— Двести первый! Срочно позвоните дежурному! — проснулась скрытая под курткой радия. — Прием...

 «Что-то произошло... — понял Денисов. — Антон не решается объявить по радии».

 Электронное табло на стеклянном кубе нового здания показывало: «04.15». К утру мороз усилился. Высвеченный пронзительным неживым светом перрон казался безлюдным: несколько отъезжающих, носильщики.

 Денисов зашел в справочную. Верхний свет не горел. За столом дремала женщина.

 — Мне надо позвонить.

 — Звоните, — кивнула она на телефон.

 В отделе трубку поднял Сабодаш, Денисов догадался по секундной паузе, после которой Антон назвал себя:

 — Дежурный по отделу капитан Сабодаш...

 Продолжительность пауз была всегда одинаковой.

 — Денисов. Слушаю.

 — Тревожный сигнал. Не знаю, с чего начать... — Было хорошо слышно, будто оба они находились в одном помещении.

 — Что случилось?

 — Из камеры хранения пропала переписка.

 — Письма?!

 — Три десятка страниц, не предназначенных для посторонних глаз...

 — Какая камера хранения?

 — Автоматическая.

 — Бывает: положили не в ту ячейку.

 — Все сложнее. За письмами охотились...

 Готовилась к отправлению электричка. Насквозь промерзшая — всю ночь простояла у платформы. Хрупкая наледь блестела на вагонах черными косыми полосами.

 — Когда это случилось?

 — Ночью. До трех пятидесяти.

 — А заявитель...

 — Это женщина.

 Денисов подумал.

 — Замужняя?

 — Да.

 — А адресат? Не муж?

 — Не муж. Тоже семейный. Сейчас его нет в Москве. Но дело не в нем. Ревность! Муж заявительницы год назад уже покушался на ее жизнь...

 Пока Денисов думал, как поступить, Антон охарактеризовал обстоятельства, какими они ему представлялись:

 — Распадающаяся, по существу, мертвая семья. Последствия могут быть страшные...

 — А уголовное дело в отношении мужа? По поводу покушения.

 — Прекратили. Она взяла назад заявление. Эти письма... Это как джинна выпустить из бутылки...

 — Муж мог сегодня за ней следить?

 — Нет. Он тоже в отъезде, вернется сегодня к вечеру. Она уверена, что письма выкрали, чтобы передать ему.

 — Женщина сейчас у тебя?

 — Поехала к матери. Пытается что-нибудь предпринять... — Антон продолжал что-то говорить.

 «Несчастье», — уловил Денисов, и слово это, произнесенное раздельно: «не счастье», — обнажило скрытый, но четко определенный смысл: «Нет счастья!»

 Электричка за окном наконец двинулась, с места набрала скорость. Снежные буранчики побежали по вагонным крышам.

 Выйдя из справочной, Денисов поднял воротник куртки, прямиком, через перрон, направился к центральному зданию. Еще одна электричка на соседнем пути, такая же промерзшая и пустая, словно согревая себя, прерывисто и часто застучала компрессорами.

 Еще издалека Денисов увидел Сабодаша.

 Антон возвышался в глубине отсека, в узком лабиринте металлических ячеек. Он был без шинели, в тесноватом кителе, туго натянутом на бедрах. Заметив Денисова, он быстро пошел навстречу.

 — До вчерашнего дня переписка хранилась у брата заявительницы. Он живет в Соколовой Пустыни. Вчера вечером по ее просьбе Николай — так его зовут — привез письма на вокзал.

 — Зачем?

 — Вдруг испугалась, что их у него выкрадут. Она сама тебе все объяснит. Говоря коротко: ей было бы спокойнее, если бы она узнала, что письма уничтожены.

 «А вместо этого положила переписку в ячейку», — подумал Денисов.

 В одном из отсеков раздался пронзительный зуммер: дежурная по камере хранения помогала открыть ячейку кому-то из пассажиров, забывшему или перепутавшему шифр.

 — А все-таки? — спросил Денисов. — Что тебе известно?

 — Работают вместе, в одном НИИ. Она — младший научный сотрудник... — Они шли вдоль длинной вереницы автоматов. — Химик или физик. Адресат — тоже научный работник. Сейчас он в командировке, — Антон огладил китель на груди. — Нам сюда!

 — А ее муж? — спросил Денисов. — Он работает в том же институте?

 — Кажется, в другом. Не знаю. Мы разговаривали минуты четыре. Не больше. Сейчас она будет здесь.

 — Переписка лежала в ячейке вместе с другими вещами? Может, охотились за чемоданом, а бумаги прихватили заодно?

 — В ячейке находились только письма. В конверте.

 — Адрес на конверте был?

 — Там поздравительные открытки к праздникам, телеграммы... Это здесь.

 Окрашенные в стальной цвет, безликие ящики с трехзначными номерами тянулись в глубь лабиринта.

 — Все преступления безнравственны, я считаю... — Антон помолчал, обдумывая мысль. Историк по образованию, он так и не стал бесстрастным знатоком права. — Но шантаж, по-моему, одно из наиболее отвратительных! Кто-то держит сейчас переписку в своих руках, думает, как выгоднее ее использовать...

 Зуммер в соседнем отсеке прекратился. Дежурная по камере хранения, молодая рыхлая женщина в очках, прошла мимо, на ходу поздоровалась с Денисовым.

 — Утром я тоже останусь. Поработаем. Мы просто обязаны, Денис...

 — Там будет видно.

 Злополучная ячейка оказалась недалеко от угла, в последнем ряду.

 — Кто набирал шифр? Заявительница? Или Николай?

 — Николай, кажется. Дал ей посмотреть шифр и захлопнул дверцу.

 — Что они делали дальше?

 — Зашли в ресторан. В три пятьдесят он пошел к электричке, а она — в камеру хранения.

 — Николай куда-нибудь отходил в течение ночи?

 — Несколько раз...

 Где-то рядом снова раздался зуммер. Дежурная приближалась с другой стороны отсека.

 Не дождавшись конца фразы, Денисов закончил сам:

 — Потому, обнаружив пропажу, заявительница побежала к электричке. Решила, что Николай передумал и увозит переписку назад, в Соколову Пустынь.

 — Сложность заключалась в том, что ни брат Сергея, Николай, ни я не знали друг друга...

 Женщина на секунду взглядом соединила вместе обоих находившихся в комнате сотрудников милиции. Сабодаш за столом делал для себя короткие записи. Денисов молча слушал.

 — Я посылала письма в Соколову Пустынь, когда бывала в отпуске или в командировке. Сергей часто навещал брата, и мы договорились, что удобнее и надежнее будет писать туда. Но мы с Николаем никогда не встречались. Так что со своей просьбой я ему свалилась как снег на голову. — Она через силу улыбнулась. — Здесь у вас зябко? Или мне кажется?

 В кабинете уголовного розыска к утру действительно становилось прохладно. Денисов нагнулся, включил обогреватель.

 — Минут через десять будет теплее.

 — Спасибо!

 — Не стоит, — ободрил Антон. — Рассказывайте подробно. Не опускайте никаких деталей.

 Денисов изучал гостью. На вид ей было не более двадцати пяти. Резкие линии лица, узкие губы. Глаза казались глубоко запавшими. Короткие волосы, челка падала на лоб. Руки, длинные, с тонкими пальцами, все время теребили ремешок сумки.

 «Одета со вкусом, — подумал Денисов. — И держится довольно твердо».

 — Вы говорили с Николаем по телефону? — спросил Антон.

 — Да. Два раза. В обоих случаях его подозвали — там, где он работает, телефона нет.

 — Кто за ним ходил?

 — Мужчина. Оба раза один и тот же.

 — Вы звонили из дому?

 — Нет.

 — Кто-нибудь мог об этом знать?

 — Думаю, нет. Я звонила в Соколову Пустынь из отделения связи на Дубниковке.

 — Приезжали специально для этого?

 — Да. Просила все мне вернуть.

 — Николай сразу согласил ей?

 — Нет. Сначала Николай и слышать не хотел ни о каких письмах. Я, как могла, пыталась его убедить... — Она не сняла сумку, так и держала ее перекинутой через плечо. — Наш первый разговор закончился ничем. Во второй раз я все-таки объяснила, что мне крайне необходимо хотя бы одно мое письмо. Из Пицунды. Отправленное две недели назад.

 — Вы отдыхали в Пицунде?

 — Да. Написала оттуда, как обычно, на адрес брата.

 — Николай поинтересовался, зачем оно вам?

 — Я сказала, что в нем запись, необходимая при расчетах. Настоящую причину я не могла открыть — не хотела его расстраивать. К счастью, Николай поверил.

 — И привез всю пачку.

 — Просто он не мог найти то письмо. На это я и рассчитывала.

 — Когда Николай приехал на вокзал? — Разговор вел Антон.

 — Без двадцати десять.

 — В двадцать один сорок...

 — Ему пришлось после работы добираться автобусом до Каширы, потом электричкой.

 — Дальше.

 — Я ждала у головного вагона. Он сразу подошел: я описала по телефону, как буду одета.

 — Кто-нибудь находился в это время неподалеку от вас, у электропоезда? Не заметили?

 — Пассажиров в электричке было много. Возможно, кто-то следил за нами... Не обратила внимания. В Москве Николай стал сговорчивее. Я предложила поужинать — знала, что он любит выпить. Чтобы как-то заранее примирить его с тем, что письма останутся у меня, я предложила положить их в автоматическую камеру хранения.

 — Тонко, — признал Антон.

 — Мы спустились в зал для автоматов, нашли свободную ячейку.

 — Николай решил, что не уедет сразу?

 — Он все равно не успевал на последний автобус. Пришлось бы ночевать в Кашире, на вокзале. Мы зашли в ресторан в центральном здании. Заказали ужин. Сама я не ела, не пила. Боялась, что он передумает. — Пальцы ее задвигались, она поправила ремешок сумки. — Сидели до закрытия, потом перешли в зал ожидания. Остальное знаете.

 — А как Николай?

 — Он даже не вспомнил о письмах. — Она снова поправила сумку. — Николай — сводный брат Сергея. Старше его на одиннадцать лет. Полная его противоположность.

 — Как он вел себя в ресторане?

 — Захмелел. Рассказывал всякие смешные случаи.

 — Кем он работает?

 — Механиком в доме отдыха.

 За окном застучали компрессоры очередного сцепа. Электрички следовали теперь одна за другой. Короткий ночной перерыв в службе движения закончился.

 Денисов поднялся из-за стола, подошел к окну. Происшедшие события, действующие лица, их связи, мотивы поведения — все было расставлено по местам. Оставалось уточнить детали.

 — Кто набрал на ячейке шифр?

 Женщина обернулась к нему.

 — Николай. Восемьсот девяносто шестая ячейка.

 — Расскажите подробнее.

 — Я стояла сбоку. Он подозвал меня, показал шифр. Письма лежали в одном большом конверте.

 — А кто клал конверт в ячейку?

 — Я. Справа, за выступ. Записала шифр. «Б-042». Потом Николай захлопнул дверцу. Мы уже отошли, но он вернулся — проверить, хорошо ли закрыт ящик. Подергал ручку...

 — Он действительно Николай?

 — Да, — она удивленно взглянула на него. — А моего друга действительно зовут Сергеем. Фамилии обоих — Максимовы...

 Денисов снова взглянул за окно. Ближайший светильник был неисправен, наполнен подслеповатым фиолетоворозовым излучением. Другие светильники словно прошли эту изначальную стадию яркости к последней, пронзительной — заливавшей пустой перрон.

 — Значит, имена и фамилии настоящие?

 — Почему вы спрашиваете?

 — Дело в том, что начало шифра, как правило, — первая буква имени или фамилии.

 — Друзья называют меня Беатой...

 — Это если бы вы сами набрали шифр.

 Антон некстати вмешался в разговор:

 — Заявление привезли?

 — Нет. Я должна посоветоваться с Сергеем. Дело ведь касается не только меня... Вы должны понять!

 Она вынула из сумочки пачку «ВТ». Антон щелкнул зажигалкой.

 — Благодарю.

 — Кто знал, что вы пишете Максимову на адрес его брата в Соколову Пустынь? — спросил Денисов.

 — Только в нашем НИИ... — Она затянулась. — Сергей несколько раз забывал письма на столе. Их подбирали, клали ему в ящик. Мой почерк многие знают.

 — Максимов сам рассказывал вам об этом? Или кто-то еще?

 . — Да, сам Сергей.

 — А ваш мухе? Он не с вами работает?

 — Раньше работал. Три года назад перешел в другое место.

 — Значит, у вашего мужа остались знакомые в НИИ? Друзья, недоброжелатели.

 — Недоброжелателей даже больше. Он потому и ушел.

 — Подозреваете конкретных лиц?

 — Безусловно. Хотя у меня нет доказательств. Единственно... — Она закусила губу. — Я не хотела бы, чтобы вы с этим делом приезжали в институт. Все сразу поймут. Чем меньше людей посвящено, тем лучше. Если можете что-то сделать — помогите, но чтобы об этом никто не знал.

 Антон прошел по кабинету.

 — Вы сказали, что муж приезжает сегодня.

 — Сегодня вечером. Завтра ему уже могут показать мои письма Максимову.

 — Кто-нибудь, кроме вас с Николаем, находился в отсеке, когда вы клали конверт? — спросил Денисов.

 Она подумала.

 — Какой-то мужчина... Он стоял у крайней секции. Против нас. Молодой мужчина в полушубке. С лимонами в авоське. Он посматривал на нас... Да! Черный такой полушубок. Черный!

 — Сможете показать где?

 — Думаю, да.

 Несмотря на ранний час, свободных ячеек в автоматической камере хранения не было. У входа в зал стояло несколько человек, они внимательно следили за входившими.

 — Брать вещи? — спросил кто-то у Денисова.

 — Пока нет.

 — Жаль. — В очереди засмеялись.

 Спутница Денисова и Сабодаша решительно шагнула вперед.

 — Здесь.

 Ячейка оставалась запертой. Несколько пассажиров прошли мимо в поисках свободных камер. По меньшей мере трое были с авоськами, набитыми лимонами.

 — Открыть? — Она набрала шифр. Запорное устройство сработало почти бесшумно. Беата потянула за ручку, узкая дверца легко подалась в сторону.

 — Как вы стояли у ячейки? — спросил Денисов.

 — Я здесь. Николай — там, где вы сейчас.

 — Долго пробыли в отсеке?

 — Минут пять.

 — А где стоял мужчина в полушубке?

 — Там. — Она показала на секцию метрах в трех справа. Все дверцы в ней были заперты. Из зеленых лампочек, указывающих наличие свободных мест, не горела ни одна.

 — Вспомните, какая из ячеек была тогда открыта?

 — По-моему, средняя, во втором ряду.

 Беата взглянула на часы.

 — В девять я должна быть в институте. Кроме того, надо заехать домой, как-то все объяснить...

 — Оставьте ваши координаты, — предложил Денисов.

 Женщина вынула из сумки листок бумаги, оторвала узкую полоску. Антон подал авторучку.

 — Спасибо. — Она нацарапала две строчки цифр. — Вам могут сказать, что я еще в отпуске, но я уже вышла. Со вчерашнего дня. Я тоже буду вам звонить. Телефон у меня есть.

 — Да, вот еще: письма подписаны?

 Она замялась.

 — Только некоторые.

 Минуту спустя Денисов увидел ее на эскалаторе среди поднимающихся из зала. Она держалась свободно и прямо. Уже сверху, обернувшись, женщина нашла взглядом обоих сотрудников и неожиданно смело помахала рукой.

 — Может, надо так: когда обращаешься к незнакомым мужчинам с тем, чего не доверишь даже подруге... — Антон испытывал расположение к молодым нестандартным заявительницам.

 Они подошли к секции, у которой ночью стоял пассажир, показавшийся Беате подозрительным.

 — Надо прислать сюда младшего инспектора, — Денисов оглянулся, подыскивая удобное место для наблюдения в конце отсека, — на случай, если этот пассажир придет за вещами. Кроме того, надо поговорить с дежурной по камере хранения, пока не ушла.

 — Тебя что-то смущает?

 — Шифр! «Б-042».

 — Разве мы не вольны выбрать любую букву или цифру?!

 — Дело в том, что «Б» встречается примерно в семи случаях из ста. — Денисов достал блокнот, нашел свои выкладки. — А «ноль» на втором месте после «Б» — только в четырех... Так же нечасты в этой комбинации и две другие цифры. Так что... Набирал человек сведущий, он принял меры, чтобы не подобрали шифр.

 Антон не понял.

 — Для тебя шифр — в какой-то мере характеристика?

 — Скорее тест. Шифр Николай выбрал сложный. А между тем, как ты слышал от заявительницы, цифры и буква выбраны были одномоментно.

 Дежурная по камере хранения спала сидя, очки лежали на столе. Тяжелое, казалось, лишенное мускулов тело равномерно вздымалось: ночные бдения давались ему с трудом.

 Услышав шаги, дежурная открыла глаза, привычно поправила одежду, потянулась за очками.

 — Милиция! А мне снится: механики пришли...

 — Вчера была выемка вещей из ячеек? — спросил Денисов.

 — А как же!

 Каждая монета достоинством в пятнадцать копеек давала право на пользование ячейкой в течение трех дней.

 Но некоторые пассажиры не приходили за вещами и на четвертый день, и на пятый, и на десятый. Их вещи, пролежавшие больше положенного срока, с соблюдением необходимых формальностей изымали из ячеек, переносили на склад. Потом их выдавали владельцам по заявлениям на имя начальника вокзала.

 — Ячеек освободили много? — спросил еще у дежурной Денисов.

 — Полно...

 — А из восемьсот девяносто шестой изымали вещи?

 — Сейчас, — дежурная достала из висевшего над головой шкафчика растрепанную книгу. — Точно, изымали...

 «Итак, ячейка Беаты и Николая тоже освободилась в результате вечерней выемки вещей и пустовала до тех пор, пока в нее не положили конверт с письмами...»

 — Что там лежало, в ячейке?

 — Портфель и целлофановый пакет.

 Женщина собиралась захлопнуть книгу, но Денисов спросил:

 — Посмотрите, шифр записан? На какой тогда была закрыта ячейка?

 Палец дежурной скользил по строчкам.

 — Когда изымаем, шифр обязательно указываем, — она поправила очки. — Пожалуйста... Шифр «Б-042».

 — «Б-042»?!

 — Да. А вещи на складе. Если за ними вчера не пришли.

 Они поднялись в центральный зал, пересекли его, неприметной лестницей снова спустились вниз.

 Склад помещался в подвале нового здания. На стеллажах вдоль стен довольно просторного помещения лежали перенесенные из ячеек вещи. Некоторые хранились здесь полгода и даже больше. За стеной, в насосной, с шумом лилась из крана вода.

 — Вчерашние акты? — переспросил заведующий, тихий и терпеливый в общении с милицией. — Присядьте, пожалуйста.

 Они остались стоять.

 — Вот...

 На свет появилась такая же пухлая, растрепанная книга, как у дежурной по камере хранения. Записи были однообразны: «чемодан», «сумка», «пакет целлофановый»... Против каждой указывался номер акта с подробным описанием.

 — Какая ячейка вас интересует? — Заведующий повернулся к Денисову, в руках у которого был блокнот.

 — Восемьсот девяносто шестая.

 — Сейчас найдем... Пожалуйста... Портфель, пакет целлофановый... Изъяли вчера вечером. Что-нибудь еще?

 — В какое время закончили выемку из ячеек? — спросил Денисов.

 — Часов в семь вечера... Я приехал домой в половине девятого. Так что в восьмом часу.

 — Вы сами проверяли ячейки?

 — Сам, как положено. С бухгалтером, в присутствии дежурного.

 — А шифры меняли, когда изымали вещи? Или оставляли?

 Заведующий покачал головой:

 — Не до шифров! Пять тысяч ячеек!..

 — Вот и разгадка! — Антон тоже понял. — Николай воспользовался чужим шифром, оставшимся на ячейке...

 Денисов кивнул. Буква и три цифры на ячейке — визитная карточка пользователя — были набраны человеком посторонним. Он не мог предположить, что кто-то после него воспользуется этим же шифром.

 — По какой причине обычно пассажиры не забирают вещи в положенный срок? — спросил Антон. В конкретном случае он всегда искал суть общей проблемы.

 Заведующий не ответил.

 — Двести первый! — Под курткой Денисова уже во второй раз за это утро нетерпеливо запищала рация. Вызывал помощник Антона.

 — Слушаю...

 — Из зала автоматов камеры хранения доставлен гражданин в черном полушубке. При нем сетка с лимонами...

 — Вещи у них укради? — Доставленный не собирался хитрить. — Я сразу понял.

 У него было худое красноватое лицо, быстрые глазки. Денисову показалось, что он когда-то уже с ним встречался.

 — Далеко едете? — Разговор начал Антон.

 — В Старый Оскол, к родственникам.

 — А где прописаны?

 — По Александрову. — Он достал паспорт, передал Сабодашу. Антон внимательно перелистал документ. Официальное знакомство состоялось.

 — Вы видели, как в восемьсот девяносто шестую ячейку клали вещи?

 — Они стояли у ячейки, двое.

 — Расскажите, пожалуйста.

 — Девушка с мужчиной. Там, где меня взяли.

 — Вы что-то доставали из ячейки?

 — Обижаете! Наоборот, клал.

 — Что именно?

 Мужчина ухмыльнулся:

 — А что? Свое клал...

 — А те двое?

 — Тоже. — Доставленный взглянул на свое отражение в стекле, потом внимательно оглядел кабинет. Глаза его задержались в пустом углу, где года четыре назад стояли стол и старый пузатый сейф «Миллеръ».

 Денисову показалось, что человек этот, возможно, даже бывал здесь.

 — Когда они клали вещи, — спросил он, — кто-нибудь еще был в отсеке, кроме вас?

 — По-моему, заглянул один. — Денисову, одетому в штатское, доставленный отвечал уважительным, хотя и по-прежнему независимым тоном. — Но этот близко не подходил. Прошел по отсеку и назад.

 — Какой он из себя? — Денисов подумал о младшем инспекторе, дежурившем ночью. — С усами, невысокого роста?

 — Да нет, он не из к о н т о р ы.

 — Ишь ты! — сказал Антон.

 — Я знаю! На этом все зубы съел... Этот похож на художника. В джинсах, волосатый, в очках... Свитер серый, мохеровый.

 — Сколько ему на вид?

 — Лет сорока.

 — Встречаться не приходилось?

 — Нет! Я и не думал, что он такими делами занимается. Не похож!

 — Как считаете, мужчина и женщина могли его видеть?

 — У ячейки? Женщина боком стояла, могла видеть. А уж он-то их не то что видел — в упор рассматривал.

 — Не путаете?

 Доставленный мотнул головой:

 — А чего путать? Потом эти двое в ресторан пошли.

 — Вы тоже в ресторане были?

 — Они от меня вот так сидели. — Он показал на дверь. — А тот, который в отсек заглядывал, за два столика... У окна. Тоже, значит, решил подкрепиться.

 — Кто его обслуживал?

 — Блондинка. Среднего роста, симпатичная... — Он подумал. — Вот еще что! Два перстня у нее... Один камень — рубин, второй скорее всего фальшивый. Очень уж крупный, — доставленный демонстрировал ухватистую память вокзального вора. — Она обслуживала и их и его. Он заказал салат, что-то мясное. Лангет, по-моему.

 Прибывший поезд вызвал тяжелую дрожь во всем здании. Денисов взглянул в окно. От крайней платформы отправлялась очередная электричка. Холодная искра осветила контактный провод над моторным вагоном.

 — Кто раньше покинул ресторан? Те двое или мужчина?

 — Они раньше.

 — Вы еще видели его ночью?

 — В зале и на перроне. И тех двоих тоже.

 — Они выходили на перрон?

 — После двух ночи.

 — А потом?

 — Потом... — доставленный замялся. — Я задремал... Утром пришел в камеру хранения брать вещи — здесь уже караулят. — Он ухмыльнулся. — Значит, причесал он их? Ну артист! Никогда б не подумал.

 — Лицо мне ваше знакомо, — Денисов поднялся.

 — А плакат такой был:«Найти преступника». С фотокарточкой. — Известность явно льстила ему. — Я уж давно наказание отбыл. Завязал, на работу устроился... А меня все помнят, узнают!

 Когда Денисов и Сабодаш вновь появились на складе, заведующий разговаривал по телефону. Заметив входивших сотрудников милиции, он сказал в трубку:

 — Извини. Я перезвоню.

 — Вещи пока на складе? — спросил Денисов, увидев, что заведующий освободился.

 — Из восемьсот девяносто шестой? — Он был уверен, что это проверка, но вида не подал. — Здесь.

 Заведующий подошел к ближайшему стеллажу, к полке, сплошь заставленной вещами. Неожиданным рывком выдернул портфель, ничем не отличавшийся от остальных, и резко поставил на стол. Также быстро отыскал на полке яркий целлофановый пакет и скромно отошел в сторону.

 — Пожалуйста.

 Потускневший замок открылся без ключа. Денисов посмотрел акт, сверил с содержимым.

 — Хрустальная ваза, салатница. Два новых импортных зонтика...

 Кроме вещей, в портфеле были копии старых накладных, бумаги с колонками девятизначных цифр. Денисов поискал: название конторы, штампы отсутствовали. В целлофановом пакете лежали завернутое в простыню новое замшевое пальто и куртка.

 — Хорошие вещи. — Заведующий смотрел куда-то поверх голов сотрудников. — За ними обязательно придут.

 Денисов придвинул книгу с перечнем вскрытых ячеек и изъятых вещей: «чемодан», «целлофановый пакет», «сумка»... Часть записей была перекрещена красным карандашом: «выдано», «выдано»...

 — У нас строго, — заведующий быстро сосредоточился,— все учтено. Я сам слежу.

 «А раньше, интересно, изымались вещи из восемьсот девяносто шестой?» — подумал Денисов.

 — Помочь вам? — Заведующий забеспокоился.

 Но Денисов уже нашел то, что искал: «Ячейка №96».

 Запись относилась к предыдущей выемке.

 «Акт № 143

 Коробка картонная, баул...»

 — А эти вещи? — спросил Денисов. — Они тоже здесь?

 — Выданы, — заведующий показал на отметку карандашом, — все в ажуре. Это прежде тут кавардак был.

 Денисов проследил глазами строку. Самое удивительное открытие ждало его в графе: «Шифр, на который была закрыта ячейка».

 «Б-042»! Тот же самый шифр! Ни разу не менялся?!

 — Я хотел бы увидеть этот акт и расписку. — Денисов подвинул книгу Антону. — Смотри...

 — Ничего не понимаю, — признался Сабодаш. — Фантастика какая-то!

 На стеллаже среди бумаг легко нашлись и акт, и расписка. Документация склада велась идеально.

 «Банка черной икры 0,5 кг, — прочитал Денисов. — Пиджак мужской, кожаный, черного цвета, новый, 56-го размера...»

 Антон попросил разрешения закурить.

 «Транзистор ВЭФ-206... бумаги...»

 — Странно. Когда владелец получил это? — спросил Антон.

 — Как раз вчера.

 — Выходит, и предыдущий пользователь унаследовал ячейку вместе с шифром! — Антон ткнул погасшей папиросой в чугунную пепельницу из «невостребованных». — По системе парных случаев... Один не меняет шифр в ячейке, второй тоже оставляет...

 Заведующий смотрел недоверчиво. Он ни минуты не сомневался в том, что настоящая цель раннего визита милиции — он сам и его склад, поэтому молчал, стоя со скрещенными на животе руками.

 — Эти вещи были выданы гражданину Баракаеву Сергею Федоровичу... — Денисов переписал в блокнот установочные данные пользователя ячейки. — Переулок Просвирина, дом... Паспорт, серия... Претензий не имеется...

 Они спустились вниз, на перрон. Утро казалось мглистым, ветреным. Над стеклянным кубом нового зала нависала светло-серая полоса — морось. От платформ к метро нескончаемым потоком шли пассажиры электричек, те, кто жил в Подмосковье, а работал в Москве.

 — Дело не в этом, — Антон достал «Беломор». — Нас интересуют те, кто открывал ячейку после Беаты, а не д о... — Он пригладил маленькие рыжеватые усики. — Теоретически версий много. Недоброжелатели Беаты, недоброжелатели Максимова. И доброхоты. В таких случаях они всегда находятся. Если мы примем все во внимание, мы увязнем. Поэтому у нас одна цель — предотвратить преступление! Не допустить самого страшного.

 Денисов кивнул.

 — А там заинтересованные стороны пусть разберутся в своих отношениях сами! Ты написал ее адрес?

 — Адрес и телефоны.

 — Надо обязательно обзвонить.

 — Ее еще нет на работе.

 — Я имею в виду: сразу после десяти. А вдруг муж уже приехал?! Если что-нибудь произойдет, мы узнаем последними — транспортная милиция! Никому и в голову не придет, что она к нам обращалась... А может, уже и произошло?!

 Они прошли в зал для транзитных пассажиров, повернули к служебному проходу в подвал. За дверью, рядом с лестницей, на стене висел аппарат прямой связи с отделом внутренних дел: «Пассажир — Милиция».

 — Подожди, Денис, — Антон подошел к аппарату, нажал на кнопку. Усиленный динамиком голос в дежурной части тотчас сообщил:

 — Отдел внутренних дел. За дежурного. Помощник...

 — Все тихо? Сабодаш говорит. Взгляни в свежие ориентировки по городу.

 Помощник засуетился.

 — Сейчас... «Самочинный обыск в Строгине* Один из преступников в короткой японской куртке «Новорекс» с капюшоном, другой — в плаще...» Обыск был вчера утром, заявили только сегодня.

 — А что на телетайпе?

 — Сейчас.. — Помощник на какое-то время исчез — отходил к аппарату. Потом появился. — Слушаете? Есть! «Убийство из ревности»! «За убийство из ревности своей жены — гражданки К...» — Он запнулся, потеряв строчку. — Гражданки К...

 — Дальше!

 — Сейчас, «...разыскивается ее муж...»

 — Дальше! Когда совершено убийство?!

 — Сейчас! «Ниже среднего роста, лицо овальное... Особые приметы... Одет...» Минуту!

 — Смотри в самом начале!

 Аппарат затих.

 — Ну! — Антон с силой нажал кнопку. — Где ты?!

 — Нашел! Позавчера! В двадцать три сорок... В Чиланзарском районе города Ташкента. «Преступник имел намерение выехать в Москву...»

 Антон достал платок, вытер пот со лба.

 Обстановка аэропорта нисколько не напоминала сутолоку знакомого железнодорожного вокзала. Скорее смахивала на гостиничную: холл, стойки, широкая лестница.

 За гардеробной стойкой швейцар читал растрепанную книгу, используя вместо закладки спичечный коробок. Ресторан был закрыт. Баракаев остановился в центре зала, прошел к окну, снова вышел на середину. Взгляды пассажиров, томившихся на пуфах, невольно обратились к нему.

 Часы у лестницы показывали время: «10.03».

 «Времени-то в обрез. — Денисов подумал об утренней заявительнице. — Может, она уже звонила, а нас нет...»

 Денисов подошел к автомату, набрал номер дежурной части отдела.

 — Это Денисов. Из Внукова. Как там у вас?

 Дежурный — молоденький старший лейтенант, сменщик Антона, — не задержался с ответом.

 — Хорошие новости!

 — Переписка нашлась?

 — Совсем другое. По поводу ориентировок о самочинных обысках... Читали?

 За последние несколько часов Денисов слышал о них трижды.

 «Как прорвало...»

 Самочинный обыск считался довольно редким видом мошенничества. Денисов знал о них лишь в общих чертах.

 Мошенники приезжали по заранее выбранным ими адресам, обычно в дома, где было чем поживиться, предъявляли поддельные постановления об обыске и получали доступ к содержимому хозяйских секретеров, шкафов, сумок. Находясь в квартирах, преступники создавали видимость официальности, обращались друг к другу на «вы» и только по званию, действовали раздумчиво и неторопливо — простукивали полы и стены, искали тайники, а потом изымали записные книжки, блокноты для «приобщения» к якобы возбужденным против хозяев квартир уголовным делам, а заодно драгоценности, деньги, радиоаппаратуру, хрусталь, ценные вещи.

 — Ориентировку я читал... — Денисов припомнил. — Один в короткой японской куртке «Новорекс»...

 — ...С капюшоном, другой в плаще... Самочинный обыск в Орле. Еще в Строгине. Задержали! — объявил дежурный.

 — Где?

 — На Курском вокзале. Но это не все. Вещи с обысков оказались у нас на вокзале.

 — Точно?

 — Да. Те, что перенесены из восемьсот девяносто шестой ячейки. Портфель, целлофановый пакет... Преступники держали их в автоматической камере хранения, вовремя не взяли. Вещи попали на склад.

 — Странно, — заметил Денисов. — Как же они попали на склад, не отлежав положенного срока в ячейке...

 Но звонил он по другому поводу:

 — Разыщите дежурную по автоматической камере хранения. Она уже, наверное, ушла. Пусть обязательно позвонит.

 — Будет сделано, — сказал старший лейтенант. — Вернетесь в отдел?

 — Непременно.

 Разговаривая, Денисов не терял из виду Баракаева. Адвокат расхаживал по холлу, нетерпеливо поглядывал на часы. Он привык к точности и теперь ждал такой же пунктуальности от преступников.

 Наконец Баракаев не выдержал, решительно направился к лестнице. Антон, держась на расстоянии, двинулся следом.

 «Пославший телеграмму, конечно же, предвидел, что адвокат скорее всего явится не один... — Денисов прошел вдоль вешалки. — Баракаева оповестил о паспорте не преступник, а кто-то из работников ресторана-2».

 — ...Как пауки в банке! Сейчас на карту поставлена их свобода, деньги, и, верите ли — иногда адвокат бросал быстрый взгляд в зеркало заднего вида, корректировал направление машины, — они способны на все! Я боюсь каждый раз, когда судьям приходится предъявлять подсудимым письменные доказательства: распоряжения, расписки... Выхватит и отправит в рот! — Баракаев рассмеялся. — Потом доказывай! Правда, мы с моим подзащитным тоже готовим сюрприз! Кое-кто уже заранее дрожит!

 Под Октябрьской площадью, в туннеле, дорожные рабочие укладывали асфальт. По обеим сторонам от «Жигулей» грохотала и содрогалась от напряжения наиновейшая дорожная техника. Катили огромные ярко-желтые грейдеры, пахнущие влажной смолой катки. Машины впереди еле ползли.

 — Закон подлости. Когда спешишь, всегда так... — заметил Баракаев.

 Наконец в конце туннеля показался все увеличивающийся белый квадрат — набегающая панорама новой Москвы, потом — висячий мост, затейливая ограда Парка культуры имени Горького, на другом берегу — надпись «Аэрофлот» над крышами.

 На Садовом, недалеко от нового здания МВД, Денисов неожиданно спросил:

 — Ваш кожаный пиджак, он пропал?

 — Вы имеете в виду...

 В зеркале заднего вида отразились посерьезневшие глаза Баракаева. Денисов придвинулся ближе.

 — У вас ведь на квартире был самочинный обыск? Правда? Надо все рассказать как есть.

 Не сбросив куртку, Денисов подошел к окну. Потеснил колонию кактусов на подоконнике, присел.

 Здание строили в начале века с учетом непредвиденных особенностей нового транспорта. Арочный свод кабинета опирался на колонну, придавая помещению вид монастырской трапезной.

 Два происшествия — пропажа писем и использование преступниками, совершавшими самочинные обыски, той же самой ячейки для хранения украденных вещей — были фактами, не подлежащими сомнению.

 Не вставая с подоконника, Денисов придвинул ближе стоящий на столе аппарат, набрал номер оперативной группы на Курском вокзале.

 — Денисов. Хочу кое-что уточнить в связи с самочинными обысками.

 Гардеробщик, сидя в кресле по другую сторону стойки, продолжал увлеченно читать.

 «Вот этот вариант и стоит проверить».

 — Здравствуйте, — он облокотился о стойку. — Инспектор Денисов из транспортной милиции. — Паспорт Барака-ева у вас?

 — Баракаева?

 — Вы давали ему телеграмму.

  — Ах, да! — Гардеробщик меньше всего рассчитывал на то, что за паспортом приедет милиция. — Конечно! Вот.

 На полке, под стойкой, звякнула жестянка с чаевыми, появился паспорт.

 — Как он попал к вам? — Денисов глянул под обложку. Баракаев на фотографии походил на чемпиона японской борьбы сумо: упитанный, самоуверенный.

 — Нашли на полу в туалете, во время уборки.

 — Когда?

 — Вчера, после закрытия.

 — А почему не сдали в милицию?

 Гардеробщик засуетился:

 — Посмотрел на фото: человек солидный. Может, перепил вечером, с кем не бывает? А надо лететь... И вот без паспорта...

 «Давая телеграмму, он, конечно, рассчитывал на вознаграждение».

 — В следующий раз поступайте как положено.

 — Будем стараться.

 Спускаясь по лестнице, Денисов снова раскрыл паспорт. На пиджаке, в котором был сфотографирован Баракаев, эффектно выделялись глубоко запавшие складки.

 «Кожаный пиджак...»

 Денисов даже замедлил шаг, обдумывая неожиданно пришедшее к нему объяснение цепи взаимосвязанных фактов:

 «Ячейкой пользовались преступники, совершавшие самочинные обыски. Выходит, вещи с обысков. И банка черной икры, и кожаный пиджак...»

 Баракаев искренне обрадовался паспорту:

 — Подбросили, значит?

 — Вчера. Перед закрытием ресторана.

 — Без вас я бы ничего здесь не добился.

 Обратный путь показался короче: машин и людей на улицах было меньше. Денисов всю дорогу интересовался судебным процессом, в котором участвовал Баракаев; в основном подсудимыми.

 — Рад слышать. — Трубку снял ночной инспектор, ему, как и Денисову, тоже не удалось выбраться домой. — Как раз сейчас разбираемся.

 — Серьезная группа?

 — Пока неясно. Много противоречивого.

 — В чем именно.

 — Одно на обысках брали, от другого отказывались...

 — А что искали?

 — По-моему, хрусталь, золотишко... Как на любой квартирной краже! — Ночной инспектор задумался. — Но при этом делали вид, что ищут вещественные доказательства мнимых преступлений! Изымали документы, записные книжки...

 — А вещи?

 — Привозили к вам. Оставляли в одной и той же ячейке.

 — Понял.

 Он набрал телефон склада забытых вещей, никто не отвечал. Денисов представил, как аппарат надрывается там, в подвальном помещении без окон, на стеллаже, среди невостребованной одежды и обуви. Наконец заведующий снял трубку.

 — Вас слушают.

 — Это Денисов. Кто из кладовщиков выдавал вещи по паспорту Баракаева?

 — Вчера? — Заведующий остался верен себе, ответил не сразу, сначала полистал книгу. — Старший кладовщик Хасянов... Я в это время был на выемке.

 — Хасянов работает?

 — Да. Он нужен?

 — Пусть мне позвонит. И никуда не уходит, пока мы не встретимся.

 Ничего не произошло на вокзале за то время, пока Денисов и Сабодаш отсутствовали. Заканчивалась посадка на очередной поезд, бежала, потряхивая лотком, мороженщица. Проводница хвостового вагона нетерпеливо посматривала вдоль состава.

 Денисов сбросил куртку, подошел к столу. В центре, под стеклом, лежала записка младшего инспектора: «Звонила Беата. Очень волнуется. Будет звонить в 11.30».

 Денисов посмотрел на часы: до звонка еще оставалось время.

 — Я не стал заявлять... — Баракаев достал сигареты, положил перед собою на стол. — Поймите: последние дни перед окончанием процесса! Могу ли я думать сейчас о другом?! И чего, собственно, я лишился? Пиджака? Транзистора?.. Мерзавцы эти, безусловно, рассчитывали найти деньги, чеки «Внешпосылторга». — Он пожал плечами. — Но откуда?!

 — И все же? — Антон вынул очередную «беломорину».

 — Кроме того, пошли бы сплетни... Как бывает? То ли у Баракаева украли, то ли Баракаев что-то у кого-то похитил. Не отмоешься. Кроме того, по этой статье обязательность сообщения в милицию не предусмотрена.

 — Как все произошло?

 — Я при обыске не присутствовал, дома была жена. Но информирован достаточно.

 — Познакомьте в общих чертах.

 — Возбуждается уголовное дело?

 — Не нами, — вмешался Денисов. — Но у нас свой интерес.

 Он сообщил о самочинном обыске в 68-е отделение — по месту жительства Баракаева. Оттуда обещали подъехать.

 — Преступники воспользовались «Москвичом»... — Адвокат передвинул сигареты на край стола, поправил пепельницу. — Машина, как я понял, была частная. Жена, к сожалению, не обратила внимания на номер. Вошли, зачитали постановление. Абсолютно неграмотное... Предложили пригласить понятых, — Баракаев усмехнулся. — Жена позвала соседку. Они сказали, что одного понятого вполне достаточно... Смех!

 Денисову показалось, что Баракаев относится к происшедшему серьезнее, чем хочет представить.

 — Сколько продолжался обыск?

 — Около часа.

 — Что-нибудь взяли, кроме вещей?

 — Записи, которые хранились в секретере. Несколько досье. Хотели создать видимость поиска доказательств... — Баракаев придерживался или делал вид, что придерживается той же версии, что и инспектор с Курского.

 — Жена передала вам их приметы? — продолжал расспрашивать Сабодаш.

 — Один в плаще, второй в короткой куртке с капюшоном.

 — Как они объяснили жене, что с вами?

 Адвокат улыбнулся.

 — Тот, в куртке, сказал, что я арестован за хищение в особо крупных размерах...

 — Вы говорили о поезде в Саратов... — сказал Денисов. — Это было до или после обыска?

 — До. За два дня. В судебном процессе был перерыв, а у меня дело в кассационной инстанции в Саратове.

 — Кража в поезде... Это не миф?

 — Самое интересное, что кража действительно была. — Баракаев наконец закурил. — При тех обстоятельствах, о которых я рассказывал. Но только взяли бумажник. Пиджак унесли уже при обыске. И вот еще что: мне кажется, производивших обыск я как раз и видел тогда в поезде. После окончания процесса я все равно занялся бы этим делом...

 Спустившись по эскалатору, Денисов и Сабодаш прошли в отсек к знакомой ячейке.

 В зале для автоматов камеры хранения было вновь пусто, а все ячейки снова заняты. Молчаливая очередь ожидала у стола дежурного. Казалось, все это время в ней стояли одни и те же привычные к ожиданию люди.

 — Не понимаю ее логики...— Антон, как обычно, рассматривал вопрос в целом, хотя это ни на сантиметр не приближало к конкретной цели — возвращению Беате ее писем.

 — Когда талантливого, но неуживчивого человека обходят коммуникабельные бездарности... — Антон словно держал речь перед ученым советом. — Это экономически убыточно. Общество недополучает энное количество ценных идей, наиболее оптимальных вариантов! Государственная проблема!

 Денисову необходимо было снова осмотреть ячейку.

 — Ты говорил о некорректных методах... — продолжал Сабодаш. — Да это просто подлость — использовать чужие идеи, чужие письма. Согласен?

 Денисов набрал шифр, дернул за ручку.

 — Денис, — Антон придержал дверцу. — У тебя другое мнение?

 — Ты рассуждаешь правильно. Но ведь речь идет конкретно о Максимове. А что мы знаем о нем? О женщине по имени Беата? О ее муже? Мы обещали сделать все, что в силах, здесь, на вокзале. Где пропали письма, где мы достаточно сведущи в своем ремесле. Я это делаю...

 — Я не о том.

 — А я и об этом тоже. Заявительница отказалась от наших услуг. Почему? Может быть, много причин.

 — Это же так понятно, Денис! Беата не хочет быть в тягость! Она видит: мы остались после ночи...

 — Допустим.

 — Готова расплачиваться сама за свои ошибки. Но ведь мы не должны этим воспользоваться... Правда? Это ничего не меняет. Мы убедились, что ночью на вокзале неизвестный действительно за ней следовал. И в автоматической камере хранения, и в ресторане... Так?

 — Да.

 — Значит, угроза шантажа реальна? Теперь мы узнали, что за человек Максимов. Не горлохват, не выскочка. Против него что-то затевается. Ведь мы не оставим его в беде? Правда?!

 — Чудак... — Денисов заметил его разом вспотевшие виски. — Я не думаю отказываться! Я и пришел сюда, потому что у меня появилась идея...

 — Мне показалось, после разговора...

 — Я подумал: почему вещи с самочинных обысков, которые лежали в ячейке, попали на склад почти сразу, не пролежав в ячейке положенный срок. Понимаешь?

 Сабодаш отпустил дверцу.

 — У меня каждый раз такое чувство, — он вслед за Денисовым заглянул в ячейку, — будто откроешь, а письма на месте...

 Ячейка была пуста. Денисов внимательно оглядел ее поржавевшее исцарапанное дно.

 — Что ты там ищешь?

 — Монета есть? — Он поискал в карманах. Ему показалось, что в кабинете, разговаривая с ночным инспектором, а потом с адвокатом, он сделал крохотный шажок в верном направлении.

 Стоявший поблизости дежурный по автоматической камере хранения — молодой парень, переведенный из кладовщиков, — подал несколько монет.

 — Еще надо? — Он изнывал от непривычной пассивности.

 — Спасибо. Станьте рядом, слушайте. — Денисов опустил монету в прорезь. — Слышали?

 Звона проскочившей в накопитель монеты не последовало.

 — Нет, — подтвердил дежурный.

 — Повторим, — Денисов опустил еще монету.

 Результат был тот же.

 Пластмассовый, глубиной в несколько миллиметров, желоб, тянувшийся внутри ячейки от прорези до накопителя, был засорен. Монета не попадала в узкий, похожий на школьный пенал, монетоприемник. Застревала по пути.

 — Надо поговорить с заведующим.

 — Обязательно.

 Они поднялись в центральный зал. Антон подошел к табачному киоску купить папирос. Денисов остался ждать у дверей. Начиналась посадка на поезд дальнего следования.

 — Давай прервемся ненадолго, зайдем в буфет! — предложил Антон, засовывая «Беломор» в карман.

 Они поднялись на антресоли в маленький буфет, о котором знали только завсегдатаи. Очереди у стойки не было. Денисов взял как обычно — сосиски, сметану, бутерброды, кофе с молоком, перенес на столик. Сабодаш остановил выбор на бутылке кефира,

 — Что будем делать дальше? — Антону ни о чем не говорила обнаруженная в автомате неисправность, он ждал разъяснений.

 Отсюда была видна большая часть центрального зала для транзитных пассажиров, эскалатор автоматической камеры хранения.

 — Помнишь французские автоматы для хранения ручной клади? — Денисов начал со сметаны и бутербродов. За столиком кроме них, никого -не было. Они разговаривали свободно.

 — Автоматы с ключами? — На международной выставке транспорта в Щербинке экспонировались роскошные автоматические камеры хранения, запиравшиеся на ключ.

 — Фирмы «Фише — Бош»...

 — Помню. — Антон залпом выпил кефир. — Фирма еще презентовала тебе блокнот как самому любознательному экскурсанту. С приложением.

 — Это на выставке криминалистической техники. Ты спутал. «Развитие средств взлома сейфов во Франции за двадцать лет»... В чем была особенность тех автоматов, помнишь?

 — Ну?

 К столу подошла официантка, унесла пустую тарелку.

 — Принцип такой. Запираешь ячейку — ключ уносишь с собой. Когда изымаешь вещи, то ключ уже не вынимается, А чтобы узнать, сколько дней пассажир пользуется ячейкой, дежурный, запирая вокзал на ночь, переводит счетчик.

 Антон поперхнулся.

 — «Запирая вокзал на ночь...» Это в Париже-то?!

 — И в Париже.

 — Как где-нибудь в Михневе...

 — У нас роль счетчика играет накопитель. Из него извлекают монеты. Если монет нет будет, считается, что вещи лежат сверх срока. Их переносят на склад. Теперь представь, что монетопровод засорен, как это мы сейчас наблюдали, и настало время очередной выемки...

 Антон внимательно слушал.

 — Преступники поставили в ячейку вещи, похищенные во время самочинного обыска, — портфель и целлофановый пакет. Опустили монету, закрыли дверцу. Ушли. Они не догадываются, что монета не попала в накопитель, а зависла где-то в монетопроводе. Во время прошлой выемки монет накопитель тоже был пуст.

 — Я, кажется, понял. Подожди...— Антон достал авторучку, набросал на салфетке несколько неправильных геометрических фигур. — Это восемьсот девяносто шестая ячейка. Это склад забытых вещей. Под вечер была выемка. Портфель и целлофановый пакет из ячейки перенесли на склад, подумали, что, если монет нет, значит, вещи лежат больше положенного срока. Ячейку оставили открытой, шифр не меняли... А тут Беата и Николай... Положили сумку с конвертом, оставили на шифраторе тот же шифр — «Б-042». Пошли ужинать...

 В привычном гудении зала внизу послышались новые звуки. Представитель экскурсионно-туристского бюро с мегафоном приглашал на автобусную прогулку по Москве:

 — Последние билеты! Олимпийская деревня и другие достопримечательности! Всего за один час!

 — Преступники вернулись. — Антон провел на рисунке черту, образовалось жирное чернильное пятно. — В полной уверенности, что вещи лежат на месте. Набрали шифр — ячейка открылась. А вместо портфеля и целлофанового пакета их ждало совсем другое... Так?

 — Так.

 — Значит, Беате ничего не грозит! Переписка должна находиться на Курском вокзале. У задержанных за самочинные обыски...

 Денисов не стал его разочаровывать. Спросил только:

 — Ты внимательно читал ориентировку о самочинном обыске в Орле?

 — Вместе читали. А что?

 Денисов посмотрел на часы: надо было зайти на склад, потом все-таки ехать на Курский — разговаривать с задержанными.

 — Пропажа переписки произошла между двадцатью двумя и тремя пятьюдесятью утра... Так? А людей, о которых ты говоришь, видели вчера в Орле, в железнодорожном ресторане. Перед закрытием.

 Знакомый Денисову ночной инспектор выглядел основательно вымотанным: соображал с трудом и никак не мог схватить суть разговора.

 — Ты приехал один? Или вместе со следователем? — Он несколько раз задал Денисову один и тот же вопрос. — Кто у вас ведет дело?

 — Пока никакого дела. Со мной Антон Сабодаш. Ты его знаешь, дежурный.

 — Еле ворочаю мозгами. — Инспектор был уже в годах, опытный. Он очень хотел спать, понимал, что временами говорит невпопад и только посмеивался над собой. Лицо у него было тяжелое, с набрякшими подглазьями. — А в принципе теперь можно здесь обойтись без меня.

 — Почему же не уходишь?

 — Инерция!

 Денисов хорошо представлял его состояние.

 — Теперь говори, что тебе от меня...

 — Что можно сказать о задержанных? Что они за люди?

 — Пока нуль информации. Не знаю даже их настоящих фамилий.

 — Они не называют себя?

 — Называют. Но адресное бюро данные не подтверждает.

 — Значит...

 — Кое-что могу предположить. Один недавно освободился из колонии. Тот, что старше. Типичный фармазон. Мы дали ориентировку. Второй тунеядец. Активной роли не играл. К вечеру скиснет. Короче, сам увидишь.

 — «Борис» есть среди них? Может, фамилия второго начинается с Б? У нас шифр «Б-042».

 Инспектор тряхнул головой.

 — Могу поручиться только за свою фамилию. Она с другой буквы. Тебе известно.

 — Известно... Как вы тут считаете, почему последний обыск они провели именно в Орле?

 — Есть версия. Тот, что старше, в куртке, с капюшоном, утверждает, что раньше жил в Орле.

 — Его нужно предъявить на опознание кладовщику камеры хранения, который выдавал вещи Баракаева.

 Инспектор пожал плечами.

 —За чем же дело? Действуй.

 — Можешь показать документы, записи, которые изъяли в Орле на самочинном обыске?

 Инспектор кивнул на лежавший на столе конверт.

 — Читай...

 Документов было немного, Денисов выложил их на стол, внимательно просмотрел все: накладные, несколько полуделовых писем, блокнот с адресами.

 — Икру в банках изымали? — спросил Денисов.

 — Две банки по полкило. Сдали в холодильник ресторана.

 — Они — как визитные карточки всех, у кого произвели обыски.

 Денисов остался доволен: ничто не противоречило логике событий, как он ее себе представлял.

 — Точно. Как визитные... — Инспектор прикрыл глаза. — Этот потерпевший из Орла — работник рыбного магазина. Как и его бывший зять — Тхагалегов. Тот обвиняется в посредничестве при передаче взяток.

 Денисов положил конверт с документами на место.

 — Мне это известно от адвоката.

 — В чем же твой интерес, не пойму? Взятками вроде уголовный розыск не занимается?

 — Меня интересует человек, которому оставляли вещи в камере хранения. К нему в руки попали письма заявительницы... К твоему делу это не имеет отношения.

 Ночной инспектор саркастически усмехнулся:

 — Об этом, представь, s( догадался! Мне свой воз придется тащить самому.

 — Ты крепкий. Как вы обнаружили этих двоих здесь, на Курском вокзале?

 — По приметам. Когда они вышли на платформу.

 — Сопротивлялись?

 — Только один. Гребенников. Поэтому мы ими и занимаемся, вместо того чтобы сразу передать вместе с материалами в Орел. Или еще куда-то.

 — В 68-е. Или в Строгино. Там тоже произвели обыски.

 — Я знаю. — Инспектор мужественно боролся со сном. — Обыски связаны с этим Тхагалеговым. Я интересовался.

 — Твоя версия?

 — У большинства подсудимых на процессе изъяты значительные ценности. Только у некоторых при расследовании не удалось ничего обнаружить. Может, лучше прятали? Среди них как раз Тхагалегов. Ни сберкнижек, ни мехов... И вот теперь кто-то из уголовников решил попытать судьбу. Я позвоню, чтоб их доставили. С кого хочешь начать?

 — С того, что старше.

 Инспектор снял трубку прямой связи с дежурным.

 — Подошли к нам задержанного Гребенникова...

 — Тхагалегов бывал в Строгине?

 — Жил. Когда расстался с женой. Получилось так: она просила не мешать счастью с любимым человеком, и он ушел на квартиру в Строгине.

 Хотя инспектор просил доставить Гребенникова, в кабинет ввели молодого, в плаще. Следом вошел Антон, он конвоировал задержанного от дежурки. У парня было веснушчатое лицо, яркие губы. Вокруг лица крупными кольцами вились золотые пряди.

 — Падший ангел, — усмехнулся инспектор, здороваясь с Антоном. — Садись.

 Задержанный просительно улыбнулся:

 — А закурить найдется?

 — Найдем, — Антон, попыхивая папиросой, потянулся за пачкой, но задержанный предупредил:

 — «Столичные». Или «Яву».

 — Только «Беломор».

 Задержанный поправил прическу.

 — Может, попросите в соседнем кабинете?

 — Сейчас! Разбежались, — буркнул инспектор.

 Антон поднялся.

 — Попробую достать. — Он вышел, через минуту вернулся, неся несколько сигарет с фильтром. — Держи. И давай говорить откровенно. Так будет лучше.

 — Я и так откровенно, — задержанный взял сигареты, прикурил. — Я не я, и лошадь не моя! Ничего не знаю.

 Снизу позвонили:

 — Денисов у вас? Пусть спустится в дежурку. Супруга на проводе...

 — Ты что не звонишь? Тебе передали?

 Денисов сразу понял, что Лина не обижается, не тревожится за него, как обычно, — просто он ей зачем-то нужен.

 Так и было.

 — Слушай, Светка просит: у них сумку украли. Муж ее летел через Красноводск, там одну женщину высаживали больную, на костылях, и они сумку прихватили, спортивную, польскую. Сделай что-нибудь, Денисов, а? Я ей обещала. У меня записано: рейс 699 от 14-го на Красноводск. Можешь что-нибудь сделать? Тебе это пустяки...

 — Надо подумать, — сказал Денисов. — Я тебе перезвоню. — Светка была лучшей подругой жены.

 Он положил трубку, подумал. Провел пальцем по списку телефонов под стеклом дежурного. Нашел нужный номер в аэропорту Домодедово.

 — Медкомната? Денисов из уголовного розыска. Транспортная милиция. Посмотрите: 14-го на рейс 699 на Красноводск никто через медкомнату не проходил? На костылях. Так. Так. Сложный перелом? Очень похоже. Записываю. Туманова? Красноводск, Советская, 7. Спасибо.

 Он набрал номер междугородной МПС.

 — Междугородная? — Денисов назвал номер телефона дежурной части. — Красноводск, пожалуйста. Милицию. Девушка, можете по-скорому? — Он положил трубку. — Мало наших чемоданов, еще в Красноводске ищи, за две тысячи километров. Она, видишь ли, Светке обещала...

 — Собираешься искать? — удивился знакомый помощник дежурного. — Это история на год!

 — Но Лина обещала!

 Зазвонила междутородная, на проводе был Красноводск.

 — Дежурный? Из Москвы, из транспортной милиции. Денисов. Запиши: Советская, 7, Туманова. Пошли кого-нибудь: они сумку чужую прихватили с московского авиарейса, спортивную, польскую. Перезвони мне по эмпеэсовскому. — На этот раз он дал номер ночного инспектора. — А может, у Тумановых есть телефон? Тогда все быстрее будет. Давай.

 Денисов вышел в коридор. У кабинета линейно-следственного отделения стояло и сидело несколько человек — те, у кого были произведены незаконные обыски, в том числе Баракаев с женой. Денисов обратил внимание на одного — поджарого немолодого мужчину с седоватой острой бородкой клинышком и отечными глазами. Он разговаривал с адвокатом.

 «Тхагалегов?» — прикинул Денисов.

 Еще один человек, уже в годах, рассказывал женщине в форме капитана милиции:

 — Ко мне они пришли днем. Тот, что в куртке, постарше, показал красную книжечку, но в руки не дал. Из папки достал протокол.

 — Постановление на обыск или протокол?

 — Да уж не знаю. С обысками до сих пор я дела не имел.

 — Вы ведь живете в Строгине?

 — Да. Пригласили соседа, стали искать. Переворошили одежду, письменный стол. Каждую бумажку рассмотрели. Каждую книжку. Все комнаты перерыли.

 — У вас несколько комнат?

 — Трехкомнатная квартира... Потом говорят: «Некоторые вещи возьмем для проверки». Я руками развел: «Проверяйте, только у нас все свое. Заработанное». Тот, молодой, сукин сын, улыбается. «Если свое, — говорит, — извинимся и возвратим». Улыбка бесхитростная. Я поверил.

 Жена Баракаева, прислушивавшаяся к разговору, вмешалась:

 — Мне он тоже сказал: «Сам привезу. Лично извинюсь и поставлю на место».

 — Тебе еще дадут слово. — Адвокат взял жену за руку.

 Когда Денисов вернулся в кабинет, там уже сидел второй задержанный, тот, что постарше, в короткой Куртке с капюшоном. Инспектор и Сабодаш закончили с ним разговор, но задержанного оставили, чтобы Денисов мог задать свои вопросы.

 — Нашли при обыске то, что искали?

 — Я лично ничего не искал, — задержанный держался весьма уверенно. — Здесь какая-то ошибка.

 — Может, ваш товарищ искал?

 — У меня нет товарищей. Я же говорю: ошибка. — Называвший себя Гребенниковым подтянул «молнию» на куртке. — Никого не знаю.

 — Он еще дойдет до кондиции, — махнул рукой инспектор. — Я предупреждал. Проведут опознания, очные ставки. Потом с ним и поговорим.

 — Ничего не знаю, — поспешно вставил задержанный.

 — А что падший ангел? — спросил Денисов, когда задержанного увели.

 Антон вздохнул:

 — С ним все ясно. Родители упустили. В детском возрасте. Совершенно бесстыдный тип.

 Раздались частые телефонные звонки — звонила междугородная.

 — Если Красноводск — это меня, — предупредил Денисов.

 — Красноводск...

 Денисов взял трубку. Все оказалось так, как он рассчитал:

 — Хорошо. Высылай в милицию Домодедова. Спасибо, дежурный. Будешь в Москве — заходи... Минуту! — Это относилось уже к ночному инспектору и Антону. Он тут же позвонил жене. -• Лину, пожалуйста. Ну все. Со Светки приходится. Ладно, ладно. Все. Как-нибудь встретимся.

 — Попутно раскрываешь преступление в Красноводске? — поинтересовался ночной инспектор.

 — Если бы с письмами Беаты так же просто!

 — Будешь еще с кем-нибудь говорить?

 — С подзащитным Баракаева — Тхагалеговым. Можно?

 — Сейчас.

 Инспектор направился к двери. Несколько минут он отсутствовал, вернулся с бородатым мужчиной, которого Денисов видел в коридоре.

 — Тхагалегов Валерий Павлович? — Денисов указал на стул. — Садитесь.

 — Спасибо.

 — Денисов, инспектор уголовного розыска.

 — Очень приятно.

 — У ваших родственников произведены незаконные обыски. Вам это известно?

 — Да, да... Такая неприятность!

 Тхагалегов несколько раз сокрушенно кивнул: «надо найти, наказать...» В то же время Денисов видел, ничто его не интересовало. Он был занят своими мыслями, не связанными, очевидно, ни с процессом о взятках, ни с обысками.

 — Заканчивается судебное следствие, скоро приговор, — сказал Денисов.

 — Вот именно...

 Он снял очки, безразлично помассировал переносицу, но вдруг словно что-то почувствовал, насторожился. Поднял голову.

 В комнате чуть слышно звучало радио.

 —- Включите, пожалуйста. — Он поискал глазами динамик.—Романс! Кажется, на стихи Дениса Давыдова... Сто лет не слышал!

 Инспектор поднялся к приемнику, повернул регулятор — раздалось несколько заключительных аккордов гитары. Все смолкло.

 — Поздно включили, — с сожалением сказал Тхагале-гов. — Потрясающий романс. «Любовь стараясь удержать, как саблю, тянем мы ее: один — рукой за рукоять, другой — рукой за острие!..» Не слышали?

 «Если Тхагалегов действительно владеет миллионами, которые преступники надеялись найти у него и его родственников на самочинных обысках, — подумал Денисов, глядя на бородатого, — то вуалирует он это мастерски. Но он вряд ли бы рискнул хранить сокровища у своих близких. И преступники это понимали. Тут что-то не то...»

 Диктор объявил следующий номер — испанскую серенаду, инспектор повернул выключатель.

 — У вас что-то связано с этим романсом? — посочувствовал Антон.

 Тхагалегов обернулся к нему:

 — Не каждому дано понять мир чувств...

 Денисов прервал их элегический разговор:

 — У меня несколько вопросов по вашему делу... Скажите, взятки от расхитителей передавались не только в деньгах?

 — В основном рыбопродуктами.

 — А точнее?

 — Икрой. Ценными породами рыб.

 — Вы действовали по чьему-то указанию?

 Тхагалегов поскучнел.

 — Я уже объяснял суду. Мне показали распоряжение, чтобы я ежемесячно отвозил определенное количество банок одному человеку. Для экспертизы.

 — Домой или на работу?

 — И домой тоже...

 — Дальше.

 — Я удивился, просил дать распоряжение мне на руки. Мне дали. Сейчас говорят, такого распоряжения не было... В книге регистрации распоряжений оно не значится. Представляете мое положение!

 Ночной инспектор хмыкнул:

 — Подставное лиц о...

 — А распоряжение? — спросил Денисов. — Единственный экземпляр? Тот, что был у вас в руках, — где оно?

 Тхагалегов нервничал. Он явно не знал, как ему себя вести с сотрудниками милиции.

 — Скажем иначе... Распоряжение находится в уголовном деле? Да или нет?

 — Нет.

 — Не понимаю! — Антон вскочил. — Если вы не такой, каким вас кто-то хочет представить, — почему сразу не приобщить это распоряжение к уголовному делу? Что за ерунда?!

 Слова Антона вызвали неожиданную реакцию — Тхагалегов вспыхнул:

 — Во-первых, меня обвиняют не только в этом. А во-вторых, я предпочел бы об этом говорить не здесь. Вы же видите, — закричал он, — эти мерзавцы — бывшие мои сослуживцы! Они же идут на все, только бы самим выкарабкаться! Готовы выкрасть из дела, порвать! Я боялся, ждал суда. — Он посмотрел на Денисова, угадав в нем человека, имеющего решающий голос и наиболее заинтересованного. — Вы разрешите мне уйти? Меня там ждут, в коридоре.

 Денисов пожал плечами — он не мог задерживать Тха-галегова против его желания.

 — До свидания. —.Тхагалегов рывком захлопнул дверь.

 — Ясно: цель обысков — найти распоряжение о ежемесячной доставке соответствующего количества икры некоему лицу... — Ночной инспектор, молчавший в течение всего разговора, с трудом разлепил веки. — Оно выдает с головой его автора и того, кому шли взятки.

 Антон кивнул:

 — Все серьезно. Получение взятки должностным лицом, занимающим ответственное положение, и взятка в крупных размерах караются строго. Вплоть до исключительной меры...

 — «Океан» — это фирма! — поддакнул инспектор.

 — Вот они и идут на все, чтобы помешать Баракаеву представить доказательство в суд! Даже на самочинные обыски! Ну публика!

 Антон уже не вспоминал о похищенной из ячейки переписке — ее заслонило дело Тхагалегова. Таков был Антон — любая несправедливость всегда касалась его лично, каждое новое дело захватывало.

 Денисов разыскал Баракаева — тот уже собирался уезжать — попросил на несколько минут в соседний кабинет, к ночному инспектору.

 — Кажется, это никогда не кончится, — вздохнул адвокат, беря стул, на котором несколько минут назад сидел его подзащитный. — Слушаю.

 — Вы рассказывали о деле взяткополучателя. Помните? Которому Тхагалегов приносил икру в стеклянных банках. Вася...

 — Сысоев Василий Фотиевич, начальник управления. Сейчас находится под стражей.

 — Свою вину в получении взяток он признал?

 — Отрицает.

 — А кто подписал распоряжение направлять икру Сысоеву?

 — Один из руководителей фирмы Гурин. — Баракаев не удивился вопросу. — Он был связан со сбытом. Тоже привлекается к уголовной ответственности.

 — Арестован?

 — Пока на свободе.

 Антон не выдержал:

 — Гурин тоже отрицает распоряжение?

 — Тоже.

 — И на свободе! Не боятся, что скроется?

 Баракаев рассмеялся:

 — Куда он денется! Найдут! А вот тогда ему уже не поздоровится!

 — Какой он из себя? — спросил Денисов. — Попробуйте обрисовать.

 — Моих лет, — адвокат задумался. — Одевается подчеркнуто скромно. Но дорого и со вкусом.

 — Его полные установочные данные, адрес?

 — Гурин. Бронислав Гурин.

 «Б — первая буква шифра...» — подумал Денисов.

 — Адрес можно посмотреть по обвинительному заключению.

 — Оно у вас с собой?

 — Сейчас я позвоню кому-нибудь из коллег.

 — Еще вопрос: не упоминается ли на суде в связи с Гуриным какой-нибудь шифр? Дверного замка, сейфа?

 — Да, упоминается.

 Оказалось, Денисов ломился в открытую дверь.

 — Шифры — его слабость. По заказу фирмы подобрали несколько наименее употребительных сочетаний для номерных замков. Вокзальная милиция заинтересовалась нашим процессом?

 — Тут другое.

 — Мытная, дом двадцать три... — сказал адвокат, позвонив кому-то.

 — Ну, дела, — ночной инспектор вздохнул. — Распоряжение-то цело? Дожидается своей минуты? Интересно, в каком потаенном месте вы его храните...

 — А вот это — адвокатская тайна. — Все засмеялись. — Наверное, теперь я уже больше не нужен.

 Гурин был прописан в массивном, довоенной постройки здании, выходившем окнами на продовольственный магазин. Когда Денисов и Сабодаш подъехали, магазин был закрыт на перерыв. Несколько пожилых женщин с сумками коротали время у входа.

 — Кажется, здесь, — сиденье под Антоном застонало.

 Они вышли на углу, осмотрелись. Никто не следил ни за ними, ни за их машиной, не наблюдал из подъездов.

 — Постой. Я посмотрю номера квартир. — Антон ушел в подъезд. Денисов двинулся вдоль фасада, заглянул за угол.

 На тротуаре сверкали замерзшие лужицы. В их темных зеркалах сквозь трещины просвечивала стекловидная кристаллическая структура.

 «Если размышления над каплей воды, — подумал Денисов, — уводят к океанам, то замерзшие лужи, безусловно, напоминают о Северном Ледовитом..,»

 — Сюда... — махнул рукой Антон, появляясь из подъезда.

 Квартира оказалась на третьем этаже. Они поднялись на лифте, позвонили в обитую траурным дерматином дверь. Внутри квартиры было тихо. Они позвонили снова — никто не ответил. Соседняя дверь чуть приоткрылась,

 — Постучите, она плохо слышит, — соседка оказалась сведущей. — Она вообще-то у них того... Вот люди! Привезли старого человека из деревни. Ничего толком не объяснили. Сидит в доме целыми днями одна. Одичала, поди... Стучите сильнее... — Дверь захлопнулась.

 — Это по моей части. — Антон дважды вроде и несильно коснулся кулаком середины траурного прямоугольника.

 Некоторое время за дверью ничего не было слышно, потом раздались шаги, послышались звуки открываемых замков, лязг металлической цепочки. На пороге показалась старуха в кофте, в длинной юбке, с платочком на голове.

 — Нету хозяев. Ушли давно.

 — Это Бронислава Гурина квартира?

 — Его, Бориса... Только ушел он.

 — Когда?

 — А как утром встал, так и ушел. Говорила: поешь — не стал...

 — Куда он собирался?

 — А бог весть... Да вы зайдите. Может, и дождетеся.

 — Неудобно как-то без хозяина, — сказал Антон.

 — Входите, входите. — Старуха отступила, приглашая в квартиру. — Тут уж до вас — ого! — сколько народу приходило. Теперь-то не ходют... А мы сейчас чайку... В одиночку-то чай не пьется, а в компании — куда слаще!

 Антон вошел первым, за ним Денисов. Автоматический замок щелкнул за его спиной.

 Квартира была просторная, с широким довоенной планировки коридором, стенным шкафом в нише. Когда зажгли свет, оказалось, что выходящие в коридор двери двух изолированных комнат опечатаны. Наклейки бумаги с сургучными печатями были соединены со скобами крепкими суровыми нитками.

 Старуха обитала в третьей комнатке, маленькой, полупустой. Сам Гурин по большей части располагался, должно быть, на кухне: у стены, за дверью, стояла алюминиевая раскладушка с вложенным в середину одеялом. Под столом валялось несколько пустых жестянок из-под импортного пива.

 Старуха поставила на плиту чайник.

 — Вы ему кто будете, Борису-то? — Антон огляделся.

 — Своя я им... С ребеночком сидела, — она продолжала улыбаться. — Привезли меня. Из деревни. Нянька я.

 — А где все? Жена, ребенок?

 — А уехали. Жена у матери своей теперь живет... И Мишенька там. Пусто! Раньше дак тут не протолкнешься — народу!..

 — Скоро вернется, не говорил? — Денисов показал на раскладушку за дверью.

 — Борька? А кто знает...

 Старуха была в ровном расположении духа, из этого состояния ее не выбило ни появление в квартире незнакомых людей, ни вопросы, которые они задавали. Денисову показалось, что она не в себе.

 Он обвел взглядом кухню, кивнул Антону на оброненную, видно, впопыхах авторучку — металлическую, фирмы «Пайл от».

 «Ею, наверное, Гурин и заполнял заявление на складе невостребованных вещей...»

 Денисов вернулся в коридор. Шкаф был открыт, в первом отделении, внизу стояли рядом баул и картонная коробка. Поверх баула был небрежно брошен почти новый кожаный пиджак.

 «Баракаева?..»

 Сбоку, на полке, валялись бумаги: накладные, спецификации, длинные перечни, аккуратно отпечатанные на белой вощеной бумаге, копии приказов и распоряжений.

 Уголовники, разыскивавшие для Гурина стоившее теперь головы, преступно отданное распоряжение, оставляли все изъятое на самочинных обысках в ячейке, которую заранее выбрали. Ввиду ее неисправности вещи попадали на склад, но Гурин не терял надежды обнаружить документ — привозил их со склада домой. Ценности не трогал — они принадлежали обоим уголовникам, — выбирал только бумаги...

 Подошел Антон.

 — Наш конверт он бы не понес домой!

 Денисов молча показал на торчавший из-под бланков обрывок тетрадного листка с несколькими словами, написанными крупным округлым почерком. Антон прочитал:

 «...рентгено-электронный спектрограф. Вот все. Поспеши с публикацией. Целую. Беата».

 Это было окончание письма.

 — Изымем?

 — Да.

 — Чаек-то заварила! — крикнула с кухни старуха.

 — Давай попьем, — предложил Антон. — Не будем обижать бабку.

 Антон был добрее в обращении с людьми. Этому невозможно было научиться, это не приобреталось с опытом.

 Но они занимались розыском. И сыщиком из них двоих был другой — Денисов.

 — Сначала позвоним на Курский: пусть приезжают за вещами.

 — Я сам. Телефон у вас где?

 — Там, — откликнулась старуха, — в сенцах...

 Телефон стоял у самых дверей, на тумбочке.

 — Нашел.

 Денисов прошел к столу — старуха уже хлопотала с чаем. Чашки были разнокалиберные, старые. Женщина перехватила его взгляд.

 — Сервизы-то все описали, милушка. Хорошую-то посуду. — Она достала сушки, насыпала в глубокую тарелку. — Сколько звала: «Айда в Пыщуг! В райпищеторг или в райпо. А леса какие у нас!» — Она вздохнула. — Не хотел.

 — Вы из тех мест?

 — Носковского сельсовета...

 Чай был духовитым. Старуха принимала гостей по-деревенски, с достоинством, будто в своем доме на Севере. Вошел Антон.

 — Сейчас выезжают. Привезут санкцию прокурора на обыск.

 — Не заметили, мамаша, — спросил Денисов, — хозяин налегке ушел? Чемодан не брал?

 — Легко. Взял с собой это... — Она начертила в воздухе неправильный квадрат. — Не выговорить.

 — Законное желание. Но письма могут быть использованы не только против вас. И против Максимова!

 — Согласна. Но...

 Денисов почувствовал, что он не в силах ее переубедить. Поэтому спросил только:

 — А если письма окажутся у нас?

 — Звоните в любой час дм и ночи, я сразу приеду. А искать не надо...

 Денисов вернулся к столу, за которым Сабодаш и хозяйка продолжали чаепитие.

 — К чаю молочка... — предложила она.

 — Спасибо. — Денисов отказался.

 Антон ждал, когда Денисов сообщит результаты разговора.

 — Заявительница поблагодарила за хлопоты, извинилась. Просила больше не беспокоиться.

 — Она разговаривала с мужем?

 — Да. Все в порядке.

 — А как же с Максимовым? Не попадет он по приезде как кур в ощип?! Что ты решил?

 — Я еще не решил.

 Денисов снова вернулся в прихожую, к телефону. На этот раз он набрал другой номер НИИ — ответила женщина, с которой он разговаривал утром о Беате.

 — Здравствуйте. Дело такого рода... — Он снова сослался на спасительный, ни в чем не повинный ФИАН. — Мне необходимо согласовать тему доклада с одним вашим товарищем... Как его найти?

 — Только с одним?! — На этот раз женщина оказалась весьма приятным собеседником — ироничным и благожелательным. — Кто вас конкретно интересует?

 — Максимов.

 — Всем нужен Максимов, — констатировала она. — А наш блистательный... — Она произнесла фамилию, которую Денисов не разобрал. — Как бы и не существует... Максимов в командировке, товарищ! Вам срочно?

 — Очень.

 — Видимо, связано с поверхностным слоем... Что же тянули до последнего дня?! Ничего не поделаешь, товарищ... Придется вам согласовать с Федотовым. —Ту же фамилию, понял Денисов, она произнесла и в первый раз. — Сочувствую, но ничего не могу предложить другого.

 — Федотов... — Он словно раздумывал.

 Женщина рассмеялась: ей казалось, что она угадала причину, по которой Денисов предпочитает одного научного работника другому.

 — А что?! У Федотова научные открытия... Готова докторская! Корифей!

 — «Дипломат»?

 — Он самый.

 — А в нем что?

 — А все! Одежда на переменку. Что надо.

 — Собрался уезжать?

 — В куртке пошел, в шапке. Не знаю.

 Быстро допили чай, вот-вот должна была подъехать машина с Курского.

 — Еще?

 — Спасибо, — Денисов поднялся. — Могу позвонить?

 — А, звони-и... — нараспев сказала старуха.

 Вначале он набрал номер дежурного по отделу. Там все было спокойно, шло своим чередом. Ни его, ни Сабодаша никто не разыскивал.

 — Хотя подождите, — попросил помощник дежурного. — В черновую книгу загляну, я отходил... Есть!., — крикнул он через секунду. — «Позвонить Беате». Телефон вы знаете?

 Денисов позвонил в НИИ.

 — Я слушаю. — ответил знакомый голос.

 — Денисов говорит.

 — Я несколько раз вам звонила.

 — Что-нибудь случилось?

 — Наоборот.,. — Голос звучал бодро. — Я не только беру назад заявление. Даже прошу: оставьте все, как есть. Вы, конечно, будете раздосадованы: «Взбалмошная баба — то одно, то другое. Столько сил потрачено...»

 — Бы не хотите дальше нас затруднять...

 Она объяснила сбивчиво:

 — Не надо больше искать. Письма пропали, они не могут мне повредить. Это главное. Муж дозвонился ко мне. Оказывается, в командировке он болел. Я ничего не знала. Поэтому приехал раньше срока, сейчас вернулся домой из поликлиники... Ничего больше делать не надо. Я благодарна вам и извините за хлопоты. Я ничего не хочу. Еще раз большое спасибо.

 — Ваше право. У нас, между прочим, как будто неплохие новости для вас... — Денисов постарался обрисовать ситуацию, связанную с использованием ячейки камеры хранения в качестве почтового ящика преступной шайки. — Часть этих людей арестована, другая находится в поле зрения работников уголовного розыска. Полагаю, ваши письма у них.

 — Господи, этого не хватало!

 — Сейчас это ничем вам не угрожает.

 — Тем более! Я так натерпелась. Хочу хотя бы эту ночь спать спокойно.

 — Федотов? А не Максимов?!

 — Сережа Максимов — он энциклопедист. Он сразу станет академиком. Не знаю только когда... Может, и никогда.

 — Дайте дружеский совет...

 — Только между нами. Вы уж лучше подождите Максимова. Он скоро будет в Москве. Пользы, по-моему, несравненно больше...

 — Что будем делать? — встретил его Антон. — Скоро должна прийти машина.

 Денисов потянулся, далеко назад завел руки.

 — Сначала добудем письма Беаты. Она не против их получить. Просила звонить в любой час дня или ночи...

 Антон удивленно посмотрел на него, но спрашивать не стал. Хозяйка потянулась к заварочному чайнику.

 — Этот остаток письма... — Антон снова достал тетрадный листок. — Может, он последний? А другие Гурин просто выбросил?

 — Безусловно, нет. Он ничего не знает ни об испорченном монетопроводе, ни о поисках переписки. Он предполагает, что эти письма изъяты при производстве самочинного обыска. У кого? Тут сообразить — большого ума не надо. Когда переписка попала в ячейку? — Денисов четко выстраивал свою версию. — После появления на его горизонте портфеля и целлофанового пакета... То есть после Обыска в Строгине! Значит, по мнению Гурина, письма адресованы Баракаеву. Он ведь тоже Сергей. Из писем ясно, что Барака-еву пишет возлюбленная. Не думаю, что там все только о спектрографах...

 — Пока не понял.

 — Гурин может попытаться шантажировать адвоката. Письма в обмен...

 — На распоряжение Тхагалегову насчет икры! Соломинка, за которую хватается утопающий...

 — Гурин должен считать, что переписка важна для адвоката, коль идет на чужое имя!

 — А может, она ему нужна для другого уголовного дела! В качестве рабочей версии подходит... Но Гурин может успеть скрыться!

 — Не раньше, чем снова побывает на вокзальном складе...

 На обратном пути в машине Антон курил, Денисов смотрел по сторонам. Площади и прилегавшие к ней улицы были ярко освещены. В туннеле под Садовым кольцом, который за сегодняшний день они проезжали уже во второй раз, стекала в водоприемники маслянистая жижа, дымился асфальт.

 Водитель милицейского «газика» держал ближе к осевой, машины впереди освобождали левую полосу.

 — Рано или поздно переписка придет по адресу, указанному на конвертах. То есть в ту же самую Соколову Пустынь, — Сабодаш достал очередную «беломорину». — Баракаеву ведь она не страшна. Гурин просто не знает об этом... Ты спишь?

 Денисов открыл глаза. Плыли вокруг ранние сумерки, но фонари еще не зажигали.

 — Не сплю. Гурину вообще, по-моему, сейчас мало что известно. Он, например, может не знать, что Гребенников, или как там его в действительности, и тот, второй, задержаны на Курском вокзале.

 — Ты уверен?

 — В заявлении о выдаче вещей со склада Гурин указал, помимо прочего, «ювелирные изделия». Помнишь?

 — Да. Ошибся?

 — Нет. Он не связывался с уголовниками предварительно. Полагал, что на обыске у адвоката они могли прихватить и золотишко.

 — Снова непонятно.

 — Гурин и его уголовники не поддерживают между собой постоянной связи. Может, он даже не хочет, чтобы они знали, кто он. Боится! Договорились о способе связи — через восемьсот девяносто шестую ячейку —- и все!

 — Значит...

 — Рано или поздно он придет на склад. Или кого-то пришлет...

 Впереди показалось уже знакомое здание с башенкой, утром привлекшее его внимание. Здание быстро приближалось. Казалось, можно будет рассмотреть портики и пилястры фасада, но Денисов знал: перед самым зданием Садовое кольцо свернет, и дом окажется в другой стороне.

 — Сколько хранятся невостребованные вещи? — Сабодаш погасил папиросу.

 — Полгода.

 — Срок немалый...

 — Ждать так долго не придется. Гурин придет к ячейке сегодня...

 Садовое кольцо круто свернуло в сторону, переместив справа налево панораму ближайших зданий.

 — ...Завтра заканчивается судебное следствие.

 — Но ведь процесс продолжается! Еще будут речи прокурора и адвоката. На это уйдет несколько дней. И лишь потом приговор!

 Историк по образованию, Сабодаш не очень четко представлял условия судебного разбирательства.

 — Стороны обязаны представить доказательства суду до окончания судебного следствия. Иначе суд не сможет принять их во внимание при вынесении приговора. Понял?

 Впереди показался вокзал.

 — Гурин знает: завтра в последнем ходатайстве Баракаев заявит о приобщении к делу письменного распоряжения Тхагалегову, а прокурор буде^; просить суд о взятии Гурина под стражу. Таким образом, сегодня у него последний шанс... Если распоряжения не будет в ячейке, он постарается скрыться.

 Они уже разворачивались на площади.

 — Внимание, двести первый! — раздалось вдруг из установленной в машине рации. Денисов перегнулся через сиденье, взял трубку.

 — Двести первый, слушаю.

 — Где находитесь?

 — Подъезжаем к базе.

 — Младший инспектор взял под наблюдение неизвестного. Он пытался открыть восемьсот девяносто шестую...

 В зале автоматической камеры хранения было много людей. Несколько пассажиров у входа торопливо перекладывали вещи. В узлу высилась гора пустых коробок из-под новой обуви.

 — Двести первый! — окликнул Денисова по рации младший инспектор. — Он у киоска «Транспортная книга».

 Денисов и Антон повернули назад, быстро прошли к эскалатору.

 — Справа, — продолжал младший инспектор, — молодой мужчина в куртке, в лохматой шапке...

 Еще. с эскалатора Денисов увидел вечно закрытых! киоск "Транспортной книги". Вдоль подковообразного прилавка стояли пассажиры. Двигавшийся мимо поток то закрывал их, то открывал вновь.

 — Темная куртка? — уточню. Денисов.

 — Да, разговаривает с женщиной.

 Мужчине, на которого указал младший инспектор, на вид было не больше тридцати, его спутнице тоже около того. Рядом стоял небольшой чемодан, сбоку сумка «Курорты Нальчика». Мужчина что-то объяснял, часто оглядываясь по сторонам.

 — Гурин, — сказал Антон.

 Они подошли к «Транспортной книге», но удобного места поблизости от интересовавшей их пары не оказалось.

 Во всех направлениях пространство гигантского зала пересекали сотни людей, их передвижение по запутанным траекториям казалось неосознанным и тревожным. Электронное табло показывало «18.05».

 — Возьмем в отдел? — спросил Антон.

 Денисов качнул головой.

 — Не он. Гурин живет в Москве, а эти двое — приезжие.

 — Почему ты решил?

 — «Курорты Нальчика». Такие только в Кабардино-Балкарии.

 — А если специально? Маскировка?

 — Слишком сложно.

 Денисов нажал на манипулятор в рукаве, нашел младшего инспектора:

 — Найди кладовщика Хасянова. Пусть поднимется к «Транспортной книге».

 — Что-нибудь еще?

 — Оставайся на дежурном приеме.

 — Смотри, — шепнул Антон.

 Мужчина, стоявший у «Транспортной книги», что-то сказал своей спутнице и смешался с толпой. Через секунду лохматая шапка мелькнула уже впереди, у самого эскалатора. Женщина осталась с вещами у прилавка.

 — Останься. Я иду за ним, — предупредил Денисов. Через несколько минут неизвестный и Денисов были уже в зале для автоматов.

 Пассажир не спеша прошел по отсеку, нашел восемьсот девяносто шестую ячейку, набрал шифр. Денисов наблюдал, стоя за несколько секций. Мужчина, не обращая внимания на окружающих, пару раз с силой дернул за ручку. Восемьсот девяносто шестая не поддалась — теперь она была заперта на другой шифр. Поразмыслив, пассажир набрал «Б-042» на соседних ячейках.

 «На всякий случай...» — понял Денисов.

 Ни одна из ячеек не открылась.

 Денисов слышал, как он бормочет:

 — Что за чертовщина...

 Мужчина посмотрел на часы, направился вдоль отсека в поисках дежурного — по-видимому, на этот счет ему дана была соответствующая инструкция.

 Через минуту Денисов увидел его рядом с подсобкой администрации. Отлаженная система возврата ручной клади сработала и на этот раз.

 Дежурный по камере хранения направил неизвестного в подвал, на склад невостребованных и забытых вещей.

 Еще через несколько минут неизвестный, а за ним и Денисов вернулись к «Транспортной книге». Мужчина в одной руке держал целлофановый пакет, в другой — портфель.

 — Хасянов в зале, — предупредил по рации младший инспектор.

 — Что говорит? Похож?

 — Нет. Этот помоложе и ростом пониже. Старший кладовщик больше не нужен?

 Денисов и так знал: человек, получавший вещи со склада по паспорту Баракаева, не рискнул бы второй раз прийти на склад.

 «Гурин, вероятно, воспользовался услугами кого-то из бывших сослуживцев, приезжавших в командировку в Москву и теперь возвращающихся назад...»

 Хасянов ушел. Мужчина у киоска достал вчетверо сложенную газету, не развертывая, принялся проглядывать. Женщина смотрела по сторонам.

 — Спущусь на склад, — предложил Антон. — Интересно, что за разговор состоялся у него с заведующим? — Он нырнул в толпу.

 — Двести первый! — снова окликнул младший инспектор. — Мне идти с капитаном?

 — Будь в зале. Скоро понадобишься.

 Движение вокруг внезапно ослабло — верный признак приближения начала посадки. Неизвестный спрятал газету.

 — Граждане пассажиры, — разнеслось по залу, — объявляется посадка... Со второй платформы третьего пути...

 Женщина у «Транспортной книги» подняла сумку, что-то сказала. Мужчина огляделся, потом, словно решившись, взял чемодан и портфель. Пакет, принесенный со склада, он прихватил в одну руку вместе с портфелем.

 — Мне идти? — не ожидая, пока Денисов его вызовет, спросил младший.

 — Подтянись ко мне.

 — На всякий случай я организую тележку. Для вещей.

 В потоке пассажиров Денисов держался теперь почти рядом с неизвестным и его спутницей. Мужчина шел медленно, хотя чувствовалось, что вещи были не тяжелыми, особенно чемодан.

 — Двести первый! Я говорил с завскладом. — Денисо. узнал голос Антона, Сабодаш взял рацию у кого-то из постовых. — Прием.

 — Слышу хорошо.

 — Фамилия получателя вещей — Пехтерев. Из Астрахани. На складе вел себя спокойно, приметы содержимого знает приблизительно.

 — Чем он это объяснил?

 — Вещи, по его словам, принадлежат сослуживцу. Тот едет тем же поездом.

 Цепочка вагонов астраханского тянулась вдоль очищенной от снега платформы. Мимо с грохотом катили свои тележки разбитные носильщики. Пехтерев и его спутница будто кого-то искали. Гремело вокзальное радио:

 — Отстал от родителей мальчик...

 — ...Зайдите в справочное бюро. Повторяю...

 От спального вагона махнули рукой — Пехтерев повернул к рабочему тамбуру. Мужчина в спортивной куртке, в кепке из нерпы уже ждал его, потрепал по плечу.

 «Гурин! — Денисов ни секунды не сомневался. — Он!»

 Пехтерев неловко поставил портфель, прислонил целлофановый пакет к «дипломату» Гурина, раскланялся.

 Денисов наблюдал.

 Едва Пехтерев ушел, Гурин открыл портфель. Одну за другой перебрал бумаги, лицо его постепенно меняло выражение: среди копий накладных, бумаг с колонками девятизначных цифр документ, который мог его спасти, отсутствовал.

 «Уедет», — понял Денисов.

 Отвернувшись, он нажал манипулятор:

 — Двести первый. Приступаем к задержанию.

 За стеклом вагона матово отливали отделанные под дуб панели двухместного куне. Гурин закрыл портфель, достал из бумажника билет. Проводница поглядывала на замешкавшегося пассажира.

 Само задержание не представляло сложности: Денисов преградил Гурину путь, увлек в сторону.

 — Транспортная милиция участка.

 Сбоку появился Антон. Младший инспектор розыска с номером носильщика на куртке подкатил к вещам свободную тележку.

 — Документы!

 Гурин полез во внутренний боковой карман.

 — Письма с вами? — внезапно спросил Денисов.— Личная переписка. Она случайно попала к вам в восемьсот девяносто шестую ячейку.

 Вместо паспорта Гурин достал платок, вытер вспотевший лоб. Денисов понял, что не ошибся.

 — ...Девяносто шесту... — Губы не слушались.

 — Она неисправна. Ваши вещи перенесли на склад, а в ячейку закрыли конверт с письмами. На шифр «Б-042»...

 Денисов следил, как красивое моложавое лицо Гурина снова начало меняться.

 «В самом деле, — Гурину наверняка должна была прийти в голову простая эта мысль: — Если меня арестовывают по делу фирмы, при чем здесь шифр к ячейке и личная переписка...»

 Над головой щелкнул динамик:

 — Граждане отъезжающие...

 Гурин поставил плоский чемоданчик, нагнулся, стал быстро рыться в вещах — сорочки в целлофановых обертках, папки с бумагами.

 — Вот! — Он вынул не очень объемистый конверт. — Я Не мог понять, чье это. Все здесь.

 — Тем не менее я прошу вас пройти с нами.

 Денисов перелистал заполненные округлым женским почерком страницы. Большинство писем было без подписи. Лишь кое-где внизу стояло «Беата», иногда заглавное «Б».

 В одном из писем Беата писала:

 «...Я была на грани отчаяния. Незнакомая женщина в электричке заговорила со мной — она ехала к внуку: «У вас беда? Вы так плохо выглядите...». Вдруг захотелось сказать кому-то, лучше даже первому встречному, с кем больше никогда не увидишься: «Мне плохо! Разваливается семья. Нелепо, беспричинно. А я ничего не могу поделать! Слава богу, теперь это позади. Твоя дружеская поддержка и участие помогли мне...»

 — Сейчас будет здесь, — Антон положил трубку. — Рядом с домом стоянка такси.

 — Набери ее номер еще раз.

 Антон покрутил диск.

 — А теперь занято... Еще?

 — Не надо.

 Раздался звонок — Антон снял трубку, передал Денисову. Его разыскивала дежурная по автоматической камере хранения, работавшая прошлой ночью.

 — Просили позвонить? — закричала она на другом конце провода.

 — Это еще утром!

 — А меня не было весь день: семинарские занятия, зачеты... — Она училась на вечернем отделении института инженеров транспорта. — Сейчас только узнала. Что хотели?

 Денисов представил, как дежурная сняла очки, близоруко и весело щурится.

 — Видели вы ночью заявительницу? Насчет восемьсот девяносто шестой ячейки?

 — С вами? В отсеке? — Она не поняла.

 — До нас! Раньше, чем она обратилась в милицию.

 — Видела.

 Это как раз и было ему нужно.

 — Она была одна?

 — Мне кажется, заходил еще мужчина! — прокричала дежурная.

 — В очках, в джинсах...

 — Вроде да.

 — В какое примерно время?

 — Перед тем, как ей к вам пойти. — Голос чуть поутих и снова набрал силу. — А письма нашлись?

 — Нашлись.

 — Она ведь вначале и заявлять не хотела! А я ей подсказала! Про вас и про капитана Сабодаша...

 Денисов положил трубку.

 «Так все и было. — Он мысленно подытожил разговор с дежурной. — Женщина сперва не собиралась обращаться в милицию по поводу пропажи, но потом решилась. Это был с ее стороны импульсивный и не очень хорошо продуманный шаг. Дежурная даже и не подозревает о последствиях своего совета...»

 — Гурина увезли. — Антон успел еще раз переговорить с дежурной частью и все знал. — В суд его теперь доставят, видимо, уже под конвоем...

 В коридоре раздались шаги, короткий стук в дверь.

 — Входите.

 — Нашлись?!

 — Нашлись.

 — И все из-за меня... Представляю, как вам пришлось...

 — Пришлось.

 — Как я благодарна вам.

 Она скорее была напряжена, взвинчена.

 — Даже не верится, что смогу снова заниматься своей работой. Спокойно жить... Как это трудно: когда будто огонь бежит по кровле, а вы должны улыбаться, отвечать на вопросы... — Она еще выше забросила сумочку на плечо. Казалось, она никогда с ней не расстается. — А между тем все поставлено на карту...

 — Ставку определяем мы сами! — Антон не мог не вмешаться.

 — У вас, наверное, всегда все шло продуманно, положительно. Вы никогда не переступали черту!

 Она была не в силах остановиться:

 — Вас обошло разочарование, не было задето ваше честолюбие...— В тоне послышалось неожиданное, плохо скрываемое пренебрежение. Но тут же она спохватилась: — Извините, нервы! Зачем я это вам говорю...

 — От Максимова нет известий? — Денисов перевел разговор. — Мы здесь прониклись к нему уважением. Интересно, удастся ли ему что-нибудь большое?

 — Не знаю. — Она расценила его слова как поддержку. — От него ждут многого... А вот прогремит ли он!

 — А кто такой Федотов?

 Она свела брови!

 — О! Очень знающий и энергичный человек! Кандидат. Без пяти минут доктор...

 — Молод?

 — Сорок один год... — Она достала сигареты, зажигалку, положила на стол, сама осталась стоять. — Разрешите? Собственно, они с Сергеем однокашники...

 — Большой ученый?

 — Безусловно.

 «Поучительный урок, — подумал Денисов. — Хорошо, что мы смогли довести дело до конца».

 Она продолжила:

 — Федотов — человек действия. В этом смысле он как бы противоположность Максимову. Тот сомневается в каждом эксперименте, в каждом результате... А время-то уходит!

 —Вам ничего не удалось узнать о человеке, который появлялся ночью на вокзале?

 — Нет. — Она покачала головой. — В НИИ каждый второй в очках, в джинсах. Вы уверены, что он следил именно за мной?

 — Следил? — Антон снова вмешался. Он словно забыл об их с Денисовым уговоре. — Нет, он не следил. Он был вместе с вами.

 — Вы хотите сказать...

 — Через день-другой Максимов должен вернуться из командировки... И получить письмо, в котором его предупредили о махинациях Федотова. Представляете, какой разразился бы скандал! А тут защита... Кто-то решил во что бы то ни стало перехватить адресованное Максимову письмо...

 — Я ничего не понимаю! Если меня пригласили, чтобы нанести оскорбление, я уйду... Будем объясняться в другом месте! — Она щелкнула зажигалкой, но с места не двинулась. — Объяснитесь: в чем вы меня подозреваете?

 — Максимов иногда оставлял личные бумаги на рабочем столе. Вы знали, что его переписка шла через брата, и вместе с Федотовым...

 Денисов, внимательно следивший за заявительницей, понял, что они угадали. В глазах женщины что-то мелькнуло. Так в объективе фотоаппарата можно иной раз заметить убегающую шторку затвора.

 Антон продолжил:

 — ...Решили выманить у брата Максимова это письмо. Вы уговорили его привезти переписку на вокзал для того, чтобы предупредить будто бы грозящие Сергею неприятности. Потом, когда письма неожиданно исчезли из камеры хранения, вы, конечно, не собирались обращаться к нам. Вас подтолкнула дежурная. И вы решили: «А вдруг?!» Потом вы решили дать задний ход, но от вас больше ничего не зависело. Вы были ночью на вокзале не одна. Ваш шеф сопровождал вас. Правильнее сказать — охранял. Он и сейчас в курсе всего происходящего.

 — Каким образом?! Я сразу приехала. Рядом у нас стоянка такси... — Лицо ее побледнело.

 — После того как мы разговаривали, я сразу набрал ваш номер. Было занято. Вы сообщили ему о вызове... Может, он вас и подвез на своей машине? И ждет у зала для транзитных пассажиров...

 Она предприняла последнюю попытку протестовать:

 — Выходит, опасность, которой я подвергаюсь со стороны человека, покушавшегося ранее...

 Антон отстраняюще поднял руку.

 — Нет никакого полубезумца-мужа... Вы использовали этот миф, зная, насколько серьезно мы тут относимся к любой угрозе лишить жизни... Расчет был верный, а вот результат? Кроме того, уголовным законом действия эти преследуются.

 За окном пошел мокрый снег, запах сырости проник в помещение. Из-под Дубниковского моста появился скорый поезд, навстречу ему, по соседнему — первому главному — пути шла электричка.

 — Хотите знать, что вас подвело... — сказал Денисов. — Вы плохо осведомлены о характере взаимоотношений Максимова с его корреспонденткой. И, кроме того, та Беата, настоящая, не могла писать из Пицунды...

 Он достал конверт с цветным изображением Соловецкого кремля и штемпелем почтового отделения в Архангельской области.

 Женщина писала:

 «Несколько дней не буду на почте, не смогу ни с кем связаться, поэтому молю судьбу, чтобы это письмо застало тебя в Москве, и ты сумел бы что-то предпринять. Столько раз я просила тебя поспешить с публикацией. И вот!.. В аэропорту, ожидая рейса, я встретила — кого бы ты думал? — милейшего Юрия Михайловича, твоего первого шефа. Он летел в Киев. Его провожал Федотов. Он, как обычно, ужом вился вокруг...»

 Начав читать, Денисов уже не мог прерваться, Антон нетерпеливо прошел по кабинету.

 «...Когда Федотов на несколько минут отлучился, Юрий Михайлович достал из портфеля заявку Федотова на научное открытие. «Дали на отзыв, — пояснил он мне. — Тут есть кое-что любопытное для вас с Сергеем. Ведь вы по-прежнему занимаетесь поверхностным слоем?» Он показал заявку. Я начала читать и не поверила своим глазам: весь третий раздел — твой метод. Слово в слово! Я успела еще быстро просмотреть таблицы. Главные цифры эксперимента все экстраполированы. Конечно! У Федотова же не было времени поставить свой собственный эксперимент! Я помню начало нашей основной таблицы, у него эти значения гораздо выше. Когда Федотов вернулся, я не смогла с ним спокойно разговаривать. Юрий Михайлович как раз спрятал заявку в портфель, и Федотов, по-моему, догадался о том, что я все знаю. «В Пицунду?» — спросил он, хотя несколько минут назад уже задавал мне этот вопрос. Я смогла только кивнуть. «Там сейчас чудесно...» Тут объявили рейс Юрия Михайловича. Федотов пошел его провожать до трапа, и я простилась с ними...»

 «Я рада, — шло дальше в письме, — что в то время, когда все думают, будто я в Пицунде, я здесь, на Севере. Могу наконец прийти в себя после всех неурядиц минувшей осени. Я говорила тебе: деревня наша почти у самого Боже, избы, улицы, баня — все в снегу. Тишина и удивительно спокойно. Я с надеждой смотрю в будущее и, кажется, скоро забуду про...»

 Окончание письма было на тетрадном листке, который Гурин обронил вместе с ворохом спецификаций и накладных на рыбопродукты у себя в прихожей.

 «...рентгено-электронный спектрограф. Вот все. Поспеши с публикацией. Целую. Беата».

 Свет погас в три шестнадцать, в ночь на двадцать шестое августа, через тридцать с лишним минут после отправления из Москвы: что-то грозно треснуло на групповом щите между туалетной комнатой и служебной, и вагон погрузился в темноту.

 Перед тем с ходу проскочили безлюдные платформы — Бирюлево-Пассажирское, Расторгуево, впереди был город Домодедово с известным аэропортом. Большинство пассажиров спали, сморенные душной ночью, вокзальной суетой. Посадка приходилась на глухие часы суток.

 Суркова, проводница одиннадцатого купейного, не пошла в штабной вагон к бригадиру, прикорнула у себя в служебке, накоротке, головой к двери. Поезд был дополнительный, на время пика пассажирских перевозок собранный по вагонным депо, — за лето в нем привыкли к неожиданностям,

 Проснулась она внезапно, сразу не поняла, в чем дело. Мигнула фонарем, поднесла к часам на руке.

 «Три сорок шесть...»

 Состав равномерно потряхивало на стыках.

 — Товарищ проводник!..

 Узкоплечему человечку на пороге было не меньше семидесяти: голый стариковский череп, ребячья пижама, большие, как капустные листы, уши.

 Впереди, за десять вагонов, загудел электровоз — вкрадчиво, но мирно. Человек переждал.

 — Пассажира в третьем купе убили.

 Голос его при этом оставался спокойным.

 Дверь третьего купе оказалась приоткрытой. Луч со слепым пятном посередине потянулся к столу, все остальное в куне было в тени: бутылки, еда. Слева спали: внизу — женщина, на верхней полке — мужчина.

 Суркова повела фонарем. Пассажир на двенадцатом месте вверху полусидел, склонившись к коленам, лицо было повернуто к двери. Косивший, лишенный жизни глаз следил за всем, что происходило в купе.

 Человечек в пижаме стоял в коридоре.

 — Надо сообщить... — он замолчал.

 Проводница заметила, что лоб его испачкан в крови.

 — Бегите в девятый вагон, пусть бригадир Шалимов идет сюда... — она показала в тамбур, почти не видимый в темноте. — Погодите, как ваша фамилия?

 — Зачем? — Он растерялся.

 — На всякий случай. Спрашивать будут: кто обнаружил, как?

 — Ратц. Из Хмельницкой области я. Бывшая Каменец-Подольская...

 За окном показались Топилы: сотен пять одинаковых двускатных крыш вразброс, сады, антрацитово-черная земля. За штакетником виднелись заросшие травой прогоны. Под насыпью лежало стадо, бородатый пастух, запрокинув голову, пил из бутылки молоко.

 В дополнительном наступил «час умывания». В коридорах все чаще попадались пассажиры.

 Денисов осмотрел «кассы» в последних вагонах. Большинство билетов были самопечатными: аккуратные пригласительные билеты в поездку, четкие ряды цифр. Автоматизированная система связывала кассиров с вычислительным комплексом, электронный мозг подбирал места, подсчитывал. Кассирам оставалось вставить пронумерованный бланк в пишущую машинку, нажать клавишу.

 Пассажир, бравший билет после Голея, получил бланк «Т № 124325», следующий — «Т № 124326»...

 Денисов находился в четырнадцатом, когда поездное радио объявило: «Товарищ Денисов, зайдите к бригадиру поезда».

 — Вас, — полусонная проводница четырнадцатого тряхнула головой. — Надо же! Первая ночь, когда из Москвы отправляемся, всегда кажется за две. Никогда не привыкну...—Пока Денисов смотрел «кассу», проводница несколько раз засыпала.

 «Да, свидетелей в ночном поезде найти трудно...» — уходя подумал Денисов.

 В своем бригадирском, на одного человека, купе Шалимов был не один. Увидев Денисова, он кивнул на сидевшего против него прямого как палка, худого человека с бородой клином и узловатыми красными морщинами. Человек словно пролежал ночь лицом вниз на связке канатов.

 — Я почему вызвал?! Вот у них... — Шалимов надел очки.

 На столике лежал зеленоватый бланк. Денисов прочитал: «Т № 124325...»

 — Понимаете? — Шалимов незаметно подмигнул. — Короче: проездные документы до конечного пункта.. ^

 Пассажир не без интереса наблюдал за ним:

 — Другие, безусловно, едут до Троекурова...

 Бригадир растерялся:

 — Почему до Троекурова?! И до Астрахани...

 — Вы серьезно?! — спросил пассажир.

 Денисов показал визитную карточку. Обычно было нетрудно решить: кому следовало представиться по форме — с удостоверением и кого могла удовлетворить визитка и даже способствовать разговору.

 — «Инспектёр де инструксьон криминель Денисов...» — прочитал бородатый, карточка была на двух языках. — Очень приятно. Шпак... Еду в этом вагоне, — он достал паспорт. — Чем могу быть полезен?

 Паспорт был в кожаной обложке. Полистав, Денисов вернул его бородатому.

 — Вы из Кагана?

 — Да, там я живу. Под Бухарой. Любопытные места.

 — Это есть.

 Денисову пришлось два дня провести в командировке в Бухарской области, в Гиждуване. Ничего особо примечательного в самом Гиждуване он не нашел, но Бухара запомнилась, а в ней Бала-Хауз, ансамбль — водоем, минарет и мечеть.

 — Любопытные? А что там? — Шалимов заинтересовался.

 Шпак пожал плечами.

 — В самом Кагане ничего. — Узловатые морщины на его лице были красными, а глаза и борода одинакового пронзительно-серого цвета. — Раньше охота была, фазаны...

 — Через Бейнеу, Кунград в Астрахань не ближе? — спросил Денисов.

 — Привыкли уже через столицу ездить.

 — Ваша профессия?

 — Инженер по фармацевтическому оборудованию.

 — Надолго в Астрахань?

 — В отпуск, — Шпак словно еще больше выпрямился.

 Со взаимными представлениями было покончено.

 — Билет компостировали на вокзале? — Денисова все больше интересовал Шпак.

 — Позавчера. В первой половине дня.

 — Очередь была большая?

 — По московским меркам, может, и ничтожна, но для Кагана... — Шпак пожал плечами.

 — Кто стоял впереди вас? Мужчина, женщина?

 — Мужчина. Я предупреждал его, когда отходил пить воду. По-моему, в очках... — Шпак коснулся оконечности бороды. — Лица не рассмотрел. Он что-то держал в руке.

 — Может, баул?

 — Не помню. Это имеет отношение к преступлению?

 — Вы уже знаете?

 — Весь поезд в курсе дела.

 Денисов показал на бланк, лежавший перед Шалимовым.

 — Вы стояли позади убитого.

 Шпак несколько секунд молчал.

 — По-моему, он с кем-то разговаривал.

 — С кем?

 — Не помню. Речь шла о гостинице. — Шпак спрятал паспорт в карман, аккуратно пригладил снаружи. — Нашему брату, транзитному, с гостиницей туго. Но пострадавший, между прочим, устроился... Об этом они говорили.

 — Это все?

 — Да.

 Шалимов составил очередную телеграмму о наличии свободных мест, спрятал в планшет.

 «Негусто, — подумал Денисов, — хотя какой-то пробел, безусловно, заполнен».

 Он спросил еще:

 — Вы не видели пассажира с собакой?

 — В поезде?

 — Или во время посадки...

 Шпак задумался.

 — В поезде — нет. А на перроне... — Он сидел, по-прежнему неестественно выправив спину и шею. — Кого-то держали, кто-то побежал звонить в милицию. Толпа возбужденных людей... Спрашиваю: «В чем дело?» Оказывается, пассажир пнул собаку, его задержали.

 — Где это случилось?

 — Недалеко от багажного двора.

 — Перед отправлением?

 — Около часа ночи. Имеет ли это отношение к вашему вопросу? — Шпак повел серыми пронзительными глазами. — Сцена, между прочим, прехарактернейшая. У животного нашлись десятки защитников. И это на вокзале, где ни у кого ни секунды свободного времени! Интересно, собрались бы все эти люди, если бы хулиган пнул вас или меня? Или оскорбил бы женщину?

 — Мичуринск!..

 Знакомое мрачноватое здание возникло неожиданно посреди залитой солнцем платформы. С торца его были тоже пути — там шла посадка на пригородный.

 Яростно скрипнули тормоза, загремело перронное радио.

 — Штоянка... — Дикторша словно перекатывала во рту что-то горячее. Денисов разобрал два последних слова: — Опожданием... шокращена...

 Мимо бюста великого садовода Денисов пробежал в вокзал. Дежурный располагался в первом этаже мрачноватого здания, против парикмахерской. И на этот раз удушающий запах шипра наполнял помещение.

 — Оперативная группа? С поезда? — Молодой незнакомый лейтенант, моложе Денисова, с выгоревшими напрочь ресницами, черным от загара лицом, был наготове.

 — Телеграмма!

 В конверте лежала свернутая вдвое узкая полоска бумаги. Денисов нетерпеливо развернул:

 Это была ориентировка «Всем, всем», отправленная после вскрытия трупа.

 Дежурный уже подавал трубку.

 — С Москвой говорить будете?

 В Москве, в старом, не подвергавшемся реконструкции крыле вокзала, долго не отвечали. Наконец послышался знакомый голос:

 — Слушаю.

 «Апай-Саар...»

 — Денисов.

 — Привет!

 Ты тоже занимаешься убийством в астраханском? Он не стал никого звать к телефону: каждая секунда была на учете. Кроме того, ему как раз и был нужен этот маленький невозмутимый инспектор.

 — Подняли в шесть. Можно считать, занимаюсь, — сказал Апай-Саар.

 — Пострадавший — москвич?

 — Голей? Иногородний. Прописанным в Москве не значится.

 — По Кировограду?

 — Тоже нет.

 — Гостиницы проверяли?

 — Все делается.

 — Осмотр перегона дал результаты?

 — Пока нет. Что у вас?

 Пассажир пропал ночью... Из тринадцатого вагона Я послал сообщение, приметы.

 — Вот это новость!

 — Ш-шештого пути... — донеслось с перрона. — Отправляется...

 Денисов заторопился.

 Кроме того, потерпевший прямо-таки настойчиво искал пассажира с собакой... Надо проверить! На багажном дворе около часа ночи произошел инцидент: кто-то ударил собаку. Вызвали постового... Кому что известно?

 Было слышно, как там, в Москве, кто-то щелкнул зажигалкой.

 — Вы же сами были на посадке!

 — В качестве пассажира... Что я видел! Обязательно проверь...

 Дежурный с выгоревшими ресницами тревожно встал у окна. Перронное радио молчало. Сколько прошло после объявления дикторши: минута? три?

 — Теперь главное: ты кого-то записал на платформе... — Закончить он не успел.

 — Отправился! — тонко, почти фальцетом крикнул дежурный. — Пошел! Быстрее!

 — Телеграфируй по ходу астраханского. Сейчас каждая мелочь....

 Девушка-сержант, которую Денисов сразу не заметил, настежь открыла дверь —волна приторного запаха ворвалась в помещение. Дежурный почти силой выхватил у Денисова трубку.

 Рослая, в кожаной юбке проводница тринадцатого, Галя Пятых, встретила Денисова и Антона как давних знакомых...

 — Чайку? Кофе? Хотите в ресторан за лимоном сбегаю?

 В ней все было чрезмерно — голос, доброжелательство.

 — Не стоит, пожалуй. Пришел пассажир? — спросил Антон.

 Пятых покачала головой:

 — По всем вагонам прошла. И по радио объявили. Пропал.

 — Покажите его купе.

 Она пошла впереди, занимая почти весь просвет узкого коридора. Остальное закрыл собою Антон. Купе было последним в ряду.

 — Открывать?

 — Пригласите двух пассажиров, — Антон поправил форменный галстук-регату, который надел, несмотря на жару. — Можно из соседнего.

 В присутствии понятых Денисов «тройником» открыл дверь.

 Вагон был поставки до шестьдесят третьего года — с шестью пепельницами в купе — четырьмя внизу и двумя над верхними полками. Вместо пластика для внутренней облицовки был использован линкруст с унылым рисунком цвета старости.

 — Тишина и покой, — сказала Пятых.

 Следов ехавшего в купе пассажира не чувствовалось. Три полки были застелены, к ним никто не прикасался, на четвертой — постель была смята в середине. Денисов осмотрел пикейное покрывало — его не поднимали, подушка выглядела только что взбитой.

 Было трудно представить человека, просидевшего ночь, не сдвинувшись с места.

 — Чудно, — заметил один из понятых — моторный, с колючими глазами. — Купе заперто, никого нет. Что же он, в окно вылетел?

 Второй пожал плечами:

 — Может, у него ключ был?

 — Мне, например, ключ не вручили!

 — Милые! — Пятых словно осенило. — Вот ведь это кто!

Который того человека в одиннадцатом!.. Понимаете?! Суркова говорила: «Дверь в тамбуре открыл ключом, выскочил!» Поручень в крови!

 Денисов осмотрел коврик, все шесть пепельниц. В одной, над верхней полкой, оказался пепел сигареты. Пассажир внизу не курил, не отодвигал занавески, не опускал штору. Между подушкой и стенкой купе остался его портфель — потерявший форму, похожий на спущенный футбольный мяч.

 — Интересно, что там? — Пятых увидела, как Денисов осторожно, чтобы не оставить следов, переносит портфель на стол.

 Латунный замочек оказался незаперт. Денисов извлек завернутый в газеты пакет: пуловер, несколько рубашек. Особняком лежали фирменная коробочка Ювелирторга, электробритва, брошюра о героях Аджимушкая. В соседнем отделении Денисов нашел обернутые бумажной салфеткой бутерброды, бутылку чешского пива.

 Денисов сложил обнаруженное на столике, расстелил газету, вытряхнул из портфеля мелочь: шариковые стержни, запонки. Газета была июньская, старая, во весь разворот выведено крупно: «Клубной самодеятельности пристальное внимание».

 В коробочке Ювелирторга лежали кулон и тонкая золотая цепочка Бронницкой ювелирной фабрики пятьсот восемьдесят третьей пробы.

 — В подарок вез, да не довез...“-сказала Пятых.

 — Убийца ехал в тринадцатом вагоне. А потом прошел в одиннадцатый, вырубил групповой щит, убил Голея и скрылся. — Вернувшись к себе, Антон устроился у окна, снял рубашку. — А вдруг не так?

 Денисов положил голову на стол и почувствовал, что устал, буквально валился от изнеможения. Ощущение это появилось внезапно, противиться ему не было сил.

 — Если и его тоже... Того, что ехал в тринадцатом? Только не нашли пока?

 — Кроме Голея могла быть еще жертва? — Денисов мыслил с трудом. — Труп?

 — А вдруг жив? Попал в больницу? Никуда не заявил... А может, оттого и постель не смята, что вывели из строя раньше, едва отъехали от Москвы? — Антон обхватил руками колени — толстый рыжеватый Будда в брюках с кантами.

 — С какой целью?

 — Легко представить: теперь все подозрения на него... того, кто исчез. Ты вспомни кулон, цепочку...

 За Сабуровом Денисов заснул, подложив руки под голову, сдвинув лежавшие на столе бумаги. Когда он проснулся, солнце светило прямо в купе — направление поезда снова сменилось. Часы на руке показывали тридцать шесть минут первого. Сабодаш — в рубашке, хотя и незастегнутой, при кобуре — разговаривал с Феликсом, официантом-разносчиком, который стоял у порога с корзиной, полной молочных пакетов.

 — Как себя чувствуешь? — спрашивал Антон. — А то совсем позеленел...

 — Утром-то? — Тот насторожился... — Ерунда... Ночь без сна. И духота... — Куртка у него на поясе была разорвана, сквозь дыру проглядывала загорелая складка.

 Денисов сдвинул занавеску. Пока он спал, Антон задернул ее, спасая от прямых лучей.

 — Работы много? — спросил Сабодаш. — Ты садись...

 Феликс покосился на кобуру, однако сел, поставил корзину у ноги.

 — Работы как всегда. Не спалось... Я вообще не сплю в поездке... Нервы, что ли?

 — В твои годы!

 Официант-разносчик был молод, с начинающимся брюшком.

 — Возраст ни при чем.

 — По составу ночью ходил? — продолжал Сабодаш.

 — Было.

 — Было? А мы по радио обращались, искали очевидцев... Когда ты приходил ночью, свет горел?

 — Сначала горел, — Феликс отвечал неуверенно, — в темноте тоже проходил.

 — Куда?

 — В хвост состава, по-моему.

 Денисов слушал, пробуждение оказалось неожиданно легким.

 — Пострадавшего видел?

 — Убитого? — Официант подумал. — Видел, когда еще свет горел. Он разговаривал с пассажиром.

 — С кем? Помнишь?

 Феликс пожал плечами.

 — Ты его соседей по купе знаешь?

 — Знаю. Старичок. А еще — высокий, в джинсах. Нет, с ним стоял другой. По-моему, не из этого вагона...

 Антон оглянулся на Денисова: слышит ли?

 — В одиннадцатом я этого пассажира не видел.

 — Какой он из себя?

 — Немолодой...

 — Я сам не молод, — сказал Сабодаш, — скоро тридцать. И Денисов тоже. Он, правда, моложе. Сколько ему на вид?

 — Лет сорока...

 Денисов вспомнил Пятых: «Пожила людина».

 — Где они стояли? — Антон был явно в ударе.

 — У служебки...

 — Любопытно!

 За окном показались дома — Феликс обрадовался.

 — Тамбов! Областной город, а пять минут всего стоим! Разрешите, — он показал на пакеты с молоком. — Жара! Сразу киснет...

 Поезд замедлил ход.

 — Сорокалетний мужчина из другого вагона, — подытожил Антон. — Может, тот самый? Исчезнувший? Проводнице даже ты кажешься староватым...

 Денисов внимательно слушал.

 — ...Пассажир этот приходил в одиннадцатый вагон к Голею и не вернулся.

 — А потом?

 — Потом настала очередь самого Голея!

 В станционную милицию Антон отправился один, Денисов ждал в купе. Вокзал был залит солнцем, казалось, вокруг нет клочка земли, не пронизанного палящими лучами.

 Перрон был пуст. Пассажиры прятались в тень, под козырьки вокзальных павильонов, в залы. Никто не оставался на расплавленном асфальте. Под тентом ближайшего киоска Денисов увидел Марину, разговаривавшую о чем-то с проводницей. От головы поезда рядом с дежурной по станции шел Шалимов.

 Антон появился перед отправлением, в обеих руках нес яблоки.

 — А как с телеграммами?

 — Пока нет.

 За обедом Марина и Антон снова говорили о субботних вылазках за город. Как бывает, разговор малознакомых людей касался одной счастливо найденной темы.

 — ...Глаза страшатся, а руки делают! Как подумаешь: в пятницу собрать детей, спальные мешки! Все эти котелки, поводки, ошейники... — Круглая большая оправа делала ее лицо моложе. Из-за чуть затемненных стекол следили внимательные глаза. — Оторопь берет! Отправила бы одних, сама бы до понедельника с тахты не вставала... Но приедешь к реке — тишина, птицы. До утра сидим, стихи читаем, смотрим на костер. Тем не менее все высыпаемся!..

 — Понимаю.

 — И всю неделю — ожидание поездки, — она улыбнулась. — Помните, у Вероники Тушновой: «Счастье —что оно? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним...»

 — Цветов много в Сумах?

 — Очень. У гостиницы в Москве гладиолусы, настурции. Но у нас больше. Аромат на весь город.

 Денисов смотрел в окно. За Тамбовом в направлении Рады тянулся смешанный лес. Поезд перерезал овраг. По обоим склонам строго вверх росли деревья.

 — Стоит ли ехать на Каспий? — Он с трудом оторвался от прочерченных ими вертикалей. — Если так хорошо дома?

 Наискосок, через два столика, снова сидел Ратц, скучный, похожий на высохший глиняный сосуд. Одинаково тусклый свет исходил от его нержавеющих металлических зубов и потухших голубоватых глаз.

 — Поездки кончились, — Марина отодвинула прибор. — Распалась компания.

 — Поссорились?

 — И не ссорились. На работе встречаемся, разговариваем. Распалась, и все. Теперь каждый по себе.

 В конце обеда появился Вохмянин с толстой общей тетрадью. По просьбе Денисова Шалимов подобрал купе, где завлабораторией мог готовиться к симпозиуму.

 Антон продолжал прерванный разговор, Денисов снова ему позавидовал: сам он был скован, боялся что-нибудь упустить. Как будто день и ночь все играл одну и ту же сложную турнирную партию...

 — ...Он увлекается магнитофонами... — сказала Марина.

 Денисов понял: Антон спросил о муже.

 — Сколько их перебывало! То что-то не отрегулировано, не доведено. То меньше, чем хотелось, ватт на выходе. Разъем двухштамповый вместо одноштампового...

 Антон кивал.

 — ...Он способный, талантливый. Недавно вернулся из командировки в Италию. Евгений переживал, когда так получилось с компанией, — Марина поправила очки. — Мужчины наши — друзья по институту, все с одного выпуска, «мушкетеры». Только жены перезнакомились... — Она обернулась к Денисову: — Как по - вашему? Меня еще будут тревожить?

 За стеклами мелькнуло беспокойство.

 — Насчет Голея?

 — Придется приезжать, давать показания? По существу, я ничего не знаю!

 Денисову показалось: она сейчас расплачется.

 — Закон есть закон.

 — Я хочу быть объективной. Не было в купе ничего, кроме этой стычки Голея с Ратцем.

 — Так вы считаете?

 Тот же закон, однако, запрещал Денисову настаивать. Беседа со свидетелем за столиком купе, в вагоне-ресторане даже по поводу только что совершенного преступления оставалась беседой, а допрос — допросом, процессуальным действием со взаимными обязанностями, правами, протоколом.

 — Голей что-то сказал...

 — А Ратц?

 — Может, у них старые счеты? Ратц побледнел. Слово «война» я определенно слышала.

 Денисов помолчал.

 — Но вначале было все мирно?

 — Вполне.

 — Если бы они были знакомы раньше, вы бы заметили?

 — Конечно!

 — Еще вопрос. Кто открыл шампанское?

 — Может, Игорь Николаевич? Голей, я знаю, проткнул пробку, чтобы не выбило.

 — Странно.

 — Мне это было тоже в новинку. Ратц дал свой ножик

 — У него был нож? — спросил Антон.

 — Он не сказал? — Марина удивилась.

 Из раздаточной показался Феликс. От Денисова не укрылось: официант-разносчик вздрогнул, увидев обоих сотрудников милиции.

 — Вы спрашивали еще о сторублевых купюрах... Я не видела их, — она словно спешила снять с себя подозрения. — На вокзале он не расплачивался в моем присутствии!

 Ее слова навели Денисова на мысль.

 «А ведь такой свидетель есть! — вспомнил он. — Шпак! Житель Кагана... Он стоял у кассы позади Голея, мог видеть сторублевку! А то и все восемь тысяч!»

 — Вы спросили, какое впечатление произвел Голей, — Вохмянин остановился в проеме двери. — Трудный вопрос. Вроде того: имеет ли электрон собственную массу или масса его ноля и есть собственная... — Он достал взглядом до столика, где лежали телеграммы, и снова посмотрел на Денисова. — Не помешал?

 — Нисколько, — хотя заведующий лабораторией появился не вовремя.

 — «Мы» — в большей мере то, что нас окружает. Друзья, близкие, наше прошлое. Масса нашего поля. Она и есть наша собственная масса. В последнее время меня это все больше интересует. — Он по-прежнему не расставался с незажженной холодной трубкой.

 — Теория поля? — спросил Антон.

 — Психология, состояние личности.

 — Смотря что в данном случае считать массой, — Сабо-даш приготовился возражать.

 На столике лежали знаменитые картофелины из Иконоковки, их принесла Суркова.

 — ...Реальность поведения...— Вохмянин затянулся воображаемым дымом из трубки. — Голей показался мне личностью. — Он ограничился общей постановкой вопроса.

 Спор утих, не успев разгореться. Вохмянин обратил внимание на полиэтиленовый пакет с телеграфным бланком, лежавший на столике. Бланк не отослали, потому что осматривавший купе эксперт обнаружил лишь мазки, непригодные для идентификации.

 — Кто, по-вашему, мог принести бланк в купе? — Денисов показал на пакет. — Вы видели его раньше?

 — У Николая Алексеевича.

 — В купе?

 — У касс... — Вохмянин отвечал неуверенно. Он по-прежнему держался своей версии о том, что прилетел в Москву не двадцать третьего, а двадцать четвертого. — И в купе. Когда сидели...

 Денисов повернул бланк, показал написанные карандашом цифры: 342.

 — Это, наверное, рука Голея?

 Вохмянин сжал холодную трубку.

 — Не знаю... Между прочим! Может вас заинтересовать: сквозь сон я отчетливо слышал, как Ратц разговаривал...

 — Вкупе?

 — Причем довольно долго*

 — О чем?

 — Не знаю. Вот я что думаю: в себе ли он?

 — Может, кто-то входил в купе... — Антон недоговорил.

 В окно ударил вихрь пыли. Совсем рядом замелькали тамбурные площадки встречного поезда. По голубым поручням Денисов узнал фирменный «Саратов» —«Голубое на зеленом». Оба локомотива на несколько секунд словно удвоили мощности. Стучали колеса. Наконец раздался последний стук — дополнительный будто выскочил из тоннеля. Скорость его сразу упала.

 Вохмянин поднялся.

 — Откуда ваша фамилия? — поинтересовался Сабодаш. — «Вохмянин».

 — Вохма, — завлабораторией сунул трубку в карман. — Река есть, берет начало в Северных Увалах.

 — А я с Алтая,— Антон помахал газетой, как веером.—Там у нас какие реки? Катунь, Бухтарма, Бия да Чуя. Озер много... — Он достал папиросу. — Как отпуск, на Алтае меня уже ждут. Что ни старик там, то личность.

 — Вы не в том плане...

 — Шучу.

 С Денисовым Вохмянин простился дружески.

 — Экспресс, инспектор с отпускным удостоверением. Труп в купе, — он сжал холодную трубку. — История известна. В конце пути инспектор должен указать убийцу.

 — Голей испробовал все, чтобы скрыться от преследователей. Купил билеты в разные вагоны, сел в тринадцатый, незаметно перебрался в одиннадцатый... — Антон закрыл дверь, сбросил рубашку. Кобуру с пистолетом сунул в китель.

 Вблизи его мускулатура гиревика выглядела внушительно, особенно плечевой пояс. Говорили, у себя, на Алтае, Антон попал в сборную в течение пяти минут: пришел на соревнования зрителем, ушел — призером.

 — ...Обратил внимание? Пока он находился в тринадцатом, там начались неполадки со светом.

 — Обратил.

 Денисов помолчал. Как-то он играл в турнире против кандидата в мастера, известного в управлении шахматиста. Кандидат не принимал Денисова всерьез, болтал с болельщиками. Сделав очередной ход, он схватился за голову:

 — Поздравляю, сержант, — Денисов тогда ходил в сержантах, — твоя победа.

 Денисов наскоро оценил позицию. В случае размена противник сдваивал пешки. В эндшпиле для игроков определенного класса это значило многое. Выходит, кандидат ценил Денисова не так низко! Вокруг бросили игру, сгрудились за их доской. Тянуть с ходом было неудобно — Денисов пошел на размен.

 — Эх! — не выдержал кто-то. — Ты же мат ставил!

 Народ отхлынул. Партию Денисов быстро проиграл.

 В тот день, возвращаясь после игры, он поклялся никогда не делать ничего, чтобы представить себя легким, схватывающим на лету, — не таким, какой есть на деле.

 — Электрическое хозяйство здесь ни к черту, Антон! — Денисов вспомнил запылившуюся стенку группового щита, плохо прилегающие контакты.

 — А я что говорю?

 — И все можно на это списать. Кроме одного! — Он представил металлическую пластину, ловко наброшенную на клеммы группового щита. — Треск, наверное, был громоподобный!

 Антон снял с полки потемневшую от пота рубашку.

 — Но Суркова не слышала!.

 — Он, вероятно, и ждал, когда ее не будет в служебке! Здесь не все ясно.

 — Голей бежал в одиннадцатый, значит, был уверен в попутчиках, — Антон выставил рубашку в окно, встречного потока едва хватило, чтобы лениво покружить рукава. — Ну и скорость.

 — Однако не забудь! Убит он был именно в одиннадцатом!

 Антон кивнул.

 — Вообще-то мне симпатичнее другая версия. Голей вез большие деньги, боялся всех —людей, собак. Я обратил внимание: «По нескольку дней голодал, поэтому, дескать, сохранил жизнь...» Трус, хотя и неудобно о мертвом. Забивался в угол...

 За окном показался поселок, дополнительный пошел совсем тихо. У самых шпал снова махали руками дети. Антон помахал тоже.

 — В поезде линия Голея пересеклась с линией преступника, который разгадал Голея. — Он надел рубашку, проверил, застегнуты ли карманы. — Умысел на убийство возник случайно.

 — А переход Голея из одного вагона в другой?

 — С убийцей не связан. Как бы это объяснить?

 Денисов внимательно слупил.

 — Больной человек попал под машину, которая скрылась с места происшествия... —Антон встал, разминая ноги. — Тебе поручено найти виновных. Изучая историю его заболевания, ты хочешь сделать вывод о машине. — Описав полную окружность, мысль Антона возвратилась к исходной точке. — Убийство Голея заранее не готовилось.

 — Кефир? Печенье? — На пороге появился уже знакомый официант-разносчик. — Кухня откроется только перед Аткарском.

 — Перерыв на обед? — спросил Антон.

 — Вроде, — Феликс украдкой взглянул на торчащую из кителя кобуру.

 — Кефир Съедобный?

 — Свежайший.

 — Бутылку кефира, — Антон отсчитал мелочь. — И две пачки «Беломора».

 Феликс передал кефир и папиросы, сдачу положил на край стола. Было заметно, как он колеблется, не решаясь спросить.

 — Садитесь, — Денисов показал на полку.

 — Насчет того пассажира... — Феликс замялся, раскручивая на весу корзину с продуктами. — Необходимость не отпала?

 — Насчет пассажира?

 — Того, что стоял с потерпевшим...

 — Вы видели его?

 — Он едет в тринадцатом вагоне. Вафли сейчас взял. Три пачки.

 Это звучало неправдоподобно.

 Антон уже пристегивал галстук-регату.

 — Пошли.

 Пока Денисов запирал купе, Сабодаш и Феликс были уже в тамбуре. Денисов догнал их в тринадцатом. Несколько пассажиров выглядывало из-за дверей. Молодая пара в конце коридора, забавляясь, писала что-то на пыльных окнах. Хрипел транзистор.

 — Жена с ним, трое детей, — Феликс показал на дверь.

 Антон решительно ступил в купе.

 — Разрешите?

 Детей оказалось не трое — четверо. Младший мальчик спал на верхней полке, братья и сестры у окна хрустели вафлями. Сухая остроносая женщина, которую Денисов заметил утром в ресторане, и ее смазливый, похожий на цыгана муж ссорились.

 — ...Очень ей надо, — ворчал мужчина, когда Денисов и Сабодаш вошли, — только и дел у сестры, чтобы нас судить...

 Денисов привычно смоделировал предыдущую реплику:

 «Твоя же сестра осудит», — должно быть, сказала женщина.

 Так антрополог восстанавливает скелет по одной-един-ственной кости.

 — Симпатичный малыш! — Денисов показал на спящего. — Сколько ему?

 Взрослые молчали.

 Ответил кто-то из братьев:

 — Четыре!

 — Я думал, в школу ходит! Смотри, Антон!

 — Ест хорошо! — До Антона дошло. — Как я!

 Попытки наладить контакт со взрослыми некоторое время ни к чему не приводили.

 — Про амидопирин забыл? — Женщина была недовольна. — Со своим днем рождения ты ни о чем не помнишь!

 Антон присел и оказался как бы на одном этаже с супругами.

 — Болеет малыш?

 — Хронический тонзиллит, — женщина все же сдалась.

 — Море поможет!

 — Наши химкинские врачи тоже надеются...

 Антон обрадовался:

 — Вы из Химок? Два года там квартиру снимал. В Южных Химках. — Он представился: — Сабодаш Антон, капитан милиции.

 — Прудников Федор, — мужчина отер пот.

 Шаткий мир в купе мог быть каждую минуту разрушен, тишина напоминала о спокойствии дремлющего вулкана.

 — Вы приходили ночью в одиннадцатый вагон... — Денисов воспользовался моментом.

 Прудников поморщился. Возможно, этот ночной вояж и был предметом супружеского разбирательства.

 — Просто шел по составу.

 — Знакомы с пострадавшим... — Денисов наполовину утверждал.

 — Какое знакомство? Знали друг друга в лицо.

 Денисов сразу взвинтил темп:

 — Но вы говорили с ним! О чем?

 — Ни о чем... Вот и она тоже! — Он кивнул на жену.

 — Он к вам подошел или вы к нему?

 — Я.

 — Первая фраза?

 Мужчина снова отер пот, вытащил из кармана потемневший влажный платок.

 — Ресторан закрыт...

 — Тебя, Прудников, не остановишь! Неважно, что все закрыто...— Женщина потянулась к сумке. — Возьми чистый носовик.

 Почувствовав разрядку, дети затеяли возню.

 — Ты же знаешь, — сказал Прудников. — И потом день рождения!

 — Слыхали. Кем интересуется милиция? — спросила жена.

 — Ну, тем... — Он не хотел травмировать детей.

 — Что брал с нами билет?

 — Вы вместе покупали билеты? — спросил Денисов.

 Разговор был похож на беспорядочный обмен ударами в третьем раунде боксерских поединков.

 — В агентстве.

 — Много людей было у кассы?

 — Никого. Мы и он.

 — Кто получил первый?

 — Он.

 Денисов спросил:

 — Заметили вы, какими купюрами он расплачивался за билеты?

 — Сторублевой, — Прудникова что-то поправила на столе. — Хорошо помню. Сдачу давали со сторублевки. Четыре билета...

 — Купе? Целиком?

 Антон неудачно вмешался:

 — Растут Химки.

 Прудников получил передышку.

 — Строятся, — он незаметно перевел дух. — Южные вовсе не узнать.

 — Там работаете?

 — Сварщиком, жена контролером в цеху.

 — В какой вагон были билеты? — Денисов прервал воспоминания.

 — В одиннадцатый.

 — В тринадцатый!

 — В тринадцатый у нас. В одиннадцатый, — сказала женщина. — Точно помню.

 Они, несомненно, путали.

 — Пострадавший знал, что вы едете в одном поезде?

 — В одном? — Прудникова подняла брови. —Нет! Его поезд должен отправляться из Москвы сегодня...

 — Я удивился, увидев!.. — Прудников адресовал реплику жене. — Говорит: «Изменились обстоятельства!..»

 — Уточним, — Денисов снова вмешался. —В момент, когда вы разговаривали с Голеем...

 — Его фамилия Голей?

 — Да. Свет в одиннадцатом горел?

 — Было светло.

 — Где стоял пострадавший?

 — У служебки, напротив купе проводницы.

 О своем пребывании в одиннадцатом Прудников говорил неохотно, каждое слово приходилось словно вытаскивать из него клещами.

 — Были еще люди в коридоре?

 — Мужчина и женщина.

 — Кто еще?

 — Официант. Он тоже останавливался, разговаривал.

 Прудникова хотела о чем-то спросить, Денисов опередил ее:

 — С пострадавшим? Когда?

 — Сразу же. Потом заходил к нему в купе. — Прудников запутался.

 — Откуда вы знаете? Вы шли за официантом? — Денисов спешил, будто до гонга остались считанные секунды.

 — Я хотел спросить про вагон-ресторан. Заговорил с пострадавшим.

 — О чем же все-таки? — вмешалась Прудникова.

 — Насчет ресторана. А он, по-моему, спросил о собаке...

 — Знаешь, Прудников! — сказала жена.

 — Серьезно. Не видел ли я собаки в поезде...

 Словно догадавшись о чем-то, дети прекратили возню. В купе стало тихо.

 — У потерпевшего был пунктик — собаки, — констатировал Сабодаш.

 — ...Венгерские секции оборудованы генераторами постоянного тока. Это вам, должно быть, ясно...

 Когда Денисов пожелал ближе познакомиться с электрическим хозяйством, Шалимов, ни о чем не спрашивая, вызвал электромеханика. Вчетвером — четвертым был Сабодаш — собрались в служебке Сурковой.

 Электрик также не выказал ни удивления, ни заинтересованности. Убийство Голея находилось вне сферы его любопытства, знакомство с инспекторами не щекотало самолюбия — Денисов понял это, наблюдая прямую как доска, заносчивую спину электрика.

 — Клеммы и монтажные провода положено осматривать не реже раза в месяц...

 — С задней стороны щита? — спросил Антон.

 — Да. Проверить, соответствуют ли плавкие вставки току нагрузки, — держался он подчеркнуто небрежно, но дело знал. — В служебном отделении вагона на трех щитах — групповом, силовом и дополнительном — смонтированы пусковая защитная аппаратура и измерительные приборы...

 За Вертуновской дополнительный шел медленно, пока совсем не остановился. Волна нагретого воздуха ворвалась в служебку.

 — Выходить будете? — спросил Шалимов.

 Вокруг был луг, звеневший тысячами цикад.

 — Нет, — Денисов взглянул в окно.

 Никого из пассажиров он не увидел, только против вагона-ресторана официантка рвала для букета мелкие мучнисто-белые цветы. Откуда-то появился дог Судебского, сделал несколько прыжков, каждый раз чуточку зависая в воздухе. Сильный хвост со свистом рубил траву.

 — Гуляй, Дарби! — прохрипел невидимый Денисову Судебский.

 — ...Таким образом, электрооборудование включает генератор постоянного тока, аппаратуру стабилизации напряжения, кислотную и аккумуляторную батареи, силовые и осветительные приборы.

 Вряд ли электромеханик понимал, что от него требуется, но в том не было его вины — Денисов не смог сформулировать вопрос.

 — Повторите... — попросил Антон.

 Неумолчное отрывистое стрекотание цикад не затихало ни на секунду, пока дополнительный снова не двинулся в путь.

 Денисов остался у окна.

 Голей придавал отъезду из Москвы особое значение: билеты в агентстве были взяты заранее. Тем не менее он воспользовался другими, неожиданно ускорил день выезда.

 «Собирался ли Голей ехать вчетвером или с самого начала решил остаться в купе один? Кто выедет из Москвы по купленным в агентстве билетам?»

 ...Дальше, в поезде, было все проще, взаимообъяснимо. Голей пронес в тринадцатый вагон мятый, похожий на спущенный мяч портфель, посидел в купе ровно столько, чтобы Пятых и кто-то другой, коп/он опасался, ничего не заподозрили, перешел с баулом в одиннадцатый. Он знал, что в купе тринадцатого вагона до Ожерелья никто не появится, поэтому и закупил все места.

 «Но зачем? Собирался ли он вернуться за портфелем, за бронницкими ювелирными изделиями?»

 В окне служебки снова мелькали дворы, поезд не снизил скорости, тяжело загудел, начиная очередную кривую. Маленькие населенные пункты отворачивали лицо от дороги, окружали себя заборами, выставляли для обозрения пожарные лестницы, огороды, собачьи будки. Сами не ведая, они давали возможность заглянуть в повседневность, увидеть, что тщательно скрывали.

 «...Голей перешел в одиннадцатый и сразу начал иную — обычную вагонную жизнь. Ни от кого не таился, выставил шампанское, «Марсалу». У него нашлась еще бутылка боржоми. Трапезничал, вспоминал, как голодал, как умение обходиться без пищи спасло в свое время жизнь. Видимо, теперь, в одиннадцатом, у него были основания считать, что все идет хорошо.

 Что? Что «все»? Что шло хорошо?»

 — ...Значит, оставить вагон без света можно было и иными способами? — уразумел Антон.

 — Безусловно.

 — Но если был бы отключен только генератор...

 — Проводница подключила бы аккумуляторные батареи.

 — Вывод из строя щита наглухо лишал вагон света! И от генератора, и от батареи!

 Электромеханик собрал чемоданчик, готовясь уйти.

 — А что случилось вчера в тринадцатом вагоне? — спросил Денисов. — У Пятых?

 — Элементарно, — он пожал плечами. — Пробки перегорели.

 — Когда вы возвращались оттуда, в одиннадцатом свет горел?

 — Не помню. Кажется, был ажур,— он посмотрел на Шалимова. — Надо идти, бригадир. У нас не курсы электриков.

 — С гонорком, — заметил Антон, когда электромеханик ушел.

 Шалимов махнул рукой:

 — Будешь с гонорком, второй год в институт сдает — попасть не может.

 Антона клонило в сон. Он поднялся, пошел к себе.

 Едва заметный ветерок начал пробивать сквозь толщу неподвижного зноя. Жар балластной призмы, оснований контактных мачт — всего массивного, что оснащало дорогу, обещал долгую постепенную теплоотдачу.

 Денисов вернулся в купе, лег, положив руки под голову. Над ним было окно. Проплывавшие крестовины электростолбов уродливыми граблями бороздили небо.

 «...Трапезничали недолго. Голей почти не пил. Настроение было хорошее. Поцеловал руку Марине, произвел впечатление на Вохмянина. И все-таки он нервнотал. «Все время шевелил пальцами...» Поссорился с Ратцем. Что он успел перед гибелью? Разговаривал с официантом, с Прудниковым. Снова вспомнил о собаках...»

 Ландшафт за окном до самого горизонта был изрезан, овраги подходили к самой насыпи. Но едва Денисов успел их рассмотреть, овраги исчезли и вместе с ними исчезла насыпь, а сама линия скоро оказалась зажатой отвесными склонами, как в ущелье. Где-то, над астраханским, по краю ущелья тянул тепловоз. Состав стал выползать наверх, показались горы антрацита, дополнительные пути...

 Приближалась большая станция.

 «..А в это время — в три девятнадцать — в районе станции Домодедово, когда народу в коридоре стало меньше, со стороны туалетной комнаты кто-то отвинтил винты, вырубил групповой щит. Вагон погрузился в темноту...»

 Голосом Шалимова заговорило радио:

 — Наш поезд прибывает на станцию Ртищево...

 «...А в три сорок шесть Ратц разбудил Суркову: «В купе труп...»

 — Антон!..

 — Не сплю.

 Набежавший железнодорожный узел напомнил родную станцию — разбросанный парк прибытия, голубоватое марево над горловиной, длинный, на десятки метров, призыв вдоль брандмауэров: «Не курить!» Издали бросалась в глаза тельферная установка для погрузки почтовых контейнеров — с крышей вверху, без стен, похожая на поднятое над землей африканское жилище.

 Соскучившееся по прохладе население вагона поползло на платформу — казалось, ему не будет конца. Впереди Денисов увидел Ратца — старик был из тех, кто не упустит своего права быть первым, чтобы через минуту здесь же, у подножки, все-таки пропустить всех. Он задержал Антона. Когда Денисов последним оказался на платформе, фуражка Сабодаша маячила довольно близко.

 «Ничего, стоянка большая...» — подумал Денисов.

 Мимо ремонтирующейся — в строительных лесах — части вокзала прогуливалась Марина, два свежеиспеченных лейтенанта из десятого вагона конвоировали ее с обеих сторон. Там же стояли Прудниковы с детьми. Денисов направился к ним.

 Навстречу, никого не замечая, шествовали Судебский и дог Дарби. Все следили за ними.

 — А мы видели Дарби еще на посадке! — сказала Денисову Прудникова.

 У нее заметно поднялось настроение. Муж был прощен, рассеянно смотрел по сторонам. Ему, наверное, было жаль свой скомканный накануне день рождения.

 — В Москве? — спросил Денисов. — На вокзале?

 — Да, —ей хотелось казаться оживленной. — Лялечка первая увидела.

 Денисов посмотрел на дочь — точный слепок маленькой остроносой матери.

 — ...Дарби был на четвертой платформе. Мы долго следили. Особенно дети.

 Денисов хорошо знал вокзал:

 — Выходит, они садились в поезд с нерабочей стороны?

 — Не знаю. В Москве их было трое, — Прудникова безошибочно определила, чем его можно увлечь. — Еще высокий интересный мужчина. С сумкой.

 Денисов действительно заинтересовался.

 — Как он был одет?

 — В сером.

 — Описать можете?

 — Вьющиеся волосы, очки...

 — Возраст?

 — Лет тридцати семи.

 Денисов подумал.

 — Я не видел его в поезде.

 — Так ведь он остался в Москве! — Прудников, прислушивавшийся к разговору, засмеялся.

 — Остался?!

 Наверное, у Денисова был растерянный вид, Прудникова взяла его за руку.

 — Выдумали...

 Все, что он видел и слышал, примерялось и отрабатывалось им лишь как инструмент для раскрытия убийства.

 Прудникова поняла его огорчение.

 — Когда поезд отправился, он стоял на перроне. Без сумки. Видно, кого-то провожал... Может, хозяина Дарби?

 — Бог с ним, — Денисов взял себя в руки. — Тем более если без сумки.

 Простившись с Прудниковыми, он повернул по платформе назад.

 Сновали носильщики в непривычных глазу мини-фартучках, едва прикрывавших подбрюшье. В павильонах торговали варенцом.

 Против вагона в ожидании посыльных курил Антон.

 — Товарищ капитан, — появившийся одновременно с Денисовым инспектор линотделения был невысок, юрок, с утолщенным по-боксерски переносьем. В руке он держал пакет. Почта следовала во всевозрастающем объеме.

 — Спасибо. А это — от нас, — Антон передал подготовленные Денисовым сообщения и запросы.

 Поезд еще стоял.

 Денисов и Антон вернулись в купе, вскрыли пакет. 

 — Действительно, в тамбуре разлили вино... — Антон не стал дальше читать.

 Антон полез в карман за «Беломором».

 — Это же кошелек Голея!

 — Здесь еще о потерпевшем, — сказал Денисов. 

 — Любопытно, — Антон прикурил. — В «Южной» жила и Марина...

 Денисов кивнул.

 Последняя телеграмма была ответом на его, Денисова, запрос по телефону, она касалась обстоятельств ночной посадки на дополнительный астраханский: 

В скупых строчках было напоминание о душной ночи, мирном войске, двинувшемся с четвертой платформы на пятую; невозмутимый Апай-Саар, «Козленок», читающий мораль нарушителю правил посадки.

 Фамилию, записанную младшим инспектором, Денисов слышал впервые. Антон проявил интерес.

 — Карунас... Он имеет отношение?

 — Не знаю. На всякий случай следует объявить по поездному радио.

 Перед Аткарском снова осмотрели «кассы» всех проводников.

 Билеты с теми же литерами, что Голей сдал в тринадцатом вагоне, в поезде отсутствовали. Где приобрел их потерпевший — в состоянии ответить была только Пассажирская служба отделения дороги.

 В купе вернулись молча.

 — Пассажир поезда Карунас Петр Игнатович, — дважды объявило радио. — Вас просят зайти к бригадиру поезда... Карунас Петр Игнатович...

 Потом радио смолкло.

 Денисов достал записную книжку, Антон еще немного постоял у столика, вышел в коридор.

 Записная книжка Денисова была сводом ориентировок. Кроме того, Денисов вписывал в нее все, что требовалось запомнить или объяснить.

 «Признаки направления выстрела в тонкой преграде...»

 «Виды завязки узлов: «тройной галунный», «рифовый плоский»...»

 «Цифра пробы в золотниковой системе означает, что на 96 единиц веса сплава в нем содержится столько-то таких же единиц драгоценного металла...»

 И рядом:

 «Своя карма, своя роль в мире, порожденная нашей собственной природой. Лучше своя карма, выполненная с недостатком, чем чужая...»

 «Модус условно-категорического силлогизма...»

 Денисов обратился к заметкам, сделанным в поезде:

 «Кровь на руке Шалимова».

 «Винное пятно в тамбуре». Он искал решения, а находил новые вопросы.

 «Шляпа из нутрии».

 Записи были неодинаковой значимости и ориентации.

 «Скандал на багажном дворе: «Собрались бы эти люди, если бы хулиган пнул не собаку, а вас или меня? Или оскорбил бы женщину?»

 «Освобождение себя от труда есть преступление. Д. Писарев». Денисов заимствовал ее из блокнота потерпевшего.

 Он вернулся к первым страницам.

 «Приметы неизвестного, похитившего месячного львенка в Хабаровском аэропорту... Приметы похищенной картины Горюшкина-Сорокина «Зимний пейзаж села Ивановки» 47,5 к 25,3 см...

 Больные со сдвигом в прошлое адекватно не воспринимают реальной ситуации, а живут в далеком прошлом, действуют, разговаривают в соответствии с этой ложной ситуацией ...»

 Денисов захлопнул книжку. Ни одна из заметок ничем пока не могла помочь,

 «Fichet Bayche» — мелькнуло на обложке.

 На Международной выставке криминалистической техники в Москве представитель французской фирмы, выпускающей несгораемые шкафы, презентовал записную книжку любознательному экскурсанту — «инспектёр де инструксьон криминель Денисову». К сувениру прилагался объемистый доклад — «Развитие средств взлома сейфов во Франции за последние пятьдесят лет».

 — Аткарск! — Антон выглянул за дверь.

 — Я буду в купе.

 — Давай.

 Денисов взял записную книжку. Она раскрылась на той же странице, на какой Денисов ее захлопнул.

 «Больные... не воспринимают реальной ситуации, а живут в далеком прошлом, действуют... в соответствии с этой ложной ситуацией...»

 «О чем это?!» Он так и не вспомнил.

 Антон вернулся быстро. Поезд уже двигался.

 — Ничего нет. Надежда теперь на Саратов.

 — А что насчет Карунаса?

 — К бригадиру никто не приходил.

 «На вид тридцать пять лет, в сером костюме... — подумал Денисов. — Не его ли видела Прудникова рядом с Судебским и догом?»

 За Аткарском снова тянулись поля, повторялось пройденное. Но дали не были больше высвечены беспощадным солнцем. Краски стали тише. Неожиданно задул ветер.

 Они вышли в коридор.

 Денисов вспомнил:

 «Не видели ли вы собаки в поезде?» — спрашивал Голей у попутчиков. Так морской •бродяга из книжки, поселившись на берегу, интересовался, нет ли поблизости моряка на одной ноге.

 Пассажиры набились в коридор. В нескольких шагах от Денисова и Антона стоял Вохмянин, во рту завлабораторией сжимал трубку.

 «Каков Вохмянин в жизни?» Денисов попытался представить завлабораторией коллегой — инспектором вокзального уголовного розыска. Прием был испытанный.

 «В хорошей физической форме. Настроение ровное. Пониженное... — больше, пожалуй, он ничего не мог сказать, аттестуя. — Кумир милицейских дам — следователей, участковых инспекторов по делам несовершеннолетних. Находится под их опекой... — Денисов вступил в область чистой фантазии...— Личная жизнь окутана тайной, двое детей, старший неродной...»

 Он заметил, что ушел от чего-то реального, что следовало положить в основу характеристики.

 «Что именно?..»

 Из десятого вагона прошел Ратц, на минуту отвлек Денисова от наблюдений.

 «Незажженная холодная трубка! — Денисов внезапно понял. — Она деталь другого образа; Часть чужой биографии...»

 Мысль заработала в указанном ей направлении: он вспомнил цитату из записной книжки — о карме — роли, порожденной нашей собственной природой.

 «Завлабораторией пытается прожить чужую карму, не задумываясь, подходит ли она для него... Это ведь только кажется легким: примерить, как шляпу, чужую судьбу! — Денисову не раз приходилось думать об этом. — Человек, не знающий себя до конца!.. Какое зло может он принести себе и тем, кого он вольно или невольно вводит в заблуждение...»

 Почему Вохмянин скрыл, что провел в Москве лишние сутки? Как странно посмотрел в глаза, когда сказал: «В конце пути инспектор обязан указать убийцу!»

 За окном мелькнуло что-то похожее на маневровый паровозик — не «кукушка», значительно старше — трехосное, с классическим фонарем под керосин, словно снятым с вокзального портала.

 «Танк-паровоз?!— Денисов пожалел, что не мог рассмотреть. — Тендер определенно отсутствовал...»

 Вохмянин ушел в купе.

 Людей в коридоре заметно прибавилось. Где-то на половине пути между Аткарском и Татищевом остывший солнечный диск закатился. Кучевые облака хорошей погоды нарисовали вполнеба картину средневекового замка — с зубцами крепостных стен, косыми линиями подвесных мостов.

 — Потрясающий закат, — сказал кто-то.

 Картина замка просуществовала недолго. Ее смазали другие облака — высоко-кучевые, похожие на дымы.

 Кто-то у другого окна тоже успел заметить:

 — Здесь потрясающие закаты!

 В конце коридора было шумно: лейтенанты из десятого вагона увивались вокруг Марины. Теперь они пародировали популярные персонажи эстрады — Маврикиевну и Авдотью Никитичну, лепетали дурными голосами, прикрывшись платочками.

 — Потрясающий закат, — услышал Денисов опять.

 «Потрясающие закаты» порхали по коридору.

 — Ты представляешь гостиницу «Южную», Антон? — спросил Денисов.

 — «Турист» хорошо представляю — семь огромных корпусов. «Южную» — нет. Может, спросить у Марины?

 Шум в конце коридора тоже вскоре утих: Марина ушла к себе. Денисов вспомнил ее рассказ о Сумах, строчки стиха Вероники Тушновой — какое-то беспокойство жило и в Марине, его нельзя было не заметить.

 Лейтенанты из десятого вагона постояли еще для приличия, тоже ушли.

 Судебский провел на удавке Дарби. Аристократический дог пребывал в состоянии глубокого раздражения — урча, направился в тамбур.

 Неслышно появился Шалимов. Вместо формы на бригадире был мятый, мышиного цвета костюм, очки.

 — Инкогнито? — осведомился Антон.

 — Когда в форме, все издали видят... Так скорее выявишь недостатки, — он одернул пиджак.

 Денисов наблюдал, за ним. То, что у механика-бригадира, когда он надел очки, оказалось типичное лицо бюрократа, свидетельствовало об универсальности порока, но не могло помочь в раскрытии преступления.

 «Если я хочу больше узнать о ночной посадке на дополнительный, надо обратиться к хозяину Дарби... — подумал Денисов. — Действительно ли именно его провожал Карунас?»

 — Антон!

 Сабодаш поднялся тяжело — человек-гора, которого тысячами канатов привязали к вагонной полке.

 — Приляжешь? — Антон чиркнул спичкой, прикурил. — Где мы?

 — Скоро Эльтон.

 Быстро светало. Серое мелкорослое разнотравье бежало к горизонту, насколько хватало глаз всюду была степь с пятнами солончаков, со светло-каштановыми плешинами вдоль полотна.

 Сабодаш взял полотенце, туалетные принадлежности, вышел. Вернулся он свежеумытый, по-командирски сосредоточенный, в аккуратно вычищенной форме. Денисов с трудом перемог сон.

 — Посмотри пока корреспонденцию, Антон.

 — А ты?

 — Постою в коридоре.

 Не прошло и минуты — Антон показался из купе. В руке он держал телеграмму о Полетике-Голее:

 — Читает в дороге «Картины современной физики»! — В Антоне все кипело. — А как осторожен! Он — единственный, кто в купе отказался от шампанского!.. «По вкусу похоже на мадеру, но более сладкое...»

 Денисов кивнул:

 — Да, он пил «Марсалу»...

 — Только от смерти это его не спасло... Я вспоминаю роман Агаты Кристи, — Антон закурил. — Несколько человек покупают билеты в один вагон, чтобы привести в исполнение приговор над негодяем... Читал?

 От ночного грохота дополнительного ничего не осталось, мелко подрагивал под ногами пол. Наполовину степь, наполовину пустыня тянулась за окном, тускло-фиолетовая, без признаков жизни. Поезд дремал на ходу вместе с пассажирами.

 Перед Эльтоном показался официант-разносчик.

 — Не мог уснуть, — он не ожидал встретить в коридоре работников милиции.

 — Давно в поездках? — спросил Антон.

 — Не очень. Вообще-то я кондитер.

 — А здесь?

 — Здесь заработки выше, — Феликс успокоился, Денисов сразу это отметил.

 — Женат? — Антон закурил.

 — Заявление подали...

 — А она кто?

 — Ученица повара.

 Денисов провел глазами по куртке: разрыв на поясе был заштопан.

 — Подарки везешь? — спросил Антон. — Невеста, наверное, ждет? — Он не забыл про громоздкий багаж разносчика, который видели молодожены у поезда.

 — Какие подарки! — Феликс вытер мгновенно вспотевший лоб. — Надо же! Даже ночью духота... Да и как бы я успел! Прибыли в Москву с опозданием, через час отправились...

 За окном плыл Эльтон.

 — Попробую уснуть, — Феликс поднял корзину. Пустые бутылки на дне глухо звякнули, официант подоткнул на- ) брошенную сверху марлю.

 По рассветному небу, как льды в половодье, тянулись зеленоватые облака. Ветра не было, и течение облаков могло быть длительным и незаметным.

 Денисов снова подумал о модели доказательства. Собственно, модели не существовало» только намек. Самый принцип построения.

 «В какой момент я впервые подумал о ней?» Он попытался сосредоточиться.

 Через девятый вагон одиночно и группами шли в вагон-ресторан люди. «Постоялый двор, — пожаловалась Рита, — честное октябрятское!» Шпак как раз закончил рассказывать: «Старичок застучал в дверь, вместо бригадира поднял официанток...»

 «Вот! Против служебки появился директор вагона-ресторана, не останавливаясь прошел к себе... — Денисов с трудом добрался до главного. — В другом тамбуре хлопнула дверь, новая партия пассажиров во главе с магаданцем... Они не видели директора, — но! — и это было существенным, — если бы требовалось доказать, что директор вагона-ресторана находился у себя в купе, следовало допросить именно этих не видевших никого свидетелей!»

 Он заставил себя проследить мысль:

 «Если А не было в точках В, С и Е, то А находилось в Д... Надо найти свидетелей, которые не видели кого-то, кого должны были видеть!»

 Денисов потерял контроль — мысль, как лодка, лишившаяся руля, поплыла по течению.

 Вагон-ресторан покачивало, но не сильно. Прозрачный свет пустыни стоял в окнах.

 К приходу Денисова почти все столы были заняты—Антон, Шалимов, соседи Полетики-Голея по купе; кто видел или разговаривал с ним в поезде; молодожены, Прудниковы, Феликс.

 Официантка разнесла завтрак, посудомойка, не выпуская из губ сигарету, открывала «Айвазовскую».

 По знаку Антона Феликс освободил Денисову место у двери. Рядом директор что-то считал в тетради. По другую сторону прохода сидели Вохмянин и Марина. Дальше, за ними, устроился Ратц. Четвертый стул, у окна, пустовал.

 «Сложись иначе обстоятельства, — подумал Денисов, — его занимал бы сейчас Лука...»

 Вохмянин что-то писал в общей тетради. Пока Денисов смотрел на него, он не поднял головы.

 Первенствовал Судебский.

 — ...В каждом деле надо знать тонкости! Если кинолог — собаку хорошо знай, чтобы мог сказать, выгуленный пес или нет... Если следователь или инспектор, наблюдай — кто чего стоит!

 Хозяин Дарби обращался к Прудниковым, они занимали места в середине, за тем же столом сидели Шпак и проводница девятого Рита. Прудниковы-младшие играли во втором салоне. Дальше, в нерабочем тамбуре, маялся дог.

 В салон вошли еще люди. Проводницы двенадцатого и десятого никого не видели, но, по модели Денисова, должны были быть допрошены — вместе с электриком прошли в середину, к попутчикам магаданца. Сам магаданец устроился между Судебским и Пятых.

 До Астрахани оставалось недолго. Если бы погода благоприятствовала, на вокзале, под желто-красной крышей, очень скоро их ждала бы группа Газимагомедовой.

 Денисов вернулся к событиям на московском вокзале в момент отправки дополнительного.

 «Карунаса, который подходил к Судебскому перед посадкой, не интересовал рацион дога. Это так ясно!..»

 «Подошел, поинтересовался: «Чей дог? — рассказал Судебский. — Каких родителей? Чем кормим? Они думают, если собака большая — ей наварил полведра супу...»

 Денисов снял часы, положил на столик рядом с авторучкой и записной книжкой «Фише-Бош», подвинул бутылки с «Айвазовской» — возникла некая композиция.

 «Ответы Судебского, должно быть, успокоили Карунаса, он своим ключом открыл Судебскому дверь в вагон и только позднее, перед самым отправлением, оставшись один, поставил в окно с нерабочей стороны свою сумку. Это заметил младший инспектор... — Денисов переместил записную книжку, возникла новая и, как ему показалось, более динамичная композиция. — Карунас в случае допроса должен будет объяснить, кому предназначался груз. Или, по крайней мере, откуда сам он его получил!»

 Денисова отвлек хриплый голос Судебского:

 — Кошелек потерпевшего с пятнадцатью червонцами тоже исчез! Я никого не подозреваю, однако... — Он метнул взгляд куда-то в сторону двери.

 Ехавшие в купе с убитым молчали. Вохмянин оставил доклад, присматривался к холодной трубке, точно видел ее впервые.

 — Как честный человек... — прохрипел Судебский. — Предлагаю! Пусть каждый предъявит свою наличность.

 В салоне стало тихо.

 — Деньги? — спросил кто-то.

 — Ну!

 — Ерунда! — Молчавший все это время Ратц повернул скорбное лицо. — Не думайте, что каждый здесь в одиночку. Слава богу, у меня есть глаза...

 Антон согласился:

 — Лишнее!

 — А мы добровольно! Я первый... Вот! — Судебский стал демонстративно выворачивать карманы — на пол посыпались талоны на бензин, корешки каких-то квитанций. — Ни одной десятки!

 Феликс, магаданец и еще двое последовали его примеру. У Феликса оказались четыре новенькие десятки, магаданец был, что называется, гол как сокол.

 — Обещали выдать на месте...

 — Все или никто! — гремел Судебский, снова рассовывая содержимое по карманам.

 Директор вагона-ресторана оторвался от счетов:

 — Червонец — купюра ходовая...

 — Главное: как определить, какие купюры краденые? — спросил Шалимов.

 Сабодаш, простая душа, подлил масла в огонь:

 — Вообще-то деньги узнать нетрудно. — Он потемневшим платком вытер лоб. —Кошелек найден. Внутренняя поверхность оказалась в высохших бурых пятнах: кровь! Значит, на деньгах тоже...

 — Хватились! — Прудников усмехнулся. — Разменял — и дело с концом!

 — Показывай, Прудников! — прервала его жена.

 В это время Марина поднялась, поправила очки. В руке

 у нее была пачка десяток.

 — Проверьте, — она положила деньги на стол перед Антоном. На некоторых действительно были какие-то пятна.

 У Вохмянина вырвался досадливый жест. Похожая на жужелицу пассажирка под литографией астраханского Кремля громко вздохнула..

 — Вы везете деньги из Сум? — спросил Антон.

 — Часть денег я разменяла по дороге...

 Электрик из утла заметил резонно:

 — Убийца мог выбросить деньги, а кто-то поднять! Поколебавшись, Антон переправил лежавшую перед ним пачку на стол к Денисову.

 — Ашулук! — объявил Шалимов.

 Земля за окном выглядела рассохшейся, словно покрытой древними письменами, сероземы, серо-фиолетовая клочковатая сушь. Станции еще не было, но вдоль полотна тянулись четкие следы протекторов.

 Вдоль пути вскоре замелькали невысокие строении. Сабодаш кого-то увидел, поднялся к окну. Какой-то человек бежал к поезду.

 В ту секунду, когда колеса дополнительного замерли, в руке Антона был пакет.

 — Спасибо, — сказал Антон. Не вскрывая, передал пакет Денисову.

 — Пять минут стоянка, — сообщил Шалимов.

 Магаданец спросил:

 — А следующая?

 — Селитренский.

 «Должно быть, последняя телеграмма», — подумал Денисов. 

 От него не ускользнуло:

 «Обнаружены два ножа, и оба не являлись орудием убийства... Основное вещественное доказательство не найдено..»

 Разговоры прекратились, когда Денисов стал откладывать лежавшие перед ним купюры, имевшие следы перегиба. Было заметно: прежде чем попасть в общую пачку, часть купюр была сложена вчетверо.

 Все думали об одном.

 «Кошелек Полетики-Голея небольшой, квадратный, купюры сгибались несколько раз...»

 Однако Денисова беспокоило другое:

 «В отсутствие Наташи Газимагомедовой и оперативной группы вправе ли я повести дальнейший розыск преступника так, как считаю нужным?»

 Он отложил последнюю десятку, теперь перед ним лежала тонкая стопка купюр со следами перегибов.

 — Пятнадцать! — прохрипел со своего места Судебский. — Я считал!

 На него неприязненно оглянулись, Денисов смешал купюры: «С деньгами в последнюю очередь...»

 Солнце припекало. Антон тревожно следил за Денисовым, все чаще стирал пот с лица.

 Денисов нашел глазами магаданца и его спутников, выглядевших весьма живописно, — пожилого, со шрамом, и второго, в тельняшке, с металлической пластинкой у кисти. Он знал об этих людях меньше, чем об остальных участниках уголовного дела.

 «Магаданец и его спутники, — подумал Денисов,— не жители Дальнего Востока...»

 Подозрение укрепилось, когда Денисов увидел билеты, взятые от Москвы. Кроме того, перечисляя дальневосточных рыб, магаданец назвал подряд «муксуна», «чавычу» и «пыжьяна», что рыбак сделал бы едва ли: «муксун» и «пыжьян» были речными рыбами, а поставленная методу ними через запятую «чавыча» — морскою.

 «Но в купе действительно висела на жилке рыба...»

 Магаданец выглядел бывалым, привыкшим к шумному командировочному братству, крепкому словцу. Держался он независимо.

 — В командировку? — спросил Денисов.

 — Ну!

 Денисов узнал интонации Подмосковья.

 — Наверно, связаны с рыбным хозяйством?

 Магаданец хотел отшутиться, но его спутник, пожилой, со шрамом, вклинился в разговор:

 — Москва, фирма «Океан».

 — Понимаю... Консервы! «Чавыча», «пыжьян»...

 — И рыба! Горбуша, кета. Все ценные породы.

 Денисов вспомнил характеристику проводницы: «Ничего. Только выпить не любят... Всю ночь сидели! Даже без света...»

 Денисов оглядел салон: Феликс чувствовал себя не в своей тарелке, пока он, Денисов, разговаривал с рыбаками.

 — А почему Магадан? — Антон воспользовался паузой.

 — Девушки больше уважают! — Магаданец подмигнул Пятых, проводница вспыхнула, поправила пилотку.

 Судебский, о котором успели забыть, подал голос:

 — На Востоке заработки выше! За это и уважают!

 «Рыбаки» дружно захохотали.

 — Не всегда, отец... — магаданец потряс пустым бумажником.

 — Этой ночью вы покупали вино? — спросил Денисов.

 «Рыбаки» замолчали. Феликс пил «Айвазовскую», на него жалко было смотреть.

 — Дело серьезное! — вмешался Антон.

 Магаданец пожал плечами:

 — Покупали.

 Денисов спросил:

 — В ресторане?

 — Работяга принес в купе... — магаданец помялся, — Феликс!

 Разносчик пожелтел.

 — Бутылки были со штампами? — продолжал Денисов. — «Трест ресторанов Южного направления»? С наценкой?

 — Без штампов, — магаданец пригладил редевший медно-рыжий венчик надо лбом. — Но с наценкой. Работяга предупредил: «Ресторан закрыт. Тружусь сверхурочно...»

 Директор оторвался от счетов:

 — Если товарищ настаивает, давайте соберем бутылки! Я уверен, мы не найдем ни одной без штампа.

 — Бутылок этих в поезде нет, — сказал Денисов. — Официант ночью прошел по всему составу. Собрал.

 — О каком вине вы говорите? «Дербент»?

 — «Марсала», — вместо магаданца ответил инспектор. — В Москве официанту помог доставить ее носильщик...

 Феликсу вновь стало плохо. Он почувствовал себя не лучше, чем накануне, когда ввалился с бутылками без штампа в вагон, полный милиции.

 — У убитого в купе тоже «Марсала» без штампа, — сказал Денисов.

 Официант не выдержал:

 — Может, я по магазинной стоимости отдал!

 — Феликс! — как в старом, очень знакомом фильме, предупредил директор. — С этого момента каждая ваша реплика может быть использована против вас. — Закончил он неожиданно: — Правду, и ничего, кроме правды!

 За окном показался разъезд, дополнительный по какой-то причине позволил себе проследовать мимо.

 Взгляд Денисова снова нашел магаданца.

 — Расскажите подробнее.

 — Две бутылки он принес, как только отъехали от Москвы...

 Его перебил электрик:

 — Тогда и меня пишите в свидетели! — Он поднял руку. — Я со щитом возился! Официант при мне приходил!

 Денисов соотнес события в тринадцатом с теми, что происходили на месте происшествия.

 «Полетика-Голей купил у Феликса «Марсалы», хотел во что бы то ни стало споить спутников, от крепких напитков Марина и Ратц отказались. Ратц заупрямился — старческая несговорчивость ставила под угрозу то, что Полетика-Голей готовил с таким трудом. Лука вспылил. Старик к тому же оказался из мест, где Луку знали во время войны».

 «Слово «война» было определенно произнесено...»— свидетельствовала Марина.

 «Наконец сошлись на шампанском, которое Голей незаметно приправил снотворным... Ратц наконец отпил Марина тоже пригубила. На несколько минут вышли в коридор. Здесь их видел Феликс, а затем Прудников, который по случаю дня рождения искал спиртное. Пассажиров было мало, многие легли отдыхать. Перед решительной минутой Полетика-Голей уже впрямую расспрашивал всех о кинологе: «Видел ли кто-нибудь собаку в поезде?»

 Никто не видел Дарби. В час третьей стражи Полетика-Голей благополучно вывел из строя распределительный щит, вернулся в купе, лег. На всякий случай зашил бумажник в матрас. Лука ждал человека к сломанному щиту, но никого не было. Электрик возился в тринадцатом, где за стаканами коротали время «рыбаки». Шалимов за два вагона от Луки заканчивал сведения о наличии свободных мест «Только называются сведениями, — сказал наутро Шалимов, а в Кашире и не выходит никто...»

 Магаданец объяснял:

 Тут сидели с фонариком, ждали, пока исправят свет.

 — Вино было при нем?

 — В корзине... Перед Домодедовом заглянул снова: «Не возражаете, я унесу бутылки?» — Магаданец показал на пожилого со шрамом: — Николай сказал, что не против. «И еще, если можно, захватите вина. Мимо дома еду».

 — Мимо дома? — переспросил Денисов.

 — Он из Привалова, Николай.

 «В Привалове Ратц уже разбудил Суркову»,— подумал Денисов.

 Он попросил уточнить:

 — Когда Феликс снова принес вино? В Привалове? — Оставался еще перегон, — Николай кивнул утвердительно.

 Магаданец воспользовался паузой:

 -- На другой день я фокус-покус показал с этой «Марсалой», поэтому вы узнали.

 Феликс тяжело оторвался от стойки.

 — «Не можешь, не берись!» Другим не такое с рук сходит!— Он вытер пот. — Остальное вино у меня в купе. Шесть бутылок продал, одну разбил...

 Денисов ни о чем не стал больше спрашивать

 — Кто видел вас ночью? — спросил Антон.

 — Все спали. В девятом не спал пассажир, — Феликс показал на Шпака.

 — Разрешите вопрос? — Директор оторвался от стула. — Знал я обо всем этом, Феликс? Или нет? Честно!

 — Не знали, — Феликс отвел глаза. — Я один виноват.

 Бег дополнительного замедлился. Магаданец встал, чтобы размять ноги, прошел к стойке. Больше он не садился.

 — Аксарайская? — один из «рыбаков» показал на платформу.

 — Она, — подтвердил Шалимов. — Теперь Бузанский и Астрахань.

 На перроне торговали вареными раками.

 — Сюда! — Электрик протянул руку в окно.

 Раки были нанизаны на проволочные дужки. Одну связку электрик предложил Шалимову, другую сунул в чемодан.

 Состав тут же двинулся.

 — ...В одиннадцатом было темно, — вспомнил официант, — купе третье, по-моему, оставалось открытым. Да! В двенадцатом мне навстречу шел...

 Денисов догадался:

 — Пассажир с догом?

 Судебский смутился:

 — Десять минут перед сном, святое дело... Дошли до девятого и назад!

 — В тринадцатом вы прошли мимо проводницы...

 — Галя видела, как я вошел.

 — Не доезжая Привалова, — вставил магаданец. — Николай как раз сказал: «Следующая моя».

 Пожилой со шрамом повторил:

 — Вельяминово, за ним Привалове.

 «...Лука приготовился задолго до Привалова, отпер и приоткрыл дверь купе. Из темноты был хорошо виден каждый, кто шел по коридору. Полетика-Голей ждал. Железнодорожник, получивший от Карунаса сумку с ценнейшим грузом, с минуты на минуту обязан был появиться у выведенного из строя распределительного щита...»

 Внезапно Денисов почувствовал, что допустил неточность: «Железнодорожник, получивший от Карунаса...»

 «...Не от Карунаса была получена сумка, а с помощью Карунаса, через Карунаса! А это не одно и то же! Партнеры не видели друг друга и не должны были видеть! Один поставил сумку с нерабочей стороны тамбура, в окно, второй взял...»

 Он напрягся, стараясь вспомнить все об «организации», которая тщательно конспирировала свою деятельность, так что выпадение одного звена не могло вызвать провала всей цепи.

 «Дело Стоппера! Преступный картель!»

 Тростниковый лес за окнами ресторана возник внезапно, пронизанный покоем. Показались вязы, похожие на странных животных, группами и в одиночку прогуливавшихся в высокой траве.

 «...Когда у щита появился бы человек, которого он ждал, Лука спустился бы с полки, прошел в малый коридор. Почти бесшумно сработала бы пружина самовыбрасывающегося лезвия...»

 «Освобождение от труда — есть преступление», — записал Лука. Еще при первом знакомстве с записной книжкой Полетики-Голея Денисову пришла мысль, что сентенции великих гуманистов владелец переписал со стен следственных изоляторов и исправительно-трудовых колоний.

 «...Дерзкий план рецидивиста,— Денисов склонялся к этой рабочей гипотезе. Сначала присвоить деньги, которые были предназначены семье Стоппера за его молчание на следствии, потом убить перевозчика, завладеть грузом... — Версия получалась стройной. — Обнаружив труп, милиция должна была броситься на поиск пассажира, который исчез, оставив портфель с пляжным туалетом, коробочками Ювелирторга... В ней отсутствует пока только одно, в этой версии, — с сожалением подумал Денисов, — указание на того, кто убил Полетику-Голея...»

 Дополнительный остановился. Впереди и сзади горели запрещающие огни, под невысокой насыпью к грунтовой дороге тянулся тростниковый лес.

 «...В Астрахани Лука вынес бы из поезда свой груз и присоединился бы к молодоженам. Несомненно, он взялся бы помогать Ларисе, подсунув Косте опасную поклажу Карунаса на случай проверки... Как назвать то, что сейчас происходит? — подумал Денисов. — Воспроизведение обстоятельств? Очная ставка, в которой одновременно участвуют пятеро — магаданец, Феликс, проводницы, Судебский? И еще шестой — неназванный!»

 — В тринадцатом вагоне проводница видела, как вы принесли бутылки? — спросил Денисов официанта.

 Феликс поправил куртку.

 — В последний раз? Не знаю.

 — Галя! — позвал Денисов.

 Она заулыбалась.

 — Я же книжку читала!

 — Значит, свет починили?

 — Ну!

 — А электрик?!

 — Так они сразу ж ушли!

 Денисов обернулся к электрику:

 — Вы пошли к себе?

 Вопрос не застал специалиста по игровым схемам врасплох:

 — Конечно!

 Электрик был странно спокоен, пока Денисов занимался только Полетикой-Г олеем.

 — Давно в последний раз были в поездке? — спросил Денисов.

 — Недели две. Я же говорил: мы из разных бригад. У кого недоработка, кто по болезни...

 — А вы?

 — Из отпуска!

 В турнирной партии, которую играл Денисов в течение суток, произошел перелом.

 — Вы видели ночью в коридоре пассажира с собакой?

 — Впереди себя... — Электрик незаметно перевел дыхание. — Они входили в купе, когда я возвращался из тринадцатого.

 — После того, как исправили свет?

 — Да.

 — Чемодан был с вами?

 Электрик промедлил с секунду:

 — Я с ним не расстаюсь, там инструменты.

 Денисов кивнул, потом показал на стол:

 — Откройте чемодан.

 Электрик не двинулся.

 — Вы меня слышали?

 С грохотом повалились ящики — электрик метнулся в другую половину, заставленную тарой. Хлопнула дверь тамбура.

 Сидевшие спинами ко второму салону ничего не поняли.

 — Уйдет! — крикнул Шпак.

 Антон скомандовал:

 — Оставаться на местах!

 Он выскочил во второй салон, дальше бежать не пришлось. Дверь из тамбура открылась, на пороге показалась негнущаяся спина электрика. Следом шел дог.

 — Уберите собаку! — Электрик отступал, закрываясь чемоданом.

 — Место, Дарби! — крикнул Судебскии. — Место!

 Дог нехотя повернул назад.

 Электрик обернулся. От его заносчивости, с которой за дорогу все уже успели смириться, казалось, ничего не осталось, в салоне появился новый человек — тихо подвывая, он поставил чемодан на стол.

 Подошел Сабодаш, один за другим осторожно извлек инструментарий.

Под кусачками, отвертками, между первым и вторым дном, в желтом пакете с эмблемой Международной выставки станков, хранилось то, что передал на посадке Карунас, за чем безуспешно охотился покойный Полетика-Голей, что стоило ему жизни, — упакованные в пленку брикеты дурно пахнущего высушенного сока семенных коробочек опиумного мака.

 Денисов стремился к полной ясности:

 — В тамбуре одиннадцатого ночью разбили бутылку вина...

 Феликс вскочил.

 — Это я. Я все объясню! — Он надеялся, что в свете происшедших событий история с «Марсалой» будет если не прощена, то на время забыта.

 — Осколки выбросили? — спросил Денисов.

 — На правую сторону по ходу.

 — А что наружная дверь?

 — Забыл закрыть...— Феликс налил «Айвазовской». — Извините!

 Денисов вспомнил: вопрос о пятне в тамбуре поднял Шалимов. «В тамбуре пятно. Может, кровь? — сказал он Газимагомедовой, оттирая испачканную бурым тыльную сторону ладони. — И дверь открыта!»

 «Итак, то была «Марсала», которую разбил Феликс...»

 Неожиданно заговорило поездное радио.

 — «Товарищи пассажиры!» — На магнитофонной ленте была записана беседа о достопримечательностях Астрахани и ее окрестностей.

 Шалимов встал, чтобы уменьшить звук, покосился на лежавшие перед Денисовым купюры.

 Антон закончил осматривать брикеты, кивнул Денисову.

 — Характерный запах сырой земли!

 Бригадир хрустнул пальцами, обернулся к электрику.

 — Что я отцу твоему скажу? Понимаешь, что с тобой будет за это?

 Дополнительный стоял. Вопросы Шалимова, лепет футболиста выпадали из ритма событий вместе с не отмеченной в расписании остановкой поезда.

 — Правду, и только правду!.. — Директор ресторана посмотрел почему-то на Денисова.

 — Второй раз всего... — Электрик заговорил быстро. — Верите? — Присутствие людей, которые его знали, как бы делало самооправдание электрика более доказательным. — На Центральном рынке в Москве подходит. «С поезда? А заработать хочешь?» — «Смотря как», — говорю.

«Прихватишь посылку одного туриста. Пустяки. А платят хорошо, половину сразу, половину на месте».

 — Адрес в Астрахани помните? — Сабодаш закурил. — Кому передали посылку?

 — Адреса не было...

 — А дальше?

 — «Кто подойдет, — сказал, — тому отдашь!» Приехали, смену сдал, иду к остановке. Подходит.

 — Он же?

 — Другой. По-моему, с нашим поездом ехал. «Посылка цела?»

 — Дальше?

 — Цела, говорю, — электрик посмотрел на Антона, — он взял посылку, рассчитался. Подождал, пока мой автобус подъехал. Я сел...

 — Автобус долго ждали?

 — Минут десять.

 — И никакого разговора не было?

 — Почему? — Он, казалось, был искренен. — Как раз появилась статья об игровых схемах...

 Антон сохранял темп разговора:

 — Он тоже футболист?

 — Защитником играл...

 — Защитником?

 — Ну да. Стоппером, в нем килограммов сто, не меньше.

 Денисов и Антон переглянулись.

 Сомнений не было.

 Дело Мостового и то, которое он вместе с Антоном расследовал сейчас, были тесно связаны друг с другом, оба получали теперь, с признанием электрика, новый импульс. С установлением неизвестных ранее лиц — Карунаса, электрика-молчание Стрппера, купленное за приличное вознаграждение, теряло сегодня всякую силу, а самому Мостовому предстояло, по-видимому. предстать перед судом еще раз.

 — А как было с грузом позавчера? — спросил Антон.

 — Предупредили: поставят с нерабочей стороны в тамбур. «Откроешь окно во время посадки в девятом. Остальное не касается. В Астрахани отдашь...» Я все расскажу!

 — Тот самый предупредил? С Центрального рынка?

 — Он. По прибытии встречал. На платформе.

 — А убитый?

 Электрик всхлипнул без слез.

 — Что там, в посылке? — Пятых покраснела, глубже надвинула пилотку.

 — В самом деле... — поддержала похожая на жужелицу пассажирка, бравшая билет позади Полетики-Голея и Шпака.

 Сабодаш посмотрел на Денисова, тот молчал.

 — Наркотики... —Антон встал, оглядел всех. —Это болезнь, полная деградация личности, патологическое оскудение. Я уже не говорю о физическом, — Антон припомнил все, что ему было известно. — Полное расстройство сердечно-сосудистой и дыхательной деятельности. В тридцать лет человек, который их потребляет, выглядит стариком в последней степени дистрофии...

 Электрик разрыдался по-настоящему.

 — ...Безволие, маразм. Со дня на день откладывается решение бросить. Когда оно приходит, не хватает силы воли, — Антон оглядел сидевших в салоне, — незаконное изготовление, приобретение, хранение, перевозка или сбыт уголовно наказуемы. Большинство стран подписало конвенцию по борьбе с распространением этой заразы. — Антон подумал. — Дрянь эта стоит дорого, потому что человеку, который к ней привык, она требуется все чаще и в больших дозах! Где это зло, там слезы, кровь! Вы убедились...

 — Как вы узнали про Голея? — снова спросила Пятых.

 Тут Антон отдал дань родной Краснознаменной московской; это был его звездный час.

 — Милиция установила! Когда совершается серьезное преступление, люди там от рядового до генерала забывают про сон и отдых. Все на ногах! — Сабодаш оборвал себя. — Уголовная кличка погибшего — Лука. Он совершил не одно правонарушение, в том числе и тогда, когда весь народ наш встал на защиту Родины...

 Денисов думал:

 «...Лука узнал, кто переправит посылку в Астрахань, но ему не было известно, в какой день это произойдет, как доставят посылку на вокзал. Лука жил в «Южной», встречал поездные бригады из Астрахани, сдавал купленные билеты и приобретал новые — купе целиком в агентстве и одно в кассе на вокзале. Конечно, здесь, в поезде, на многие вопросы ответить трудно. Из каких краев посылка пришла к Карунасу? Как узнал о ней Полетика-Голей, куда дальше тянется цепочка? Но следствие только началось, и его поведет другая служба...»

 Дополнительный стоял в окружении белых вязов. Сухость, преследовавшая астраханский на всем пути, больше не чувствовалась.

 «...Орудием Полетики-Голея был нож, обнаруженный на полке. Лука не успел им воспользоваться. Смерть настигла Полетику-Голея в засаде, которую он сам устроил другому...»

 Многое оставалось неясным. Почему убийца выбросил не нож, каким совершил преступление, а нож Ратца?

 «Боялся, что его нож будет опознан? Значит, нож особенный? — Впрочем, объяснить это было нетрудно. — Убивший Голея не готовился к преступлению. Убийство планировал не он, а Лука».

 Электрик сидел, отвернувшись и сжав виски. Денисов только мельком взглянул на него.

 — Вы видели электрика, когда ночью шли с собакой? — спросил Денисов у Судебского.

 Хозяин Дарби покачал головой:

 — Только официанта. Да еще в девятом...— Судебский указал на Риту,— девушку или дамочку...

 — Вы сразу ушли,— Рита поспешила с ответом.

 Денисов переложил лежавшие перед ним на столе предметы — авторучку, блокнот, бутылку «Айвазовской». На некоторые вопросы он был уже сейчас в состоянии ответить.

 «Электрика видели в тринадцатом, когда Полетика-Го-лей был еще жив, и ушел он оттуда после Вельяминова. В это время Лука был мертв. У электрика удивительно прочное алиби...»

 По второму пути заскользил товарняк из Астрахани. Дополнительному открыли желтый —v следующий светофор был закрыт, с приближением к нему следовало остановиться.

 — Неважно, что желтый...— обрадовался Шалимов.

 Бригадир, казалось, спешил больше всех.

 «Главное: подключение защитников из глубины обороны...— объяснил электрик на перроне в Паласовке основу полюбившейся игровой схемы. — Сиссоне отыгрывал мяч Бойсу...» Электрик не притворялся: Полетика-Голей его не интересовал. Он вряд ли догадывался, что причастен к гибели Луки.

 «Электрик не убивал Полетику-Голея,— окончательно решил Денисов. — Лука погиб после того, как Феликс прошел одиннадцатый вагон, предварительно выбросив на полотно осколки разбитой бутылки, и до того, как в вагоне появился электрик...»

 Ратц встал из - за стола, вышел в коридор; кроме Денисова, никто не обратил на него внимания.

 Справа в окне появилась Ахтуба. У палатки, на берегу, горел костер.

 — Вот и кончилась пустыня. — Денисов услышал Марину по другую сторону прохода. Она поправила очки. За затемненными стеклами выражение глаз отсутствовало. — Зелень...

 Денисов узнал интонацию.

 «В Сумах жара, машины, а у нас тишина, зелень. Помните, у Вероники Тушновой? — спрашивала Марина. — «Счастье — что оно? Та же птица: упустишь и не поймаешь...»

 Маленькая дочка Прудниковой — точный слепок маленькой остроносой матери —взяла со стола «Айвазовскую», унесла во второй салон. Марина проводила девочку взглядом.

 «Как она объяснила тогда о поездках за город?..»

 Денисов вспомнил дословно: «Поездки скоро кончились... Ссоры не было. В один прекрасный день у всех нашлись занятия...»

 Ему показалось, что он случайно раскрыл тайну распавшейся компании бывших сумских студентов.

 «Как обычно происходит? — Это не была та тяжелая работа, которой он последние часы занимался. — Вокруг друзья, однокурсники... И вот жены начинают догадываться первыми. Замечают, что на их глазах рушатся две семьи. И тогда кто-то говорит, что в воскресенье должен навестить мать, другой отправляется в концерт. А кто-то переезжает в Новосибирск, навсегда покидает Сумы...»

 Он поднял все еще лежавшую перед ним стопку купюр, передал по другую сторону прохода Марине.

 — Возьмите. — Секрет Марины и Вохмянина был другого рода, не имел отношения к уголовному делу.

 Она поблагодарила:

 — Кошелек совсем маленький, этим удобен.

 — Понимаю.

 — В магазин идешь или на рынок...

 Мысли о Марине и ее компании шли вторым планом и прекратились с неожиданной остановкой дополнительного.

 В зарослях ивняка снова появилась Ахтуба. По другую сторону, на третьем пути, стоял товарняк с пиломатериалами. Второй путь был свободен.

 Шалимов обрадовался:

 — Долго не простоим!

 Денисов поправил записную книжку. Она открылась на уже знакомой странице:

 «...Больные адекватно не воспринимают реальной ситуации, а живут в далеком прошлом...»

 Он обратил внимание на начало цитаты:

 «...Поражение памяти происходит в определенной последовательности, по закону Рибо, т.е. слой за слоем от наиболее поздно приобретенного к более рано приобретенному...»

 Суркова, проводница одиннадцатого, вспомнила:

 — Старичок! Он ведь ко мне первой прибежал. Трясется: «Человека в третьем купе убили!» А голос споко-о-ойный!..

 Мысли Денисова и те, что в это время формировались у окружающих, словно взаимопритягивались.

 — ...Потом пошел руки мыть!..

 Бородатый свидетель, Шпак, нашел глазами Денисова: «Слышно ли ему?» Денисов слышал.

 — ...Я и не сообразила, можно ли следы смывать? У него ведь не только на руках. Здесь тоже... — она провела по лицу. — Мне бы сразу поставить в известность! А я спросила только: «Как фамилия?» Так он: «Зачем?» В такую-то минуту!..

 — Потом назвал?

 — Ратц, говорит. Хмельницкая область, бывшая Каменец-Подольская. Сколько буду жить — не забуду...

 Бригадир вспомнил:

 — После подходил: «Нельзя ли открыть купе, в котором ехали?..»

 Бородатый кашлянул.

 Вошел Ратц. Худые лопатки выпирали из-под длинного, болтавшегося как на вешалке, пиджака.

 Денисов думал:

 «Человек, заменивший Стоппера, или настоящий владелец посылки, и на этот раз сел в поезд как обычный пассажир, чтобы в Астрахани подойти к электрику, когда тот сдаст смену. Он знал об электрике и Голее. Два поднятых пальца Карунаса обозначали не «Виктория», а одиннадцатый вагон, в котором едет Голей. Садился-то Лука в тринадцатый!»

 Понемногу Денисов начинал понимать картину проис-** шедшего, даже отвлекся от событий в купе, чтобы еще раз начать с вокзала.

 «В Москве за Лукой следили. Наблюдали, как он приезжает из «Южной» на вокзал в кассу. Об агентстве и других билетах скорее всего не догадывались... — Неожиданно Денисов оказался совсем близок к цели. — Следивший за ним, видимо, становился в очередь к кассе сзади Полетики-Голея...»

 Денисов обвел Глазами салон. Бородатый Шпак, купивший билет с последующим номером, задумчиво слушал Суркову, изредка поглядывая на Ратца.

 «Шестьдесят пять лет средней человеческой жизни, — вспомнились Денисову слова Шпака, — и миллиарды по обе стороны точек отсчёта...»

 Вохмянин сжимал трубку в кулаке. От беззаботности, с какой он накануне, ни о чем не спрашивая, покинул купе, в котором произошло преступление, ничего не осталось. Завлабораторией был хмур и серьезен.

 «Но не могли же следившие за Лукой каждый раз посылать своего человека к кассе? — Мысли Денисова перемежались. — Голей охотился за электриком около недели. Лука обязательно бы «срисовал» следившего за ним».

 Денисов посмотрел на Вохмянина:

 — В очереди у кассы был разговор о «Южной»?

 — О «Южной»? — было видно, как он колеблется.

 Денисов обернулся к Шпаку — бородатый шутливо развел руками:

 — Я не мог ошибиться. Именно о «Южной».

 «Разговор, безусловно, 6ыл, — подумал Денисов. —И именно о «Южной», потому что Полетика-Голей действительно жил там. После этого разговора, скорее всего, Марина и попала с черного хода в гостиницу...»

 Ему пришлось поломать голову, чтобы взаимообъяс-нить связь явлений — отсутствие Марины в списке останавливавшихся в гостинице; появление бланка с номером ♦Южной», где жил Голей, в купе, у полки, на которой сидели Марина и Вохмянин. Желание Вохмянина скрыть дату выезда на симпозиум; неблагополучие в компании бывших сумских однокурсников; строчки Вероники Тушновой...

 Логически это соединялось в единственно возможном варианте: Вохмянин и Марина встретились в Москве не случайно.

 Полетика-Голей, человек практический, после знакомства у касс помог им устроиться с гостиницей.

 Оставалось по-прежнему неясным основное: «Не могли же следившие за Лукой всю неделю посылать своего человека к кассе. — Денисов не успел на этот раз сформулировать опорную мысль, решение пришло само собой. — Почему «всю неделю»? Только один раз, накануне действительного приезда электрика, следовало узнать, в каком вагоне будет находиться Лука! И только в этот день Карунас или тот, другой, у кассы рядом с Полетикой-Голеем».

 Денисов обернулся к сидевшей под литографией свидетельнице, похожей на жужелицу.

 — Разговор о Гостинице помните? В очереди...

 — Говорили, — она кивнула большой головой без шеи. — Только деталей не помню.

 — Как вы считаете, — Денисов боялся насторожить неверной интонацией или словом* — узнали бы вы пассажира, который покупал билет впереди вас?

 — Думаю, да... — Она огляделась.

 Шпак напряженно смотрел на нее, на Денисова.

 — По-моему, этого человека здесь нет.

 — Точно?

 — Я уверена.

 — Что вы скажете? — спросил Денисов у Шпака.

 Он тоже видел женщину впервые.

 «За Полетикой-Голеем стоял тот,— понял Денисов, — кому было поручено узнать, в каком вагоне поедет Лука! Потом он передал билет другому...»

 — Вы сами покупали билет? — спросил Антон у бородатого.

 Возникла небольшая пауза.

 Шпак медленно поправил воротник батника, провел рукой по лицу. Казалось, сейчас он все объяснит.

 — Купили е рук? — Сабодаш готов был проявить снисходительность.

 Но Шпак еще раньше заметил ожидающую его ловушку. В случае утвердительного ответа сам собою напрашивался вопрос: «Как же вы узнали о Полетике-Голее и Вох-мянине? Про гостиницу «Южная», в которой жил Лука?»

 Шпак молчал, не в силах с ходу найти подходящее объяснение. Небольшая неточность, допущенная в начале дебюта, грозила неминуемой сдачей партии.

 «Почему же Шпак рассказал о разговоре у кассы? — Мысль Денисова бежала дальше: — Считал, что привлечет наше внимание, если не вспомнит разговор стоявших рядом людей? Поэтому пересказал все со слов Карунаса или другого. Он не ожидал, что Вохмянин не только будет молчать о гостинице, но и станет отрицать все, связанное с «Южной», чтобы не скомпрометировать Марину...»

 Было тихо. В салоне, казалось, никто не шелохнулся. Электрик, о котором успели забыть, вдруг отодвинул стул.

 — Вы интересовались, как долго я буду сдавать смену... — Он обращался к Шпаку. — Клянусь, я понимаю, для чего это вам!

 Каганец уже взял себя в руки.

 — Не фантазируй!

 Шпак выехал из Москвы сразу же после того, как жена Мостового получила обещанное вознаграждение! — Роль бородатого еще предстояло выяснить, однако она представлялась Денисову значительнее, чем роль просто сопровождающего. — Доставлялась слишком большая сумма, чтобы ее снова доверить уголовнику вроде Луки. По-видимому, ее вез один из главарей картеля,,,

 — Я не фантазирую, — возразил электрик. — Рита слышала, как вы расспрашивали.

 — Ах, Рита!..

 Шпак не смог удержаться от иронического тона, о чем ему тут же пришлось пожалеть. Ответ проводницы не заставил себя ждать.

 — А что я? — Она тряхнула обгрызенной косицей, острый взгляд женщины, которой «за тридцать», метнулся из-под челки. Удар был рассчитан верно. — Закемарю, бывает, на дежурстве, чего-нибудь недосмотрю! Но ножей с собой не вожу!

 — Выкладывайте! — коротко приказал Шпаку Антон.

 Сопротивляться было бесполезно.

 Шпак дрогнул, но только на секунду.

 — По-моему, это единственное, что можно мне поставить в вину...

 Он нагнулся к стоящему у стола портфелю. Бухарский с односторонней заточкой клинка пичак[2] лег на стол.

 — ...Какой убийца оставит при себе улику?

 Денисов взглянул на нож и сразу понял затруднительное положение, в котором находился Шпак. Бородатый не мог ни выбросить его, ни уничтожить. Обнаруженный на полотне нож представлял улику. В то же время домашние Шпака в Кагане, допрошенные порознь, обязательно вспомнили бы про пичак, перечисляя предметы, взятые Шпаком в поездку.

 — Проверяйте!.. — Шпак оскорбленно поджал губы. — Только не забудьте мне его потом возвратить...

 «Победа!.. — понял Денисов. — Нож — это доказательство».

 Антон поднялся с места, чтобы изъять улику. Современные методы исследования позволяли надеяться на то, что микроскопические частицы биологического вещества на клинке будут обнаружены.

 «На клинке, на одежде Шпака, на теле... как бы он ни старался их уничтожить», — подумал Денисов.

 Общая картина преступления прояснилась. Можно было даже попытаться дать более или менее логический ответ на вопрос: «Почему Шпак напал первым? Как получилось, что он опередил готовившегося к нападению на электрика Полетику-Голея?»

 «С той минуты, как Шпак увидел Полетику-Голея в одиннадцатом, — рассуждал Денисов, — он готовился парировать действия, какие предпримет Лука. Полетика-Голей мог похитить чемодан электрика, мог предложить электрику войти в долю. Бородатый не ложился спать, в любую минуту готовый вмешаться. Все это, видимо, не казалось серьезным, пока Полетика-Голей не вывел из строя распределительный щит».

 «...Когда Шпак узнал про догрузившийся в темноту одиннадцатый вагон, где ехал Лука, он все понял. Бородатый тоже разгадал тест с распределительным щитом, но ему пришлось легче: он разгадывал тест с другого конца. Развязка наступила, когда Феликс в последний раз пришел за вином. Бурый след разлитой «Марсалы» тянулся за ним. Едва Феликс вышел, Шпак бросился следом. Он увидел темный тамбур, дверь, распахнутую на полотно, бурые пятна под ногами... — Здесь Денисов на мгновение прервал себя. — Если бы Шпак не был хозяином груза, а только сопровождающим, он отступился бы! Рисковать жизнью? Для дяди?» Версия о роли Шпака как одного из главарей наркобизнеса получала новое подтверждение.

 «Шпак проскользнул в открытую дверь купе. Он не сомневался в том, что Лука расправился с электриком, завладел грузом. Вохмянин и Марина спали... — Денисов представил черноту, окружившую его самого, когда он на рассвете попросил Шалимова закрыть себя на месте происшествия. — Пустил ли Бородатый сразу в ход пичак или сначала потребовал свое? Теперь не узнать. Рюкзак Полетики-Голея оказался пустым, под подушкой ничего не было, кроме кошелька. Шпак подхватил со стола чей-то нож, выскочил в коридор. Дальше мгновенная реакция на распахнутую дверь тамбура: выбросить нож, кошелек. Вытереть кровь о поручень...

 ...Преступление заняло три-четыре минуты. Судебский с Дарби прошли в девятый и вернулись назад. Поэтому хозяин Дарби не видел в коридоре Шпака, а только Риту.— Денисов вспомнил о своей модели доказательства: «Свидетель, который кого-то не видел». Таким был Судебский, который должен был увидеть Шпака, не будь он на месте преступления. — От движения двери в купе проснулся Ратц. Острая короткая стычка с Лукой за столом спровоцировала старую нестерпимую боль, заставила сорвать туго наложенные тридцать с лишним лет назад повязки. Обострившимся чутьем Ратц, как на фронте, на линии Прохладная — Гудермес, почувствовал смерть в купе...»

 Денисов открыл «Фише-Бош», в глаза бросилась недавно сделанная запись:

 «Свидетель Шпак: на багажном дворе толпа возбужденных людей. Оказывается, ударили собаку. Кого-то держали, кто-то побежал звонить в милицию...»

 Шпак молча смотрел в окно. На лице в узловатых морщинах застыло выражение презрительной амбиции, спина еще больше выпрямилась.

 «...У животного нашлись десятки защитников. Интересно, собрались бы все эти люди, если бы хулиган пнул вас или меня? Или оскорбил бы женщину?»

 Денисов убрал записную книжку.

 — Дельта! — объявил Шалимов.

 В окнах мелькали многочисленные ерики.

 — Вы переиграли! — заметил Шпаку Антон. — Принесли сторублевки в ресторан, когда узнали, что мы их ищем.

 — А смысл? — Шпак обернулся.

 — Только тот, кто совершил преступление, знал, что деньги Полетики-Голея он не тронул. И следовательно, их найдут...

 «Антон будто бы ни в чем особо не преуспел... — подумал Денисов. — Спорил с Вохмяниным об оценке личности, рассказал о соборной мечети Тимура... А между тем установил контакт с Феликсом, нашел Прудниковых. Не мне, а Антону Марина цитировала стихи Вероники Тушновой...»

 Денисов устал.

 Сабодаш еще говорил о чем-то со Шпаком. Денисов не принимал ни в чем участия. Завод, заставлявший его в течение суток непрерывно искать улики, отбрасывать, находить новые, неожиданнно закончился.

 Он закрыл глаза.

 Без видимой связи Денисов вспомнил жаркий летний день, конкурс на лучший детский рисунок, поездку в Дом пионеров.

 Им, Денисовым, девятиклассником, представлен натюрморт с керамикой, как теперь ему известно, в стиле Моранди — несколько геометрически отличных друг от друга керамических сосудов. Здесь квадратный флакон непонятного назначения, овальное кашпо, бутылка из-под черного рижского бальзама. Сейчас трудно сказать, где Денисов увидел репродукцию с картины итальянца. Натюрморт выдержан в теплых коричневых тонах и выглядит неожиданно среди других детских рисунков. И кто-то узнал, что за него Денисову присуждена премия.

 В день объявления результатов Денисов с утра на ногах, радостное томление не оставляет его. Он не завтракает, не обедает. Часам к пятнадцати начинает собираться: расклешенные вельветовые брюки, блуза с выложенным поверх воротником. Когда выходит на лестницу, обнаруживает, что на воротнике маленькое ржавое пятно. Менять рубашку поздно, так он и приезжает в Дом пионеров и едва не опаздывает: церемония перенесена на ранний час, зал набит школьниками, но, говорят, сзади, в самом конце, есть свободные места.

 Он выбирает стул ближе к выходу, чтобы не поднимать всех, когда придется идти на сцену. Соседка, очевидно преподавательница рисования, замечает пятно на воротнике, но в это время показывается жюри. Надолго растянувшаяся минута молчания.

 — Первая премия и приз — транзисторный радиоприемник «Селга» — присуждается ученику девятого класса...

 Стулья сдвинуты. Чтобы протиснуться, он поднимается, горбом выгнув спину и втянув голову в плечи.

 — ...Школы номер... — тянет председатель жюри. Наконец называет незнакомую школу, фамилию.

 Никто не замечает маневра в последнем ряду, смотрят на получающего «Селгу». Денисов смотрит со всеми, как ни странно, не завидует, даже испытывает облегчение и чувство, похожее на жалость к сопернику: мальчишка, стоящий перед жюри, не строил голубятен, не гонял до ночи в футбол, писал и писал этюды...

 — Вторую премию жюри присудило за натюрморт...

 Вторая премия ни к чему не обязывает. За ней можно идти не торопясь, в ответ на аплодисменты подмигнуть кому-то, кто старается больше других. Вторая премия чем-то даже основательнее и почетнее первой.

 Председатель жюри снова называет чужую фамилию. Нога Денисова дергается, как будто кто-то у него на глазах прыгает через планку.

 Когда председатель в третий раз надел очки, Денисов отвернулся. Объявление о премии должно было как бы застать врасплох, следовало сделать вид, будто ослышался, и только после настойчивых выкриков: «Тебе, Денис, тебе!» — идти к столу.

 Третья фамилия оказалась редкой, вокруг засмеялись.

 Поднимаясь, грохотали стульями. Преподавательница рисования снова посмотрела на ржавое пятно на воротнике, на Денисова, словно что-то почувствовала. Он выбежал из зала.

 Мир существовал не затем, чтобы ему, Денисову, жилось в нем как можно удобнее и звонче. Все много сложнее. И тот, кто считает, что нет для инспектора большего наслаждения, чем задержать преступника, будто речь идет об экзотическом блюде, ошибается. Денисов спал не более трех минут. За это время в вагоне-ресторане ровно ничего не изменилось. Шпак думал о своем, глядя в окно на глухой проток, который тянулся за стеной камыша. К Прудниковым пришли дети. Марина и Вохмянин разговаривали, они избегали встречаться с Денисовым глазами.

 Ситуация совсем прояснилась. Инициатором встречи в Москве была Марина, Денисов мог догадаться об этом и раньше — по вещам, которые они взяли в дорогу. Вохмянин вез ракетку для лаун-тенниса, сувениры; у Марины кроме сберкнижек была еще теплая, меха золотистого болотного бобра шляпа, как у человека, который, возможно, к зиме не возвратится в Сумы.

 «У них еще не было времени объясниться, — подумал Денисов. — Гостиницу Вохмянин организовал в последний день. До этого они, вероятно, бродили по Сокольникам. Отсюда эти яркие полиэтиленовые пакеты, которые после очередной выставки становятся знаками моды...»

 — ...Мне просто необходимо было увидеть хоть кого-то, кто имеет отношение к моему делу! Так тяжело. Особенно ночью... Даже лучше, что приехали именно вы, инспектор. Мы ведь виделись однажды. Вы вспомнили меня?

 — Да.

 —Я узнал вас сразу, как только вы вошли. Мое ходатайство не о приобщении документов и не о вызове свидетелей. Я прошу учесть мое чистосердечное признание и сохранить мне жизнь. Понимаете?

 — Да.

 — Я знаю: мое прошлое небезупречно, но меня еще нельзя считать человеком конченым! Я воспитывался в нормальной семье, учился. У меня была уже своя семья... Я ничего не собираюсь скрывать, инспектор. История моя проста, даже банальна, когда проследишь цели и направленность моих поступков в последние годы. Я теперь много думаю об этом. «Проклятая жажда золота...» О! Если бы инспектор, выслушав и поверив, имел право отпустить прочувствовавшего свою вину преступника на все четыре стороны! Как после исповеди — покаявшегося и очистившего душу признанием грешника... Кажется, никогда бы в жизни не переступил черты!

 — Инспектор — не духовник. Он устанавливает истину по делу, которое направят в суд. Инспектор уголовного розыска не отпускает грехи.

 — ...Вам знакомо это чувство? Все ждут от тебя большего и в то же время уверены, что ничего путного из тебя не выйдет? И что интересно! Всех это почему-то устраивает. Кроме моих родителей, конечно! Они хотели видеть меня писателем. Со мной носились с детства. Отец анализировал мои школьные сочинения, как тексты древних. Все искал тайные знаки таланта, несвойственную школьнику глубину. Так было до десятого класса.

 — Но вы не пошли ни на филологический, ни на факультет журналистики.

 — После школы мне вдруг расхотелось писать. Неожиданно я увлекся регби. Играл, между прочим, за команду мастеров. Несколько раз садился за письменный стол, но ничего не получалось, может, поэтому я выбрал торгово-экономическое образование.

 — Институт вы не закончили.

 — Нет. На третьем курсе решил, что буду одновременно заниматься в двух вузах. Поступил на заочный в институт иностранных языков. Потом, как часто бывает, зашился. Незачеты, «хвосты». Короче: сорвался совсем.

 — Потом?

 — Работал бухгалтером в универсальном магазине, ни о чем не думал. Каждый вечер пивной бар, креветки, домой возвращался за полночь. Тут еще дружки-приятели. Хулиганство с пьяной дракой в пивном баре. Вам, видимо, известно.

 — Вы сами уволились с работы?

 — Из магазина? По собственному желанию. Деньги платили не ахти какие! Кроме того, бухгалтерия — я убедился — требует удивительной усидчивости, терпения. Поэтому молодых мужчин-бухгалтеров в магазинах почти не увидите. С другой стороны, безусловно, престиж! Одет, обут по последней моде. Всегда кто-то просит что-нибудь достать.

 — Последняя ваша работа была не из особо престижных.

 — Вы правы. Высшего образования и знания языка не требовала. Зато больше свободного времени, чаевые. Сам себе хозяин... Между прочим, я был там не один такой —несостоявшийся.

 — Все равно. Для честолюбца, о котором вы рассказываете, это, должно быть, удар. Катастрофа. Толчок к тому, чтобы отыграться как можно быстрее. Любыми средствами. Это известно из криминологии.

 — Но я еще надеялся, что смогу зарабатывать на жизнь пером.

 — Вы публиковались?

 — Только однажды. Когда еще жил с родителями. Всегда что-то мешало засесть за работу. То времени не было, то условий. А чаще — желания. Сколько помню, каждый раз находилась уважительная причина, и я с облегчением думал: «Завтра начну обязательно. Прямо c yтpa!»

 — Отец — строитель, мать — в больнице, кастелянша. Типичные труженики. Для них моя судьба — большой удар... Последние годы жизни отец увлекся чеканкой. Вы бы видели, какие шедевры создал. Вот о ком я хотел написать. Между прочим, ни одной не вынес на рынок. То подарит соседям, товарищам. Несколько штук отдал в школу, где я учился.

 — Вы часто виделись?

 — Нет. Последние годы они редко бывали у меня. Чаще мы с женой приезжали. На мотор — ик ним. Особенно, пока отец был жив. Он неловко чувствовал себя в нашей квартире. Мы жили на широкую ногу, а у него была идефикс: «Бедный, но честный!» Кроме того, он никак не мог привыкнуть к невестке.

 — Это ваш второй брак?

 — Да. Первую жену они знали лучше. Мы с ней сидели за одной партой. С первого класса.

 — И разошлись.

 — Знаете, как бывает... Больше из-за пустяков: сначала кто-то говорит другому не то, потом, хотя и то, но не тем тоном. Причина забылась.

 — Скандал в пивном баре произошел уже после развода?

 — После. Такое впечатление, что все передряги начались с развода.

 — Зато материально вы, по-моему, стали жить лучше. Я смотрел по описи имущества: импортная мебель, хрусталь. Машина, правда, подержанная. На чаевые всего этого не приобретешь, да еще в короткий срок...

 — А что кроме? Кожаный пиджак, пара фирменных джинсов. Еще дамские украшения. Колье, золотой обруч... В том-то и дело. На краденые деньги покупаешь то, без чего прекрасно мог обойтись!

 — ...Это случилось после хулиганства в пивном баре. Потерпевший простил меня ради моих родителей. Он так и сказал. Мать буквально валялась у него в ногах. Отец за неделю поседел. В конце концов дело прекратили, а я почувствовал себя словно вновь родившимся. Увидел, как говорится, небо в алмазах. «Благодари и смирись! — твердил я себе. В какой-то повести — кажется, перевод с японского — часто повторялись эти два слова. — В сущности, ничего не надо, кроме простой еды да чистого неба над головой!» Несколько месяцев я всех избегал, особенно старых знакомых. Отец отдал мне свою путевку в пансионат на взморье. И я двадцать шесть дней жил один в почти пустом здании на берегу. Там мы познакомились.

 — Он тоже отдыхал там?

 — Для меня всегда останется загадкой, как он там оказался. Он сидел за столом против меня. Тихо-тихо. Если не поднимать головы нельзя было узнать, есть ли еще кто-нибудь рядом. С нами обедали мужчина и женщина, он старался прийти после всех. Если я еще сидел за столом, он здоровался, показывал на пустые тарелки: «Наши соседи покушали?» — «Да», — говорил я. Мы молча принимались за еду. Когда мне хотелось общения, я спрашивал в свою очередь: «Наши соседи пообедали?» Или наоборот: «Еще не пообедали?» Иногда мы встречались у лифта. Я жил на третьем этаже, он на втором. Престижным считался восьмой... Лифтов было два, каждый со своим характером. Я все замечал, думал, вот-вот начну писать повесть... Один из лифтов был работяга, ему доставалось за двоих. Он часто ломался. Второй хитрил, не сразу бросался на вызов, делал вид, что не заметил. Его оставляли в покое... Отдыхающие предпочитали лифт даже до второго этажа. Только обслуживающий персонал сновал по лестнице вверх-вниз...

 — А он?

 —Ждал. «Бегают здесь одни холуи...» Внизу был бар. Коньяк, кофе... Барменша всех знала, умела поболтать с каждым. Иногда я заходил тоже. Народу было немного, сидели по одному, по двое. Меня обходили. «Тебе скоро тридцать, — говорил я себе, — но никто почему-то не несет свою чашку кофе к твоему столику, не набивается в друзья! Вот сидит молодой человек, который за кроху интереса к себе готов открыться первому встречному...»

 — Ион подсел к вам?

 — Будь проклят тот день! Как всегда перед грядущими неприятностями, я, помню, еще с утра чувствовал себя удивительно хорошо, и мне казалось, все вокруг смотрят на меня с симпатией и завистью...

 — ...Барменша выделяла его из всех, даже самых престижных, посетителей. Она сразу поняла, из каких он, когда за рюмку коньяка получила такую бумажку, какой другие расплачиваются за бутылку. К тому времени мы уже не раз выпивали вместе. Платил всегда он. «Сдачи не надо!..» Вскоре мы разговаривали обо всем довольно откровенно. Сходились в одном: «Нужны деньги!..» Но разговор, который все решил, состоялся уже перед самым, отъездом. Я уезжал вечером, он оставался еще до утра. Мы сидели в углу за столиком, одна стена бара была стеклянной — по ту сторону был декоративный каменный грот, по дну сухого водоема шла кошка. Я слушал и не знал, что думать... Я исхожу из того, что в этой жизни мне уже ни с кем не съесть пуда соли. И основательно я никого не узнаю. «Есть дело, — сказал он. — Большой куш. К тебе деньги придут сами — делать ничего не придется... Нужно еще примерно месяцев восемь — десять, чтобы все подогнать...» Потом я узнал, что он начал готовиться к этому еще в колонии. «Надо подумать», — ответил я. Следовательно, согласился. Он знал, что я соглашусь. Люди, подобные ему, зря не рискуют. Вечером я стоял один на пляже. По обе стороны белел туман, а впереди на полнеба поднималась чернота и нависала над светлым морским песком. Я решил подняться в номер, записать свои впечатления. Позади над пустым, пляжем шумели деревья, на кирхе ударил колокол. О деле я тогда не думал. «Вот и кончилась легкая пансионатская жизнь, — пожалел я. — Съеден последний ужин, собраны вещи. Осталось сдать номер. Все надо делать поэтапно. Беря билет в самолет, не думать, какая погода будет в день отлета, что произойдет через час, через год...» А надо мной уже загоралась крыша! Я продолжал заботиться о пустяках и не думал о главном — о том, что, как говорили еще недавно, продал душу дьяволу...

 — ...К тому времени, когда он появился в Москве, я успел основательно обо всем забыть. Я познакомился со своей будущей супругой, мы ходили по ресторанам, на концерты. Везде обращали на нее внимание... Для полноты жизни мне не хватало только денег. Тут и возник о н. Помню, мы взяли вина, прошли в «стекляшку» недалеко от дома. Посидели. Говорить было не о чем. Нам всегда было не о чем говорить. Так было и в пансионате, и потом, когда мы встречались Говорил в основном я — он подбрасывал вопросы. На этот раз было по-другому. Я знал: приехал — значит есть дело. А он все тянул, спрашивал о пустяках. Я решил, что ошибся, стал поглядывать на часы, вот тогда они положил на стол две маленькие картонки. «Что это?» — «Билеты до Калининграда». — «До Калининграда?» — я удивился, почему-то думал, что речь идет о Москве. «Надо съездить. Все обговорить на месте...»

 — Он объяснил вам, что придется делать?

 —Я должен был повторить полностью определенный маршрут. Через двадцать минут после него... И в той же одежде. Мы похожи. Это замечали еще в пансионате. Если прибегнуть к аналогии, я должен был выскочить из-за кустов между дичью и охотниками, идущими по следу, и увлечь преследователей за собой.

 — Вы знали о преступлении, которое готовится? Что речь и идет о вооруженном нападении? Что оно наказуемо вплоть до применения исключительной в мирное время меры наказания?

 — Не знал.

 — Сколько времени прошло между вашим разговором в пансионате и его приездом в Москву?

 — Он появился почти через год, как обещал. Я вышел из дому, чтобы пройтись, и увидел его на скамейке у подъезда. С газетой. «Привет!» — он махнул рукой, сложил газету. Никому и в голову не могло прийти, что он чужой не только в этом дворе, но и в городе.

 — ...О нем я почти ничего не знаю. На этом и строился расчет. Если меня задержат, даже нечего рассказать. Обрывки незначащих фраз, обмолвки.

 — Что вам известно о его прошлом?

 — Об этом я могу только догадываться. На свободе он был временным безымянным статистом. Да и не стремился кем-нибудь стать. В колонии, как я понял, его знали. С ним считались, кто-то перед ним трепетал. Он мог часами рассуждать о всяких хитростях и уловках. В этом вопросе он мог считаться докой. Особенной заботой были документы, ксивы. Если бы его задержали и направили бы запрос: «Проживает ли такой-то по такому-то адресу и где в настоящее время?» — наверняка поступил бы ответ: «Человек, которым вы интересуетесь, действительно проживает, действительно убыл к вам и ничего компрометирующего за ним нет». Обычно он долго охотился за нужными документами. В последнее время, я знаю, он искал бумаги какого-нибудь инвалида труда или детства, не состоящего на воинском учете. Короче: все его мысли были заняты тем, как бы ввести в заблуждение того, кто потом будет его искать. Мог подбросить ни место преступления окурки, хотя сам не курит. Какие-нибудь характерные, вроде «Герцеговины Флор». Или фляжку от коньяка — сам пил мало. Покупал, а после дела сразу уничтожал запоминающиеся куртки, шапочки. Подыскивал временные норы в разных частях города и пригороде, чтобы было куда скрыться, залечь на несколько дней. Переодеться. Главное же, была похвальба. Где швейцару бросил червонец, где старушке уборщице подарил букет белых калл. Люди же не думают о том, что жулик бросает им малость от того, что у них же отнял.

 — ...У человека, который скрывается от закона, не может быть ни семьи, ни дома. В лучшем случае остается иллюзия. Так случилось со мной. Бывало, в последние дни неслышно войду в комнату, встану в дверях, смотрю. Все вроде в порядке. Семья моя в сборе. Жена и дочъ. Обе на одно лицо — тоненькие, с косичками, в джинсовых костюмчиках. Как сестры! Жена и туалеты подбирала обеим одинаковые. А кроме того, стиль! Наташа одевается и красится под школьницу. Одна что-то себе читает, другая рисует. А я смотрю и понимаю: такими они останутся и когда меня уже не будет.

 — Ваша жена — студентка?

 — Пошла по моим стопам. Когда мы познакомились, она работала в производственном объединении «Элегант». Демонстрировала образцы рабочей одежды. Захочет ли она посвятить мне жизнь? И вправе ли я принять жертву? Ведь в лучшем случае я вернусь через много лет. Все рухнуло! Семья, дом, надежды... Знаете, в чем моя ошибка? Мне казалось, что деньги, пусть даже добытые преступным путем, решат все проблемы. Какая наивность! С преступления проблемы только начинаются! Человек, продавший душу дьяволу, не в состоянии начать новую жизнь. Он способен лишь на жалкое существование, потому что только и делает, что считает оставшиеся дни и думает:«Скорее бы к какому-нибудь концу!»

 — ...Я приехал в Калининград за три дня до преступления.

 — Двадцать второго августа.

 — Да. Стояли отличные дни. Один из нас жил в гостинице, другой в комнатке, рядом с мостом через Преголю. На другой стороне реки, как раз напротив, виднелся разрушенный во время войны знаменитый кафедральный собор. «Еще в одном городе побывал!» Я коллекционировал не только марки, но и города. Двадцать пятого вечером прошел дождь. Сильным, с ветром. Настоящая гроза. Мой напарник боялся, что погода изменится и все сорвется.

 — Как вы относились к предстоявшему?

 — До самого конца я надеялся, что что-то должно нам помешать, что вмешается судьба, провидение и отведет беду.

 — А вы сами?

 — Только убеждал себя: я-то ничью кровь не пролью!

 — Как вам объяснили задачу?

 — Я должен был с разрывом в несколько минут повторить маршрут моего сообщника после того, как преступление завершится. Сцену бегства, но уже в другую сторону. Увести преследование. Двадцать шестого в назначенный час в установленном мне месте я должен был сесть в ждавшую меня машину, которая должна была увезти в Калининград,

 — Потом?

 — В Калининграде я должен быть в двух-трех местах обратить на себя внимание. Засветиться. А через сутки с попутными машинами выбраться из города и вернуться в Москву.

 — Вы знали, какое преступление в действительности было совершено?

 — В это меня не посвятили.

 — И никогда не пытались узнать?

 — Предпочитал не знать. Знал только, что при преследовании в меня имели право стрелять. Напарник предупредил об этом. Отсюда я делаю вывод, что преступление было особо опасным.

 — ...На этот раз он постучал к нам в квартиру, спросил меня. Ему открыла Наташа. «Проходите, раздевайтесь». — «Благодарю. Это вам!» Огромный букет пионов. «Откуда зимой? Какая прелесть! Спасибо». — «Не стоит...» Он прошел по квартире, сразу все увидел — книги, хрусталь. Замок на двери, цепочку. Только раз взглянул на Наташу, на лоджию, на соседний балкон. Я сразу почувствовал: все это обязательно отложилось. В какие-то мгновения нам дано легко, как книгу, читать в чужой душе.

 — Он пробыл в квартире не долго?

 —Да. Быстро простился. В это время у нас гостила мать. Она спросила, когда он ушел: «Кто это?» — «Кладовщик камеры хранения, мой сменщик». — «Какой жуткий человек, — сказала мать. — Зачем он приходил?» — «Просил выйти за него во вторую смену, если не вернется из деревни...» — соврал я.

 — Когда это было?

 — В феврале. Появился и снова исчез. «На последнюю декаду марта, — сказал он, — возьми отпуск. Объясни жене, что едешь под Москву, в пансионат. Есть дело». Я понял, что он что-то готовит. Вы скажете, что я мог и должен был прийти к вам, заявить в милицию.

 — Таков закон.

 — Но, совершив первое преступление, я уже обрек себя на следующее. А заявив, я выбрал бы тюрьму. Кроме того.. Поймите, инспектор! Закон может покарать, но он не может искалечить, лишить глаз, не может настичь невинных — жену, дочь... А этот человек и его друзья... Для них нет святого!

 — Что было потом?

 — Как и в Калининграде, требовались машина и водитель.

 — Он плохо водит машину?

 — Как человек, второй раз в жизни севший за руль. Найти водителя, конечно, не было проблемой ни в Калининграде, ни здесь. Но ему требовался человек, далекий от преступлений, ни в чем абсолютно не замешанный и ни о чем не догадывающийся. В Калининграде водителю следовало просто подождать в обусловленном месте и довезти до города. В Москве, собственно, тоже.

 — Почему он привлек к совершению ограбления вас?

 — Тут все не лестно для меня. Видимо, как личность я лишен чего-то важного. Какого-то якоря, что ли? Плыву по течению. Все зависит от того, кто рядом. Что может быть хуже?

 — У него были другие сообщники?

 — Выли. Дело еще в том, что мне отводилась роль зайца, отвлекающего охотников. Она не могла быть предложена никому из его друзей. Нарушение воровской этики... Тем более что он и так провинился перед дружками. Я случайно слышал их разговор.

 — В Москве?

 — Он сидел за моей спиной в кафе с двумя мужчинами. Я мало что понял из разговора. Мне показалось, что его торопили что-то сделать, кажется, грозили. Мне пришло в голову, что по вине моего напарника утеряна или похищена крупная сумма, принадлежащая группе уголовников, и ему дан срок ее внести.

 — Больше вы их не видели?

 — Нет. Мы встречались один на один. Даже в моих снах. И сейчас я слышу во сне отдаленные голоса. Он и я. Двое людей беззвучно ссорятся, задают язвительные вопросы, обрывают друг друга. Два преступника. Классическая двоица... О, это тягостное чувство зависимости! Даже во сне я всегда помню, что мы скованы цепью навечно, и если один из нас бросится в пропасть, он потянет за собой и другого. Иногда я стал думать, что должен убить его. Простите, мне трудно говорить...

 — Мы можем продолжить в следующий раз.

 — Нет. Я заканчиваю.