дыша разреженным воздухом.

Что за идиот выдумал это правило? Они вообще не понимают человеческую натуру.

Джейни вообразила, как салон медленно заполняется дымом, как задыхается подле нее Ноа. Они что, всерьез думают, что она сможет расплющить маску о собственное лицо и вдыхать кислород, когда рядом ее сын-астматик ловит воздух ртом? Предполагается, что она и ее ребенок — два разных существа: два отдельных сердца, и две пары легких, и два разума. Они не понимают, что когда твой ребенок задыхается, у тебя в груди тоже застревает воздух.

А между тем Джейни врет собственному сыну, и от этого он в расстройстве вопит, тревожа других пассажиров, мешая им расслышать, как надо пристегиваться, и ощутимо подрывая здравомыслие и без того сбитой с толку Джейни.

Ноа хотел поехать на Эшвилл-роуд, и они едут на Эшвилл-роуд, только знать об этом Ноа нельзя — еще не время, потом. В Бруклин через Дейтон — вот что сказала ему Джейни, благодаря судьбу за то, что сын еще мал и в географии ни в зуб ногой. Она не повторит своей ошибки. Если надо, она лучше совершит новую.

— Я хочу к маме! — верещал Ноа, и пассажиры поглядывали на Джейни так, будто она водила за нос и их.

Самолет, разгоняясь, покатил по взлетно-посадочной полосе. Джейни никогда не боялась летать, но вздрогнула, когда самолет тряхнуло на взлете.

Во время беременности она читала исследования о том, что гормон стресса кортизол, если его уровень в крови высок, может проникнуть через плаценту, что повлияет на формирование зародыша и станет причиной низкой массы тела при рождении. Джейни сочла, что это логично: она грызла морковь и принимала витамины, но этого мало — все, что чувствовала она, чувствовал и ребенок. Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, отказалась от выгодной должности в большой корпорации, чтобы на развитие ребенка не оказали неблагоприятного воздействия сверхурочная работа и зашкаливающий стресс.

А сейчас уровень кортизола подскочил, и Джейни размышляла, чувствует ли Ноа — может, ее стресс крохотными молекулами витает в воздухе, которым Ноа дышит, и от этого сыну только хуже. Что ж, ничего не поделать. За последние недели мир стал опаснее. Этот новый мир ускользал и уворачивался из-под ног, в этом мире дети умирали, потому что матери забывали проверить задвижку. Как в таком мире защитить ребенка?

С той минуты, когда Джейни вышла из «грейхаунда», и до той минуты, когда она с Ноа и Джерри села в самолет в аэропорту Даллеса, ей чудилось, будто она катится вниз с крутого холма. Никак не остановиться. Если выставить руки, попытаться затормозить, только до крови обдерешь ладони.

Самолет взмыл в небо. Голос Ноа пронзительным, режущим воем взмыл к поднебесным высотам. А Джейни была предоставлена самой себе. Что она делает? Как можно было вернуться к этой идее — ведь они только что потерпели фиаско? Как можно идти на такой риск? А вдруг она ранит еще одну мать?

Как можно воображать, будто Ноа — не ее ребенок?

И однако, будто ответом, в голову внезапно пришла строка:

Ваши дети — не дети вам.

Где она это слышала? Кто это сказал?

Джейни лбом прислонилась к спинке переднего сиденья и похлопала визжащего сына по коленке.

Ваши дети — не дети вам.

Слушая крики, что накатывали волнами, глядя, как хмурится, косясь на нее, стюардесса в проходе, Джейни вспомнила: это песня такая. Песня «Сладкого меда из скалы»[38], Джейни с Ноа слышали ее прошлым летом на бесплатном концерте в Проспект-парке.

Стоял ранний июльский вечер, теплый и ветреный. Джейни сидела на одеяле — с подругами и запасами хумуса, питы и моркови, которых хватило бы прокормить небольшой город, населенный дошкольниками. Голоса певиц а капелла сливались в идеальной гармонии («Ваши дети — не дети вам… и, хотя они с вами, они не принадлежат вам»), а Джейни сняла туфли, шевелила пальцами на усталых ногах и слушала, как подруги обсуждают свои беды (частная школа или публичная, невнимательные мужья). Сама она не могла себе позволить частную школу и не была замужем, поэтому сетовать ей было не на что, но она была довольна, поскольку певицы ошибались, Ноа — ее ребенок, и на дворе прекрасный вечер, и вся ее любовь изливается на этого мальчика, и больше в ней любви, наверное, ни для кого не осталось.

Пришло бы Джейни тогда в голову, что она очутится здесь, быстрее вздоха помчится к женщине, которая их не ждет?

Всего-то прошлое лето — а как будто в другой жизни.

— Я ХОЧУ К МАМЕ! — снова заорал Ноа, и его услышал весь самолет: можно подумать, Джейни его похитила; можно подумать, он не принадлежал извечно ей одной.

Когда самолет выровнялся, а Ноа наконец истощил силы и провалился в прерывистый сон, Джейни вытащила из-под переднего сиденья распечатки, которые выдал ей Андерсон накануне вечером. Копии газетных статей из «Миллертон Джорнал» и «Дейтон Дейли Ньюс» о Томми Крофорде, жившем на Эшвилл-роуд и в девять лет пропавшем. Учился в начальной школе «Маккинли», где преподавала его мать.

В заметке напечатали фотографию — явно организованно снимали всех учеников началки. Сбоку американский флаг, фоном — пошлые радуги на фальшивом голубом небе. Так и слышишь, как фотограф командует: ну-ка улыбочку пошире. Шире улыбочку. Мальчик как мальчик. Светло-коричневая кожа. Афроамериканец. Непонятно, с чего бы Джейни удивляться. Мальчик улыбался ей снизу вверх. Хорошая улыбка.

Джейни отвела глаза. На этом листке бумаги слишком много боли.

Самолет уже взобрался в облака и направился туда, где Джейни никогда не бывала. Летела на чистом инстинкте — загадка даже для нее самой.

Джейни верила в последовательность и логику. И этим гордилась. Говорила: «Перед сном никакого печенья», — и держалась этого правила. Она была невозмутима (по большей части); она была постоянна (по возможности). Детям это нужно.

Она старалась упорядочить жизнь Ноа, как ее мать упорядочивала ее жизнь после хаотической жизни с отцом. Что было до отцовского ухода, Джейни почти не помнила. Осталось воспоминание о том, как она сидит высоко-высоко у него на плечах, на ярмарке штата, но настоящее ли это воспоминание или она сочинила его по фотографии? Как-то раз они вдвоем с отцом зачем-то поехали в торговый центр, и отец ни с того ни с сего купил Джейни исполинского плюшевого белого медведя, который не помещался ни в одной комнате, кроме гостиной, и мать возмутилась, а потом рассмеялась и разрешила поставить эту громадину у телевизора. В памяти остался запах отцовской трубки и скотча и как отец ночь напролет барабанил в дверь, когда напивался, а мать его не пускала. А потом мать — в руке стакан для воды, но в стакане вино (первый и последний раз, когда мать пила у Джейни на глазах) — сообщила, по своему обыкновению очень сухо, что попросила отца уехать, что отец больше не вернется, и не ошиблась: он не вернулся. Джейни было десять. Она прекрасно помнит тот день — это странное зрелище, вино среди дня, и это вино плескалось в стакане, пока мать говорила, а Джейни все боялась, что оно выплеснется.

После этого мать снова пошла работать медсестрой, и жизнь покатилась ритмично. Когда Джейни было тринадцать, мать начала выходить в ночные смены, но приглядывала за дочерью, пока та делала уроки, и в доме всегда были здоровые ужины, которые можно разогреть в микроволновке, и чистая глаженая одежда, в которой Джейни по утрам уходила в школу. А если ночами становилось чуточку одиноко, Джейни пряталась у себя в комнате, где все было ровно так, как она хотела. Открыв дверь, она видела плакаты в рамках — европейские замки в тумане, лошади; мебель вручную выкрашена в отрадные яркие цвета; в шкафах все развешано по цвету; весь ее мир был цветокодирован.

За этим последовала целая жизнь, в которой Джейни создавала упорядоченные пространства, — и толку? Мир-то беспорядочен.

Даже мать в итоге обернулась загадкой.

Разбирая дом в первую неделю после материной смерти — в те дни Джейни почти не приходила в сознание, сердце сковало горем, однако ледяную корку порой пробивали слова, выскакивали наружу (слово «почему», например, и слово «сирота», хотя, насколько она знала, отец ее до сих пор где-то жил, и слово «Бог» — Джейни никогда не учили в него верить, но она все равно на него ярилась), — в ящике материной тумбочки у кровати она обнаружила книжку из тех, над которыми мать всегда насмехалась. Даже радуга на обложке и нью-эйджевое заглавие: «Жизнь можно изменить». Джейни полистала, нашла главы про медитацию, карму и переселение душ; о таких материях ее мать-атеистка вроде бы и не задумывалась, закатывала глаза и говорила: «Только об этом думать и не хватало! Помер — значит, помер». И однако книжка была захватанная и обильно исчерканная, абзацы помечены звездочками и восклицательными знаками. Одна фраза («Всё — проекция сознания») на хвост себе прицепила три звездочки.

Неужто мать так отчаянно хотела продолжения жизни, что вовсе отбросила здравый смысл? Или под конец что-то отыскала, стала смотреть на вещи иначе? Или это вообще чужая книжка, чужие звездочки? Джейни не знала и никогда не узнает, поэтому навсегда выкинула книжку из головы… ну, так ей казалось.

И в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио[39]. Мать это повторяла то и дело. Она была прагматик, целыми днями работала с хирургическими инструментами, но к Шекспиру питала слабость. Джейни в эту цитату и не вдумывалась; обычно мать, нетерпеливо фыркнув, говорила так, если истощала свои способности что-нибудь объяснить: почему, например, никогда не звонит отец или почему сама она в больнице не пожелала опробовать очередное экспериментальное лечение.

В последний раз Джейни вспоминала эти слова в Тринидаде, в ту ночь, когда был зачат Ноа. Расставшись с Джеффом, не смогла заснуть и одиноко побрела назад по пляжу. Час был поздний, и она, как всегда, остро чувствовала свою уязвимость — она была одна и тем более уязвима после секса, когда человек беззащитнее всего. Случился безоружный миг близости с Джеффом, Джейни этот миг прожила, а теперь он исчез — точно зажженная спичка мигнула и погасла во влажной темноте. Джейни поглядела в небо, что насмехалось над привычными ей ночными небесами: здесь ей предстала сама сущность неба во всей глубине его тьмы и света. От красоты его, как от музыки, одиночество переросло самое себя, обратило взгляд вверх и наружу, а не внутрь. Хотелось зашвырнуть свое смятение в эту пустоту, как бутылку с посланием, в надежде, что там некто есть и слушает (Бог? Мать?).

— Ау-у-у-у, — отчасти шутливо окликнула она. — Есть кто?

Понимала, что ответа не дождется.

И однако на том берегу, где волны отслаивались и отступали, открывая блестящую наготу песка, тут и там изрытого ракушками и камнями, а затем исконным своим занавесом покрывая эту рану, Джейни осенил покой. Что-то она там почувствовала. Бога? Мать?

И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио, подумала она.

Но то был Ноа. Ноа — ее ответ; Ноа — сокрытое во тьме. И этого Джейни было достаточно.

Поэтому логично, решила она, глядя на бескрайний простор голубого неба за иллюминатором, что Ноа и приведет ее назад, к этому наиабстрактнейшему из вопросов, ныне нестерпимо уместному. Поскольку дела обстоят так: либо реинкарнация чушь, либо нет. Либо Ноа болен, либо нет. И заранее не выяснить. И рассудком эту дорогу не одолеть — во всяком случае, Джейни не знала как и не могла придумать.

Невзирая на все, что она знала и чего не знала о жизни, невзирая на тысячи тщательно проанализированных необъяснимых случаев, невзирая на минуты паники и многие годы здравого смысла, ей придется вслепую шагнуть в пропасть.

«Кто ж приходит на пляж таким серьезным», — говорила она. И смеялась над ним.

— Простите, сэр, что?

Это не Шейла; это стюардесса нависла над Андерсоном, предлагает ему воду и претцели. Он встряхнулся, взял пакетик, а от воды отказался, хотя во рту пересохло, — побоялся, опуская столик, толкнуть спящего ребенка.

Мать мальчика сидела подле сына и смотрела в иллюминатор.

Как ее зовут?

Имя провалилось в шахту мусоропровода. Нету имени.

Голова по-прежнему ясная. Просто слово убежало. Вот же оно, прямо перед Андерсоном, дразнится, однако мозг уперся, ни за что не желает потянуться и это слово схватить. Андерсон — прямо какой-то Тантал: хочется пить, хочется есть, он тщетно тянется к прохладной воде и винограду, и они вечно за пределами досягаемости.

Тантал, наказанный за то, что поведал людям бессмертные тайны богов. Тантал питал большие надежды на человечество — ну и к чему это привело? Тантала обрекли на смерть, вот к чему. Изгнали в Аид. И почему Андерсон помнит, как звали Тантала и что с ним приключилось, а вот нужного имени не помнит? Ах, мозг; поди разбери, отчего он помнит то, что помнит, и теряет то, что теряет. Узрите — пред нами Джером Андерсон в Аиде, в глубинах преисподней.

Все стремительно распадается. Имя женщины есть, конечно, в папке, записано в желтом блокноте, а блокнот лежит в портфеле, а портфель валяется под ногами. Нагнись, достань и прочти. Этот клочок информации восстановить можно. Но как предугадать, когда он забудется снова и что еще забудется? Андерсону тут и делать-то нечего, тем более поскольку протокол расследования нарушен. Может, пора остановиться. Рано или поздно мальчик забудет. Но останавливаться Андерсон не умел. Он из тех, кто не останавливается, вот он кто такой и другим быть не умеет с того самого дня, когда возвратился домой из Таиланда, от Энгзли, после первых случаев.

Спустя два месяца он вошел в дверь, весь как под высоковольтным напряжением.

Шейла сидела на диване, подвернув под себя сильные ноги. Вроде бы не изменилась: это лицо, как луна, по-прежнему прекрасное, и нос, сбрызнутый веснушками, и тяжелое облако светлых волос. А вот Андерсон стал другим человеком.

Шейла глядела пристально, оценивающе (Андерсон два месяца ей не писал, только телеграфировал, когда вернется), и его пронзило нежностью — к старому красному дивану, уже истекающему набивкой по швам, к молодой жене, которая не понимает, есть ли еще у нее муж, к предметности и чистому блеску, что составляют жизнь, которую ты проживаешь, к трепетности этой иллюзии. Не успев еще поцеловать Шейлу, не успев снять куртку, он уже вынимал из портфеля и раскладывал на кофейном столике бумаги.

Снимки — то еще зрелище, но Андерсон хотел, чтобы Шейла увидела. Разложил перед ней фотографии — мертвых и живых, увечья, и родимые пятна, и отчеты судмедэкспертов о повреждениях тел предыдущих воплощений. Девочка с изуродованными пальцами на руке, женщина, зарезанная за то, что сожгла рис. Изложив все кровавые и невероятные подробности до последней, Андерсон взглянул на Шейлу и затаил дыхание. Что она скажет? И его жизнь, и его брак — единственное, что важно, помимо работы, — замерло на краю.

— Ты меня, конечно, удивил, Джерри, — вот что сказала Шейла.

Она растерялась, изумилась, развеселилась. Вот что он больше всего в ней любил, вот оно — призрак веселого изумления пред тем, как складывается ее жизнь.

— Когда ты вошел, я подумала, ты сейчас скажешь, что у тебя другая.

— Вот чем я хочу заниматься. Поехать туда снова через год-другой, еще раз их опросить. Найти другие случаи.

— Ты же понимаешь, что тебя загрызут? Хихикать над тобой будут.

— Мне плевать, что думают остальные. Мне важно, что думаешь ты.

Как выяснилось, это была не совсем правда.

— Ты отказываешься от очень многообещающей карьеры.

— Я что-нибудь придумаю. Ради нас, — прибавил он, и слово неловко повисло в воздухе. — Ну, что скажешь?

Шейла помолчала, и Андерсон надолго перестал дышать — от недостатка кислорода закружилась голова.

— Я не знаю, Джерри. Откуда мне знать? То, что ты рассказываешь… — Шейла потрясла головой. — Как это возможно?

— Но ты же видишь данные. Я же тебе всё показал. Как это еще объяснить? Думаешь, они врут? Но зачем? Денег этим семьям не перепадает, и внимания они не добиваются, уверяю тебя… И да, не исключено, что у детей какая-то суперэкстрасенсорика, я об этом думал, но они же не просто рассказывают о других жизнях, они говорят, что они сами — эти другие люди. А если вычеркнуть перерождение — что остается? А родимые пятна, а увечья, а как эти увечья коррелируют с причиной смерти — не всегда в точности, это правда, но взаимосвязь есть, есть зримая взаимосвязь, и я же только начал — слишком много примеров, не бывает таких случайностей. Не может быть, что это случайности…

— Это ведь из-за Оуэна, да?

И тут Андерсон наконец заткнулся. Шейла всегда видела его насквозь.

Она недоуменно вчитывалась в бумаги. Заметки, лица, тела с отметинами, тела с увечьями, хотя такого кошмара, как у Оуэна, ни у кого нет.

— Ты считаешь, наш сын родился таким, потому что… в прошлой жизни с ним что-то случилось? Ты об этом думаешь?

— Это же вероятно, согласись? Во всяком случае — возможно?

Андерсон давил на Шейлу, но иначе не мог. Ему нельзя отказаться от этой истории.

Шейла задумчиво нахмурилась.

— Джерри, ты всегда был здравым. Осторожным. И по-моему, таким и остался, хотя и… — Она покачала головой. — И если ты считаешь, что это возможно, я соглашусь, что это возможно. Это я могу.

Он вцепился в эти ее слова:

— Я большего и не прошу.

— Ты же все равно будешь упорствовать, пока не закончишь.

Он взглянул ей в глаза:

— Пожалуй, что так.

Шейла вздохнула, посмотрела на него устало, насмешливо, укоризненно. Словно уже в ту минуту понимала, что он никогда не закончит, что у них больше не родится детей, что она до конца дней своих проживет в тени его одержимости и в конце концов ей останется лишь тоже ей поддаться.

И Андерсон ведь до сих пор не закончил, правда?

Его умственные способности подорваны, и все равно он движется вперед. Выкинул протокол к чертям собачьим. На чем настояла эта женщина — та, чье имя сейчас от него сбежало.

Дверь номера она открыла мгновенно, едва Андерсон робко постучал. Со вчерашнего дня не переодевалась, лицо в утреннем свете пепельное.

— Ночь была тяжелая, — сухо пояснила она.

Андерсон протянул ей все, что распечатал в администрации мотеля, все результаты своих изысканий — изысканий, в результате которых обнаружился пропавший ребенок по имени Томми Крофорд, проживавший на Эшвилл-роуд.

— Да вы издеваетесь, — сказала она, сообразив, что он ей принес. Однако бумаги взяла и просмотрела. Ноа крепко спал на соседней кровати. — Вы думаете, это и есть предыдущее воплощение, — наконец произнесла она.

— Именно так.

Она то брала распечатки, то снова откладывала.

— Бывает, что люди перевоплощаются в другой расе или культуре, — стараясь не выдать своего пыла, вполголоса заговорил Андерсон. — Масса случаев в Индии — дети вспоминали жизнь, где принадлежали к другой касте. А некоторые бирманские дети рассказывали, как в прошлой жизни были японскими солдатами и погибли в Бирме во Вторую мировую.

— Так. Если мы соглашаемся… — (Во взгляде ее — предостережение.) — Если мы едем в Огайо…

Сердце у Андерсона екнуло. Он ничего не мог с собой поделать.

— Да?

— Мы едем сейчас. Сегодня.

— Так дела не делаются, — рассудительно возразил Андерсон. — Сначала надо связаться с родными. Электронное письмо написать или бумажное. Нельзя взять и явиться к ним на порог.

Если по правде, на порог он являлся — в Азии, когда у семьи предыдущего воплощения не было телефона и с нею никак не получалось связаться. Но Азия — это тебе не Америка, в Азии людям, как правило, хотя бы любопытно было поговорить с Андерсоном.

— Нет, именно так мы и поступим, — сказала она. — Я не стану терзать понапрасну еще одну горюющую мать. Второй раз я этого не перенесу. Сначала мы убедимся, что не ошиблись. Если Ноа ничего там не вспомнит, мы развернемся и уедем домой, а они даже не узнают.

Его спокойствие улетучивалось. Да это она над ним издевается.

— Лучше сначала связаться с родными.

— Я еду, а вы как хотите. Я лечу первым же рейсом.

— Это будет опрометчиво.

— Ну и пускай. Я не потащу Ноа домой, чтобы потом все это начинать заново. Так что сейчас или никогда. И если мы поедем… — Она села на кровати очень прямо. — Вы об этом писать не будете. Вы поняли меня? Это ради моего сына, а не ради вашего наследия.

Андерсон еле выдавил улыбку. Он ужасно устал.

— Да катись оно, мое наследие.

Его наследие — о, он питал большие надежды, но не очень-то преуспел. Многого так и не выяснил. Почему некоторые дети рождаются с воспоминаниями о прошлых жизнях, а их тела несут на себе отметины прошлых травм? Связано ли это (наверняка же — как иначе?) с тем, что семьдесят процентов этих прошлых жизней закончились насильственной смертью? Если сознание выживает после смерти — а Андерсон это доказал, — как сей факт согласуется с тем, что поняли Макс Планк и квантовые физики: что события не происходят, если не наблюдаются, и потому сознание фундаментально, а материя — его производная? Следует ли отсюда, что мир — сон и жизни, как сны, перетекают друг в друга? И возможно ли тогда, что некоторые из нас — как эти дети — пробудились слишком резко и теперь тоскуют по грезе?

Голубое небо за иллюминатором утекало в бесконечность. Андерсон столько всего мечтал изучить глубже. Хотел постичь саму природу реальности. Хотел дописать книгу. Но рассудок его расстроен, и теперь Андерсон хочет лишь помочь одному-единственному ребенку.

Он посмотрел на мальчика — тот привалился к нему, телом придавил ему предплечье. Вроде ребенок как ребенок, трогательно спит. Он и есть ребенок как ребенок.

— Вы ему нравитесь, — заметила женщина.

— И мне Томми нравится. Очень.

Она резко ахнула.

— Ноа.

— Что?

— Его зовут Ноа.

Ну конечно.

— Пожалуйста, простите. Не знаю, как это вышло.

Джерри. Джерри. Соберись.

Она побледнела.

— Простите. Я немножко устал…

— Ничего страшного, — сказала она. Но отвернулась и прикусила губу.

Ноа. Томми. Все сводится к именам, да? К доказательствам того, что такой-то человек был таким-то человеком, а не каким-то другим. И если они теряются, имена, — когда они теряются, — если остается лишь один расплывчатый человеческий поток, словно облачная гряда в небесах, — что тогда?

Надо постараться. Держать имена под рукой. Ноа, Томми. Андерсон скатает их в трубочку, заткнет ими трещины, что открылись в сознании, — так люди запихивают записки с желаниями в щели между камнями Стены Плача.

Вдвоем с женщиной они посмотрели на спящего мальчика.

— Вы же понимаете, что я ничего не могу обещать, — прошептал Андерсон.

— Разумеется.

Но она соврала. Она считала, что он пообещал ей всё.

Дениз присела на краешек стула и посмотрела на нетронутую миску «М&М» на приставном столике у врача. Их тут кто-нибудь ест? Или Дениз уже почти семь лет смотрит на одни и те же «М&М»? Неплохо бы провести эксперимент. Выложить все зеленые наверх и посмотреть, что будет. Пусть у доброго доктора крыша поедет.

— Дениз?

— Я слушаю.

Смотреть на него неохота, но он, наверное, отметит, если она станет отводить глаза. Его элегантное лошадиное лицо от волнения еще сильнее вытянулось.

— Я говорю, что временами регрессируют все, — повторил доктор Фергюсон. — Это бывает.

Дениз снова перевела взгляд на миску с «М&М».

— Со мной — нет.

— Вы слишком строги к себе. Вы замечательно поработали, устроили свою жизнь. Не забывайте об этом.

— Устроила свою жизнь. — Таким же тоном она говорила: «Полфунта салями и порежьте потоньше, будьте добры», или: «Пора лекарства пить, мистер Рэндольф». Но подразумевала — и это сразу ясно, если ты не окончательный болван: «Дерьмовая у меня жизнь».

Доктор Фергюсон был не болван. Дениз почувствовала, как он ее разглядывает.

— Вы в себе разочарованы.

Она бросила в рот зеленую конфету. Сахар на языке рассыпался прахом. Никакого вкуса.

— С меня хватит.

— Что вы имеете в виду?

Можно ответить и правду. А кому еще рассказать?

— С меня хватит. Я годами так старалась держаться ради Чарли, но один телефонный звонок — и будто не было этих лет, будто все случилось вчера. И я не могу… — Осеклась, перевела дух. — Я не могу больше.

Было видно, как тщательно доктор Фергюсон подбирает слова.

— Вам, должно быть, крайне неприятно снова так себя почувствовать. Я понимаю.

Дениз потрясла головой:

— Я не могу.

Он скрестил тощие ноги.

— А какой у вас выбор?

У него явственно скакнул кадык, как у Икабода Крейна в этом кино. А Дениз, значит, всадник без головы[40]. Что ж, логично. Ни мыслей, ни чувств. Она наблюдала за собой с огромной высоты — говорят, только что умершие так видят собственные тела.

— Я, скажем так, рассматриваю варианты.

— Это что значит — вы думаете покончить с собой?

Доктор зримо разволновался. Волнение комиксовым мысленным пузырем всплыло у него над головой и не означало ровным счетом ничего. Дениз пожала плечами. У Чарли водится такая привычка — Дениз всегда бесило, но сейчас понятно, в чем польза.

— Потому что если вы об этом, если вы всерьез, я должен принять меры. Вы же знаете.

Больница эта. Эти диваны в пятнах, эти выщербленные полы, пустые лица, уставленные в безмозглый телевизор. Дениз передернуло.

Так или иначе, если она склонна к самоубийству, доктор Фергюсон ни за что не выдаст ей рецепт. А рецепт ей нужен. И зачем она рот открывала?

— А вы знаете, что я никогда так не поступлю. Никогда. Он от меня не дождется.

— Он?

Дениз испепелила врача взглядом.

— Этот человек, который украл Томми. — И едва слова слетели с языка, Дениз поняла, что это правда: она не сможет. Черт бы все побрал. А она была так спокойна. — И с Чарли я ни за что не смогу так поступить.

Она, конечно, не сможет. И ведь где-то в самой глубине души она еще чего-то хочет от жизни, так? Разбросать по ветру осколки себя, посмотреть, не прорастут ли где-нибудь?

— И что вам сказал детектив Ладден?

— Вчера вечером или сегодня утром?

Получите, доктор. Теперь-то вы понимаете, как обстоят дела?

Пауза.

— И вечером, и утром.

— Сказал, что флоридская полиция делает все возможное. Он всегда так говорит. «Они делают все возможное, мэм» — весь из себя вежливый такой. А я же знаю — он думает, я психическая. Они все так думают.

— «Они все» — это кто?

— Да все. Вы считаете, у меня паранойя? Нет у меня паранойи. С кем ни встретишься, все так смотрят, даже сейчас — как бы и незаметно, но я-то вижу, — будто удивляются, будто…

— Что?

— Будто со мной что-то не то, будто нечего мне по земле разгуливать, я должна была…

— Что?

— Умереть. Потому что Томми умер.

Дениз впервые это произнесла и тотчас захотела взять слова назад. Они выпали изо рта, как стеклянные шарики, раскатились по полу — не догонишь, не соберешь.

И люди правы. Зачем ей дальше дышать? Все эти годы она держалась не только ради Чарли — ради Томми тоже: хотела остаться живой и здоровой к тому дню, когда он вернется.

Но невозможно дальше притворяться: Томми умер, а она… что? Не вдова, не сирота. Для нее и слова-то нет.

— Понимаю, — сказал доктор Фергюсон. И по столику придвинул к Дениз коробку с одноразовыми платками.

Дениз и врач посмотрели друг на друга. Вот оно как — он ждет, что она разрыдается. Квадратная коробка, по бокам разрисованная нелепыми розовыми и зелеными пузырями, взирала на Дениз выжидательно, непристойно высунув платочек из щели, выманивая из Дениз слезы, предчувствуя ее — как это в книжках называется? — катарсис, да. Доктор хочет, чтоб Дениз наконец сломалась. Ага, размечтался. Что от него толку, от катарсиса этого? Все равно надо собрать себя по кускам и жить дальше, а жизнь твоя — куча навозная. Дениз поднялась.

— Вы куда?

— Слушайте. Вы мне дадите рецепт или нет?

— Не рекомендуется…

— Да или нет? А то я кого-нибудь другого попрошу… Мне кто-нибудь другой даст, если вы не дадите.

Доктор Фергюсон поколебался, но протянул ей бумажку.

— Приходите снова и поскорее, хорошо? На будущей неделе?

Все равно надо собрать себя по кускам, и шагнуть за дверь, и выйти на стоянку, к ослепительному сиянию послеполуденного солнца на ветровых стеклах.

Все равно надо отыскать свою машину, и сунуть ключ в зажигание, и услышать, как машина, очухавшись, взревела в полный голос. И надо вырулить на дорогу вместе с прочими живыми и подвижными тварями, которые куда-то несутся, словно мир остановится, если не съездить в химчистку или торговый центр. И надо свернуть к аптеке, и вылезти из машины, и постоять в очереди вместе с прочими покупателями зелий — зелий, которые, хочешь не хочешь, подарят тебе еще час или день, и сунуть в рот полтаблетки, только половину, и с трудом проглотить всухую, и ободрать ею горло. А затем, поскольку дома нет продуктов, а с тобой живет другой человек и ты должна о нем заботиться, надо по тротуару дойти до супермаркета. И постоять там, моргая в ужасно ярком свете под натиском разноцветных прилавков, где помидоры так красны, что глазам больно, и свирепо оранжевы пакеты «Доритос», и неоново зелены шестерики «7-Апа», и все это щебечет, взывая к живым: выбери меня, выбери меня, выбери меня!

И нельзя же так и торчать тут столбом, словно в супермаркете очутилась впервые в жизни. Даже в эту минуту — особенно в эту минуту, когда импульс уже спадает, — надо двигаться дальше. Набиваешь тележку тем, что требуется твоей семье. Кладешь туда дохлую ощипанную курицу, и большую коробку кукурузных хлопьев, и галлон молока. И брокколи для Чарли — других овощей он не ест, и репчатый лук «видалия» для Генри, на случай, если Генри как-нибудь заедет, и пакет виноградных помидоров. Знаешь, что Чарли их есть не станет, а сама ты предпочитаешь бифштекс, но все равно хватаешь эти помидоры, и их гладкая красная кожица смотрит на тебя сквозь сетку, и ты хватаешь их, потому что их любил Томми, сжимал зубами и разбрызгивал помидорную мякоть по всей комнате, и ты хочешь доказать себе: ты не забыла, ты по-прежнему помнишь, что любил Томми, хотя от этого у тебя в сердце взрыв и бомбовая воронка.

А потом надо стоять в очереди, притворяясь, будто не видишь, как миссис Манцинотти пялится на тебя из молочного отдела; ты листаешь журналы, где всякие звезды расстаются, или влюбляются, или то и другое разом, и видишь, что миссис Манцинотти уже направляется к тебе, и надеешься, что она притворится, будто тебя не заметила, как она поступала в первые годы — отводила глаза, вздрагивала, сталкиваясь с тобой на рынке или в центре. Но увы, она решительно бодрится, несется к тебе на всех парах, словно все уже позади и жизнь продолжается. Готова ты, не готова — не важно, изволь приготовиться, и побыстрее. И ты болтаешь о том, как приятно, что сегодня наконец-то чувствуется весна (можно подумать, ты заметила), и спрашиваешь, как дела у мистера Манцинотти, у Итана и Кэрол-Энн, и когда она осведомляется: «А у Чарли как дела?» — отвечаешь: «У нас все хорошо, спасибо», — точно история твоя — статья в журнале, полистать и сунуть обратно на стойку, точно твой драгоценный сын не (ну, говори уже) лежит где-то расчлененный в земле.

И когда ты расплачиваешься на кассе, тебя осеняет: в этот же самый миг где-то во Флориде на бензоколонку заехал человек. Ты очень ясно видишь, как он покупает большой пакет «Доритос», и вяленую говядину, и «Ред Булл», а потом оставляет пакет у продавца на прилавке и идет в туалет отлить на дорожку. И в зеркале туалета ты видишь глаза этого человека, и в них нет ни капли раскаяния, и эти глаза — последнее, что видел Томми перед тем как…

Нет.

Нет, потому что Томми жив.

Живет на этой земле в этот же самый миг, во всей своей Томмичности: и его любовь к помидорам, марш-меллоу и ирискам, и его необъяснимая ненависть к клубнике, и его манера перед сном хватать Дениз за руку, когда Дениз уже уходит, и просить остаться еще на несколько минуток (Ох, зачем же она высвобождала руку и целовала его на ночь? Почему не оставалась на несколько минуток, хотя он так молил?), и ямочка на щеке, которая проступала, когда он расплывался в дурацкой лицемерной улыбке, если набезобразничает — например, лопнет воздушный шарик брата по дороге домой с карнавала и притворится, что это вышло нечаянно.

Томми живет на этой земле, и Дениз никто в этом не разубедит.

Томми живет на этой земле, и Дениз однажды встретится с ним вновь.

Такое порой случалось. Эта девочка из Юты, к примеру. Милое открытое лицо, желтые волосы — будто вышла из козьего стойла «4-H»[41], а не на карачках выползла из чистилища. Девочка с обложки журнала, что до сих пор лежит у Дениз в тумбочке, и статью Дениз знает наизусть: как-то ночью девочка исчезла из собственной спальни, домой вернулась спустя пять лет, а монстр, который ее похитил, сядет в тюрьму на веки вечные. В журнале были фотографии — девочка с родными сидит на диване, ее обнимает мать, отцовская рука лежит у нее на плече, вот так запросто. Девочка возвращается в школу, говорилось в статье. Играет на фортепиано. Застенчивая улыбка, синие ленты в волосах. Девочка цела и невредима. Плюс-минус. Такое бывает. Много чего бывает. Это не более и не менее невероятно, чем ребенок, который субботним утром поехал на велике к лучшему другу по соседству и свалился за край земли.

Но мысли эти, как журнальные страницы, залистаны до дыр. И поэтому Дениз вернулась к другой мысли. Снова подумала, что больше не может.

Не могу больше цепляться за надежду, подумала она, и не могу цепляться за жизнь без надежды.

Она выехала со стоянки. На перекрестке свернула не направо к дому, а налево и покатила, оказывается, к Дейтону. Ехала меж одноцветных зеленых полей, не понимая, куда направляется, пока за торговым центром не увидела вывеску нового магазина «Стейплз». Вывеска просияла ей широкой неоновой улыбкой, словно именно Дениз и поджидала, словно Дениз — верный адепт, наконец отыскавший путь домой.

Дениз вошла и смутно порадовалась, когда никто на нее не посмотрел. Все были заняты — разнообразной, судя по всему, ерундой. Девочка с ужасными растрепанными косичками листала журнал. Белый юнец в вязаной шапочке (почему не снять в помещении? если ты, конечно, не лысый, а юнец отнюдь не лыс) пробивал что-то на кассе. Нервные гаммы его смеха разносились по магазину. Дениз побродила по длинным проходам, где висели в прохладе всевозможные канцелярские штуки, точно знающие, зачем они нужны. В десятом ряду взяла новенький и блестящий строительный степлер, направилась в глубину к копировальному центру.

У копировального центра стояла очередь людей с бумагами. Хотят продать машину, например, или ищут желающих поучиться играть на фортепиано. Дениз встала в очередь — очередным же человеком, которому охота размножить свои устремления экспоненциально; в одной руке тяжелый степлер, в другой флаер, который хранился в бардачке ровно на такие случаи. Она дождалась своей очереди и протянула флаер мальчику лет двадцати с небольшим — очень темнокожему мальчику с гладким любезным скучающим лицом.

Быть может, однажды Томми станет таким. Быть может, Томми пойдет работать в «Стейплз». Не худшая работа, между прочим. Дениз разрешала себе такие мысли. И сама все понимала. Сознание ее словно так и сидело в машине на стоянке у супермаркета, а Дениз выпустила наружу свое бессознательное, и теперь оно забирало власть.

— Двести штук, будьте добры.

Мальчик забрал флаер, даже не взглянув. Спасибо тебе, мальчик. Спасибо, что не взглянул. В городском канцелярском магазине к Дениз привыкли; жалость в глазах этих людей уже утратила свежесть, с годами прокисла, стала привычной и машинальной, точно Дениз — бродячая дворняжка, забредает изредка, чтоб погладили или дали хлебную корку.

Но Дениз не нужны ни ласки, ни остывшая и заново разогретая жалость. Дениз нужно двести копий.

— Хотите разноцветные, мэм? Или на белой бумаге?

— А на цветной лицо будет разборчивое?

— Вполне. Сделаем.

— Тогда в этот раз, пожалуй, разноцветные.

— Хорошо. Какие хотите цвета?

— На ваш выбор.

— Я сделаю желтые, зеленые и красные. Как вам?

— Отлично.

Дениз улыбнулась. Пальцами стискивала твердый и острый край прилавка. Чувствовала, как по организму курсирует таблетка. И какой тяжелый строительный степлер в руке. Предыдущий Генри выкинул. Дениз уплатила двадцать девять долларов, а Генри выкинул его прямо в мусорку.

Пора уже прекратить с этими флаерами, сказал он.

Слова пролились в мозг холодом, как морозный воздух, словно Дениз их подслушала, словно разговаривали другие, чужие люди.

Какое право ты имеешь заявляться сюда и мной командовать?

Мне Чарли рассказал. Вот какое право. Наш сын. Он говорит, ты даже к ужину возвращаешься не каждый день.

Мальчик питается. Посмотри на него. Он не голодает.

Не о том речь. Ты изводишь себя — и Чарли тоже. И меня.

А тебе-то что?

Пора прекратить. Прошу тебя.

Я не могу. А вдруг…

Тогда звони врачу. Пусть тебе помогут.

А вдруг это что-то изменит, Генри? Вдруг кто-то увидит и…

Да сколько ж можно-то, Дениз…

Мальчик вернулся:

— Красный для портрета темноват. Давайте голубой? Он очень светлый.

— Давайте.

Дениз подождала. Надо лишь постоять, щупая острый край прилавка, подождать, пока множится лицо Томми — зеленое, и голубое, и желтое. На каждом лице, что выскакивало из копира, Дениз останавливала мысль — может, этот. Может, этот флаер всё изменит.

Чарли Крофорд медленно катил на велосипеде домой от Харрисона Джонсона — голова пульсирует риффами, все тело вибрирует от победного восторга и первоклассной травы, которую Харрисону исправно поставлял приятель его брата, работавший в пиццерии.

Ба-ДА-ДА-ба-ДА-ДА-ДА-ДА. Последний бит он растянул, раскатил, удержал, и бит зарезонировал по всему гаражу, и Чарли понял: не налажал. Сразу видно: Харрисон и Карсон аж остановились и в кои-то веки, блин, послушали, и неохотно кивнули в общем направлении Чарли, когда после репетиции он выходил за дверь. Он знал, что они хотят выгнать его и взять этого Майка из общественного колледжа, они всегда считали, что Чарли недотягивает, Чарли для них — просто пацан с барабанной установкой, который живет поблизости и вроде бы как бы держит ритм. Но сегодня — сегодня он им показал. Забил эту сволочь до смерти, и она теперь валяется у дороги ДОХЛАЯ.

Ну ладно, ладно, допустим, это было, пожалуй, не лучшее соло на ударных в истории, Чарли — все-таки, наверное, не Ларс, типа, Ульрих[42], но для него это, блин, крупная победа, и он выжмет из нее все до капли, до последней капельки, и шмаль у друга Харрисонова брата КРУТЕЙШАЯ, и от нее все хорошо, от нее все до того шикарно, что Чарли сделал лишний круг, мимо злобной соседской собаки до поля, а потом назад, и даже без особых дурных предчувствий влетел на дорожку перед домом, где, восславим Господа, не было материной машины. Лучше просто выдумать нельзя. Можно взять коробку мороженого, и пойти к себе наверх, и написать Гретчен, и с ней потрындеть. Или — еще лучше — подумать про Гретчен, не морочась перепиской, поваляться на кровати, пока не отпустило, вообразить, как груди Гретчен трясутся в ритме его убийственного соло, как она сдвигает и раздвигает колени в этой своей джинсовой мини-юбке, в которой пришла в школу позавчера, — ой, нет — еще лучше, — ну ее совсем, эту Гретчен, слишком много мороки, лучше сразу залезть в интернет — на старт, внимание, марш! Вот это да — вот это приятный вечер.

Чарли снова развернулся и покатил, горя предвкушением, и дреды взлетали над ушами, точно крылья, а потом решил, что лучше приступить к делу побыстрее, пока не отпустило. Приносить шмаль домой он не рисковал — начать с того, что насчет любой дури мать его пилит, как ржавая пила, с нее станется отправить его куда-нибудь в военную академию, если найдет в кармане хоть одну шишку, а нелегко, между прочим, не прохлопать, следить за каждой завалявшейся шишкой, когда ты так часто пыхаешь. Пока, впрочем, мать лишь принюхивалась несколько раз, едва Чарли входил в дом, будто он не сын ей, а протухший мясной рулет в холодильнике. Она, небось, и не знает, как пахнет шмаль, хотя по́том от него воняет будь здоров. Хорошо хоть в школе к нему в шкафчик никто не лазит. Хоть целую аптеку там открой — ни одна душа не врубится.

Чарли кинул велик во дворе и побежал к двери. Но вокруг дома бродили люди, озирались. Белые люди. Мужик, и тетка, и мелкий пацаненок. Ой-ёй. Может, свидетели Иеговы — правда, свидетели Иеговы в округе обычно черные. Чарли и не знал, что свидетели Иеговы белые бывают. Может, сюда уже мормоны забрались? Надо отдать им должное: удачный штрих — пацаненка с собой прихватить. Дверь перед носом не захлопнешь — ребенок же.

И чудной какой-то пацаненок. Скачет вверх-вниз, будто играет в кенгуру, и визжит: «Это здесь, это здесь, это здесь!» И гладит алюминиевую стенную обшивку, словно весь дом — большая красная псина.

— Чем могу служить? — промолвил Чарли. Изобразил улыбку — мол, этого приятного молодого человека воспитали как полагается, — и посветил ею сквозь туман укурки. Тут он прямо-таки дока. Мог бы сейчас сидеть в кабинете директрисы Ранцетта, и она бы, ха-ха, не вкурила. Собственно, уже бывало такое.

Все трое на него вылупились.

После паузы заговорила тетка:

— А мистер или миссис Крофорд дома?

Ты глянь-ка — хорошо они подготовились, евангелисты эти.

— Мамы сейчас нет. Может, в следующий раз заглянете? — И Чарли посмотрел на них с надеждой.

Тетка и старик переглянулись. Как будто препирались, только молча. Вроде как тетка задумала что-то, а старичине лишь бы по-быстрому слинять.

Или они из школы? Чарли их не узнавал, но старик смахивал на школьного инспектора, а тетка, может, администраторша какая или даже коп — похожа на копа, взвинченная вся. Может, нашли дурь у Чарли в шкафчике, и эта тетка сейчас его повинтит, или из школы выпрет, или отправит пинком лечиться, как этого лоха с общественных наук, которого застукали с бутылкой мятного шнапса в парте. Типа, шнапс? И на этом тебя палят? В парте? Шнапс? Чего?

Но если они хотят упечь Чарли, зачем притащили с собой пацаненка? Чарли не въезжал. И от пацаненка этого жуть берет. Он все пялил на Чарли чудны́е блестящие глаза.

— Итак. Зачем вам моя мама? — плюнув на интермедию «приятный молодой человек», спросил Чарли и прищурился.

— Это, боюсь, между нами и ею, — ответила тетка. Напряглась, кажись.

Ой-ёй.

Тут Чарли посетила мысль. Она воссияла в мозгу многообещающим шансом, так что Чарли высказался вслух:

— Вы часом не с телевидения?

— Что?

— Ну, «Знаменитые преступники Америки»[43], что-нибудь такое?

— Нет. Увы.

— Ага.

Мама вечно говорила, что надо бы выступить по телику, рассказать всей стране. Но, по наблюдениям Чарли, пропавших черных детей по телику не показывали. Только красивых белых девочек.

Ну и кто они такие? От шмали расхрабрившись, Чарли смерил их долгим взглядом, посмотрел, как они смущенно переминаются. Так вам и надо. Валите отсюда, странные белые люди.

Пауза. Молчали все, кроме пацаненка — тот подпрыгивал на цыпочках и бубнил себе под нос: «Это здесь, это здесь».

Валите, валите, странные белые люди, валите, про себя твердил Чарли.

— Мы попозже зайдем, — сказал старик.

Аллилуйя. Вы, мистер, прямо-таки телепат. (Может, еще осталось время на порнуху?)

— Нет! — Голос у пацаненка был крохотный, совсем малышовый, будто он гелия надышался. — Я хочу здесь!

— Мы совсем скоро придем опять, договорились? — Тетка взлохматила ему волосы. Она больше не походила на копа.

— НЕТ!

Да ты достал уже, пацан.

— Мы придем опять, Ноа. Все нормально.

Пацаненок расплакался. Старик присел перед ним на корточки и что-то тихо спросил — Чарли не расслышал. Пацаненок кивнул. И ткнул в Чарли пальцем:

— Ну да. Это Чарли.

Старик и тетка посмотрели на Чарли. Тот вспотел, будто где-то накосячил.

— Я ему ничего не делал, — сказал он. — Я его и не знаю вообще.

Он с мольбой заглядывал им в глаза. Трава, похоже, не такая уж и мазовая. На измену сажает.

— Тебя так зовут? Чарли? — спросил старик.

— Ага.

Все четверо постояли, переминаясь на тесном бетонном крылечке, и блондинистый пацаненок все рыдал, а Чарли мороз подирал по коже.

В конце концов его осенило: может, мама-то с этими людьми знакома. Они же в курсе, как его зовут. Мама его убьет, если узнает, что он их на крыльце держал.

— Хотите зайти в дом?

— Очень было бы мило, спасибо, — ответил старик. — Мы долго ехали.

Что делать-то с ними, с дедулей, и теткой, и хлюпающим пацаненком, которые торчат у тебя в гостиной? Старик примостился на краю дивана, будто вот-вот готов вскочить, и взялся что-то записывать паутинными каракулями в желтый блокнот.

— Это здесь, — опять сообщил пацаненок. Разволновался он, похоже, будь здоров. Забегал по комнате, а тетка (небось, мамашка его) бегала за ним по пятам.

Полагается что-то такое сделать — но что? Идея посетила Чарли не сразу — услужливым трепещущим призраком сгустилась в углу, постепенно обрела вес, задвигалась, просквозила через мозг. Еда. Когда приходят гости, им предлагают поесть.

— Хотите есть? Перекусить чем-нибудь?

— Это было бы мило, — опять сказал старик. И посмотрел благодарно, будто весь день не жрал.

Когда Чарли вернулся из кухни (ничего не принес, кроме стаканов с водой из-под крана, — в холодильнике шаром покати, только подсохший соус для пасты и мороженое в морозилке, но мороженое Чарли приберегал для себя), пацаненок стоял перед камином и тыкал в ферму на картине, которую нарисовал дедушка Джо, пока еще не умер.

— Это наверху было, — говорил пацаненок. — На чердаке.

— Ага, мы перенесли сюда, когда папа уехал… — И Чарли осекся. — Что ты сказал?

— Папы нет?

— Мой отец живет теперь в Йеллоу-Спрингз.

— Зачем он там?

— Ну, они с мамой больше не ладили и…

Пацаненок смотрел на него во все глаза. Чудной ребенок — не то слово.

— Мои родители… они расстались.

— Расстались?

Лицо у пацаненка задвигалось — он переваривал эти новости.

— Ты знаешь, что такое «расстались», малыш? — спросила тетка. — Это когда отец и мать решают жить в разных местах…

Пацаненок между тем направился к пианино, открыл табурет.

— А где вся музыка?

— У нас нету музыки.

— Была музыка.

У Чарли ехала крыша. По тяжелой. Реальность уплывала. Может, друг Харрисонова брата что-то добавляет в эту траву — пейот, например. Чарли слыхал, иногда бывает, добавляют в траву что-нибудь глючное, трипуешь только так, хотя зачем это надо, Чарли не в курсах, для него-то вся суть травы — нервы пригладить.

Чарли глянул на пацаненка. Тот сидел на фортепианном табурете. Ну постарайся, Чарли, давай.

— Играешь на пианино?

Пацаненок сидел себе и сидел.

— Нет, он не умеет, — сказала тетка.

И тут пацаненок заиграл на пианино. Тему из «Розовой пантеры»[44]. Чарли ее сразу узнал, с первой же пары нот. Сто лет не слышал, но прежде, когда ее играл брат, звучала она каждый божий день, иногда раз в два часа, пока папа не пригрозил брата придушить, и теперь Чарли понял без намека на тень сомнения, что Ему Настал Трындец. Трындец Ему Настал. Ему Трындец, он сейчас с катушек слетит, вот сию секунду, прямо перед всеми этими белыми людьми.

— Перестань это играть, — сказал Чарли пацаненку.

Пацаненок не перестал.

— Перестань это играть.

Снаружи на дорожку, выдав себя фырчком глушителя, заехала машина.

Ой, милый боженька, спасибо тебе. Мама приехала.

— Эй, пацан.

«Розовая пантера», ешкин кот.

Пацаненок сказал:

— Чарли, ты меня что, не узнаёшь?

Хлопнула дверца машины. Мать что-то достает из багажника. Мама, зайди в дом. Зайди в дом и разрули эту херню, займись ею сама, а то я не хочу.

— Нет, — сказал Чарли. — Нет, я тебя не знаю.

А пацаненок сказал:

— Я Томми.

Чарли изо всех сил цеплялся за ошметки прихода, но цепляться было не за что — его давным-давно отпустило.

Задним числом было ясно, что они сильно напортачили.

В кухне Крофордов Андерсон сам себе объяснял, как именно умудрился это допустить.

У него в работе было почти три тысячи случаев, и постфактум он всегда анализировал их и наблюдал — не просто приглядывал за объектами, но и учился работать лучше. Нынешний случай — последний, а все как впервые — остро и неуклюже. Последний случай важен, тут Андерсон не ошибся: но не потому, что это американский случай, который пробудит широкую публику, вынудит ее заметить наконец, что свидетельства реинкарнации существуют, а потому, что этот случай раз и навсегда доказывает: Андерсону конец.

Надо было думать головой. О чем его голова думала? Нельзя было разговаривать с подростком, надо было мигом отступить и перегруппироваться. Почти три тысячи случаев; наверняка наберется пятьдесят-шесть-десят пристойных американских; понятно же, что мы не в Индии, где любой деревенский житель с готовностью перечислит возможные перерождения и пошлет исследователя искать родимые пятна, которые еще поди разгляди. В Индии хотели, чтобы Андерсон преуспел, радовались возможности доказать то, что известно и так. А с американскими случаями надо осторожно. Подбираться к сути своей работы исподволь, излагать как можно деликатнее, очень внятно объяснять, что ты просто задаешь вопросы.

Надо было ретироваться, пока не приехала мать.

Надо было предвидеть, что подросток с бухты-барахты выпалит: «Мама, тут вот мальчик говорит, что он Томми», — не успеет бедная женщина порог переступить.

И главное, надо было сообразить, что тела так и не нашли, а потому женщина не знает, что ее сын мертв.

«Мама, тут вот мальчик говорит, что он Томми», — сказал подросток, а женщина еще протискивалась в дверь бедром вперед, обнимая пакет с продуктами и зажав под мышкой кипу бумаг.

«Тут вот мальчик говорит, что он Томми», — а мальчик в доме играет на пианино, а Андерсон, черт бы все побрал, парализован вербальной робостью и восторгом, затопившим организм дофамином, — восторгом, что накатывал всякий раз, едва обнаруживалось предыдущее воплощение, поскольку Андерсон не сомневался, что ребенок прежде никогда не играл на пианино, а в мелодии, которую он играет, семья предыдущего воплощения усматривает некий смысл.

Музыка — самый мощный заклинатель утраченного. Удивительно ли, что, когда женщина обернулась к двери в гостиную, в глазах ее горела надежда — эта безумная, безнадежная надежда, какую порой читаешь в лицах смертельно больных, говорящих о новейшем методе лечения? Удивительно ли, что на миг женщине почудилось, будто где-то в комнате и впрямь таится ее потерянный сын, что он жив и сумел возвратиться к ней?

И удивительно ли, что, когда глаза ее вперились в маленького белого мальчика по имени Ноа, который светловолосой ракетой теплового самонаведения помчался к ней и врезался ей в ноги, женщина сломалась? Ей же пришлось переварить все это разом — и надежду, и шок разочарования, и удар Ноа по ногам изо всех детских сил, и все это на пороге собственного дома, с пальто и ключами в руке, в обнимку с тяжелым пакетом продуктов.

Надо было Андерсону вмешаться немедленно. Навести порядок. Забрать пакет. Миссис Крофорд, я профессор Андерсон, присядьте, пожалуйста, и мы объясним, зачем приехали. Вот какая фраза всплыла у него в голове. Он услышал, как произносит ее умиротворяющим тоном. Но замялся, хотел удостовериться, что нигде не перепутал слова, и тут, не успел он рта раскрыть, Джейни выскочила вперед, схватила Ноа за плечо и попыталась отодрать от женщины.

— Малыш, отпусти.

— Не отпущу.

— Надо ее отпустить. Пожалуйста, простите нас, — сказала она Дениз. Потянула Ноа, но тот цеплялся крепче, сильнее сдавливал Дениз ноги.

— Вы что, шутки шутите?

— Ноа, тете больно, отпусти СЕЙЧАС ЖЕ.

— Не отпущу! — ответил он. — Это моя мама.

— Это какой-то дурдом, — сказала Дениз Крофорд. Покрутила ногой, пытаясь вырваться из детской хватки. Она по-прежнему держала пакет с продуктами. Пакета у нее так никто и не забрал. Подросток стоял, разинув рот. Андерсон наблюдал, в уме складывая слова. Вот Ноа — прижимается к Дениз, а вот Джейни — оттаскивает Ноа прочь, и их воли сошлись в битве, первобытное сражение матери с ребенком, и тут кипа бумаг стала сползать у Дениз из-под мышки, и Дениз попыталась ее удержать, и снова дернула ногой, брыкнула даже, и Ноа упал.

Упал он навзничь, затылком грохнувшись о половицу.

Стук сотряс Андерсона до мозга костей.

Мальчик не шевелился. Застыл на полу, глаза закрыты. Андерсон услышал «ах» — это Джейни, — а затем «плюх» — это бумаги Дениз упали, раскрывшись на полу веером, и все увидели, как улыбается зеленый, и голубой, и желтый Томми Крофорд.

Джейни уже стояла на коленях подле сына.

— Ноа?

Андерсон в конце концов взял себя в руки и присел на корточки. Пощупал Ноа пульс, и сильное биение вдохнуло в эту живую картину настоящую жизнь.

Ноа открыл глаза. Заморгал, глядя в потолок. Зрачки вроде нормальные.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Андерсон.

Взгляд мальчика скользнул на него. Смотрел Ноа печально, будто вопрос его расстроил.

— Конечно, знаю. Я тут всех знаю.

Андерсон поднялся и отряхнул колени.

— По-моему, с ним все хорошо.

— С чего вы взяли?! — закричала Джейни. — А если у него сотрясение?

— Мы последим, не появятся ли симптомы. Но вряд ли.

— Да ну? Вам-то откуда знать?

Вопрос завибрировал в воздухе. Она мне не доверяет, подумал Андерсон. Логично. С чего бы ей?

— Ой! — Снова что-то стукнуло — на сей раз пакет, который наконец уронила Дениз, и лук зашуршал по полу, разбегаясь пинбольными шариками. Дениз переводила взгляд с Ноа на воцарившийся бардак и трясла головой. — Простите…

Ноа не без труда сел. Лицо его скривилось.

— Мама?

— Ой, простите, — повторила Дениз.

У нее, похоже, ослабели колени, и Андерсон мимолетно испугался, что они подогнутся, что она рухнет и фарс достигнет своей кульминации. Но нет, Дениз присела, стала собирать бумаги, аккуратно складывать в стопку.

Джейни обхватила Ноа руками.

— Пойдем, малыш. Давай… водички попьем, хорошо?

Не дождавшись ответа, встала и вывела его из комнаты.

— Я не хотела… плохого… — ошеломленно прохрипела Дениз, собирая флаеры с пола.

— Мама, — сказал подросток. — Брось.

— Нет, надо…

— Брось флаеры.

— Вы не виноваты, — произнес Андерсон. — Это я виноват.

Она посмотрела на него, но он не смог взглянуть ей в глаза.

Спустя десять минут Андерсон чопорно восседал на диване, принимая на себя лавину ярости и смятения этой женщины. Понимая, что он это заслужил.

— Что вы несете?

— Может, давайте обсудим, когда вы еще немножко придете в себя? — медленно проговорил Андерсон. — После шока?

— Да я-то в себе.

Эта Крофорд возвышалась над ним. На человека в совершенно здравом уме она не походила.

Вот доказательство, подумал Андерсон, что всегда важен подход. Зря я послушался Джейни. Надо было сначала написать этой женщине. Подготовить ее как-то.

Дениз скрестила руки на груди, и он уловил, как внутри нее набухает ярость — от ярости трясся ее голос, ярость стреляла огнем из глаз.

— Погодите, я правильно поняла? Вы считаете, мой сын взял и… перевоплотился внутрь этого ребенка? Вы так считаете?

— Мэм, мы стараемся не делать опрометчивых… — Он взглянул на Дениз. Да катись оно все. — Да. Я так считаю.

— Люди, да вы совсем спятили.

— Мэм. Мне жаль, что вы… пришли к такому выводу. — Андерсон вдохнул поглубже. Препираться ему не впервой. Отчего же сейчас так тяжко? Внутри не было ясности — а ведь надо объяснить то, что надо объяснить. — Если вы потерпите минутку и позволите мне пересказать, что говорил Ноа, вы сможете… подтвердить или…

— Это какое-то чокнутое вуду.

— Это не вуду, — сказала Джейни.

Она, оказывается, стояла в дверях.

О какое счастье, подумал Андерсон.

— Как Ноа?

— Порядок. Пока что. Не желает со мной разговаривать. Чарли посадил его в кухне смотреть мультики на компьютере. — Джейни повернулась к Дениз: — Слушайте. Я понимаю, все это звучит бредово и очень маловероятно… и, в общем, это действительно маловероятно, вся история, но, может быть, это тем не менее… — Джейни глянула на Андерсона — глаза испуганные, распахнутые, будто окна. — Это тем не менее правда.

Андерсона чувствительно ожгло благодарностью. Может, несмотря ни на что, еще не все пошло коту под хвост.

— Слушайте, мы не хотим вас расстраивать. Это последнее, чего мы хотим, — пролепетала Джейни, и Дениз рассмеялась. Ужасный получился смех.

— Да верьте во что угодно, мне-то что? Дело ваше. Но меня и мою семью будьте любезны не трогать.

— У Томми была ящерица по имени Хвосторог? — встрял Андерсон.

Дениз не опустила скрещенных рук, и лицо у нее было непроницаемое:

— Даже если и была — что с того?

— Ноа помнит, как был мальчиком по имени Томми, у него была ящерица Хвосторог и брат Чарли. Он регулярно упоминает книги про Гарри Поттера и болеет за бейсбольную команду «Нэшнлз». — Андерсон сам удивился этому неведомо откуда взявшемуся красноречию, этим именам собственным, — точно некий нетронутый отдел мозга добывал нужные сведения без участия своего хозяина. Любопытный каприз афазии, зерно чьего-то исследования, да вот только у нас тут не исследование, у нас тут просто жизнь Андерсона; просто здесь и сейчас. — Он говорил, что стрелял из винтовки пятьдесят четвертого калибра.

Дениз скривила губы в скупой улыбке:

— Ну вот, видите? У нас дома никогда в жизни не было оружия. Я мальчикам не разрешала играть даже с игрушечными пистолетами.

— Он говорит, что скучает по своей матери. По другой своей матери, — вполголоса прибавила Джейни. — Постоянно плачет.

— Значит, так. Я понятия не имею, почему ваш сын так говорит. Если он чем-то болен, я очень вам сочувствую. Но это полная ересь, куча сырых совпадений, и зря вы пришли ко мне, потому что, честно признаюсь, мне плевать. — Дениз снова рассмеялась — если, конечно, это можно назвать смехом. За этим ясным, яростным фасадом Андерсон почуял боль — точно молния сверкнула вдалеке. Внутрь никак не пробиться. — Я не священник, и вы, я так понимаю, тоже. Я не собираюсь сидеть тут и разглагольствовать про жизнь вечную, потому что разницы нет никакой. Потому что от этого мой сын ко мне не вернется. Томми… — У нее перехватило горло. Она тряхнула головой и закончила: — Мой сын умер.

Слова прозвенели очень четко. Дениз переводила взгляд с Андерсона на Джейни, будто ждала возражений. Насколько легче, подумал Андерсон, работать ординатором, под защитой белого халата исцелять недужных; лучше быть кем угодно, где угодно, только не в этой комнате, где надо согласиться с женщиной, что ее сын мертв.

— Я так вам соболезную, — сказала Джейни. Ее душили слезы.

Дениз Крофорд, однако, не плакала. Она говорила, и голос ее был холоден, и эта стужа, это знакомое ледяное горе пробирали Андерсона до костей.

— Он умер. И никогда не вернется. А вы… постыдились бы.

— Миссис Крофорд…

— Вы, пожалуй, лучше уходите. Хватит уже, постарались. Идите… и все.

Джейни выдавила улыбку:

— Миссис Крофорд… мы уйдем, мы совсем не против уйти, только, пожалуйста, поговорите с Ноа пару минут… вам и говорить не придется, просто посидите с ним… по-доброму…

— Вы внушили ребенку, что он — кто-то другой. Приволокли его сюда бог знает откуда…

— Из Нью-Йорка.

— И почему меня это не удивляет? Вы промыли мозги бедному ребенку и притащили его сюда аж из Нью-Йорка. А теперь хотите, чтоб я вам подыграла. Можно подумать, это игрушки. — Дениз покачала головой. — Для меня — не игрушки. А теперь вон из моего дома.

— Для нас это тоже не игрушки, — размеренно, ровно произнес Андерсон. — Послушайте, миссис… Я знаю, что вы пережили утрату. Страшную утрату. Я понимаю, каково вам.

— Правда? Вы понимаете? Как вам удается? Вы-то кого потеряли?

— Я потерял… — Андерсон потянулся за словом, но слово надломилось под ним, как лестничная ступенька, и он кувырком полетел во тьму. Перед глазами всплыло лицо жены. Похоже, он огорчил жену. — Моих других. — Вот и все, за что ему удалось ухватиться. Он потерял имя жены. Имя сына.

Дениз Крофорд выпрямилась в полный рост. Надо же — она немногим ниже Андерсона.

— Я сказала — вон отсюда.

Вот почему я столько лет провел в Азии, подумал Андерсон. Вот что бывает в Америке. Он прирос к месту. Голова не соображала.

Джейни посмотрела на него, и он следом за ней побрел по коридору.

Простите меня, думал он. Простите, что вас втянул. Простите, что внушил вам веру в этот жалкий мешок с костями.

— И что мы скажем Ноа? — яростно прошептала Джейни. Ее близость, дыхание ее шепота на лице налетели всей своей мощью, и Андерсон инстинктивно попятился от такого натиска. — Как мне теперь все уладить?

— Вы что-нибудь придумаете.

— А больше вам сказать нечего? И все? Я что-нибудь придумаю?

Где-то поблизости застучал барабан — зловеще, неумолимо, будто вел армию к поражению. Андерсон заставил себя поднять голову и посмотреть Джейни в глаза:

— Простите меня.

Она отвернулась и открыла дверь в кухню. Но придумывать ничего не пришлось, потому что Ноа в кухне не было.

Словно обвалился карточный домик. Все, что могло пойти не так, пошло не так. И беспомощней всех Андерсон — созерцатель истерии. Он тянулся к словам, а слов на месте не оказывалось.

Да уж, это тебе не Индия. В Индии понимают, что жизнь, хочешь не хочешь, складывается так, как складывается: посреди дороги стоит корова, ты выворачиваешь руль, и это спасает тебя или же убивает. Жизнь закончилась, началась новая — может, лучше прежней, а может, и нет. Индийцы (и тайцы, и ланкийцы) мирились с этим, как с муссонами или жарой, и смирение их было подобно простому здравому смыслу.

Чертовы американцы. Американцы, непривычные к кизяку в очаге и к внезапным поворотам, — им остается лишь крепко держаться за жизнь, как за тоненькую веточку, что неизбежно надломится… а когда дела идут не по плану, американцы слетают с резьбы.

Андерсона это тоже касается.

Вполне стройное объяснение случившегося.

Но, если честно, Америку тут не упрекнешь, верно?

Потому что временами и в Индии все шло вкривь и вкось, правда?

Люди такие сложные — как предсказать, что они выкинут пред лицом невозможного?

Да никак.

Андерсон топтался в кухне, пытаясь сориентироваться. С фотографии на холодильнике улыбалась бейсбольная команда Малой лиги. Андерсон сощурился, в нижнем левом углу разглядел Томми с плакатом: «ЧЕМПИОНЫ МАЛОЙ ЛИГИ, ЮЖНЫЙ ДИВИЗИОН МИЛЛЕРТОНА, „НЭШНЛЗ“».

Ах вот оно что — «Нэшнлз». Потерянное звено. Андерсон и забыл, что любительские команды Малой лиги иногда назывались в честь команд Большой. Улика полезная, но удовлетворения не принесла. Что теперь толку от улик?

Андерсон вышел из кухни и отправился на поиски пропавшего мальчика.

Джейни выглядывала из задней двери в бесконечное ничто.

Всего на минутку ослабила бдительность, но минутки хватило, и Ноа исчез.

Она еще раз проверила в кладовой, и в гостиной, и в ванной на первом этаже, а подросток заново посмотрел в других комнатах, однако Ноа след простыл.

Видимо, улизнул через заднюю дверь, пока Джейни разговаривала с Дениз, а Чарли сидел за своими барабанами. Подумал, наверное, что Дениз его отвергла и поэтому пнула. Ну а что еще ему думать? Или, может, решил, что сам виноват — сам виноват, хотя виновата Джейни… ладно, сейчас не до того. Времени казниться будет вдоволь потом.

За дверью слякоть, желтые кляксы прошлогодней травы, и в них пробивается новая зелень, будто голова седеет наоборот. В птичьей купальне — темная лужа, на воде все крутится и крутится одинокий листик. Силуэт дерева, почки на кончиках древесных пальцев. Дальше двор кончался и начинались поля, и тянулись эти поля до самого горизонта.

— Ноа?

Джейни и забыла, как тихо за городом. Где-то гавкнула собака.

— Ноа!

Далеко ли убежит четырехлетний ребенок?

В голове мелькали обрывки утешений: вот-вот, не волнуйся, все будет хорошо, всегда все было хорошо, где-то же он есть. А из-под этих слов, сметая все на своем пути, накатывало половодье паники. Трава кончилась, начались приземистые зеленые стебли недавно высаженной кукурузы.

— НОА!

И Джейни бросилась бежать.

Она мчалась по полю, выглядывая светловолосую детскую голову, и стебли кололи ей ноги. Под ногами ломались нежные кукурузные ростки.

— Но-а!

Он может быть где угодно. Свернулся клубочком на влажной земле меж зеленых стеблей, прямо за гранью видимости. Прячется среди деревьев за полем, в черных лесных тенях.

Может, имя не то. Ноа у нас упрямый. Может, он нарочно молчит, но откликнется, если назвать его иначе.

— Томми? — Имя выдралось из горла, оцарапало воздух. — ТОММИ!

«Ноа! Томми? Ноа?» — крик гулко отдавался меж плоской землей и серой чашей неба.

— Томми! Ноа! Томми! — кричала Джейни, прочесывая этот серо-зеленый мир. Что она ищет — блондинистую голову? черноволосую? Неужели он обречен потеряться вновь — неужели в этом его судьба? Теряться снова, снова и снова?

Нет. Ты паникуешь. Он где-то здесь. Вот-вот найдется.

Или не найдется.

— Ноа! Томми!

Джейни пронеслась по полям, затем нырнула в лес, уже не понимая, куда бежит. Как помочь сыну, если ты сама заблудилась?

И тогда она подумала — никуда не деться от этой мысли — о Дениз Крофорд. О Дениз, что не так уж давно стояла где-то здесь же, выкликала сына, до хрипа орала его имя в бесстрастные небеса, и в ужасе, в муках своих Джейни понимала, что расстояние, разделявшее ее и Дениз, схлопнулось в ничто. Они обе матери. Они — одно.

Дениз лежала на кровати. Хотела помочь отыскать мальчика, но ноги не держали, и этот доктор или кто он там, едва на нее глянув, категорически велел ей прилечь. Голова раскалывалась, но боль быстро стихала — еще бы она не стихала, Дениз проглотила две таблетки. Поглядела на себя в зеркало аптечки, и какую-то минуту ее подмывало высыпать в рот весь флакон, прекратить все это раз и навсегда, но пока она утешилась двумя таблетками, закинула их в рот, проглотила всухую, а остальное сунула в карман.

И теперь ей было совсем не больно, вот ни чуточки, большое спасибо, и она витала в грезах, в альтернативной реальности, где все наоборот, все во что-то превратилось. Дениз пытались одурачить какие-то демоны, она поранила какого-то ангела, который чего-то от нее добивался, но сейчас все уже ушли.

Осколки истошных голосов прорезают воздух. Жизнь — стакан, упала и разбилась, а это вот осколки. Люди — осколки.

Кто-то звал Томми.

Но ведь Томми нет.

Томми пропал. Дениз услышала, как сама его зовет. Ее закрутило и уронило в тот самый день, откуда она так и не вырвалась.

Она-то думала, что схоронила этот день, думала, что миновала его, обошла кругом — не забыла, нет, как тут забудешь, но отыскала окольный путь, чтобы прорваться, чтобы пережить и следующий день, и следующий за ним, и все остальные дни, да вот только ошиблась, потому что тот день никуда не делся, проигрывается на экране ее души. Она так оттуда и не спаслась. Из того дня.

Томми!

Она проснулась от того, что мальчики собачились. Генри вернулся накануне вечером с подарками, в последнюю минуту купленными в аэропорту, и, как водится, все перепутал, и Томми больше понравился подарок Чарли. В общем, мальчики собачились из-за подарка, и поэтому Дениз проснулась, и еще в полудреме подумала: вот же черт. Еще не зная. Ни малейшего представления не имея, что принесет этот день. Только подумала: вот же черт, потому что дети собачились, а Генри лежал рядом, вымотанный до смерти, отсыпался после концертов за полночь, после очередных гастролей, что длились до бесконечности и превращали Дениз в мать-одиночку, которой она никогда не планировала стать. Из-за этого они с Генри вечером поссорились — она говорила, что пусть бы он вернулся преподавать, зарабатывал бы стабильно, жил бы с семьей, и они поругались прямо перед детьми, чего обычно старались не делать. «Ты у меня отнимаешь то, что я люблю!» — крикнул ей Генри.

Отнимаешь то, что я люблю.

И Дениз проснулась от того, что мальчики собачились, и подумала: вот же черт, только этого не хватало, но больше-то разбираться некому, и она выскочила в коридор и заорала: «Парни, договоритесь уже между собой, папу ведь разбудите!» И вот так начался тот день.

А Томми хотел поиграть у Оскара, и Дениз сказала: ладно, валяй, потому что Генри спал, а мальчики собачились, и Дениз решила, что пусть лучше Томми не мотает ей нервы.

И она прожила этот день, и целый день Томми не мотал ей нервы. Чарли сидел тихо, возился с новой игрушкой. Генри спал. Потом они лениво пообедали, и на ужин Дениз решила приготовить лазанью. Пока стряпала, поглядывала в окно, и птичью купальню обступали цветущие нарциссы, и Генри был дома, и в доме было тихо, и Дениз думала о том, как ей повезло. Генри дома, и Чарли, и Томми, и у нее есть дом с птичьей кормушкой, и скоро летние каникулы, и Дениз думала о том, как повезло, что ей достались эта тихая минута, и эта жизнь, и этот день.

Томми!

Но уже приближался вечер, и она пошла забрать Томми, ужинать ведь скоро.

Шагала по дороге, не торопилась. Спешить-то некуда. Суббота на дворе. В сумерках сияли зеленые поля. Расцветало лето, воздух по-летнему сладок.

Дениз миновала брехливую соседскую собаку и почтовые ящики Клиффордов и Макклюров, свернула в тупичок, где жил Оскар, где дома стояли полукругом под высокими деревьями, что раскачивались на ветру. Одно дерево, наверное, заболело: на него забрался человек, пилил сучья. Дениз постояла, посмотрела, подумала: какая жалость, большое старое дерево, стояло веками, а теперь роняет ветви, когда во всем мире расцветает лето. В тупичке люди высыпали из домов, катались на скейтбордах, слушали радио, мыли машины. Оскар у себя на дорожке метал мяч в корзину, его мама в саду под боковой стеной поливала помидоры. Приблизившись к дому, Дениз разглядела эти помидоры — маленькие, кругленькие, зелененькие, как обещание.

Она услышала, как в корзину просвистел баскетбольный мяч. Как хлынула вода, когда сосед Оскара взялся смывать мыло с машины. Как зажужжала пила на дереве, как протяжно затрещала падающая ветка.

Если б можно было вернуться в прошлое — в прошлое вернуться нельзя, но если б можно было вернуться, Дениз вернулась бы в этот миг, прямо в нем и поселилась бы, стояла бы в этом дворе на излете весны, слушала, как просвистывает Оскаров мяч в корзину, ждала бы Томми. Потому что в следующий миг мать Оскара оторвалась от помидоров, посмотрела на Дениз, и та отчетливо прочла в лице этой другой матери удивление, и жизнь переломилась напополам.

С тех пор каждую секунду Дениз проживала наполовину — а еще была другая половина, сумеречные полсекунды, в которых что-то где-то происходило с Томми.

Но он повторялся снова, он никогда не прекращался — этот миг, когда пропал Томми. Дениз застряла в этом миге и никогда не найдет выхода, сколько таблеток ни принимай. Она навсегда останется там, в том дне, ей лишь померещилось, будто она ушла, будто изо всех сил растила Чарли и продолжала работать.

Дениз посмотрела в потолок; голова шла кругом. Все теперь разлеталось слишком быстро, и фрагменты сыпались осколками стекла. В окне мелькала бело-голубая мигалка патрульной машины. Полиция, которую Дениз вызвала слишком поздно, потому что к тому времени Томми не было уже много часов, к Оскару он так и не добрался.

Дениз пластом лежала на кровати, щупая таблетки в кармане. Приятные на ощупь — мягкие, крошатся по краям. Дружелюбные. Она закинула в рот еще одну, и таблетка была суха и горька, но еще одна горькая пилюля для Дениз — ничто, плевое дело.

Она вытащила таблетки из кармана и посмотрела.

Двенадцать маленьких друзей — подмигивают ей, окликают по имени.

Вернувшись с полей, Джейни вошла в кухню и села подле Андерсона за стол. Уткнулась лбом в ладони, постаралась унять рев в голове. Андерсон очень неторопливо говорил с кем-то по телефону. Как ему удается сохранять такую невозмутимость, если Ноа потерялся? Впрочем, Ноа ведь не его ребенок. Андерсон — чужак; исследователь. Как и Ноа, нынешняя паника — личное достояние Джейни.

Не прерывая разговора, Андерсон попытался утешить ее взглядом. Джейни отвела глаза, оглядела кухню. За окном птичья купальня и кукурузные поля. Над плитой картинка в рамке — персики. Громко тикают часы с петухом. О страданиях, которые видела эта кухня, думать не хотелось.

Андерсон повесил трубку.

— Полиция уже едет.

— Это хорошо. — Джейни столько кричала, что осипла. — А вы?..

— Я проверил дом.

— А миссис Крофорд?

— Отдыхает, но ребенка там у нее нет.

— А Чарли?

— Ищет.

— В подвале смотрели?

— И на чердаке тоже. Скоро еще раз проверим. Мы его найдем, — сказал Андерсон.

Измучен, похоже, однако сосредоточен и деловит. Из тех людей, с горечью подумала Джейни, что оживают, сталкиваясь с препонами. Она тешила себя надеждой, что и сама из таких, но сейчас как-то непохоже.

— Надо поездить по округе, — сказала она и встала. — Дайте ключи.

— Погодите минуту, — сказал Андерсон.

— Я нормально.

— Минуту.

— Не могу!

— Если успокоитесь, от вас будет больше пользы.

Джейни снова села за стол. Колени дрожали.

— Как это получилось? Как я это допустила? Ему же четыре года!

— Значит, далеко не ушел.

— Думаете? — Она повернулась к Андерсону. — Зря я сюда приехала. Зря впуталась в этот ваш психанутый эксперимент. Что мне в голову взбрело?

— Вы хотели помочь Ноа.

— И выходит, ошиблась.

— Посмотрите на меня. — Глаза у него были ясные. — Мы его найдем.

Ноа. От одного имени Джейни окатило тоской. Она бы все отдала, лишь бы он снова оказался в ее объятиях. Его пухлые ручки, его шелковистые волосы. Она никогда не понимала матерей, которые про своих детей говорили «так бы и съела», но сейчас до нее дошло: ей хотелось найти его и поглотить, снова вобрать в себя, чтобы больше никогда не потерять.

Андерсон поднялся и налил ей воды.

— Держите. Пейте.

Джейни взяла стакан и выпила залпом.

— А вдруг у него будет приступ астмы? А вдруг тот, кто забрал Томми, еще на свободе?

Андерсон снова налил воды, протянул Джейни стакан, и она выпила все до капли.

— Теперь сделайте вдох.

— Но…

— Вдох.

Джейни вдохнула. Часы в кухне тикали и тикали; не умолкали все эти годы.

— Мне уже лучше. Мне можно за руль.

— Уверены?

— Уверена.

Андерсон протянул ей ключи.

— Осторожнее, Джейни.

— Ладно.

Она взяла ключи и встала. С порога оглянулась на Андерсона. Тот налил воды и себе — сидел теперь за столом, рассматривал стакан. Устал, видно же.

Он ничего дурного не хотел. Джейни пожалела, что на него нарычала.

— Как вы справлялись? — тихо спросила она.

— С чем?

— Когда кого-то потеряли. Как вы это вынесли?

— Делаешь вдох, — сказал он. Глотнул воды. — Потом следующий.

Джейни так и стояла, и в руке у нее дребезжали ключи.

Позвонили в дверь.

Андерсон поднял голову:

— Полиция приехала.

Пол Клиффорд медленно пробудился к жизни и проверил, все ли органы на месте. Настал новый день, а Пол цел и невредим — ну, худо-бедно. Не исключено, что сломан нос: болит как зараза, вся верхняя губа в запекшейся крови и страшно чешется. Впрочем, нет, нос, пожалуй, не сломан. Пол вообще везунчик. Вечно вляпается в не разбери-поймешь какую срань, отрубится, а потом — опа — и снова живехонек, по-прежнему обретается в отхожем месте под названием Земля. Прискорбный поворот событий, как однажды выразился его бывший спонсор из «Анонимных алкоголиков», когда Пол звякнул ему посреди особо эпичного запоя. Сегодня Пол валялся ничком на бетоне — не в грязи и не на ковре. У мамки в подвале, значит.

Яйца ныли — ага, под ними пинг-понговая ракетка. Ночью грохнулся, наверное, об стол и остался лежать, где упал. И губа странная какая-то, распухшая. Пол пошевелил языком во рту. На вкус — кровь, и земля, и затхлое дыхание, и блевота. В волосах тоже блевота, хотя не ясно, чем бы это его могло вырвать. Твердой пищи он не ел уже который день.

Пол поднял голову. От чего, естественно, чуть не помер на месте. Осторожно положил ее обратно на прохладный бетон. Приятно — как подушка. Пожалуй, он тут немножечко полежит. Что было накануне и с кем вышла драка, Пол не помнил, но подозревал, что дело происходило сильно после полудня и он опять мощно облажался. Мистер Ким его теперь ни за какие коврижки обратно на бензоколонку не возьмет. И значит, Джимми его, небось, выпрет. Пол задолжал за аренду, хотя платить за аренду чужого дивана — какой-то бред. Чистой воды грабеж, так? Ну и пофиг тогда вообще.

Правда, на бензоколонке работенка была непыльная; люди приезжают, люди уезжают, есть на что отвлечься. И если Пол работает, мамка меньше выносит мозг — мол, хоть бы ты школу закончил, хоть бы ты в «АА» вернулся. Пол ей пытался втолковать, что не вернется, но она не въезжает, и хрен ей чего объяснишь. Только и талдычит «почему?» да «почему?».

— Почему, почему. По кочану, — вот как он ей отвечал.

В «АА» — та же петрушка. Вынь да положь им «историю». Свою «историю». Все-то им выложи, про свое тяжелое детство, про все дела, а говоришь им, что нету у тебя никакой истории, — они и не слушают даже. Ну да, отец у Пола мудак, а когда Полу было пятнадцать, развелся с мамкой и женился на бабе с работы, которую уже давно приходовал, — подумаешь, невидаль, многие отцы такое отчебучивают. Какая разница-то, почему Пол эдаким получился? Он ведь уже эдакий, так? Нет, блин, не так — им все мало. Им бы крови твоей напиться — вот им чего охота. В прошлый раз эту психологиню было прямо не заткнуть. Все пялилась на Пола и пялилась, будто знала, что он врет. В башке у него все завертелось — вроде как рулетка крутится и вот-вот остановится не на том числе. Пришлось драпать срочно. Слинял черным ходом, пошел прямиком в магаз и купил пива. Всего одно пиво. Заглатывал его и думал: ну что, сука, довольна теперь? Пошел домой, к мамке в подвал, на губах и в башке этот вкус, как будто запах девчонки, которую никак не забыть, а среди ночи обыскал весь дом, вылакал весь мамкин бренди, и спиртовой сироп от кашля, и бузинное вино, и все остальное, и следующие сутки, что ли, вообще ни о чем не думал, а потом мамка выперла его из дома.

Слышно было, как наверху шастают мамка с братцем — делают там что-то, фиг его знает, что они там делают целыми днями. Пахло хот-догами — мамка готовит. Пол был с бодуна, но к тому же оголодал, одновременно тошнило и подводило живот — казалось бы, не бывает такого, да только с Полом такое сплошь и рядом. Он бы сейчас убил за хот-дог или даже за сэндвич с арахисовым маслом, но идти наверх стремно — мамка разок глянет и мигом допетрит, что к чему. Чай, не идиотка, хоть и до сих пор иногда пускает Пола переночевать в подвале.

Пол лежал, пока не услышал, как мамка с Аароном доели обед, а потом хлопнула сетка — оба отчалили. Может, у Аарона тренировка по реслингу в школе.

Когда они отчалили, Пол долго собирался с силами, чтобы встать, валялся на полу в подвале, где мелким часами играл в настольный хоккей, пинг-понг и видеоигры. Валялся и размышлял, как охота жрать и в каком дерьме он погряз.

Потом в мозгу опять засвербело, будто Пол вот-вот взорвется, и он пошарил вокруг — может, осталось чего, — и нащупал водочную бутылку; наверное, вечером затарился. На донышке чуть-чуть осталось, но Полу не хватило.

Он погнал себя вверх по лестнице — пожрать бы надо. Может, там где-нибудь притаился пузырь амаретто или еще какое говно, а Пол его просто пока не нашел, хотя ввиду последнего раза это очень вряд ли.

Кто-то заявился под дверь — мнется там, гравием скрипит. Может, курьер с пиццей ошибся домом. Пол сейчас сожрал бы целую пиццу, даже с грибами. Уж на пиццу он бабла надыбает. Наверняка в диван завалилась какая-нибудь мелочь. Пол распахнул дверь.

За дверью стоял малец.

Совсем мелкий, желтоволосый. Стоял на дорожке и смотрел на дом. На плече у мальца сидела ящерица. Зрелище довольно ненормальное. Пол знал всех ребят в округе — этот не местный.

— Эй, — сказал мальцу Пол.

Малец сильно психовал. Может, его другие ребята подбили зайти сюда на слабо́. Все мамашки в окрестностях велели детям с Полом не водиться; он догадывался, потому что, когда говорил им «привет», они порой пугались. Нет сил об этом думать — башка трещит. Малец, уйди, а?

— Тебе чего?

Малец стоял себе на дорожке. Молчал. Странный какой-то. Больной, может? Олигофрен, например? Какое-то название есть специальное. Синдром Дауна, да. У Пола был один друг, так у того друга была сестра с синдромом Дауна — тоже иногда смотрела на Пола просто так. Но у этого глаза нормальные, не монголоидные — здоровенные голубые глазищи, а взгляд такой, будто Пол у мальца леденец потырил.

Пол улыбнулся. Надо повежливее. Это же совсем малец. А Пол — не совсем мудак, вопреки популярному мнению.

— Потерял чего?

— Ты меня не узнаёшь? — спросил малец. Кажись, расстроился.

Ты подумай, а? Пол и рта открыть толком не успел — а уже сморозил не то. Накатило изнеможение. Быть вежливым порой ужас как тяжело.

— У меня вообще знакомых детей нету.

— Моего брата зовут Чарли.

— Ладно. — Тут Пола осенило. — Ты чего, потерялся? Давай, может, зайди, мамке позвони?

— Нет! Не пойду! — заверещал малец. — Не трогай меня!

— Ну ладно. Ладно. Мне бы это, знаешь, того… дела. Ты иди домой, удачи тебе.

Если малец взялся чудить, это, пожалуйста, как-нибудь без Пола. Надо, наверное, звякнуть в полицию? Или пусть соседи звякнут. И Пол потянул на себя дверь.

— Подожди…

Пол обернулся:

— Чего?

Губы у мальца совсем сморщились.

— Ты почему так со мной?

— Чего я с тобой?

Малец так вылупился — того и гляди глаза из башки выскочат.

— Почему ты меня поранил?

Пол вспотел. Пот его пахнул спиртным, и от этой вони захотелось выпить.

— Я тебя впервые вижу. Я тебя пальцем не тронул, ты чего?

— Ты меня сильно поранил, Поли.

Откуда, блин, малец знает это имя? Пола так не называли уж сколько лет.

— Я не врубаюсь, что ты несешь.

— Я ехал к Оскару, а ты меня остановил. И ты сначала был хороший, а потом поранил.

Пола затрясло. Неужто к нему белочка пришла? Да нет, ну как это?

— Я не знаю, о чем ты. Я тебя впервые вижу. Я тебя не поранил.

— Еще как поранил. Винтовкой.

Пол стоял в дверях. И ушам своим не верил.

— Что-что ты сказал?

— Почему ты так? Я тебе не делал ничего плохого.

Пол спятил. Вот в чем фишка-то. Как в этой жути кромешной — он ее читал в школе, еще до того, как бросил учиться: про сердце, которое стучит под половицами, пока тебе башню напрочь не снесет[45]. И мальца тут никакого нету. Однако вот же он, малец, — возит ногами в грязи, кулачки сжимает, перепуганный до полусмерти, но свирепый. Мелкий желтоволосый малец. Ничего общего с мальчиком, который умер. Или кто-то над Полом издевается? Но кто мог прознать?

— Ты мне даже не дал попробовать, — сказал малец. — А ты обещал.

— Ты откуда про это знаешь? Никто про это не знает, — ответил Пол. Скорее всего, он просто еще не протрезвел. Вот, небось, в чем дело. Но как-то непохоже, что он пьян.

Малец стоял, стискивая кулачки и трясясь всем телом:

— Но почему ты так, Поли? Я не понимаю почему.

И в голове у Пола опять бешено завертелась эта проклятая рулетка, только на сей раз ее не остановить, на сей раз она затормозит там, куда целила всю дорогу.

Джейни ехала сквозь пелену этого расколотого мира — мира Ноа и Не-Ноа. Фонари, что включались один за другим, легкий подскок машины на разбитом асфальте, разноуровневые дома с баскетбольными корзинами, и зеленые газоны серели в сумерках, и стремительно остывал воздух, исходящий вечерним гулом, — и все это было Не-Ноа, а значит, бессмысленно.

Мир — он бледнокожий, светловолосый, трех футов ростом, и жилы его пульсируют жизнью.

Вот и все, что способны разглядеть ее глаза. Вот и все, что они сумеют распознать. Силуэты в мире Не-Ноа Джейни различала, не замечая.

А вот мозг ее… ее мозг…

Сама виновата. От этой мысли никак не удавалось отмахнуться. Допустила столько ошибок, столько раз могла свернуть с этого пути и не свернула, столько простейших поступков могла совершить. Могла не звонить Андерсону. Могла решить, что незачем сюда ездить. Могла посидеть с Ноа в кухне, пока он смотрел мультики. Могла проверить, как он там. Должна была проверить. Почему не проверила? Ему же всего четыре года.

Сама виновата.

Думала, ему полегчает, если приехать сюда, а надо было во весь опор мчаться отсюда подальше. Если вспомнить — это не поможет. Поможет, если забыть. Никаких других жизней, никаких других миров. Только этот мир, который здесь и сейчас, только эта необъяснимая жизнь, где разбитый асфальт и Ноа. Больше Джейни ничего не надо. Больше она ничего не хочет. Но она допустила ошибку и, быть может, потеряла его… навсегда?

Нет. Конечно нет. Он вот-вот появится.

Но уже темнело. Ее потерянное и одинокое дитя где-то бродит. Скоро тьма проглотит его красную куртку, его светлые-светлые волосы. И как его тогда найти?

Джейни опустила окно, и густая свежая ночь без Ноа затопила машину.

— НО-А!

Взгляд Джейни метался, ничегошеньки не находя.

Андерсон ковылял по дороге прочь от дома Крофордов, и фонарик хлипкой струйкой света брызгал в широченное ухмыляющееся лицо раннего вечера. Сгущались сумерки, и где-то в этих сумерках был Ноа, и необходимость все исправить пульсировала в теле Андерсона, всплесками накачивая его жесткой энергией, даруемой гормоном, который вырабатывало мозговое вещество надпочечников, — адреналином, а от адреналина подскакивал пульс, учащалось сердцебиение и повышалось кровяное давление, а также уровни глюкозы и липидов в крови, и мозг рикошетил от высоченной стены настоящего в прошлое — на десять, двадцать, тридцать лет назад.

Прита Капур.

Дважды вошла в одну и ту же реку.

Кем Андерсон себя возомнил — богом? Кто он такой, чтоб играть жизнями, прошлыми и нынешними?

Людям не положено помнить. Поэтому большинство из нас и не помнит. Людям положено забывать. Лета — река забвения. Лишь немногие потерянные души позабыли испить ее целительных вод — позабыли забыть.

И теперь Андерсон бродит по этим улочкам, которые для него чужестраннее любой индийской деревни, и, вырвавшись из его груди, в небе снова и снова теряется имя потерянного ребенка. Его последнего ребенка.

Ноа, светловолосый и счастливый, подпрыгивает на цыпочках.

Ходишь, зовешь — ты рот и пара глаз, а больше ни на что не годен. Вокруг вздымаются воды Леты, и вскоре Андерсон позабудет всё, даже имена потерянных.

Надо отсюда валить.

Пол вбежал в дом. И все равно слышал крики и плач мальца.

Пол вылетел в заднюю дверь, ринулся через двор, вынырнул через дыру в заборе, со всех ног понесся полем в лес. Старый колодец обогнул, дал большого крюка, словно кости могут выпрыгнуть со дна и отдубасить его по морде, во какое шизовое кино крутилось у него в башке, да только это не в башке и не кино. Пол мчался через лес, и ноги подкашивались, разъезжались на сосновой хвое, но уносили его все дальше, вперед, будто можно раз и навсегда обогнать 14 июня, хотя ясно же, что Полу никуда не деться, с ним навсегда останется все это — этот малец, что стоит во дворе и долдонит:

— Почему ты меня поранил, Поли? Почему ты меня поранил, Поли? Почему ты так?

И сердце Пола в ответ долдонило: я не знаю не знаю не знаю.

Он сидел на краю ее постели. Его гладкая сияющая кожа. Его радиоактивная улыбка.

Привет, мама.

Дениз открыла глаза.

Наступили сумерки. В комнате никого. Томми нет. Его голос ей приснился.

Слово еще гудело в ушах. Мама.

В комнате темно. Поодаль голоса, точки света снуют по полям.

Томми!

Дениз рывком села — закружилась голова. Во рту медицинская горечь; больно моргать. Дениз разжала ладонь и увидела таблетки. В поле и дальше, в лесу, мигают фонарики полицейских. Дышать нечем. Дениз подняла окно. На крыльце разговаривали люди. До нее доносились обрывки фраз.

— …у нас в лесу человек десять, лейтенант…

— Четыре года, откликается на имя Ноа…

Дениз снова легла. Воспоминание накатило приливом, покрыло сознание: и эти люди у нее в доме, и их слова, что вползали ей в уши, — слова о жизни вечной.

Старая песенка. Дениз все это уже слыхала — правда, тогда ответы были другие. Дениз с рождения все это слушала.

В памяти всплыл шатер — громадный шатер в Оклахоме, тридцать с лишним лет не вспоминала. Дениз сидит с дедулей, про которого все думали, что он полоумный. Ее мать говорила, что они тут все заклинатели змей, но Дениз было все равно, заклинатели змей — это же интересно, и она повсюду ходила за дедулей хвостиком. Шатер был большой и высокий, как цирковой. Туда набивалась куча народу — Дениз в жизни не видала столько народу разом, просто бесконечные ряды народу. Впереди стоял священник, вещал так громко, что по всему шатру слышно. Долговязый человек, очень темнокожий, и Дениз казалось, что он сердится, но люди ничего, не пугались. Кое-кто сидел тихонько и слушал, а кое-кто смеялся, и вздыхал, и что-то выкрикивал.

Дениз сидела на коленях у дедули, который любил ее больше всех на свете. Она это знала, хотя и не знала, откуда знает. Он клал большую ладонь ей на голову и то и дело дергал за косичку — мол, привет.

Дениз запомнила, что там пели красивые гимны, а потом священник заговорил. Таким тоном, каким люди обычно цитируют Писание:

И истомился народ Израилев в странствии своем, и надежда их угасала в пустыне.

И возроптали они на Бога, и сказали: может ли Бог накрыть стол в глуши?

И Бог дал им манну, чтобы ели они, и одождил их хлебом с неба…

Дениз, помнится, захихикала — ее рассмешил этот стол посреди леса. Она привалилась спиной к дедулиной груди, и его ладонь лежала у нее на макушке, и Дениз чуяла его запах — он пахнул мылом, травой и навозом, — и прямо под этот гвалт она задремала. А потом священник заорал басом:

— Кто желает войти в Царствие Небесное? Кто пришел свидетельствовать? Кого исцелит Его могущество? Назовитесь.

Дениз открыла глаза, а по проходу шли люди. Нет, «шли» — не то слово. Люди скорее шаркали, или хромали, или катились. Люди в креслах-каталках, люди с детьми на руках — дети старше Дениз, а сами ходить не могут. Все они вышли вперед, и назвались, и все они были между собою родственники. Я сестра Грин. Я брат Морган. В таком духе. Один за другим. И все как на подбор больные. Члены одной болящей семьи, и у каждого то зубная боль, то рак желудка, то подагра, то косолапость, то слепота, то паралич. Дениз никогда не видала столько разных болей.

Может, в тот день кого и исцелили, но вряд ли. Дениз не запомнила. Запомнила только свое потрясение — сколько в мире боли, и как это несправедливо, что одной семье досталась такая куча страданий.

А дедуля уже умер. Поехал в Талсу покупать детали для трактора, сердце прихватило, он упал, и поскольку никто не счел, что это странное зрелище — чернокожий на дороге валяется, и никто не подошел, не отвез дедулю в больницу, дедуля умер прямо на тротуаре под жарким солнцем. А бабуля умерла спустя несколько лет, от горя. А мать — несколько лет назад, от диабета. А теперь и Томми умер.

А теперь и ее черед настал.

— Прости меня…

Голос Чарли. Слабый, горестный, прилетел вместе с ветром; уж голос собственного ребенка Дениз всегда узнает.

Чарли где-то там, в беде. И думает, что это он виноват.

Да нет же, Чарли, нет. Ты не виноват. Это я виновата.

Надо было раньше проверить, как там Томми. Надо было вызвать полицию. А я наслаждалась покоем. Надо было раньше проверить, как там Томми, а потом вызвать полицию, потому что тут важно действовать быстро. Кто ж этого не знает? Когда пропадает ребенок, нужно приступить к поискам немедленно, это правило номер один, золотое правило «Сигнала ЭМБЕР»[46]. Надо звонить в полицию. Безотлагательно.

Но Дениз не знала, что Томми пропал, и позвонила в полицию лишь много часов спустя.

Виноват не ты, Чарли.

Надо ему сказать. Надо сказать ему, чтоб не казнился, ему не в чем себя винить.

Я должна была лучше заботиться о Томми. И о тебе. О тебе.

Ее сын, ее Чарли, — он все это время ее ждет. Прошли годы, Дениз бросила Чарли одного, потеряла его след, и однако вот он — по-прежнему где-то ждет ее, ждет, когда она скажет: деточка, ты не виноват. Это я виновата. Я одна.

Может ли Бог накрыть стол в глуши?

Дениз снова разжала кулак и увидела двенадцать крошащихся таблеток. Еще посмотрела на них и кинулась в ванную. Выкинула все таблетки в раковину, залила водой, пальцами загнала белый осадок в сток. Тщательно вымыла и высушила руки. Перед зеркалом привела себя в порядок, пригладила волосы, протерла лицо влажным полотенцем. С глазами ничего не поделать.

А потом спустилась по лестнице и вышла в ночь, искать, где Чарли.

Ящерица исчезла. Вот что Чарли заметил первым делом. Кто-то забрал Хвосторога из аквариума у Чарли в спальне.

Его уже отпустило, но с измены он не слез: все плохо и больше никогда не станет хорошо. Знакомое чувство. Означает, что ты не укурен.

Чарли искал пацаненка, увидел, что нету Хвосторога, и сразу понял. Вот, блин, прямо вмиг догадался, где пацаненок.

Чарли хлопнул задней дверью, побежал через двор мимо птичьей купальни и бежал до самой опушки. Там стоял старый дуб, глубоко в кору вбиты колышки, а на колышках доски — это отец сооружал дом на дереве. Дом по сей день не достроен — оказалось, что конструкция сложнее, чем отец предполагал. Он без конца разглагольствовал про устойчивость и крепления, но дома так и не достроил, а мать запретила им с Томми туда лазить, потому что там только деревянный пол, и все, ни стен, ни перил, ухнуть вниз — как нефиг делать. Но Чарли и Томми все равно иногда туда лазили, если охота было спрятаться. Там высоко, летом сквозь листву не видно.

Они это называли своим фортом. Держали там всякие штуки — дневник, который Томми вел несколько месяцев, коллекцию камней Чарли, журналы про ружья и машины, которые сперли из стоматологии. Иногда Томми брал туда Хвосторога и отпускал побегать, как будто в джунглях. До прошлого лета Чарли лазил туда пыхнуть.

А теперь еле втолкнул крупное тело в люк.

Пацаненок сидел в темноте на досках, руками обхватив коленки, и на плече у него разлегся Хвосторог. Не пацан, а горе луковое. Из глаз и носа — вселенский потоп.

Чарли присел рядом с ним на корточки.

— Там тебя все ищут, между прочим.

— У нас комната стала другая.

— Что?

— Комната. Вещи пропали.

— Какие вещи?

— Книжки про ящериц. Моя перчатка, и мои биты, и мой кубок спортивный.

— А — в смысле, вещи Томми. Ну, там все это раньше было.

Чарли боялся посмотреть ему в глаза. Вдруг у пацаненка суперспособности, как у бзикнутых детей в кино? Может, он видит мертвых людей[47]. Может, с ним тусуется призрак Томми. Чарли, в общем, по барабану, что там как, — от всего жуть берет, он бы лучше как-нибудь без этого всего обошелся. Надо отвести пацаненка в дом, и пусть катится из жизни Чарли на все четыре стороны.

— Вы зачем мои вещи убрали?

— Это не я. Папа маму заставил. Когда я сюда вернулся, папа сказал, мне это будет вредно.

Пацаненок просветлел лицом:

— Ты тоже вернулся?

— Ну, я у бабушки жил, первые полгода где-то. Пока мама с папой искали… Томми.

Долгие месяцы у бабушки. Чарли уж сколько лет их не вспоминал. Как он стоял на коленях на потертом ковре под бабушкины госпелы на старом проигрывателе, размышлял, что творится дома, нашли ли уже брата. С бабушкой они про это не говорили. «Если что случится, мы узнаем первыми, — объясняла она. — Так что давай их дергать не будем, пускай делают, что надо делать. А мы можем только молиться, чтоб Томми вернулся домой». Бабушка уже совсем разболелась, ноги опухли — еле сползала с кресла, чтоб на колени встать. А Чарли молиться не мог. Ему было очень страшно.

— А кто за Хвосторогом ухаживал? — спросил пацаненок.

— Я его с собой к бабушке забрал, — ответил Чарли и расхохотался. — Один раз выпустил на ковер, хотел ее напугать. Ей жуть как не понравилось.

— Ну да, она ж не любит ящериц.

— Это точно.

— И змей.

— Да.

Чарли посмотрел вниз сквозь ветви. По полям и в лесу шарили фонарики. Все ищут пацаненка, а пацаненок плывет над ними в поднебесье — пацаненок вообще не здесь.

— Прости, что я твою подлодку сломал, — сказал пацаненок.

— Какую подлодку?

— Подводную лодку, которую тебе папа подарил.

— А.

Это когда Чарли в последний раз видел брата. В последний день. Они крупно поцапались. Папа вернулся с долгих гастролей и привез Чарли новенькую красивую подводную лодку, а Томми досталась только книжка, и, блин, как же он взбесился. Томми хотел поиграть с подлодкой, все твердил: ну разочек, но у Чарли никогда не было ничего такого, что хотел бы Томми, всегда было наоборот, и Чарли нравилась его новенькая красивая подлодка, которую хотел Томми, и Чарли сказал: «Не дам». Чарли сказал: «Иди и найди себе свою подлодку».

«Ну разочек», — сказал Томми.

«Не дам, — сказал Чарли. — Моя подлодка, а ты ее не трожь». И тут Томми выхватил подлодку у Чарли и сломал ей перископ.

— Короче, извини, — сказал теперь пацаненок.

— Ничего. Я сам виноват. Надо было дать тебе поиграть, — ответил Чарли.

И сообразил, что разговаривает с пацаненком так, будто это Томми. После чего пришла другая мысль (и мысли лупили его прямо в мозг, одна за другой, аж искры из глаз) — что про сломанный перископ знали только они с Томми. Чарли хотел наябедничать родителям, но Томми пропал, и Чарли не успел. Сквозь шуршащие ветки он вгляделся в темноту, и его повело; он прочно сел и раскидал ноги на поплывшем полу. Вот, смотри: это твое тело, это твои ноги в мурашках, это твои блестящие шорты, это твои кеды.

— Я сломал, потому что разозлился. Она такая красивая была, — сказал пацаненок. — У меня никогда такой не было подводной лодки.

— Да ничего.

Чарли посидел, отвесив челюсть. Потом решил, что рот надо бы закрыть.

— Ты по правде Томми, да? — спросил он, сам дивясь своим словам. — Как ты можешь быть Томми?

— Я не знаю как, — сказал пацаненок.

Оба помолчали. Пацаненок ладошкой погладил шипы у ящерицы на спине.

— Спасибо, что за Хвосторогом ухаживал.

— Пустяки, — ответил Чарли.

Он внезапно возгордился, что за все эти годы ящерица Томми у него не подохла. Прямо жаром окатило от гордости, как в детстве, когда он хорошо подавал и Томми говорил: «Отличная подача, Чарли!»

Пацаненок туда-сюда водил ладошкой ящерице по бокам. Хвосторог вперил в него желтые глаза. Интересно, скучал он по Томми, узнаёт его или у ящерицы нынче день как день?

— Мне ужасно жалко, что с тобой так вышло, — наконец сказал Чарли.

— Это же не ты виноват.

— Но я, наверно, мог бы помешать.

— Да не, ты чего? Ты же маленький был.

Чарли сглотнул. В груди было больно. Слова прожгли насквозь все горло, и в конце концов он их произнес:

— Мама велела позвать тебя домой обедать. От Оскара. Сказала тебе передать. А я на тебя злился, что ты подводную лодку сломал, и не хотел с тобой разговаривать, и не передал. Может, если б я передал, ты бы пришел домой пораньше… и тогда, может…

— Не. И вообще, я тогда уже умер.

— Да? — спросил Чарли.

— Ага. Я довольно быстро умер.

— Что с тобой случилось? — спросил Чарли.

Он все эти годы хотел узнать. Пацаненок не ответил. У него опять потекло из носа. Ящерица сползла по его руке на пол, а Чарли ее подобрал, обхватил ладонью прохладное дышащее тельце. Потом услышал шорох внизу. Там кто-то еще — тоже дышит. И не говорит ничего.

— Я его видел, — наконец произнес пацаненок.

— Кого?

— Поли.

— Поли?

— Поли. Который по соседству живет, знаешь?

— Пола Клиффорда, что ли?

Пацаненок кивнул.

— Это он… меня убил.

— Пол Клиффорд? Поли, сосед? Поли… он тебя убил?

Пацаненок опять кивнул.

— Бляха-муха. Пол Клиффорд? Что он сделал?

— Не знаю. Очень быстро все было. — Пацаненок вдохнул поглубже. — Я ехал на велике к Оскару, а там стоял брат Аарона, Поли этот. И он сказал… сказал, у него есть ружье, может, я хочу стрельнуть, это всего минутка. Я сказал — ладно, потому что он сказал, что всего минутка, а мама же нам не разрешает трогать оружие.

— Да уж.

— Ну, и мы пошли в лес, и постреляли, и он расстрелял все бутылки, а мне пострелять не давал. И я спросил: можно теперь я? — а он меня застрелил.

— Он тебя застрелил? Потому что ты хотел тоже пострелять?

— Я не знаю почему. Я не знаю. Я стоял, а потом стало ничего не видно, все черно. А потом я просыпаюсь и падаю.

— Падаешь?

— Все тело падает, и очень далеко падать, и вода холодная. Там ужас как холодно, Чарли, и вода выше головы, и холодная, и воняет. Я держу голову над водой, кричу и кричу, а он меня не выпускает, Чарли, он не хочет меня выпустить, и я все кричу и кричу, и мне все время больно, тело очень болит, но я все кричу, и никто не идет, и никто не приходит, и я там совсем один, вообще один, и я больше не могу. Я стараюсь, Чарли, я очень стараюсь, но я больше не могу задирать голову. И мне холодно и нечем дышать. И я вижу, как солнце сквозь воду светит, ужасно яркое, и железные перила блестят. Очень сильно. И я вижу сквозь воду, как они блестят. А потом я умер.

— Блин. Ой, блин. Ой, блин.

Больше Чарли ничего сказать не мог. Он прямо видел, как тонет его брат Томми. Они все тонули в этой холодной воде, все вместе — и Томми, и он сам, и мама, и папа тоже.

— Бляха-муха. Пол Клиффорд. Но почему он так?

— Я не знаю. Я его спросил, почему он так со мной, а он ничего не сказал. И убежал.

С минуту пацаненок молчал. У него потекло из носа в рот, и он отерся рукавом. Что-то тихонько пробубнил.

— Что?

— Я ей не нужен, Чарли.

— Кому?

— Маме. Она не хочет меня видеть. Забыла про меня. А я с самого рождения сюда добирался.

Ну вот что тут скажешь? Чарли положил руку пацаненку на спину и погладил по кругу. Спина ходила ходуном — пацаненок судорожно заглатывал воздух. Ничего, подумал Чарли. Давай, дыши. Ты, главное, дыши. Дыши за всех нас. Тут тебе много придется наверстывать.

Все его братские чувства были заперты где-то в чулане, а теперь дверь распахнулась, чувства выскочили наружу и теперь носились туда-сюда как угорелые.

Чарли посмотрел на пацаненка. Мелкий сопливый белый пацаненок — его брат и не его брат. Переварить это невозможно. Чарли даже пытаться не стал.

— Томми?

Дениз услышала, как ее собственные губы сложили это имя. Оно странно легло на язык и странно отдалось в ушах, будто Дениз его только примеривала, будто никогда в жизни его не произносила.

Она стояла под дубом и слушала, и во тьме сознание кружилось, и уцепиться было не за что; не за что цепляться, лишь за эти два голоса, что переговаривались в точности как ее мальчики на этой шаткой развалюхе, где они когда-то прятались. Двое ее сыновей, как же их не узнать, да только это не они. Дениз слышала и не слышала.

Надо что-то сделать, но она не знала что и не знала уже, где тут правда, а где нет, а потом она услышала голос — собственный голос, — который сказал:

— Томми?

Не хотела смотреть. Не хотела видеть. Наверху сидит не Томми. Дениз знала, что это не Томми. Она слышала и не слышала. Томми умер, а это другой мальчик.

Но она все равно ухватилась за деревянную ступеньку, вбитую в древесную кору, и долезла до самого люка, и втиснула в него свое длинное тело.

Мальчик не походил на ее сына. Маленький белый мальчик, даже в ночи волосы золотые, как с картинки из каталога универмага «Дж. К. Пенни». Ничего общего с ее милым мальчиком, у которого светло-коричневая кожа, что будто светится изнутри, и улыбка, от которой напополам разбивается сердце. Ничего общего с ее потерянным сыном.

На деревянной платформе сидел другой ребенок, и Чарли гладил его по спине.

Этот ребенок поднял глаза на Дениз. Весь исцарапанный, на щеке грязь, и кровь, и слезы, будто он выполз из самых недр ада.

— Ой, деточка. — Дениз потянулась к нему, и он вскочил, и бросился к ней, и всем телом прижался так крепко, что она ахнула и привалилась к стволу, и ей в хребет вдавилась кора, шершавая, твердая и настоящая.

Дениз не знала, есть ли где-то внутри этого мальчика ее Томми. Не понимала, как это может быть. Вполне вероятно, что в смятении она честно ошибается, выдает отчаянную мечту за действительность. Но она узнала его по глазам — у нее были такие же глаза: он — один из потерянных, он — один из ее детей.

Пол проснулся. Вокруг темно. Его как будто вычистили изнутри. Чист. Отрубился, видимо. Он лежал навзничь на сосновой хвое и смотрел сквозь деревья в ночное небо. Ночь ясная. На него смотрели звезды. И их был целый рой. Звезды Полу всегда нравились. Не давили на него, не судили. Просто смотрели. Да ерунда все это — вот что говорили звезды. Что бы там ни было — всё ерунда.

Шевелиться неохота. Хрен знает, что с ним будет, если отвести взгляд от неба.

Люди идут. Кто-то ломится через кусты. Темноту прорезают фонарики. Люди идут по лесу. Как в кино, только в кино были бы собаки. В кино Пол бежал бы, тяжело дыша. А Пол не бежит. Лежит себе спокойненько лицом в небо.

— Это что там?

— Я вроде что-то вижу!

Человечьи голоса и истошный игрушечный визг из раций.

— Тут что-то есть.

Никакое не «что-то», подумал Пол. Кто-то.

Надо бы, наверное, побежать. Уже пора. Малец как-то умудрился прознать, и рассказал им, и теперь за Полом пришли. Но тело только глубже врастало в сосновую хвою и землю.

Пол вспоминал тот день. 14 июня. И понимал, что так оттуда и не ушел, так и жил в этом дне, слушал крики мальчика со дна колодца.

Началось все с кота.

Пол замечал этого кота пару месяцев как минимум — черно-белое тощее тело, элемент пейзажа, как травяной газон цвета дерьма, или кукурузное поле за газоном, или серый забор, разделявший участки Клиффордов и Макклюров; по забору этот самый кот и шастал каждый божий день. Пол бездумно наблюдал за котом, собираясь в школу, — как кот идет по забору, осторожно переступая лапами, точно у кота грандиозный план и кот осуществляет этот план шаг за шагом, и Пол завидовал шелудивому коту, потому что кот гуляет, где ему вздумается.

Потом как-то раз Пол стоял во дворе, теннисным мячиком кидался в стену сарая, а кот, проходя по забору, на Пола посмотрел. Пол это почувствовал всем телом — как прямо на него посмотрел кот. В последнее время на Пола никто так не смотрел. Вот так, прямо в глаза. Человек-невидимка — вот как Пол себя порою чувствовал. Школа для старших классов была втрое больше, чем для средних, да и кто станет обращать внимание на девятиклассника — подумаешь, школота, — а друзей у Пола не было с тех пор, как родители продали хороший дом и переехали на другой конец города в эту съемную дыру. Все друзья Пола ходили в другую школу. К Полу никто не цеплялся, но после уроков он чаще всего оставался один — делал домашку, играл в видеоигры, часами кидался мячиком в стену сарая.

На следующий день он снова вышел покидать мячик, а кот сидел на заборе, и Пол вынес ему молока в миске, и кот мигом подошел и все вылакал.

И то же самое было завтра, и послезавтра, а потом кот явился, едва завидев, как Пол заходит в дом через заднюю дверь, будто это теперь стал личный кот Пола. Как-то раз Пол вышел, а кот об него потерся. Пол почувствовал, как кот прижался к его ноге. Мех у кота свалялся, Пол побаивался его трогать. Вдруг у него блохи? И кот издавал звуки. Мурлыкал. И вибрация от голени поднялась по всему телу. Аж загудело всё.

В ту субботу Пол проснулся поздно, увидел кота на дворе, а когда налил молока в миску, услышал крик:

— Ты что делаешь?

На Пола в упор смотрел отец. Сидел в гостиной — в одной руке ботинок, лицо красное.

Пол так испугался, что рука дрогнула, молоко выплеснулось из миски, растеклось по столу и закапало на линолеум, где получился молочный прудик.

— Я с тобой разговариваю — ты что делаешь?

Пол поднял голову. Знакомая картина. Мамка читает на диване, младший брат на полу перед теликом раскладывает бейсбольные карточки, а отец в кресле смотрит новости — только вот новости он не смотрит. Смотрит он по-прежнему на Пола.

Как будто ты долго сидел в темноте, а потом включили слишком яркий свет. Пол поглядел, как у стола разрастается молочная лужа.

— Прибираюсь, — сказал Пол.

Взял кухонную тряпку и все подтер. Понадеялся, что отец отстанет. Пол облизнул губы. Отец все смотрел.

— Ты теперь молоко из миски лакаешь?

— Нет.

— Зачем тогда налил?

Пол посмотрел на голые отцовские ноги на тахте. Пол в жизни не видал таких уродских ступней — пальцы распухли от артрита и от того, что отцу надо целыми днями стоять столбом в парадных ботинках. В прежние дни отец мамке варил кофе по утрам и уходил, насвистывая, пока все еще завтракали, в выходные отсыпался и, может, бейсбол по телику смотрел, а теперь по субботам подскакивает раньше всех, сидит, забросив ноги на тахту, и чистит ботинки. И сейчас отцовские глаза щурились на Пола — две красные щели на обрюзгшем сером лице, — словно это Пол виноват, что у отца так сложилась жизнь и приходится с утра до ночи стоять столбом, впаривая стереосистемы людям, которым нужны только наушники для «айподов».

— Для кота.

— У нас нет кота, — сказал отец.

— Он во двор приходит.

Отец сбросил ноги на пол и выпрямился.

— Ты что себе удумал — что это твой кот? Этот кот тебе никто и звать никак. Мало мне тебя — еще и кота кормить? Найди себе работу и плати за молоко сам. И заводи хоть десять котов.

— Он в школе учится, — сказала мамка из-за книжки. — Это его работа.

— Так старался бы лучше.

— Он нормально учится.

Отец уже завелся, сразу видно. Пол уставился в стену. В последнее время отец заводится с пол-оборота.

— «Удовлетворительно» по физкультуре — это что, нормально? Как можно получить по физкультуре «удовлетворительно», если ты не последний хлюпик и явился на урок?

Мамка взглянула на отца, будто злилась, что ее отрывают от чтения. Она без конца читала какие-то подлинные истории преступлений с ужасными фотографиями на вкладках.

— Мальчик только в старшие классы пошел. Оставь его в покое, Терранс. Он не ты.

Отец в старших классах был чемпионом по реслингу. В старом доме на полке стояли его кубки. Где они теперь, Пол не знал. Мамка почти все повыбрасывала.

Отец ляпнул на ботинок крема для обуви.

— Что правда, то правда. Он тюфяк и размазня.

Пол смолчал. Сначала решил, что отец про мужика по телику, сенатора какого-то, который давал интервью ведущему, но потом сообразил, что это отец про него, про Пола.

— Терранс… — сказала мамка, но очень-очень вяло. Будто одно это слово высосало из нее все соки. Да и соков-то у нее было всего ничего. В промежутках между ночными сменами «У Денни» мамка предпочитала всячески бездельничать.

Отец хрюкнул.

— Можно подумать, у нас есть деньги лишние на кота. — И опять уставился в телик.

Пол прибрался в кухне, ушел к себе, закрыл дверь. Включил «плейстейшн», одного за другим отловил крестьян и всех слизал огненными языками.

Спустя некоторое время перешел на другой уровень, но внутри все по-прежнему ходило ходуном. Когда выглянул из комнаты, обнаружилось, что никого нет. Отец ушел на работу, а мамка небось Аарона на детскую площадку повела. Пол постоял в пустом доме, подышал. Включил телик, поискал бейсбол какой-нибудь, чтоб отвлечься, но ничего не нашел. Открыл холодильник, но йогуртов, которые он любил, там не оказалось. Он же объяснял мамке, какие надо, а она вечно покупала другие. И газировки тоже не было.

«Нам сейчас придется затянуть пояса», — говорила мамка.

Тюфяк и размазня.

Пол выпил бутылку отцовского пива. Думал, может, повеселеет и расслабится, как с отцом от пива бывало, но увы — только замутило и закружилась голова. Пол забрел в родительскую спальню. Пооткрывал ящики, поглядел на мамкино белье и быстренько все закрыл. И из-под кровати выволок винтовки. Отец хранил их в оригинальных футлярах. Трогать винтовки запрещалось, но Пол, когда оставался один, порой любил на них смотреть. Когда Пол был маленький, отец водил его в лес, учил стрелять. «Молодчина, Поли!» — говорил он, если Пол попадал по банке, и ерошил Полу волосы. Когда Пол был маленький, отец постоянно что-нибудь такое делал.

Прежде отец ходил на охоту, но Пол однажды слышал, как мамка сказала — мол, отец нынче вечно похмельный и постоянно мажет.

Пол осторожно снимал крышки и гладил винтовки. Какие красавицы.

Вытащил одну винтовку из футляра. Хотелось снова ее почувствовать, вспомнить, каково это — когда у тебя в руках такая мощь. Хорошо бы пострелять. Может, тогда перестанет давить в голове и отпустит этот пивной неуют в желудке. Выстрелить в мишень на дереве, воображая, что это отцовское лицо. Тюфяк и размазня. А Пол так старается в новой школе, и у него в основном сплошные «хорошо», по биологии даже «отлично». Из коробки под кроватью он достал патроны, спрятал винтовку под рубашку и вышел в заднюю дверь.

Через дыру в заборе вылез на поле. По полям и вдоль опушки змеилась старая грунтовка. Стоял прекрасный день; Пол шел по дороге, по сторонам росла кукуруза, к коже льнула винтовка, и Полу было хорошо. Все тело от возбуждения горело. Пол размышлял о том, как жаль, что никто из друзей не видит его с винтовкой, и тут услышал взвизг колес и заметил, что к нему, вихляя, летит парнишка на «швинне» — руки в футе над рулем, и лыбится как ненормальный, будто знает, что мамка бы его убила, если б узнала, что он как угорелый носится на велике без рук.

Парнишка притормозил и взялся за руль, чтоб обогнуть Пола.

Пол встречал этого парнишку в окрестностях и даже разок играл с ним в бейсбол в Линкольн-парке. Парнишка был сверстник Аарона, только классный; отличный питчер, для девяти-то лет. Аарон все рассказывал, как этот парнишка играет с двенадцатилетними. Он был чернокожий — в округе много чернокожих ребят, и от этого нравился Полу больше, хотя Пол не знал, отчего так. Парнишка проехал мимо, кивнул Полу (вот почему Полу нельзя такого брата вместо Атстань-Аарона?), и Пол подумал: ну а чего бы нет? Приятнее было бы, конечно, показать другу, но все же это лучше, чем ничего. Пола достало вечно болтаться в одиночестве. Томми — вот как парнишку зовут.

— Эй! Томми! — крикнул Пол.

Томми уже успел уехать вперед, а теперь снял ноги с педалей и оглянулся.

— Хочешь, покажу чего?

Томми слегка отъехал назад и подозрительно посмотрел на Пола поверх руля.

— Чего?

— Крутейшая вещь. Иди сюда.

Томми слез с велика и подошел.

— Только Аарону не говори. Если скажешь Аарону, я узнаю, и тогда тебе капец.

— Не скажу.

Зря я это, подумал Пол. Если он скажет Аарону, брат точно настучит родителям, и беды не оберешься. Но Пол уже пообещал Томми крутейшую вещь, и Томми ждал. Это каким надо быть лохом, чтоб теперь отрулить? Да Пола все засмеют.

Пол сдвинул винтовку повыше, пока из-за ворота не показался ствол.

— Ты глянь.

— Ух. Круто. — Томми, кажется, взаправду восхитился. — Твое?

Пол разулыбался. Ему нравится этот парнишка. Парнишка просто замечательный.

— Ага. Настоящий «ренегат» пятьдесят четвертого калибра. Я пострелять иду. Хочешь пальнуть?

— Не знаю.

Лицо у Томми дрогнуло. Он улыбнулся, потом скривился — явно колебался. Пол почти прочел его мысли: мама не обрадуется — вот что думал Томми. И отчего-то Полу еще сильнее захотелось его уговорить.

— Давай, пошли. Разовое предложение. Истекает сегодня.

— Я к Оскару еду.

— Да ладно. Это на минутку. Я никому не скажу. Ты ж, небось, ни разу не стрелял.

Томми запрокинул к Полу лицо — и смотрел эдак чудно́, будто хотел, чтоб Пол ему сказал, как надо поступить. Будто один Томми очень хочет поехать к другу, а другой Томми очень хочет пальнуть из винтовки, и целый Томми никак не может решить, кем из них ему быть.

— И ты, небось, хорошо стреляешь. Питчер-то ты — зашибись.

Пол знал, что это поможет, и это помогло.

— Ну… ладно. Один разок.

Томми бросил велик на обочине под низкой стеной кукурузы, и они вдвоем зашагали по грунтовке и углубились в лес.

Отец, когда водил Пола стрелять, всегда брал с собой картонку с нарисованной мишенью, но прихватить мишень Полу в голову не пришло. Как-то раз они с отцом ходили в лес к старому колодцу — там сверху висит ведро, а вокруг валяется мусор: остался еще с тех пор, как в лесу тусили всякие хиппи и байкеры.

— Эй, Томми, смотри.

Пол взял бутылку из-под газировки и поставил на парапет колодца. Поднял винтовку, почувствовал ее вес, посмотрел в видоискатель и выстрелил, не задумываясь. Отдача едва не сбила с ног, но прицел почти такой же, как в видеоиграх.

— Эй! — сказал Томми. — Классно!

Пол глянул на землю — точно, он сбил бутылку с парапета. Тут весь фокус в том, чтоб не задумываться. Как задумаешься, обязательно лажанешься где-нибудь.

— Ага. Пасип.

Похоже, видеоигры сильно развили его зрительно-моторную координацию. Отец вечно пилил Пола за то, что играет, но если б сейчас увидел, хлюпиком больше не обзывался бы. Прибил бы, правда, за то, что Пол взял винтовку.

— Поставишь другую? — попросил Пол.

— Ага.

Томми сбегал к колодцу и поставил на парапет другую бутылку. Какой приятный парнишка.

Пол прицелился и эту тоже сбил. Потрясающе. Два из двух.

Подбежал Томми.

— Ты меткий.

Лицо у Томми было такое, будто Пол только что единолично выиграл чемпионат мира по стрельбе.

— Как думаешь, еще раз попаду?

Томми кивнул:

— Конечно, попадешь. Только можно теперь я?

У парнишки руки чесались взять винтовку и показать, на что он способен. Может, он метче Пола. А ведь не исключено, решил Пол.

— Еще один разок, — вслух сказал он.

Томми поставил на камень новую бутылку и посторонился.

Пол прицелился в бутылку, а потом перевел ствол выше, на старое проржавевшее ведро. Нажимая на спуск, представил себе лицо отца и как тот говорит «тюфяк и размазня». Услышал резкий звяк металла — пуля ударила в ведро и отрикошетила. Ха!

Ведро раскачивалось на веревке. А вот так слабо тебе, парень?

— Попал! — возбужденно заорал он, обернувшись к Томми. — Три из трех, — прибавил он, только Томми не было. Томми лежал ничком на земле.

И не шевелился. И на спине у него было странное красное пятно.

Пол огляделся. Лес вокруг замер. Ни души. Даже птицы не пели. Теплый ясный день. Будто ничего и не случилось. Пол зажмурился и взмолился, чтоб можно было отмотать время назад на пятнадцать секунд, когда он еще не прицелился в ведро, но затем открыл глаза, а Томми по-прежнему лежал на земле.

Почему нельзя было выстрелить в бутылку, а не в ведро? От бутылки бы ничего не отрикошетило. Бутылка бы разбилась.

По течению этих мыслей Пол плыл некоторое время (минуту, час?), словно течение это способно было вновь унести его в прошлое. Но настоящее настырно дергало за рукав и не отставало — во рту сухо, в макушку лупит солнечный жар. Время вспять не повернешь. Пол стоит тут. Тело Томми лежит там. Жизнь Пола раскурочена. Он, наверное, до конца дней своих просидит в тюрьме. Ждать больше нечего. Он уже не станет ветеринаром — он вообще никем не станет.

Все это не по-настоящему. Жизнь Пола кончена, потому что вон там лежит тело. Но если тела не будет, жизнь Пола не закончится — жизнь Пола пойдет по-прежнему.

Пол закрыл глаза, открыл, опять закрыл. Но всякий раз, когда открывал, тело лежало вон там по-прежнему, и смотреть на него не было никаких сил.

Как это может быть, что твоя жизнь взяла — и вдруг закончилась? Вот она вся перед тобой, не то чтобы прекрасная, но твоя личная, — а спустя миг ее уже нету. В голове не укладывается. Пол опустил винтовку на землю.

Он не хотел убивать Томми, но никто ведь не поверит. Решат, наверное, что Пол расист, — Томми же черный. Отец просто-напросто убьет Пола. Задушит голыми руками. Мамка больше никогда с Полом не заговорит.

А если тело исчезнет? Жизнь парнишки по-любому кончена. Пол не хотел его убивать, но Томми умер. Однако почему жизнь Пола тоже непременно должна закончиться? Лишаться жизни неохота, вдруг понял он. Еще час назад Пол считал, что жизнь у него очень несладкая, а сейчас отдал бы за нее все на свете.

Он подобрал тело Томми и отнес к колодцу. Тело оказалось легче, чем он думал, и перевалить его через парапет не составило труда. Слышно было, как оно плюхнулось в гадостную воду. Пол посмотрел туда, где оно прежде лежало, но там была земля как земля — ни крови, ни малейшего следа, можно подумать, и не случилось ничего. Тяжело дыша, Пол стоял у колодца, пытался угомонить грохот в голове. Сделано, думал он. Все кончено. Ничего не было. Он с парнишкой и не встречался даже. Он слышал свое дыхание и далекий собачий лай, а потом — плеск и вроде бы голос.

Парнишка. Томми. Зовет. Не умер. Живой, в колодце — ну, отчасти живой. Он там, небось, умирает. Наверное, почти уже умер. Вот-вот умрет.

Томми сипло, слабо звал на помощь, и до него футов двадцать, а то и больше. Бултыхается.

Ни посмотреть, ни ответить Полу не хватило духу. Этот голос петлей обвил ему горло. Пол побегал вокруг колодца, поискал ветку или веревку, чем-нибудь вытащить, но ничего не нашел, и никак не выудишь человека с такой глубины, тем более человека, который там, небось, умирает от огнестрельного ранения. Можно сгонять за помощью, но до ближайшего дома полмили, когда Пол вернется, парнишка там уже умрет, и как тогда Пол будет объясняться? Томми застрелился и бросился в колодец? Пол стоял, раздумывал, что он тогда скажет, как ему поступить сейчас, в голове текли эти мысли, а в ушах раздавался этот голос, исторгавшийся будто из его собственного нутра:

— Поли, вытащи меня! Помоги! Выпусти меня! Выпусти! Выпусти! — а потом просто: — Мама! Мама! Мама! — а потом наконец тишина.

И всё. Прошло очень много времени, а затем Пол заглянул в колодец и увидел ту же темно-зеленую жижу, что всегда там была. По-прежнему сияло солнце. Пол подобрал отцовскую винтовку с патронами и кинулся через лес, по грунтовке через кукурузные поля, мимо велика Томми и бежал не останавливаясь до самого дома. В родительской спальне сунул винтовку в футляр, а футляр под кровать, выпил еще бутылку отцовского пива и сел смотреть телевизор. Всё, думал он.

К ночи полиция навестила все окрестные дома, и мамка вместе с остальными ушла прочесывать поля и лес. Утром Полу с каждого столба и из каждой витрины в городе улыбался Томми. Осушили пруд за полями, где все купались. Томми якобы видели в Кентукки, но это оказалась липа. Увезли на допрос преподавателя информатики из началки, но потом он вернулся на работу. День за днем Пол ждал, что Томми найдут в колодце, но так и не дождался. Ничего больше не было.

Ничего не было, однако осталось ничто. Оно залезло к Полу в нутро, как паразиты, про которых он читал на биологии, как этот африканский червь, который заползает в ступню, когда купаешься, ахнуть не успеешь — а он уже пожрал тебя целиком. Всякий раз, когда Пол слышал имя Томми, видел лицо Томми — поначалу каждый день, а потом, спустя месяцы и годы, все реже и реже, — червь по чуть-чуть от него отгрызал. Из-за червя мозг совсем прогнил, на уроках никак не сосредоточиться. Один раз, напившись в дымину, Пол увидел Томми на плакате и решил, что это ему улыбается его собственное мертвое лицо. Вот какое это было ничто.

До сего дня, когда слова Томми произнес белый малец.

Люди все ближе. Ломятся по кустам. Надо бежать. Пол все лежал и слушал свое дыхание, ровное и свободное. Смотрел на звезды. Вот, небось, каково это — потерять рассудок; зато какая удивительная чистота. Некогда Пол хотел быть хорошим человеком — ну, неплохим, ладно, — но потом застрелил Томми Крофорда и так перетрусил, что оставил парнишку умирать в колодце. Ничего такого не хотел — и все равно.

Лучи фонариков перечеркнули землю и корни, подобрались к лицу, ослепили. Пол заморгал. Полиция. Мудрено не узнать эти сухие голоса роботов.

Пол зажмурился и вновь увидел звезды. Давление в голове отпускало; он выдохнул его в небеса. Он так долго прятал эти слова (это я; это сделал я), а теперь можно дать им волю. Надо лишь заговорить.

Сначала Джейни увидела, как по дороге мечется фонарик. Когда подъехала, Андерсон посмотрел на нее в окно машины, не узнавая; его рубашка выбилась из брюк, глаза одичалые. Зрелище потрясло ее. Джейни и не догадывалась, что Андерсон так переживает. Она открыла дверцу, Андерсон заморгал и, не сказав ни слова, сел в машину.

— Я еще раз посмотрю в доме, — сказала Джейни.

Нельзя остановиться, нельзя задуматься.

— Хорошо, — кивнул он.

И больше они оба ни слова не сказали.

Когда подъехали к дому, на дорожке возле машины расхаживал туда-сюда детектив в коричневом костюме. Не замечая Джейни, он орал в телефон, и когда она вышла, ей в лицо кинулись слова:

— Что вы мелете? Осушить срочно. Да мне до лампочки, какая глубина. Если он говорит, что там труп ребенка…

Фразы отдавались в мозгу Джейни, разлетались на куски. Перемешивались.

Осушить…

Труп ребенка…

Сознание ускользало. Это все неправда. Нельзя, чтоб это была правда. Надо спрятаться подальше отсюда, подальше от того, что тут происходит.

— Пойдемте в дом.

Она слышала голос Андерсона, но не понимала, что значат слова.

— Пойдемте.

Хорошо не понимать слова. Если понять — почувствуешь, и тогда бог его знает, что случится.

Андерсон потянул Джейни к дому, но у нее отнялись ноги. Такова плоть в ненастоящем мире. Как тень. Этот человек — тень, и детектив — тень, и силуэты, что медленно приближаются к Джейни по двору, две высокие тени и одна маленькая, как ребенок, как…

Ноа! Сердце взорвалось. Джейни бросилась к сыну.

Ноа цеплялся за Дениз Крофорд и задирал к ней лицо. Прекрасный, весь изгвазданный Ноа, на щеках завитки соплей. Джейни подбежала, но он не отвел взгляда от лица Дениз.

— Ноа?

На Джейни он и не смотрел. Почему он на нее не смотрит? Как это так? У Джейни подогнулись колени. Сзади кто-то удержал ее за локти, не дал упасть. Андерсон. Джейни обвисла у него на руках.

— Ноа! Это я! Мама!

И тогда Ноа обратил к ней лицо. Посмотрел недоуменно, из далекой дали — так лесная птица сверху вниз глядит на прохожего.

Все смотрели, как Ноа смотрит, как он пытается и не может вздохнуть.

Дыши, Ноа, дыши.

Так плохо еще не бывало. В машине Джейни держала Ноа на коленях, прижимая к его губам ингалятор. Ну его, это детское кресло.

Красно-синие огни вспыхивали за ветровым стеклом, указывали путь. Если б Ноа был в состоянии оценить, ему бы понравилось. Его личный полицейский эскорт, с сиреной и мигалками.

Дыши. Запрокинутая голова привалилась к ее плечу, будто Ноа опять стал младенцем. Даже посреди новых тревог Джейни вздыхала с облегчением: он в ее объятиях; она так боялась, что ей больше не выпадет шанса. Дыши.

— Он же оклемается? — спросил этот юнец Крофорд.

Он настоял, что тоже поедет, и сидел рядом с Джейни, в нервном возбуждении пальцами исполнял партию ударных на собственных коленях. Хорошо бы Дениз его одернула; та, впрочем, и не замечала. С пассажирского сиденья ошеломленно командовала Андерсону, куда ехать.

— С ним все обойдется, — сказала Джейни — и себе, и остальным. — Не помешал бы вентолин, он посильнее, но ему в больнице дадут.

— Это что, не в первый раз? — спросил юнец.

— Да. У него астма.

— Правда?

— Да, правда.

— То есть это астма?

— Да.

— Ни фига себе. Тогда ладно. Я думал, может, он вспомнил, что в прошлый раз было, и стал, ну это… опять тонуть.

Джейни промолчала. Она обнимала своего малыша, а малыш с трудом дышал, и Джейни было не до этой истории и вообще не до историй. Встрял Андерсон:

— Это не так устроено. Хотя порой есть связь между способом умереть и… аномалиями. Бывает, что астматики в прошлой жизни утонули или их, к примеру, задушили.

Заткнитесь, Джерри, подумала Джейни.

— Буду знать, — после паузы произнес Чарли.

Андерсон глянул на него в зеркало заднего вида:

— Он тебе рассказал, что утонул?

— Ага. В колодце. Завелся будь здоров.

— Я не понимаю. — Джейни повернулась к Чарли. — Он тебе сказал, что утонул в колодце? Почему он сказал тебе?

— Видимо, думает, что я его брат?

Подросток, в майке «Кливлендских индейцев»[48], в шортах; длинное жилистое тело лучится юностью.

— И ты ему веришь?

— Ну, его послушать — как-то и выбора нет.

Джейни цеплялась за Ноа. Он привалился к ее груди, вцепился ей в локоть. Она чувствовала, как выцарапывается у него из горла каждый вздох.

— Пожалуй.

— А вы не верите? — спросил Чарли.

— Да нет, я верю, — ответила она. И не соврала.

— А. Но не хотите верить?

Ты смотри-ка, проницательный. А так и не скажешь.

— Ну… я хотела, чтоб он был только мой.

Чарли рассмеялся.

— Смешно тебе?

Улыбался он от уха до уха. Как Ноа. Как Томми.

— Тетя, вы не обижайтесь, но вы не врубаетесь, — сказал Чарли. — Он никогда не был только ваш.

Эта картина запечатлеется в мозгу у Джейни навсегда: Ноа на больничной койке, бледный, но дышит, одной рукой прижимает ко рту маску с вентолином, другой держит то, к чему потянулся первым делом, — руку Дениз. И Дениз сжимает его ладошку.

Джейни сидела рядом с Дениз. Думала поменяться местами, попроситься поближе к сыну, но побоялась расстроить Ноа. В какой-то момент Дениз высвободила руку и отодвинулась, будто хотела уступить Джейни ее законное место, однако Ноа вцепился ей в запястье и заглянул в глаза поверх маски. Они посмотрели друг на друга, точно две лошади, узнавшие друг друга через луг, и Дениз слегка пожала плечами, накрыла его ладонь своей.

Так прошло пятнадцать минут, и у Джейни кончилось терпение.

— Ноа? Я пока выйду. Ненадолго. Я буду прямо за дверью, — сказала она, а женщина и ребенок посмотрели так, словно только сейчас ее заметили.

Неохота его оставлять, но надо выйти. Надо на воздух. Джейни медленно попятилась из палаты.

— Мам?

И Джейни, и Дениз обернулись. Ноа снял маску.

Посмотрел на Джейни:

— Ты придешь обратно?

Она и не подозревала, что настанет день, когда она будет смаковать эту внезапную искру страха в глазах собственного ребенка. Но сегодня все шиворот-навыворот.

— Конечно, малыш. Я через минутку. Я прямо за дверью буду.

— Вот и ладушки. — Он сонно довольно улыбнулся. — Приходи скорей, мама-мам.

— Надень маску, малыш.

Он прижал маску к лицу. И показал Джейни большой палец — мол, порядок.

Джейни задернула штору, тихонько притворила дверь и, не отпуская ручки, лбом прислонилась к стеклу. Делаешь вдох, потом следующий. Вот как надо. Вдох, потом следующий.

— С ним все нормально.

Джейни обернулась. В коридоре сидел сухопарый старик. Андерсон. Откуда в нем вдруг такая хрупкость?

— Его скоро выпишут, — прибавил он.

— Ну да.

Джейни села рядом, поморгала в потолок, на темные трупики насекомых, застрявших в ярком плафоне. Делаешь вдох, потом следующий.

— Ну и денек, — сказал Андерсон.

— Мне надо к нему. Я эту женщину даже не знаю.

— А Ноа знает.

Пауза.

— Большинство со временем забывают, — сказал Андерсон. — Нынешняя жизнь берет свое.

— А надеяться на это плохо?

Его одеревенелое тело как будто обмякло. Он похлопал Джейни по руке:

— Это легко понять.

Джейни закрыла глаза, и под веками засиял яркий световой овал. Открыла глаза. Мозг бурлил.

— Этот человек… которого забрали в полицию. Он убил Томми?

— Не исключено.

— И Ноа должен пойти в суд? Дать показания?

Андерсон потряс головой, в углах рта пряча саркастическую улыбку:

— Предыдущее воплощение — так себе свидетель.

— Да, пожалуй, — согласилась она. — Я только не понимаю, как его нашли.

— Я подозреваю, что… не обошлось без Ноа.

Джейни спросит потом. Она потом все узнает. Организм не может переварить столько информации разом. Делаешь вдох, потом следующий.

Андерсон сидел прямо, словно кол проглотил, руки на коленях. Замер по стойке смирно.

— Вы можете не ждать, — сказала Джейни. — Поезжайте в гостиницу. Возьмите такси. Передохните.

— Ничего. Мы отдохнем… в день после сегодня.

— Завтра.

— Точно. Завтра.

Слово повисло в воздухе.

— Да все завтра, — пробормотал он.

— «Да все завтра, — продолжила она. — Плетутся мелкими шажками дни».

Он воззрился на нее удивленно:

— «До слов последних в книге нашей жизни. А все „вчера“ глупцам путь освещали в смерть тленную»[49].

— Вы знаток Шекспира, оказывается, — сказала она. Может, у него тоже мать сыпала цитатами. Внезапно Джейни почудилось, будто ее мать рядом. Может, и впрямь. Бывает так, чтобы люди перерождались, но и возвращались призраками? Впрочем, об этом не сейчас.

Андерсон удрученно улыбнулся:

— Кое-какие слова я помню.

— Все иногда забывают слова. — Но тут Джейни припомнила, как он порой подменяет одни слова другими. Как его сбил с толку GPS. — А у вас по-другому, да?

Андерсон помолчал.

— У меня дегенеративное заболевание. Афазия. — Он сухо улыбнулся. — Вот уж это слово я точно не забуду.

— Ой. — Она прочувствовала этот удар сполна. — Какой ужас, Джерри.

— Память — не вся жизнь. Говорят.

— Есть еще настоящее.

— Это правда.

— А иногда память — проклятие, — сказала Джейни. Думала она о себе, о Ноа.

— Ничего не попишешь.

Снова пауза.

— Я, пожалуй, пойду. — Андерсон уперся руками в колени, словно понуждал себя встать.

— Может… вы побудете еще? — В голосе ее всплеснула нужда, и никак ее не обуздать.

Глаза его в ярком флуоресцентном свете как будто засеребрились.

— Хорошо.

— Спасибо.

— Принести вам что-нибудь? — спросил он. — Кофе?

Она покачала головой.

— Или, если проголодались, я могу сходить в… я могу…

— Джерри?

— Да?

Она к нему присмотрелась; он был… какой? Впервые, на долгожданном отливе собственного отчаяния, Джейни разглядела этого человека отчетливо — как он всю жизнь трудился не покладая рук, и какая для этого требовалась отвага, и как он устал, и как остро переживал свою неудачу.

— Спасибо вам, — сказала она.

— За что?

— За… то, что вы сделали для Ноа.

Андерсон слегка кивнул. Глаза его блеснули, а потом он опустил веки. Сел поудобнее, вытянув длинные ноги вбок, чтоб не перегораживать коридор. Чувствовалось, как из него утекает напряжение — как оно выветривается из его тела и рассеивается в воздухе. Андерсон запрокинул голову, затылком прислонился к стене подле Джейни, и волосы их едва не соприкоснулись.

Он тихонько вздохнул.

— Всегда рад.

Кости не лгут. Так говорят археологи — и не ошибаются.

Кости не выдумывают историй, потому что сами хотят в них поверить. Не повторяют то, что где-то подслушали. У них нет экстрасенсорных способностей. Они поддаются проверке, в изломах своих хранят правду о нашей несовершенной материальности и нашей уникальности. Трещина в бедре, дупла в зубах. Так что, с позиций Андерсона, не могло быть улики достовернее, чем кости, найденные в заброшенном лесном колодце неподалеку от жилища Клиффорда и со всей точностью идентифицированные как кости Томми Крофорда.

Андерсон, Джейни, Ноа и родные Томми стояли и глядели в яму, куда опустили дорогой гроб, покрытый дорогими цветами, уже увядающими на жаре. Надо бы последить за реакцией объектов, думал Андерсон, но не следил; вместо этого размышлял о том, что, когда наступит его час, пусть с ним ничего подобного не творят. Пусть его тело разрубят на куски и бросят на горной вершине, пусть оно разлагается там и кормит стервятников, как трупы тибетских монахов, пусть материальная составляющая Джерри Андерсона мало-помалу обернется лишь голыми костьми на утесе. Осталось, пожалуй, недолго; он не позволит своему телу пережить разум.

Генри, отец мальчика, с лопатой в руках стоял над дырой. Зачерпнул земли, по высокой дуге набросил ее на гроб; земля на миг словно застыла в воздухе, затем обрушилась, застучала по крышке градом, а Генри тотчас зачерпнул еще, и все это слилось в одно-единственное движение — лопата, земляной град, лопата, и лицо у Генри лоснилось от пота.

Остальные наблюдали. Подавленный Ноа стоял между двумя женщинами, держал за руку Джейни. Чарли обнимал Дениз за плечи.

Разумеется, никакие горы данных не внушат веры тому, кто не готов поверить. Люди сочиняют ответы, которые им желанны. Всегда так было. Всегда будет. В своей работе Андерсон старался от этого уберечься, нанимал исследователей, которые проверяли и перепроверяли его данные, коллег, писавших рецензии на его статьи, добивался крайнего скептицизма, но некая предубежденность все-таки неизбежна. Коллеги есть коллеги; они хотели доверять Андерсону. Он столько лет считал, что, если избавиться от малейшего намека на субъективность, рано или поздно его работу воспримут всерьез; то был один из нескончаемых боев на его безысходной войне, вот только уже скоро полдень, тепло, аромат земли густ и свеж, и воевать Андерсону как-то неохота, и наступает легкость. Пускай люди верят, во что хотят.

Взять, к примеру, детектива Ладдена: самой логичной версией ему представляется экстрасенсорика. Не устаешь поражаться, честное слово. Рациональный человек, профессионал, с бритвенно острым разумом и умудренным взглядом на мир — а изо всех сил убеждает себя, что у Ноа экстрасенсорное восприятие, потому что эта гипотеза якобы вероятнее, нежели предположение о том, что после смерти Томми сохранились фрагменты его сознания. Торговец самсой на улицах Нью-Дели и таксист в Бангкоке над такой наивностью хохотали бы до колик. Но со сверхъестественными способностями американская полиция хотя бы сталкивалась — все полицейские слыхали истории об уликах, добытых подобными методами, а кое-кто временами даже нанимал ясновидящих. Следовательно, Ноа Циммерман — замечательно сильный медиум, прозревавший последние минуты жизни Томми Крофорда. Ну что вам сказать, детектив? На вкус и цвет…

И надо признать: смирившись с этим аспектом дела, Ладден взялся за работу просто-таки с жаром. Допросил Ноа еще прежде, чем идентифицировали останки. Все тщательно записал, заполнил лакуны, чтобы добиться внятного признания — и не то чтобы убийца скрытничал. Но Ладден желал представить факты как можно полнее и яснее, и такие вещи Андерсону были очень понятны: детектив хотел знать, что произошло, а разве не все мы этого хотим?

Слова Ноа более или менее подтверждались уликами. Костями, пробитыми пулей ребрами.

Отец Томми требовал, чтоб убийцу казнили, но мать сочла, что особого толку не будет. И обвинители исключили смертный приговор, поскольку убийца сознался сам и на момент преступления был несовершеннолетним. В конце концов, пусть работает со своими угрызениями совести в этой жизни. Незачем переливать их в следующую. Андерсон согласился с Дениз, что от смертного приговора не будет пользы, хотя произносить слово «реинкарнация» Дениз по-прежнему не желала.

Дух Томми — вот как она выражалась.

На вкус и цвет, друг мой. На вкус и цвет…

В последнее время Андерсон всерьез раздумывал о карме. Пока работал, в эту тему не вникал — пытался доказать, что сознание выживает после смерти, хватало проблем и без многовекового эха этических последствий, — но временами анализировал данные, искал взаимосвязь между тем, как люди прожили предыдущую жизнь, и тем, что происходило с ними в следующей. Однозначной корреляции не обнаружил, но малая толика тех, чья жизнь ныне была безмятежна и полнокровна, вспоминали предыдущие жизни, в которых медитировали или вели себя как святые. Андерсон, однако, подумывал о другом: вероятно, невежество, страх и гнев, как и травма, способны перетекать из жизни в жизнь, и для их преодоления нужно родиться не раз и не два. А если не уходят гнев и страх — значит, сохраняются и эмоции посильнее. Любовь, например. Не потому ли люди порой перерождаются в собственных семьях? Не потому ли дети порой вспоминают близких из прежних жизней? И если так, возможно, это явление, эти детские воспоминания, которые Андерсон так пристально изучал, все-таки не противоречат законам природы. Возможно, он, сам того не сознавая, тридцать лет с гаком документировал и анализировал свидетельства фундаментального закона природы — силы любви. Андерсон тряхнул головой. Может, он уже впадает в маразм.

А может, и нет. Все эти годы он отмахивался от таких вопросов, а теперь они мельтешили вокруг, на своем пути в иные неведомые края осеняя его неким подобием благоговения.

Дениз этого никогда не изжить. Она понимала.

Кости Томми на дне колодца.

Дениз и Генри некоторое время посидели с этими костями. Когда полиция взяла пробы, и навесила ярлыки, и все сфотографировала, похоронное бюро пустило родителей к костям перед похоронами. Дениз прижала их к груди, пальцами обвела гладкие впадины, где когда-то сияли глаза Томми. Вот он, Томми, только его нет. Хотелось забрать все это себе, на ночь класть бедренные кости под подушку, носить череп в сумочке, чтобы никогда не расставаться с сыном; теперь понятно, как люди сходят с ума и начинают чудить. Но вдобавок понятно, что это не Томми. Томми здесь нет.

Это Ноа рассказал, где кости Томми — где Томми утонул. Доказательство, пожалуй, — если ищешь доказательств, да только доказательств Дениз не искала. Как-то это уже не важно.

Но в этом мальчике — осколок Томми. Это ведь важно? В Ноа — осколки любви Томми. Ноа сохранил любовь Томми к матери. Уже кое-что, да?

Впрочем, все мы носим в себе осколки друг друга. Важно ли, что воспоминания ее сына живут внутри другого мальчика? Зачем экономить любовь, зачем ее копить, если она вокруг, повсюду, пронизывает нас, как воздух, — только почувствуй?

Дениз понимала, что ступила на дорогу, по которой мало кто сумеет за ней последовать. Большинство, как Генри, решит, что она умом тронулась. Как им понять, если она и сама не понимает?

Ее сердце… с ним что-то случилось. Вот что сказала бы Дениз, если б думала, что он сможет услышать. Она знала, что сердце ее навеки разбито. Треснуло, не починишь. Но она не ожидала, что в отворившуюся трещину проникнет свет.

Утраты Томми ей никогда не изжить. Она это понимала.

И она не сможет стать прежней. В ней не осталось сопротивления, она сдерживала себя целую жизнь — а теперь отпустила на волю. Каждый случайный ветерок пронзал ее до самой сердцевины. Очень страшно, но ничего не поделаешь. Сердце отворилось, и пускай внутрь заходит хоть целый мир.

После похорон Генри отвел Дениз в сторонку. Остальные топтались на жаре у машин — пусть эти двое погорюют наедине. Развороченная земля, разбросанные цветы, нереальная, но знакомая картина, что взывала: верь, это правда. Дениз сощурилась на ровные ряды могил, на склонившиеся над ними деревья. Ничего вокруг — лишь деревья, камни, земля, небо, солнце.

Генри взял Дениз за руку, и у нее побежали мурашки — от облегчения, потому что его плоть вновь касалась ее. Генри пожал ей пальцы и сказал:

— Я в дом не пойду.

После похорон все собирались у Дениз на поминки. Про еду она договорилась с поставщиком. Душили эмоции — на упрямство Генри не было сил. Он должен пойти.

— Хотя бы ненадолго, Генри. Прошу тебя.

Ее руки он не отпустил, но уже закипал:

— Я не могу с этими людьми.

Дениз поняла, про каких он людей.

— Они тебе слова не скажут. Это все не важно, Генри.

Он разжал пальцы.

— То есть как — не важно? — И громче: — А что они психи — это тоже, по-твоему, не важно?

Дениз считала, что Генри стоит побыть с Ноа — это обоим пойдет на пользу: Генри увидит все, что нужно увидеть, и поймет так, как захочет понять. Холодность Генри ранит Ноа. На похоронах тот поглядывал на Генри обиженно.

— Если б ты с ним поговорил, тебе это помогло бы. И я думаю, это поможет ему…

— Вот от тебя я этого никак не ожидал. — Говорил Генри сипло. Склонил голову, и Дениз захотелось погладить знакомую черно-седую дымку его волос, но она удержалась. Генри посмотрел на нее с мольбой: — Я понимаю — это тяжело, это жестоко. Но мне в голову не приходило, что тебя так одурачат. Надо было сообразить — ты же все твердила, что Томми к нам вернется. И теперь придумала, как тебе верить в это дальше, да? Несмотря ни на что.

— Ты считаешь, это выдумки.

— Я считаю, ты на все пойдешь, лишь бы верить, что Томми жив. Ты думаешь, я этого не хочу? Думаешь, я не ищу его повсюду, не вижу своего сына в каждом встречном ребенке? Но надо трезво смотреть на реальность.

Реальность. Слово обожгло ее, как пощечина.

— А ты думаешь, я не понимаю, что Томми умер? Мы стоим над могилой моего сына. Я знаю, что он умер. И что он не вернется.

— Точно?

— Не как Томми. Но… — Дениз не без труда нащупывала слова. — От него что-то осталось. Генри, ну я не знаю, как объяснить, и даже если б знала, ты бы не поверил. Я клянусь тебе, если ты хоть пять минут с ним поговоришь… Доктор…

Генри фыркнул.

— Доктор Андерсон говорит, что мальчик умеет вести бейсбольный счет. И его этому не учили. Это ты его научил, Генри.

Генри тряс головой.

— Вот откуда он знает такие вещи, если его никто не учил?

Дениз не хотела этого спора, но настоящий спор не строился на фактах, сколько бы доктор Андерсон их ни насобирал. Факты — это важно, без вопросов, но бесконечные списки черт характера и слов не поколеблют Генри. А что его поколеблет, непонятно.

— Я представления не имею, — сказал он.

Голос свинцовый — Генри вот-вот уйдет, у него вот-вот иссякнет терпение, этот разговор ему надоел. Какими же словами ему объяснить-то? Дениз остро чувствовала, что весь ее брак — все, что осталось от ее брака, — балансирует на краю пропасти.

Генри смотрел на нее — лицо обвисло, будто его тянуло к земле гравитацией горя.

— Я знаю, что мой сын умер. Я знаю, потому что держал в руках его кости. И я знаю это в душе, если душа существует, в чем я сильно сомневаюсь. Честно говоря, Дениз, ты меня огорчаешь. Ты всегда была одним из самых разумных людей, каких я знал. А теперь ты меня бросила одного. Наш сын умер, я один на один с его смертью, а ты слушаешь какого-то психанутого белого пацана.

— Он не психанутый. Если б ты просто…

— Ты меня убиваешь. Ясно? Ты убиваешь меня вот прямо на месте. Ты совсем свихнулась.

Дениз посмотрела на этого человека, который по-прежнему был ей мужем. Он страдает, а она бессильна ему помочь. Она делает только хуже. Она положила руку ему на плечо — его мускулы напружинены, его боль потекла в ее тело, как вода, нашедшая новый сосуд.

— Может быть. — Ее мысли — не ее мысли; уж это-то правда.

Его взгляд смягчился. В груди набухал вздох облегчения.

— Мы можем тебя полечить. — Генри большущей рукой обхватил ее за талию. Они обнимали друг друга и слегка покачивались. — Это же понятно, когда такое… — Он обвел рукой могилу, кладбище. — Что ж тут непонятного? До меня дошло. Найдем тебе другого врача, если нужно. Мне этот Фергюсон никогда не нравился.

Хлестнул ветер. Дениз погрузилась в эти сильные объятия, разрешила себе это привычное утешение. Ей не хватало утешения. И не хватало Генри. Лилии на могиле Томми трепыхались на ветру, словно трясли головами. Приторный цветочный аромат мешался с густым запахом разрытой земли. Под этой землей — гроб, кости. Кости Томми. Но не сам Томми. Томми — повсюду, он пронизывает все, он пронизывает и этот ветер, и мальчика Ноа. Неясно, как такое может быть, но нельзя сделать вид, что это не так. Даже ради Генри. Дениз высвободилась и присела на корточки, зачерпнула земли, просыпала сквозь пальцы.

— Генри. Прости. Я не хочу бросать тебя одного, честное слово. Я тоже по нему скучаю, каждый день, каждую секунду. — Она зачерпнула еще земли и высыпала струйкой — между пальцами пролился сухой дождик. Дениз вспомнила лицо Томми. Как можно отчетливее вообразила его улыбку. На Генри смотреть не могла. — И все же Ноа — не псих. В нем осколок Томми. Какие-то воспоминания Томми и отчасти его… любовь. И к тебе тоже… — прибавила было она, обернувшись, но широкая спина Генри уже удалялась.

Все поминки, видимо, разные, думала Джейни. На поминках она бывала редко. Евреи сидели шиву[50] — совсем другой коленкор, хотя та же тематика.

А некоторым, как Томми Крофорду, устраивают бдение над гробом. Это было накануне вечером, и в похоронный зал набилась притихшая толпа. Джейни с Ноа вытерпели от силы несколько минут — посмотрели на блестящий деревянный ящик, заваленный цветами. На гроб с костями Томми, на его фотографию — гладкая темная кожа, лукавая улыбка.

— Это я! — взвизгнул Ноа. — Это я!

Пришлось срочно его уводить. Люди оборачивались, что-то бормотали. Джейни успела заметить, как их сверлит глазами взбешенный отец Томми, и побыстрее уволокла Ноа из зала, по коридору и в ночь.

Это было бдение. Где надо бдеть. В каком смысле — бдеть? Глядеть вокруг и быть настороже, угроза миновала, но впереди следующая?

Или бдеть — в смысле «не спать»?

Не спи, Джейни.

Балансируя тарелкой на ладони, она насадила на зубочистку кубики индейки, сложила их к картофельному салату и соленому огурцу для себя и сыру с ананасом для Ноа. В комнату битком набились незнакомые люди в темных костюмах и платьях. Люди, знавшие Томми. Все болтали — давно не виделись. Томми мертв уже который год — потрясение и печаль утратили новизну, преобразились, обратились внутрь.

У стола сгрудились подростки — вырядились в пиджачные пары, и им неловко. Они тоже не знали, куда деть свои тарелки. Тряско сжимали их в руках, забрасывая в рот громадные комья картофельного салата.

Мимо прошла Дениз, окликая то одного, то другого: «Спасибо, что пришли, спасибо, что пришли». Она словно пылала изнутри. Иначе не описать. Если подбирать слово, Джейни сказала бы, что это, наверное, горе. Но от Дениз глаз невозможно было отвести.

Всё вокруг словно замедлилось. Звяканье приборов, шепотки — все стихло, успокоилось. По гостиной текла река звука. Ноа с ящерицей на плече в дальнем углу болтал с Чарли, и высокий подросток склонял к нему голову. Солнце вонзалось в окна, рикошетило от волос Ноа. День жаркий, на их безмятежных лицах блестит пот, картофельный салат у Чарли в тарелке тошнотворно лоснится.

Ноа болтает с Чарли, что-то ему рассказывает — очередная история, которую Джейни так и не узнает. Капля в этом безбрежном океане.

Не спи, Джейни.

В голове всплыла Эмили Дикинсон:

Как детей примиряет с молнией Объяснений долгая цепь — Так Правда должна поражать не вдруг — Или каждый — будет слеп[51].

Жар тел в гостиной. Ноа в пятне света. Негде сесть, гостиная плывет, стены вырастают до небес…

Джейни присела на ковре. Поставила тарелку на колени.

Столько чужих. Старики обнимаются, качают головами. Подростки угрюмятся, смущаются. Андерсон стоит у стены, наблюдает. Дениз. Чарли. Ноа.

Здесь только Джейни не знала Томми — ну, и еще Андерсон.

И Ноа, конечно, а он… на самом деле… не… считается.

Из горла голодной мышью прыснул смешок. Выдрался и убежал. Джейни закрыла лицо руками.

Впрочем, ничего — это она не смеется. Это она плачет. Что доказывают слезы — вот они, на пенопластовой тарелке, капают на сырные кубики. А на поминках плакать нормально. Даже, наверное, полагается. Будем надеяться, люди решат, что она знала Томми. Что она, к примеру, учила его на пианино играть. Она же смахивает на учительницу музыки. Да? Ни единой ноты, правда, не сыграет. Наверное, стоит это исправить. Ноа научит ее играть тему из «Розовой пантеры»…

У Джейни потекло из носа — скользкие сопли, соленые плюхи слез.

— Вы как?

Над ней стояла Дениз — в обеих руках по тарелке.

Джейни задрала к ней лицо.

— Я…

— Пойдемте.

В спальне у Дениз было солнечно. Шторы раздернуты до упора — Джейни поспешно прикрыла глаза. Села на кровать. Она икала, из глаз текло. Дениз принесла ей коробку салфеток.

— Могу таблетку дать, но после нее будете валяться в отключке.

— Я, по-моему, уже в отключке.

Дениз отрывисто кивнула. Деловитая такая — проворная медсестра.

— Ибупрофена хотите?

Джейни не того было надо, но она возьмет.

— Да, пригодился бы.

Она легла на кровать и постаралась успокоиться, пока Дениз возится в ванной. И тотчас вскочила:

— Ой! Ноа. Мне надо к Ноа…

— За ним Чарли присматривает. — Дениз вернулась — в одной руке таблетка, в другой стакан воды. — И этот доктор там.

— Да, но…

— С ним все нормально. Сядьте.

Джейни села. Свет ослеплял. Она сунула в рот ненужную таблетку, проглотила. Голова кружилась не от боли. От реальности. Джейни сидит на затейливом цветастом покрывале в спальне этой женщины — вот реальность; и солнечный свет в глаза — тоже реальность; и эта другая женщина — она тоже реальность. А реальность всей этой истории — еще шире… но что Джейни делать с этой реальностью? От одной мысли голова кругом.

— Простите, — машинально сказала она.

— За что? — Лицо у Дениз было непроницаемое.

— Что выдернула вас с… вечеринки. — Слово болезненно застряло в воздухе. Джейни поморщилась. — В смысле, с бдения… нет, не то. В смысле…

Не спи.

Дениз забрала у нее стакан.

— Чарли ладит с малышами, — сказала Дениз, словно болтовней усыпляла бдительность Джейни, заманивала ее к нормальности. — Я ему сто лет твержу: в округе полно малышни, сиди с ними, работай нянькой. Хоть денег заработаешь, перестанешь у меня из кошелька таскать на бог весть что. На комиксы, фастфуд и видеоигры в основном — про это я хоть знаю. Про остальное — без малейшего понятия.

— Ничего себе. — Джейни вникала в слова этой женщины очень старательно. — Подросток — это тяжело, наверное… Я-то пока только детский сад пытаюсь одолеть.

— Чарли — хороший мальчик. Но учиться не терпит. Да еще и дислексик. Так что… — И Дениз печально покачала головой.

— Дислексия… а когда выясняется, что у ребенка она есть?

Про дислексию Джейни пока не думала. Можно еще и об этом попереживать.

Дениз протянула платок и посмотрела, как Джейни сморкается.

— В первом классе обычно — когда читать начинают. Тогда видно, что у них необучаемость.

— Ага. Понятно. — Джейни не помнила, чтобы Ноа плохо распознавал буквы. Вроде ему удается. — А Томми тоже?..

— Только Чарли, — обронила Дениз.

Джейни сумрачно поразмыслила. Есть же наследственность, да? А можно унаследовать что-нибудь от семьи предыдущего воплощения? В голове опять поднялся ураган. Джейни вдохнула поглубже. Где кончается Томми и начинается Ноа? При чем тут Генри и Дениз? Хорошо бы так и спросить, но не хватало духу.

— Когда они подростки, их, наверное, уже вдоль и поперек знаешь?

Дениз впервые улыбнулась:

— Ну да, как же. Я не угадаю и половины того, что у Чарли в голове творится. Он как будто… взял и исчез.

Слова кольнули воздух. Лицо Дениз захлопнулось. Джейни хотелось чем-то заполнить пустоту между ними, но подходящие слова на ум не шли.

Она пошарила глазами по спальне. Смотреть особо не на что — вот разве только фотографии: школьные портреты Чарли и Томми на стене (Джейни узнала снимок из газеты) и на тумбочке у постели. Композиция в рамочке: малыш ковыляет по полу к молодой красавице, распахнувшей объятия; в ушах у красавицы золотые обручи.

— Это в тот день, когда Чарли научился ходить, — пояснила Дениз, заглядывая Джейни через плечо. — Сначала один-два шажка, а потом всю комнату одолел. Кажется, будто он идет ко мне, но на самом деле к брату — брат у меня за спиной. Чарли брата боготворил.

Джейни опять посмотрела на снимок. Она и не сообразила, что это Дениз. Взяла другую фотографию.

Томми прыгает с деревянного плота. Любительский снимок, но фотограф поймал и блеск солнца на воде, и грубо срубленные бревна плота. Томми застыл в воздухе, раскинув ноги; Джейни узнала эту гримасу чистого восторга. Она знала это лицо. И не могла отвести глаз.

Дениз посмотрела на фотографию.

— Это у дома на озере. Мы раньше каждое лето ездили. — Голос печальный. — Томми этот дом обожал.

— Я знаю, — ответила Джейни. — Ноа рассказывал.

— Да? Правда?

— Говорил воспитателям, что это были его любимые каникулы, — сказала Джейни.

Слова на миг застряли в голове, и она подождала, когда придет ревность. Но смотрела на эту фотографию, хранившую самую суть радости Ноа, и ревности не было. Что-то другое затопило ее — благодарность. Здесь, с Дениз, у него была хорошая жизнь; только сейчас Джейни сообразила, что ей не удается отделить эту жизнь от ласкового, жизнерадостного мальчика, который родился у нее.

Дениз мягко забрала фотографию и поставила на тумбочку.

— Когда пора было возвращаться, он рыдал в три ручья, — задумчиво сказала она. — «А когда мы опять приедем, мама? Когда мы опять приедем?» И так до самого дома. Всех нас до белого каления доводил.

— Я себе представляю, — ответила Джейни. — Он очень привязчивый. Всегда такой был.

Но что значит «всегда»? Когда началось «всегда»?

— Мы уже сколько лет там не были. — Глаза у Дениз затуманились. — Может…

Идея замерцала в воздухе миражом озера, куда прыгает блондинистый мальчик. Джейни отвела глаза от ребенка на фотографии; это как-то чересчур сложно. Фантазия поблекла, не успев облечься в слова.

— Вы какая-то очень спокойная, — заметила Джейни. — С учетом обстоятельств.

— Спокойная, — усмехнулась Дениз. — Ну… Мы же друг друга не знаем.

— Это правда.

В гостиной раздался взрыв хохота.

— Пойду-ка я к ним, — сказала Дениз. — В доме толпа людей. И что-то они слишком развеселились. У нас же тут все-таки похороны.

Улыбка задирала уголки ее губ лишь чистым усилием воли. Дениз пригладила волосы, хотя из пучка не выбился ни один.

— Хорошо. Но… еще одно…

Дениз постояла, подождала. Внутри Джейни бурлили вопросы; невозможно их больше сдерживать.

— Что, если Ноа не сможет все это перерасти? И захочет поселиться здесь насовсем? Как он насовсем хотел на озеро?

Дениз стиснула губы.

— Все нормально будет с вашим сыном. Его мама любит его как ненормальная.

— Мама-мам, — сказала Джейни.

— Что?

— Я мама-мам. Мама были вы. Он так вас называл.

Дениз опасливо нахмурилась. Зря я это, подумала Джейни. Ладно, слово не воробей.

— А как же ваш сын?

— С Чарли тоже все будет нормально, — ответила Дениз, но без уверенности. Кажется, ей уже не терпелось сбежать.

— Я про другого сына.

Как-то иначе надо было; ну а как это сказать? Что вы думаете об этой истории? — вот что хотела спросить Джейни. Что все это значит?

Она как будто на сломанный палец наступила. Глаза Дениз полыхнули огнем:

— Томми умер.

— Я знаю. Я знаю. Но…

— Нет.

— Но ведь Ноа…

— Кто-то другой, — свирепо рявкнула Дениз. Глаза ее горели. — Он ваш сын.

— Да. Да, он мой сын, но… но вы же видели? Вы сами сказали, что его воспоминания… вроде бы настоящие. Они и есть настоящие. Правда же? И кости были… — Джейни потрясла головой.

Никак не сказать то, что хочется сказать.

Дениз поморщилась; солнце исполосовало ей лицо.

— И, в общем… — жалобно промямлила Джейни, поскольку остановиться уже не могла. — Вас это утешило? Помогло вам?

Дениз не ответила. Стояла под солнечным лучом, что кипел кружащейся пылью. Завороженная и бесконечно потерянная; Джейни вдруг устыдилась, что спросила.

— Не знаю, — медленно произнесла Дениз.

— Ну, просто… вы как будто что-то знаете.

— Да ну? — Тут Дениз засмеялась. — А я-то как бы надеялась — может, что-то знаете вы.

И тогда они засмеялись хором — необоримый, беспомощный смех, от которого у Джейни свело живот; они обе хохотали над шуткой, которую сыграла с ними вселенная. Длилось это долго — Джейни и не ожидала; в конце концов обе попятились, ловя ртом воздух. У Дениз из глаз лились слезы; она руками провела по щекам.

— Ох батюшки. Они решат, что я тут себе все глаза выплакала, — сказала она, и слова ее легли тенью.

— Я им не скажу.

— Да уж будьте добры.

Они переглянулись. Между ними есть связь, но в этой истории каждая одинока.

— Я, наверное, пойду, — неуверенно сказала Джейни. — Пока Ноа не съел все брауни.

Дениз отерла глаза салфеткой.

— Да ладно, пусть развлекается.

— Вы забыли, что такое четырехлетка, переевший сахара. Это же маньяк в миниатюре.

— Нет, я не забыла. — Лицо у Дениз было невозмутимое. Не заподозришь, что минуту назад она от смеха рыдала. Джейни открыла дверь, и обеих подхватило волной человеческих шумов.

— Это хорошо, — сказала Джейни. Надо ведь что-то сказать. Она потопталась, послушала голоса из гостиной. Отчего-то ей страшновато было возвращаться к Ноа. — Я уже не понимаю, кто он, — сказала она. — Или это я себя не понимаю.

Может, и неправильно говорить такие вещи, тем более этой женщине, но кому еще сказать и что вообще правильно?

Дениз чистой салфеткой отерла сухое лицо, бросила ее в корзину и подняла голову.

— Вы здесь, — тихо сказала она. — А Ноа сидит у меня в гостиной, ждет вас. И этого достаточно, нет?

Джейни кивнула — ее пронзила истинность этих слов. Конечно, этого достаточно. И она вышла из спальни — направилась туда, где был ее сын.

— Это помогает, — обронила Дениз. Джейни обернулась; Дениз смотрела с чувством. — Правда. Я все равно по нему скучаю, тут ничего не поделать, но… — И она осеклась.

Они стояли молча, и воздух вибрировал изумлением пред всем, чего они не знали.

Гости разошлись, а Джейни и Андерсон помогли Дениз с Чарли убрать недоеденное; Джейни протерла стол, а Дениз пылесосом собрала крошки от брауни. Когда в доме наконец воцарился порядок, объекты финального исследования доктора Андерсона рядком воссели на диване — Чарли, Дениз, Ноа, Джейни.

Андерсон устроился напротив в кресле. Кресло обнимало его тело. Андерсон в это кресло погрузился весь.

Наступали сумерки. Все пятеро молчали — странники, объединенные странностью.

— Так вы завтра уезжаете? — в конце концов спросила Дениз.

— Да, — не без покаянной ноты ответила Джейни. — У нас самолет после обеда.

Они навестили этот дом; были допрошены полицией; сходили на похороны. Теперь у всех впереди жизнь — работа, обязанности. У всех, кроме меня, подумал Андерсон. Как ни странно, эта мысль его не обескуражила. Интересно почему.

— А теперь что? — спросила его Джейни.

И все на него посмотрели.

Осталось заполнить кое-какие бумаги. Некогда Андерсон очень трясся над бумагами. Теперь не так.

Он пожал плечами.

— И что, мы просто уедем? И все? Мы не будем… — Джейни покосилась на Дениз, — общаться?

— Можно друг друга навещать. Зависит от вас. — Андерсон улыбнулся. — Как хотите.

— Ага. — Джейни оглядела гостиную. — А вы как считаете, это полезно?

— Как хотите, — повторил Андерсон.

Прозвучало легкомысленно — он и сам расслышал.

Непривычное ощущение. Это что же — вот она какая, релаксация?

— Я могу приехать в гости, — внезапно объявила Дениз. — Я могу приехать в Бруклин.

Джейни, кажется, вздохнула с облегчением.

— О! Так это же прекрасно. Да, Ноа?

— Не сразу, конечно, — поспешно прибавила Дениз. — Нам всем нужно время… но я была бы рада как-нибудь приехать и посмотреть, где ты живешь, — сказала она Ноа. — Твою комнату посмотреть. Можно?

Он застенчиво кивнул.

— Что ж. Вот мы всё и уладили, — сказала Джейни.

Андерсон переводил взгляд с одной на другую. Все улажено и не улажено ничего, уж это-то понятно. Все изменится. Ноа изменится. Надо будет, конечно, спустя некоторое время его навестить. Хотя Андерсон не очень-то жаждал. Эти связи выстоят, или рухнут, или преобразятся во что-нибудь. Он ужасно соскучился по тишине — надо же, он и не сознавал даже. Они просидели так очень долго; солнечный свет загустел, Ноа, сидя между Дениз и Джейни, совсем притих. Андерсон запрокинул лицо, впитывая последние лучи, точно сонный зверь.

— Нам, я думаю, пора в гостиницу, малыш, — наконец сказала Джейни сыну, отчего встрепенулись все. — Поздно уже.

Ноа потянулся.

— Я хочу принять ванну тут, — дремотно пробормотал он.

Джейни подскочила на диване:

— Ты хочешь принять ванну?

Он выпятил нижнюю губу:

— Я хочу принять ванну тут. В розовой ванне. С ней.

И ткнул пальцем в Дениз, а та слегка дернула плечами и посмотрела на Джейни в ожидании указаний.

— А.

Андерсон посмотрел, как в Джейни поднимается сопротивление, а затем почувствовал, как она от него отмахнулась.

— Хорошо, — сказала она.

— А ты меня искупаешь в следующий раз, мама-мам, хорошо?

Джейни лишь на миг замялась, а потом улыбнулась ему в лицо:

— Конечно, Нои. Как ты хочешь.

Ноа хочет принять ванну, поэтому Дениз его искупает.

Так стояла задача — последняя задача на сегодняшний долгий день, а потом можно и отдохнуть. Дениз сегодня похоронила одного ребенка — все, что осталось от его тела, — а теперь искупает другого.

Другой ребенок. Вот как она подумала в тот миг, вот что она увидела, когда улыбнулась мальчику, усадила его на крышку унитаза со старым комиксом Чарли про кота Гарфилда и принялась рыться в шкафу в поисках пены для ванн.

В глубине стоял флакон «Мистера Пузыря» — Дениз им пользовалась, когда мальчики были маленькие, на донышке еще осталось, и хотя со времен детских ванн прошли многие годы, она, как это водится за людьми, не выбросила флакон, потому что в глубине души надеялась, что сможет вот так же сохранить в неприкосновенности и кусочек детства Томми, словно и оно запечатано в ярко-розовый флакон.

А правда в том, что детство Томми давно ушло. Куда оно ушло?

С флакона на нее бешено оскалился Мистер Пузырь.

Дениз включила воду. Вода загрохотала в ушах. Разум метнулся в прошлое — туда, где Томми, ловя ртом воздух, зовет ее из водянистой черноты. Мама!

Думай про воду. Все будет хорошо.

Она сунула руку под струю, чтобы уцепиться за реальность, чтобы ноги крепче стояли, вылила в ванну остатки «Мистера Пузыря», и по воде разрослись пузыри, и вода ожила.

— Это что — пузырики? — Ноа спрыгнул с унитаза и перегнулся через край ванны.

— Ага.

— У-у-у-у! Можно, я залезу?

— Конечно.

Он содрал с себя одежду, а потом как будто замялся. Примостился на край ванны.

— А она же не очень холодная?

— Нет, детка, приятная теплая вода.

— А. Тогда ладно. — Он кивнул сам себе, точно решение принял, опустился в ванну и руками захлопал по пузырям. — Когда я был Томми, мы все время с пузыриками купались.

Всякий раз, когда он выдавал что-нибудь эдакое, Дениз изумлялась заново.

— Да уж. Вы, парни, учиняли тут катавасию.

Он засмеялся:

— Мы — да!

Думай про любовь. Все будет хорошо.

Она закрыла глаза и вспомнила. Чарли и Томми дерутся в ванне, пенная вода течет на пол. Дениз держалась за воспоминание, пока вся ванная не завибрировала от ее любви к ним двоим. Сколько же ее, этой любви.

Вода все текла по пальцам, сквозь пальцы, и миг от мига менялась. В детстве Дениз видела кино про Хелен Келлер, как она пощупала воду из насоса и наконец связала слово с источником слова[52], — но Дениз уходила в другую сторону, для нее слова теряли смысл. Что такое Ноа, что такое Томми, кто она такая? В голове стоял ослепительный рев смятения.

— Ой, смотри!

Он ее зовет. Кто бы она ни была ему, она не чужая. На свете нет чужих.

— Смотри! — закричал Ноа. — Смотри, пузырь!

Блеск смесителя резанул по глазам. Дениз наклонилась, но опоздала.

— Ой! Лопнул. Извини, — сказал Ноа.

— Ничего.

— Смотри! Пузырь!

На сей раз она посмотрела сразу.

— Вижу, — сказала она. — Здоровый какой.

И пузырь был прямо-таки здоровенный. Надулся у Ноа между коленками, и Ноа раздвигал коленки, а пузырь рос и рос, и все полсекунды своей жизни переливался как ненормальный.

— Смотри!

Пузырь все рос. В его бесконечно переменчивом разноцветье кто-то тонул, а кто-то рождался.

— Ой! Лопнул.

— Лопнул.

Не за что больше держаться. Только за весь мир.

И тут Ноа посмотрел вниз и опустил лицо в воду. Затем поднял голову. У него получились пенные усы и пенная борода, и он улыбался от уха до уха, как демонический малолетний Санта-Клаус.

— Угадай кто? — спросил он.

Дениз тоже улыбнулась.

— Не знаю, — сказала она. — Кто?

— Я!

Из аэропорта они возвратились поздно. Чарли сидел подле матери. Машина свернула по дорожке к дому, когда на Эшвилл-роуд уже настала очередная ночь: все тот же стрекот сверчков, все тот же телик у Джонсонов — играют «Индейцы». Рехнуться можно, какое тут все прежнее и какое у Чарли в голове все другое. Такова жизнь, видимо. Кто его знает, у кого что в башке? А между тем люди умирают и проживают новые жизни, как светлячки, что появляются в июне, сигналят, исчезают, а на следующий год опять. Какой-то чокнутый фокус.

В детстве Чарли с братом часами ловили светлячков. Томми с банкой носился по двору, Чарли за ним по пятам. Совали светлячков в банку, ставили на крыльцо и сидели, смотрели, как светлячки мигают там и жужжат. Всегда скандалили, когда пора было их отпустить. Хотели оставить себе, хотя мама втолковывала, что светлячки тогда умрут, что им место на воле. Как-то вечером Томми и Чарли не стерпели — соврали родителям и спрятали банку у Томми под кроватью, а наутро проснулись владельцами трех дохлых жуков в банке — высохших, уродливых чернокрылых тварей, обыкновеннейших жуков, будто кто-то ночью тайком высосал из них все волшебство.

А этот пацаненок, размышлял Чарли, этот Ноа — он светлячков-то в городе видел? Или, может, помнит? Хоть он и не Томми. Не по правде Томми.

Чарли покосился на мать. О чем она думает? О Томми, как пить дать, — впрочем, в последнее время она порой удивляла Чарли. Спрашивала, что он думает про то или это — какие блюда подавать на поминках, не пригласить ли к ужину отца. Это с какого вдруг бодуна тебе так приспичило узнать, что я думаю, хотелось спросить Чарли. Тебе же семь лет было до фонаря? И кстати, есть и крупные минусы: поди пыхни тут лишний раз. В день перед похоронами он по-быстрому сделал пару тяжек в гараже, а мать просекла, типа, за полсекунды. Меньше даже. В глаза ему глянула — и все, привет, сиди теперь дома, Чарли.

Дениз сквозь ветровое стекло смотрела во тьму и обдумывала разные степени утраты.

Она всегда будет скучать по Томми — ни одна заблудшая ее клетка ни минуты не проживет, не скучая по нему. Но этот другой ребенок, мальчик, который не Томми, уронил сладость на язык, что знал одну горечь. Они оба прошли эту историю до конца, и между ними теперь связь, и Дениз знала, что это навсегда.

Прощаясь в аэропорту, он долго-долго ее обнимал, и, к своему удивлению, Дениз с минуту ни слова не могла произнести. В конце концов сказала:

— Ну что, увидимся в Бруклине?

— Ладно.

— Покажешь мне свою комнату?

Он кивнул:

— У меня в комнате звезды.

— Звезды? Взаправдашние?

— Наклейки такие, светятся в темноте. На потолке. Все созвездия. Мне мама-мам наклеила.

— Прямо не терпится посмотреть.

Дениз выдавила улыбку. Она по-прежнему обнимала Ноа за плечи, а он ее за талию, будто они танцевали. Она не хотела его отпускать. Сомневалась, что сможет. Силуэты вокруг были бестелесные, смазанные: Дениз увидела, как Джейни глянула на часы, а доктор Андерсон тихонько заговорил с Чарли. Затем Чарли положил тяжелую лапу ей на спину и сказал:

— Пошли, мама, им на самолет пора, — и Дениз поняла, что должна это сделать (отпусти!), и отпустила его.

Втроем они ушли, встали в очередь на предполетный досмотр. Доктор Андерсон — чопорный человек, отец Дениз таким был, из того же племени фермеров и врачей, что серьезно относились к своей работе и под церемонностью прятали доброту; и Джейни — такая же мать, изо всех сил старается справляться с работой, что ей выпала; и этот желтоволосый мальчик, к которому в сердце своем Дениз, что толку отрицать, питала некую любовь. (Отпусти.)

Ну перестань, Дениз. Если она не сломалась, когда ветры ада задували жгучие искры ей в рот, уж сейчас-то явно не сломается. Она заставила себя посмотреть, как они пристроились к череде остальных людей, которые тащили с собой все то, что им разрешалось взять в дорогу откуда-то отсюда куда-то туда. А рядом с Дениз стоял ее Чарли — высокий, прямо взрослый мужчина, и она была благодарна за то, что его рука поддерживает ее.

Теперь же, в машине, Дениз косо на него поглядела. Чарли смотрел в окно, думал свои Чарльские думы — о чем этот мальчик думает? Надо выяснить. Надо у него спросить. Чарли пальцами отбивал ритм по стеклу.

Может, он думает про Генри. Генри все эти годы твердил, что пора взглянуть правде в глаза, что Томми умер и никогда не вернется, но затем кости Томми и впрямь нашлись, и Генри это доконало. Он никогда не признавал смертную казнь, считал, что ее применяют несправедливо и с пристрастием расового толка, а теперь негодовал, что прокурор не завел речь о смертной казни для убийцы, который в то время был слишком юн. Смерть поглотила Генри. И все равно Дениз, пожалуй, позвонит ему, пригласит поужинать. А если он откажется, она попытается снова и снова, и однажды он, может, и приедет.

У могилы она сказала Генри правду: она скучала по Томми каждый день и каждую секунду. Скучала, но чувствовала его присутствие — не в этом другом ребенке, но вокруг, и это нельзя удержать и нельзя понять, как не удержишь Томми, как не поймешь, отчего она мгновенно открыла сердце Ноа или отчего ее любовь к Генри так ноет и ни в какую не хочет уходить.

— Мама, ты как?

Он за ней наблюдал. Он всегда за ней наблюдал, ее Чарли. Она обернулась к нему:

— Я нормально, милый. Правда. Мне бы просто еще минутку посидеть.

— Ладно.

Она выключила двигатель, и они еще посидели в темной машине.

Осталось пережить только прощание, подумал Андерсон, ныряя в суматошную человеческую толпу, поджидающую близких у багажной карусели. Вокруг целые семьи нетерпеливо выгибали шеи или со слезами, объятиями и целыми букетами воздушных шариков падали на грудь родственникам. Отцы подхватывали дочерей и поднимали высоко-высоко.

Раньше люди воссоединялись у выхода, но нынче другая эпоха. Нынче люди забирают друг друга и багаж в этом зловещем гулком зале, выкликают: «Мое». Синий — это мой. Ты мой. Молодая красотка в обрезанных джинсах взглядом обыскивала толпу; немолодая грузная женщина выступила вперед и заключила девицу в объятия.

Осталось пережить только прощание…. а потом…

— Готовы?

Джейни положила руку ему на плечо. Они теперь лучше познакомились, сблизились, нравится это Андерсону или нет. Она за него волнуется. Андерсон отвернулся.

— У меня машина на стоянке. — Он указал подбородком. — Подвезти вас?

— Мы такси возьмем, — ответила она, и он кивнул, в глубине души ликуя. Значит, не придется разговаривать; еще несколько минут — и все. В воображении он уже был в пути, машина катила сквозь тихую ночь. — Нам не по дороге, — прибавила Джейни. — Или, если хотите, переночуйте у нас — поздно уже за руль садиться. У нас есть диван.

— Ничего со мной не будет.

Ее взгляда Андерсон избегал. У нее в глазах слишком много тепла. Нечего ей из-за него переживать. Он вообще уже исчез.

Андерсон присел перед Ноа на корточки:

— Что ж, друг мой, будем прощаться.

— Не люблю прощаться, — сказал Ноа.

— Я тоже, — ответил Андерсон. — Но иногда прощаться… хорошо. — Он хотел сказать другое слово; ну и черт с ним.

— Мы с ним скоро увидимся, букаш, — с липовой бодростью утешила сына Джейни. — Правда, Джерри?

— Это не исключено.

— Не исключено?

Голос у нее стал пронзительнее. Андерсон не отвел глаз от Ноа. Тот, похоже, с разлукой справлялся получше мамы. Может, уже привык.

— В смысле, вероятно, да?

Нет, Джейни. На сей раз я сказал ровно то слово, которое хотел.

— Тебе, я думаю, будет так весело, что ты вообще про меня забудешь, — сказал Андерсон мальчику.

— Ничего не забуду. А ты меня забудешь? — встревожился тот.

Андерсон возложил ладонь ему на голову. Волосы под рукой мягкие.

— Не забуду. Но иногда можно и забывать, — мягко сказал он.

Мальчик над этим поразмыслил.

— И про Томми я тоже забуду?

— А ты хочешь?

Ноа еще подумал.

— Что-то хочу. Что-то нет. — Тихий ясный голос был еле слышен в реве огибавшего их людского потока. — А можно выбрать, что помнить?

Андерсон будет скучать по этому ребенку.

— Можно попробовать, — сказал он. — Но про сейчас забывать нельзя. Про ту минуту, где мы сейчас. Это важнее. Это нельзя забывать.

Ноа недоуменно рассмеялся:

— Как это можно забыть?

— Не знаю.

Андерсон все сидел на корточках, и колени уже ныли. Ноа боднул его в лоб и заглянул как будто в самую душу. Пахнул Ноа леденцом, который ему дала стюардесса в самолете.

— Ты не очень много знаешь.

— Вот это уж точно.

Исследование почти завершено. Осталась одна деталь. Просто поразительно, что Андерсон не проверил раньше.

— Сделаешь мне одолжение? Я знаю, что это странно, но ты не покажешь мне… грудь и спину? На секундочку? Ничего? Можно?

Он обернулся к Джейни — та слушала. И кивнула. Андерсон отвел Ноа подальше от толпы и чужих взглядов, к спящей багажной карусели.

Взрослый спросил бы зачем. Ноа просто задрал футболку.

Андерсон бережно его повертел, осмотрел бледную грудь и спину. Два родимых пятна, еле различимых: блеклый красноватый круг на спине и драная выпуклая звезда спереди. Траектория пули, отчетливо выписанная на детской плоти.

Прежде Андерсон достал бы фотоаппарат, но сейчас лишь отпустил подол футболки. Вот и улики.

У соседней карусели большое семейство пересчитывало чемоданы. Вокруг носились два мальчика в футбольных майках. Завершив процедуру прощания, Ноа побежал к ним, и они втроем устроили аэропортовые салки.

— Можете использовать, — вполголоса сказала Джейни.

В голосе ее была убежденность, какой Андерсон прежде за ней не замечал: она тоже разглядела отметины на теле сына.

— В книге. Можете написать про Ноа. И использовать его имя, без фамилии.

— Могу, да? — Вопрос он адресовал себе самому.

— Простите, что в вас сомневалась. Я даю вам разрешение, — чопорно сказала она, — использовать эту историю, как захотите.

Андерсон поблагодарил ее кивком. Может, если поторопиться, его еще хватит дописать эту главу. Уж этим-то он обязан человеку, которым был прежде. А вот человек, которым он стал теперь… кто он, этот человек?

— Как думаете, Ноа… ему лучше? — запнувшись, спросила Джейни.

Она смотрела на него доверчиво — Андерсона это тронуло и встревожило.

— А вы как думаете?

Она поразмыслила.

— Может быть. Пожалуй.

Ноа с футболистами хохотали, держась за животы.

— А почему Томми решил вернуться в Штаты? — спросила Джейни, не сводя глаз с сына. — Почему не в Китай, не в Индию, не в Англию? Вы как-то сказали, что люди часто перерождаются поблизости от дома. Но почему?

Она всерьез недоумевала, и Андерсон на миг растерялся, точно все вопросы, что за полжизни прожужжали ему уши, вдруг обнаружили новый зеленый луг и взялись роиться там.

— Некоторая корреляция наблюдается. — Говорил он с расстановкой, тщательно подбирая слова. — Некоторые дети рассказывают, что проводили время в окрестностях тех мест, где умерли, и выбрали родителей из людей, которые просто проходили мимо. Другие рождаются в своих же семьях, собственными внуками, племянниками или племянницами. Мы предполагали, что это, может быть… из-за любви. — Он хотел произнести другое слово, более клиническое, но оно оказалось недоступно. — Возможно, свои страны они любят так же, как свои семьи. — Он пожал плечами. — Как мигрирует сознание — вопрос, на который я ответа не нашел. Я застрял на попытках доказать, что оно существует. — Он нетерпеливо пошаркал ногами. — Слушайте, — сказал он. — Мне было очень…

— Но я не совсем понимаю, что теперь делать. — Джейни тронула его за рукав, и этот жест напугал Андерсона. — Как мне теперь вернуться домой и воспитывать Ноа?

— Полагаясь на свой интеллект и свои… — И опять слово улизнуло от него. — …Чувства. С чувствами у вас порядок. — Андерсон теперь весь состоял то ли из банальностей, то ли из простых правд. Короче, будем обходиться ими. — Нам пора прощаться, — пробормотал он.

— Но вам же надо будет еще последить за Ноа, да?

Не знаю, подумал он, но вслух ответил:

— Естественно.

— Тогда можно я вам буду иногда писать? Если появятся вопросы?

Андерсон кивнул — впрочем, еле-еле.

— Хорошо.

Они поглядели друг на друга, не зная, как расстаться. Обняться — и речи быть не может, но рукопожатие слишком чопорно. В конце концов Джейни неловко протянула ему руку, он сжал ее своей громадной ладонью, а потом вдруг поднес к губам и поцеловал. Губы коснулись нежной кожи. Таким поцелуем отец на свадьбе отпускает дочь из-под своей опеки. Сердце кольнула невнятная утрата — то ли дружбы Джейни, то ли прекрасного пола из далекого прошлого.

— Всего вам доброго, — сказал Андерсон, отпустив ее руку.

Подхватил потрепанную сумку и шагнул из дверей в теплую ночь.

Он свободен.

Вот кто он такой.

Свободный человек. Такси и прочие машины притормаживали, подъезжали забрать родственников и просто седоков, а он шагал мимо них к стоянке, наслаждаясь импульсом, тем, как плавно, продуктивно ходят его ноги, и разум его благодарно потягивался во тьме.

Андерсон привязался к Джейни и Ноа, но теперь они стремительно удалялись. Его последний случай — и исследование завершено.

Они остались на земле, а он — воспарил.

Он что есть сил цеплялся за некогда привычную жизнь, но она рассеялась, и он уплывал в невесомости своего поражения. Всей мощью разума он пытался постичь непостижимое и, может, умудрился выдернуть из пасти бесконечности зуб-другой, а теперь осталось лишь описать последний случай.

Он думал, что с каждым шагом к смерти вопросы без ответов станут терзать его все нестерпимее, а теперь, к своему потрясению и восторгу, обнаружил, что в вопросах нет нужды. Что будет — то и будет.

Вот так клюква, а?

Сейчас он допишет книгу, а потом можно делать что заблагорассудится. Наступит день, когда он больше не сможет читать Барда… тогда он будет повторять заученное наизусть, вспоминать если и не сами строки, то их глубину, их ритм. С утра до ночи, как безумец, сам себе декламировать Шекспира под дубами.

Или можно вернуться в Азию. Хорошо бы опять очутиться в Азии. А что его останавливает? Да ничто не останавливает. Можно хоть сейчас. Первым же рейсом.

Таиланд. Густой влажный воздух, уличный хаос.

А чего бы не поехать? Андерсон размышлял, и внутри все отчетливее пульсировало возбуждение. Навестить громадного Лежащего Будду со 108 перламутровыми знаками его свойств на ступнях. Начать медитировать. Он всю жизнь опасался, что духовные практики подорвут его научную беспристрастность, своротят его с пути истинного, но теперь это несущественно. Если тибетцы не ошибаются, медитация приведет к более покойной смерти, а та положительно скажется на его следующей жизни (хотя данные, которые собрал он сам, однозначной корреляции не демонстрируют).

Может, он даже заглянет на пляж. По слухам, стоит посмотреть острова Пхипхи. Белый песок — шелком под ногами, голубая вода прозрачна, как стекло. Здесь и сейчас. Сдаться на милость настоящему. Он слыхал, на лодке можно добраться до странных выходов известняка, что вздымаются в дымке образчиком китайской живописи — как на этих свитках, где нарисованные горы зигзагами уходят в незримое скрученное небо, а у подножия в лодочке замер одинокий человек, такой крошечный, что почти и не разглядишь.

Надо купить плавки. Нет сил ждать.

Сидя в такси, головой привалившись к окну и одной рукой обнимая дремлющего Ноа, Джейни вбирала знакомые картины. Широкая река Восточной Паркуэй с многоэтажками, иешивами, величественными деревьями; супермаркет «Мет», где она покупала продукты, и сумеречная просека Проспект-парка. Это постоянство удивило ее, как будто она ждала, что здешний мир в ее отсутствие преобразится. Такси проехало забегаловку, где Джейни впервые встретилась с Андерсоном — где у официантки на спине вытатуировано «Один раз живем».

Один раз живем. Так говорят — можно подумать, жизнь важна лишь потому, что одноразова. Но что, если все наоборот? Что, если поступки твои важнее, поскольку жизнь повторяется вновь и вновь, а последствия разворачиваются веками и на разных континентах? Что, если тебе вновь и вновь выпадают шансы любить тех, кого любишь, починить там, где сломал, все исправить?

Такси подъехало к их бурому дому. Газовый фонарь замигал в ночи — возрадовался Джейни, как друг. Она расплатилась, на руках вытащила своего отяжелевшего спящего мальчика из машины и пережила миг острой благодарности за то, что они наконец дома и живут на нижнем этаже.

В квартире она отнесла Ноа прямиком в спальню и, не включая свет, уложила на узкую кровать. Свернулась рядом, лицом к нему, и накрыла их обоих одеялом. Ноа завозился, потер глаза и зевнул.

— Ой, мы дома.

Он вздохнул и прижался к Джейни. Ногу закинул ей на бедро, боднул ее в лоб. В темноте положил руку ей на плечо.

— Это какая часть тела? — прошептал он.

— Это мое плечо.

— А это?

— Шея.

— А это твоя башка, башка, башка…

— Да.

— М-м-м-м.

Тишина. Потом звук из глубин одеяла. Сонная ухмылка.

— Я пукнул.

И все — он мигом уснул опять.

Джейни медленно выбралась из постели. Тихонько добралась до двери и остановилась.

Ноа заворочался; он теперь лежал на спине, спал под звездами. Они горели над ним — рукотворные созвездия, звездная карта, тот единственный ошметок вселенной, что только и постижим большинству из нас, хотя вселенная раскинулась во все стороны без конца. Несколько лет назад Джейни прилаживала на потолок пластиковые наклейки, выкладывала для Ноа его личную Большую Медведицу, его личный Орион и думала, что до конца своих дней он будет смотреть на звезды и чувствовать себя как дома. Она попыталась вспомнить себя в тот день, но в тот день не вернуться, как не перепутать наклеенные звезды с настоящими.

Ноа растянул губы, точно ему снился очень приятный сон.

Джейни долго-долго стояла в дверях и смотрела, как ее сын спит.

Ничего подобного от поездки в Нью-Йорк Дениз не ожидала.

К примеру, Генри решил поехать с ней; вот это ее убило напрочь.

В последнее время не поймешь, чего ждать от Генри. Порой он с утра пораньше насвистывал «Чистоганом, не шлифуя»[53] и в воскресенье жарил для Дениз и Чарли оладьи с черникой на завтрак. А порой колобродил всю ночь, пил пиво под вопли первого попавшегося тупого шоу по телевизору, и если Дениз вставала, заглядывала в гостиную и просила сделать потише, Генри лишь ворчал, что пусть она спит себе дальше. Тогда наутро она обязательно вставала первой, заранее собиралась, просматривала планы сегодняшних уроков, потому что знала, что еще понадобится время — вытащить Генри из постели и проследить, чтоб он оделся и уехал. Иногда складывалось впечатление, будто у нее в доме живут двое угрюмых подростков. Поразительно, что им троим удавалось вовремя добираться в школу.

— Я теперь такой. Хочешь меня такого — отлично, забирай. Не хочешь — тоже ничего, — сказал Генри, предложив переехать обратно к ней. Лицо у него было каменное, и он пожал плечами — мол, ему все равно, что хочешь, то и делай, — но Дениз-то видела его насквозь, как своих детей, он же весь как на ладони — он очень хотел, чтоб она его приняла. И она тоже очень этого хотела.

Какое счастье, что Генри вернулся. После смерти Томми в Генри осталась эта тяжесть, вряд ли она когда-нибудь уйдет, но он, к примеру, с наслаждением ел, и Дениз вдруг снова полюбила простые радости стряпни — чуть-чуть того, чуть-чуть сего, а потом это все достаешь из духовки, и оно дымится, и в доме вкусно пахнет, и все съедается до последней крошки.

— А ты опять мяса нарастила, — все повторял Генри, тыча ее в мягкий бок.

И Чарли тоже полегчало. Вот уж это ясно как день. Парень — клоун, всегда такой был, и теперь Дениз видела, как искусно у него выходит валять дурака. И радовалась, когда под вечер Генри, закинув голову, утробно хохотал за столом над очередной шуткой Чарли, а Чарли тишком вспыхивал от удовольствия и застенчиво опускал голову, смакуя этот смех. Иногда после ужина они вдвоем играли в гараже — Чарли на ударных, Генри на басу, и от музыки вибрировали стены, и музыка разносилась по всей округе, заглушая даже брехливую соседскую собаку, и Дениз уже заподозрила, что все в жизни, пожалуй, сложится неплохо.

Про Ноа они не говорили. Оба не хотели этой ссоры: победителем из нее не выйти, до логического конца ее не довести. Когда расцвела весна, в голову Дениз то и дело стала закрадываться мысль навестить Ноа; поначалу она эту мысль отпихивала — боялась нарушить хрупкое домашнее равновесие. Вместо этого послала Ноа подарок на день рождения Томми — о чем, впрочем, в открытке не упомянула.

В первые месяцы она несколько раз говорила с Ноа по телефону, но обычно выходило нехорошо — то ли потому, что мальчик еще маленький и телефон его, естественно, раздражает, то ли потому, что обстоятельства слишком чудны́е. Первые пять секунд Ноа рвался поговорить и часто донимал мать, чтоб та позвонила. Но на вопросы про детский сад отвечал застенчиво, односложно и (ненадолго оживившись, чтобы спросить про Хвосторога) с явным облегчением убегал. Дениз терзали противоречивые чувства, и после этих разговоров она всякий раз отходила по полдня. Со временем звонки сошли на нет.

К лету она исполнилась решимости повидаться с Ноа лично. Сочла, что уже в силах. Джейни согласилась, но не без опаски.

— Он особо про Томми уже не вспоминает, — сказала она, и Дениз решила, что это и к лучшему.

Она сообщила Генри, уже забронировав билет. Чарли работал в супермаркете, складывал там покупки на кассе, а еще нанялся спасателем в бассейн, так что поехать не мог. Дениз сказала Генри, что едет в Нью-Йорк к Ноа, Генри, услышав это имя, нахмурился, и Дениз испугалась, что слишком рискует.

— Ну, я тогда поеду с тобой, — наконец произнес Генри, словно внезапно обернулся чьим-то чужим мужем. — Ничего? Хочу с парой старых друзей повидаться.

Еще молодым многообещающим басистом он прожил в Нью-Йорке несколько лет.

Дениз согласилась. Вопросов не задавала. Возможно, и знать не хотела, каковы его истинные мотивы, но была рада его обществу. Сама она в Нью-Йорке не бывала никогда.

И вот еще чего она не ожидала: что с Генри так весело.

В первую ночь они пошли в «Блюзовую ноту» и сели прямо у сцены. Пили мерцающие голубые коктейли и слушали, как Лу, старый друг Генри, рвет душу своим саксофоном, а потом с оркестром пошли куда-то еще и там полночи смеялись, и пили, и ели что-то дешевое и вкусное, слушая, как музыканты перешучиваются и травят байки о том, как на гастролях ночевали у чьего-то там родственника, а из кухни несло колбасой из свиной кишки, и о скаредных руководителях оркестров, и о музыкантах, что выползали из сортиров со спущенными штанами и носами в белом порошке, и о том, как подружка Лу из Сиэтла как-то раз прилетела послушать его в Сан-Франциско и за одну ночь столкнулась с обеими его подружками из Окленда и Лос-Анджелеса.

В гостинице Дениз и Генри оголодали друг по другу, как в давние времена. Аж искры из глаз. Приятно, что такое еще возможно, даже после всего.

Дениз не ожидала, что назавтра Генри тоже пойдет к Джейни, что квартира Джейни будет такой маленькой и старомодной — Дениз воображала просторный современный лофт, как нью-йоркские квартиры по телевизору, а не это экстравагантное жилище с затейливой деревянной резьбой, как в доме ее матери.

День выдался жаркий. Когда они ввалились в квартиру, Джейни, едва на них глянув, сказала:

— Сейчас воды принесу. Или вам кофе со льдом?

Дениз покачала головой:

— Увы. От кофе я потом до зари не усну.

Джейни удалилась в кухню, а Дениз пошла в гостиную к Ноа.

Почти шесть лет — нежный возраст, когда младенческая пухлость истаивает и в угловатых чертах можно различить, какими дети станут, повзрослев. Скрестив ноги, Ноа сидел на диване, погрузившись в книжку; ослепительная шевелюра дыбом. (Почему нельзя постричь мальчика?) Гостей Ноа, похоже, не заметил.

— Смотри, кто пришел, — сказала ему Джейни, вернувшись со стаканами, и он поднял голову.

Дениз стояла, тиская в руках свой подарок, и во рту у нее пересохло, когда Ноа взглянул ей в глаза, весело и не узнавая.

До той минуты Дениз и не подозревала, как сильна ее любовь. Совсем этого не ожидала.

— Это твоя тетя Дениз — ты что, не помнишь? — подсказала Джейни, выступив вперед.

— Ой. Привет, тетя Дениз. — Ноа вежливо улыбнулся, приняв и ее презент, и ее присутствие в его жизни — по-детски, не задаваясь вопросом, откуда эта тетя взялась.

Дениз села, обняв ладонями стакан ледяной воды; между тем где-то далеко-далеко Генри представился Ноа, а тот двумя рывками разодрал обертку на коробке с подарком. В коробке лежала старая бейсбольная перчатка Томми.

Ноа выдернул ее с воплем:

— Ой! Новая перчатка! — и в его откровенном, несложном восторге Дениз черпала удовольствие и боль.

Они пошли в парк. Солнечно, воздух слегка брыкался ветром.

— Итак. У меня к тебе один вопрос, — на ходу сказал Генри мальчику. И воззрился на него очень серьезно.

— Ага? — Ноа, занервничав, задрал голову.

— «Мет» или «Янки»?

— «Мет», без вопросов! — ответил Ноа.

Генри ухмыльнулся:

— Правильный ответ! Дай пять. Что скажешь про Грэнди[54]? Вытянет?

И все дела. До самого парка они оживленно обсуждали бейсбол, а Джейни и Дениз молча шли бок о бок. Дениз от огорчения онемела.

— Ужасно жалко, — вполголоса сказала Джейни. — Я не знала, что с ним будет, когда он вас увидит. Он больше не вспоминает, но… Он теперь, наверное, только Ноа.

Они помолчали.

— Зато ему по-прежнему нравится все то же самое, — прибавила Джейни. — Ящерицы, и бейсбол, и всякое новое. Вы бы видели, что он из «лего» строит. Просто фантастические здания.

— В мать пошел, — после паузы сказала Дениз.

Джейни вспыхнула, пожала плечами:

— Он счастлив.

В парке они отыскали газон, луг. Там под ручку гуляла пожилая пара. По тропинке двигалось многолюдное хасидское семейство — пасло детей, не подпускало их к берегу пруда на краю луга. Люди кормили уток — в пруду кипела мешанина из клювов и крошек. На траве стояла девочка, крутила хула-хуп, круг за кругом, как пришелица из иных времен.

Джейни и Дениз уселись на одеяле в тени раскидистого дерева и достали контейнеры с маслянистыми шариками моцареллы, хумусом, виноградом, морковкой и чипсами из питы, придавили салфетки термосами, чтоб не разлетались. Они прихватили с собой бейсбольный мяч и перчатку, и пока накрывался стол, Генри и Ноа отошли подальше, стали кидаться мячом, и Генри ловил его голой рукой, как прежде.

Дениз наблюдала. Ноа и впрямь был счастлив. Сразу видно. Приятно, что Ноа счастлив, как обычный ребенок. И к лучшему, что он забыл Дениз, это она понимала, но боль не притуплялась. Спасибо природе, что та взяла свое, но Дениз никак не могла отмахнуться от ощущения, будто ее чего-то лишили — лишили того, что могло бы стать драгоценным, если б она придумала, как это сохранить.

Опершись на локти, она лежала под трепещущей зеленой листвой. Генри бросал мяч размеренно, расслабленно, и лицо у него, как и у Ноа, было дружелюбное и нейтральное. До Дениз наконец дошло то, что в глубине души она знала и так: Генри верит в историю с Ноа не больше, чем прежде, а делает все это ради нее, ради Дениз. Из любви к ней. Его любовь к ней звучала в шлепке мяча по старой перчатке Томми, а любовь Дениз — к Генри, и к Томми, и к Чарли, и к Ноа — в плеске листвы на ветру, и эти шумы сплетались в звуковую паутину, и эта паутина уловила Дениз, держала в этом мгновении, вот здесь и вот сейчас.

Дениз лежала и смотрела, как Генри и Ноа перебрасываются мячом — туда-сюда, туда-сюда, как всегда, повсюду делают отцы, и сыновья, и мужчины, и мальчики.

— Посмотрим, как ты свечку возьмешь, — сказал Генри и запульнул мячом прямо в небо.

Джейни писала Андерсону. Думала, ему не помешает послеживать за Ноа на случай, если книгу решат переиздавать. Теперь, когда в стране Джейни во всем своем лихорадочном великолепии царила нормальность, порой приятно было вспоминать. Джейни с Джерри объединяла не дружба, но иная, глубинная, связь: они союзники. Джейни написала ему о приезде Генри и Дениз, сообщила все полезные подробности, рассказала, как радовался Ноа, не узнавая их обоих. Послала электронное письмо, потом еще одно, однако Андерсон не ответил.

Джейни надеялась, что с ним все хорошо. Виделись они лишь однажды — Андерсон заглянул в гости, принес ей книгу, и было это за несколько месяцев до того, как он опять уехал из страны. Отклики на книгу вышли смешанные: одни критики игриво нападали на автора, словно его исследование — какой-то недопонятый «испорченный телефон» или жульничество и серьезно к нему относиться нельзя; другие заинтересовались его результатами, но не знали, как к ним подступиться.

Впрочем, Андерсону, кажется, было все равно. Он стал гораздо молчаливее и как-то расслабленнее, будто внутри лопнула тугая струна. Приехал в белой рубашке с карманами — на островах такое носят. О чем Джейни ему и сказала, а он, удивительное дело, рассмеялся:

— Это правда. Я теперь островитянин.

Не хотелось всё забывать, но Джейни ничего не могла с собой поделать. Слишком уж настырна повседневность. На работе вечно завал — радость от создания гармоничных пространств, головная боль от придирчивых клиентов. К великому ее удивлению и немалому упоению, Боб, былая виртуальная пассия, вновь возник в ее жизни, воодушевленно ответив на робкую СМС: «Если еще хочешь встретиться, сообщи?» Они уже полгода виделись раз-другой в неделю — довольно давно, Джейни уже почти уверилась, что это взаправду происходит, и подумывала (может быть, в один прекрасный день) познакомить Боба с Ноа. И конечно, Ноа: надо следить, чтоб он делал уроки, готовить ему ужин и пенную ванну (как Джейни теперь наслаждалась прелестями непримечательной жизни!), помогать ему бесконечно развиваться и расти. Ноа взрослел. Порой, когда они катались на велосипеде в парке, Джейни пропускала Ноа чуть вперед, смотрела, как удаляются от нее эта блондинистая голова, эта узкая спина и маленькие ноги, крутящие педали, и сердце сжималось от утраты — от обычного то есть материнства.

Как-то ночью Джейни проснулась в панике, остро чувствуя, будто теряет что-то драгоценное, и пошла к Ноа, и посмотрела, как он спит (кошмары, слава богу, давным-давно прекратились). Успокоившись на этот счет, она включила ноутбук и проверила почту.

И вот оно наконец — имя Джерри Андерсона в папке «Входящие». Письмо без заголовка. Джейни поспешно открыла. «ПЛЯЖ», — написал Джерри. Заглавными буквами. И больше ничего. Слово эхом отдалось в тишине квартиры, разбежалось кругами тревоги и облегчения. «Вы там как? Нормально?» — написала в ответ Джейни. Экран во тьме испускал странный бледный свет, и присутствие Джерри сгустилось, будто он сидел подле нее.

— Джерри?

«Ничего со мной не будет». Она вообразила, как он это говорит, хотя на ее письмо он не ответил. Просто ощущение — может, и правда, а может, она все выдумала. Но это было утешительно — почувствовать его через огромное пространство.

Назавтра Джейни ехала забрать Ноа с продленки, в голове у нее роился миллион мыслей разом, и вдруг она замерла. И огляделась.

Она стояла в вагоне подземки, ступнями чувствуя движение. Поезд выехал на поверхность, взобрался выше, на Манхэттенский мост, и свет раннего вечера заливал реку, и судно, что везло груз откуда-то отсюда куда-то туда, и людей в вагоне, и каждая деталь была ясна, обрисована четко и нежно. Пластырь на коленке у юнца напротив. Шипастые волосы его соседки с книжкой. Растафарианский рот, что шевелился в бороде, жуя жвачку.

В вагоне — реклама пива, складов, матрасов: «Проснитесь и омолодите свою жизнь».

Я все не так поняла, подумала Джейни.

То, что случилось с Ноа, словно отгородило ее от всех, кто этой истории не знал, — или, как говорили ее ближайшие подруги, когда Джейни пыталась им объяснить, «не верил в такие вещи». И Джейни убрала историю в дальний угол, оставила при себе, словно это очередная личная причуда, слегка отличающая ее, Джейни, от всех прочих, а ведь на самом деле… на самом деле выводы иные.

И каковы же выводы?

Столько прожито жизней. Столько людей — любимых, потерянных, обретенных вновь. Родных, про которых ты даже не знал.

Может, Джейни в родстве с кем-нибудь в этом самом вагоне. Может, ей родня вот этот дядька в костюме и с «айпадом». Или жующий жвачку растаман. Или блондин, у которого рубашка в горошек, а из пакета торчит папоротник. Или шипастая женщина с книжкой. Может, кто-нибудь из них был матерью Джейни. Или ее любовником. Или ее сыном, зеницей ока. Или станет, когда пойдет на следующий круг. Столько прожито жизней — вполне логично, что все они связаны. Они забыли, вот и все. И это не просто песенки волосатого хипья у костра. (Ладно, и песенки, конечно, тоже, однако не только.) Это все по-настоящему.

Но как такое возможно?

Да не важно как. Так устроено, и все дела. Джейни снова огляделась. Ее сосед, мужчина с оливковой кожей, читал в газете рекламу службы знакомств. Парнишка напротив балансировал скейтбордом на заклеенной коленке. Зеница ока, подумала Джейни. В голове расцветали фейерверки.

Жить вот так будет нелегко. Нелегко будет так смотреть на людей. Но ведь можно попробовать?

Распахнулась дверь между вагонами, и, шаркая грязными босыми ногами, вошел бомж. Волосы свалялись в шлем грубой шерсти, а одежда… к одежде лучше и не присматриваться. Бомж нестойко побрел по вагону. Вонь его шибала, как силовое поле, отталкивая все на своем пути; когда поезд наконец остановился и открылись двери, пассажиры одной ногой шагнули было в вагон, мигом развернулись и побежали в следующий. Те, кто уже ехал в вагоне, вывалили наружу толпой.

Впрочем, кое-кто остался. Решил перетерпеть. Слишком устал, или не мог оторваться от гаджета, или хотел сидеть, а не стоять. К тому же им скоро выходить. И вообще, они выбрали этот вагон — что поделать, уж такие карты им в этот раз сдали. Все старательно отводили глаза — боялись привлечь внимание.

В сторону бомжа смотрела только Джейни, и он направился прямиком к ней. Навис, качаясь, и от его амбре у нее заслезились глаза. У него не было жестянки, ничего такого. Он протянул грязную ладонь.

Джейни выудила из кармана три четвертака, положила ему в руку, пальцами коснувшись его ладони, и подняла голову. Глаза у бомжа были карамельные, яркие вокруг зрачков, но темнее у ободка радужки — как двойное солнечное затмение. Густые ресницы тронуты копотью. Бомж заморгал.

— Эй, сестренка. Вот спасибо, — сказал он.

— Всегда рада.

И его лицо, расчерченное надеждой и нуждой, словно рванулось Джейни навстречу, будто этот человек всю жизнь ждал, когда она его заметит.

В первый год Пол похудел на двадцать фунтов. Его гоняли по тюрьме, как выброшенную бумажку, на которую то и дело наступают грязными сапогами. Спать он не мог; лежал на верхней шконке, вдыхал запах мочи из параши в углу и слушал тюрьму: что-то течет, кто-то храпит, кто-то орет. Может, зеки кричали во сне, а может, их тоже пинком будило горе. Но все это не заглушало неумолчного эха: Томми Крофорд звал Пола со дна колодца. Пол давным-давно бросил все попытки выкинуть Томми Крофорда из головы; то, что Пол натворил, до нитки пропитывало и его тюремную робу, и раствор между бетонными кирпичами, и вездесущую вонь кошачьей мочи. Временами Пол мечтал вернуться в прошлое и поступить иначе — да только не вернешься. Временами он размышлял, отчего так устроена жизнь: делаешь глупости, а потом их не вычеркнуть, как бы тебе ни хотелось; не бывает никаких вторых шансов. Пол своему адвокату так и сказал, а она поджала губы и посмотрела на него через стол, словно чья-то грустная мать. Ей было за пятьдесят — худая, густые светлые волосы уже седеют, перетянуты резинкой на затылке, а голубые глаза такие, будто она переживала за Пола и поэтому всю ночь не сомкнула глаз. Черт его знает, с какого бы перепугу, она Полу даже не родня, но он был благодарен ей за услуги и за то, что однажды выйдет из тюрьмы, хотя ему тогда будет уже под трид цать.

Миновал где-то год, и в один прекрасный день Полу сказали, что к нему посетитель.

Адвокат, небось, или мамка.

Надзиратель провел Пола по длинному коридору в комнату со столами.

Пол как увидел, кто пришел, едва назад в дверь не попятился, но поздно. Она сидела за толстым исцарапанным стеклом и ждала. Волосы еще белее, чем были на суде, а лицо прежнее, и глаза, вперившиеся в Пола, были как у Томми Крофорда, когда тот раздумывал, пойти ли ему с Полом пострелять в лесу.

Хоть под стол прячься.

Она взяла трубку, ну и Пол тоже взял.

— Я получила твое письмо, — сказала она.

Он смотрел на нее. Не врубаясь, что бы такого сказать.

Пол написал ей письмо. Мол, он сожалеет, что так вышло с Томми. Томми ему нравился. Лучше б Томми был жив, а умер бы он, Пол. В письме было правдой каждое слово. Адвокат сказала, на суде это может пригодиться, но потом они признали вину, а письмо Пол все равно отослал — думал, родители Томми Крофорда ни в жизнь не ответят. С какой бы радости им отвечать?

— Ты писал, что ты алкоголик. — Говорила она тихо. Не смотрела ему в глаза. — Это правда?

— М-м-м, — выдавил он. Потом заставил себя сказать: — Да. — Привык уже признаваться — в тюрьме ходил к «Анонимным алкоголикам».

— Но теперь не пьешь?

Пол мотнул головой, потом сообразил, что как ей увидеть-то? Она же в стол смотрит.

— Нет.

— И поэтому так случилось? Ты был пьян? — Она разглядывала свои руки на столе.

Пол сглотнул. В горле пересохло. А воды тут не дают.

— Нет.

— Тогда почему?

И она посмотрела на Пола. Глаза грустные, но не злые.

— Нечаянно, — сказал он и заметил эту тень недоверия, эти изогнувшиеся губы — с тех пор как сознался, он это видел уже сто раз. — Но не поэтому, — прибавил он. — А потому что я был трус. Трус и идиот.

Он тоже склонил голову. Посмотрел на ее руки и на свои — две длинные темные кисти и две белые, короткие, с обгрызенными ногтями.

Она, кажется, что-то сказала — Пол не разобрал.

— Мне ужасно жаль, что я убил вашего сына, — сказал он в трубку. Слова получились неузнаваемые, потому что в горле сухо, а дышать нечем. Пол скрестил руки на столе, ткнулся в них головой и понадеялся, что охрана не решит, будто он тут плачет. Он чуть-чуть плакал, но не о том речь.

А она ждала чего-то другого. Он сначала не знал чего, а потом догадался. Пристроил трубку на сгиб локтя и договорил:

— Я понимаю, что вы не сможете меня простить.

Простить. Не самое популярное слово в его лексиконе. Жажда прощения пропитала Пола насквозь; он алкал прощения, как некогда алкоголя.

Повисло долгое молчание.

— Забавно, — в конце концов сказала она, хотя Пол давным-давно не находил в этом мире ничегошеньки забавного. Он поднял голову; лицо у нее было невозмутимое. — Я об этом думала. — Она прямо как учительница — знает, что говорит, сразу видать. — В Библии написано: «Прощайте и прощены будете»[55]… а буддисты верят, что ненависть лишь умножает ненависть и страдания. А я… не знаю. Я знаю, что больше не хочу держаться за ненависть. Я не могу.

Она разглядывала лицо Пола, будто размышляла, мерзок он или нет. Если хочешь прощения, сообразил Пол, надо, выходит, и самому прощать. А он до сих пор кое-чего отцу не простил. В башке не укладывается, как простить отца.

— Томми учит меня каждый день, — продолжала она, и Пол чуть не грохнулся со стула. Томми ее учит? Что она несет? — Заставляет отпустить его, — пояснила она, — отдаться мгновению, здесь и сейчас. И в этом мгновении есть радость. Если у тебя получится.

Пол ушам не верил. Она сидит тут, болтает про то, как учится у мертвого сына, втирает ему, Полу, про радость. Полу! Может, он ее свел с ума — теперь на его совести еще и это.

— Как у тебя дела? — тихо спросила она. — Плохо?

Что она хочет услышать? Что дела у него плохо?

Что ничего, так себе?

— Как заслужил, наверно, — просто ответил он.

Она не возразила, но и не обрадовалась.

— Пиши мне, — сказала она. — Будешь мне писать? Я хочу знать, каково тут и как тебе живется. Я хочу знать правду.

— Ладно.

Даже если она спятила, подумал он, ей можно рассказать. Можно рассказать ей обо всем, что с ним тут творится, — обо всем, чего лучше не знать мамке.

— Договорились? — спросила она. Пол кивнул. Она встала. Туго затянула пояс плаща — совсем худая, переломится в две секунды, и однако Пол различал в ней силу, какой ему в этой жизни не светит. Она подняла руку и помахала, и по лицу ее скользнула улыбка — вспыхнула и пропала, такая мимолетная, что, может, Полу и примерещилось.

После этого он слегка поуспокоился. Его перестало бесить шершавое касание робы к коже и как минуты здесь не перетекали, а врезались одна в другую, и никуда от них не спрятаться — разве что читать романы из тюремной библиотеки, и к школьным экзаменам готовиться, и разговаривать с мамкой, которая приходит проверить, как у Пола тут дела. Он писал миссис Крофорд, рассказывал ей правду. Каждое утро очухивался от глубокого сна без сновидений, по-прежнему удивляясь, что очутился здесь.

В библиотечных романах люди жили среди туманных холмов в хижинах из торфа и камней, растили драконов и учились магии. Тайны их передавались от матери к сыну.

Теплая волна лизнула Андерсону ноги.

Он медленно зашел в воду, прекрасно понимая, что в любой момент можно возвратиться, и вода обняла его икры, и ноющие колени, и бедра, и грудь. Андерсон колебался до последнего, пока песчаное дно не ушло из-под ног, и даже тогда, уже поплыв, обернулся и совсем близко увидел берег, и свои сандалии, и свою книгу — лежат на песке, поджидают его.

Пляж пустовал. Туристам еще рано, а рыбаков на этой стороне острова нет. Как будто весь мир спит, один Андерсон бодрствует. Тут и там росли редкие пальмы, скалы держали воду в горсти, посреди пляжа торчала многоязыкая табличка, предупреждавшая про морское течение. Прочесть ее Андерсон уже не умел — во всяком случае, на этих языках, — но знал, что там написано.

Он поплыл, и прозрачная зелень воды уступила густой синеве. Он плыл, пока сандалии не превратились в две крапинки на песке, а книга — в голубое пятнышко. Приятно, когда мускулы работают, а течение им помогает. К Андерсону прилетали слова, и он за них цеплялся. Тишина. Океан. Хватит.

Надо было кому-нибудь сказать. Можно было сказать этой женщине, например, которая ему написала. У которой сын. Воспоминание о последнем случае волоском привязывало Андерсона к берегу — только этот волосок и не пускал в открытый океан. Можно вернуться, снова отправить ей письмо. Он хотел написать «Прощайте», но не вышло — получилось неправильное слово. Он надеялся, что она все равно поняла.

Если выбросить это из головы, отдаться течению, волосок легко порвется сам.

Подумай о другом. Андерсон закрыл глаза. По дрожащему оранжевому исподу век побежали темные пятна.

Шейла.

День, когда он познакомился с Шейлой.

Суббота. Андерсон рано ушел из лаборатории, сел в первый же поезд, какой попался, доехал до конечной и пешком дошел до пляжа. Сидел на влажном песке, угрюмо размышлял. Целая вселенная, мы столько всего не знаем. Почему же он застрял в клетках с крысами?

Неподалеку на пляжной подстилке сидели две девушки. Блондинка, рыжая. Две глупые девчонки ели рожки мороженого и смеялись над Андерсоном.

Блондинка оказалась храбрее. Подошла.

— Вы верующий?

— Ни капли. А что?

Андерсон посмотрел. Щеки у нее порозовели на солнце — или, может, она краснела. Волосы стянуты на затылке лентой, но светлыми летучими мазками обрамляют лицо.

— А мы думали, верующий. Вы так одеты. У вас что, плавок нету?

Он оглядел себя. Оделся как обычно, аспирантская униформа — белая оксфордская рубашка с длинным рукавом, черные брюки.

— Нету.

— Ага. Ясно. Кто ж приходит на пляж таким серьезным.

Легкомысленная девчонка, дразнится. Мускулистое белое тело. Глазам больно смотреть. Дурацкий купальник в горошек.

Андерсон нахмурился:

— Вы смеетесь надо мной.

— Ага.

— Почему?

— Ну а кто ж приходит на пляж таким серьезным?

Голубые глаза нежны и насмешливы. Да что происходит-то? Голова от нее кругом.

Мороженое текло по рожку ей на пальцы. Андерсона посетило наистраннейшее желание их облизать.

Пропаду ни за грош, горошек.

— У вас мороженое тает, — сообщил ей Андерсон.

Она облизала рожок, потом пальцы, один за другим, смеясь над собой. Просто хохотушка, решил было он, но нет — смех ее поднимался из глубин, раскатывался в воздухе, занимал пространство. Мороженое, подумал Андерсон, и головокружительный восторг поднялся по телу прямо от бледных подошв. Тайный ключ к жизни — мороженое. Ее смех звенел у него в ушах, не умолкая.

Андерсон надеялся, что этот смех никогда не умолкнет.

Он уже подустал. Ты подумай, как утомительна, оказывается, эта возня в воде. Он сопротивляется сильнее, чем предвидел. Да перестань ты копошиться, подумал он. Отпусти.

Он открыл глаза. Течение быстрое. Сандалий и книги уже не видно — слились с песком.

Сердце било как молот. Андерсон прикинул, сколько до берега. Пожалуй, можно и выбраться, если охота. И дальше что? Вернуться в это тесное существование, что скукоживается все больше, — жуешь морепродукты, ненадолго выходишь погулять. Не ужасная жизнь. Но она сходит на нет…

По языку Андерсон уже не скучал. Ему нравилась конкретность этого нового бытия — солоноватый вкус краба, застенчивое и любопытное лицо девушки, подающей блюдо с этим крабом, песок в сандалиях по дороге к бунгало, щекотка дыхания в ноздрях при медитации. Словно сама земля взирала на Андерсона, обняв его лицо ладонями. Нашептывала ему на бессловесном языке, который он на всю жизнь забыл и лишь теперь вспомнил; говорила с ним о реальности до того безбрежной, что ни с кем не поделиться, даже если бы он мог. Он с трудом узнавал себя в зеркале: смуглое, беззаботное, затвердевшее лицо, бешеные блистающие глаза — это кто такой? Андерсон принял простоту с благодарностью, но знал, что скоро перестанет понимать даже самые примитивные разговоры. И прогнется под грузом того единственного, чего боялся, — беспомощности.

Берег — бледный мазок вдалеке. Там на песке книга Андерсона. Без нее он словно осиротел; последние дни всюду таскал ее с собой. Поначалу прибегал к ней, чтобы уклониться от разговоров, — нырял лицом в страницы, которые написал и больше не мог прочесть, — но под конец книга стала ему как будто другом. Просыпаясь ночью, потерянный и напуганный, он включал свет и сквозь мельтешение жирных мотыльков устремлял взгляд на голубую обложку. Книга говорила с ним без слов — подтверждала, что он жил.

Может, ее найдет туристка, выйдя на охоту за раковинами. Может, эта книга перевернет ей жизнь.

Ноги ныли. Андерсон глядел на отступающий клочок берега под солнцем, пока берег не обернулся лишь обманом зрения, воображаемым оазисом. Вспыхнул — и пропал. Конечно, тело сопротивляется смерти. Конечно; так устроена жизнь. С чего Андерсон решил, что будет иначе? Он постигал этот урок снова и снова: сколь тщательно ни планируй и ни проводи исследование, непознанное всплывет из пучины и опрокинет все твои планы. Но ведь в свое время Андерсона это и привлекло, так? Пучина того, чего мы не знаем?

Может, он опять увидит Шейлу. Ее лицо. Или она промелькнет в ком-то другом.

Может, и нет.

Андерсон оглядел громадное небо, океан, что тянулся уже до самого горизонта. Вода блистала на солнце, слепила глаза. Сияющий мир в горошек сверкал каждой молекулой. Напряжение утекало из членов, тело таяло под этой красотой.

Синее небо, синяя вода и больше ничего.

Неведомые края.

Ты вот как на это посмотри, Джер, произнес голос Шейлы. Зато теперь ты узнаешь правду. И от этой мысли в нем громче сердца запульсировало любопытство.

Эта книга вдохновлена работой покойного доктора Иэна Стивенсона и доктора Джима Такера из Отдела перцептивных исследований Медицинского факультета Университета Вирджинии.

Я в огромном долгу перед доктором Такером за его консультации и за то, что разрешил включить в мою вымышленную историю фрагменты из его блестящей документальной книги «Жизнь прежде жизни: научное исследование детских воспоминаний о прошлых жизнях» (Life Before Life: A Scientific Investigation of Children’s Memories of Previous Lives, 2005). Размышления Андерсона о том, почему дети вспоминают предыдущие жизни, во многом основаны на главе из увлекательнейшей работы доктора Такера «Возвращение к жизни: поразительные истории детей, помнящих прошлые жизни» (Return to Life: Extraordinary Cases of Children Who Remember Past Lives, 2013).

Тем, кто хочет больше узнать об Иэне Стивенсоне, я рекомендую захватывающее повествование о его жизни и работе «Старые души: наука в поисках доказательств существования прошлых жизней» (Old Souls: The Scientific Search for Proof of Past Lives, 1999) Тома Шродера; свой общий подход доктор Стивенсон описал в книге «Дети, которые помнят предыдущие жизни» (Children Who Remember Previous Lives, 1987).

Я также хотела бы поблагодарить:

Моего блестящего редактора Эми Айнхорн, чья прозорливость маяком провела эту книгу через многочисленные черновые версии и сделала ее несравненно лучше. Потрясающую команду из Flatiron Books, в том числе Лиз Кинан, Марлину Биттнер и Кэролайн Блик.

Моего агента Джери Тома — она сделала все возможное и даже больше, и я всегда могу положиться на ее мудрый совет. Саймона Липскара и Андреа Моррисон из Writer’s House — за помощь. Джерри Каладжана из Intellectual Property Group — за то, что вдохнул в эту историю новую жизнь.

Моих консультантов: Ребекку Драйфус — за бесконечное терпение, любовь и веру в меня, а также за удачные идеи, большие и маленькие; Брайана Голубоффа, который всегда находил время помочь мне распутать сюжет; и Мэтта Байлера — за невероятную щедрость, которая многое изменила.

Блисс Бройяр, Риту Зои Чин, Кена Ченя, Микина Армстронга, Юмну Члалу, Сашу Алпер, Нелл Мёрмин и Джулию Стром — за то, что читали черновики и давали полезные отзывы. Кэтрин Чун — за то, что в критический момент помогла мне подправить фокус.

Творческий центр штата Вирджиния и «Уэллспрингхаус» — за идеальную рабочую обстановку.

Покойного Джерома Бедейнса, чье ободрение по-прежнему ценно.

Дорогих друзей, которые давали мне советы и поддерживали меня на протяжении многих воплощений этой книги. Особое спасибо Лиз Ладден, Сью Эпстайн, Марте Саутгейт, Тами Эфросс, Лисе Манн, Стефани Роуз, Шари Мотро, Рахти Горфьен, Сюзанне Людвиг, Иди Мейдав, Кэрол Волк и Карле Драйсдейл.

Моим учителям, особенно покойному Питеру Мэттессену, который разжег искру, и Кадаму Мортену Клозену, чьи занятия по медитации и замечательное учение помогали мне сохранять спокойствие в процессе работы, невзирая на взлеты и падения, и в конце концов изменили всю мою жизнь.

Моим родителям Алану и Джуди Гаскин, которые всегда в меня верили; моим чудесным сестрам Андреа Гаскин и Кэрри Лашелл; моей мачехе Лоис Лашелл, чья вера в мои способности ни единожды не дрогнула; и моему отчиму Мартину Розенталю, подлинному оригиналу. Моим невероятным свойственникам Куомо — Сильвии, Джорджу, Джун и братьям-сестрам: я так горжусь, что вы приняли меня в семью.

Моему мужу Дагу Куомо — за безграничную любовь и поддержку; и моим детям Илаю и Бену — за то, что они такие добрые и смешные. Словами не выразить, как мне повезло, что я делю жизнь с вами троими.

Уильям Шекспир, «Юлий Цезарь», акт I, сцена 2, пер. М. Зенкевича. — Зд. и далее прим. переводчика.

Уильям Шекспир, «Венецианский купец», акт III, сцена 1, пер. О. Сороки.

Родсовская стипендия — одна из престижнейших в мире стипендий для обучения иностранных студентов в Оксфорде, учрежденная в 1902 г. по завещанию британского магната Сесила Джона Родса (1853–1902).

Альфред Чарльз Кинси (1894–1956) — американский биолог, родоначальник сексологии, чьи работы стали предтечей сексуальной революции; автор новаторских «Отчетов Кинси» — монографий «Сексуальное поведение самца человека» (Sexual Behavior in the Human Male, 1948) и «Сексуальное поведение самки человека» (Sexual Behavior in the Human Female, 1953), написанных совместно с Уорделом Б. Помероем и др. Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) — американский психолог, занималась психологической помощью умирающим, позднее изучала парапсихологию и активно общалась с медиумами; автор книги «О смерти и умирании» (On Death and Dying, 1969), в которой описала «пять стадий принятия смерти» (отрицание, гнев, торг, депрессия, приятие).

Уильям Шекспир, «Гамлет, принц датский», акт III, сцена 1, пер. М. Лозинского.

Кёрт Джон Дюкасс (1881–1969) — франко-американский философ, автор работ по философии сознания, эстетике, а также парапсихологии; в книге «Критический анализ веры в жизнь после смерти» (A Critical Examination of the Belief in a Life After Death, 1961) рассматривал представления о загробной жизни и, в частности, по источнику 1826 г. описал историю призрака миссис Батлер, который не раз появлялся в деревне Мачиаспорт в Мэне, беседовал с местными жителями и предсказывал разные события. Фредерик Уильям Генри Майерс (1843–1901) — английский поэт, филолог-классицист, один из основателей британского Общества психических исследований; помимо прочего, расследовал дело о призраке в «Донор-хаусе» в Челтнеме, о котором сообщила обитательница дома Розина Мортон: в основном в период с 1882 по 1889 г. призрак женщины в черном — по некоторым версиям, второй жены бывшего владельца дома, — время от времени, не обращая внимания на людей, ходил через дом в сад, а затем исчезал. Уильям Джеймс (1842–1910) — американский философ, психолог и врач, один из основателей Американского общества психических исследований (1884), пользовался услугами медиума Леоноры Пайпер, хотя в общение с духами напрямую верил не вполне.

Цитируется монолог Просперо из трагикомедии Уильяма Шекспира «Буря», акт IV, сцена 1, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

Норвежский полярный исследователь Руаль Энгельбрегт Гравнинг Амундсен (1872–1928) первым достиг Южного полюса 14 декабря 1911 г. Члены экспедиции английского моряка и исследователя Роберта Фолкона Скотта (1868–1912) пришли к Южному полюсу месяцем позже Амундсена, 17 января 1912 г., и впоследствии погибли на обратном пути.

Новой земли (лат.).

«Вперед, Диего, вперед!» (Go, Diego, Go!, 2005–2011) — американский мультипликационный сериал Криса Гиффорда и Вэлери Уолш, спинофф «Доры-следопыта» про Диего, кузена Доры.

«Слон Хортон высиживает яйцо» (Horton Hatches the Egg, 1940) — стихотворная детская книга Доктора Сьюза (Теодор Сойс Гайзел, 1904–1991).

«На помощь!» (Help!, 1965) — пятый студийный альбом группы The Beatles, одноименная песня Джона Леннона и Пола Маккартни с этого альбома и фильм Ричарда Лестера, музыкальная приключенческая комедия с участием «Битлз».

«Прислуга» (The Help, 2011) — историческая драма Тейта Тейлора, экранизация одноименного романа (2009) Кэтрин Стокетт о положении афроамериканцев на американском Юге в 1962 г., незадолго до отмены сегрегации.

The Veronicas (с 2004) — австралийская поп-группа; «В другой жизни» (In Another Life) — песня Тоби Гэда, Джессики Орильяссо и Лисы Орильяссо со второго студийного альбома группы Hook Me Up (2007).

Лови день, лови момент (лат.).

Имеется в виду одна из двух нью-йоркских профессиональных бейсбольных команд, входящих в Главную лигу бейсбола, «Нью-Йорк Янкиз» (New York Yankees, с 1913, Бронкс); другая — упоминающаяся ниже «Нью-Йорк Метс» (New York Mets, с 1962, Куинс).

Имеется в виду эпизод четвертой части саги о Гарри Поттере, романа «Гарри Поттер и Кубок Огня» (Harry Potter and the Goblet of Fire, 2000) Дж. К. Роулинг, где Гарри Поттер в ходе Тремудрого Турнира сражается с драконом породы венгерский хвосторог. Цитаты и аллюзии на книги о Гарри Поттере приводятся в пер. М. Спивак.

Тонга — легкая двухколесная повозка или экипаж, в которую запрягаются две лошади, распространена в Индии, Пакистане и Бангладеш.

Имеется в виду книга Л. Д. Гупты, Н. Р. Шармы и Т. К. Матхура An Inquiry into the Case of Shanti Devi (1936), первая публикация, посвященная случаю Шанти Деви.

Согласно учению древнегреческого математика, философа и мистика Пифагора Самосского (570–490 гг. до н. э.) и его последователей, вечная душа переселяется в бренные тела людей и животных снова и снова, пока не заслужит права вернуться на небеса; единственный письменный источник этого учения — сборник высказываний Пифагора «Священное слово», составленный лишь в III в. до н. э. Джон Эллис Мактэггарт (1866–1925) — английский философ-идеалист, последователь Гегеля и Лейбница; в своей работе «Природа бытия» (The Nature of Existence, 1921, 1927) писал о том, что мир состоит из неразрушимых душ, связанных друг с другом любовью, и защищал теорию реинкарнации. Бенджамин Франклин (1706–1790), ученый-энциклопедист, один из отцов-основателей США, писал о переселении душ в молодости и сочинил автоэпитафию, из которой следовало, что он ожидает перерождения; был ли он сторонником этой концепции до конца жизни — повод для дискуссий. Французский философ Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ, 1694–1778) высказывался о реинкарнации вскользь, но из его высказываний следует, что концепция переселения душ была ему известна и не вызывала решительного отторжения.

Елена Блаватская (1831–1891) — русско-американский религиозный философ, в 1875 г. вместе с Генри Олкоттом и Уильямом Кваном Джаджем основала международное Теософское общество; эзотерическое учение Елены Блаватской и Теософского общества во многом опирается на индийские философско-религиозные системы, поэтому переселение душ — один из ключевых его элементов.

Вирджиния Тай (1923–1995) в ходе сеанса гипноза якобы вспомнила, что в прошлой жизни — за сотню лет до своего рождения — звалась Брайди Мёрфи и жила в Ирландии; гипнотизер Мори Бернстайн выпустил книгу «В поисках Брайди Мёрфи» (The Search for Bridey Murphy, 1956), после чего выяснилось, что вся история объясняется криптомнезией — Вирджиния Тай вспоминала то, что слышала и видела в первые годы жизни.

Теодор Флурнуа (1854–1920) — швейцарский психолог, исследователь в области парапсихологии и спиритизма. Работал с французским медиумом и художницей Элен Смит (Катерина-Элиза Мюллер, 1861–1929), утверждавшей, будто она общалась с марсианами и является новым воплощением, помимо прочего, Марии-Антуанетты; Флурнуа объяснял ее состояние криптомнезией и неосознанными полетами воображения.

Большое спасибо (искаж. тайск.).

«Шарабан с бахромой наверху» (The Surrey with the Fringe on Top) — дуэт ковбоя Кёрли Маклейна и его возлюбленной Лори из мюзикла Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна II «Оклахома!» (Oklahoma!, 1943).

Здравствуйте (искаж. тайск.).

«Бхагават-гита», гл. 11, текст 12, пер. А. Ч. Бхактиведанты Свами Прабхупады.

Гераклит Эфесский, «О природе» (фрагменты), пер. М. Дынника.

О переселении душ заходит речь в диалогах древнегреческого философа Платона (ок. 427 до н. э. — ок. 347 до н. э.) «Федон», «Федр» и «Государство»; согласно изложенной там теории, душа приходит с небес на землю в теле человека, соблазненная чувственным миром, и может вернуться на небеса, достигнув совершенства, или переродиться в теле животного, поддавшись низменным желаниям. Греческий ученый и христианский теолог Ориген Адамант (ок. 185 — ок. 254) высказывал гипотезу о предсуществовании душ в своем трактате «О началах» (230) — согласно его теории, души на своем пути к совершенству воплощались только в людей и ангелов; впоследствии теорию реинкарнации Ориген отверг как противоречащую Писанию. Генри Форд (1863–1947) — американский промышленник; о том, что он, возможно, верил в реинкарнацию, стало известно в 1923 г. со слов его пастора. Американский генерал Джордж Смит Паттон-мл. (1885–1945) в реинкарнацию верил и полагал, что в прежней жизни был римским легионером или воевал в составе наполеоновской армии.

Джозеф Бэнкс Райн (1895–1980) — американский ботаник, основатель парапсихологической лаборатории в университете Дьюка, где с 1927 г. изучал экстрасенсорное восприятие, телекинез и т. д.

Речь идет о таиландских (сиамских) близнецах Чане и Эне Банкерах (1811–1874), от рождения сросшихся фрагментом грудины. Чан (в отличие от Эна) начал пить под конец жизни, когда после поражения Юга в Гражданской войне близнецы, с 1939 г. жившие в Северной Каролине, практически разорились.

Маргарет Мид (1901–1978) — американский антрополог; помимо прочего, пропагандировала сексуальную свободу и утверждала, что отсутствие «западных» ограничений сексуальной свободы нивелирует конфликт поколений и склонность молодежи к бунту в традиционных обществах.

Джон Эдгар Кувер (1872–1938) — американский психолог и парапсихолог, в 1912–1917 гг. в Стэнфордском университете изучал экстрасенсорное восприятие и пришел к выводу, что все наблюдаемые признаки такового следует отнести на счет случайностей.

Карты Зенера — карточная колода, разработанная психологом Карлом Эдвардом Зенером (1903–1964) для экспериментов Дж. Б. Райна в области ясновидения: 5 комплектов из 5 карт с изображениями круга, креста, квадрата, звезды и волнистых линий; испытуемому предлагается вслепую угадывать — или, если угодно, провидеть, — что изображено на карте, выбранной ведущим эксперимента.

Имеются в виду идеальные жены-роботы, персонажи сатирического романа Айры Левина «Степфордские жены» (The Stepford Wives, 1972) и его одноименной экранизации (1975), научно-фантастического триллера английского режиссера Брайана Форбса.

«Панноника» (Pannonica) — композиция американского пианиста и композитора Телониуса Сфира Монка (1917–1982), стоявшего у истоков стиля бибоп; была написана в честь его покровительницы баронессы Кэтлин Энни Панноники де Кёнигсвартер (в девичестве Ротшильд, 1913–1988) и выпущена на его третьем студийном альбоме Brilliant Corners (1956).

«Это твоя земля» (This Land Is Your Land, 1944) — популярная песня американского фолк-музыканта Вуди Гатри на мелодию When the World’s on Fire фолк-группы The Carter Family, отчасти сатирический отклик на «Боже, благослови Америку» Ирвинга Берлина.

Цитируется стихотворение «О детях» (On Children) из книги ливано-американского поэта Джебрана Халиля Джебрана «Пророк» (The Prophet, 1923), зд. и далее пер. В. Маркова. Женская госпельная афроамериканская группа «Сладкий мед из скалы» (Sweet Honey in the Rock, с 1973, от Пс. 81:17) выпустила песню «О детях» на альбоме Good News (1981).

Уильям Шекспир, «Гамлет, принц датский», акт I, сцена 5, пер. М. Лозинского.

Имеется в виду готическая драма Тима Бёртона «Сонная лощина» (Sleepy Hollow, 1999), вольная экранизация рассказа американского писателя Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной Лощине» (The Legend of Sleepy Hollow, 1820); в фильме Икабода Крейна, прогрессивного, но хрупкого констебля, расследующего таинственные убийства в Сонной Лощине, сыграл Джонни Депп, а всадника без головы, который, ища собственную голову, рубит головы всем подряд, — Кристофер Уокен.

«4-H» (с 1902) — международная организация, где дети и молодежь обучаются практическим навыкам в разных областях, главным образом в сельском хозяйстве.

Ларс Ульрих (р. 1963) — датско-американский барабанщик, один из основателей хэви-метал-группы Metallica (с 1981).

«Знаменитые преступники Америки» (America’s Most Wanted, 1988–2012) — телевизионная программа, в которой рассказывалось о еще не пойманных преступниках с тем, чтобы публика сообщала релевантные сведения, способствующие поимке; за 24 года таким образом были задержаны 1200 человек.

«Розовая пантера» (The Pink Panther, 1963–1976) — серия криминальных комедий Блейка Эдвардса с Питером Селлерсом в главной роли инспектора Клюзо и позднейшие римейки; музыку к фильмам, в том числе «Тему Розовой Пантеры» (The Pink Panther Theme), сопровождающую мультипликационные титры, написал американский композитор Генри Манчини (Энрико Никола Манчини, 1924–1994).

Имеется в виду готический рассказ Эдгара Аллана По «Сердце-обличитель» (The Tell-Tale Heart, 1843) о человеке, который убивает старика и потом из-под половиц слышит стук сердца убитого.

«Сигнал ЭМБЕР» (AMBER Alert, с 1996) — американская система оповещения об исчезновениях детей, названная в память о 9-летней Эмбер Хейгермен, которая пропала в 1996 г. и впоследствии была найдена убитой.

Аллюзия на мистическую драму М. Найта Шьямалана «Шестое чувство» (The Sixth Sense, 1999), где одного из главных героев, маленького мальчика, то и дело навещают умершие.

«Кливлендские индейцы» (Cleveland Indians, с 1915) — кливлендская бейсбольная команда Главной лиги бейсбола.

Уильям Шекспир, «Макбет», акт V, сцена 5, пер. А. Радловой.

Шива — иудейский траурный обряд утешения скорбящих: на протяжении недели после погребения покойника друзья и родственники навещают близких умершего.

Эмили Дикинсон, пер. В. Марковой.

Хелен Эдамс Келлер (1880–1968) — американская политическая деятельница, лектор и писательница, страдавшая слепоглухотой; гувернантка Энн Салливан обучала Келлер, рисуя у нее на ладони буквы слов, обозначающих те или иные предметы, и первое слово, которое Келлер удалось понять и связать с предметом, было слово «вода».

«Чистоганом, не шлифуя» (Straight, No Chaser, 1951) — джазовый стандарт Телониуса Монка.

Кёртис Грандерсон (р. 1981) — американский бейсболист-аутфилдер, играет за «Нью-Йорк Метс» с 2014 г.

Лк. 6:37.