Снаружи ударили в рельс, и если бы люди не ждали этого сигнала, они бы его и не расслышали: настолько он был тих и лишен всяких полутонов, будто, продираясь по узкому штреку, ободрал бока об острые выступы и сосульки, осип от холода вечной мерзлоты, или там, снаружи, били не в звонкое железо, а кость о кость.

И все-таки звук сигнала об окончании работы достиг уха людей, люди разогнулись, выпустили из рук лопаты и кайла — не догрузив, не докопав, не вынув лопат из отвалов породы, словно руки их сразу же ослабели и потеряли способность к работе. Разогнувшись и освободившись от ненужного, люди потянулись к выходу из забоя.

Ближе всех к выходу из штрека на погрузке тачек работал бригадир, Плошкин Сидор Силыч, кряжистый мужик лет сорока пяти, из рязанских крестьян, получивший десять лет за то, что не пустил к себе на постой уполномоченного по хлебозаготовкам, а по обвинительному заключению Тройки — за попытку срыва этих самых хлебозаготовок и контрреволюционный заговор. Плошкин по своей должности обязан выходить из забоя последним, чтобы там никого из бригады не осталось, поэтому он, опершись на лопату обеими руками, пропускал мимо себя своих людей и пересчитывал их, шевеля губами.

Когда мимо по талой воде прошлепал последний, десятый зэк, Плошкин снял с обледенелого уступа светильник, сделанный из консервных банок, задул два из четырех рожков и поплелся к выходу. Он переставлял ноги в резиновых сапогах, не чувствуя отмороженных еще зимой подошв и делал в уме несложные арифметические подсчеты, на кого из членов бригады записать выполнение и перевыполнение дневного плана выработки, а на кого не писать ничего.

Бригада все равно план выполнить не в состоянии, в этом случае каждый получит штрафной паек — триста граммов хлеба, на двести граммов меньше нормы. Триста на четырнадцать — четыре кило двести. Если же разбросать отгруженные кубы породы на половину бригады, то у этой половины образуется перевыполнение, липовые ударники получат по килограмму хлеба, ибо — как считает нонешняя власть — кто хорошо работает, тот хорошо и ест, да плюс премиальных триста — в сумме почти двенадцать килограммов; стало быть, каждому достанется почти по девятьсот граммов. За ту же самую работу.

Мучения для Плошкина заключались в том, чтобы не обмишуриться в расчетах: на восемь или девять человек записывать план бригады, и не вызвать тем самым гнев десятника и прораба, которые могут всю его арифметику повернуть по-своему.

Разумеется, и десятник и прораб знают, как создаются ударники, но с них спрашивают за план целиком, с них спрашивают тонны и кубометры, сами они тоже требуют с бригадиров тонны и кубометры, однако понимают, что если зэка не кормить, то не получишь ничего, поэтому грамотно сделанную подтасовку примут, а за неграмотную могут дать в рожу. Только бы не обмишуриться.

Ссохшийся от недоедания, усталости и авитаминоза мозг Плошкина с трудом переваривал количество вывезенных на гора тачек, переводя их в кубометры, а кубометры деля на членов бригады. Вроде и опыт у него в этом деле большой, а вот поди ж ты, каждый раз будто впервой приходится считать и прикидывать, чтобы вышло похоже на правду.

Плошкин еще не решил свою мудреную задачу, хотя до выхода оставалось всего метров сорок-пятьдесят, когда впереди раздался короткий и отчаянный вскрик, вслед за ним послышался как бы тяжелый вздох огромного чудища, земля судорожно дрогнула под ногами, в лицо пахнуло промозглым холодом, с рожка светильников сорвало трепетные язычки пламени, и будто наступил конец света — все погрузилось в плотный, давящий мрак.

Плошкин замер на мгновение, с трудом отвлекаясь от своих расчетов, затем, процедив сквозь сознание крики людей, шедших впереди, связав их с тяжелым вздохом, судорожной дрожью земли и погасшим светильником, непроизвольно попятился, поскользнулся на осклизлом трапе, упал, ударился о камни затылком, дернулся было, чтобы вскочить на ноги, но вдруг ощутил такое безразличие к самому себе, к жизни и смерти, что с каким-то незнакомым блаженством вытянулся на холодных и мокрых камнях и стал ждать, что вот сейчас рухнут своды штрека и кончатся для него все мучения: не надо будет никуда идти, дрожать от холода, терпеть боль в натруженном за четырнадцать часов работы теле, трястись над каждой крошкой хлеба, бояться охранников, блатных, прораба — всех, кто сильнее тебя физически или у кого больше власти.

Плошкин лежал на спине и читал отходную: "Боже святый, великий и благий, приими раба своего во царствие твое и прости ему прегрешения его, вольныя и невольныя, как прощал ты врагам своим, и хулителям, и…"

Плошкин сбился, потому что впереди снова закричали, и он услыхал, что зовут его, Плошкина, бригадира, и громче всех — Пакус, интеллигент, доходяга, жид, из бывших чекистов-гэпэушников, настоящий враг народа, то есть троцкист и предатель.

Перекрестившись еще раз, Плошкин медленно поднялся на ноги, с сожалением пошлепал себя ладонью по промокшим, пока он лежал и ждал смерти, ватным штанам и стал шарить меж кусками породы в поисках выскочившего из рук при падении светильника.

Светильник не находился.

— Чего орете? — спросил Плошкин хриплым простуженным голосом, медленно разгибаясь, будто ничего и не случилось. — Чуть что, так сразу: бригади-ир! Светильник есть у кого? А то я свой найти не могу…

— Есть, — ответил из тьмы голос еще одного антеллигента, как их презрительно называл Плошкин, профессора из Казани Каменского. — Только у меня, Сидор Силыч, спичек нету.

У Плошкина спички были. Он сунул руку во внутренний карман телогрейки, вытащил сверточек вощеной бумаги, а из него, — осторожно, чтобы не дай бог уронить, — выпростал коробок, из коробка спичку, зажег, поднял руку с горящей спичкой над головой. Слабый огонек выхватил из тьмы тени людей, и тени эти стали медленно надвигаться на Плошкина, хлюпая по воде и гремя камнями.

Спичка погасла.

— Чего все претесь-то? — зарычал Плошкин. — Ты, прохвессор, топай сюды один. Да поосторожней, гляди!

Плошкин хотел выругаться, но воздержался: хотя он был неосвобожденным бригадиром и вкалывал наравне со всеми, все же нет-нет да и пускал в ход кулаки, потому что эти антеллигенты, акромя кулаков, ничего другого понимать не хотят и теперь вполне могут отыграться на Плошкине за старые обиды: десять-то супротив одного — шутка ли?

— Где вы, Сидор Силыч? — спросил Каменский, перестав хлюпать ногами по воде совсем близко от бригадира.

— Здеся я, — ответил Плошкин, уловив в голосе Каменского только страх и растерянность, и, протянув руку, нащупал ватник бывшего профессора, мокрый и осклизлый от грязи: профессор, видать, тоже упал, но, гляди-кось, светильника из рук не выпустил.

Через минуту горела одна из четырех трубочек, торчащих из банки крестом на четыре стороны. Однако прежде чем разбираться в случившемся, Плошкин отыскал свой светильник, встряхнул его: там осталось на донышке, керосин почти весь вытек. Он вздохнул сокрушенно, передал свой светильник Каменскому, спросил:

— Ну, чего там? — хотя мог бы и не спрашивать: и так все было ясно.

— Обвал, — ответил бывший профессор. — Отрезало нас.

Плошкин поднял светильник над головой.

Перед ним стояло шесть человек. Да он — седьмой… В голове Плошкина на этот раз почти сразу же сложились новые расчеты: если осталось семеро, да тачкогонов двое-трое, то на нос выйдет почти по полтора кило хлеба. А еще суп, а еще каша. И завтра утром они тоже получат за всю бригаду, и в обед, потому что пока мертвых снимут с довольствия, пока бумаги, то да се. Только вечером…

Но это в том случае, если пятеро, что шли впереди, лежат под обвалом, и если оставшиеся в живых сегодня же выберутся наружу.

Желудок Плошкина откликнулся на эти расчеты сосущим спазмом. Плошкин проглотил слюну и, держа светильник над головой и опасливо поглядывая на потолок штрека, с которого там и сям капала вода, медленно двинулся вперед.

Люди расступились, давая ему дорогу: он лучше знал землю, чем они, городские, он был практичнее, и ни высшая математика, ни философия, ни, тем более, умение писать стихи, никакая другая наука и никакое другое знание здесь помочь не могли, они были пустым местом по сравнению с теми знаниями и умениями, которыми обладал вчерашний крестьянин и сегодняшний зэк с почти трехгодичным стажем.

Плошкин добрел до обвала, зажег остальные рожки, опасливо огляделся.

Штрек был закупорен наглухо, черная стена породы с блестками льда, в которых отражались огоньки светильника, смотрела на Плошкина множеством холодных и голодных глаз. Журчала талая вода, слышался шорох и сухой, отчетливый стук падающих камней и мерзлой земли. В любое мгновение свод мог рухнуть и в любом другом месте: и здесь, где стоял Плошкин, и там, где в тесную кучу сбились оставшиеся члены его бригады.

Люди сгрудились вокруг костра в безнадежном оцепенении. Дым от сырых досок, оторванных от трапа, по которому катали тачки с породой, поначалу поднимался к потолку и растекался по штреку, потом стал сгущаться и опускаться вниз, заполняя собой все пространство. Дышать становилось все труднее, и Плошкин велел загасить часть головней, а в костер подбрасывать лишь щепки, которые горели веселее и выделяли меньше дыма. Иногда сам брался за кайло и тюкал толстые лиственничные плахи, твердые, как железо, но чаще заставлял делать это других: чтоб не раскисали.

Соорудив вокруг костра нечто подобие скамеек, люди тесно облепили его и тянули к огню скрюченные ладони, уже не способные принять нормальную форму и обрести былую гибкость, будто навек закоченевшие по форме древок лопат, кайл и держаков тачек. Слышалось нездоровое — с сипением и свистом — многоголосое дыхание, потрескивание и шипение щепок, облизываемых ленивым огнем, издалека доносился торжествующий звон капели.

Казалось, что в глухом подземелье собрались не живые люди, а мертвецы, отвергнутые и раем и адом. Или духи, стерегущие золотые жилы.

Сколько минуло времени, никто бы не смог сказать с определенностью. Притупилось и чувство голода, вспыхнувшее было в тот, по-видимому, час, когда организм привык принимать скудную лагерную пищу. От костра исходило слабое тепло, а со всех сторон давила промозглая сырость, какая, должно быть, существует в могилах. Люди дремали, тесно прижавшись друг к другу плечами, и Плошкину стоило труда вырвать кого-нибудь из этого круга для поддержания костра. Человек вываливался в темноту, и вскоре рядом раздавалось немощное тюканье кайла по сырой доске, запаленное дыхание.

"Долго не протянем, — равнодушно думал всякий раз Плошкин, — Или замерзнем, или угорим от дыма. Да оно и лучше, чем такая жизнь".

И непроизвольно начинал обследовать свои карманы: ему все казалось, что где-то должна заваляться корка хлеба, надо только вспомнить, куда он ее сунул, и хотя он знал наверняка, что ничего никуда не совал, был почему-то уверен, что такая корка существует. Он даже чувствовал ее ржаной запах, ощущал на языке ее шершавую твердость и… и снова, забывшись, рылся в карманах, ощупывал подкладку своего ватника, находил какие-то крошки, совал их в рот, но это оказывалась либо земля, либо мелкие камешки.

И другие время от времени тоже, будто их кто толкал, вдруг начинали, не открывая глаз, суетливо обшаривать себя и так же неожиданно замирали с протянутыми к огню скрюченными руками: видать, им тоже чудилась ржаная корка, не съеденная и забытая то ли в каком кармане, то ли провалившаяся за подкладку через дыру.

И лишь ленивое потрескивание щепок, шипение пара да ликующая капель, которая, казалось, все подвигалась и подвигалась в глубь штрека, подбираясь к людям, нарушали стылую тишину подземелья.

Плошкин поднял остатки своей бригады пинками. Он заранее решил ничего им не объяснять, чтобы не тратить зря времени, уверенный, что далеко не все решатся на побег. Он знал, что антеллигенты вообще не бегают — за годы, проведенные в неволе, он ни разу об этом не слыхивал, — а бегают только блатные. К тому же прошлый опыт подсказывал ему, что антеллигенты — это такой народ, который, прежде чем на что-то решиться, будет долго и бесполезно рассуждать и спорить, а уж потом, когда переругаются, упустят время, только тогда, может быть… Но он им этого не позволит, хватит — покомандовали, теперь не их, антеллигентов, время. И хотя среди оставшихся в живых членов его бригады антеллигентов было четверо, то есть почти пополам на пополам, но заговорить они могут и самого черта.

— Давай быстрей, мать вашу во все дырки! — орал Плошкин, награждая зэков подзатыльниками, впрочем, не слишком сильными. — Подохнуть здесь хотите, суки антеллигентные? Я вам подохну! Шевелись, падлы, морду раскровяню!

Он орал и толкал их к выходу, и они, привыкшие в тюрьмах, на пересылках и в лагерях к такому с ними обращению, заспешили, затрусили по трапу, осклизаясь и падая, но бригадир не давал им опомниться, гнал и гнал вперед.

Возле завала Плошкин остановил свою бригаду и первым полез наверх, велев остальным лезть следом и не шуметь.

На все рожки горели четыре светильника, яркий свет создавал ощущение если не безопасности, то, по крайней мере, уверенности, что бригадир знает, что делает, что, наконец, керосин не берегут только тогда, когда он больше не понадобится. И люди уже без понуканий дружно полезли вверх вслед за бригадиром.

За спиной Плошкина слышалось сиплое дыхание, вскрики, придавленная ругань, хруст и громыхание мерзлой породы.

Плошкин осилил последний завал, выбрался в штрек, оглянулся и понял, что все это бессмысленно: утром найдут костер и поймут, что обвал придавил не всех, что оставшиеся в живых бежали, за ними отрядят погоню и постреляют на месте, не доведя до лагеря. Но останавливаться не хотелось, о последствиях думать — тоже, на Плошкина нашло тупое упрямство, когда никакие доводы не действуют, и он лишь злее торопил своих людей, решив, что будет, то и будет, авось да повезет.

Вслед за бригадиром съехал из-под потолка на заднице бывший гэпэушник еврей Пакус, человек неопределенного возраста; за Пакусом суетливой ящерицей на брюхе сполз бывший профессор права из Казани Каменский, старик шестидесяти лет; за ним — Пашка Дедыко, еще совсем мальчишка, из кубанских казаков; за Пашкой из щели показалась голова бывшего рабочего-металлиста и студента-рабфаковца из Ленинграда Димки Ерофеева, вот и он сполз вниз; за ним, что-то бормоча, скатился Георгий Гоглидзе, грузин из Кутаиса, из учителей, один глаз которого затянут бельмом и постоянно слезится.

Оставался еще один, и было видно, как в черной щели свет то разгорается, то меркнет: то выбирался наружу последний из оставшихся членов бригады — бывший профессор ботаники из Нижнего Новгорода Придорогин, доходяга, не вырабатывавший даже половины нормы, хотя ему не стукнуло еще и сорока лет.

Вот показалась голова Придорогина, вот он высунулся почти до пояса и вдруг, отбросив в сторону почти пустой светильник, звонко затарахтевший вниз по скату, заорал что-то нечленораздельное, что-то неожиданно радостное и дикое, будто выбрался не из-под завала, а получил полную свободу.

И тут же послышался сперва тихий треск, потом будто скрежет, вскрикнул Пашка Дедыко и пустился бежать по штреку, за ним остальные, только профессор Каменский замер, ничего не понимая, и смотрел вверх, туда, где торчала голова Придорогина с широко раскрытым ртом и выпученными глазами.

Это было так страшно, что Каменский попятился, все еще держа перед собой светильник обеими руками, потом увидел, как по потолку прошла трещина, и огромная глыба, будто занавес в театре, медленно и величаво сползла вниз и скрыла от него искаженное лицо профессора ботаники.

Кто-то рванул Каменского за рукав и потянул к выходу. Только пробежав несколько десятков метров, он услыхал глухой ропот нового обвала, и ноги у него подкосились, он выронил светильник, но чья-то рука держала профессора, крепко вцепившись в телогрейку, и тащила к выходу, так что Каменскому оставалось лишь переставлять свои непослушные ноги.

У выхода из забоя стояли шесть человек и, запаленно дыша, вглядывались и вглядывались в черноту штрека, все еще надеясь увидеть Придорогина. Но чернота хранила оцепенелое молчание, будто профессор ботаники последним своим криком навсегда отделил жизнь от смерти, оставив себе смерть, а им завещав жизнь и свободу.

— Все! — прохрипел Плошкин с облегчением: новый обвал вместе с Придорогиным окончательно похоронил под своими глыбами сомнения бригадира. — Отмаялся, царствие ему небесное. — И перекрестился. Потом решительно скомандовал: — Пошли! Быстро давай! Кто отстанет, вот энтим вот кайлом проломлю башку!

И зашагал вверх по склону сопки.

О том, что они именно бегут, — бегут из лагеря, бегут на волю, — речи не было, хотя во время коротких остановок люди смотрели на Плошкина с ожиданием, что тот разъяснит им, почему они так спешат, и не в лагерь, а совершенно в противоположную от него сторону. Один раз попытался было что-то вякнуть профессор Каменский, но Плошкин поднял угрожающе кайло и так глянул на него, что тот сразу же заткнулся.

Они не ели уже почти двое суток. А может, и больше, потому что никто не мог сказать, сколько времени они провели в забое, отрезанными от мира. Первым начал сдавать Пакус. Он все чаще останавливался, садился и, согнувшись, тяжело дышал и кашлял, почти не реагируя на ругань и подзатыльники. Лицо его покрывалось фиолетовыми пятнами, на лбу бисером выступал пот. Поднимался он трудно, через силу, долго стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, потом делал первый неуверенный шаг, второй, шаря в пространстве руками в поисках опоры…

На этот раз, споткнувшись и упав ничком на камни, разбив себе при этом нос, Пакус не смог даже приподняться на руках: сил у него уже не осталось.

Тогда Плошкин, постояв над бывшим гэпэушником с минуту в тяжком раздумье, вздохнул, сунул кайло за пояс, поднял за плечи почти невесомое тело, закинул левую руку зэка к себе на шею и повел дальше, с неожиданной лаской в голосе уговаривая потерпеть еще немного, а там они доберутся до заимки, поедят и отдохнут.

За ними потянулись остальные.

Плошкину, по здравому размышлению, совсем не нужны были ни этот жид, ни кто другой из антеллигентов, но он боялся, что если, скажем, бросить бывшего гэпэушника здесь, невдалеке от лагеря, то его могут очень скоро обнаружить, даже совершенно случайно, или он сам добредет-таки до лагеря и выдаст беглецов, — значит, его надо будет пристукнуть и закопать, на что времени и сил не имелось. Что касается еды, так он наловит рыбы и один, без посторонней помощи. Ему бы тогда, когда он в единственном числе выбрался на волю, догадаться бы крикнуть — глыба та свалилась бы и закупорила выход…

Ну да что теперь… Теперь уж что есть, то есть. Может, все-таки оно и к лучшему, что не один. Непривычному к тайге человеку одному трудно. К тому же Плошкин слыхивал от заключенных, что при групповых побегах через тайгу беглецы съедают самого слабого, потом следующего, и хотя в голове у Плошкина не возникло ни вот такусенькой мыслишки насчет подобной для них возможности, он, тем не менее, уже раза два поглядывал на Пакуса тем оценивающим взглядом, каким хозяин смотрит на своего кабанчика: готов к забою или еще стоит повременить? Правда, Пакус — чахоточный, но если хорошенько прожарить мясо на костре…

Где-то ближе к полудню Плошкин привел свою бригаду к болоту, запомнившемуся по прошлому году, и там они, как он и ожидал, нашли перезимовавшую голубику и клюкву. Часа два-три ползали по кочкам, суя пригоршнями водянистую ягоду в рот, пока Плошкин пинками не поднял их и не погнал дальше.

От голубики людей стало тянуть ко сну — недаром ее в народе зовут еще и пьяницей, — у самого Плошкина время от времени темнело вдруг перед глазами, меркло небо, подгибались колени, — разумеется, не столько от голубики, сколько от голода и усталости, но и от нее тоже. Тогда он ложился на сырой мох, и рядом падали остальные. Да только подолгу разлеживаться Плошкин не позволял ни себе, ни другим: надо было спешить, пока имелись хоть какие-то силы.

Чем ближе подходили к заимке, тем чаще Плошкин останавливался, прислушивался и принюхивался: он опасался, что на заимке могут оказаться люди. Правда, в прошлом году его и еще двоих послали туда запасать рыбу только в середине июня, то есть в самый разгар хода лосося-горбуши. А сейчас только начало мая, но то было в прошлом году, а раз на раз не приходится — могут послать и раньше. Однако со стороны заимки не доносилось ни звука, ни разу не пахнуло дымком.

Когда до цели осталось метров двести, Плошкин положил свою бригаду среди замшелых каменных глыб, взял с собой Пашку Дедыко, которому доверял больше других, и каменистым распадком, в котором торжествующе гремел ручей, подобрался к самой заимке.

Низкая избушка, сложенная из лиственничных бревен, накрытая тесом и корой, была пуста. Об этом говорил весь ее нежилой вид: подпертая толстой слегой и заваленная камнями дверь, наглухо забитые маленькие окошки.

— Значица, так, Павлуха, — заговорил Плошкин, не отводя взгляда от заимки, впервые обращаясь к парню по имени. — Ты давай топай туды, отопри заимку, а я покудова приведу остальных. — С этими словами он протянул Пашке кайло и поощрительно похлопал его по плечу. — Счас затопим печь, отогреемся, обсушимся, наловим рыбы — тут тьма ее, наедимся, а там и порешим, что делать. — И дальше веско и наставительно: — Мы с тобой, паря, обои крестьянского роду-племени, не то что энти антеллигенты паршивые, нам надоть держаться вместях. Смекаешь?

— Смекаю, дядько Сидор. Так це… так це выходить, що мы як бы утекаем, як бы у бегах?

— Выходит, что так, Павлуха. А тебе что, охота на нары? Охота в забой? — Голос Плошкина, до этого доброжелательный, опять наполнился угрозой.

— Та ни-и, чого я тамо нэ бачив? А тильки, дядько Сидор, споймають нас та й повяжуть.

— Так мы ж под обвалом, голова садовая! Соображать надоть! Пока они все раскопают, мы уже где будем? А? Аж на Байкале! Или на Амуре! Во где! Не повяжут! — решительно подвел итог Плошкин и поднялся на ноги.

Как Плошкин и ожидал, его отсутствие не прошло даром: еще издали он заметил, что Каменский, Пакус, студент-рабфаковец и грузин сидят тесной кучей, голова к голове, и о чем-то совещаются. Плошкин пожалел, что не предусмотрел возможности подслушать их разговор, а то надо было бы оставить этих четверых вон в той щели: во-первых, можно подобраться к заговорщикам вплотную; во-вторых, шум ручья не заглушал бы слова.

Глядя, как что-то торопливо говорит Пакус и как внимательно его слушают остальные, Плошкин вдруг испытал такую лютую ненависть к этим людям, что если бы не обстоятельства, не раздумывая проломил бы всем четверым головы. Эти антеллигенты — они только тем и занимаются, что портят людям жизнь, сбивая их с толку своими хитрыми рассуждениями; это по их милости сбросили царя, устроили разор по всей России, загнали людей в колхозы, морят народ голодом; это по их милости Плошкин оказался в Сибири, оторван от своего семейства и доведен до такого вот скотского состояния.

Сидору Силычу стоило немалых усилий переломить свое настроение, унять вспыхнувшую злобу. Он потер шершавыми руками щетинистый подбородок, щеки и лоб, встряхнулся, огляделся.

Ярко светило солнце, над сопками дрожало марево испарений, где-то неподалеку стучал дятел, ели и пихты молчаливо и равнодушно взирали на Плошкина и как бы говорили ему: "Все зря, все равно умрешь, ничего от тебя не останется".

"Ну, энто мы поглядим ишшо," — зло подумал Сидор Силыч и встряхнул головой.

Плошкин вырос над заговорщиками неожиданно, будто из-под земли. Он стоял, опираясь на толстую суковатую палку и недобро усмехался.

— Ну что, мать вашу, наговорились? — попер он на них своим обычным бригадирским хриплым рыком. — Вам бы, суки, только языками чесать, а чтоб дело какое, так вас нету! А ну вставай давай, жидовское племя! Чего зенки вылупил? — шагнул он к профессору Каменскому, больше татарину, чем русскому, и уж никак не иудею. — Долбану счас по балде-то, враз развалишься, как та гнилушка трухлявая! Только и смотри за вами! Только и жди от вас пакостей! Шевелись давай, гниды ползучие! Шевелись!

Люди и без понуканий суетливо огибали огромный замшелый валун, стараясь держаться от Плошкина подальше. А он, пропуская их мимо, замахивался на каждого своим дрыном, и зэки привычно втягивали в плечи головы, закрывали их руками.

Они на собственной шкуре испытали, что их бригадир из тех, у кого слова не расходятся с делом, что он скор на руку, крут на расправу. У этого Плошкина, вроде бы нормального с виду человека, была какая-то звериная беспощадность к слабому, толкавшая его на поступки, на которые не каждый решится даже в их дичайшем положении. О нем рассказывали страшные вещи: будто он, бригадирствуя на строительстве дороги, забил палкой до смерти нескольких доходяг, то есть зэков, потерявших от голода и болезней способность работать и давать норму выработки. И ему за это ровным счетом ничего от начальства не было. А сняли его с освобожденных бригадиров не за жестокость, не за убийства, а за нахальные приписки, и вместо того чтобы добавить срок, послали на рыбную ловлю, а это по лагерным меркам все равно что в санаторий.

Дальше все пошло так, как Плошкин и замысливал: они вшестером растащили завал у двери, перед которым в беспомощности топтался Пашка Дедыко, не в силах отвалить огромные камни.

Этот завал должен был спасти — и, судя по всему, спас — избу от набегов медведя-шатуна и росомахи, его в прошлом году устроил сам Плошкин с товарищами, отъевшийся на рыбе и не подумавший о том, что камни придется растаскивать в крайней немощи.

Попав наконец в избушку, затопили печку-каменку, наполнили водой вмурованную в нее бочку, поставили еще пару ведер, разобрали сеть-накидушку и, оставив в избушке Пакуса поддерживать огонь, впятером спустились к ручью.

Здесь поначалу им не везло: лосось только-только пошел на нерест, в прозрачной воде лишь иногда просверкнет красноватой молнией отдельная пугливая рыбина, просверлит черным плавником стремительный поток и уйдет вверх, так что сеть раз за разом вытаскивали совершенно пустой и порядком измучились.

Только у небольшого водопада дело пошло веселей: рыба скапливалась в ямине под водопадом, как бы набираясь сил перед новым броском. В прозрачной воде было видно, как она стоит косяками у самого дна, потом две-три вдруг срываются с места, взвихривая поток, кидаются на водопад и, разбрызгивая воду в отчаянном усилии, уносятся вверх по течению.

Плошкин молча обозвал себя рязанской тетерей: в прошлом году они брали лосося именно в этой ямине перед водопадом, и лишь желание поскорей поймать хоть что-нибудь заставило его понапрасну кидаться за каждой рыбиной на стремнине и позабыть о существовании этого промыслового места. Теперь можно и не спешить.

Плошкин аккуратно разложил сеть на земле веером, предварительно очистив часть берега от сучьев и больших камней, потом сложил сеть гармошкой, поднял за вершину, слегка встряхнул и набросил на сгиб левой руки. Делал он все медленно, будто священнодействуя, со знанием дела, никого не прося о помощи.

Остальные молча разошлись по сторонам, чтобы не мешать бригадиру. Каменский присел на перевернутое ведро, наблюдал, усмешливо щуря подслеповатые глаза; Пашка Дедыко нетерпеливо топтался на берегу у самого водопада, размахивал руками, пытаясь отпугнуть рыбу, чтобы не ушла; Димка Ерофеев в стороне топором рубил лозу на куканы; Гоглидзе сидел на корточках и заворожено смотрел на бурлящий поток, напомнивший ему горные ручьи далекой Грузии.

Вот Плошкин подошел к самой воде, смоленую веревку, вплетенную в "горло" сети, уложил кольцами, а конец с петлей закрепил под коленом, широко расставил ноги, правой рукой подхватил часть пода со свинцовыми грузилами, качнулся раз, другой, припадая на правую ногу, спружинил и с разворота, как дискобол, махом пустил сеть в самую середку ямины.

Сеть разошлась в воздухе ровным кругом и плюхнулась в воду, накрыв собою довольно-таки приличную площадь.

Стоящие в неподвижности на самом дне ямины рыбины метнулись вверх, и часть из них как раз навстречу сети. Вода вскипела, молниями замелькали черные хвосты и плавники, красные бока.

— Помогай! — заорал Плошкин, и все кинулись к нему, толкаясь и мешая друг другу.

Дедыко и Ерофеев первыми схватились за веревку, потянули, за ними пристроились грузин с профессором, веревка дергалась в немощных руках, и видно было, как сеть, съеживаясь, идет из глубины, топорщась хвостами и ощеренными пастями.

Первый же замет дал четыре почти полуметровые рыбины, из которых три имели уродливый горб и оскаленные, искривленные челюсти. Рыбины бились в сети, подбрасывая ее вверх, а люди смотрели на них жадными глазами и, не зная, как передать свой восторг, глупо похихикивали, размахивали руками и опасливо переглядывались между собой, как бы желая удостовериться, что никто не предъявит права на всю рыбу сразу, не оставив другим ни крошки.

— Самцы, — пояснил Плошкин, вынимая рыбин из сети и отбрасывая их подальше от берега. — Эка их перекорежило как! Потому и прозываются горбушами. А есть еще кета и чавыча. Кета малость покрупнее горбуши будет, — делился он знаниями, приобретенными в прошлом году от своего напарника, казака-амурца. — Но пойдет кета только в августе. Мясо, однако, имеет дряблое. А чавыча — энта случается длиной в сажень и весом до четырех пудов. Самая знатная рыба в энтих краях. Но редкая. Потому ее и прозывают королевским лососем. А на Аляске, сказывают, чавычи энтой прорвишша. Так-то вот.

Еще несколько заметов дали-таки шесть самок с икрой, одинаковых, как яйца от одной курицы-несушки. Могли бы наловить и больше, но рыбу еще надо донести до заимки, а сил-то не так много. Решили, что по одной рыбине на рыло пока хватит, а завтра наловят еще. Да и терпежа не оставалось никакого. Пашка Дедыко попробовал даже откусить кусочек от спины, но рыбина дернулась у него в руках и раскровянила ему рот.

Самцов, пока Плошкин увязывал с Пашкой сеть, Каменский с Ерофеевым по приказу бригадира побросали в ручей, и горбатые рыбины сперва какое-то время болтались в воде вверх белым брюхом, жадно хватая воду ощеренными пастями, потом, очухавшись, перевернулись и ушли одна за другой на глубину, провожаемые жадными взглядами голодных людей.

Все еще спали, когда Плошкин, набросив на плечи телогрейку, надев ватные штаны и сунув ноги в сапоги, выбрался из избушки. За порогом его ожег мороз, но он был послабее вчерашнего, хотя все равно прошлогодняя трава, мхи и ветви кустов заиндевели, ручеек, бежавший в десяти шагах от избушки, звенел своими струями о тонкий прозрачный ледок.

Солнце уже встало из-за сопок, оно растопило иней на вершинах берез и, поднимаясь все выше, зажигало своими лучами все новые и новые огни по ветвям и травам.

— Хорошо-то как, ос-споди! — произнес тихо Сидор Силыч, впервые за последние годы обратив внимание на окружающий его мир и не воспринимая его как нечто враждебное.

Он помочился на корень сосны, снял с веток свою заледенелую одежу, вывесил под солнце. Вздохнул, сделал то же и с тряпьем своих товарищей, подумав, что дня два назад ему бы и в голову это не пришло: в лагере каждый все делал сам, не рассчитывая на помощь других.

Покончив с тряпьем, Сидор Силыч поднялся из распадка на холм и долго смотрел в сторону невидимого отсюда лагеря и рудников, пытаясь представить себе, как развиваются там события.

Последний обвал, вызванный, скорее всего, дурацким криком профессора ботаники, добавил, само собой, работы по расчистке штрека. Неделю будут ковыряться, а то и больше. Опять же, нет никаких гарантий, что не случится новых обвалов. У начальства мозги, небось, в раскорячку. Может, вообще бросят этот рудник или к золотоносной жиле пойдут другим штреком, соседним. Тогда будет считаться, что бригада Плошкина погибла полностью, искать их не станут. Если, само собой, покидая рудник, они там впопыхах не наследили. Правда, он надзирал, но один за всеми не уследишь. Да еще ночью. Стало быть, если все ладно, у него неделя в запасе. Ну, если и не неделя, то дня три-четыре — это уж точно. А если неладно, то охранники уже сегодня будут на заимке. Но как ни крути, а только пускаться в путь, не отдохнув и не отъевшись, верная гибель. Но и засиживаться нельзя: начнется разброд, пойдут свары: без дела люди дичают и отбиваются от рук.

Когда Плошкин вернулся в заимку, он застал своих товарищей сидящими за столом и поедающими вчерашнюю рыбу. При появлении Плошкина один лишь Пашка Дедыко не перестал есть, остальные замерли с полными ртами и уставились на бригадира повинными глазами. Плошкин хотел по привычке рявкнуть на них, но пересилил себя, молча подошел к столу, заглянул в ведро, увидел там кусок лосося, выловил его и сел рядом с Пашкой, отметив про себя, что по одну сторону стола сидят они с Пашкой, по другую — антеллигенты; грузин Гоглидзе, как всегда, особняком: на полу, возле каменки, посверкивает оттуда своим бельмастым глазом.

Когда наконец насытились, — лишь один Каменский торопливо дожевывал кусок, катая его по редкозубым деснам, — Плошкин выложил на стол жилистые руки и, хмуро поглядывая через стол то на Пакуса, то на Каменского, то на Ерофеева, начал излагать свои соображения об их теперешнем положении.

— Искать нас не будут, — говорил он, криво усмехаясь, будто не веря самому себе. — Для них мы упокойники. Стал быть, нам тепереча самое время решать, как и что делать в дальнейшем времени. Можно, к примеру говоря, возвернуться. Я скажу крестному, что выбрались мы чудом, а как только выбрались, был мне голос свыше, чтоб шли на заимку для поправки здоровья. А ваше дело телячье: что бригадир приказал, то вы и делаете. Ну, добавят мне червонец да пять сверху — разницы никакой: все едино подыхать. Да и вам тожеть: если в забое не придавит, так с голодухи. Или загонют на Колыму — уж там точно, там, слыхать, самая смерть. А можно, как я уже сказывал, отъесться на рыбе малость и двинуть к Амуру. Или к Байкалу. Тут, сказывают, недалече: горы энти перевалить, а там все вверх по реке да по реке — аж до Ангары, по Ангаре — к Байкалу, а дальше куды хошь: хошь в Китай, хошь в самую Расею… по железке.

Плошкин замолчал, давая время на раздумья. Он вспомнил, как еще в прошлом году вот в этой же самой избушке заговаривали о побеге, но все как бы в шутку: все трое были из разных бригад, друг друга не знали, и даже шутки такие могли кончиться для кого-то плохо. Плошкин тогда не помышлял о побеге: не видел в этом смысла. И никто, как выяснилось, серьезно о побеге не думал: так, а-ля-ля и ничего больше. Даже казак-амурец, знавший здешние места, — воевал когда-то в этих краях против красных, — даже он о побеге слышать не хотел: семья оставалась в станице и была как бы заложницей у властей на этот самый случай.

А теперь вот… А что, собственно, изменилось? Ничего.

Но возвращаться в лагерь было для Плошкина хуже смерти: он уже вдохнул пьянящего воздуха свободы, дышать другим не хотел и не мог. Оставалось выяснить, как остальные, а там… А там, что бог даст.

Сидор Силыч исподлобья оглядел своих людей, и каждый, встретившись с его сумрачным взглядом, отводил глаза в сторону или опускал их на зачугунелые доски стола.

Пакус ковырял черным ногтем мозоль на скрюченной ладони, и казалось, что он для себя уже все решил, но не спешит поделиться своими мыслями с другими.

Ерофеев, такой же еще пацан, как и Дедыко, разве что года на три-четыре старше, мучительно морщил узкий лоб и поглядывал выжидательно на остальных.

Профессор Каменский волновался, теребя ватник на голой груди, с трудом удерживая на языке готовые сорваться слова, но не был уверен, что пришел его черед высказывать свое мнение, хорошо помня, чем это для него обычно заканчивалось.

На Гоглидзе, как и в лагере, никто не обращал внимания, будто его и не было. Да и он сам ни единым движением, ни единым звуком не выказывал своего присутствия: в лагере им, хлипким и безответным, помыкал всякий.

— Ну! Чего ерзаешь? — тяжелый взгляд глубоких пасмурных глаз бригадира остановился на Каменском, на его изможденном, но будто бы даже помолодевшем от волнения лице, заросшем трехдневной серой щетиной, и заставил того замереть. — Есть чего сказывать, так и сказывай. Чтоб сейчас, вот здеся, как на духу, чтоб потом никаких попятных. Как договоримся, так и будем делать в дальнейшем. Чтоб сообща. Тайга — она тайга и есть. Одним словом: шутить не любит. Тут или пан, или пропал.

— Ну, да! Теоретически — да! Я понимаю, что мы действительно как бы и не существуем, — заторопился Каменский, часто моргая выцветшими, некогда карими глазами. — Но практически… практически ничего не выйдет. Если даже мы и дойдем до Амура, — я уж не говорю о Байкале, — то дальше нам хода нет. За границу? А как?.. Да, кстати! — робко протянул он руку к Плошкину. — Я извиняюсь, Сидор Силыч, но… как это бы вам сказать… Во-первых, там, за Байкалом, Монголия, а Китай совсем в другом месте; во-вторых, извиняюсь, мы выйдем к Лене, а до Ангары — это о-е-ей еще сколько! Но дело даже не в этом. Положим, вышли к Амуру, за Амуром — Китай. Амур — это, батенька мой, похлеще Волги будет! Да-с! А еще там пограничники, собаки, колючая проволока. Да и японцы… — там ведь на границе японцы! — они же нас за шпионов примут! А как же! Теперь о том, что касается железной дороги! Как по железной дороге без денег и документов? До первого же милиционера! Но даже если предположить, что все устроилось благополучно, вот он ваш родной дом — и что? Как жить в этом доме? Да и возможно ли? На каких правах? На каких основаниях? Нет-нет, практически это совершенно неосуществимо! Да-с! Единственная возможность, — если, разумеется, не возвращаться в лагерь, — это забраться в какую-нибудь глухомань, построить там дом и жить, добывая пропитание охотой и огородничеством. Единственная практическая возможность! Мировой практике такие случаи известны: Робинзон Крузо, например. А в России — старообрядцы, раскольники: уходили в тайгу и жили себе ничуть не хуже других…

— Я совершенно серьезно! — воскликнул Каменский, заметив усмешку на лице Плошкина, и вновь протянул к нему руки. — Вы, Сидор Силыч, как я понимаю, поддались естественному порыву: свобода, кому ж не хочется! — но не учли многих факторов. Да все, разумеется, и невозможно учесть! Да-с! Я это не в укор вам говорю. Да-с… Так вот-с…

И замер, беспомощно моргая глазами и озираясь. Но тут же спохватился:

— Так о чем это я? Ах, вот! Теперь глянем с другой стороны. Положим, мы вернемся в лагерь. Во-первых, мы вернемся добровольно, что значительно снизит нашу вину в глазах закона. Во-вторых, мы живы, что для общества тоже не безразлично, то есть мы с вами можем принести ему определенную пользу. Скажем, наловим рыбы и насолим ее, как вы, Сидор Силыч, делали в прошлом году: начальству не придется отрывать других для этой работы. То есть я хочу сказать, что с юридической стороны здесь у нас значительно больше шансов, чем в первом случае. Поэтому я, извиняюсь, стою за добровольное возвращение в лагерь.

— Та-ак, — протянул Плошкин с издевкой, с трудом дождавшись окончания речи бывшего профессора и дивясь его способности говорить так долго и почти без запинки. — Значит, прох-хвессор хочут возвернуться. Ну а что скажут другие? Ты вот, к примеру, э-э… что скажешь? — уперся Плошкин взглядом в Пакуса, к которому раньше если и обращался, то не иначе как "жидовская рожа", "антеллигент" или "лягавый". — Тоже на нары возвернуться желаешь? Тоже по кайлу соскучился? Давай выкладай свою диспозицию!

Пакус… Лев Борисович Пакус, ровесник Плошкина, тонколицый еврей с неестественно высоким лбом, точно этот лоб соорудили в надежде на великие свершения, с островком редких волос на макушке, плотно прижатыми к голове ушами, поднял на бригадира свои печальные маслиновые глаза, тихо произнес шепелявым из-за выбитых на допросах зубов голосом:

— Я — как все, — облизал синюшные губы и снова уставился в свою ладонь.

— Та-ак! — крякнул Плошкин и сжал свои черные кулаки.

— Ну а вы, вьюноши? Вы-то в какую сторону собираетесь? Домой аль на нары?

— Я — до хаты! — выпалил Пашка Дедыко, сверкнув черными выпуклыми глазами.

Пашка видел лишь в одном бригадире стоящего мужика, к которому можно прилепиться, а куда поведет его этот мужик, для Пашки большого значения не имело. Но грезились ему Кубанские плавни, где можно отсидеться какое-то время, а там податься в горы, к разбойным чеченам или ингушам, а можно и в Турцию или в Болгарию, куда ушло много станичников как с Терека, с Дона, так и с Кубани.

— На нары я бильш не хочу! — решительно рубанул воздух кулаком Пашка. — А в Китае, балакали, тэж казаки водются: и амурськи, и забайкальськи. Можно поперва к им. Я за тэ, щоб тикать видселя як можно скорийш. Ось мое остатне слово. — И с вызовом уставился на Димку Ерофеева.

Димка вытер под носом тыльной стороной широкой ладони, произнес не слишком уверенно:

— Так я тоже… это… А только я на помилование подал… Придет бумага, а меня нету. Что тогда? — И повернулся к профессору, ища у него поддержки.

— Да-да, это очень даже существенно! — воскликнул обрадовано Каменский. — Я, между прочим, тоже подал на пересмотр моего дела. И, насколько мне известно, Лев Борисович тоже. За нами нет никаких преступлений, мы себя врагами народа не считаем. В нашем случае это либо юридический казус, либо произвол местных властей. Да-с! А побег — это уже статья, это чревато юридическими последствиями на, так сказать, законных основаниях… Вот видите, Сидор Силыч, нас трое, то есть большинство, — с некоторой даже торжественностью заключил Каменский.

Плошкин измерил его тяжелым взглядом, сунул руку под стол, что-то там громыхнуло — и на стол лег топор.

— Нас тожеть трое, — произнес он с мрачной усмешкой, наслаждаясь тем, как побледнели и отшатнулись от стола антеллигенты. — А вас покамест двое. Что до вашего третьего, так энтот… Лев-то ваш Борисыч, тапереча умный стал, тапереча он как все, а раньше хотел, чтоб было наоборот: чтоб все, как они пожелают… большевики то есть… Как все-е! — передразнил Плошкин Пакуса, скользнув по его лицу взглядом серых безжалостных глаз.

Пакус оставил в покое свою ладонь, поднял голову и, ни на кого не глядя, заговорил тихо, устало, словно ему надоело повторять одно и то же:

— Вы ошибаетесь, Сидор Силыч: большевики тут ни при чем. Все значительно проще: монархия в России себя изжила, страна нуждалась в обновлении, кроме большевиков сделать это было некому. Несколько десятков тысяч членов большевистской партии не смогли бы перевернуть такую огромную страну, как Россия, если бы сама Россия этого не захотела. А еще война… Вы, насколько мне известно, в империалистическую воевали. Очень вам воевать хотелось за всякие там босфоры и дарданелы? А большевики дали России мир.

— Ну, энто еще как глянуть, — усмехнулся Плошкин. — С германцем я два года воевал — это точно. Потом, почитай, год за белых, потом за красных год с гаком. Мира мы не видывали.

— В том, что мир не получился, вины большевиков нет…

— Вот тут вы изволите врать, уважаемый э-э… так сказать, товарищ Пакус, — зачастил Каменский, поворачиваясь к Пакусу. — Факты говорят совсем о другом-с. Революция в России нужна была Германии, кайзеру, война гражданская тоже была нужна немцам же. За то они вам, большевичкам, и деньги платили. А не случись гражданская война, куда б пошла вся та сила, что имелась у России? Ась? Вопрос! И для Германии очень даже существенный вопрос. Можно сказать, вопрос жизни и смерти… Потому-то они вас, большевичков, во главе с Лениным-Ульяновым и Троцким-Бронштейном… — захлебывался злыми словами Каменский и даже кулачки сжал до побеления пальцев, — весь ваш жидовский кагал, так сказать, да в пломбированном вагончике-с, вагончике-с: пожалте, господа-товарищи, изничтожайте великую Россию, крушите церкви, загоняйте народ в колхозы, в лагеря, стреляйте, вешайте!.. У-у, нех-хрести! У-у, исчадия ааа-да! От той же лютой беды — попомните мои слова! — и сами сгинете с лица земли! — И кликушески воздел скрюченный палец к черному потолку.

На пару минут в избушке установилась зловещая тишина. Все смотрели на Пакуса и всем без исключения казалось, что вот он тот враг, из-за которого произошли все их несчастья и мытарства. Они в заключении позабыли и про Великую Россию, и про многое такое, что волновало их на свободе. Запальчивые, злые слова профессора что-то пробудили в них, подняли удушливую волну из самой глубины души, откуда-то из живота, а может, и ниже. Они почувствовали, как их охватывает нерастраченная ненависть к этому лобастому человеку, который и большевик, и жид, и чека, и все остальное, и вот так сошлось по воле судьбы, что его будто специально выдали им на расправу, чтобы отомстить за всё и за всех.

Даже Димка Ерофеев — и тот смотрел на Пакуса с удивлением: они-то на рабфаке учили-учили про коммунистов-большевиков, про их честность, бескорыстие, принципиальность и преданность мировой революции, про их страдания за простой рабочий народ, а на самом деле — вон что: какие-то немецкие деньги, пломбированные вагоны, презрение и ненависть к Великой России. Да и Сонька Золотая Ножка — она ведь тоже большевичка, и воспоминание о своих муках, принятых от этой жидовки, болью отдалось в Димкином изуродованном естестве, и он, сунув руку в штаны, бережно обхватил его ладонью и даже дышать стал тихо, через рот.

Один Пакус, похоже, ничего не видел и не слышал. Он потер свой неестественно огромный лоб, тихо произнес:

— И охота вам, Варлам Александрович, повторять измышления монархистов о пломбированном вагоне и прочей дребедени? — И равнодушно пожал плечами. — Не смешно: кучка большевиков, да еще, к тому же, привезенных, по вашим словам, в запломбированном вагоне, смогла перевернуть Россию… Если бы не было на то объективных условий…

— Во-первых, это не измышления, а факты-с, факты-с! Да-с! — запальчиво воскликнул Каменский, брезгливо отодвигаясь от Пакуса. — И не монархические, как вы изволили выразиться, а факты, вскрытые именно нашей партией — партией конституционных демократов! Во-вторых, если говорить о так называемом революционном процессе, то это, знаете ли, как в химии: реакция может идти нормально, а может взрывообразно, но во втором случае необходим катализатор. Жиды со своей партией большевиков и явились таким катализатором, который привел к страшному, разрушительному взрыву…

Атмосфера ненависти вроде бы разрядилась после слов Каменского, люди почувствовали себя неуверенно: черт их разберет, этих интеллигентов, кто из них прав, а кто виноват! Вот если бригадир скажет…

Но Пакус снова заставил всех насторожиться.

Он презрительно передернул плечами, как бы отстраняя всех от себя и устанавливая некую дистанцию между собой и остальными. Конечно, он и сам хорошо знал, что Ленин вместе с группой видных партийцев вернулся в Россию действительно через враждебную Германию и не без содействия ее властей, и будто бы именно в запломбированном вагоне, к чему особенно почему-то цеплялись враги большевиков и советской власти. Но для него, для Пакуса, смысл этого вагона был совсем не тот, что этому вагону приписывали, следовательно, и самого вагона как бы не существовало. Этого вагона не будет до тех пор, пока люди не поймут, что дело не в том, каким образом эмигранты-ленинцы оказались в России в то сложнейшее военное и революционное время, а в той великой цели, которую они преследовали. А ради такой цели можно пойти на сделку и с заклятым врагом. И даже взять у него деньги. Но стоит ли рассказывать им обо всем этом?

— Партия большевиков не есть еврейская партия, — терпеливо, не повышая голоса, продолжал отбиваться Пакус. — Это партия рабочего класса России, всего ее трудового народа. Более того, большевики смогли придать стихийному движению масс правильное направление, указать массам действительный выход из тогдашнего невозможного положения…

— Действительный выход из тогдашнего положения указывали мы, партия конституционных демократов! — вскрикнул Каменский, перебивая Пакуса. — И выборы в Учредительное собрание подтвердили нашу правоту, показав, что за большевиками стоит ничтожное меньшинство. Если бы так называемые массы прислушались к нашему голосу и не позволили Ленину разогнать законно избранный орган, то вы бы, уважаемый, сидели бы сейчас в своем Бердичеве… или как там его? — сидели бы в теплой квартире, под боком у жены, а не в этой… а не в этом… — Каменский так разволновался, что замахал руками, закашлялся и затряс седой головой, не находя слов.

— Так ведь не прислушались же! А, Варлам Александрович? В этом все и дело, что не прислушались, — с саркастической усмешкой на лице торжествовал Пакус. — Вы вот спросите хоть у Ерофеева, почему рабочие пошли за большевиками, а не за вами, кадетами, не за черносотенцами, и даже не за эсерами и меньшевиками, — он вам ответит.

— Ерофеев? Много понимает этот ваш Ерофеев! — картинно вскинул вверх руки Каменский и тут же пренебрежительно отмахнулся: — Да он в те времена пешком под стол ходил, где уж ему понимать!

— Почему не понимаю? — обиделся Димка Ерофеев, приходя в себя от боли и постепенно освобождаясь от удушливой волны ненависти. — Очень даже хорошо понимаю…

— Уж не за это ли понимание жидовка отбила твою ялду? Уж не за это ли упекли в лагерь? Ась? — скорчил шутовскую рожу Варлам Александрович, заглядывая снизу вверх в лицо Ерофееву. — Вызубрить пару лозунгов — не значит иметь свою позицию. Впрочем, давай, пролетарий, выкладывай! Порадуй своего духовного наставничка. Тем более что вы с ним теперь как бы одной веры: он обрезанный, а ты отбитый. Два сапога — пара.

Димка Ерофеев скрипнул зубами: ему хотелось влепить этому профессору хорошего леща, но слишком жалок был старик Каменский, слишком дохл даже для Димкиных неокрепших кулаков. И он, отвернувшись от него, наморщил узкий лоб, пытаясь сосредоточиться и вспомнить все, что им когда-то говорили на собраниях и лекциях, что сам он вычитал из мудреных книжек о роли рабочего класса в мировой истории и мировой революции, что изучали они на внестудийных занятиях.

Увы, ничего не вспоминалось.

Конечно, Каменский ему не нравился, потому что был буржуем, но и Пакус не нравился тоже, хотя и стоял вроде за советскую власть, то есть за власть рабочего класса: в них обоих чувствовалась пренебрежительность и высокомерие по отношению к нему, рабочему человеку, и его рабочая сущность бунтовала в нем и требовала как-то себя проявить, защититься, показать, что рабочий человек и без них стоит немалого.

— Я, конечно, университетов не кончал, — начал Димка Ерофеев где-то слышанной фразой, стараясь говорить размеренно и веско. — Я только один курс рабфака, а на втором меня взяли… Но мы тоже… это… изучали Маркса с Энгельсом и товарищей Ленина и Сталина… насчет, так сказать, мировой революции и классовой борьбы. И у них там все очень хорошо и правильно написано, как рабочий класс вместе с остальным трудящимся народом… это… перекует сознание в построении коммунистического общества. У Энгельса прямо так и сказано, что и буржуазия тоже перекуется. Вот.

— Это где ж у Энгельса сказано такое? — сдерживая смех, воскликнул Каменский, подмигивая и кривляясь. — Я, правда, не от корки до корки, но кое-что читал, и что-то не помню, чтоб и буржуазия по Энгельсу встала когда-нибудь на точку зрения коммунизма.

— А это… я уж забыл, как называется, — стушевался Ерофеев, не слишком уверенный в своих познаниях. — Это у Энгельса книжка такая про рабочий класс Англии. Вот. Мы ее в кружке проходили…

Димка вспомнил, что книжку эту у него забрали при аресте вместе с другими его книжками и тетрадями, а в книжке были закладки, а на закладках Димкины же записи. Кстати, и про буржуазию, которая будто бы встанет на позицию пролетариата, потому что эта мысль Энгельса ужасно поразила не только одного Димку, но и всех остальных кружковцев. К тому же она, эта мысль Энгельса, перекликалась с утверждением Бухарина, что и кулак постепенно перекуется и тоже встанет на позицию… — тогда об этом много говорили и спорили.

— Там несколько не так, — вставил Пакус, но уточнять не стал. И поморщился, как от зубной боли.

— Как не так? — вдруг ни с того ни с сего вскипел Димка, которого задело именно это пренебрежение.

Несколько секунд он смотрел на Пакуса сузившимися злыми глазами, ожидая разъяснений, но Пакус снова уставился в ладонь и продолжил ковыряние мозоли.

Вдруг Димкины глаза блеснули какой-то мыслью, и он выпалил:

— А у Маркса, между прочим, сказано, что при социализме евреев не будет. Вот!

— Ох-ха-ха-ха-ха! — зашелся смехом Каменский, и все тоже засмеялись, почувствовав неожиданно облегчение, словно должны были совершить что-то страшное, запредельное, но, слава богу, не совершили.

Все смеялись, широко разевая рты, хотя никто не понял, что такого смешного сказал Димка Ерофеев и что так развеселило Каменского. Смеялся даже Пакус, но сдержанно, с достоинством человека, во всем соблюдающим меру.

— И куда ж они подеваются, евреи-то эти ваши, позвольте вас спросить, молодой человек? — насмеявшись и вытирая мокрые глаза ладонью, уставился на Ерофеева, будто на дурачка, бывший профессор. — Вы уж нас, будьте любезны, просветите на этот счет. Вот и товарищу Пакусу тоже, небось, интересно, кем он будет считаться, когда вы построите свой социалистический коммунизм.

— Это в самом начале у Маркса сказано, в первом томе то есть, про евреев-то, что капитализм как бы их рождает, а коммунизм… или социализм — не помню уж точно, что там происходит… — серьезно, не замечая насмешки, пояснил Ерофеев.

— Там несколько не так это трактуется, — снова вставил Пакус и поджал губы.

— Отчего же не так, любезнейший? — вскинулся Каменский. — Все сходится, все сходится! Все именно так! Да-с! К тому же, как говорится, устами младенца — в данном случае пролетария — глаголет истина, которую вы сами же и пожелали услышать, — частил Каменский, радостно потирая руки. — Вот был жид Пакус, теперь он, простите, уже и не жид, и не еврей, а зэк под определенным номером… Так постепенно и не станет ни тех и не других. И слава богу и товарищу Марксу! Между прочим, молодой человек, про нас, про русских, у Маркса ничего нетути? Ась? — снова уставился насмешливым взглядом в лицо Ерофееву бывший профессор. — Может, при коммунизме и русских не станет? Или, что вполне возможно, их рассеют по свету, чтобы всюду насаждать свой русско-жидовский коммунизм? Нуте-с?

— Мы не всего его прошли, в смысле — Маркса, только первые два тома, — нахмурился Ерофеев, разглядывая потолок и как бы давая этим понять, что он больше разговаривать не собирается.

— Да, вот вам пожалуйста, — с деланным сочувствием заговорил Каменский, знавший историю Ерофеева, поскольку писал за него прошение на пересмотр дела. — Захотели несколько сознательных пролетариев самостоятельно изучить так называемых основоположников, в смысле — Маркса унд Энгельса, а властей предержащие страшно испугались: вдруг им, пролетариям, придет в голову что-нибудь этакое действительно по Марксу, и… извольте-с, товарищи гегемоны, за решеточку-с, за решеточку-с!

Помолчал, посерьезнел.

— Между прочим, не вы первые, не вы и последние: все мировые идеи боялись и до сих пор боятся тщательного их изучения: и христианство, и магометанство, и буддизм, и… и иудаизм тоже, хотя это не мировая идея, а исключительно национальная. Или даже кастовая, языческая. Да-с. И практически все мировые идеи трактуются исключительно теми, кто на них паразитирует. Как справедливо заметил ваш новоявленный Моисей-Ленин, если идея овладела массами, то без крови не обойтись. К сожалению. Но такова природа человеческого общества: заклинания на него действуют, когда оно к тому предрасположено, а отрезвляет это общество им же пролитая кровь. Коммунистическая идея слишком молода и еще не напиталась кровью до такой степени, чтобы люди отшатнулись от нее в ужасе… Впрочем, нам не дано знать наперед, чем это кончится. Но кровь была и еще много будет крови. Да-с. Что касается жидов, так первый шаг в этом направлении сделан: были жидами, стали евреями. А ведь на Руси их жидами называли не одну сотню лет. И само слово жид не есть кличка, а обозначение нации. Если по-ученому — этноним, и произошел от немецкого Jude. Но господам жидам оно не нравится, потому что напоминает нам, русским, о том, как они грабили и обирали русский народ. Вот они и запретили жида, заменили его евреем, хотя в Библии этого слова нет, а есть иудей, израильтянин. И теперь за жида могут и к стенке поставить: оскорбление нации. Очень даже запросто. Они даже Пушкина отредактировали: было «Куда, жидовка молодая?», а стало «Куда, еврейка…» И в словаре Даля жид исчез, будто и не было. Случись в Германии революция, они и там юдэ заменят на что-нибудь другое. В Польше жид только так и обозначаются. И газета имеется «Жидовски новины». И еще много чего. Может, именно поэтому Троцкий гнал Тухачевского к Варшаве, чтобы все переименовать.

И Каменский поник плешивой головой, как поникает адвокат перед непроходимой тупостью своих оппонентов.

Пакус было дернулся что-то возразить, однако, заметив на себе ненавидящие взгляды, стушевался.

И снова на какое-то время в тесной прокопченной избушке воцарилось молчание. Первым очнулся Плошкин. Он оглядел всех тяжелым взглядом из-под густых бровей, прихлопнул по столу ладонью.

— Ну, будя! — произнес он, будто ставя точку. — Большевики, кадеты, жиды — всё одна сволочь! И на тех и на других я самолично насмотрелся, и те и другие народу без надобностев. Вы, которые кадеты, об народе не шибко-то печалились, а все больше о своих поместьях да капиталах. А про то рассуждение, что большевиков да жидов было мало, и они не могли… это самое… революцию изделать сами по себе, так я вам случай расскажу…

Плошкин качнул головой, усмехнулся, будто что-то увидев невидимое никому, заговорил потеплевшим голосом:

— Да-а. В деревне энто у нас приключилось. Еще при царе… Царствие ему небесное. Жила, стал быть, у нас там баба одна, Степанидой прозывалась. С мужиком, само собой. А детишков бог не давал. Баба, промежду прочим, ядреная, здоровенная. Мешок в пять пудов ей — тьфу! Во! Бывалоча, какой мужик, хоть и при силе, сунется к ей насчет полапать там али еще чего, так она так его турнет, мужика-то, что он, бывалоча, носом такую борозду в земле пропашет, что твоя соха. Да-а…

— И вот как-то напала на ее хворь. На Степаниду-то. Просквозило али еще чего. Жаром от ее так и шибает. Лежит — ни рукой, ни ногой. Вроде как помирать собралась. Мужик ейный, Мирон, спужался, в бричку да в город за фершалом. А баба-то, стал быть, в избе одна осталась. И жили у их по соседству на ту пору Колодины, крестьяне справные, а у их сын — карла. Чуток выше коленки, — показал Плошкин ладонью от пола.

— В возрасте, однако, — добавил Сидор Лукич, снова качнув удивленно головой, как будто и сам не верил, что была у него когда-то другая, не лагерная, жизнь. — Промежду прочим, братьев и сестер имел нормальных, а сам вот ростом не вышел: жила какая-то порченой оказалась. Да. И чегой-то он в избу к Степаниде-то и зайди на тот самый момент. По надобности по какой. Мало ли…

— Зашел, стал быть, глядит: Степанида растелешилась на постели-то, заголилась. А сама вроде как не в себе. Ну а он — даром что карла, а все ж таки мужик во всем своем естестве. И польстился, стал быть, на Степаниду-то, на хворую. Она ему: "Да что ж ты такое со мной вытворяешь, супостат энтакий?" И рукой-то его мац-мац, да силов, однако, нету никаких, чтоб, значит, карлу-то с себя спихнуть. А он что? А он пристроился промеж бабьих ляжек, делает свое дело и делает. Воспользовался, значица, таким ее положением… Вот как оно бывает-то! — заключил Плошкин и выжидательно оглядел притихшую компанию.

Первым не выдержал Пашка Дедыко: зашелся смехом, загоготал, засучил под столом ногами, затылком о стену стукнулся, скривился от боли, и еще пуще стало раздирать его смехом.

За ним расхохотались остальные.

И Плошкин тоже.

Когда насмеялись, Каменский, вытирая глаза, спросил:

— И что ж Степанида-то эта?

— А ничего, — усмехнулся Плошкин. — Родила потом девку.

— Девка-то хоть нормальная? — это уже Пакус, и не без тайного умысла.

Плошкин глянул на него, погасил улыбку, ответил неохотно:

— Нечего бога гневить: нормальная девка получилась.

— Вот видите? — назидательно произнес Пакус.

— Неча тут глядеть, — повысил голос Плошкин. — По-нашему, по-простому, по-крестьянски ежли, так больную бабу, какая та ни есть, и карла ссильничать может. Вот и Расею тожеть… А по-вашему, по-ученому, по-антеллигентски то есть, один сплошной туман и никакого понятия. А только если Расею ссильничать, то ничего путного она родить не сможет, а дите, какое родится, потом своих же родителей по миру пустит. Это завсегда так бывает.

Плошкин налег грудью на стол, грозно надвинулся на своих супротивников, собираясь сказать что-то еще, но тут его взгляд случайно наткнулся на серый неподвижный комочек возле печки.

Почувствовав взгляд Плошкина и уловив настороженное молчание, Гоглидзе съежился еще больше.

Плошкин усмехнулся, погасил злой блеск в пасмурных глазах, откинулся к стене, произнес:

— А мы вот послушаем, что нам скажет грузинец. Тоже должон иметь свое соображение на энтот счет. А, Георгий?

Гоглидзе, к которому по имени обратились, может, впервые с тех пор, как он попал за решетку, а мнения его и вообще никогда никто не спрашивал, зашевелился, опасливо оглядел здоровым глазом людей, сидящих за столом, понял, что они действительно ждут от него каких-то слов, медленно поднялся с пола, встал, вытянувшись тоненькой тростинкой, гордо вскинул крючконосое лицо, заросшее до глаз жесткой щетиной.

Из бельмастого глаза его текли слезы, но он не вытирал их; руки его, тонкие, с длинными пальцами, испачканными сажей, нервно теребили воротник не застегнутой телогрейки, и густой, черный с сединой волос на его груди казался шкурой какого-то животного, надетой на голое тело.

Все смотрели на него с любопытством и недоверием, будто этот человек не способен не только мыслить, но и говорить человеческим голосом.

А он заговорил, хотя и с сильным акцентом, но очень по-русски правильно:

— Я так думаю: лучше подохнуть в тайге! Да! Чем в лагере. Пусть мы никуда нэ придем, зато умрем свободными людьми. Я, Георгий Гоглидзе, пойду с Плошкиным. Я все сказал. — И, гордо оглядев всех, тихо опустился на пол.

— Вот так-то вот! — довольно потер руки Плошкин. — Вот энто по-нашему, хоть он и шашлычник, хоть его Сталин всех нас и понасаживал на вертела.

— Сталин — это нэ мой Сталин! — запальчиво воскликнул Гоглидзе, снова вскакивая на ноги и резко выбрасывая вперед руку. — Шота Руставели — это мой, царица Тамар — тоже моя, Георгий Саакадзе — тоже мой! Сталин — из грузинов. Да! Но он нэ грузин! Он — нэнормальный!

— А-аа, один черт! — отмахнулся Плошкин. — Что грузинцы, что жиды, что другие какие, — все русскому человеку колода на шее. Энто царям своего народу мало, так они других понахапали, а народу зачем другой народ? То-то и оно! Кажный народ должон жить на своей земле, середь своих сородичей и единоверцев, тогда не случится никакой смуты, — убежденно заключил Плошкин и, надвинувшись на стол широкой грудью, продолжил бригадирским рыком: — Ну, все! Помитинговали и будя! Теперь слушайте, что я скажу. В лагерь нам возврата нету. Никаких пересмотров делов и прощений нам не будет, потому как мы властям не подходим. Для них мы все одного поля ягоды: что кадет, что большевик, что русский, что грузинец или жид, что крестьянин или даже рабочий. Все мы одним аршином меряны, одной веревкой вязаны. Не для того властя нас от мира отрезали, чтоб сызнова к миру приколачивать. Нас всех тута, в рудниках, заживо похоронили и списали. Так что вертаться нам нет никаких смыслов. Ну а кто захочет уйтить, тому сверну голову самолично и без всяких рассуждениев. Здесь моя сила, моя власть, здесь я вам и партия, и Сталин, и прокурор. Так-то вот, господа-товарищи.

Откинулся к стене, усмехнулся, продолжил почти что весело:

— На всю подготовку к дороге кладу четыре дня. Ешьте, пейте, отсыпайтесь, но и про дела не забывайте. Будем плести туеса из бересты, солить икру и рыбу. Апосля пойдем. Такая вот моя диспозиция. А счас, значит, так: Пакус с Каменским и с Георгием топят каменку… Да чтоб тут, в избе, все вычистили до бела: не в хлеву, чай, живем!.. Вечером — баня! А мы втроем пойдем за рыбой и берестой… Хоть мы с вами как бы и на воле, а с бригадирства я себя не сымаю. Нынче я знаю, куды итить и что делать. По-моему и будет.

Едва за Плошкиным, Ерофеевым и Дедыко закрылась дверь избушки, Каменский, Пакус и Гоглидзе, не глядя друг на друга и не сговариваясь, что кому делать, принялись выполнять бригадирские распоряжения. В неволе они привыкли к повиновению точно так же, как привыкли при всяком удобном случае отлынивать от любой работы, если над ними не стоят с палкой. Однако сегодня все трое старались изо всех сил.

Они затопили каменку дровами, предусмотрительно припасенными еще в прошлом году, наносили воды в бочку и в ведра, сгребли в кучу весь мусор и побросали в огонь, потому что Плошкин строго-настрого запретил им выбрасывать из избы даже рыбью чешую и кости, чтоб не оставлять никаких следов; до белизны выскребли стол и лавки, помыли пол и почистили закопченные оконца.

Потом спустились к ручью, прошли по нему метров сто, свернули в небольшой распадок и там наломали веток багульника и пихты — для кипячения в воде к предстоящей нынешним вечером бане: Плошкин заверил, что если помыться таким отваром, то враз исчезнут все болячки и чирьи.

То Пакус, то Каменский, то Гоглидзе время от времени отходили из приличия к ручью и присаживались над бегущей водой по крайней нужде: после жирной рыбы всех одолел понос. Но Плошкин сказал, что это временно, дня на два, на три, а потом, когда попривыкнут к пище, все наладится, и они безоговорочно этому поверили, потому что все, что они делали по приказанию своего бригадира, не только подтверждало его над ними неограниченную власть, но было наполнено целесообразностью, над очевидностью которой не приходилось даже задумываться. Тем более что тюрьмы и лагеря отучили их задумываться над чем бы то ни было: мыслительный процесс потерял свое значение, к тому же требовал сил. Наконец, они разучились желать и чувствовать: все желания и чувства подавило одно желание — есть, одно чувство — чувство голода и усталости.

Сейчас пищи было много. Каждый мог взять со стола кусок лососины, мог выпить кружку жирного и пахучего бульона, и они пользовались этой возможностью. Но не потому, что испытывали голод, а потому, что была пища, которую нельзя не есть. В лагере они всегда съедали все, что им доставалось, не оставляя на потом, потому что пищу могли украсть или отнять, потому что, наконец, можно внезапно умереть, так и не съев свой последний кусок.

И Каменский, и Пакус, и Гоглидзе двигались медленно, часто присаживаясь и отдыхая, иногда ложась, но все-таки двигались и двигались, делая то одно, то другое, скорее, не столько из боязни наказания — какое мог придумать им наказание бригадир, если бы они что-то не успели сделать? — а из чувства неловкости перед ушедшими на промысел, неловкости, которая была из того мира, где жили родные и близкие им люди, где они сами были свободны, где было много еды и красивых женщин, где не нужно было работать до изнеможения, — неловкости, ненужной и вредной в их недавней жизни.

За почти целый день каждый из них произнес едва ли десяток слов. Тут, во-первых, властвовала над ними неприязнь друг к другу, существовавшая бог знает с каких времен и усиленная утренним спором; во-вторых, говорить вроде было некогда.

Между тем каждый из них затевал иногда внутренний спор со своим воображаемым противником, но, произнеся мысленно несколько слов, тут же терял нить рассуждения и отвлекался на что-то вещественное: на веник ли, на топор, на дрова или рыбу. Да мало ли на что! Их просто поглотила мелочная насущность, она казалась им столь важной, что все усилия их истощенного мозга были направлены на нее — на исполнение этой насущности, и когда что-то удавалось завершить, они испытывали удовлетворение, давно ими позабытое.

И все же тревога держалась в них, сковывала их, утомляла больше самой тяжелой работы, искала выхода. Меньше эта тревога обнаруживалась у Гоглидзе, больше — у Каменского, и совсем не была видна на ничего не выражающем лобастом лице Пакуса.

Когда то немногое, что велел бригадир, было сделано, Каменский с Пакусом сели за стол, выскобленный до бела; к ним на этот раз, что-то поборов в себе, присоединился и Гоглидзе. Они лениво пожевали рыбы, глотнули бульона. Все трое чувствовали себя разбитыми, измочаленными, все ожидали какого-то резкого поворота в том положении, в котором они очутились, хотя и так — куда уж резче? — и каждый подозревал другого в неискренности и тайных помыслах.

После еды Пакус прилег на лавку, на которой спал бригадир, Каменский последовал его примеру, заняв свою лавку, молча освобожденную грузином, перебравшимся к печке.

Бывший адвокат, бывший профессор права Казанского университета, оказавшийся в этих краях по милости Григория Евсеевича Зиновьева, поворочался немного, покряхтел, повздыхал, сел. Для него говорение было профессией, он истосковался по слову, по умному собеседнику, но главное — положение у них было таково, что без обсуждения этого положения дальше существовать становилось просто невыносимо. Утренний разговор, грубо прерванный Плошкиным на самом, можно сказать, интересном месте, только разбередил профессорскую душу, ни капельки ее не удовлетворив.

Конечно, Пакус с грузином — не те собеседники, которых жаждала профессорская душа, но все же лучше, чем Плошкин и мальчишки, вообще ничего не смыслящие в умном и аргументированном слове.

— Вы не находите… э-э… — начал Каменский, ни к кому не обращаясь, — что мы с вами очутились в весьма двусмысленном положении?

Произнеся эту фразу, он вгляделся в темный силуэт Пакуса, неподвижно лежащего на лавке по другую сторону стола.

Бывший чекист даже не шевельнулся.

Гоглидзе помешал в каменке головни, в ее раскаленном чреве вспыхнуло пламя, оно озарило низкую избушку красноватым светом, тени заметались по черным бревнам потолка и стен, из полумрака выступило востроносое лицо Пакуса, лежащего на спине с закрытыми глазами и плотно сжатым тонкогубым впалым ртом, и Варламу Александровичу показалось, что Пакус умер, что Плошкин с мальчишками не вернется, что на всем свете не осталось ни единой живой души.

— Лев Борисыч! — вскрикнул Каменский, перегибаясь через стол. — Ле-ев Борисы-ыч!?

Пакус открыл глаза, повернул слегка голову в сторону Каменского, произнес тихо:

— Ну чего вы кричите, профессор?

— Уфф! Слава богу! — откинулся к стене Каменский, истово перекрестившись. — А то мне, знаете ли, показалось… Ах ты, господи! — сокрушенно покачал он плешивой головой и заговорил совсем не о том, о чем собирался: — Я вот уже скоро пять лет мыкаюсь, многие из тех, кто сел вместе со мною, и, заметьте, моложе меня и крепче, давно предстали пред Всевышним, а я все скриплю, все цепляюсь за жизнь, все надеюсь, что вернется прошлое. А зачем, спрашивается, цепляюсь? И было ли оно — прошлое-то? Наконец, возможна ли жизнь вообще, чтобы ни в лагере, ни в тюрьме, ни на пересылке? И разве жизнь тех, кто на воле, не является жизнью за той же колючей проволокой… только с обратной стороны? Ведь существо от этого не меняется — с какой стороны…

Варлам Александрович помолчал, ожидая возражений, но никто не возразил, ни словом, ни движением не выразил своего отношения к сказанному. И бывший адвокат продолжил развивать мысль, ему самому еще далеко не ясную:

— Скажем, в девятьсот десятом — разве мог я тогда даже в дурном сне увидеть самого себя сегодняшнего? Бывало, закончится процесс, твой подопечный осужден на каторжные работы, а ты со спокойной совестью садишься на извозчика и едешь в "Славянский базар"… Смирновская, балычок, расстегаи, архиерейская ушица… Сахалин казался выдуманным Чеховым, каторга, тюрьма и прочие вещи — представлялись чем-то потусторонним, и осужденные уходили в другой мир, который как бы и не существовал для меня самого. Революция пятого года казалась тогда недоразумением, детской шалостью, непозволительной в зрелые годы. Думалось, что, пошалив, отдав дань исторической моде, мы повзрослели, что Россия выходит на новый путь, что ей предстоит великое будущее… А тут еще Столыпин с его устремленностью к переменам вселил кое-какие надежды… Куда все подевалось? Бож-же ж ты мой, бож-же ж ты мой!

— Почему вы решили, что России, то есть Советскому Союзу, не предстоит великое будущее? — прошамкал Пакус беззубым ртом. — У нее уже есть великое настоящее, а будущее предстоит еще более величественное.

— Да нам-то до этого что! — всплеснул руками Каменский. — Да и врете вы, батенька мой! Все врете — и себе, и другим! Я так думаю, что как только вы, евреи, перестанете врать, так потеряете опору в своей жизни, вам нечем станет существовать. Величие России! Да как вы, предки которого были гражданами разных стран, из поколения в поколение пытавшиеся приспособиться к чужим обычаям и надеть на себя личину очередной чужой нации, и только для того, чтобы разложить эту нацию изнутри и подчинить ее себе, прожившие большую часть жизни на задворках Европы, как можете вы судить о величии России? Для вас величие России — это выживание и торжество вашей бездомной нации! Это ваш человек убил Столыпина! Ваш человек убил Распутина, которого, строго говоря, следовало убить лет на десять раньше! Ваш человек убил Урицкого. Ваш человек стрелял в Ленина, хотя очень жаль, что не застрелил. И ваш же человек убьет когда-нибудь Сталина, если тот станет неугоден евреям…

Каменский перевел дыхание, махнул рукой:

— Ну да бог с ним, со Сталиным! Сталин… Сталин — это, если угодно, рок и для русских, и для евреев. И вряд ли он добрее к кому-нибудь из них. Но зато вы, евреи, все эти годы после переворота так унижали все русское, так старательно свергали с пьедесталов русскую культуру, традиции, так усиленно расхваливали мнимые достижения своих соплеменников, так старались внушить нам, русским, что без вас, евреев, мы не стоим ломаного гроша, будто все, что есть в нас так называемого прогрессивного, все это дали вы, что без вас встанет наука, литература, искусство, прекратится жизнь, что… что… я уж и не знаю, в каких областях вы не преуспели! Но вы добились, по-моему, совершенно противоположных результатов!

— Мне совсем не хочется с вами спорить, — устало шелестел из полумрака голос Пакуса. — Тем более что я атеист, не верю ни в еврейского бога, ни в русского, ни во всех прочих. Споры на тему о зловредности евреев закончились еще в начале века. Да и у нас с вами не то положение, когда надо увлекаться философскими построениями и побивать друг друга камнями.

И Пакус снова прикрыл глаза.

Потрескивали остывающие камни, что-то еле слышно мычал Гоглидзе, безотрывно глядя на догорающие головни.

— Да, вы, пожалуй, правы: не до философии, — после продолжительного молчания мрачно согласился Каменский, продолжая, однако, философствовать. — И положение наше хуже губернаторского. Такое ощущение, что вырвался из клетки меньшего размера, а все равно в клетке, только решеток не видать… И вот странность: уже хочется назад, в ту, где до решеток можно дотронуться рукой…

Помолчал немного, воскликнул, будто его осенило нечто сверхгениальное:

— Вот ведь, батенька мой, анекдотец-то какой скверный! А у Горького… у Горького-то, если помните, сокол перед смертью… хоть глоток свободы! А? Всего лишь глото-ок! Мда-а. Когда-то зачи-итывались, зачи-и-итывались. Теперь мы с вами здесь, а Горький, слышно, из Италии не вылезает. Напророчил бурю, поманил соколом, а сам ужом в расщелину…

— Горький, говорили, сейчас в Москве, — вставил Пакус.

— Что? Горький? А-а! Да какая разница, где он сейчас! — досадливо отмахнулся Каменский. — Важно, где сейчас мы с вами! Да-с! — И тут же заговорил спокойно, чуть ли не мечтательно: — И вот что удивительно: ведь знаю совершенно точно: мне из лагеря не выйти, помру каторжанином, зэком, а по всей нашей российской романтике мне надобно радоваться возможности умереть свободным… Однако — вот… Да и вы — тоже, насколько я понимаю… Разве что Гоглидзе? — вспомнил о грузине Каменский и поискал его глазами возле печки.

Тот сидел, обхватив острые колени руками, и неподвижно смотрел на огонь. Услыхав свою фамилию, встрепенулся, вытер рукавом глаз, но ничего не сказал.

— Нет, я, пожалуй, останусь, — произнес Пакус, выдержав долгую паузу. — Плошкин прав: мы можем двигаться только в одну сторону.

— М-мда-а, может быть, может быть, — с сомнением покачал плешивой головой Каменский. — Если не врете, конечно, по своему обыкновению. — И снова вскинулся, зачастил, возбуждаясь от звука собственного голоса: — Вы знаете, что меня поражает?.. Меня поражает, как этот Плошкин, малограмотный крестьянин, такую вот над нами взял власть, что ни туда, ни сюда? Двадцать лет назад я не пустил бы его на порог, а тут — поди ж ты. Вы, большевики, разбудили в народе зверя и разбудили вполне сознательно…

— Ну, это вы бросьте — сваливать все на большевиков! — чуть повысил голос Пакус, но не изменил его равнодушной монотонности. — Зверя разбудили вы, кадеты, эсэры и прочие в феврале семнадцатого, разбудили, а укротить этого зверя не сумели. Что касается нас, большевиков, то нам пришлось делать эту работу за вас. Мы получили тот человеческий материал, который не нами был создан, который вы пестовали в течение веков. Но этот человеческий материал весьма образовался за годы трех революций, империалистической и гражданской войн. Это вы, кадеты, всегда считали народ быдлом, не достойным лучшей участи, это вы в своем презрении к нему полагали, что он непременно пойдет за вами, куда бы вы его не повели. А народ распорядился своей судьбой сам, а когда припекло, выдвинул из своей среды такие самородки, какие вам и не снились, — шамкал Пакус, не поворачивая головы. — Вы тогда не пускали на порог плошкиных, теперь плошкины не пускают на порог вас. И уж, разумеется, не евреи создали тип плошкиных: мы в ту пору не переступали черты оседлости… Тоже, между прочим, изобретение российского царизма, а не евреев и не большевиков.

— Так вас никто в Россию и не звал! Эка! — возмутился Каменский. — А печальный опыт Киевской Руси, платившей дань иудейской Хазарии своими жизнями и рабами! А киевская еврейская община, державшая русских князей в финансовой зависимости и натравливавшая одних на других до тех пор, пока народ не возмутился и не вышиб их из Киева! А опыт других государств! Все это нас предостерегало об опасности подпускать вас слишком близко к русскому народу, столь доверчивому и благодушному, что еврею обмануть его и закабалить ничего не стоит… Что же касается черты оседлости, так вы сами везде и всюду очерчивали себя этой чертой, устанавливали там свои законы, не позволяли никому вмешиваться в вашу жизнь. Да и, позвольте полюбопытствовать, каких таких самородков выдвинул из своей среды русский народ? Вас, что ли? Нет, вы сами себя выдвинули… под шумок. Это ваш Троцкий командовал, кого выдвигать, а кого к стенке ставить. Выдвинули их, видите ли, — презрительно хмыкнул Каменский.

— Опять вы за свое… Между прочим, евреи не рвались в Россию. Это Россия завоевала земли, на которых жили евреи. Хотя бы те же Польшу, Бесарабию, Дагестан… Что касается русского народа, то этот народ в массе своей более человечен и сострадателен, чем вы, русские интеллигенты. А гонимый всегда идет туда, где тепло и свет.

— Уж вы-то гонимые — ха! Впрочем, если бы вас не гнали, вы сами бы устраивали гонения на самих себя: без этого вы просто перестали бы существовать как нация… Нет, не нация, а некая общность, повязанная законами Торы. Я был одним из адвокатов по делу Бейлиса, и уверяю вас, что так называемые еврейские погромы в Бесарабии и других местах провоцировались еврейскими раввинами, чтобы, так сказать, простой еврей не почувствовал себя частью окружающего его народа, не растворился бы в нем, не ассимилировался. Теперь вы с помощью стадности пытаетесь изолировать российский народ от других народов, — все более распалялся Каменский. — А эта ваша шпиономания, раскрытие империалистических заговоров!.. Вот вы сами, любезнейший, небось, не один такой заговор раскрыли… из любви к русскому народу, разумеется. Небось, не одну сотню ни в чем не повинных людей упрятали за решетку или поставили к стенке: чужих-то не жалко! Небось, тоже упражнялись в расплющивании половых членов необрезанных! Молчите? А сами в каком таком заговоре против рабочего класса участвовали? Ась? Не слышу… Ну то-то же. Прав, прав Плошкин, хоть он и мужик, да к тому же и неграмотный: как аукнется, так и откликнется! — торжествующе заключил Каменский.

Теперь Пакус приподнялся на локте, глянул через стол на бывшего профессора, заговорил свистящим от ненависти голосом:

— Да, мы — и я в том числе — боролись с вами всеми имевшимися в нашем распоряжении методами. Но и эти методы выдумали не большевики, нас просто принудили пользоваться ими. Расстрелы? Да, были расстрелы! А вы не тем же самым занимались по отношению к нам? И не вы ли пообещали после захвата Москвы развесить рабочих на всех фонарных столбах? Да, я, как мог, оберегал своих, потому что свои — всегда свои, к тому же их мало, не то что вас, славян. Но оберегая своих, я тем самым оберегал и всех других. Да, я не испытывал и не испытываю любви к русскому народу. А за что любить этот народ? И возможно ли вообще любить чужой народ? Как, впрочем, и евреев. Но и вы, русские интеллигенты, больше кричали о любви к своему народу, а на самом деле никогда его не любили, презирали, втаптывали в грязь. Так жалуйтесь теперь на самих себя… И вообще, — как-то сразу потух Пакус, — методы — это достояние истории. Ваши предки восставших крестьян сажали на кол, вешали, четвертовали… Как видите, прогресс делает свое дело: пуля — не самое страшное.

— Ну, а сами-то вы!.. Сами-то вы! Каким образом здесь очутились? Или тоже мы, русские интеллигенты, виноваты? — визгливым тенорком вонзился в наплывающую тишину голос Каменского, сверкавшего в полумраке ненавидящими глазами.

— А что я? — видно было, как Пакус передернул плечами. — Мой пример доказывает лишь то, что сущность человеческая не меняется в одночасье.

— Поздравляю! Открытие — хоть куда! Впору записывать в «Святцы»!

— Дурак вы, господин Каменский, хоть вы и профессор. Были б поумней, не было б нужды в революциях. Да и сами вы — сидели бы в своей Казани и преподавали право…

— Во-от-с! Вот-с! Вот она ваша жидовская логика! Как рассуждать о русской глупости, так любой еврей гений, а как русский о евреях — так непременно дурак и антисимит! И поделом нам, русским! Поделом! Возомнили о себе: Третий Рим! Третий Рим! — всех преодолеем! Вот он и вышел пшик. Я так думаю, что если нас по свету рассеять, как жидов, так мы и не сохранимся, не выживем, потому что своей, русской веры у нас отродясь не бывало, все заемными пробавляемся, все платье с чужого плеча на себя пытаемся напялить. А почему? А потому, что сперва на Византию, потом на Европу заглядывались! Европейцами стать хотелось! Пошатается иной балбес по парижам, вернется в родные пенаты, а там грязь, мужики сиволапые, вот он и кричит: а подать мне Париж в мою Пашехонь! Тьфу! А мы — Азия-с! Скифы мы, да-с! Кстати, у Ницше сказано, что хорошо бы в какой-нибудь стране попробовать социализм, не считаясь с человеческими жертвами, чтобы увидеть, насколько он несостоятелен. Вот вы и выбрали Россию… за ее простодушие и гостеприимство. И утопили в крови. И продолжаете топить. А что будет, когда ваш Сталин схлестнется с Гитлером? Страшно себе представить. Ведь два таких зверя в одной клетке ужиться не смогут. Нет-с, не смогут. Помяните мое слово.

Пакус ничего не отвечал. И не потому, что сказать было нечего, а бессмысленно все это. Не впервой тычут ему в нос еврейством и приписывают еврейству всякие беды. Конечно, не без этого, но революция для того и совершилась, чтобы ветхозаветное еврейство кануло в Лету. Тем более что он, Пакус, как и многие другие революционеры, ничего не имеют общего с евреями-банкирами, торгашами, сионистам, талмудистами и прочими мракобесами. Кроме корней, разумеется. Лично он, Пакус, свое еврейство преодолел… И вообще спорить на эту тему бесполезно. Тем более с таким шовинистом и антисемитом, как этот бывший адвокат Каменский, в котором татарской крови больше, чем русской. Не обращать внимание на обвинения — лучший способ их избежать.

Пакус искоса глянул на Каменского: тот сидел, понурив плешивую голову, похожий в полумраке на истукана. На этот раз без всякой позы.

Гоглидзе тихо мурлыкал что-то грузинское и шевелил палочкой тлеющие в каменке угли, и мурлыканье это будто рождалось не человеком, а исходило из чрева каменки.

Уходившие на промысел вернулись лишь к вечеру. Они приволокли несколько рыбин и целое ведро с икрой. Ее быстренько засыпали солью, тщательно перемешали и в ведре же подвесили под потолок: первое время она должна просолиться в тепле. Тепла в избушке хватало с избытком. Здесь же перед ужином долго мылись, используя вместо мыла глину, терли друг друга пучками прошлогодней травы, забыв о спорах и неприязни, потом, наскоро поев, свалились спать.

На этот раз Плошкин не командовал, как обычно, был тих и задумчив, будто решал про себя что-то важное. Мальчишки тоже вели себя тихо и даже будто пришибленно. Что-то там, на промысле, видать, случилось, но ни Каменский, ни Пакус не подавали вида, что заметили эти перемены, они только выжидательно поглядывали на всех да излишне суетились. Гоглидзе же по обыкновению не высовывался из своего угла, его будто не касалось все происходящее вокруг него.

В избушке густо пахло рыбой и хвоей.

Пакус поначалу шел быстро, но вскоре усталость начала судорогой сводить ноги. Он садился, мял икры, бил кулаками по ляжкам, вскакивал и снова шел, опираясь о палку, припасенную еще с вечера.

Было свежо, но уже не морозно, как в первые ночи: и сюда, наверх, в сопки, поднялась весна, и теперь не только днем, но и ночью температура, судя по всему, не опускалась ниже нуля градусов. Теперь не иней, а роса густо покрывала мхи, сухую траву и ветки кустарников, которые выбросили первые, еще совсем мелкие, бледно-зеленые листочки. Роса иногда густым и холодным дождем обрушивалась на Пакуса, если он тревожил ветки елей или пихт, телогрейка и штаны его намокли, идти становилось все тяжелее, хотя тропа шла вниз и вниз, часто довольно круто падая в черноту оврагов, где таинственно булькала вода, а потом выкарабкиваясь наверх по осклизлым камням.

Иногда Пакусу казалось, что он заблудился, что сюда, на заимку, они шли как-то не так, но он знал, что не сама дорога врезалась ему в память, когда они шли сюда, подгоняемые бригадиром, а желание лечь и умереть, дорога же здесь одна — об этом говорил сам Плошкин, и у Пакуса не было оснований не верить этому.

Лев Борисович спешил. По его расчетам вроде бы никто не должен проснуться в эти предутренние часы, — он две последние ночи почти не спал, высчитывая время, когда сон наиболее крепко держит в своих объятиях его товарищей по несчастью, — однако нельзя исключать и какой-нибудь случайности. Но даже если кто-то проснется сразу же вслед за ним, то еще нужно открыть дверь, сообразить, что к чему, а уж потом пуститься в погоню.

Только вряд ли они решатся именно на погоню: Плошкин не может знать, когда ушел Пакус, не может рассчитывать, что сумеет догнать его раньше, чем тот достигнет зоны. Скорее всего, они, едва обнаружат его побег, сами кинутся бежать, не теряя ни минуты даром. Сам бы Пакус только так и поступил.

Он с трудом выбрался наверх из очередного оврага и сел на замшелый ствол поваленной ели. Он дышал со всхлипом, хватая воздух широко раскрытым беззубым ртом, и смотрел в ту сторону, откуда могла появиться погоня. Но там, среди мрачных пихт и едва опушившихся лиственниц, лежала густая и неподвижная темнота. Из этой темноты может выскочить Плошкин со своим прихвостнем Дедыко, с топорами, задыхающиеся от бега…

Как они — сразу набросятся на него, или начнут кричать, обвинять в предательстве? А ведь он не предавал, потому что никогда не стоял с ними заодно, несмотря на одинаковость лагерного положения. Но в лагерь-то их привели разные дорожки…

И Лев Борисович вдруг почувствовал себя евреем, то есть человеком, совершенно чужим для всех остальных людей, презираемым и ненавидимым, и в нем самом со дна души вспенились презрение и ненависть ко всему миру, которые вдалбливались ему старшими с раннего детства. Пакус сплюнул по-зэковски углом рта и гордо вскинул голову.

Увы, получилось не гордо, а скорее жалко: чахотка, тяжелая работа, холод и голод скрючили его фигуру, некогда прямую и гордую.

"Ничего, — думал Пакус, шагая по тропе и внимательно вглядываясь себе под ноги. — Ничего, они еще пожалеют. Они не знают, на что способен отчаявшийся… да, отчаявшийся еврей! Еврей, доведенный нежеланием понимать… доведенный до такого состояния, когда ему не из чего выбирать, когда ему оставляют только одну дорогу. О-о! Они еще узнают! И этот садист Плошкин, и этот Каменский — тоже садист, но как бы с другой, то есть идеологической стороны… так что они лишь дополняют друг друга, создавая вполне завершенное целое… Все они дураки и кретины, провонявшие националистической гнилью! Жалкие пигмеи!.. Что они могут понимать? Ничего! Моисей, Наполеон, Гитлер, Сталин, Ницше… Да, это жажда власти! Но мы, начав строить новое общество, не учли, что пробудим ее у всех, кто раньше этой жажды не знал, кто из поколения в поколение влачил цепи раба. Мы думали, что в новом обществе люди станут вести себя по-новому. Но люди оказались скотами… Ленин прав: варварством против варварства! Каленым железом! Через кровь! Кровь цементирует. Все государства построены на крови, все общественные системы. И социалистическая — не может и не должна стать исключением…"

Пакус шел, спотыкаясь и падая, иногда останавливался, пытаясь уловить ускользающую мысль, но схватывал не мысль, а слово, произнесенное то Плошкиным, то Каменским, то еще кем-то давным-давно, так что даже образ этого человека стерся в его памяти, но слово осталось, слово это вспенивало в его душе целый рой чувств, которые всегда приходилось прятать от других, потому что это были чувства еврея, зачастую непонятные другим, чувства, которые попытался объяснить и обосновать Зигмунд Фрейд, маскируя их под всеобщность.

Чем ближе Пакус подходил к лагерю или — точнее, — чем дальше уходил от заимки, тем непослушнее становились ноги. И дело даже не столько в усталости, как в том, что все его существо противилось приближающейся неизбежности возвращения в ту жизнь, которую и жизнью-то назвать можно с большой натяжкой.

Конечно, побег ничего не давал, то есть не вел его, как и всех остальных, к свободе. Пакус слишком хорошо знал отлаженную систему отлова беглецов на самых различных стадиях побега: как бы далеко они ни ушли, рано или поздно попадутся в расставленные органами НКВД-ОГПУ сети, а НКВД-ОГПУ — это не царская охранка, растерявшая за последние десятилетия чувство ответственности за существующий режим власти, это молодой, энергичный организм, постоянно обновляющийся и очищающийся на основе новых идей, целей и методов. Ему еще не скоро грозит разложение, постигшее царскую охранку, хотя первые признаки уже появились, но появились они на фоне политической борьбы, и когда эта борьба завершится победой правды над неправдой, идеи над безыдейностью, разложение прекратится.

Пакус по привычке поставил себя на место Плошкина. У него, лишь одна призрачная возможность избежать расставленных сетей — уход за границу. Но для этого надо знать каналы, проходы — много чего надо знать и уметь, а ничего этого у него нет. Конечно, Каменский кое-что знает из адвокатской практики. Но кое-что — почти ничего. Если бы с ними бежал кто-то из уголовников — со связями в преступном мире, с их пресловутой взаимопомощью и взаимовыручкой, — тогда шансы были бы более весомыми, но… но уголовники — это совсем другой мир, враждебный не только Пакусу, но и Плошкину, и всем остальным, даже грузину, враждебный как на воле, так и в неволе.

И как много людей стремятся к свободе и как разно они ее понимают! И как мало ценят ее, когда она еще не отнята!

Нет, побег ничего не решает. Он принципиально ничего не может решить. И хотя Пакус почти не верил, что его бог знает какое по счету прошение о пересмотре дела вырвет его из лагеря и вернет ему свободу, все-таки в этом и только в этом сохранялась пусть маленькая, но надежда. Тем более что ему стало известно — еще когда шло следствие, — что от него, как от врага народа, отказались жена и дочь, следовательно, у него нет дома; знал он, что некоторые его друзья и сослуживцы по ВЧК и ОГПУ тоже арестованы, что кое-кто из них осужден на длительные сроки, и об этом даже писали газеты, следовательно, у него нет на воле никакого пристанища, ни малейшей зацепочки.

Подозревал Пакус, что даже само напоминание о себе прошениями может усугубить его положение, как это уже случалось с другими. Но он с упорством, которое всегда отличало его от многих товарищей по партии, продолжал гнуть в одну сторону. Любое радикальное решение лучше положения, в котором он обретается уже без малого четыре года, — то есть с тех самых пор, как Троцкий был выслан за границу, а те, кто примыкал к нему, либо подозревался в этом, отстранены от дел, исключены из партии, иные арестованы и осуждены. Знал потому, что пока не арестовали самого, арестовывал других, вел дознания и передавал дела в так называемое Особое совещание.

Он не винил себя за это, как не винил других за свою судьбу: видно, была какая-то роковая закономерность в том, что партии и органам ВЧК-ОГПУ-НКВД в преддверии каких-то грандиозных событий мирового масштаба то и дело приходилось лихорадочно очищать молодое и неокрепшее общество от чужеродных элементов, тем самым цементируя его, превращая в монолит, способный выдержать самые суровые испытания временем. Все нарождавшиеся общественные системы и государства полны подобными примерами. Тот же Моисей: если бы он не истреблял непокорных и сомневающихся соплеменников, то никогда не довел бы израильтян до земли, будто бы обещанной богом его народу. Не мудрено, что под метлу любого глобального очищения попадают люди, вполне лояльные новой — в том числе и советской — власти и даже искренне преданные идее, каким был и остается он сам, Лев Борисович Пакус. Зато все каменские и плошкины уже не могут мешать поступательному движению пролетарского государства, со всех сторон окруженного сильными и коварными врагами.

Знал Пакус, что среди многих евреев, в силу сложившихся обстоятельств примкнувших к большевикам, но никогда не разделявших их мировоззрения, еще не угасла надежда на возвращение партии к социал-демократическим доктринам, к либерализации режима власти и, следовательно, к безграничным для себя возможностям в этой полудикой стране. Знал он, что многие из его соплеменников и нынешних товарищей по партии были связаны с мировыми еврейскими финансовыми кругами, имевшими свои расчеты на преображенную Россию, что эти круги активно финансировали как меньшевизм, так и большевизм, и хотя сам выбрал последний по убеждению и продолжал держаться его из принципа, в душе давно уже сочувствовал оппозиции сталинскому режиму и частенько, получая информацию о ее деятельности, закрывал на эту деятельность глаза, не докладывал наверх, если это ничем не грозило ему лично.

Догадывался он, что арестом своим обязан тем еврейским кругам, которые пытаются укрепить пошатнувшуюся внутриеврейскую солидарность, противопоставить ее диктату Сталина и его приспешников, избавиться от тех своих соплеменников, кто слишком далеко отошел от идеи Великого Израиля. Не исключено, что Сталин ловко использует внутриеврейские противоречия для укрепления своей личной власти. Но, судя по всему, в этой стране и нельзя без диктатуры личности, без железной власти вождя. Да и что такое диктатура пролетариата, как не диктатура его вождей? По-другому она осуществляться не может.

Но все это лишь досадные мелочи в сравнении с той великой мечтой о братстве народов земли, которая наперекор всему еще теплилась в сердце Пакуса. Только это осознание, эта самовнушенность помогали ему жить, не помнить прошлые обиды и сомнения, закрывать глаза на противоречивые, досадные реалии и на что-то надеяться. Прошлое многолико и выступает в борьбе с новым под различными личинами. И не только в общественном сознании, но и в сознании каждого человека. В том числе и в нем, Льве Пакусе. Он всегда боролся с прошлым, где бы и как бы оно ни проявлялось. И в этом смысле совесть его чиста.

Плошкин вскоре перешел на бег, громко топая сапогами по каменистой тропе. Иногда будто вскрикивала от боли треснувшая под ногой ветка, но это не смущало Сидора Силыча. Если Пакус ушел часа два-три назад, то он где-то на полдороге к лагерю: не услышит. Но вряд ли дальше: и силы у него не те, и сноровки бегать по горам нету, и надеется, поди, что за ним не погонятся. Но если он ушел раньше, то догнать его вряд ли возможно, как бы медленно он ни двигался. Между тем шансов вырваться отсюда тогда почти не останется: за ними отрядят погоню, предупредят чалдонов и якутов, а те, особенно — якуты, рады стараться: им за пойманных или убитых беглецов от начальства премии.

Однако вскоре Сидор Силыч притомился и перешел на шаг: бегун из него тоже оказался не очень. Впрочем, шагал он споро, твердо ставя ноги в новых сапогах, не осклизался, не спотыкался. Он был покрепче своих товарищей, выносливее, бригадирство давало ему право на дополнительное питание, и хотя с него тоже не разжиреешь, но с голоду в доходягу не превратишься: начальство понимало, что без дополнительного питания, без бригадирской добавки заинтересовать бригадиров в результате труда бригады невозможно. Ну и почти неделя обильное питание рыбой. Если же прибавить сюда многолетние мытарства по фронтам германской, потом гражданской войны, то не мудрено, что Плошкин оказался более других подготовленным к лагерному существованию. А то, чего он не изведал в прошлой жизни, дали тюрьма и зоны.

Уже развиднелось, когда Плошкин достиг того места, где Пакус первый раз отдыхал на поваленной ели. Сидор Силыч заметил сразу и примятый мох, и сбитую росу. Он чуть ли ни обнюхал это место, и пришел к выводу, что бывший чекист отдыхал здесь не далее, как час назад. Сам же Сидор Силыч отдыхать не стал, хотя теперь знал наверняка, что Пакуса догонит непременно. И очень скоро.

Солнце уже светило вовсю, когда тропа вдруг вынырнула из мрака пихтового леса, и перед Пакусом открылась узкая долина, стиснутая с двух сторон невысокими сопками. Не трудно было догадаться, что вот это и есть то самое болото, где они ели клюкву и голубику. Пакус почувствовал, как спало напряжение, вернулись уверенность и даже силы.

Это было очень старое болото, оно тянулось длинной, узкой, слегка изогнутой полосой между двумя грядами лесистых сопок, тянулось с запада на восток, слегка загибаясь к югу. Здесь когда-то бежал поток, потом что-то стряслось в этих горах, образовалось озеро, поток иссяк, озеро же постепенно превратилось в болото. На нем там и сям, ближе к подножию сопок, росли чахлые сосенки, а посредине торчали одни лишь сухие корявые стволы, они простирали вверх сучья, потерявшие кору, похожие на кости, до белизны омытые дождями и обдутые ветрами. По краям болота белели, распустив золотистые сережки, тонкие березки, пушились юной листвой и розовыми цветочками какие-то кусты.

Пакус не разбирался ни в породах деревьев, ни вообще в том мире, который его сейчас окружал. Он попросту не задумывался над ним: мир этот существовал как бы сам по себе, людские островки — сами по себе, а он всю жизнь кочевал с одного островка на другой.

Однако из книг — в основном философских — Пакус знал, что человек всегда боролся за свое существование именно с природой, одушевляя и обожествляя ее, природа же была и остается равнодушной к его борьбе, она лишь размыкается, впуская человека в свое лоно, но продолжает жить по своим законам, нисколько о человеке не беспокоясь, и смыкается над ним, когда человек превращается в труп.

Пакус долго стоял на тропе, оглядывая лежащую перед ним пустынную долину, окрашенную в буровато-красноватые тона мхов и лишайников, оправленную в темно-зеленый малахит елей и пихт, росших на склонах сопок.

Сверкала на солнце роса, курились паром кусты и травы. Картина эта напомнила бывшему чекисту швейцарские горные пейзажи, долгие прогулки с товарищами по партии, бесконечные жаркие споры о путях переустройства дряхлеющего мира. Перед его мысленным взором проплыли лица Плеханова, Аксельрода, Засулич, Каменева, Бухарина, Троцкого, Ленина, других революционеров. Одних уж нет в живых, другие далеко, но никто из тех, кто все еще имеет в Москве власть и влияние, не протянул ему руку, когда его арестовали в Твери; более того, не исключено, что их руки и ввергли его, Льва Пакуса, в эти забытые богом таежные места.

Пакус вздохнул и попытался вспомнить, шли они через болото или огибали его по подножию сопок. Тропа здесь, перед первыми замшелыми кочками, разбегалась в разные стороны, а менее заметная уходила в само болото.

Так и не вспомнив, как они шли сюда, не догадавшись изучить оставленные ими следы, Пакус решил обогнуть болото с солнечной, то есть с северной стороны, которая в этот ранний час выглядела значительно веселее. И он свернул налево.

Пройдя, может быть, с километр, Пакус наткнулся на старое кострище, на лежанку, сложенную из тонких стволов сосенок, выстланную высохшим мхом и лапником, потерявшим свои иголки: кто-то здесь ночевал в прошлом году. А то и раньше. Лучшее место для отдыха трудно придумать. Жаль, что нечем развести огонь, а то бы… Но и без огня тоже хорошо. Солнце жарит так, что хоть загорай.

И Пакус быстренько скинул с себя мокрую одежду, развесил ее по кустам, на куст же повесил и тряпицу с куском вареной горбуши, сам остался в нижнем белье — пусть просыхает на теле. Он несколько минут покрутился на одном месте, подставляя солнцу то один бок, то другой, потом надрал свежего мха, наломал лапника, застелил ими лежанку и с удовольствием вытянулся на ней во весь рост.

Не хотелось думать о том, что предстоит ему через несколько часов, хотелось насладиться покоем и одиночеством, которых он не знал последние годы.

Плошкин вышел к болоту из лесной чащи в тот самый момент, когда Пакус начал подремывать под жаркими лучами солнца.

Притаившись в густой тени старой ели, Сидор Силыч долго вглядывался в лежащее перед ним почти голое пространство, слегка подернутое туманом испарений, пытаясь отыскать там одинокую человеческую фигурку. Но болото, насколько хватал глаз, было пустынно. Однако, не может быть, чтобы Пакус успел его преодолеть.

Плошкин спустился к самому болоту по каменистой тропе, дошел до первых кочек, но не обнаружил на них свежих человеческих следов, а те, что оставили они пять дней назад, уже потеряли рельефность, сквозь них начала пробиваться юная трава.

Не сразу до бригадира дошло, что беглец мог пойти кружным путем, что он попросту не запомнил, как они шли на заимку и что шли они как раз через болото.

Сидору Силычу не пришло в голову, что Пакуса, городского жителя, пугало само болото, что в его сознании оно связано с непролазностью и непременными топями, которые у одних аборигенов называются пастью, у других зевом, у третьих чертовым или ведьминым глазом, но каким бы ни было называнье, болото для Пакуса оставалось только болотом, символом безжизненности и опасности.

Недаром и в партии болотом называли людей, на которых нельзя положиться.

Пакусу снились кошмары. И очнулся он с ощущением, что кошмар продолжается наяву: с трудом разлепив глаза, он приподнялся на лежанке и с ужасом услыхал у себя за спиной чавкающие звуки. Похолодев от страха, Пакус медленно обернулся и увидел человека в потрепанной солдатской шинели и в шапке со звездой, который в нескольких шагах от него ел из его тряпицы рыбу, ел, погружаясь лицом в тряпицу, громко чавкая и сипло дыша.

Лицо человека, худое, изможденное, покрытое коростой обморожений, заросшее клочковатой бородой, было обращено к Пакусу. Оно двигалось всеми своими частями — даже шапка на голове и уши шевелились вместе с челюстями; светились зеленые, как у кошки, глаза, казавшиеся безумными.

Нет, это не был охранник, хотя на нем были шинель, солдатские сапоги, штаны и шапка со звездой, а из-за спины выглядывал ствол винтовки. Не похож он был и на местного жителя — чалдона или якута. Скорее всего, это был беглый зэк.

Лев Борисович, как завороженный, смотрел на странного человека и медленно освобождался от цепенящего страха: настолько неожиданна, почти невероятна была эта встреча в местах, где можно идти дни и месяцы и не найти даже следов живого человека. А тут не только живой человек, но еще и враждебно настроенный к случайному встречному.

В чем конкретно проявлялась эта враждебность, Пакус вряд ли ответил бы на этот вопрос с полной определенностью, но она, эта враждебность, ощущалась каждой клеточкой его тела, она сочилась из глаз пожирателя пакусовой рыбы, доказывалась шинелью с чужого плеча, винтовкой и даже свинячьим чавканьем. А еще тем, что человек этот, не переставая жевать и чавкать, смотрел на Льва Борисовича зелеными глазами, в которых отсутствовало даже простое любопытство. В этих глазах сквозило нечто животное, то есть равнодушное и в то же время жестокое. Человек, видимо, еще не решил, что ему делать, он утолял голод, как утоляет его всякий зэк, дорвавшийся до жратвы: жадно и безостановочно.

Они пришли к решению действовать почти одновременно.

Для Пакуса всякое действие обычно начиналось с говорения. В данном случае оно, говорение, тем более было необходимо, ибо могло отодвинуть опасность или, по крайней мере, удержать ее на расстоянии, пока он придумает, как от нее избавиться.

Его противник, судя по всему, предпочитал действовать, не раздумывая и не тратя время на разговоры.

И Пакус уже раскрыл было рот, чтобы сказать нечто отрезвляющее для незнакомца, то незнакомец решительно и молча двинулся к лежанке, на ходу засовывая сверток с едой за пазуху, и намерения его были красноречивее всяких слов.

— Э-э! — воскликнул Лев Борисович, приподнимаясь и отодвигаясь по шаткой лежанке от незнакомца. — Ты чего это, приятель? Чужое жрешь да еще…

Но "приятель" даже глазом не моргнул, приблизился вплотную к лежанке, склонился над ней, буравя лицо Пакуса зелеными глазами, и быстро, по-кошачьи, выбросил вперед черные руки. Он бы вцепился Пакусу в горло, если бы тот не успел эти руки перехватить.

Льву Борисовичу когда-то показывали приемы буддистских монахов, с помощью которых можно обездвижить человека, но в жизни ему никогда не доводилось этими приемами пользоваться, и сейчас, пытаясь выскользнуть из-под навалившегося на него незнакомца, он лихорадочно вспоминал, что он такое мог бы сделать, если бы удалось высвободить хотя бы одну руку — и боялся руку высвободить, потому что тогда окажется свободной и рука нападавшего. А у него за спиной винтовка…

Силы у них оказались примерно равными. Может, у Пакуса их было даже несколько больше: отдохнул, отъелся за последние дни. Но он находился внизу, под ним шаткое сооружение из жердей, которые уже начали разъезжаться в разные стороны, он все больше и больше терял опору, в спину больно врезались острые сучья, в то же время ему никак нельзя было отрываться от нападавшего, иначе…

Тут одна из жердей треснула, Пакус провалился, на него посыпались ветки и мох, руки высвободились, он с ужасом стал выпутываться из этой западни, потеряв своего противника из виду и готовясь к самому худшему.

Наконец ему удалось сбросить с себя часть веток. Он встал на четвереньки и полез из-под настила, и неожиданно увидел снующие перед ним ноги в рваных кирзовых сапогах. Лев Борисович попятился, режущий удар в спину заставил его вскрикнуть от боли и на мгновение замереть.

Еще один удар — еще один вскрик. Но этот, второй, удар подстегнул Льва Борисовича и придал его действиям определенное направление: он быстро выкатился из-под настила и на четвереньках кинулся вверх по склону. Достигнув первого же дерева, ухватился за нижние ветви, вскочил на ноги, обернулся, вновь вскрикнул от режущей боли в спине и увидел ужасное лицо незнакомца совсем близко от себя, отделенное лишь путаницей еловых ветвей, свисающих до самой земли.

В руках незнакомец держал винтовку, но без штыка, ствол ее с круглой мушкой на конце раскачивался из стороны в сторону, черное отверстие будто выискивало уязвимое место на теле Пакуса, и он, не в силах оторвать взгляда от этого отверстия, подумал с облегчением: "Как просто", имея в виду выстрел, но главное — конец жизни, понимая, что на большее осознание происходящего у него времени уже не осталось.

Однако из черной дыры не вырвалось пламя, не грянул гром, она, эта дыра, просунулась сквозь ветви и воткнулась в живот Пакуса — он согнулся от этого тычка, однако успел ухватиться за ствол винтовки обеими руками, чтобы не позволить ей, как ни тяжело это было, снова воткнуться себе в живот.

И опять выстрела не последовало.

Они стояли под разлапистой елью в путанице ее нижних ветвей, колючих и жестких, и, тяжело дыша, молча тянули винтовку каждый на себя.

Пакус видел вблизи то руки незнакомца, испещренные фиолетовыми наколками, то его провальные и утратившие цвет в тени дерева глаза, чувствовал гнилостный запах из его рта и все порывался что-то сказать, но боль в животе позволяла ему лишь дышать, и то через силу, со всхлипом втягивая в легкие неподатливый воздух. Когда же эта боль немного ослабела, Пакус понял, что выстрела не будет, почувствовал в себе силы и, вместо того чтобы тянуть винтовку на себя, резко толкнул ее и отпустил — нападавший потерял равновесие и покатился вниз.

Не мешкая, бывший чекист поднырнул под ветки и кинулся за ним, догнал в тот момент, когда беглый зэк только вставал на четвереньки, и с маху прыгнул обеими ногами ему на спину.

С незнакомым ему доселе наслаждением Пакус услыхал, как внутри этого отвратительного человека что-то будто оборвалось; тело его тотчас же обмякло и припало к земле, руки, выпустив винтовку, заскребли по мху, сгребая его к голове.

Но Пакусу этого показалось мало. Он еще пару раз подпрыгнул на спине незнакомца, балансируя широко расставленными руками, всякий раз слыша, как из груди поверженного с хрипом вырывается воздух, соскочил со спины, подхватил винтовку, взмахнул ею и опустил кованый приклад на волосатый затылок.

— И-эх! Вот тебе жида пархатого! Вот! Вот! — торжествующе выкрикивал Лев Борисович, имея в виду всех, кто так или иначе притеснял его в последнее время, а Плошкина и Каменского — в первую очередь.

И еще раз. И еще. И бил в разные места, но в основном по голове, до тех пор, пока не устал, а на земле, замусоренной хвоей, вокруг головы незнакомца не образовалась лужа крови.

Только после этого, все еще не выпуская винтовку из рук, Пакус отступился от неподвижного врага своего, попятился, тяжело дыша, и тут некстати вспомнил, что надо было воткнуть палец в глаз нападавшего еще тогда, в самом начале, когда они боролись на лежанке.

Он выбрался из тени деревьев на солнце, держа в одной руке винтовку, другой брезгливо отряхиваясь от налипших на белье хвои и мха, очищаясь веточкой от красных студенистых лепешечек крови, непонятно каким образом попавших на его белье.

Пакуса мутило. Ужасно хотелось пить — чего-нибудь кислого и холодного. И лечь.

И тут перед глазами его будто полыхнуло пламенем, из пламени поплыли черные круги, в них замельтешили огненные мухи, он стал утрачивать ощущение своего тела, в испуге плотно смежил веки и, опираясь на винтовку, поспешно опустился на землю, лег и вытянулся. Земля качалась под ним, в голове шумело, а когда открывал на мгновение глаза, верхушки елей и пихт начинали стремительно вращаться в бешеном хороводе.

"Это от малокровия", — подумал Лев Борисович и погрузился в темноту.

Когда Пакус очнулся, все так же светило солнце, но дул порывистый ветер, с сердитым гулом продираясь сквозь густую хвою, раскачивая верхушки елей и пихт, гоня по небу белые облачка, а само небо было нежно-голубым, каким Пакус его никогда не видывал. Даже в Швейцарии.

Он осторожно поморгал глазами, помотал головою — тошнота и головокружение от этого не вернулись в его тело, и он сперва сел, потом, опираясь на винтовку, тяжело поднялся на ноги, постоял и побрел к разрушенной лежанке, приволакивая онемевшую правую ногу. Присев на чурбан возле кострища, он смотрел на лежащего метрах в двадцати человека, только что им убитого. Жалости к этому человеку он не испытывал ни малейшей. Более того, в голову пришла мысль, что этот нечаянный поступок тоже может лечь на ту чашу весов, где ждет его если не помилование, то возможное смягчение лагерного режима.

Отвернувшись от убитого, он долго сидел в полном отупении, иногда погружаясь то ли в дрему, то ли в забытье. Мир существовал только внутри его одного, все остальное отсутствовало напрочь, потому что все остальное поглотила его, Пакуса, телесная оболочка, вобрав в себя и сопки, и небо, и солнце. В голове возникали обрывки каких-то видений и мыслей, будто там шел настойчивый поиск чего-то, что могло бы объяснить и прошлое, и настоящее, и будущее. Однако только что пережитое постепенно вернуло его к действительности. Оно заставило Пакуса вспоминать тот или иной эпизод несколько минут назад закончившейся борьбы, — борьбы не на жизнь, а на смерть, — и по давнишней привычке, пытаться переосмыслить случившееся.

Конечно, ему, проснувшись, сразу же надо было вскочить на ноги и схватить первую же попавшуюся под руку палку, самому броситься на врага, а не лежать и не ждать, и, во всяком случае, не пытаться заговаривать, разжалобливать и тому подобное…

Кстати, а почему он так и не выстрелил? Боялся, что услышат в лагере? Ну да, конечно. А что же еще? А может, у него не было патронов?

Пакус посмотрел на винтовку, на которую опирался одной рукой, положил ее на колени, дважды передернул затвор: на землю, опаленную костром, сверкнув на солнце, упал и прокатился неровным зигзагом желтоватый патрон с красноватой остроконечной пулей. В магазине оказалось еще два патрона.

А что делать с убитым?.. Да черт с ним, пусть валяется! Придут из лагеря, заберут, опознают. Это уж их дело.

Плошкин свернул направо, к подножию южной гряды сопок, северные склоны которых через некоторое время окажутся в тени. Вскоре он обнаружил следы, хотя и не слишком приметные, и они вели именно туда.

"Хитер жид", — подумал Сидор Силыч с некоторым даже уважением к Пакусу: городской, а вон до чего додумался: на теневой-то стороне человека не так заметно, как на солнечной.

Но примерно через полверсты следы свернули в болото — и это ничем объяснить было нельзя. Разве тем, что Пакус решил полакомиться прошлогодней ягодой. Значит, так и есть: он за собой погони не чует, не спешит, не осторожничает. Тем лучше.

Сидор Силыч, однако, решил немного еще пройтись по скату некогда бывшего берега озера, прикрываясь деревьями и кустами: Пакус должен находиться где-то рядом, и не стоило спугивать его раньше времени, а потом гоняться за ним по болоту или по лесу.

Плошкин шагал быстро, но уже осторожно, ставя ногу не как попало, а выбирая места, чтобы не затрещало под ногами, не загремело каменьями. Он миновал середку болота, но Пакуса нигде не разглядел: все так же безжизненно торчали мертвые сосенки, желто-розовыми пятнами бугрились болотные кочки.

Получалось, что Пакус перебрался на ту, солнечную, сторону, а зачем ему это понадобилось, было непонятно.

И тут Сидор Силыч услыхал далекий вскрик: кто-то вскрикнул от боли на той стороне болота. Через какое-то время — еще вскрик, но потише. Разобрать было трудно, кто именно, но Плошкину показалось, что кричал Пакус.

Что делать? Пуститься на крик? По открытому-то болоту? А если Пакуса захомутали охранники? Тогда самому бы не попасться в их лапы. Но что-то подсказывало Сидору Силычу, что нет, не с чего там появиться охранникам. Тут что-то другое. Может быть, медведь. Или волки. Если они сожрут Пакуса, туда ему и дорога! Но если Пакус встретился с человеком, то человек этот… или несколько… куда они пойдут? С Пакусом-то? Скорее всего, в лагерь.

И Сидор Силыч решил обежать болото и, кто бы там ни был, встретить его (или их) у выхода, выяснить, кто и что, а там что бог даст.

Варлам Александрович Каменский, едва затихли шаги Плошкина и сам он сгинул в предутреннем мраке, растерянно огляделся.

Пашка Дедыко и Димка Ерофеев жались друг к другу, похоже, с той же растерянностью и непониманием происходящего. В освещенных изнутри дверях серела согбенная и жалкая фигурка Гоглидзе. Холодный предутренний воздух был насыщен тревогой и ожиданием чего-то ужасного, непоправимого.

Все уже попривыкли к новому житью, оно выгодно отличалось от лагерного, и хотя каждый понимал, что продолжаться долго такое житье не может, что именно сегодня оно как раз и может закончиться, никто между тем не ждал, что перемены наступят таким неожиданным образом.

— Да, вот так-то, мои юные друзья, — произнес Каменский и развел руками. — Надо, разумеется, выполнять распоряжение бригадира… Разумеется, разумеется… Да-с!

Но никто — и сам Каменский — не сдвинулся с места.

Они стояли в одном нижнем белье, белея на фоне черной заимки и черных сопок этакими упырями или еще черт знает кем. На какие-то мгновения Варлам Александрович будто отделился от самого себя, увидел все это со стороны и ужаснулся: пройдет всего, может быть, час, и они покинут эту гостеприимную заимку, побредут неизвестно куда… по дикой тайге, без дорог, без еды, и он, старый человек, никогда в жизни не бывавший на природе более чем участником пикничка, должен… Да он просто не выдержит этой дороги, тем более что она никуда не ведет, — разве что к верной гибели…

А этот жид, этот чекист-гэпэушник! Вот когда раскрылась его иудейская сущность! А ведь мог бы намекнуть, что собирается бежать, тогда бы они вместе: все-таки ближе друг к другу, чем к этим необразованным плебеям. Но нет, ушел один, чтобы предать и на этом получить иудины сребреники.

— Вот видите, мои юные друзья, — нервно заговорил Каменский, потирая озябшие руки. — Если бы вы с бригадиром не решили, что нас, антеллигентов, надо изничтожить, чтобы мы не путались у вас под ногами, Пакус не сбежал бы… Да-с. И мы не подвергались бы теперь опасности…

Он замолчал, ожидая возражения или подтверждения своей догадки, но Дедыко с Ерофеевым молчали, а молчание, как известно, знак согласия, признания вины.

И тогда Каменский стал нащупывать словами ту дорожку, идя по которой можно сохранить себе жизнь:

— Ведь это для всех может быть вышка! — воскликнул он патетически, пытаясь пронять своих слушателей. — Да-с! А вы как думали!.. Конечно, если Сидор Силыч его не догонит… Будем надеяться, будем надеяться… — Тут он трижды осенил себя крестным знамением, давая понять, что его устами говорит нечто высшее, неземное. — А если б я не проснулся? А? Вы-то дрыхли без задних ног. А я мог и уйти вместе с этим жидом. Да! Но не ушел, — сыпал скороговоркой Каменский, забыв, что дверь была заперта, что он так испугался, что не способен был даже соображать.

— Догонить! — не слишком уверенно произнес Пашка Дедыко. — Догонить та голову ему топором! А як же!

— А если не догонит? — Каменский задрал вверх бороденку, отросшую за эти дни. — Что как если не догонит? Что как если этот жид уже подходит к лагерю? — Помолчал малость, давая осмыслить положение остальным, продолжил уже более уверенно: — Не успеем оглянуться, а охранники уже здесь. Плошкин-то, скорее всего, сам же и пойдет с повинной: все-таки лучше, чем подыхать в тайге от голода и болезней. Да и что Плошкину? Он — бригадир, доппаек ему обеспечен. Он даже может Пакуса топором, а сам, рассудив здраво, в лагерь: так, мол, и так, антеллигенты виноваты. Ему прощение, а нам вышка. Или, в лучшем случае, прибавят лет по десяти.

— Дядько Сидор нэ пидэ! — опять не слишком уверенно произнес Пашка Дедыко.

— А ты откуда знаешь? — спросил уже Димка Ерофеев и отступил на шаг от Пашки.

— Вот-вот! — подхватил Каменский, почувствовав поддержку. — Знать мы ничего не можем. Потому что положение наше таково, что, с одной стороны, мы вроде бы на свободе, а с другой, это чистая иллюзия, то есть, говоря простым языком, нам кажется, что мы на свободе и можем поступать так, как нам хочется, — частил Варлам Александрович, в собственных словах продолжая по привычке искать решение и находя в них для начала уверенность в том, что решение придет, надо только не останавливаться, а говорить и говорить, пока само говорение не создаст необходимую комбинацию слов, которая и станет искомым решением.

— Для начала, я думаю, мои юные друзья, нам надо вернуться в избу, одеться и позавтракать. Еще неизвестно, удастся ли нам это сделать потом, когда рассветет.

И они потянулись в избушку. Но на пороге Каменский вдруг почувствовал желание облегчить свой мочевой пузырь, остановился, шагнул назад, произнес:

— Вы идите, а я сейчас…

— Ку-уды-ы? — вырос перед ним Пашка, оттолкнув Ерофеева, шедшего за ним следом. — Убечь хочешь, антеллигент паршивый? Га? А ну гэть до хаты!

— Куда ж я побегу? — взвизгнул Каменский. — В подштанниках-то? Ты хоть соображай, что говоришь, щенок сопливый! Молоко на губах не обсохло, а уже туда же: антеллиге-ент! Я в деды тебе гожусь — понимать надо!

— А-а, ну я… тильки-и, — отступился Пашка, сообразив, что, действительно, не побежит профессор в лагерь или еще куда в одних подштанниках.

— Ты, мальчишка, думаешь, если бригадир приказал тебе быть за старшего, так это по правилам!? Плошкин твой — убийца, садист, ему жизнь человеческая нипочем! — наступал на растерявшегося Пашку Варлам Александрович. — Он и тебя пристукнет, если ему понадобится. У него за душой ничего святого. А ты — казак! Почтение к старшим и вера в бога — для казака превыше всего! Или забыл, станичник?

— Та я ничого, — пробормотал Пашка и отступил в сени.

Когда Каменский, помочившись на замшелый угол избушки, вошел внутрь, там ярко горел светильник, мальчишки и грузин торопливо заканчивали одеваться, на ходу отщипывая от лежащей на столе вареной рыбины кусочки красноватого мяса и суя их себе в рот.

— Я чего подумал, — заговорил Каменский, едва переступив порог. — Я подумал, что избушку эту жечь не нужно. Что это нам, собственно, даст? Ничего. А на душу — лишний грех… Как ты думаешь, Павел? Ну, зажжем мы ее — дым, поди, на десять верст виден будет. Плошкин-то не подумал второпях, а нам теперь над каждым своим шагом задумываться надо. И крепко задумываться. Тайга — это тебе не кубанские степи да левады. Бывал я на Кубани, знаю. Тайга… Тут якуту раздолье, он к ней привык, а нам, особенно городским жителям, это смерть. Вот ты, Дмитрий, часто в лесу бывал на свободе? Умеешь ориентироваться? Небось, за грибочками — и все, — не давал никому открыть рта Варлам Александрович. — Я так полагаю: мы сейчас оденемся, соберемся и пойдем в сторону… в ту сторону, куда пошел Плошкин. А уж там сориентируемся по обстановке. Если бригадир решил нас надуть и пойти с повинной, то и нам другого выхода нет. А если обернется наоборот, тогда и рассудим, что нам делать.

— Никуды мы нэ пидэмо, — вдруг набычился Пашка Дедыко, заслоняя собой дверь. Круглое лицо его с выпуклыми хохлацкими глазами выражало тупую решимость, которую не поколеблет даже угроза смерти. В руках у него тускло поблескивало отточенное лезвие топора.

— Как это, Павел, нэ пидэмо? — попытался урезонить его Каменский. — Ты рассуди головой своей садовой: придут сюда охранники — и что? Что, я тебя спрашиваю? Да они нас тут прямо и постреляют! А потом скажут, что при попытке к бегству. Или не знаешь?

— Усе едино, — упрямо гнул свое Пашка. — Возвэрнэться дядько Сидор, тоди и порешимо.

— Да кто тебе сказал, доверчивый ты человечишко, что он возвернется? Дмитрий! — обратился Варлам Александрович за поддержкой к Ерофееву. — Растолкуй хоть ты ему, что будет с нами, если нас застанут здесь, на заимке.

Ерофеев, угловатый парень с широкими плечами, но плоской грудью, шагнул к Пашке, произнес с угрозой:

— Не дури, Пашка! Тебе дело говорят…

— Нэ пидходь — вдарю! — вскрикнул Пашка и поднял топор.

— Тьфу, дура! — пробормотал неразговорчивый Ерофеев и опустился на лавку. — Тебе ж хуже.

— Нэхай хужей! А тильки никуды нэ пидэмо! Ось як есть, никуды!

Плошкин не выдержал пугающей неизвестности, которая как бы разлилась по склонам сопок, карауля его на каждом шагу, и спустился к болоту там, где оно заросло молодыми соснами, каким-то кустарником и голубикой, островками прошлогодней осоки. Это было самое узкое место, дальше болото снова расширялось, но примерно через полтора-два километра и заканчивалось, упираясь в каменную гряду, сквозь которую пробивается слабый ручеек. А как пересек гряду, поднялся на сопку, тут видна речка и дорога, проложенная между лагерем и рудниками.

Плошкин пробежал через болотину одним духом, продрался через густой молодой осинник уже на той стороне, поднялся по голому скату к тропе и, только убедившись, что по ней никто не ходил, может быть, с прошлого года, успокоился и двинулся к тому месту, откуда долетел до него чей-то вскрик.

Он шел очень осторожно, прячась в тени деревьев, а прежде чем пересечь какую-нибудь полянку, подолгу вглядывался в лежащие впереди заросли кустарников. Он ждал встречи с неизвестностью в полной уверенности, что встреча будет опасной, но он преодолеет эту опасность. Уверенность его ничем не подкреплялась, но она жила в нем, и если холодила душу тревога, так лишь о том, сумеет ли Пашка управиться с антеллигентами.

Что бывший профессор может взбунтоваться, а его поддержать пасмурный Ерофеев и тянущийся за остальными грузин, Плошкин почти не сомневался: положение было такое, что каждый попытается выбраться из него, не слишком заботясь об остальных, не думая о том, что все они так повязаны между собой, что порви одну веревочку — всем пропадать. И хотя на рыбалке Сидор Силыч договорился с парнями действовать заодно и не покидать друг друга ни при каких обстоятельствах, уверенности, что парни так и поступят в трудную минуту, не было. Еще было решено избавиться от антеллигентов, как от ненужной обузы и вредных для простого человека людей, от которых этому простому человеку происходят одни лишь напасти. Но избавиться не сразу, а лишь отойдя от заимки на два-три дневных перехода. Договориться вроде бы договорились, а как выйдет на самом деле, известно разве что богу. Следовательно, все зависело от самого Плошкина, от того, догонит он Пакуса, или нет, успеет предотвратить развал в своей бригаде, или не успеет.

Но он должен, черт возьми, успеть и суметь.

Заметив едва сочащийся ручеек, Плошкин решил напиться. Он опустился на колени перед впадинкой, полной прозрачной воды, и вдруг на влажной почве разглядел след и замер — это был след от солдатского сапога, правда, изношенного до крайности, но еще сохранившего в некоторых местах рисунок подошвы.

Плошкин потрогал пальцем землю: человек побывал здесь совсем недавно, он пил воду, встав на четвереньки. Вот и отпечатки его рук, и в этих отпечатках еще продолжает скапливаться мутноватая вода, будто пивший только-только оторвался от родничка и стоит где-то поблизости.

Плошкин, не поднимаясь с четверенек, оглянулся и прислушался: нет, никого не видно и не слышно. Тогда он припал лицом к роднику и жадно втянул в себя несколько глотков обжигающе холодной воды. И тут же рывком вскочил на ноги, вырвал из-за пояса топор, еще раз зверовато огляделся. Похоже, никто нападать на него не собирался, и Плошкин перевел дух.

И все же обнаружение свежих следов постороннего человека озадачило Сидора Силыча. Этот след и крики — они явно как-то связаны. Неужели все-таки охранники? Но изношенный сапог… — не может быть, чтобы солдаты лагерной охраны носили такие изношенные до крайности сапоги. Не слишком новые — да, но чтобы рванье… Наконец, по чьему следу он шел? Кто кружил здесь вокруг болота? Уж не за Пакусом ли охотился этот, в солдатских сапогах?

Пытаясь в своем открытии связать вместе разрозненные факты, Плошкин стал еще осторожнее. Скорее всего, не с Пакусом ему придется иметь дело, а с беглым зэком, в бега же пускаются люди прожженные, которым ни своя голова не дорога, ни, тем более, чужая.

Пакус совсем уж собрался идти, осталось натянуть телогрейку, да вспомнил про рыбу, украденную у него неизвестным, и, прислонив к пеньку винтовку, вернулся к убитому, перевернул его на спину и отступил в растерянности: руки, лицо и воротник гимнастерки мертвеца кишели вшами, покидавшими своего мертвого хозяина. Они почему-то особенно густо копошились вокруг открытых глаз, вовсе даже и не зеленых, а серовато-голубых, а зелеными они показались, видать, от солнца, которое светило тогда прямо в лицо этому человеку, и отражающейся в них зелени.

Преодолев отвращение, Пакус прикрыл глаза покойнику и вытащил у него из-за пазухи сверток с изрядно раскрошившейся рыбой, обследовал его, сбросил несколько вшей с тряпицы, аккуратно завязал ее и отложил в сторону. Потом, немного поколебавшись, обыскал мертвеца, предварительно засучив рукава рубахи: на голых руках вошь виднее.

В боковом кармане Пакус нашел бумажный сверток, перевязанный красной ленточкой, а в нем красноармейскую книжку и комсомольский билет на имя Савелия Платоновича Плужникова, двенадцатого года рождения, тощенькую пачечку писем из деревни Костюково Саратовской области и сто двадцать четыре рубля. В других карманах оказался кисет без табака, коробок с несколькими спичками, складной нож и почему-то винтовочный патрон.

В Пакусе заговорил бывший следователь ОГПУ, и он на основе найденного сделал вывод, что неизвестный зэк убил охранника, завладел его одеждой и оружием и пустился в бега. Или наоборот: пустился в бега, напал на красноармейца Плужникова… Что следовало за чем, значения в данном случае не имело.

Воинская часть, означенная в документах, ничего Пакусу не сказала о том, где эта часть находится, но что красноармеец Савелий Плужников был охранником в одном из лагерей, сомнения не вызывало.

Разумеется, на убийцу Плужникова уже объявлен розыск, приведены в действие все розыскные системы НКВД-ОГПУ, оповещены пограничники, железнодорожники, речники. А свершить правосудие или, точнее, возмездие, судьба определила заключенному Пакусу, — в этом усматривались и своя логика, и свой абсурд.

Оставив убитого лежать на том же месте, Пакус вернулся к разоренной лежанке, торопливо напялил на себя еще влажную телогрейку, будто боялся, что кто-то опять застанет его несобранным, неготовым к сопротивлению.

Солнце уже стояло высоко, щедро расточая свое тепло, и пропекало даже через телогрейку, свитер и рубахи. Но Лев Борисович, еще не отогревшийся с зимы, а более всего — от холода вечной мерзлоты в забое рудника, почти не чувствовал этого тепла. Его организм, начисто лишенный жира и только что начавший восстанавливаться, принимал тепло каждой клеточкой жадно и ненасытно, и одень Пакуса сейчас в бараний тулуп — ему и это не показалось бы лишним.

Что ж, надо бы идти. Хотя, конечно, спешить совершенно ни к чему. Провести день в одиночестве, в тишине и покое, осмыслить случившееся, успокоиться, подумать о будущем — когда-то еще возникнет такая возможность. Можно даже и переночевать: спички у него есть, имеется и оружие на случай непредвиденного, а уж утром… Но оставаться здесь, рядом с убитым, Пакусу не хотелось. И, немного поколебавшись, он подхватил винтовку, сунул в карман патроны и стал спускаться, все сильнее приволакивая ногу, к болоту: полакомиться ягодами, отвлечься, а там будет видно.

Битый час, поди, ползал он по кочкам, обирая водянистую дряблую клюкву, пригоршнями засовывая ее себе в рот. Не сразу его насторожили резкие крики каких-то неизвестных ему птиц, крики тревожные, суматошные.

До этого Пакус почти не слыхал звуков леса, они будто не существовали для его уха, а тут стал слышен слабый гул ветра в вершинах елей и пихт, откуда-то сверху вдруг прозвучал громкий призывный клекот, и он, задрав голову, проводил взглядом неровный косяк журавлей, плывущий высоко в небе.

Какие-то пичужки прыгали, попискивая, по болотным кочкам, перепархивали с одной мертвой сосенки на другую, что-то выискивая в трещинках и изломах. Лес и зверье, его населяющее, жили своей жизнью, им дела не было до человека, до его страданий и страхов.

Снова отвратительными жестяными голосами закричали птицы, уже вроде бы поближе. Хотя Пакус и не знал леса, но он много читал о всяких путешествиях. Из прочитанного запомнил, что сороки и некоторые другие птицы всегда кричат, если завидят человека или зверя, будто предупреждая лесных обитателей об опасности. Но из всех птиц Пакус более-менее твердо знал ворон, галок, сорок да воробьев. Ну, может, еще три-четыре вида, встречающиеся в городах. И знал, как они кричат. Крики, слышимые им сейчас, были ему не знакомы.

Странно, но сам он почему-то не возбудил у птиц такой тревоги, да и убитый им беглый зэк, видать, тоже. Так с чего это они так раскричались теперь?

Пакус в растерянности огляделся. Он понимал, что в болоте он виден со всех сторон, как на ладони, но зато уж никто и не подойдет к нему на близкое расстояние незамеченным. А с другой стороны, сам он никого не видит, этот кто-то скрывается в чаще деревьев, и если он вооружен, то ему ничего не стоит застрелить человека в болоте, даже не показываясь ему на глаза. Опять же, птицы кричат с той стороны, куда надо идти, чтобы попасть в лагерь, а если бы, скажем, за Пакусом погнался Плошкин, то он появился бы с другой стороны.

Не исключено, однако, что убитый зэк имел напарника…

Вслушиваясь в голоса тайги, Пакус почувствовал давно не испытываемое им волнение, вызываемое смертельной опасностью. Впрочем, это было даже не столько волнение, сколько самый настоящий страх, но тот страх, который дисциплинирует и заставляет собраться. Так было раньше, давным-давно, когда он участвовал в "красном терроре", боролся с контрой в Москве и Питере, на фронтах гражданской войны, когда проводил расследования антоновского, а затем кронштадтского мятежей.

Но на сей раз вместо мобилизации всего организма для отпора надвигающейся опасности, во рту у Пакуса пересохло, сердце бешено запрыгало в груди, в голове возник стонущий звук. Преодолевая слабость, он присел на корточки между кочками, стянул с плеча винтовку, сунул руку в карман за патронами…

И тут, едва пальцы нащупали уже согревшиеся возле тела патроны, что-то в груди его оборвалось, левую сторону ее пронизала острая боль, она отдалась в руку, прервала дыхание, в голове загудело, поплыли черные круги, ноги подломились. Хватая раскрытым ртом воздух, Пакус повалился между кочками на спину, вытянулся. Он попытался просунуть правую руку под рубаху, туда, где сердце, но рука ему не повиновалась.

Боль, между тем, не отпускала, она взвинчивалась при каждом вдохе, что-то там, внутри, при этом будто разлипалось и снова слипалось, и стало так страшно от своей беспомощности, так жутко, как если бы открылась дверь и вошла судьба для оглашения последнего приговора.

И Пакус вспомнил, что почти такой же сердечный приступ случился с ним во время ареста, когда только что допрашиваемый им Артемий Дудник, некогда беспредельно преданный ему человечек, выведенный им в люди и почему-то переметнувшийся на сторону врагов советской власти, превратился из допрашиваемого в следователя. Вспомнились подозрения, вызванные отдельными мелочами, что тут что-то не так, что все это пахнет провокацией, что слишком много за последний час нагромоздилось невероятных совпадений… — и вот результат: у этих подозрений имелись-таки под собой веские основания… Значит, уже тогда сердце его не выдержало, и лишь врач своими уколами вернул его, Пакуса, к жизни. Лучше бы не возвращал.

"Неужели в этом мире нет ничего прочного и окончательного?" — в который раз молнией вспыхнуло в мозгу Льва Борисовича.

С этой полной отчаяния мыслью гул и кипение крови в голове его достигли предела, от них заложило уши, свет померк, а сам Пакус, все уменьшаясь и уменьшаясь в размере, превратился наконец в точку и растворился в темноте.

Плошкина остановили сойки. Черт знает, откуда они взялись! Либо он прошел слишком близко от их гнезда, либо где-то рядом недавно проходил другой человек. Или зверь.

Потому что, если сойка сидит на гнезде, она обычно пропускает зверя или человека молча, но стоит тому вернуться, поднимает крик и пытается тем самым отвлечь от гнезда и увести в сторону. К самке присоединяется самец, вдвоем они могут разбудить даже мертвого. Значит, он, Плошкин, не первый, кто оказался вблизи их гнезда, вот они и расшумелись.

Сидор Силыч резко сменил направление и стал подниматься вверх по склону сопки — и одна из соек тут же отстала, а другая некоторое время сопровождала его, затем успокоилась и она. Снова лишь шум ветра в верхушках деревьев, неясные лесные шорохи и трески, скрип тоскующего на ветру дерева да время от времени тревожные клики перелетных птиц из поднебесья.

Совершив небольшую петлю, Плошкин вновь спустился к опушке леса и двинулся дальше по звериной тропе, отмечая едва заметные следы солдатского сапога.

И вот перед ним открылась небольшая полянка, старое кострище, развороченная лежанка, свежий лапник и мох — именно здесь что-то и произошло совсем недавно.

Хоронясь за деревьями, Сидор Силыч стал медленно обходить поляну и вскоре обнаружил труп человека в потрепанном солдатском обмундировании. Из укрытия он разглядел, что кровь еще свежая, что руки убитого в наколках, следовательно, как он и предполагал, это не солдат.

Вот те на! А где же Пакус? Неужто это он ухайдакал этого зэка? Ай да жид! Ай да чекист! А таким выглядел тихоней…

Плошкин вышел на поляну, обследовал ее, вернулся к убитому, обыскал — пусто. Он обежал вокруг поляны, забирая в глубь леса, но нигде никаких следов не нашел, кроме следов борьбы под ближайшей елью. Пакус будто в воду канул.

Может, он решил вернуться на заимку? Может, он перешел на ту сторону болота?

И едва Плошкин спустился к болоту, как увидел свежие следы, а через пару сотен метров и самого Пакуса, лежащего на спине между кочками с закрытыми глазами.

Ну, слава богу! И, кажется, жив. Поспать, что ли, прилег? Нет, не похоже…

Плошкин вытащил из-за пояса топор и осторожно приблизился к Пакусу: с этим жидом надо держать ухо востро.

Наклонился над ним.

Ресницы у лежащего задрожали, глаза медленно раскрылись, взгляды Пакуса и Плошкина встретились.

Так они смотрели друг на друга какое-то время, и тут глаза Пакуса стали заполняться влагой, как это бывает у лошади, чувствующей свой конец. Вот влага переполнила их, и мутноватые слезы одна за другой покатились из краешек глаз к ушам и затерялись в рыжеватых с проседью волосах.

— Ты никак ранетый? — спросил Плошкин, разглядывая Пакуса и убирая топор за пояс.

Но тот ничего не ответил, лишь губы его дрогнули, сложились в кривую ухмылку да так и замерли.

И Плошкин догадался, что Пакуса хватила кондрашка, что он уже не жилец на этом свете.

В раздумье он присел рядом на кочку, увидел винтовку, взял ее в руки, повертел, открыл затвор — увы, патронов там не оказалось.

— Ну вот, Лев Борисыч, — заговорил Сидор Силыч, впервые назвав Пакуса по имени-отчеству, — вот она жизня-то наша какая: не знашь, где упадешь. Однако, лежать здеся мягко, на мху-то, соломки подстилать без надобности. Вот только мокро, пожалуй. Дай-кось я тебя положу повыше, на кочки. Или отнесть наверх? А? — И уставился в неподвижные глаза.

Пакус чуть шевельнул губами, но с них не слетело ни звука. Тогда он прикрыл глаза, выдавив последние слезинки.

— Ну и ладно. Отнесу тебя наверх. Так и быть. Хоть ты и хотел всех нас заложить, да бог тебе не дал сотворить энтот грех. Одним грехом меньше — все помирать легче… А ты, как я погляжу, хоть и жидовского роду-племени, а прыткой: эк какого гуся прижучил, — говорил Плошкин, закидывая за спину винтовку. — А я вот хотел тебя топором. Теперича получается, что ни к чему мне руки об тебя кровянить. Оно и лучше.

С этими словами Плошкин наклонился, поднял тело Пакуса на руки, подбросил, взвалил на плечо, как куль с зерном, услыхал, как что-то звякнуло у того в карманах, отметил это в уме и, отложив на потом, понес вон из болота, к поляне. Но, добравшись до поляны и оглядевшись, решил, что оставлять больного здесь не след: наткнется еще кто-нибудь, даже если и на мертвого, станет известно лагерному начальству, а те догадаются, что не вся бригада Плошкина лежит под обвалом, и организуют погоню, — понес выше и уложил среди густого подроста-пихтача, заполонившего старую гарь.

Здесь Плошкин обыскал Пакуса, нашел патроны, нож и все остальное, переложил в свои карманы.

— Тебе энто теперича ни к чему, Лев Борисыч, а мне пригодится, — бормотал Сидор Силыч, не столько для Пакуса, сколько для себя.

Он надрал мха, обложил Пакуса со всех сторон, сверху накрыл лапником и тоже мхом, оставив ненакрытым только лицо.

— Вот тут ты и помрешь. Тут-то оно и лучше, на воле-то, а не в зоне. — Склонился к самому лицу, спросил, заглядывая в глаза: — Может, что передать на волю хошь?

Но в глазах Пакуса, хотя и следили они неотрывно за каждым движением бригадира, уже прочно угнездилась смертная тоска, столько раз виденная Плошкиным у разных людей, при разных обстоятельствах расстающихся с жизнью.

— Ну и ладно, и бог с тобою, — пробормотал Сидор Силыч, выпрямляясь. — Сам еще не знаю, выберусь ли… — Почесал затылок, сдвинув шапку на лоб, повздыхал: в эту минуту он совсем не был похож на того Плошкина, который зуботычинами выбивал из своей бригады кубы породы. — Земле — вот ведь грех какой! — придать тебя не могу, потому как ждать мне недосуг, а господь и так примет твою душу. Там вы с ним рассудите, что и как.

Загнал патроны в патронник, повесил винтовку на плечо, перекрестился на солнце и пошел прочь. И ни разу не оглянулся. А Пакусу почему-то очень этого хотелось — увидеть напоследок прощальный человеческий взгляд, и он гипнотизировал спину Плошкина до тех пор, пока того не поглотили сумрачные лесные заросли.

Пакус умирал долго. Он то приходил в сознание, то впадал в забытье. Тела он почти не чувствовал, оно занемело, но когда испражнялся под себя, испытывал беспокойство: ему все казалось, что его вот-вот найдут, а от него несет, и люди будут отворачиваться от него с презрением. Хотя над ним, над самым лицом его, все время неподвижно висели ядовито-зеленые ветви молодых пихт, и сквозь них ничего нельзя было разглядеть — лишь рваные лоскутки неба, чудились ему, между тем, то звезды на темном небе, то яркое солнце, и казалось, что миновало уже много-много дней, как оставил его здесь Плошкин, и впереди еще тоже много дней, а где-то совсем рядом ходят люди, но он не может дать им знать, что лежит от них всего в нескольких шагах.

Иногда Пакусу чудились голоса и казалось ему, что если бы Плошкин оставил его на поляне, тогда бы все было не так: его бы нашли, отвезли в больницу, вылечили бы и освободили. Ведь ему еще не так уж много лет, он слишком мало успел сделать, и никто никогда не узнает, что жил на свете такой Лев Борисович Пакус, еврей из Молодечно, никто не придет на его могилу…

Иногда сознание его настолько прояснялось, что ему начинало казаться: одно усилие — и он встанет на ноги. Но ни руки, ни ноги не шевелились, он их просто не ощущал. Тогда он пытался вспоминать прошлое, стараясь найти в нем что-то, за что можно было бы зацепиться мыслью, но перед его взором проплывали одни лишь разрозненные картины да невпопад вспоминались строки из когда-то написанных им стихов.

И чаще всего вот эти, выплеснувшиеся на бумагу еще в двенадцатом, когда он с товарищами по социал-демократической рабочей партии бежал из России в Австро-Венгрию, наткнулся на пограничную стражу и, отстреливаясь, убил одного из них:

И еще Пакус в минуты просветления мучительно пытался понять, каким образом очутился здесь, под этими зелеными ветвями. Ему казалось, что если бы он не был евреем, то все обернулось бы по-другому. Сколько раз в своей жизни в его голове возникало это «если бы». Сколько раз в его жизни обстоятельства бросали ему в лицо оскорбительное: жид, юдэ, хотя что же в том оскорбительного, если тебе в нос тычут твою национальность?! И все же он был будто виноват в том, что родился евреем, что далекие предки его что-то там не поделили с другими народами и потому были изгнаны со своих земель, что из-за этого они затаили злобу и ненависть ко всему миру и неизбывное желание отомстить когда-нибудь за свои унижения, а чтобы как-то оправдать изгнание, свою ненависть и желание мести, придумали сказочку про бога израильского, который был к ним то благосклонен, то карал за отступничество.

Даже в многонациональной среде революционеров Пакус чувствовал на себе эти изучающие, часто недоверчивые взгляды: "А не для себя ли вы так стараетесь, господа иудеи? А не специально ли раскачиваете вы человеческий корабль, чтобы самим потом занять капитанский мостик?" Вот и Марксу пришлось придумывать версию о так называемом еврействе как порождении социальных отношений, хотя Маркс и не был евреем, то есть не считался им, ибо не был рожден еврейкой.

Даже Ленин, всегда лояльный к евреям, и тот несколько раз сбивался в полемике с евреями-партийцами на их национальные особенности. Потому-то Пакусу и другим его соплеменникам надо было лезть из кожи вон, чтобы доказывать чистосердечие своих помыслов и поступков, все время держаться на нервах, в напряжении ума и душевных сил, и… и отдыхать душой и телом в своей среде, где не было ни эсеров, ни меньшевиков, ни большевиков, ни рабочих, ни буржуев, а были одни лишь евреи.

Впрочем, в последние годы и там — уже по привычке — обходили острые вопросы своего бытия среди других народов, если в их среду не попадал человек, для которого революции были лишь частью его бизнеса, способом заработать на чужой доверчивости, как напоминание о таинственном прошлом, сотканном из легенд и мифов.

И в двадцатых, еще при Троцком, они продолжали встречаться у кого-нибудь дома, тоже только свои, и делали это не то чтобы тайно, но и не явно, хотя и в ЦК партии, и в любой большой партийной организации вполне официально существовали еврейские фракции, призванные защищать интересы евреев как в самой партии, так и вне ее. Фракции эти не отменили до сих пор, хотя в открытую они уже не собирались. И душой, как раньше, отдохнуть не могли: что-то держало в напряжении, смех и шутки звучали деланно, а некоторых вопросов вообще старались не касаться, хотя эти-то вопросы и были решающими в судьбах не только России, революции, социализма, но и еврейства.

И тянется это с самого детства. Только в детстве его, как и других еврейских мальчишек, согревала внушенная родителями и раввинами исключительность, богоизбранность их народа. Да и какую б душу мальчишки какого другого народа она не согрела бы в ту пору, когда мир только-только раскрывается перед неокрепшей душой, а взрослые уже на своем опыте знают, что этот мир жесток, и жесток он особенно к евреям, и надо эти души закалить, прежде чем они отправятся в самостоятельное странствие, надо вложить в еврейскую душу нетленный огонек своей особливости, презрения к другим народам и способность никого в себя не пускать, ибо душа еврея принадлежит богу и народу Израиля.

Пакус рано разуверился в израильском боге. Вместе с тем чувство национальной исключительности и избранности в нем продолжало жить, хотя он научился это чувство прятать не только от других, но и от самого себя. Потом были эмиграция, встречи с западными евреями, называемыми сефардами, имеющими совсем другое представление о своем месте в обществе и относящимися к евреям восточным, то есть к ашкенази, с едва скрытым презрением и опаской.

А еще вспоминались первые допросы почти сразу после ареста, то есть после того, как врач сумел вытащить его, Пакуса, с того света, и желание следователя, — между прочим, еврея же, — выяснить, к какой такой тайной еврейской организации принадлежит Лев Борисович Пакус, где находится ее центр, откуда она берет деньги и какие у нее намерения относительно советской власти и лично товарища Сталина, и показывал брошюрки и прокламации сионистского толка, напечатанные явно не в России. Следователь вменял в вину Льву Борисовичу замаскированный троцкизм и сионизм, что он, будучи следователем по особым поручениям секретного политического отдела ОГПУ, который возглавлял Яков Саулович Агранов, в своей деятельности подрывал экономические и политические основы советской власти. Все эти обвинения были чушью, но другими они и не могли быть.

Из Твери Пакуса, уже сломленного пытками, привезли в Москву, на Лубянку. И здесь следователь тоже оказался евреем, даже довольно близким приятелем Льва Борисовича, — они не раз встречались семьями. Впрочем, существовало негласное правило, по которому арестованных евреев разрабатывали следователи-евреи же, чтобы не возникало подозрений, будто в этой разработке присутствует антисемитизм. На всех других это правило не распространялось: всех других могли вести не только все другие же, но и евреи. Считалось, что они-то уж точно свободны от националистических предрассудков. Так вот, и этот следователь, бывший приятель Пакуса, гнул ту же самую линию, и Пакус догадался, что это не случайно, что где-то что-то произошло, и это как-то связано с сионизмом, зародившемся на Западе, но оказавшемся особенно активным и воинственным на Востоке.

Сейчас, когда смерть стояла в изголовье, Пакус испытывал лишь горькое сожаление, а с чем оно было связано, доискиваться не пытался. Он и вообще-то не мог ни на чем сосредоточить свою мысль, лишь разрозненные картины из прошлой жизни проплывали перед глазами и тонули в зеленом сумраке пихтача. Между тем он отчаянно пытался удержать их перед собой и что-то спросить у тех, кто населял эти картины. Однако тени прошлого редко задерживались перед его мысленным взором, а их ответы были сумбурны и малоубедительны.

И вот наступил момент, когда прошлое перестало отвечать ему на его вопросы даже ничего не значащими и не связанными друг с другом словами: оно, это прошлое, отделилось от Пакуса, стало существовать само по себе, а он и эти ядовито-зеленые ветви — сами по себе. И так, видимо, было всегда. И мысль об этом принесла умиротворение и, как ни странно, надежду.

Пакус умер на четвертые сутки. Неподалеку от него лежал труп убитого им беглого зэка, притащенного сюда предусмотрительным Плошкиным. От зэка изрядно пованивало, с той стороны слышался писк, рычание и какая-то возня, но Пакус, даже еще живым, ничего не слышал и не чувствовал.

Плошкин вернулся на заимку, когда солнце перевалило за полдень. Он не стал слушать ничьих объяснений, с первого взгляда догадавшись, что здесь произошло, а подробности его не интересовали. И сам он ничего объяснять не стал, сказав лишь, что жида больше нету и бояться нечего.

При этом сообщении Каменский побелел и съежился.

Но особое впечатление на всех произвела винтовка, чудесным образом оказавшаяся у бригадира, и все посматривали на нее с благоговением и страхом, а на самого Плошкина так, будто он и не Плошкин вовсе, а маг и волшебник.

Между тем Сидор Силыч, вернув своему голосу повелительные нотки, не терпящие возражений, приказал всем плотно поесть, сам поел вместе со всеми, потом велел разуться, осмотрел ноги, портянки и носки, у кого они были, заставил обуться по-походному, после чего собрались, почистили окрестности от всяких следов своего здесь пребывания, обложили избушку хворостом и подожгли, выплеснув на ее стены остатки керосина.

Избушка занялась весело, горела почти без дыма. Постояли поодаль с минуту, мысленно простившись с прошлым, и пошли.

Через пару часов беглецы перевалили первую гряду сопок, с высоты которых им открылась необозримое море тайги, с проплешинами гольцов и скал, зеленых лужаек, мрачными провалами, разделяющими сопки.

Командир взвода охраны лагеря Павел Кривоносов, двадцати лет отроду, невысокий крепыш с короткой шеей и длинными руками, с пристальным взглядом светлых глаз на скуластом лице, потянулся на стуле и устало откинулся к бревенчатой стене. Перед ним на столе свалены в полнейшем беспорядке серые папки с "делами", отдельные листы, исписанные то чернилами, то карандашом, записочки, "стукалочки", «малявы», анонимки.

Павел всего два месяца назад закончил ускоренные курсы НКВД-ОГПУ, на которых готовили младших командиров для охраны спецлагерей, в спешном порядке создаваемых по всей Сибири. К тому времени ни Беломорканалстрой, ни Кузнецкстрой, ни Днепрогэсстрой, ни другие стройки развернувшейся в стране социалистической индустриализации уже не поглощали огромной массы осужденных за уголовные и политические преступления. Теперь ими заполнялась древостойная, рудная и золотоносная Сибирь.

Павел спецшколу закончил с отличием и был послан в Шебалинский лагерь особого назначения, а здесь, в лагере, принял под свою команду взвод охраны.

До этого Кривоносов больше трех лет работал сотрудником ГПУ в глухом сибирском поселке Междугорске, где родился и кое-как отучился четыре года в начальной школе. В Междугорске с двадцатого года начальником местной ЧК, а потом ГПУ, был его отец, рабочий Омских железнодорожных мастерских, сосланный в этот поселок за участие в беспорядках пятого года и убитый бандитами в тридцатом, когда Пашке исполнилось семнадцать лет.

По существу же Пашка стал работать при ЧК-ГПУ с четырнадцати лет, можно сказать — даже и раньше, потому что с двенадцати лет — сразу после смерти матери — находился почти неотлучно при отце, колесил с ним по огромной волости, сызмальства научился стрелять из всякого оружия, ездить верхом на лошадях, собаках и оленях, распутывать звериные и человечьи следы, не плутать в нехоженой тайге и никого и ничего не бояться.

Павел Кривоносов в комсомоле с пятнадцати лет, в партии — с восемнадцати, привык к тому, что вся его жизнь принадлежит партии и что любой ее приказ он должен выполнить или умереть.

Так считал отец — и умер-таки, выполняя волю партии, так что и у Павла не было оснований думать и поступать иначе.

Однако в охранники он не метил, в голове даже не держал, что станет охранником при заключенных, как не думал, что школа, в которую его направил новый начальник Междугорского районного отдела ГПУ, готовит охранников, а не следователей. Обманул Пашку новый начальник, и с тех пор поселилось в Пашкиной душе сомнение в том, что партия — это что-то вроде гранитной глыбы, в которой все — как одно, как его отец. Может, и гранитная глыба, да и в той всякая частица по-своему смотрится: одни будто светятся, другие чернотой отдают.

Между тем и саму школу, и назначение в охрану лагеря Павел Кривоносов принял как должное, хотя и не без сожаления: чекистская работа нравилась ему, он сжился с ней, был уверен, что имеет к этому делу как бы призвание. Но врагов у молодого советского государства оказалось слишком много, а подготовленных людей, преданных революции, не хватало, использоваться они должны были там, где труднее и ответственнее. Спецлагеря к тому времени оказались таким местом, следовательно, Павел Кривоносов должен быть там. В конце концов — не на всю жизнь, а годика на два, на три. Придет время — поступит в училище, потом, может, даже в академию: он еще молод, у него впереди вся жизнь.

Павел Кривоносов второй день временно замещал лагерного следователя, заболевшего воспалением легких и отправленного в больницу. И замещал не случайно, а потому, что в личном деле его отмечен факт работы следователем. И вот он сидит в кабинете следователя и приводит в порядок бумаги: следственные дела, распоряжения, рапорта, прошения. Павел был аккуратистом, это шло от отца, у того — от работы на железной дороге, где без аккуратности нельзя. А у заболевшего следователя бумаги содержались в беспорядке, картотека свалена в кучу, ни одно дело не оформлено как положено, и не доведено до конца.

Второй день Павел разбирает бумаги, вникает в их суть, доискиваясь смысла в невозможных каракулях, в которых не сразу поймешь, о чем речь и к какому делу они относятся. Были здесь дела о симуляции болезней, о членовредительстве, о порче государственного имущества, об антисоветской пропаганде, о попытках к побегу, воровстве, убийствах, половых извращениях, изнасилованиях, приписках — то есть все то же, что и на воле, с той лишь разницей, что преступление совершалось на ограниченном пространстве, среди исключительно мужского населения, но от этого оно не переставало быть преступлением, а разоблачить преступников оказывалось подчас труднее, чем на воле.

К концу второго дня Павел взял из кучи бумаг в руки тоненькую папку с делом об обвале в штреке рудника номер четыре и о гибели одиннадцати человек бригады номер девятнадцать, которой руководил С. С. Плошкин.

Павел, как и все в зоне, слышал об этом деле: а именно, что бригада Плошкина не вышла из штрека по окончании смены, что туда пошел десятник и обнаружил завал, что сразу же было вызвано рудничное начальство, составлен акт — то есть сделано все, что положено в таких случаях, а на другой день начали расчистку завала.

Сам Кривоносов не имел к этому делу отношения: его взвод нес караульную службу внутри лагеря, зэков на работы не сопровождал и там их не охранял.

С тех пор миновала неделя, расчистку завала прекратили по причине еще двух обвалов и гибели еще пяти человек. Но главное — по причине полной бесполезности расчистки по каким-то там ученым соображениям.

Читая сейчас акты и допросы прораба, десятников — тоже из заключенных, и тех из бригады Плошкина, кто работал на откатке породы и не попал под обвал, Кривоносов обратил внимание на незначительный, казалось бы, факт: на третий день после обвала на выходе из штрека, чуть в стороне, в куче всякого хлама были найдены два светильника с номерами членов плошкинской бригады, которые считались либо погребенными под обвалом, либо оставшимися в глубине рудника по ту сторону обвала.

Этому факту не придали должного значения, отнеся его к случайности, хотя, судя по допросным листам, заболевший следователь пытался выяснить, не могли ли, например, зэки сами устроить обвал и под этим видом бежать на свободу. Но все допрошенные — в том числе и бойцы охраны — в один голос заявили, что этого быть не могло ни в каком случае, тем более что в бригаде Плошкина все шли по статье 58, то есть за политику, а «политика» нынче не бегает.

Скорее всего, светильники вынесли тачкогоны для заправки керосином, потому что керосин держали снаружи, а тут обвал, суматоха, светильники и бросили за ненадобностью, на допросах же от них отреклись по обычной привычке всех преступников отрекаться от всего, что может вмениться им в вину.

Заболевший следователь поверил всему этому и дальше в эту сторону, судя по бумагам, копать не стал.

Однако Павлу Кривоносову эти два светильника запали в голову, а он когда-то еще от отца твердо усвоил правило: если ты в чем-то сомневаешься, проверь и перепроверь, чтобы сомнению не оставалось места. Павел в рудничных делах не разбирался, но два светильника, оказавшиеся на поверхности, поставили под сомнение все аргументы прораба и других специалистов, допрошенных следователем: мало ли что наговорят эти заклятые враги народа, когда светильники — это факт, слова же — еще не факт, а повод для размышления и проверки.

Подстегивало Кривоносова еще и то обстоятельство, что если бы он распутал это будто бы законченное и ясное дело, то начальство непременно отметило бы способности молодого командира взвода охраны и поставило бы Павла Кривоносова следователем, потому что командиром взвода может быть всякий, а следователем… Да и жизнь у следователя повольготнее, чем у взводного, и в зоне над ним начальства почитай что нету.

Павел тут же накидал на листочке несколько вопросов, на которые дело не давало ответа и, возбужденный своим открытием и возможными переменами в своем положении, запер дверь конторки, которая располагалась в административном бараке, и отправился по коридору в прорабскую, на вторую половину этого же барака, но отделенную перегородкой с дверью, охраняемой дневальным красноармейцем.

В прорабской сидел человек лет на пять-шесть старше Павла, стриженный под ноль и, как все зэки, изможденный и худой. Он что-то чертил на большом листе бумаги.

Едва Кривоносов переступил порог прорабской, заключенный встал и уставился на вошедшего испуганными и о чем-то просящими глазами, доложил тихим, надтреснутым голосом:

— Маркшейдер Любушкин, статья пятьдесят восьмая, работаю над проектом нового рудника.

Кривоносов, любивший, чтобы возле него все вертелись на одной ноге и докладывали по всей форме, на этот раз изобразил на своем скуластом неулыбчивом лице подобие улыбки и не стал уточнять, по какому пункту пятьдесят восьмой сидит этот Любушкин. Он устало махнул рукой, придвинул к столу табуретку, сел, достал портсигар, раскрыл, предложил Любушкину папиросу.

Тот вежливо отказался:

— Благодарю вас, но я не курю.

Кривоносов недоверчиво усмехнулся, закурил сам, пустил в потолок колечко дыма, спросил:

— Если заключенный, который работает в забое, оставит там свой светильник?.. — и прицелился Любушкину в переносицу немигающим взглядом серых глаз.

Любушкин перевел дух, сообразив, что исполняющий обязанности следователя явился в прорабскую не по его душу, заговорил, слегка растягивая слова и нажимая на "о":

— Вы хотите знать последствия? Его могут предупредить, не исключено, так сказать, физическое воздействие… Могут послать за светильником, лишить пайки… Однако подобное случается редко… бригадиры следят за этим: с них, с бригадиров, спрашивают… — обстоятельно отвечал Любушкин, предваряя наводящие вопросы и нисколько не смущаясь немигающего взгляда исполняющего обязанности следователя. — Дело в том, — продолжал он, вращая в пальцах остро отточенный карандаш, — что по инструкции светильники, как и инструменты, должны после работы оставляться у входа в штрек. Специально выделенные люди проверяют инструмент, отдают в заточку кайла и ломы, меняют ручки у лопат, заправляют светильники… Но пунктуально инструкциям обычно не следуют: если кайло достаточно остро, то не обязательно его выносить из забоя. Светильники — другое дело: в темноте много не наработаешь…

Помолчал, ожидая вопроса, спросил сам:

— А что вас, простите, интересует? — и слегка согнулся, изъявляя полную готовность удовлетворить все пожелания начальника.

— На какое время рассчитан светильник? — бросил Кривоносов, не отвечая на вопрос и не сводя с маркшейдера своего леденящего, как он считал, взгляда.

— Вы имеете в виду время его горения? В принципе — на всю смену. То есть на восемь часов. Но с некоторых пор, вы сами знаете, смены длятся и по десяти, и даже по четырнадцати часов… — И, заметив нетерпение Кривоносова, Любушкин пояснил все тем же размеренным голосом: — В таком случае тачкогоны забирают выгоревшие светильники и сами заливают их керосином… Бочка стоит у входа в штрек.

— А могут они взять светильники и не вернуть?

— Вряд ли. Хотя, разумеется, и такое возможно… если, скажем, смена подошла к концу.

Этого Любушкина в допросных листах нет.

Кривоносов пожевал папиросу, разглядывая сидящего напротив заключенного с такой чудной профессией, задал вопрос напрямую:

— Вы знаете, что после обвала на четвертом руднике снаружи нашли два светильника? Чем можно объяснить этот факт?

Взгляд Любушкина потускнел, он пожал плечами, произнес равнодушно:

— При желании — чем угодно.

— А лично вы?

— Я вам объяснил: светильники выгорают раньше, чем заканчивается смена.

— Еще вопрос: могли заключенные выбраться из забоя? Был у них шанс? Хотя бы один из тысячи…

— Это исключено, — мрачно подтвердил ранее сделанные выводы Любушкин. — По нашим данным мощность обвала около ста метров, чтобы его расчистить, понадобится месяца полтора-два непрерывной работы… с обязательным креплением штрека.

Кривоносов поднялся, вынул из портсигара три папиросы, положил на стол: некурящий Любушкин может обменять их на хлеб, — вышел из прорабской в коридор, вернулся к себе, уверенный, что либо Любушкин сознательно вводит его в заблуждение, либо сам не представляет возможного развития событий.

У себя в кабинете Кривоносов разложил на столе карту-трехверстку, в центре которой была означена их зона, прикинул, куда могли бы двинуть беглецы, если бы выбрались незамеченными из забоя, устроив после себя обвал, надел шинель и отправился к руднику, чтобы на месте осмотреться и уж тогда решить, стоит ли ему ворошить закрытое дело.

Из своей чекистской практики Павел знал, что преступники способны на такое, чего, кажется, и в природе не должно существовать, во что иногда просто невозможно поверить, потому что среди преступников люди встречаются необычные, гораздые на всякие выдумки. Этих бы людей направить на что-нибудь хорошее, полезное для социализма, но проклятое буржуазное прошлое не дает, держит людей как бы в плену, как держит церковь в плену религиозного дурмана несознательных верующих.

До рудников проложена дорога шириной метров двенадцать, чтобы по ней могла проходить колонна заключенных по четыре в ряд и сопровождающая ее на расстоянии не ближе двух метров с обеих сторон охрана. Дорога засыпана гравием и утрамбована, так что идти по ней — одно удовольствие.

Примерно полтора километра до четвертого, то есть самого последнего рудника, Кривоносов преодолел быстрым, легким шагом сильного человека менее чем за пятнадцать минут.

Слева от дороги бежала по камням быстрая речушка, дальше шли заливные луга, заросли ольхи, наверняка перепутанные малинником, над ольхой, подернутой зеленой дымкой распускающейся листвы, белели стволы берез, а по пологому склону поднималось мрачное еловое и пихтовое непролазье.

Справа же, прямо от дороги, вздымались круто вверх скаты сопок, заросшие таким же сумрачным лесом, но сейчас освещенные предзакатным солнцем и потому казавшиеся еще более мрачными и непролазными.

Солнце висело над дальними горными хребтами, небо было чисто, тени длинны и глубоки, воздух свеж и терпок от буйного цветения тайги.

Кривоносов любил это время года, его властно тянуло в тайгу, к ночному костру, он любил охоту, особенно — охоту на людей: тут свой, ни с чем не сравнимый азарт, а после каждой такой охоты, если она была удачной, ты как бы поднимаешься над всем миром и начинаешь чувствовать себя более чем просто человеком. Удивительное состояние.

Павел не мог объяснить себе этого состояния, сравнить его тоже было не с чем, разве что с основательным подпитием или с ночью, проведенной с жадной до мужских утех бабой. Впрочем, это не совсем то, и предвкушение необычного состояния души и тела уже будоражило кровь, так что Павел невольно начинал оглядываться и всматриваться в густой мрак подступающей к дороге тайги, вслушиваться в ее шорохи и голоса, готовый в любую секунду выхватить оружие, броситься в сторону, раствориться среди мрачно настороженных деревьев…

Дорога дала ответвление и побежала дальше.

Справа, метрах в двухстах, показались низкие навесы, под которыми промывали породу, открылся черный зев рудничного штрека. Из него по деревянному трапу выкатывались одноколесные тачки, толкаемые вытянутыми в свечку тачкогонами. Там и сям под грибками торчали бойцы охраны с винтовками "на руку", своей неподвижностью напоминающие пеньки от сгоревших во время лесного пожара деревьев. Почти такие же пеньки, но не в переносном, а в прямом смысле слова, окружали штрек и промывочную площадку по скату сопки: лес здесь выжгли и вырубили специально, чтобы меньше было соблазнов для побега, а если кто и кинется бежать, так почти на полкилометра спрятаться будет негде, и если не догонит его пуля, то догонят собаки.

Кривоносов миновал один рудник, второй, третий. Все они по какому-то непонятному плану вгрызались в одну и ту же гряду сопок и, может быть, даже в одно и то же место в глубине этой гряды, где проходила золотоносная жила, но только с разных сторон, потому что дорога все время забирала вправо, как бы окружая эти невысокие сопки, и все время вдоль дороги бежала по камням шумливая речушка, состоящая из двух потоков: чистого основного, и мутного с промывочной водой, который держался у левого берега и долго не смешивался с основным потоком.

Возле четвертого рудника дорога заканчивалась, упираясь в изрытую лощинку. Здесь тоже были и навесы, и лотки, и трапы, и черный зев штрека, — все, как положено. Не видно было только людей, да под грибками не торчали охранники. Со стороны четвертого рудника тайга отступила к самой вершине сопки, бока ее весело зеленели травой, мхами и куртинами низкорослого кустарника, кое-где поднималась молодая пихтовая поросль да желтели оползни и размывы, среди которых там и сям чернели пни — остатки некогда сгоревшего или поваленного леса.

"Если и дальше будет такая же сушь, — подумал Павел, оглядываясь на ходу, — то к концу мая жди лесных пожаров".

Он дошел до входа в штрек, остановился. Из черной дыры несло холодом и чем-то потусторонним. Павел никогда не был в рудниках, подземелье пугало его своей зажатостью и невозможностью уклониться от опасности…

А вот, судя по описанию, та куча мусора, где нашли светильники. Куда могли двинуть беглецы, выбравшись из подземелья? Скорее всего, вон туда, за речку. Все зэки, насколько Павлу было известно, бегут на юг — к Амуру, или на юго-запад — к Байкалу. Значит, и у этих одна дорога — сразу же через речку. А там? А за речкой, скорее всего, разобьются на две-три группы.

Он слышал на курсах, что уголовники при побегах берут с собой людей из другой среды, так называемых "коров" — заключенных, предназначенных на съеденье. Но бригада Плошкина — это не уголовники, а политические, и как они себя поведут, неизвестно. Однако трудно предположить, что эти голодные, ослабленные люди могут пуститься в такое далекое и тяжелое странствие. Тем более политические, люди, как правило, городские, с тайгой не знакомые. Кстати, надо будет посмотреть по личным делам, что за народ собрался в бригаде Плошкина и что представляет из себя сам бригадир. Но кем бы они ни были, а исходить надо из того, что эти люди не глупее тебя самого.

Значит, если они выберутся и побегут…

Павел еще раз внимательно огляделся и попытался представить себе состояние людей, вышедших ночью из штрека: отец всегда говорил, как важно для следователя поставить себя на место преступника. Конечно, они готовились и заранее продумали свой маршрут. Именно на пути через речку они надеются не оставить следов: везде камень и только камень. И даже за рекой идет довольно широкая полоса галечника. Потом невысокий береговой обрыв, образовавшийся в половодья и разливы… Вот там-то и должны остаться следы.

И Павел решительно направился к речушке.

Он перебрался на ту сторону, даже не замочив сапог, перепрыгивая с валуна на валун. На одном из валунов заметил содранный мох, но вскоре, после внимательного изучения, пришел к выводу, что мох с валуна содрала какая-нибудь коряга, гонимая потоком еще в те дни, когда поток был более полноводным.

Павел прошел вдоль берегового обрыва вверх и вниз по течению не менее километра в обе стороны, но ни на самом обрыве, ни на песке и мокрой глине не заметил даже намека на то, что здесь проходил человек. А одиннадцать — уж от них бы хоть что-то да осталось.

Разочарованный, он вернулся на промывочную площадку, оттуда стал подниматься вверх по скату сопки, надеясь сверху рассмотреть окрестности более детально. Тем более что надо учитывать и тот факт, что преступники не всегда действуют логично, а часто именно вопреки логике, а это сбивает с толку иных туповатых следователей, к числу которых Павел себя не относил.

В конце концов, зэки сами могли выкопаться из завала, рассуждал Павел, внимательно осматривая каждую кочку, куст или камень. Может, завал произошел у них за спиной, они укрылись в какой-нибудь норе, а уж потом… — мало ли что могло произойти, зато спецы, заклятые враги советской власти, выгораживая своих единомышленников, способны наговорить все, что угодно, лишь бы извратить истину.

Павлу Кривоносову ужасно хотелось, чтобы заключенные бежали: только в этом случае он сможет отправиться в тайгу, а уж там он себя покажет. Он поднимался вдоль осыпи, уверенный, что беглецы, если они не пошли через речку, выбрали бы этот путь, потому что и здесь тоже камень, который не держит следов. И действительно: осыпь и прилежащие к ней скальные выступы были девственно чисты, даже если по ним и ступала нога человека, она, скорее всего, выбирала крупные камни.

Поднявшись по осыпи к скале, сложенной из косослоистого песчаника, будто вылупившейся из чрева сопки, Павел огляделся. Внизу тонкими белыми кружевами, огибающими валуны и песчаные отмели, бежала речка, а во все стороны до самого горизонта тянулись сопки — глушь и непролазь. Трудно поверить, что в этот самый миг где-то там, в этой глуши, бредут люди в надежде обрести свободу. Похоже, что он ошибся: люди эти давно мертвы, дело не в них, а в нем самом, то есть в желании изменить свое положение.

И все же… И все же нельзя бросать начатого, не уверившись окончательно в его бессмысленности.

Павел приметил справа заросшую мхами и травой неглубокую лощинку и решил ее исследовать. Так, на всякий случай. И стал спускаться вниз.

Вскоре его внимание привлекла сломанная веточка вербы, лежащая среди зеленой травы. Павел присел, поднял веточку, осмотрел со всех сторон, даже понюхал и погрыз: веточка еще не совсем высохла, горчила, она явно была кем-то сломана с неделю назад, когда почки только-только начали распускаться, зацепилась за чью-то одежду, а потом отцепилась: ни одного кустика вербы ближе чем в двадцати шагах отсюда не росло.

Павел вернулся назад и вскоре обнаружил этот кустик, потерявший свою веточку: веточка точно была с него, и, похоже, кто-то наступил на этот кустик, смяв еще несколько веточек у самого основания.

А вот и след чьей-то ноги: человек неловко поставил ногу на боковую поверхность камня и содрал с него мох. И Павел представил себе этого человека: он неуклюж, ноги его заплетаются от слабости и голода, он поставил ногу на камень, оскользнулся, упал, выругался, на него кто-то цыкнул, человек тяжело поднялся и поплелся дальше, оставив на камне зарубку от ребра каблука и подошвы… Так-так-так…

Павел уже почти полз, вглядываясь во всякое подозрительное место. И чем выше он поднимался по лощинке и дальше уходил от рудника, тем больше находил следов прошедших здесь людей. Да-да, не одного, а нескольких человек: не менее пяти-шести. Если бы он оказался здесь на другой день после обвала, то нашел бы следов значительно больше, и были бы они более четкими. А за минувшие дни везде поднялась молодая трава и укрыла собой почти все.

Кривоносов прошел еще немного по скату сопки и обнаружил тропинку. Это даже была не тропинка, а извилистая полоса несколько отличающаяся по цвету от окружающей местности. Ясно, что по ней когда-то ходили, вытоптали некоторые травы и мхи, особенно не терпящие ни человеческой ноги, ни звериной лапы. Но куда ходили и зачем?

Пора было возвращаться в лагерь: красный диск солнца почти коснулся гряды дальних сопок, и, чтобы что-то разглядеть, приходилось в буквальном смысле слова рыть землю носом. Можно отложить поиски до завтра: один день ничего не решает. Но Павел еще и еще раз вглядывался в уходящую к лесу тропу, то приседая, то отходя от нее в сторону, однако ничего разглядеть не удавалось.

И вдруг между двумя замшелыми валунами что-то тускло блеснуло. Павел кинулся к валунам, наклонился, разгреб траву — светильник. От него еще сильно шибало керосином. На светильнике хорошо виден номер: 4-19-381. А это значит, что светильник с четвертого рудника, что он принадлежит девятнадцатой бригаде, — это и есть бригада Плошкина, — а последний номер есть часть личного номера одного из членов этой бригады. Павел полистал свой блокнот и выяснил — светильник принадлежал некоему Д. А. Ерофееву.

Находка так взволновала Кривоносова, что все тело его охватила мелкая дрожь, будто он голым вышел на мороз. Чтобы успокоиться, он присел на валун, достал портсигар, долго не мог поймать непослушными пальцами папиросу, поймал наконец, начал разминать — сломал, выругался, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, и только тогда, несколько успокоившись, достал новую и закурил, припоминая нечто такое, что могло лишний раз подтвердить его догадку.

Ну да — заимка! Как он сразу не догадался! Судя по карте ближайших окрестностей зоны, которую он, повинуясь инструкции, изучил, едва вступив в должность комвзвода, заимка расположена верстах в десяти отсюда. Ее построили геологи еще лет пять-шесть назад для своих надобностей. Очень удобное место, чтобы беглецам привести себя в порядок.

Одна неувязочка: заимка на северо-западе, а это путь в никуда, да и приводить себя в порядок можно в лесу. Это если рассуждать логично. Значит, человек, организовавший побег, предусмотрителен и не глуп. Тем лучше.

И Павел от возбуждения и удовольствия крепко потер ладонь о ладонь: все складывается как нельзя лучше.

Вот вам, товарищи дорогие, и разгадка! Очевидно, зэки сами устроили обвал в штреке, а спецы, зная об этом, нагло врут и пудрят следствию мозги всякой ученой премудростью. И он, Павел Кривоносов, выведет их на чистую воду и утрет всем нос.

— громко пел он, шагая по пустынной, сумрачной дороге, сшибая прутиком прошлогодние репьи.

Савелий Архипович Мышляев, начальник лагеря, человек высокий, грузный, с крупной обритой наголо головой, с изрытым оспой лицом и бугристым, как старая картофелина, носом, сидел в караулке на табурете, широко расставив ноги и кренделем уперев в колени руки. Он задумчиво смотрел в окно на дальние сопки, слегка подернутые утренним туманом, шмыгал простуженным носом и кряхтел.

Рядом, возле стола, за которым обычно обедает караул, возился комвзвода Павел Кривоносов, укладывая в вещмешок разложенные на столе консервы, мотки веревки, спички, патроны, запасные портянки, сухари…

— Ну, я готов, товарищ начлага, — произнес он, уставившись в бритый затылок Мышляева сузившимися дерзкими глазами.

Мышляев повернулся всем телом, табуретка под ним заскрипела и захрустела, окинул взглядом ладную фигуру своего подчиненного, заговорил ворчливым простуженным голосом:

— Не сносить тебе, Пашка, головы. Взял бы еще двоих бойцов для ответственных коллективных действий. Что если их там все одиннадцать? А? Беглый зэк — это такая категория общественного развития, что ее и людьми назвать нельзя: звери! Уж я-то навидался. Почитай, с двадцать третьего года, как развернули кампанию по ликвидации местных банд, веду с ними, так сказать… это самое… Шутка ли — идти, можно сказать, в единственном числе супротив такой оравы! Найдется и на тебя лихой человек, имеющий в наличии опыт индивидуальных боевых действий. Тот же Плошкин, к примеру. Он и германскую прошел, и гражданскую — это тебе факт объективный, а не хухры-мухры.

Начлага Мышляев до неданего времени вел среди бойцов охраны лагеря политические беседы с громкой читкой газет и брошюр, посему считал необходимым выражаться не абы каким языком, а непременно ученым, и весьма преуспел в этом деле.

Он бы и дальше развивал свои мысли по поводу опасностей, подстерегающих Кривоносова в тайге, однако скопившаяся в носу жидкость отвлекла его от этих рассуждений, он досадливо махнул рукой, пошмыгал носом — не помогло, достал из штанов большую тряпицу и трубно высморкался. Сложив тряпицу, убрал ее в карман, покряхтел, пошарил глазами по стенам караулки, что-то вспоминая.

Вспомнил, заговорил снова, уже не так ворчливо:

— Конечно, Игарка в этих делах человек предметно знающий, опытный и все такое. В позапрошлом году с Вилюйских приисков совершили акцию побега двадцать уголовных элементов и проложили маршрут мимо нас, так он многих, так сказать, привел в соответствие… На него положиться можно, как на вполне надежного, классово сознательного элемента.

Кривоносов ничего не возразил, подумав про себя, что он и без помощника бы справился, да жаль — места ему не знакомые.

— Когда ждать-то? — начлага Мышляев запустил в нос палец, долго что-то там выискивал, и Кривоносову показалось, что начлага вовсе не интересует, когда вернется назад его подчиненный и вернется ли вообще.

— Через пару недель, не раньше: далеко ушли, — произнес Павел, отводя взгляд в сторону, чтобы не видеть, как Мышляев рассматривает нечто, выковырянное из носа-картофелины.

— Инструктировать тебя нечего: сам все знаешь, в школе, небось, проходили, а только постарайся взять живыми на предмет допроса и дознания: может, у них тут заговор, может, еще что. Контингент тебе известный — одна контра да белая сволочь. Не считая уголовников. Так что имей в виду, — проворчал Мышляев, снова занявшись носом.

— Живыми, если дадутся.

— Понятное дело… Ну, присядь на дорожку.

Кривоносов присел на краешек табурета поодаль от начлага.

Минуту помолчали.

— Ладно, с богом, как говорят несознательные элементы, подверженные буржуазному, так сказать… — произнес начлага Мышляев, не закончил фразы и покрутил в воздухе короткопалой пятерней. Покряхтел и деловито закончил: — С мертвых сними отпечатки пальцев… Чтобы все по закону, — и протянул Кривоносову руку.

Кривоносов сделал вид, что руки не заметил: был брезглив и большой чистюля, быстро поднялся, закинул за спину вещмешок и карабин, повесил на шею бинокль в кожаном футляре и, не оглянувшись, вышел из караулки.

Хлопнула дверь, протопало легко и стремительно по ступенькам, и вот уже в окно видно, как комвзвода, одетый в зеленую ватную телогрейку и ватные же штаны, в шапке-ушанке, сбитой на правое ухо, спорым шагом спускается вниз по натоптанной дороге. Спина его горбится сидором и скаткой брезентового дождевика, за поясом торчит плотницкий топор, у бедра длинный охотничий нож в деревянных ножнах.

Начлага Мышляев, то и дело покряхтывая, пошмыгивая носом и отирая голову и красную шею замусоленной тряпицей, повернулся к столу и снова стал читать бумагу, составленную Кривоносовым.

Бумага была, нечего сказать, составлена толково, и начлага подумал недовольно, что этот заносчивый парень может далеко пойти, но что давать ему ходу нельзя по причине классовой незрелости и научной отсталости. Савелий Архипович не любил таких… таких молодых, да ранних: самомнительности в них много, а теоретического подходу никакого.

Сам Мышляев после окончания гражданской войны целый год проучился в Иркутске на командных курсах, да раз в два года там же повышал свою политическую и профессиональную подготовку уже на курсах месячных, и считал себя — и не без основания — специалистом по борьбе с антисоветскими элементами. Он прошел все ступени лагерной службы, последние два года состоял в качестве заместителя начлага у товарища Френкеля Осипа Захарыча, человека принципиального, но себе на уме, многому у него научился, в том числе ученым рассуждениям по уголовной и политической части, однако, узнав как-то от своих людей, что товарищ Френкель очень не равнодушен к молодым парням особого телесного склада, проследил за ним и написал соответствующую бумагу, в результате чего товарищ Френкель однажды был вызван в областное управление НКВД и оттуда уже не вернулся. Куда он подевался, неизвестно, но Мышляев почему-то был уверен, что его пустили в расход. И правильно сделали.

Став хозяином в лагере, Мышляев, пока еще временно исполняющим обязанности начлага, он терпеливо ждет, когда в наименовании его должности исчезнет чертово «врио», боясь всяких оплошностей со своей стороны, со стороны своих подчиненных и какой-нибудь пакости со стороны зэков. И вот, надо же, такая оплошность поимела место, как говаривал товарищ Френкель, — царство ему небесное, — выразившаяся в побеге почти сплошь 58-й статьи.

Задумчиво глядя на опустевшую дорогу и все еще ощущая свою правую ладонь, будто в нее плюнули, Мышляев мучительно соображал, что может воспоследовать из всего этого. Не исключено, что новый взводный Кривоносов вполне окажется происходящим из враждебных соввласти элементов, и поэтому — на всякий случай — надо будет хорошенько поковыряться в его прошлом — наверняка там найдется какая-нибудь зацепочка. Мучило Мышляева, что он зря поддался на уговоры взводного, что за этими уговорами может что-то стоять, направленное против самого Мышляева, а в результате всего этого «врио» может исчезнуть не только со всеми его остальными званиями и должностями, но и с ним самим. Отсюда напрашивался естественный вопрос: как этому воспрепятствовать? Конечно, можно потолковать с кем-нибудь из уголовных авторитетов, хотя бы с тем же Куцым, которому не составит труда устроить так, что взводный Кривоносов где-нибудь поскользнется и расшибет себе голову, или на него что-нибудь свалится. Но, с другой стороны, из этого могут раздуть такое, что неизвестно, чем оно кончится. Тем более что после исчезновения товарища Френкеля Мышляева вызывали в облупрвнудел и разговаривали с ним так, будто это он сам, Мышляев, был падок на парней определенного телосложения. Известное дело: и в облупре, и в округе, и дальше — до самой Москвы, сидят на больших должностях одни жиды, а они очень бывают недовольны, когда кто-то из русских выступает против одного из них. Так ведь и не выступить было опасно: кто-нибудь другой отправил бы анонимку наверх, и тогда уже самого Мышляева привлекли бы за недоносительство о моральном разложении. Опять же, все дело в том, к кому попадет бумага. И, как ни крути, а не поддаться решимости взводного идти в погоню за беглецами было никак нельзя. Тем более что бумагу с рапортом Кривоносов отправил старшему следователю, а там всегда нацелены на самые решительные действия. Так что будет лучше, если этот много о себе понимающий Кривоносов из тайги не вернется.

Игарка, низкорослый, кривоногий якут с круглым, плоским, похожим на днище сковороды с прилипшими к нему остатками жареного лицом, на котором жили лишь узкие щелочки детски любопытных глаз, ожидал Кривоносова у четвертого рудника.

На Игарке кожаные штаны и олений зипун, расшитый цветными нитками, у пояса большой нож-тесак с деревянной ручкой и нож поменьше — с костяной, за спиной кожаная сумка с деревянными заплечьями, винтовка-трехлинейка старинного образца, на ногах самодельные сапоги. Черные прямые волосы спадают на плечи сальными прядями, узкий лоб перехватывает кожаный ремешок с какими-то значками.

Игарке за пятьдесят, он давно, еще с дореволюции, служит проводником у геологов и картографов — это летом, зимой же охотится на пушного зверя. Род Игарки — род якутов оседлых; их поселок в пяти километрах от лагеря вниз по течению реки Студянки.

Начлага Мышляев еще вчера посылал к Игарке в поселок гонца, не очень-то надеясь на то, что Кривоносов в одиночку выследит беглецов и разделается с ними. Инструктировать Игарку нет нужды, он сам разберется, что к чему: ему не впервой. Он же и доложит, как вел себя взводный. А при случае может и кокнуть его, на что Мышляев намекнул, пообещав Игарке весь год снабжать его семью чаем, сахаром и табаком.

Кривоносов, подойдя к якуту, вежливо поздоровался, пожал узловатую морщинистую ладонь.

— Моя Мышляев посылай, моя приходи, — произнес Игарка, вынимая изо рта коротенькую трубку и обнажая крупные желтые зубы. Пояснил: — Моя зона не люби ходи, моя здесь жди. Ты моя говори, моя хорошо понимай.

Кривоносов в нескольких словах рассказал Игарке о цели их похода, о том, что идти придется долго и далеко. Игарка, слушая его, смотрел вдаль, сосал трубку и кивал головой.

— Надо, однако, маленько посмотреть, какой люди, — произнес он, выслушав Павла. — Каторга мало ходи, плохо ходи, много умирай. Игарка каторгу много лови, много стреляй. Становой патроны давай, водка давай, табак давай, чай давай, бабам тряпка давай, — Игарка хорошо живи.

— Становых давно нету, — попытался поправить Игарку Павел.

— Становой, однако, всегда есть. Мышляев становой есть, ты мало-мало становой есть, много всякий становой-начальник есть. Игарка — один есть. Ходим, пожалуй.

И они пошли. Игарка шел впереди, шел вроде не очень быстро, но Павел, и сам много походивший по тайге и горам, оценил его экономную походку по достоинству.

Вскоре они достигли болота, вышли к перешейку, который четыре дня назад пересек Плошкин, здесь Игарка уверенно свернул направо и пошел по следам Плошкина.

В осиннике и Павел заметил следы, то есть следы человека, безоглядно продиравшегося сквозь заросли, ломая ветки и обдирая мох. Выбравшись из болота, следы пропали, однако Игарку это не остановило.

В том месте, где совсем недавно бил родничок, теперь высохший, и где Плошкин обнаружил след солдатского сапога, Игарка опустился на колени, отколупнул кусочек затвердевшей почвы, помял заскорузлыми пальцами, с уверенностью произнес:

— Однако, четыре дни каторга ходи. — И показал четыре пальца. Уточнил: — Два каторга ходи.

Две сойки встретили их суматошным криком, проводили до самой поляны, откуда Игарка, не задерживаясь, двинулся вверх, к густому пихтовнику. Впрочем, трупную вонь оба учуяли еще на подходе к поляне, и казалось, что сойки об этом их как раз и предупреждали.

Особенно вонял труп в солдатском обмундировании. Другой, судя по всему, умер недавно, но и от него тоже несло. Отчего умер — непонятно, торопливый осмотр на этот вопрос не ответил. Трупы кишели муравьями.

— Однако, сама помирай, — произнес Игарка. И добавил с уверенностью: — Плохо каторга помирай. Другой каторга его здесь положи, сам уходи.

У Павла с собой маленькие фото всех одиннадцати сгинувших членов плошкинской бригады, так что ему не составило труда определить, что перед ним Пакус Л. Б., статья пятьдесят восьмая, сорока девяти лет отроду, болен туберкулезом легких, бывший следователь ОГПУ по особым поручениям, закоренелый троцкист и сионист.

Второй оказался беглым с Севостьяновских рудников, отстоящих от Шебалинского на добрых триста верст к северо-востоку. Лицо его было изъедено, но на руках и на теле обнаружились своеобразные наколки. По ним Павел и определил вора-рецидивиста по кличке Капуста, ориентировку на которого разослали по всем зонам еще с месяц назад. Павел знал, что Капуста вооружен, следовательно, кто-то, убив Капусту, завладел его оружием. Скорее всего, сам Плошкин, потому что другие из его бригады не имели такой боевой биографии.

Ну, вооружен и вооружен — на Павла это особого впечатления не произвело: не впервой ему встречаться в тайге с вооруженными преступниками.

С помощью Игарки он снял с обоих отпечатки пальцев в специально приготовленный им для этого блокнотик. Пальцы покойников муравьи уже изрядно попортили, так что отпечатки получились не очень четкими. Ну да спецы разберутся.

Что ж, начало положено. Главное же заключалось в том, что беглецы ушли не так далеко, как он предполагал. Не исключено, что они все еще находятся на заимке, уверенные, что их считают мертвыми, погребенными в руднике, и, стало быть, погони не ждут. Тем лучше.

Но едва они вышли из болота, как Игарка произнес:

— Однако, заимка сгореть мало-мало. — Понюхал воздух своим приплюснутым носом, добавил: — Однако, четыре дня сгореть.

Вскоре и Павел учуял запах недавнего пожарища: значит, беглые ушли, спалив заимку, и случилось это, действительно, судя по характерному запаху гари, три-пять дней назад. Предположим — пять. Тогда, если положить на день верст по сорок, получится двести верст — самое большее, на что способна группа людей, и то при условии, что люди имеют опыт ходьбы по тайге. Этих, конечно, гонит страх, но, с другой стороны, и спешить им вроде бы ни к чему, поскольку уверены, что за ними не гонятся.

Обследование следов вокруг заимки многое разъяснило. Во-первых, людей поначалу было шестеро, а не одиннадцать, следовательно, пятеро либо действительно погибли в руднике, либо пошли другой дорогой, что мало вероятно: уж они бы заметили. Теперь же, после гибели Пакуса, в группе осталось пятеро. Во-вторых, один был старым и немощным, ноги при ходьбе косолапил, как это делают городские жители, шаг имел неровный, спотыкающийся. В бригаде Плошкина, которую называли профессорской, числилось несколько пожилых зэков, но кто именно из них пустился в бега, сказать с определенностью затруднительно, тем более что Кривоносов знал этих людей исключительно по скупым строчкам их личных дел.

— Однако, шибко ходи нету, — показывая на след старика, отчетливо отпечатавшийся на подсохшей глине, произнес Игарка. — Его мало-мало время бросай. Такой каторга сама помирай. Стреляй не надо.

Солнце стояло еще высоко, когда Павел с Игаркой неожиданно вышли к первой ночевке беглецов, не покрывших за день и двадцати верст. След от костра, пять постелей из лапника и мха, рыбьи кости, несколько икринок, прилипших к валежине, на которой сидел во время трапезы старик, рассказали им о беглецах почти все, что надо о них знать.

Игарка же обнаружил след от приклада винтовки, — значит, все-таки вооружены. И тот, кто вооружен, обут в новенькие резиновые сапоги, среднего роста, кряжист, для зэка несколько тяжеловат. Не оставалось сомнения, что это сам Плошкин, питавшийся лучше рядовых зэков.

Еще трое — молоды: шаг легкий, упругий, почти не меняющийся со временем. Скорее всего, один из них — Дедыко: шаг пританцовывающий, как у молодого козла; другой — Ерофеев, самый долговязый в бригаде. Третий мог быть кем угодно из оставшихся троих.

Но основное наблюдение, сделанное Игаркой, заключалось в том, что каторга утром встала поздно, почаевничала, то есть не очень торопилась покинуть стоянку. В таком случае далеко они не уйдут.

И Павел решил, что ему тоже спешить не следует, что в лагерь он успеет всегда. Он даже начал подумывать, не отпустить ли ему Игарку восвояси, чтобы не мешал настоящей охоте. Решил, что это еще успеется.

Утром седьмого дня пути Плошкин поднял беглецов раньше обычного.

Молодые, то есть Дедыко и Ерофеев, вскочили сразу же. Они с каждым днем все больше приспосабливались к новому образу жизни, набирались сил и опыта, похоже, даже сдружились между собой. Пашка Дедыко так вообще будто вернулся в родную стихию и часто, взобравшись на очередную вершину, оглядевшись, повторял одно и то же:

— Ну як у нас на реке Белой! Ось так ось выйдешь вранци на баз, а горы — хиба тильки рукой нэ достанешь. Кавка-аз! Нэма у всем свите миста крашче нашей Кубани.

— Кавка-аз — да-а! — пощелкал языком Гоглидзе и поморгал глазами, сгоняя слезу.

— Бывал я на вашей Кубани, — проворчал старик Каменский. — Комары там величиной с воробья, а укусит — волдырь.

— Комары на Кубани дюжей усех! — радовался Пашка, подпрыгивая на месте от избытка сил и возбуждения.

— Подождите, — не унимался Каменский. — Скоро гнус появится, вот он вам покажет кузькину мать.

Каменский с каждым днем слабел, и Плошкин понимал, что с этим антеллигентом они далеко не уйдут. Надо было на что-то решаться, но чувство свободы сыграло с Плошкиным злую шутку: он все сильнее привязывался к этим людям, они становились ему ближе, роднее, на его плечи будто кто-то взвалил ответственность за них, потому что именно он повел их за собой, а каждый из них жить хочет не меньше самого Плошкина. Даже старик Каменский.

Сегодня Каменский поднялся с большим трудом. Он не сразу утвердился на своих ногах, а, сделав пару шагов, опустился на валежину с кряхтением и стоном.

— Давай, батя, швыдче шевелись! — весело прокричал ему от ручья Пашка, пригоршнями плеща себе в лицо студеную воду. — Придэмо у Китай, виткроемо тамо харчевню, шинок по-нашему, будэшь получать гроши, а мы с Митрием…

— Ладно орать! — остановил его Плошкин, умывавшийся рядом. — Лес — он шуму не любит. Энто только кажется, что мы тута одни, а на самом деле… Долго ли до греха.

— Та що вы такэ кажете, дядько Сидор! — весело огрызнулся Пашка. — Туточки у всей округе никого нэмае!

— Мае или немае, а орать нечего!

— Та я ж так тильки, — пожал плечами Пашка и стал вытирать лицо подолом рубахи.

Плошкин не велел жечь костер и греть чай, то есть юшку от вчерашней ухи, что они обычно делали по утрам.

Никто не осмелился возразить, все сразу же притихли, всем передалась настороженность, с какой бригадир, замерев, то и дело вслушивался в отдаленные звуки тайги. Но звуки стали уже привычными, они почти ничего не говорили уху людей, выросших совершенно в других условиях: вскрикнет где-то на соседнем хребте рысь, протрубит олень, рявкнет медведь, с фырканьем сорвутся с деревьев рябчики, заполошатся сойки и сороки — ну и что? Вся эта жизнь существует здесь от веку, в ней если и есть какая-то опасность для этих людей, то она скрыта слишком глубоко, отделена от них не только стеной деревьев, но и утерянными инстинктами и навыками предков.

Между тем Плошкина последние два дня преследует чувство непонятной тревоги. То ему кажется, что Пакус все-таки оклемался и добрался до лагеря, и он жалел, что не прибил его и не зарыл, потому что вот-вот пойдут люди к заимке на ход лосося, и трупный запах обязательно укажет им место, где Плошкин оставил убитого и умирающего.

Иногда Сидору Силычу кажется, что погоня уже близко, а они движутся еле-еле, и вот под утро на них набросятся охранники, как когда-то он сам набрасывался на спящие посты и дозоры австрийцев, красных, а потом и белых. Он слишком хорошо знал, как это делается, и два утра подряд просыпался с таким ощущением, что опасность где-то рядом, буквально вон за той елью.

Они пожевали вчера наловленной и сваренной рыбы, напились юшки, собрались и тронулись в путь.

Первым, как всегда, шел Плошкин, за ним Димка Ерофеев, за Димкой старик Каменский, за Каменским Гоглидзе, замыкал шествие Пашка Дедыко.

Через пару часов Каменский начинал сбавлять темп движения группы, чаще останавливаться, дышал сипло и натужно, жаловался на боли в ногах, хватался за сердце. Если бы он попросил оставить его, Плошкин сделал бы это с легким сердцем, но Каменский не только не просил этого, а наоборот, все чаще скулил, что они идут так быстро только потому, что хотят избавиться от старика, а он совсем не виноват в том, что они заставили его идти с собой против его воли. И все в этом роде.

Плошкин помалкивал, понимая, что творится в душе этого антеллигента. Пашка же, наоборот, идя сзади, то и дело напускался на Каменского, подталкивал и тормошил его, покрикивал. Он даже как-то попробовал растирать Каменскому ноги, что, впрочем, мало помогло.

Однажды молчаливый и угрюмый Ерофеев не выдержал и произнес, мрачно поглядывая на сидящего на земле совершенно изнемогшего Каменского:

— Так мы, при такой-то ходьбе, и до зимы никуда не дойдем.

— А мне никуда и не надо! — взвизгнул вдруг бывший профессор права, будто только и ждал, чтобы Ерофеев открыл свой рот. — Это вам кажется, что вы можете куда-то придти, а приходить нам некуда! Да-с!

— Вот что, — решительно произнес Плошкин. — Снимай-ка, дед, портки! Ну, давай, давай!

Каменский попятился, елозя ногами по мху.

— Чего это вы, Сидор Силыч! Не дам я штаны! Убивайте так, в штанах! Да они на вас и не налезут, — уже плачущим голосом привел он последний аргумент.

— Никто тебя, дед, не собирается убивать, — подступился Плошкин к Каменскому. — Сейчас посадим тебя в мурашиную кучу, пущай-ка они хворобу твою полечат.

— Да вы что! — заорал Варлам Александрович, хватаясь руками за ветки ели. — Это ж варварство! Вы не имеете права!

— Тогда бросим тебя здесь, — пригрозил Плошкин. И пояснил: — У нас, в деревне, промежду прочим, бабы и старики завсегда от ревматизмы лечились мурашами. И помогало. Так что давай.

Каменский махнул рукой и, ворча про варварство и про то, что Плошкин такой же сатрап, что и большевики, которые загоняют народ в светлое царство палками и штыками, сам разулся, снял ватные штаны, двое подштанников и, натягивая подол рубахи на срамное место, с ужасом стал подвигаться к муравьиной куче, неловко переступая босыми ногами по засоренной ветками и хвоей земле.

Муравьиная куча была высотой метра полтора, сложена из пихтовых и еловых иголок. Она охватывала бурой своей массой толстый пень, оставшийся от рухнувшего когда-то дерева, и шевелилась от мириадов крупных красных муравьев с большими клешнястыми черными головами.

Каменский приблизился к куче на старчески иссушенных ногах, перевитых синими жилами, и остановился в нерешительности.

Плошкин подошел к нему, встал рядом, произнес безжалостным голосом:

— Давай, прохвессор. А то помогу — хужей будет.

— Гос-споди! — воскликнул Варлам Александрович, перекрестился, шагнул в кучу, погрузившись в нее сразу по колено.

Красное кишащее пламя охватило его ноги мгновенно и бросилось вверх. Каменский заорал, рванулся было назад, но Плошкин удержал его за плечи, и держал, пожалуй, с минуту, пока и на него не перекинулись муравьиные полчища.

Каменский тут же выскочил из кучи и запрыгал в сторону, отряхиваясь обеими руками, под громкий и неудержимый хохот остальных. Он плясал, прыгал, вскрикивал, взвизгивал, сучил ногами, бил по ляжкам руками, вертелся на одном месте и, казалось, готов был бежать в любую сторону без оглядки и как угодно долго.

Топтание и прыгание, квохтание и повизгивание продолжались минут пять. Остальные, вдоволь натешившись и насмеявшись, обступили Каменского, отдирая и сбрасывая вцепившихся в дряблую стариковскую кожу муравьев.

А Пашка Дедыко посоветовал Ерофееву:

— Дмитро, а ты сунь у мурашинник свий ялдак, може тоби тэж поможе, як прохвессору. А то немае у мэни ниякой мочи дэвитыся, як ты стогнешь пид сосною, а из тэбэ тильки кап да кап. Ни, ей-богу, я дило тоби кажу.

И сам же хохотал больше всех, видя смущение Ерофеева.

Через полчаса выступили. Профессор, хотя и охал, но шел значительно лучше, а на привале, который устроили часа через четыре, даже нашел силы посмеяться над своим приключением и уверял, что муравьи ему, действительно, помогли: ноги не так ноют и ломят.

Пашка Дедыко вспоминал подробности, изображал, как прыгал и вертелся Каменский, облепленный муравьями, угрюмый Ерофеев похмыкивал в отрастающую рыжевато-русую бородку, Гоглидзе светил своим бельмом и робко смеялся, прикрывая рот ладонью.

Лишь Плошкин не поддавался общему веселью, он будто что-то решал, что-то для него трудное, почти непосильное.

— Не к добру энто веселье, — проворчал он хмуро, и все сразу примолкли и насторожились.

Беглецы уже поднялись, чтобы идти дальше, как где-то далеко-далеко, даже и не поймешь сразу, в какой стороне, прогремел выстрел, и эхо долго носило звук выстрела по ущельям и падям, будто не зная, куда подевать этот чуждый и враждебный природе звук.

Все сразу же с тревогой уставились на бригадира.

— По-моему, это там, — первым нарушил молчание Каменский, но шепотом, и показал куда-то на северо-запад, переводя округлившиеся от страха глаза то на Плошкина, то на вершины притихших сопок.

— Ни, ни тамо, а тамо, — возразил Пашка чуть более громче, показывая в противоположную сторону. — У горах завсегда с другей стороны…

— А может, это не выстрел, а дерево… — высказал предположение Ерофеев.

— Выстрел, — обрубил всякие сомнения Плошкин и, забросив за спину винтовку, приказал: — Пошли, неча прохлаждаться.

Шли до самого вечера почти без остановок. Даже Каменский старался изо всех сил, меньше жаловался, стонал и охал. То ли муравьи помогли, то ли выстрел напугал.

Перед ночевкой, когда уже горел костер и варилась непременная уха, Плошкин взял винтовку и, ничего никому не сказав, пошел назад, по своему следу.

Оставшиеся вдруг почувствовали себя беззащитными, брошенными, сбились в кучу, почти не разговаривали и все вслушивались и вслушивались в тишину опускающейся на тайгу ночи. Люди вздохнули с облегчением лишь тогда, когда бригадир вернулся.

А Плошкин вернулся уже в темноте. Он молча сел у костра, молча выхлебал котелок с ухой, пососал из сотов меда, добытого расторопным Пашкой в дупле старого тополя, молча стал укладываться спать.

Остальные с тревогой следили за ним, не решаясь нарушить тревожную тишину, обступившую их со всех сторон.

Не выдержал Каменский:

— Да, Сидор Силыч… э-э… что я хотел у вас спросить… Вот вы изволили ходить, как я понимаю, в разведку… И что же? Есть там кто-нибудь или… или что?

Плошкин, завязывая под подбородком шапку, буркнул:

— Никого не видал, а только чует мое сердце, что ктой-то идет за нами по следу. На той стороне хребтины, что мы давеча перевалили, ктой-то спугнул оленей. Может, зверь, а может, и человек. — Помолчал, закончил: — Ложитесь спать. Вставать рано.

Положил в голова топор, натянул на голову телогрейку, обнял винтовку, поджал под себя ноги и затих. Через минуту уже слышался его негромкий равномерный храп.

Остальные тоже поспешно устроились вкруг костра, но долго ворочались, то и дело отрывая головы от лежанки и прислушиваясь. Однако усталость взяла свое, и вскоре все спали.

Нет, не все.

Каменский долго не мог уснуть: горело искусанное муравьями тело, ломота в костях выворачивала ноги, да и положение его было неясным: он все больше чувствовал, как усиливающаяся немощь отдаляет его от своих товарищей по несчастью, молодых и здоровых. Даже с виду хлипкий грузин Гоглидзе оказался прекрасным ходоком.

Немощь заставляла Варлама Александровича все время держаться в напряжении, в ожидании чего-то ужасного, непоправимого. Он тревожно спал по ночам: ему казалось, что Дедыко — почему-то именно этот мальчишка — заносит над ним топор и вот-вот ударит. Даже наяву его постоянно преследовало это видение, и он, идя вслед за Ерофеевым или Гоглидзе, то и дело оглядывался на Пашку, ожидая от него всяких пакостей.

В каждом слове Варламу Александровичу чудился намек на то, что он обуза для остальных, в каждом взгляде чудился упрек. Двое отошли и о чем-то говорят — это о нем, о том, как они собираются избавиться от него; Плошкин протирает свою винтовку — это он собирается его застрелить. И так во всем. Особенно теперь, после выстрела и маловразумительного объяснения бригадира…

Варлам Александрович лежал на спине и неотрывно смотрел вверх, туда, где меж густых ветвей проглядывали крупные и почти немигающие звезды. Трудно было представить, что эти же самые звезды горят в небе над Казанью, где остались жена и горбатая дочь, где осталось его прошлое, во всяком случае — с восемнадцатого года, когда он с семьей бежал из голодной Москвы в еще более-менее сытую Казань, недалеко от которой находилось его имение, в ту пору уже разграбленное мужиками…

Что делать, что делать? Боже мой, боже мой! Неужели ему предстоит умереть здесь, в этой глуши, без… и его даже не похоронят, а бросят на съедение тем же муравьям?! А потом его кости будут лежать под этой елью и год, и два, и целую вечность… под дождем, снегом, голодные звери будут грызть их и растаскивать…

Почему-то вот это самое, что его кости будут грызть, отдалось во всем теле Варлама Александровича острой болью. Он с трудом сдержал стон и закрыл глаза, выдавив на щеки несколько слезинок. Было жалко себя ужасно. Жалко, что не уехал в эмиграцию, что состоял в партии кадетов, которая и партией-то не была, а так — кучкой говорунов и простофиль, поверивших этим говорунам, то есть не поймешь чем, зато теперь, при большевиках, приходится расплачиваться именно простофилям, каким оказался и он сам. Было жаль жену, когда-то безумно его любившую, жаль горбунью-дочь, у которой нет ни настоящего, ни будущего, жаль сына-офицера, погибшего в оренбургских степях в стычке с красными…

Куда ни кинь, жизнь явно не удалась. Тогда зачем он за нее цепляется? Пусть, в самом деле, убьют его ночью, во сне. Оно даже и лучше: уснул и не проснулся. Ведь, в сущности, у него впереди ничего нет. Как и у его товарищей. При самом благоприятном стечении обстоятельств они, пройдя через муки и страдания, обнаружат, что пришли к противоположной стороне все той же клетки. Так стоило ли идти? И не лучше ли как-то ускорить приход своей смерти?

"Господи, господи! — молил Варлам Александрович. — Пошли мне, господи, смерти тихой и незаметной. Тебе ведь ничего не стоит сделать это для меня: не так уж часто я досаждал тебе своими просьбами. Конечно, на мне много грехов, но что делать, что делать? Жизнь такая, что нельзя не грешить. Так ведь не я же ее создал, жизнь-то эту треклятую, а ты, господи, следовательно, обязан входить в положение чада своего…"

И, сделав паузу, чтобы отделить от молитвы нечто к ней не относящееся, выругался, забористо и зло.

Варлам Александрович в бога, в сущности, давно не верил, а если и верил, то как бы не всерьез, зато всегда считал, что бог необходим — не для него, умного и многознающего, а для других, глупых и невежественных, — и на людях выказывал свою якобы искреннюю религиозность, потому что с кого же и брать пример плошкиным и ерофеевым, как не с Каменского. Но сейчас, когда жизнь явно подходила к завершению, бог понадобился, да и, к тому же, обратиться было совершенно не к кому, а так хотелось поплакаться у кого-нибудь на плече. И Варлам Александрович страстно, ни минуты не сомневаясь, что так было всегда, верил в эти минуты в существование вездесущего и всевидящего бога, в возможность что-то вымолить у него, что-то выпросить.

Между тем бог Варлама Александровича, хотя и прозывался Христом, жившим в давние времена и делавшим всякие чудеса, выглядел вполне материальным, и чудес от него ждать не приходилось. В прежние времена он выступал в роли то ректора Московского или Казанского университета, то, в крайнем случае, министра или — при совдепии — наркома юстиции, к которому можно обратиться с прошением о повышении оклада или о выдаче единовременного пособия.

Самым последним богом оказался Григорий Евсеевич Зиновьев, высланный из Москвы и, в свою очередь, выгнавший из университета профессора права Каменского. Именно в подобных ипостасях бог выступал всегда, восседая не во облацех, а в кабинетах за дубовыми столами. Правда, были еще и другие, но уже не боги, а боженята: следователи, начальники тюрем и пересылок, лагерей и прочая шушера. Но не им же молиться о спасении, не к ним же обращать свои последние просьбы.

Да и при старом режиме были боги, как бы материализовавшиеся в конкретных личностях. Они тоже способны были творить… ну, не чудеса, а благодеяния, и тоже, если их хорошенько попросишь. Так и сам бог, если верить Евангелью, когда-то материализовался в Иисусе из Назарета и только потом, явив всякие чудеса, смутив многие умы и души, исчез, инсценировав свою гибель на кресте. Но то, что было раньше, почему-то не повторяется в нынешние времена. Однако, моля Христа о смерти, смерти старый профессор не хотел. Более того, он был уверен, что бог — или кто-то — поступит скорее всего по закону противоречия, то есть дарует ему не только жизнь, но и свободу.

Варлам Александрович лежал с открытыми глазами, мозг его лихорадочно составлял длинные и бессвязные фразы, обращенные не столько к богу, сколько к самому себе, в надежде, что в какой-то из этих фраз промелькнет спасительная мысль — спасительная то ли в этой, то ли в той, другой, будущей жизни. Фразы скользили бусинами четок в непослушных пальцах, в них все меньше и меньше улавливалось смысла: они что-то повторяли — что-то из давно минувшего, которое к нынешнему его положению никакого отношения не имело, рождая в душе Варлама Александровича тоску и отчаяние…

Совсем близко хрустнула ветка.

Каменский вздрогнул, приподнялся на локте, вглядываясь в темноту.

Еще и еще захрустело под чьими-то осторожными ногами — уже совсем близко, в каких-нибудь десяти шагах.

Старый профессор почти не дышал, весь превратившись в слух и зрение, но сердце его билось так неровно и гулко, что он слышал только его биение да еще, как шуршит язык во рту, шевелясь между редкими зубами. Жутко было что-то предпринять и не предпринимать тоже было жутко.

Вспыхнули два зеленых глаза, в упор рассматривающие окаменевшего Каменского.

— Сидор Силыч, — прошептал Каменский сухим языком и сухими губами, протягивая к Плошкину руку и не отрываясь от зеленых глаз.

Плошкин вскинулся, сел, клацнул затвор винтовки.

— Чего шумишь?

— Там, — произнес Каменский, медленно поворачивая голову.

Опять захрустело, и хруст стал быстро удаляться.

— Зверь, — во всю пасть зевнул Плошкин, ставя затвор винтовки на предохранитель. — Нам не зверя бояться надоть, а человека. Спи, дед.

Лег и затих.

А Варлам Александрович еще долго лежал с открытыми глазами, ворочался, вслушиваясь в трески и шорохи тайги, в крики ночных птиц, в равнодушное бульканье ручейка. Ему казалось, что он — это не он, бывший доктор права и профессор, а некто совсем другой человек, что все это происходит в какие-то ужасно далекие времена, а он — то ли христианин, бегущий от преследования римлян на север, то ли славянин-язычник, бегущий от преследования православного духовенства — и тоже на север же.

Огромное по масштабам, протяженное во времени и пространстве, с трудом поддающееся осмыслению единство человеческих судеб потрясало воображение Варлама Александровича. Все те же звезды над головой, все та же земля, моря и реки, и во все времена человек куда-то стремится, чего-то ищет, и страдает, и гибнет, и губит и мучит других. Зачем, о господи? Зачем?

Уснул Варлам Александрович лишь тогда, когда в неясных сумерках стали различимы стволы ближних деревьев.

Едва рассвело, как Плошкин тихо разбудил Дедыко и Ерофеева, приложил к губам палец и поманил за собой к ручью. Отошли шагов на двадцать. Парни ежились от утренней свежести и сырости, зевали.

— Вот что, робяты, я вам скажу, — заговорил Плошкин громким шепотом. — Сейчас тихо берем свои монатки и уходим. А прохвессор и энтот… черножопый, пущай остаются здесь. С ними нам не убечь. Они у нас, что колода на ногах. А за нами идут по пятам. Идут ходко. Вечор ходил смотреть: внизу, в буераке, костер горел. Энто по нашу с вами душу. Прохвессор, может, с ними и поладит, а я не смогу. Что касаемо грузинца, так у него на роже написано, что он нерусский. Опять же — бельмо: шибко приметен. Так что вот так: или оставайтесь с ними, или сейчас уходим. Иначе нас возьмут тепленькими. Может, и поведут в лагерь, да навряд: здеся пристукнут. Решайте. Я вам теперя не командир, не бригадир. Теперя кажный себе судьбу выбирает, как на то расположен. Вот и весь мой сказ.

— Конечно, пидэмо! — тихо воскликнул Пашка Дедыко. — Я ще учора пидумав, як же мы… с прохвессором-то… в смысле…

— Ну а ты, Димитрий? — повернулся к Ерофееву Плошкин.

— А что я? — пожал плечами Димка и оглянулся туда, где спали их спутники. Глаза у него были тоскливыми. — Идти так идти, — закончил он свои тяжелые раздумья.

— И то дело, — согласился Плошкин, не выказывая своего неудовольствия нерешительностью Ерофеева. — Тогда пошли. Позавтракаем на ходу. Теперь нам итить и итить. Бежать надоть. Вот.

Более всего рассчитывал Сидор Силыч, что покинутые ими Каменский и Гоглидзе хоть на какое-то время задержат преследователей, ежли таковые имеются, дадут им возможность оторваться, а там уж как получится. Однако уверенности, что они непременно уйдут от погони и обретут свободу, у Плошкина уже не было. Но и сдаваться он не собирался. В нем проснулась такая злоба — злоба крестьянина, насильно оторванного от земли, — что себя не жалко, не то что других.

Через четверть часа они уже были в полукилометре от места недавнего ночлега, где все еще спали, всхрапывая и постанывая во сне, Каменский и Гоглидзе, и, не оглядываясь, упорно взбирались по осыпи на крутую сопку.

Каменский проснулся и с изумлением увидел среди зелени ветвей голубые заплатки неба, солнечные блики на стволах деревьев, услыхал треньканье синицы. Какая-то птичка, сидя на тоненькой веточке прямо над его головой, выводила незамысловатую, но такую трогательную мелодию, так умилительно трепетали ее перышки, бился и метался крохотный язычок в маленьком клювике, что сразу же вспомнились другие времена, другие леса и такая же пичужка на ветке сирени в каких-нибудь двух шагах от него, а он, преуспевающий адвокат, полулежит в английском шезлонге, на коленях книга, рядом на столике фрукты и бутылка с коньяком, в рюмке дрожат и переливаются капли солнечного света и… и стоит лишь подать голос, явится жена, стройная, красивая, молодая…

Закуковала кукушка, Варлам Александрович, закрыв глаза, стал считать оставшиеся ему года: …одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Кукушка умолкла на чертовой дюжине, и на сердце у профессора заскребли кошки, но через несколько секунд вещунья снова завела свое ку-ку, а Варлам Александрович подумал, имеет ли он право вести счет дальше или надо начинать сначала. Что-то такое ему когда-то говаривала мать, да он позабыл. Однако, сначала или нет, а и тринадцати годов ему бы вполне хватило, чтобы оттрубить свой срок и вернуться в Казань… уж не для чего хорошего, а хотя бы ради того, чтобы быть похороненным по-человечески близкими людьми.

Но почему так тихо?

Варлам Александрович в испуге рванулся на своем ложе, сел, огляделся.

По другую сторону потухшего костра виднеется жалкая фигурка грузина, свернувшаяся калачиком. Больше никого вокруг. Заплечный туес Варлама Александровича, самый неказистый, висит на ветке, Гоглидзин — тоже, другие исчезли.

Может, пошли ловить рыбу? Нет, рыбу ловили накануне, оставалось еще на утро. Да и зачем с туесами-то? Ведер тоже не видно. Ушли? Конечно, ушли! Господи, ведь он еще вчера предчувствовал это — что они уйдут и бросят его в лесу!..

А может, все-таки не ушли? Может…

— Э-эй! — негромко позвал Варлам Александрович и прислушался.

На своем ложе заворочался Гоглидзе, высунул из-под полы ватника голову, плотно охваченную шапкой, осмотрелся недоверчиво, догадался, вскочил на ноги. В глазу его, угольно-черном, и в том, что затянут бельмом, читалось неподдельное изумление и испуг. Он молча смотрел на Варлама Александровича, ожидая от него каких-то действий или разъяснений, и нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Замолкла синичка, утихла и какая-то пичужка, так напомнившая Каменскому прошлое. Уж и кукушка не куковала больше, даже ветер не шумел в верхушках деревьев, а белые облачка, еще минуту назад плывшие куда-то, замерли на месте, будто зацепившись за вершины елей и пихт. А может, все продолжало звучать и двигаться, но наступила та глухота и слепота, когда слышно лишь, как стучит в висках и пустеет внутри.

Варлам Александрович очнулся, однако, довольно быстро. Он вскочил на ноги, охнул от боли в коленках и, цепляясь руками за упругие ветви лежащей лесины, сел на усыпанную хвоей землю и заплакал.

Плакал он долго, всхлипывая и размазывая слезы по лицу трясущимися руками, и в то же время будто наблюдал за собой со стороны: вот сидит старый дурак и плачет, а с чего бы, спрашивается, плакать? Ну, ушли и ушли, и черт с ними! Тоже далеко не уйдут. А те, что идут следом? Кто они? Может, какие-нибудь разбойники? Разденут, отнимут последнюю еду и бросят на съедение диким зверям? О, они все могут, для них ничего человеческого не существует! Христос же сказал: "Возлюби ближнего своего, как самого себя…" Нет, не ближнего, а врага своего… Как же, возлюбят они!

А утро было таким ясным, таким радостно ослепительным, и птицы так жизнеутверждающе возносили к небу торжество земного бытия, что плачущий старик выглядел на этом фоне — на фоне божией благодати — нелепо и даже как бы кощунственно.

Варлам Александрович в последний раз вытер тыльной стороной ладони глаза и, вспомнив вчерашнюю молитву, которая, быть может, дошла все-таки до бога, сладко и облегченно вздохнул, после чего осторожно поднялся на ноги. Колени снова резануло болью, но не такой острой, как в первый раз.

"Расхожусь, — решил Варлам Александрович и подумал, имея в виду вчерашний выстрел: — Что бог ни делает, все к лучшему: может, и не звери-разбойники, может, вполне нормальные люди", — и побрел к ручью умываться, но, будто на стену, натолкнулся на грузина и остановился.

— Что, братец, и тебя не взяли? — спросил он.

Гоглидзе лишь жалко улыбнулся ему в ответ: он-то никак не ожидал, что его бросят вместе с Каменским.

— Да-а, вот, братец ты мой, какие люди неблагодарные…

Варлам Александрович почувствовал себя старшим, то есть человеком, облеченным властью над другим человеком, и это придало ему бодрости. Может, оно и лучше, что вдвоем: все не так страшно.

— Что ж, — произнес он, разводя руками, — ничего не поделаешь. А умыться надо. — И продолжил свой путь к ручью.

Но не пройдя и нескольких шагов, вновь остановился, всплеснул руками:

— Господи! Костер-то! — и, забыв о болях в ногах, кинулся к потухшему костру, опустился на колени, стал разгребать теплую золу в поисках горящих углей, дуть на них, нашел наконец несколько тлеющих крошек, подложил сухие пихтовые веточки, раздул, запахло смолой, пихтовым маслом, которым когда-то растирали спину дочери, выпавшей из люльки, потянулся вверх дымок, робкий огонек пробежал по веточке, еще один, веточки затрещали веселым и торжествующим треском и загорелись.

Рядом суетился Гоглидзе, тоже дул, тоже подкладывал веточки, но, — то ли с его стороны не оказалось горящих углей, то ли по неумелости, — ничего у него не получалось, лишь вздымались облачка пепла и летели на голову Каменского.

— Вот чурка, прости господи! — воскликнул Варлам Александрович, отмахиваясь от пепла и отплевываясь.

И Гоглидзе попятился, виновато улыбаясь.

Через полчаса Варлам Александрович сидел возле горящего костра и по-стариковски жадно запихивал в рот то икру, то копченую рыбу. По другую сторону сидел Гоглидзе и тоже завтракал, посверкивая своим бельмом.

Варлам Александрович старался не смотреть в его сторону: бельмо раздражало, хотелось прикрикнуть на грузина, заставить его повернуться другим боком, но он опасался: черт его знает, этого кавказца, еще кинется драться, народ-то, что ни говори, дикий.

Теперь, когда первое потрясение прошло, случившееся обрисовалось во всей своей пугающей наготе: они одни в тайге, без оружия, даже без топора… Хоть бы топор оставили… гады! Господи, накажи их за это на этом и на том свете! Уж лучше бы убили, как Пакуса… А этот Плошкин — ах зверь! Но каков фрукт! И винтовку где-то раздобыл, и… и ничего-то не боится. Ему что тайга, что степь — все едино; что двух генералов прокормить, что сотню. Мужик, одним словом. Не будь революции, стал бы справным хозяином, кулаком, купцом, может, промышленником, мильенами бы ворочал… Ах, жизнь, жизнь…

— Н-ну-с, что будем делать, любезный? — обратился Варлам Александрович к Гоглидзе, когда покончили с завтраком, попили из ручья и вернулись к костру, и, не ожидая ответа, продолжил: — Я так полагаю, что нам надо возвращаться. Возвращающихся назад примут аки блудных детей, дожидающихся могут и вовсе не принять, ибо дожидающийся — все равно, что уходящий. Это уж такой психологический закон восприятия событий со стороны властей предержащих. Да-с! Так было от веку. — Еще раз пытливо глянул на грузина, спросил тоном архиерея: — Ты сам-то… христианин? В бога… веруешь?

Гоглидзе при этих словах почему-то заволновался, долго тер свой слезящийся глаз, потом заговорил, и опять, как и в прошлый раз, Варлам Александрович подивился его правильной русской речи, хотя и сдобренной сильным акцентом.

— В бога? Да! Верую! А как же! — И широко перекрестился. — Но почему дожидаться? Почему возвращаться? Нет, надо идти дальше! — все более взволнованно говорил Гоглидзе, отчаянно жестикулируя, будто не вполне уверенный в убедительности своих слов. — Надо… Там… — он махнул рукой себе за спину, куда ушли Плошкин с мальчишками —…Там свобода! Да! А сзади что? Унижение и смерть! Я не хочу назад!

— Дурак! — возмутился Варлам Александрович, забыв об осторожности, и даже вскочил на ноги. — Ну, куда ты, чурка одноглазая, пойдешь? Куда, я у тебя спрашиваю? Это тебе не Кавказ! Здесь на сотню верст — ни души! Ты это хоть понимаешь? Без огня, без оружия, без топора! Свобо-ода! Не свобода там, а верная смерть! Да-с! Догонят — убьют. Это в лучшем случае. В худшем — привяжут голым к дереву на съеденье комарам и муравьям. Ты этого хочешь, дурья башка? А вернуться — какая-никакая, а жизнь. Тебя бог создал для жизни, понимать надо!

Гоглидзе упрямо мотнул головой.

— Пусть! Умереть свободным — в сто раз лучше. Я пойду.

— Иди, черт с тобой! Далеко ни ты, ни Плошкин не уйдете. Всем вам конец.

— Пусть! — еще раз упрямо повторил Гоглидзе.

И вдруг, повернувшись лицом к солнцу, вытянувшись, став похожим на петуха, собирающегося взлететь на забор, начал читать, читать торжественно, будто молитву, молитвенно сложив ладони:

Варлам Александрович задумался и не сразу заметил, как рядом появилась бесформенная тень и накрыла костер, а заметив, замер, не смея шелохнуться.

Тень бесшумно переместилась, и вот уже напротив Каменского опустился на корточки странный человечишко в кожаных лоснящихся одеждах, с прямыми черными сальными волосами, перехваченными сыромятным ремешком, с выжженными на нем какими-то знаками.

Человечишко молча протянул руку к костру, выхватил из него уголек, приложил к короткой трубочке, пыхнул дымком, после чего поднял голову, и на Варлама Александровича уставились черные щелочки глаз на плоском лице, уставились с неподдельным детским любопытством.

— Однако, здрастуй, бачка, — произнес человек бабьим голоском, обнажая крупные желтые зубы. — Моя Игарка будет, моя твоя лови. — И посмотрел за спину Каменскому, как бы ища одобрения.

Варлам Александрович медленно повернулся и увидел русского парня в зеленом солдатском ватнике, с малиновыми нашивками на воротнике и с красной эмалированной звездочкой на шапке. Парень сидел на валежине и смотрел на Каменского холодными серыми глазами. Больше никого, к изумлению Варлама Александровича, не было видно. Похоже, преследователей только двое.

— Здрав-ствуй-те, — ответил по слогам Варлам Александрович. — А я вот… — Развел руками, закончил тихо, смиренно: — А я вот вас дожидаюсь. — И, спохватившись, заговорил торопливо, брызжа слюной, все порываясь встать на ноги и чувствуя, что ноги не выдержат тяжести тела. Да и нельзя вроде бы вставать: могут не понять, принять за попытку к бегству, к сопротивлению, ударить, выстрелить.

— Бросили меня, бросили! — сыпал словами Варлам Александрович. — Хотели убить, да я вовремя догадался, спрятался. Это все Плошкин, бригадир наш, он нас под ружьем гнал, чуть что — зарублю, говорит… И Пакуса, Льва Борисыча, бывшего чекиста, это он пристукнул… Пакуса-то… А Лев Борисыч — он хотел сдаться… мы с ним договорились, с Лев Борисычем-то, но я не успел: ноги… ревматизм у меня…

— Кто с Плошкиным? — оборвал бессвязную речь Варлама Александровича резкий голос парня.

— Мальчишки, мальчишки несмышленые с ним: Дедыко и Ерофеев. И этот, как его? — грузин. С бельмом. Го… Гоглидзе! Да! Дедыко убить меня хотел… Честное слово! Им убить человека — ничего не стоит…

— Давно ушли? — снова будто обрезал парень, придавив Каменского к земле холодным взглядом.

— Н-не знаю. Спал я… То есть я спрятался, а они… Утром ушли, да-да, рано утром… — Он подумал было рассказать про Гоглидзе, но не решился.

— Ай-я-яй! — покачал плоским лицом Игарка, и Каменский обернулся к нему. — Такой стары бачка, такой много врать говори. Шибко нехорошо, однако.

— Что — врать? — не понял Варлам Александрович.

— Как вы ушли из шахты? — заставил обернуться назад Варлама Александровича повелительный голос парня.

— Из шахты? Ах, да! Из рудника… Обвал случился… в штреке… когда мы уже пошабашили и шли наружу. Передних накрыло, и мы остались вшестером… Н-нет, всемером! — поспешно поправился Каменский, боясь, что его снова уличат во лжи. — А потом — я уж не знаю каким образом — Плошкин нашел выход… Мы полезли, а сверху все сыпалось, сыпалось, и одного… профессора из Нижнего… как же его? — вот память!.. — профессора задавило, и мы остались вшестером. Плошкин — прошу это иметь в виду! — пригрозил убить, если не пойдем с ним… А что оставалось делать? Мы с Львом Борисычем хотели бежать, но Дедыко — это настоящий разбойник… хотя еще и мальчишка…

— Значит, под обвалом шестеро?

— Шестеро? Н-не знаю! В руднике нас было одиннадцать, а осталось семеро… то есть наружу вышли шестеро, — захлебывался скороговоркой Варлам Александрович. И тут же спохватился: — Впрочем, если быть точным, я не уверен… Я знаю только, что потом Пакус… Лев Борисыч… Плошкин за ним погнался и… и топором. — И Варлам Александрович скорбно потупился, с надеждой глядя на парня и теребя полу ватника.

Парень полез к себе за пазуху, вынул оттуда сверток, развернул его, положил на толстую лесину блокнот и коробочку, поманил к себе Каменского.

Тот поднялся с трудом, цепляясь трясущимися руками за ветки, оглянулся на якута, будто ища у него заступничества, шагнул к парню.

Бывший юрист хорошо понимал, что у него хотят взять отпечатки пальцев, хотя практика использования отпечатков пальцев пришла в Советскую Россию только через несколько лет после революции, когда Каменский уже преподавал в Казанском университете, и еще не стала повсеместной. А отпечатки пальцев берут только в том случае, если… И хотя все внутри у него протестовало против такого очевидного исхода, Варлам Александрович молча подошел к лесине, выставил растопыренные пальцы, сам обмакивал их в начерниленную тряпицу, сам аккуратно прикладывал к бумаге.

Когда процедура была закончена, пробормотал:

— Я дойду… до лагеря, сам дойду… Я уже ничего… ноги… ревматизм, понимаете ли, но можно в муравьиную кучу… — Испугался, поправился: — В смысле ревматизма, разумеется. — Помолчал, ища понимания в глазах парня, не нашел, взмолился: — Не надо меня убивать!.. Пожалуйста! У меня дочь калека… в Казани… Жена больная… И-иии… и н-не по закону это! Я — юрист, доктор права, профессор!

— Ай-я-яй! — снова послышалось за спиной Варлама Александровича искреннее сетование якута. — Такой стары бачка, такой много врать говори! Шибко нехорошо, однако.

— Я не вру! Честное слово! — прошептал Каменский и опустился на свою лежанку.

Он понял, что никакие слова ему не помогут, что этим парнем с такими жестокими глазами все решено заранее, что, наконец, отпустить его они не могут, взять с собой в погоню за остальными — тоже. Следовательно…

Но этого не может быть, этого не должно быть! И потом, он еще не исчерпал всех аргументов, он должен бороться, он умеет владеть словом, а эти люди… он должен найти такие слова… такие слова…

Но слова не находились, мозг его отказывался повиноваться, в нем будто все выгорело, остался лишь один ужас перед близкой и неизбежной смертью.

И тут, глядя на якута, этого дикаря, не способного понять элементарных вещей, да и русский вряд ли способен на большее, Варлам Александрович вдруг вспомнил, что он дворянин, а эти… эти — быдло, что… Но жить хотелось почему-то именно сейчас так сильно, как никогда.

— Дайте закурить, — попросил Варлам Александрович тихо, без привычного хныканья и желания разжалобить. В груди его опустело, словно душа уже покинула ее и осталась одна телесная оболочка, ненужная даже ему самому.

Якут глянул на парня вопросительно, затем поднялся на своих коротких, кривых ногах, протянул над головой Варлама Александровича руку, так что тот в ожидании удара сжался и перестал дышать, но в руке якута неожиданно оказалась папироса, — белая, чистенькая, какая-то неземная.

Варлам Александрович дрожащей рукой, с жалкой улыбкой на лице принял от якута папиросу, на мгновение задержав взгляд на его трехволосой бороденке и кошачьих усишках. Он долго прикуривал от головешки, плямкая губами, думая о себе отрешенно, как о постороннем человеке: "Так всю жизнь и проговорил, после себя ничего не оставил. Ни воли не нашлось на решительные действия, ни ума, ни энергии. И не у меня одного. Все мое поколение только и знало, что говорить, говорить, говорить… Вот и проговорили великую Россию, отдали ее на съедение жидам. А потом еще пошли к ним в услуженье. Тот же Пакус — хоть и одну баланду с тобой хлебал, а дорогу свою знал крепко и, даже выброшенный с нее на обочину, продолжал карабкаться в том же направлении, что и все. И этот якут, и этот русский парень, и миллионы таких же по всей России — все они, понимая это или нет, идут в одну сторону и куда-нибудь придут. Только без тебя…"

Папироса наконец раскурилась, Варлам Александрович несколько раз жадно затянулся дымом, голова его с отвычки закружилась, и он не услыхал выстрела, ударившего ему в затылок.

— Зачем опять стреляй делай? — всплеснул руками Игарка. — Каторга сама помирай делай, другая каторга шибко беги! Плохо, однако.

— Ничего, догоним, — усмехнулся Кривоносов. — Или боишься?

— Моя нету бояться. Моя медведь ходи, рысь ходи, волк ходи, каторга ходи — нету бояться. Моя думай — зачем стреляй? Моя не понимай, — говорил Игарка нормальным мужским, даже несколько резковатым голосом.

— А чего тут непонятного?

Павел Кривоносов деловито подул в дуло револьвера, сунул его в кобуру, потянулся, оглядел стоянку беглецов повеселевшими глазами, увидел туес, висящий на суку, встал, снял туес, пересел к костру, оставив за спиной убитого им человека, вытряхнул из туеса содержимое на землю.

Выпали берестяные коробочки с икрой, куски копченой лососины, тряпье. Взяв одну из берестянок, Павел вскрыл ее и стал есть с ножа икру, грызя крепкими зубами сухарь.

— Понимать тут нечего, — снова заговорил Кривоносов наставительно. — Они есть враги советской власти, рабочего класса, большевистской партии, трудового народа. Они есть преступники, каторга. Чем меньше врагов, тем лучше для советского народа. Понял?

— Однако, Игарка тоже кушать надо, — потушив трубку, произнес равнодушно якут. — Моя так думай: дождик нету, каторга тайга поджигай. Шибко плохо, однако, — заключил он, слизывая с ножа икру.

Рядом, зацепившись замызганным ватником за сук, полулежал-полувисел Варлам Александрович Каменский, известный когда-то в России адвокат и правовед. Голова Каменского, неестественно вывернутая, не доставала до земли, из носа, рта и ушей толчками вытекала кровь, скапливаясь в одну блинообразную лужицу.

Большой черный жук-рогач двигаясь по своим жучьим делам, наткнулся на лужу крови, остановился, шевеля усиками-антеннами, влез в нее передними лапами, испугался чего-то, отступил, но поскольку нужда гнала его в раз и навсегда выбранном направлении, он стал бестолково тыкаться в кровавую лужу, вымазался в крови и остановился, удивленно поводя усиками и рогами.

Бывший профессор смотрел вбок остановившимся взглядом вытолкнутых из орбит выцветших глаз. Взгляд его, казалось, был прикован к жуку-рогачу, выражал детское изумление и безотрывно следил за каждым движением глупого насекомого.

Но тут изо рта профессора выпал кровавый сгусток и накрыл жука целиком, и жук замер, смерившись, быть может, со своей участью…

Послышался треск рвущейся ткани, натянулся воротник телогрейки, голова профессора повернулась, будто он захотел увидеть нечто еще такое, чего не видывал прежде никогда, но знал, что оно существует, только все скрывалось от его глаз, прячась за спину, и вот вышло из-за спины и встало перед ним во весь рост.

Да-да, это было Оно, Нечто, вечно ускользавшее от него при жизни, и глаза Варлама Александровича стали тускнеть и подергиваться пленкой: больше на этой земле смотреть ему было не на что…

Выстрел услыхали все трое и разом остановились. Выстрел прозвучал настолько близко, будто где-то за ближайшими деревьями. Беглецы в это время одолевали последние метры крутого склона сопки. Конечно, в горах звук воспринимается совсем не так, как на равнине, и об этом знали все, но знание ничего не меняло: погоня рядом, наступает на пятки.

— Ишь, — произнес Плошкин, — дажеть не скрываются. Уверены, что никуда от них не денемся. — Помолчал, добавил: — Однако, из нагана стрельнули.

— А чего они стреляли-то? — спросил Ерофеев, с надеждой и страхом глядя в глаза бригадира.

— Деда нашего, прохвессора, ухайдакали, поди, — вот чего стреляли, — пояснил Плошкин. — Выспросили у него, чего надоть, ну и… Дед-то им совсем ни к чему. А грузина… энтого — топором. Или еще чем. А то свяжут и кинут в мурашиную кучу. Грузин им тоже без надобностев. Ты думаешь, там их взвод цельный? Не-е, там двое-трое. Зато мужики ушлые, они тайгу энту, как свои пять пальцев… — И заторопился: — Ну, поспешай, робяты, неча оглядываться!

Задыхаясь, выбрались из леса. Дальше пошли заросли низкорослой березы, каких-то перевитых и перекрученных кустов, потом широкая полоса буйного травостоя, а чуть выше зеленела лохматая шкура кедровника. Здесь звериная тропа почти терялась среди перепутанных стволов с корявыми сучьями, то подныривая под них, то выбегая на каменистые плеши. Вот и кедровник позади. Лишь небольшие островки живучего кустарника зацепились за скалы, распластав по ним узловатые корни.

Еще выше начинались гольцы.

Ровно гудел упругий холодный ветер. Высоко в белесом небе расходилась лучами мелкая рябь облаков, значительно ниже облаков парил беркут, еще ниже, вровень с вершинами сопок — коршун, высматривающий добычу, время от времени доносился его тоскующий голос: пи-и! пи-и! Вокруг, куда ни глянь, дыбились крутобокие сопки, колыхалась то хмурая, то облитая солнцем лесная непролазь; на юге, у самого горизонта, поднимались к небу дымы горящей тайги, сбивались на высоте ветром и тянулись к востоку белесой полосой.

Здесь, на гольце, мир казался светлым и просторным, где каждому хватило бы места для спокойной жизни. Не верилось, что они только что продирались сквозь буреломы и почти не видели солнца. Еще труднее верилось, что лежащее перед ними пространство, уходящее в дымчатую беспредельность, покорится им так же безропотно, как и оставшееся за спиной. Там шли по их следу безжалостные люди, для которых они, трое беглецов, были только преступниками, и ничем больше.

— Ничо, — пробормотал Плошкин, оглядевшись в последний раз. — Ишшо посмотрим, кто кого. — И стремительно начал спускаться вниз, делая большие прыжки, цепляясь за выступы скал и ветки кедровника, помогая себе толстой палкой. Вслед за ним посыпались вниз и Дедыко с Ерофеевым, часто вскрикивая то от страха, то от переполнявшего их молодые души восторга.

Когда кедровник остался позади, когда миновали зеленеющие луга с редкими купами низкорослой сосны и вступили в лес, когда в хмуром, густостойном пихтаче стала попадаться ель и могучие кедры, Плошкин остановился, скинул с себя туес, винтовку и ватник, велел разоблачаться и ребятам.

— Счас будем лес палить, — заявил он веселым голосом. — Таскайте сушняк и складывайте в кучи. Ты, Пашка, вон там, от той вон пихты. Тебе, Митрий, с другой стороны, во-он от той сухостоины. Ну, а я здеся. Давай, робяты, шевелись!

Трещали сухие ветки, стучали топоры в руках Плошкина и Пашки Дедыки, со звоном крушила ветки отточенная лопата в руках Димки Ерофеева. Вверх-вниз, вверх-вниз сновали они, складывая кучи из хвороста и валежин.

— Ну, будя, — решил Плошкин, оглядываясь, отдуваясь и отирая потное лицо рукавом рубахи.

Парни подошли к нему, остановились рядом, тоже запыхавшиеся и потные. Сидор Силыч расщепил три еловых сука, вставил в расщеп бересту, велел:

— Поджигай!

Пашка Дедыко, смотритель огня, все дни пути не расстававшийся с продырявленной во многих местах литровой консервной банкой, в которой постоянно тлели угли, склонился над этой банкой, раздул огонь, поднес берестяной факел — бересту охватило дымное пламя; треща, береста начала сворачиваться, выбрасывая красноватые язычки.

Первый горящий факел Пашка передал Плошкину, второй Ерофееву, третий взял сам.

— С богом! — произнес Сидор Силыч, перекрестился и решительно сунул факел в кучу сухого хвороста.

Через несколько минут огонь с ужасающим треском и гулом, всасывая в себя воздух и все, что плохо держалось, пожирая мох и хвою, широкой полосой попер вверх по склону, охватывая в одно мгновение огромные ели, кедры и пихты, расползаясь в стороны, как дикое чудовище, вырвавшееся из заточения на волю.

— Ось, нехай попрыгають! Ось им! Ось! — выкрикивал Пашка Дедыко, блестя выпуклыми хохлацкими глазами, сам же и подпрыгивал на месте, грозя кому-то кулаком.

Жар становился нестерпимым, и они заспешили вниз.

Кривоносов с Игаркой едва начали подниматься вверх, как потянуло гарью. Они остановились. Идти дальше не имело смысла. Надо было либо пережидать пожар, либо обходить его стороной.

— Однако, моя думай — ходи туда надо, — показал Игарка на север.

— Чего они туда попрутся? Им в другую сторону нужно.

— Моя думай — они река ходи, плот делай, плыви река шибко быстро. Моя каторга хорошо понимай.

— Что ж, может, оно и верно, — задумался Кривоносов, пожалев, что не спросил у старика о маршруте, выбранном беглецами. — А если они попрут напрямки? Что тогда?

— Каторга хитры человек будет, каторга напрямки не ходи. Моя знает. Мы ходи туда, там тайга нету, два лета гори, каторга не знай, каторга тайга ходи так, мы ходи так, река ходи, там жди, каторга ходи — мы хватай.

И они спустились в лощину и двинулись на север.

В это время Георгий Гоглидзе в растерянности стоял почти на самом гребне хребта. Снизу, с другой его стороны, уже пыхало жаром. Вверх, к белесому небу, стремились горячие токи воздуха. В них, кружась и толкаясь, мельтешили листья, мелкие ветки, хвоя. Они достигали определенной высоты и куда-то пропадали, а вместо них на этой высоте вспучивались сизые дымы, свивались в вихри и поднимались еще выше рассерженными духами огня.

Гоглидзе знал горы. Знал он и лесные пожары, но он не знал, куда ему податься: впереди огонь, позади погоня — там и там смерть.

Гоглидзе сегодня проспал. Все от того, что слишком много съел вечером дикого меда. Обычно он просыпался раньше всех из боязни, что его могут бросить, лежал тихо, ждал, когда проснется Плошкин.

Гоглидзе в лагере чуть больше полугода, еще не успел обвыкнуть, приспособиться. Жизнь не научила его бороться, природа наделила его слабым телом, душу его сломил арест, нелепое обвинение в том, что он в школе своим ученикам внушал контрреволюционные идеи, прославляя прошлое России и Грузии, их великих царей, государственных деятелей и поэтов, что при меньшевиках состоял членом комитета народного образования и тем самым будто бы боролся против установления в Грузии советской власти, словно учитель выбирает власть и может при каких-то условиях перестать быть учителем.

После ареста Гоглидзе попал в атмосферу жестокости и презрения, оставлявшую ему слишком мало места в этом мире. Побег, в который его втянули, представлялся ему хоть каким-то выходом из этого невозможного положения.

В школе Гоглидзе преподавал математику и физику, но в душе был романтиком и поэтом, и когда в старших классах кутаисской средней школы, бывшей гимназии, заболевал учитель словесности, он с удовольствием заменял его. Руставели, Пушкин, Лермонтов были кумирами Гоглидзе. "Мцыри", как и многое другое, он знал наизусть и почти все время бормотал про себя строчки из этой поэмы, чувствуя себя тем горским мальчишкой-послушником, который вырвался на свободу и оказался один на один с равнодушной природой, а товарищи по бригаде, окружавшие его теперь, представлялись частью этой природы, такой же жестоко-равнодушной.

Грузин Гоглидзе был чужаком среди этих людей, нацменом, черным, даже еврей Пакус считал его таковым. Но других людей здесь не было, а без людей бывший учитель не мог. Поэтому, хотя он и знал, что его впереди не ждет ничего хорошего, спешил догнать Плошкина и остальных: может, они не оттолкнут его на сей раз, возьмут с собой. Ему казалось, что они не взяли его из-за профессора Каменского, но как только узнают, что тот решил вернуться, так и… К тому же, на людях умирать легче. А умирать так, как умер профессор, — Гоглидзе очень хорошо слышал выстрел, прозвучавший за его спиной, — умирать на глазах одних лишь убийц казалось стыдным, недостойным мужчины. Кто скажет тогда, что он умер с гордо поднятой головой, не прося снисхождения, не унижаясь перед убийцами?

Гоглидзе шел уверенно: в спешке бегущие оставляли слишком явные следы и на мху, и на земле, и на ветвях кустов и деревьев, и даже на осыпях. Лишь среди камней не сразу эти следы отыскивались, но, потеряв их, Гоглидзе носился взад-вперед, как та гончая, и следы вскоре находил. И он бы догнал Плошкина, если бы не пожар.

Гоглидзе в растерянности оглядывался по сторонам. Надо было уходить. Но куда? До этого их ориентиром была далекая вершина какой-то горы, поначалу словно бы покрытая белой барашковой шапкой. Гора день ото дня становилась выше, и день ото дня снег на ней убывал. Теперь он лежал лишь острыми полосами, то синими, то фиолетовыми, то розовыми — в зависимости от положения солнца, и полосы эти, спадая с вершины, напоминали паука, вцепившегося во что-то большое и черное.

Где-то у этой горы протекала река, двигаясь по ней, можно добраться до другой реки, а вдоль нее вверх по течению до озера Байкал, переплыв которое, беглец обретает свободу.

Так пелось в русской песне. Песню эту Гоглидзе слышал еще в молодости: ее пели в Кутаиси русские инженеры и чиновники, строившие железную дорогу. Хорошо пели, душевно, словно сами когда-то переплывали Байкал в омулевой бочке.

Ветер дул с северо-запада, и Гоглидзе пошел навстречу ветру, зная, что пожар встреч ветру не попрет, следовательно, стоит лишь обогнуть пожар и можно снова двинуться в сторону безымянной горы.

Вскоре Гоглидзе поднялся на вершину хребта. Отсюда горящий лес виден хорошо, и видно, как огонь стремительно поднимается вверх по склону, разбегаясь по сторонам. Из-под горы тянуло таким крепким чадом, что Гоглидзе пришлось несколько отступить назад.

Не вызывало сомнения, что лес запалил Плошкин с парнями: о том, что это можно сделать, говорилось не раз, но бригадир все откладывал и откладывал поджог на самый крайний случай. Значит, крайний случай наступил. Что ж, может, оно и к лучшему.

Идти по хребту, то падающему вниз, то поднимающемуся вверх, было трудно: каменистые осыпи перемежались цепкими зарослями кедровника или какого-то колючего кустарника, похожего на шиповник, но с мелкими розовыми цветами. Продравшись сквозь очередные заросли, Гоглидзе часто оказывался на краю скального уступа, и приходилось снова лезть в заросли, обходя пропасть. И все это время чадный жар горящего леса каким-то непонятным образом преследовал беглеца, хотя ветер дул ему в лицо.

Где-то к полудню Гоглидзе вышел на старые гари и решил, что теперь можно перевалить через хребет и начать спуск. Но для большей уверенности он поднялся на вершину сопки, где не рос даже кедровник, лишь сизый мох покрывал черные скалы. Оттуда он оглядел открывшееся перед ним вздыбленное пространство.

Да, пожар остался слева, дым указывал на то, что там, за выпирающим брюхом сопки, горит тайга. Однако огонь уже подбирался к этому брюху, среди деревьев иногда мелькали красноватые языки пламени, но вершину сопки пожар вряд ли преодолеет, до кедровника не доберется, задохнувшись в собственном дыму.

Сюда, где стоял Гоглидзе, огонь тем более добраться не может, потому что здесь нечему гореть, а черная гарь бывшего пожарища тянулась не только по северной, но и по южной стороне хребта, перекидывалась через седловину, спускалась вниз, в ущелье, и поднималась до вершины следующего хребта: видать, тому пожару сопутствовал сильный ветер, пламя и искры несло на десятки и сотни метров через седловину, через плеши лужаек, через скалы и осыпи. Вот по этой гари и следует идти.

Гоглидзе поправил на спине туес, собираясь начать спуск, и в это время мимо его головы что-то вжикнуло, и тут же гулко и раскатисто по скалам прокатился звук выстрела.

Странно, но Гоглидзе даже не испугался. Повернувшись на выстрел, он долго вглядывался в бугристый скат сопки, но никого не увидел. Стреляли в него — сомнений не было, промахнулись, вот-вот выстрелят еще, надо бы уходить, а он никак не мог сдвинуться с места, ему почему-то дозарезу надо было увидеть тех, кто в него стрелял. Однако сопки молчали, лишь ветер гудел в ушах, стараясь сорвать шапку.

Пожав плечами, Гоглидзе произнес презрительно:

— Стрелять и то не могут. — И сплюнул. Потом медленно повернулся спиной к людям, притаившимся где-то среди камней и кустов, и стал спускаться вниз.

Ему казалось, что он делает это медленно, чтобы те видели, как он их презирает, но стоило ему сделать всего два шага, как скала загородила от него северный скат сопки и скрыла от преследователей.

— Однако, маленько плохо стреляй, — деликатно заметил Игарка. — Маленько высоко бери. — И покачал головой.

Кривоносов передернул затвор карабина, видя, что человек на вершине скалы не трогается с места, но Игарка положил руку ему на плечо, и рука у него оказалась цепкой, как лапа беркута.

— Не надо стреляй. Каторга ходи вниз, мы ходи вверх, каторга дальше ходи нету. Мы бери каторга, говори. Много стреляй — шибко плохо.

Кривоносов с Игаркой стояли среди зарослей кедровника метрах в четырехстах от черной скалы, ровным отвесным уступом обрывающейся вниз, в седловину. На этой скале отчетливо виднелась на фоне неба черная человеческая фигурка. Еще несколько мгновений — и скала опустела.

Кривоносов не стал спорить с Игаркой: он не впервой убеждался в правоте слов своего немногословного проводника.

Через полчаса они были на вершине сопки, на другой стороне седловины, несколько в стороне от черной скалы.

— Однако, смотри, начальник: во-он каторга ходи, — протянул Игарка руку, и Кривоносов разглядел все ту же человеческую фигурку, медленно спускающуюся вниз по черной гари. Создавалось впечатление, что человек этот никуда не спешит, а идет себе и идет по своим делам, и выстрел вроде бы никак не повлиял на его намерения. Теперь он был дальше, чем в прошлый раз, и стрелять не имело смысла.

Игарка повел рукой по склону сопки: отсюда хорошо различался край обрыва, опоясывающего сопку; человек же, не видя его, шел к этому обрыву. Вот почему Игарка сказал, что для каторги дальше ходу нет.

Но почему только один? Где остальные? Неужели они решили пробираться поодиночке в надежде, что хоть кто-то из них да сумеет уйти от погони? Что ж, даже если и так, он, Кривоносов, не вернется в лагерь до тех пор, пока не возьмет последнего. А последнего он приведет живым. И этим последним должен быть Плошкин.

Гоглидзе осторожно ступил на осыпь, опираясь на толстый и кривой сук. Мелкие белесые камни зашевелились под его ногой, тревожно зашуршали, заскрежетали, словно гадюка, которой наступили на хвост, напомнив грузину другие горы, другие осыпи, другие времена. Но осыпь, где бы она ни была, — это опасно, тем более что она подозрительно резко обрывается далеко внизу от того места, где он стоял, а там смутно голубеют копьевидные верхушки елей и пихт. Значит, там пропасть, и очень глубокая. Но другого пути, как вниз по осыпи и через нее, не было. Преследователи вот-вот могут появиться на скале, и тогда он у них как на ладони.

Гоглидзе решительно шагнул на осыпь и, усевшись верхом на сук, заскользил вниз. Вместе с ним, угрюмо скрежеща, все набирая и набирая скорость, потекла каменная река, словно ожидала, что придет человек и стронет ее с места.

Перебирая ногами, делая прыжки, Гоглидзе несся вниз, и когда до края обрыва оставалось метров пятьдесять, прянул в сторону и зацепился за выступ скалы. Мимо него с грохотом катился каменный поток, курясь серой пылью, достигал края обрыва и где-то глубоко внизу разбивался о скалы, сотрясая их и обнимая сопки утробным гулом.

С уступа на уступ Гоглидзе добрался до края обрыва и заглянул вниз: метров сто, не меньше. И пропасть тянется в обе стороны неоглядно. Если бы была веревка… Однако справа будто бы понижение, возможно, что там спуститься будет проще. Интересно, преследователи знают об этой пропасти? Если знают, то пойдут ли они следом или в обход, чтобы встретить его внизу? Ясно только одно: он должен их опередить.

Для Гоглидзе как-то пропала конечная цель, и все его существо сосредоточилось на одном — спуститься вниз и спуститься как можно быстрее. К нему вернулись легкость и уверенность горца, будто он помолодел лет на десять, и, отпустив учеников на летние каникулы, идет в родное селение по опасной козьей тропе, по которой мало кто решается ходить. Зато так интересней и ближе.

С камня на камень, с уступа на уступ, где карабкаясь, где совершая прыжки, Гоглидзе добрался до узкой — метров в двадцать-тридцать — щели, дно которой было загромождено острыми камнями. Щель разрубала хребет на две части как раз точно посредине седловины. Образовалась эта щель, судя по всему, в результате подземного толчка, и сравнительно недавно: ее отвесные косослоистые стены лишь кое-где поросли мхом, время не успело тронуть их первозданной дикости. Но спуститься здесь было еще труднее, чем в другом месте, практически невозможно.

В тоске и тревоге Гоглидзе огляделся, ища хоть какую-нибудь лазейку. Лазейка не находилась. Оставалось два пути: назад по-над пропастью или вверх вдоль щели в поисках сужения. Но там скорее всего он встретит своих преследователей. Значит — назад.

И Гоглидзе уже повернул, как с противоположной стороны щели раздался крик:

— Э-эй! А ну погоди!

Гоглидзе обернулся и с ужасом увидел, что по той стороне щели, ловко и легко прыгая с камня на камень, спускаются вниз двое вооруженных людей. Они были от него так близко, что можно разглядеть пуговицы на ватнике одного из них и вышитые узоры на странном одеянии другого.

Страх на какое-то время парализовал тело грузина. Он замер и тупо смотрел на приближающихся людей.

Преследователи хорошо рассчитали свой путь, уверенные, что беглец пойдет именно сюда и никуда больше, и здесь-то они с ним и встретятся. Бежать назад? Бесполезно. Хотя бы потому, что здесь не побежишь: не успеешь сделать и двух шагов, как они тебя застрелят.

И тут — от сознания безысходности ли, или еще отчего — страх отпустил Георгия Гоглидзе. На душе стало легко, тело сделалось воздушным — хоть лети, голова ясной, зрение острым. Он видел все и в то же время каждую мелочь в окружающей его природе. И горы, похожие на женские груди, почему они, быть может, в этих местах и называются сопками, и небо, и скалы, и каждую травинку, и каждый кустик. И людей этих тоже.

Ему даже показалось, что он много раз встречался с ними в той, свободной, жизни.

Вон того, узкоглазого, одетого не поймешь во что, Гоглидзе точно где-то видел. Наверное, в Кутаиси на базаре: туда иногда забредали плосколицые и узкоглазые калмыки.

И парня в шапке со звездой встречал тоже. Такие пришли в Кутаиси в двадцать первом году, ходили с винтовками за плечами, настороженные и любопытные.

Это было давно. К тому же те люди были все-таки другими людьми и лично Гоглидзе зла не хотели. А вот эти двое похожи на настоящих абреков, грабящих мирных путников на горных тропах. В старые времена считалось, что нападение абреков — судьба, которой не минешь…

Плошкин с ребятами благополучно миновали скальные обрывы, довольно приметная звериная тропа провела их узким проходом, охраняемым с двух сторон гранитными бастионами, потом вывела на широкие поляны, уже щедро зеленеющие разнотравьем. Здесь они спугнули медведицу с медвежатами, еще чуть ниже — небольшое стадо кабанов.

Вообще, чем дальше на юг они пробирались, тем заметнее теплело, зверья и птицы становилось больше.

В одном месте беглецы наткнулись на старое кострище и покосившийся и провалившийся посередке навес, крытый корьем, с тесаными столом и лавками, и если бы Плошкин был таежником и охотником, он бы понял, что здесь была стоянка геологов, что их как раз-то и привлекли сюда скальные выходы.

Не могли эти следы поведать лишь о том, что у геологов проводником был Игарка, что он знал эти места, как свою заскорузлую ладонь, и куда бы беглецы ни направили свои стопы, следы от них не останутся незамеченными.

Выстрел застал беглецов во время подъема из ущелья. Странный какой-то выстрел, глухой: он прозвучал из-за хребта и далеко в стороне. Кто стрелял? В кого?

Шли быстро, иногда почти бежали. Уже далеко за полдень пробились через заросли низкорослых берез и вышли к кедровнику противоположного хребта, выбившись из сил. Здесь попадали на траву небольшой поляны и, едва отдышавшись, принялись лениво жевать уже надоевшую рыбу.

На противоположном хребте широкой полосой догорал подожженный ими лес, дым от пожара поднимался вверх, а потом, ослабев, сизым туманом сползал в ущелье и ложбины, переполнял древостой, и казалось, что ели и пихты тянут из тумана свои вершины, как утопающий тянет руки над водой в надежде, что кто-то увидит и поможет.

Ярко освещенные солнцем белели отвесные скалы, дугой расходящиеся в обе стороны, изрезанные узкими пропастями. Весело и беззаботно зеленели поляны, через которые они прошли всего три-четыре часа назад, но уже и туда спускалась сизая дымка. Хорошо были видны медведица с медвежатами, что-то выискивающие среди травы, и как медведица поднимается на задние лапы и вынюхивает пахнущий пожаром воздух.

По другой поляне, что пониже, бродили вернувшиеся кабаны.

Вот из лесу вышел олень, постоял, высоко вскинув рогатую голову, прошел несколько шагов, остановился, величественно повернул голову назад; тотчас же на солнце из зарослей высыпало стадо оленух с оленятами.

— Благодать-то какая! — мечтательно произнес Плошкин. Помолчал и добавил уже зло: — И рядом с энтакой-то божьей благодатью маятся и гибнут люди. А? — Вздохнул и перекрестился торопливым крестом.

Тишина и покой царили над зелено-голубым необъятьем. Лишь ветер сердито загудит в кедровнике, будто запутавшийся в хвое шмель, погудит-погудит и успокоится. Беззаботно и безбоязненно порхают над травой и кустами птицы и заливаются на разные голоса. Где-то внизу кукушка отсчитывает чьи-то года.

Не хочется шевелиться, куда-то идти, тем более — бежать. Может, никто и не гонится за ними, а выстрелы — это так, померещилось? Может, это и не погоня, а охотники промышляют дичину и им нет никакого дела до беглецов?.. Так хотелось поверить в это, так подталкивала к этому разлитая кругом тишина и умиротворенность…

Веки сами по себе смыкаются, в голове шумит что-то непонятное, успокаивающее, убаюкивающее, — будто материнская песня. Вот уж и Плошкин стал посапывать все громче, еще немного — и захрапит…

Вдруг где-то близко прогрохотал обвал, гул от него медленно угасал, запутавшись в ущельях и пропастях, в лесных дебрях.

Плошкин приподнял голову, послушал, снова уронил ее на зеленую траву.

Миновало еще с полчаса ничем не тревожимой тишины. Но вот Пашка Дедыко, обладавший хорошим слухом, приподнялся на локте, снял шапку, насторожился.

— Нияк спивають? — удивленно произнес он.

— Чего болтаешь непотребное? — недовольно пробормотал задремавший Плошкин, но тоже приподнялся и стал прислушиваться.

— Ей-богу, дядько Сидор! — перекрестился Пашка. — Спивають, но як-то чудно, не по-нашему, а як черкесы чи, мабуть, грузинцы спивають.

— Да-а, и мне тоже кажется, — неуверенно подтвердил Ерофеев. — Похоже, грузин поет. — И уже обрадованно: — Точно — грузин! Я слышал: они у нас на заводе выступали, грузины-то, песни пели и… танцы всякие. Хорошо выступали, да. С кинжалами.

Порыв ветра ослаб, перестали шептаться травы и кусты, замерли верхушки сумрачных пихт, и до слуха Плошкина донеслись гортанные звуки песни, то падающей вниз, то поднимающейся к облакам, будто песня эта пелась не человеком, а самими сопками, ярко освещенными солнцем. Казалось, что песня рождалась в глубине ущелий и пропастей, вырывалась оттуда упругим и густым потоком, рассыпалась по зеленым полянам звонкими ручейками, вибрируя и стеная, и уносилась к облакам пронзительной свирелью.

— Ишь ты, жив, однако, — покачал головой Плошкин. — А тожеть, коли поразмыслить, христьянская душа.

— Я так думаю, что это он нам знак подает, чтоб, значит, подождали его, — предположил Ерофеев и выжидательно глянул на Плошкина: Димке, рабочему человеку, всегда казалось, что чем больше людей, тем надежнее.

Но тут грохнул выстрел, близкий, оглушительный, — и песня оборвалась.

Все вскочили на ноги и стали вглядываться туда, где черной полосой, будто поясом, стягивала хребет старая гарь. Но отсюда ничего увидеть было нельзя.

— Все, отпелся Георгий, — произнес Плошкин, стащил шапку с седой головы, трижды осенил себя широким медленным крестом. — Царствие ему небесное, страдальцу. Приими, господи, душу раба своего и дай ей вечное успокоение.

Вслед за Плошкиным мелко перекрестился и Пашка Дедыко. Немного помедлив — и Ерофеев, который последний раз крестился лет десять назад — до того, как его приняли в комсомол.

Смерть придвинулась к беглецам так близко, что они уже ощущали ее своими измученными телами. Если несколько минут назад она не казалась им такой уж реальной, то теперь каждый из них представлял себе грузина, в предсмертном ужасе поющего песню, и Смерть, приближающуюся к нему вплотную медленными, неспешными шагами.

Что Смерть — это всего и почти всегда лишь обыкновенные люди, знал один только Плошкин, повидавший на своем веку эту Смерть в разных ее обличьях. Парням же она представлялась именно такой, какой ее изображают на картинках: безобразной старухой с зазубренной косой в когтистых руках.

Только сейчас каждый из них понял со всей очевидностью, что им от нее не уйти, как бы они ни торопились.

— Да-а, — произнес Плошкин, вглядываясь в голубоватую дымку, застилающую гари на той стороне долины. — Ушлые мужики идут по нашему следу. — И, повернувшись к парням: — Что будем делать, робяты?

— Итить, — предложил Пашка, но в голосе его уже не слышалось той уверенности, с какой он поддерживал до этого каждое слово бригадира.

— Итить-то итить, да как? — вот в чем вопрос, — вздохнул Плошкин и опустился на траву. — Не сегодня, так завтрева они нас догонют. Жалости у них нету: постреляют — и все тут. Потому как гнать нас назад — одна для них морока. Оно можно бы разойтись в разные стороны, тогда, бог даст, кто-то да уцелеет, да только навряд. Вот и не знаю я, как лучше помирать — всем сразу или по-одному. Решайте, робяты.

Парни стояли над Плошкиным и тупо смотрели на его склоненную голову, на которой ветер шевелил мягкие седые волосы, отросшие на воле.

Плошкин, не дождавшись ответа, покряхтел, поднялся, закинул за спину туес и винтовку, махнул рукой.

— Пошли дальше, чего уж там… — и зашагал вверх через поляну.

И парни, переглянувшись, подхватились и заспешили следом.

На этот раз Плошкин, едва они пересекли поляну, двинулся вдоль хребтины, не забираясь в кедровник, и часа через два они вышли к старым гарям и остановились в тени деревьев. Плошкин, велев ребятам погодить здесь и не высовываться, осторожно, иногда пригибаясь, продвинулся чуть вперед и, схоронившись за корнями павшей пихты, долго оглядывал гари по скату хребта до низу и дальше, к скалам. Потом вернулся к парням.

— Вы вот что, робяты, — заговорил он деловито. — Счас, такое дело, ноги в руки и топайте дале, но уже без меня.

— Як цэ — без вас? — дернулся Пашка Дедыко.

— Погодь, Павел, не шебарши. У меня вот какая думка: энти, что идут за нами, вот-вот подымутся сюды. Я их тут подожду и, бог даст… — Плошкин не договорил, нахмурился, мотнул головой. — А вы идите. Идите к той горе. Как придете к реке, найдите там укромное местечко и затаитесь. И постарайтесь следов за собой не оставлять: ни там ветку сломать, ни еще что, ни костров разжигать. И не шуметь. Поняли? Услышите стрельбу — не паникуйте. Жив буду — догоню. Два дня меня не будет — идите по реке вниз. Там, сказывали, есть пороги. Так вот, как минуете энти пороги, вяжите плот и плывите аж до другой реки. А там… Я и сам не знаю, как там дальше. Разберетесь, чай, не маленькие. Ну, с богом!

И Плошкин вдруг привлек к себе Ерофеева, обхватил руками за плечи, тиснул раза два, ткнулся щекой в его щеку, отпустил, потом шагнул к Пашке и его тиснул и потрепал по голове. Отступил от них на пару шагов, снял шапку, поклонился.

— Так что, не поминайте лихом, робяты! Если в чем виноват перед вами — простите: не со зла, жизня заставляла. А теперь… идите! — махнул рукой и отвернулся.

Когда за спиной затихли шаги, Плошкин обернулся и проводил глазами две сиротливые фигурки, и смотрел до тех пор, пока парни не скрылись из виду. Они уходили, то и дело останавливаясь и оборачиваясь, будто ждали, что бригадир позовет их назад, а потом пропали из глаз как-то сразу, повернув за молодой ельник. Плошкин отер глаза рукавом, вздохнул, снова осторожно выбрался на гарь и затаился за корнями упавшей пихты.

Прямо перед ним расстилалась большая поляна в пестром узорочье первоцветов, ее пересекала, поднимаясь вверх, чуть приметная звериная тропа. Справа и слева стоял облитый солнцем лес, но не сплошной, а куртинами; за спиной же шли вверх по склону лишь отдельные пихты да ели, да низкорослый мрачноватый подрост, среди травы торчали серые валуны, еще выше лиловели заросли кедровника, за ними выцветшее полотнище гольцов, над гольцами чернели скальные выступы.

А над всем этим висело яркое закатное солнце.

Сидор Силыч был уверен, что преследователи пойдут по звериной тропе и непременно выйдут на поляну. Вот как они дойдут до вон того камня, так он и выстрелит. Конечно, надо бы поближе устроиться, чтобы наверняка, — хоть бы вон за тем бугорком, — но тогда у него не остается места для маневра. Хорошо, если их двое-трое, а если четверо-пятеро? А у него всего четыре патрона. Да и стрелял он давно, лет, почитай, пятнадцать назад, так что неизвестно, как получится. А когда-то был призовым стрелком, и на германской в его обязанности входило во время атаки снимать вражеских пулеметчиков.

Сидор Силыч уложил винтовку в развилку между корнями, прицелился несколько раз сперва в камень слева от тропы, потом в пенек, торчащий справа, тщательно совмещая прицельную рамку с мушкой, убрал из-под локтей веточки и камешки, долго укладывался поудобнее, раскинув ноги и уперев подошвы сапог в сдвинутую ими землю.

Ждать пришлось долго. Солнце за спиной оседлало хребет, лучи его скользили по склону сопки, тени вытянулись и загустели. Сидор Силыч решил уж, что преследователи миновали его стороной, потому что хоть и в гору, но ходоки они, должно быть, хорошие, и давно бы им следовало подняться сюда. Не исключено также, что решили заночевать внизу, у воды.

От напряжения у Плошкина стали слезиться глаза. Он вспомнил, что на германской ему перед атакой взводный давал сахару для остроты зрения, и, достав из туеса измятый кусок пчелиных сот, стал жевать сладкую массу, время от времени закрывая глаза, чтоб отдохнули.

И сладость меда, и запах весеннего разнотравья, нагретого солнцем, потянули память Сидора Силыча в родную сторону, на Рязанщину, в деревню под названьем Переверстенье. Там тоже сейчас все цветет, уже давно отсеялись, и зеленя вымахали, поди, будь здоров какие, а на огороде вокруг четырех ульев с утра до вечера гудит и гудит радостным гудом, будто какая-то часть самого Плошкина, рассыпавшаяся на множество живых комочков, носится над зелеными полями, садится на цветки и, переполненная жизнью, торжествует в вечернем воздухе, пропитанном запахами и непонятной грустью.

Как-то там сейчас, без него? Как дети, как жена его, Домна Егорьевна? Небось, затянули всех в колхоз, скотину побрали, а братан его меньшой, шелопут Федька, верховодит в деревне, наводя новые порядки. И-эх-хе-хе, жизня наша…

Солнце медленно убиралось за скалы, освещая поляну красноватым тревожным светом; тени расплылись, наполнились воздухом; из глубины долины, как опара из квашни, попер туман, поглощая деревья и скалы.

Протрубил олень. Рявкнул медведь, будто наступил на колючку. Свистнул сурок, ему откликнулся другой, третий. Прокаркал ворон на старой сосне, примостившейся на краю гари и пощаженной пожаром. Величественно проплыл невдалеке орел и перевалил на другую сторону хребта. Потом наступило затишье и бездвижье, по травам и кустам разлилась непонятная тревога, которая передалась и Сидору Силычу.

И тут что-то зашевелилось над поляной, медленно вылупляясь из туманной дымки, — птица не птица, зверь не зверь, — и стало расти, раскачиваясь из стороны в сторону. Вот уже различима голова в косматом малахае, вот показались плечи, из-за них — другая голова, вот уж и до пояса выбрались двое, и солнце опалило их лица багряным зловещим светом.

Сидор Силыч протер глаза, тихонько потянул на себя затвор винтовки, зная, как чутка горная тишина и как далеко слышен в ней каждый звук. Показался патрон, лег напротив черной дыры ствола, теперь тихонько вперед — слабый щелчок, и рукоятка затвора встала на свое место. Плошкин медленно перевел дух.

Двое уже вышли на поляну. До них метров триста. Идут ровно, беззвучно, будто не касаются ногами земли. Впереди низкорослый… не то мужик, не то баба в чудной одежке, за ним другой — уж точно мужик — чуть повыше ростом. Больше, похоже, никого.

Хорошо бы уложить обоих сразу, одним выстрелом. Ну, господи, благослови!

Мушка поползла и чуть заколебалась на груди идущего прямо на Плошкина низкорослого человека. Плошкин подвел под мушку прорезь прицела, чуть придавил спусковой крючок, задержал дыхание…

Выстрел ахнул, будто гром, и эхо понеслось по сопкам, отскакивая от скал и деревьев. Плошкин едва успел передернуть затвор, как двое уже пропали из глаз. Он отметил только, что упали они на землю не сразу, а поначалу быстро пробежали открытое пространство, а упали в тот момент, когда он начал изготавливаться ко второму выстрелу, — значит, люди действительно бывалые, не раз попадавшие в переделки, умеющие рассчитывать каждый свой шаг.

Ну как же это он промазал? Просто удивительно, как это он умудрился промазать с такого расстояния, мать их так и разэтак!

Надев на палку шапку, Плошкин чуть выставил ее в стороне, и в ту же секунду ударил выстрел, и палка дернулась в его руке, перебитая пулей.

Да-а, с этими держи ухо востро.

Сидор Силыч, извиваясь, ящерицей прополз меж камнями и обугленными пнями, добрался до куртины пихтача, приподнялся, надеясь с этой позиции разглядеть хоть кого-нибудь, но поляна будто вымерла.

Не выпуская ее из виду, где ползком, а где короткими перебежками, Плошкин стал спускаться вниз, рассчитывая выйти в тыл своим преследователям.

Игра со смертью началась по всем правилам военного искусства, и Плошкин понимал, что выиграет ее тот, кто окажется более хитер и решителен. Ну, промазал — что поделаешь! Если бы он хоть раз выстрелил из этой винтовки, узнал бы ее норов, тогда, может быть… Но он жалел патроны. И выходит — зря. Что ж, зато теперь будет действовать наверняка.

А в это время метрах в ста от поляны, в неглубокой лощине Игарка перевязывал Кривоносову левый бок, оцарапанный пулей. Делал он это молча, чувствовалось, что не в первый раз. Иногда Игарка чуть приподнимался и прислушивался, вглядываясь в сторону леса. Но все было тихо, даже ветер угомонился наконец и птицы примолкли.

Когда рана была смазана какой-то мазью, пахнущей хвоей, и обложена мягкими листьями какого-то лопушистого растения, Игарка поверх гимнастерки обвязал грудь Кривоносова широкой холстиной, молчаливо отвергнув предложенный бинт, и заколол ее рыбьей костью.

Худо-бедно, а на все это ушло минут двадцать-тридцать, и, разумеется, стрелок, если его не убил или не ранил Игарка, уже ушел. Догонять его сейчас не имело смысла: солнце скрылось за сопкой, а ночь — не время для охоты.

Стрелок, однако, мог и не уйти, а дождаться, когда они себя выкажут, чтобы попытаться напасть на них еще раз. Поэтому оба молчали и обменивались знаками.

Когда совсем стемнело и на небо высыпали крупные звезды, а узкий серпик месяца едва выглянул из-за дальнего хребта, Игарка покинул лощинку, двинулся к темнеющим на фоне неба деревьям, время от времени издавая хриплый крик рыси.

Он знал по опыту, что каторга, плохо или совсем не знающая тайги, поверит, что это рысь или еще какой-то страшный зверь, и каким-то образом выкажет свое присутствие.

Так Игарка поступал не раз: люди начинали нервничать, стучать палками по дереву, стараясь отпугнуть неизвестного хищника. Иногда зажигали костер: страх перед неизвестностью бывал сильнее осторожности.

Замирая время от времени, издавая хриплые крики и вслушиваясь в ответные звуки, Игарка добрался до древостоя, пощаженного огнем, вдоль опушки поднялся вверх, ему даже откликнулась настоящая рысь с противоположного хребта, но человек ничем себя не выказал. Он или ушел, или не поддался на Игаркины ухищрения.

И Игарка вернулся к Кривоносову.

— Однако, дождик будет, — тихо сообщил Игарка, будто специально ходил узнавать у кого-то погоду. И добавил бесстрастным голосом: — Дождик — хорошо, каторга плохо ходи, много следы делай, мало смотри, мало слушай. Совсем пропадай.

Костра они разжигать не стали, поужинали сухарями с икрой и сушеным мясом и, укрывшись брезентовым дождевиком, уснули чутким звериным сном.

Пашка Дедыко и Димка Ерофеев ушли совсем недалеко от того места, где они расстались с Плошкиным. Они продрались через кедровник, перевалили через хребет, и тут Пашка остановился и выжидательно оглянулся назад. Димка тоже остановился, но смотрел вниз, смотрел с неуверенностью и тоской. Ниже лежали зеленые поляны, из травы торчали огромные валуны и острые выступы скал, до леса вообще было еще шагов триста-четыреста, он чернел непроницаемой шкурой какого-то огромного лохматого зверя, притаившегося за скальными наростами, медленно погружающегося в туман. Самому погружаться в этот туман, казалось Димке, все равно, что шагнуть в ледяную воду во время ледохода.

Как всегда в трудные минуты Димка почувствовал низ живота и тупую боль в изуродованной пипиське. Идти ему никуда не хотелось, хотелось лечь прямо вот здесь, на открытом месте, а там будь, что будет, потому что смысла в движении в неизвестность он теперь, после всего пережитого, не видел никакого.

Пашка потоптался на месте и вдруг заявил, что дальше не пойдет, потому что если дядько Сидор вступит в бой с энкэвэдистами, то ему может понадобиться помощь.

— Да какая от нас помощь? — без особой уверенности попытался вразумить товарища Димка Ерофеев, увидев в предложении товарища еще большую опасность, чем в движении вперед. — У нас и оружия-то нету. Не с лопатой же против винтовки — даже смешно.

— Ничого, — упрямо стоял на своем Пашка. — Дядьку Сидора могуть поранить… Що тоди? Вин усих энкэвэдистов порешит, а його поранят, ось мы йому и споможимо. Ни, ты як хочешь, Дмытро, а я дальш нэ пиду.

Димка не стал спорить: ему было, в сущности, все равно. К тому же он понимал, что если они не смогли вместе с бывалым Плошкиным уйти от погони, то вдвоем с Пашкой им не уйти и подавно. Его охватило такое же тупое равнодушие, какое он испытал после подписания бумаги с признанием своей вины, страшась новой встречи с Сонькой Золотой Ножкой. Он мотнул головой и затравленно огляделся, будто Сонька притаилась где-то поблизости.

И они остались, предварительно найдя себе укромное местечко под корнями старой, искривленной ветрами сосны, которая, как оказалось, прикрывала довольно вместительную каменную нишу.

Солнце с их стороны еще светило во всю, когда до них долетели раскаты двух выстрелов, после которых установилась мертвая тишина, так что казалось, что дело не в тишине, а в том, что они оглохли сами, и Пашка, будто проверяя себя, время от времени запускал в ухо палец и с ожесточением вращал его там.

Парни сидели в своей норе, чутко вслушивались в тишину и таращились во все глаза сквозь переплетение корней в ту сторону, где едва заметная звериная тропа выбиралась из кедровника и, попетляв по разнотравью среди валунов и острых выступов скал, ныряла в пихтовые заросли. На этой тропе должен показаться либо Плошкин, либо преследователи.

Но не показывался никто. Пылали в закатном огне скалы, тлел кедровник, какие-то птицы бесшумно проносились в неподвижном воздухе, а из кедровника текли осторожные звуки непонятной жизни: то возня, то писки, то потрескивание веток.

Вот уж и совсем стемнело, а Плошкин все не шел и не шел. Чтобы самим отправиться на его поиски в такой темноте, не могло быть и речи. И парни, устав от ожидания и тревог, уснули, прижавшись друг к другу, как два горных сурка, прячущиеся от орла.

Едва небо посветлело, как Игарка бесцеремонно растолкал Кривоносова.

Сыпал мелкий дождь. Тайга пробуждалась. Пробовали свои голоса птицы, стучал дятел, прямо над головой парил орел, описывая круги, снижаясь все ниже и ниже, но, заметив внизу шевелящихся людей, резко отпрянул в сторону и пропал из глаз.

Где-то поблизости прокаркал ворон.

Игарка высунулся из лощины и, не поднимая голову выше травы, осмотрелся: никакого движения. Было ясно, что орел и ворон проявили любопытство именно к ним. И пусть. Вряд ли каторга, если он где-то поблизости, придаст этому значение. Однако он, скорее всего, ушел, иначе орел в первую очередь заметил бы его: Игарка был уверен, что люди чужого народа не могут так знать тайгу и так в ней укрываться, как это делают ее исконные жители, да еще так, чтобы он, опытный охотник и следопыт, этого не заметил. Нет, конечно, встречаются и среди русских неплохие охотники, но куда им до Игарки.

Проверив рану Кривоносова — она оказалась чепуховой и уже взялась корочкой, Игарка сменил мазь и листья, снова затянул поверх гимнастерки холстинную повязку.

Укрывшись брезентовым дождевиком, они поели, — быстро, но плотно. Потом покурили, выдыхая дым в траву и разгоняя его руками.

— Твоя, начальник, сиди здесь маленько, Игарка ходи и смотри делай, куда каторга ходи, — тихо заговорил Игарка, вытряхивая из трубочки пепел. — Потом ходим вместе. Хорошо будет.

— Давай, — легко согласился Кривоносов. — Только учти: тот, который стрелял в нас, мужик опытный, воевал. Он, может, нас в кедрачах поджидает.

— Ничего, однако. Игарка тоже опытна, тоже воевал.

— Где же это ты воевал? — удивился Кривоносов.

— Тайга воевал делай. Семенов воевал, партизан воевал. Плохой люди поселок приходи, кушать бери, баба бери, лодка бери, ружье тоже бери. Шибко плохо делай якута. Игарка за ним ходи, стреляй. Вот сколько человек, однако, стреляй делай, — показал Игарка восемь пальцев.

— Да кто ж они были-то? Красные или белые?

— Моя не знай. Плохой люди тайга ходи. Плохой люди — черный медведь-шатун есть: спать зима нету, тайга ходи, всем плохо делай. Его надо стреляй делай. Тогда всем хорошо: якута хорошо, становой хорошо, руски тоже хорошо.

— Вот и пойми тебя, — хмыкнул Кривоносов. — Да тебе, как я погляжу, что белые, что красные, лишь бы тебе хорошо было.

— Ничего, однако, — согласился Игарка. — Моя хороши люди плохо делай нету. Игарка хороши люди есть, — закончил он убежденно. И добавил: — Однако, твоя отдыхай маленько.

Приподнявшись, Игарка надергал пучки трав и рассовал под какие-то шнурочки и завязочки на своем малахае и зипуне, став похожим на копешку сена, сразу раздавшись вширь чуть ли ни вдвое. Выбравшись из лощинки, согнувшись, почти касаясь руками земли и волоча над нею свою длинную винтовку, медленно двинулся в сторону леса, часто останавливаясь и надолго замирая. Через минуту он будто растворился в серой мути среди черных пеньков и камней.

Плошкин очнулся от тяжелого сна и долго пялился в серую мглу, не понимая, то ли еще ночь, то ли ненастное утро. За шиворот ему капнуло с ветки, он вздрогнул — сна как не бывало.

Плошкин лежал в буреломе на краю леса. Пожар когда-то прошел здесь ровным фронтом, как четырехлемешный плуг за трактором "фордзон", лишь опалив часть деревьев, торопясь скорее добраться до вершины хребта. Отсюда, где затаился Плошкин, хорошо видна поляна, гари, край кедровника и очень смутно — каменистые гольцы. И та вывороченная с корнем пихта, откуда он стрелял.

Вчера вечером эти двое как в воду канули, но не могли они уйти далеко, не могли: затаились, небось, где-то рядом и тоже выжидают. Им, если здраво рассуждать, и невыгодно уходить, не выяснив, кто стрелял и куда он подевался. Наверное, про Плошкина они знают: прохвессор выболтал или грузинец. И про винтовку с четырьмя патронами — тоже.

Хотя… откуда им знать про патроны-то? Сидор Силыч никому не говорил о том, сколько у него патронов. Даже Пашке Дедыко. Просто так не говорил, на всякий случай. У него мог быть и один патрон всего, и целая пригоршня. Поди знай! А от этого многое зависит в поведении преследователей. Они, само собой, должны думать, что у него патронов куры не клюют. Зачем им рисковать? И вести себя будут соответственно. Теперь для него главное — терпение. Теперь сам Плошкин должен превратиться из дичи в охотника.

Невдалеке от него среди ветвей старой искривленной сосны возились два черных ворона и о чем-то переговаривались на своем птичьем языке. Там у них гнездо. Птицы — Плошкин это знал — первые указчики на всякое изменение в окружающем их мире. Тем более — ворон: птица сторожкая, потаенная, зоркая.

Плошкин медленно, чтобы не привлечь внимания воронов, поменял положение тела и стал вглядываться в застилаемое мутью пространство. А на нем будто все вымерло.

Постепенно светлело.

Появился орел. Он пролетел низко над гарью вверх, тяжело взмахивая широкими крыльями и поворачивая голову то влево, то вправо. С сосны слетел один из воронов и потянул вслед за орлом. Орел на какое-то время пропал из виду, перевалив через хребет, потом появился вновь, но уже на приличной высоте и стал описывать круги над одним местом чуть в стороне от поляны.

Ворон тоже полетел было туда, но как-то странно и резко затормозил свой полет, развернулся и, тревожно прокаркав, вернулся на сосну. Вслед за ним и орел скользнул в сторону и пропал в дождевой завесе. Все это неспроста.

Время тянулось медленно. Но Плошкин умел ждать. Иначе бы не выжил ни на фронте, ни в тюрьме, ни в лагере, ни на пересылке. Кто не умел ждать, тот сходил с ума. Или делал глупости. Мало ли.

Когда среди обгорелых пеньков что-то вдруг шевельнулось, Плошкин замер и даже перестал дышать. Это что-то, круглое и косматое, медленно двигалось от пенька к пеньку, от камня к камню, останавливаясь и замирая, и было похоже на медведя-однолетку, ищущего чем бы поживиться. Не сразу Плошкин догадался, что это человек, утыканный травой.

Впрочем, на фронте он и сам не раз применял подобную маскировку. Дело обычное. Значит, те двое его опасаются и считают, что он не ушел и где-то затаился. А может, думают, что убили, выстрелив тогда в шапку, и теперь решили проверить.

Точно: косматое чудище достигло вывороченной пихты и надолго там задержалось. Потом двинулось в сторону леса и пропало из глаз. Плошкин на всякий случай изготовился. Но где второй?

Дождь усилился.

Парней тоже разбудил дождь. Какое-то время им удавалось спасаться от него тем, что, сжавшись в комочки, они втиснулись в глубину ниши, но вскоре холодные капли, стекая по наклонному потолку, достали их и там.

Сон прошел. А когда зэк не спит и не работает, он ест. И парни принялись за икру: с утра они всегда ели больше икры, потому что ее неудобно есть на ходу. Поев, попили дождевой водицы, скопившейся в каменной чаше. Потом по одному сбегали по нужде в сторону от ниши и от тропы, по-звериному зарывая кал, чтобы запахи не навели на них ни зверя, ни человека. Сказывалась Прошкина школа.

На тропе пусто. Противоположного хребта не видать, не говоря уже о вершине горы, которая служила им ориентиром.

Пролетел орел, да так низко, что видны его круглые глаза и поджатые к хвосту изжелта-серые лапы.

Парни сидели бок о бок. Ерофеев сумрачно глядел прямо перед собой, не шевелясь и будто даже не дыша. Пашка Дедыко, наоборот, ерзал, вздыхал, проявляя явное нетерпение. Наконец он не выдержал:

— Що, ось так и будэмо сыдэть, як тэи стары деды у шинке?

— А что ты предлагаешь? — не сразу откликнулся Ерофеев, привыкший подчиняться другим и делать лишь то, что ему прикажут. — Если Плошкин жив, он скоро должен придти, если его убили, то скоро придут они. Может, они нас не заметят и пройдут мимо. — Ерофеев подумал немного и продолжал сдавленным шепотом: — Ты посуди: они знают, куда мы идем — Каменский им наверняка рассказал. Значит, пойдут к горе. А мы пойдем… мы пойдем в другую сторону, чтоб не встретиться с ними. Так что нам лучше здесь подождать. Да и дождь смоет все следы…

Прошел еще, может быть, час. Все так же шелестел по камням и хвое разлапистой сосны дождь, прозрачные капли стекали по бронзовым корням, сходились вместе, звучно шлепались в каменную чашу; бездействие и неизвестность томили деятельного Пашку Дедыко.

— Що — так и будэмо сидэть на однем мисцэ, як тэи куры на шестке? — снова завел он свое, зябко передергивая плечами. — Щоб вони нас тута поубивалы? Ни, я так нэ согласный, — упрямо мотнул Пашка своей круглой головой. — Трэба пидти та побачить, що воно тамо такэ приключилось. Ось у мени яка думка. Що як дядьку Сидора поранили, и вин лежить и нэ може итить? Що тоди? Може, вин двух энкэвэдистов убив, а их бильш и не було. Я пиду, а ты тута пидожди трохи.

— Только ты сперва спустись вниз, будто идешь снизу, — посоветовал более рассудительный Ерофеев. — И наступай только на большие камни, чтоб не оставалось следов. И еще: дальше кедровника я тебе не советую ходить. Как выйдешь из кедровника, тут тебя сразу и засекут. Имей это в виду.

— Нэ вчи, нэ малэнький.

С этими словами Пашка тихонько выбрался из ниши и, пригибаясь, пошел вниз, иногда прыгая с камня на камень. Вскоре он пропал из виду, а еще минут через пятнадцать-двадцать появился на тропе, медленно и осторожно приближаясь к кедровнику.

Игарка обследовал место за вывороченной с корнями пихтой и обнаружил там стреляную гильзу, палку, перебитую его пулей, траву, примятую долго лежавшим на одном месте человеком, и подивился его хитрости. Потом следы ползшего к лесу стрелка привели Игарку на нетронутую пожаром опушку, здесь он обнаружил следы еще двух человек. На этом месте все трое стояли какое-то время, толклись, надо думать, совещались, что делать дальше.

Следы первого повернули вниз и пропали среди травы и деревьев. Ясно, что человек этот, стрелявший в них, и сейчас где-то внизу, может, вон в том буреломе. Так пусть там и сидит. Рано или поздно он выберется оттуда и сам придет к Игарке.

Следы двух других повели Игарку вверх, к кедровнику. На этот раз каторга шла след в след, правда, не совсем умело это делая, но следы были менее заметны.

На осыпях и гольце следы пропали совершенно, но это не обескуражило Игарку. Пригнувшись, держа винтовку перед собой, он медленно пробирался сквозь заросли кедровника, то и дело замирая и вслушиваясь в монотонный шум дождя.

Горная трясогузка вспархивала впереди, не далее двух метров, рассчитывая, что он, такой большой, непременно будет спугивать насекомых. Она взлетала, садилась, подергивая полосатым хвостиком, попискивала, что-то хватала клювом. Потом испуганно тренькнула, сорвалась и улетела.

Игарка присел и затаился: кто-то поднимался вверх, шебарша каменьями.

Вот из-за скалы вышел молодой парень, постоял, послушал, двинулся дальше. Оружия у него не было, лишь конец топорища торчал из-за спины, заткнутый за пояс. Парень миновал Игарку, никто больше не показывался.

Игарка выступил из своего укрытия и кашлянул.

Парень присел от страха, медленно обернулся. Увидев Игарку, захлопал широко раскрытыми черными выпуклыми глазами, пухлые губы его, обметанные юношеским темным пушком, дрогнули в неуверенной улыбке. Затем парень медленно выпрямился и уставился на Игарку с неподдельным удивлением и любопытством.

— Тю-у! — произнес он, и лицо его расплылось от припухлого носа во все стороны, источая добродушие и покладистость. Казалось, что он вот-вот расхохочется. — Ты хто такый будэшь? Га?

— Моя Игарка будет, — ответил Игарка бабьим голосом, что показывало его доброжелательность по отношению к незнакомцу, и, опустив винтовку, тоже улыбнулся, простодушно и доверчиво: парень ему как-то сразу же понравился, хотя в жизни своей Игарка повидал всякую каторгу, и среди них были, на взгляд Игарки, весьма привлекательные молодые люди.

— Моя твоя лови, моя твоя лагерь веди. — На этот раз голос был другим, вполне мужским.

— На що мэни у лагэрь? — удивился Пашка еще больше, не в состоянии связать этого чудного человечка с неумолимыми и безжалостными преследователями. — Я нэ хочу у лагэрь. Ты що? У лагэрь… — И вдруг глянул с подозрением и весь сжался, будто приготовился к прыжку. — А идэ дядько Сидор?

— Игарка дятько Сидор стреляй делай. Дятько Сидор маленько помирай.

Игарка снова улыбнулся, выказав все свои крупные желтые зубы. Ему все больше чем-то нравился этот лупоглазый, белозубый парень, и он не хотел огорчать его сообщением, что Сидор Плошкин, который, как понял из рассказа профессора Игарка, насильно угнал этих людей из лагеря, еще жив.

— Яа-ак цэ — стреляй? — опешил Пашка. — Цэ ты стреляй дядьку Си-идора-а? — И ткнул для убедительности в сторону Игарки пальцем.

— Моя, однако, маленько стреляй делай, — радостно покивав головой, еще шире улыбнулся Игарка. — Моя твоя стреляй нету, моя твоя жалей. Игарка — хороши люди, шибко хороши люди. — И опять в голосе якута зазвучали бабьи нотки.

— Ах-х!.. Ах ты гнида косоглаза! — воскликнул Пашка с изумлением, все еще не веря, что это вот чучело могло убить дядьку Сидора, такого разумного и крепкого мужика. Он выхватил из-за пояса топор. — Та я ж тэбя, погана твоя душа!..

Но Пашка не успел сделать и двух шагов, как Игарка вскинул винтовку и воскликнул с угрожающей хрипотцой:

— Твоя стой, моя стреляй делай! Ходи не надо, однако!

— Ходи-стреляй! Ах ты, мать твою! — совсем взбеленился Пашка, взмахнул топором и с воплем кинулся на Игарку.

Точно так же когда-то он безоглядно кинулся с топором на милиционеров и хуторских активистов, когда те пришли раскулачивать многолюдный курень Дедыко. Но тогда Пашку сбили с ног, повязали и отправили на суд в станицу Белореченскую.

И на сей раз Пашке не удалось воспользоваться топором: пуля вошла ему прямо в лоб, прямо над переносицей, а выстрела Пашка так и не услыхал. Он крутнулся на месте и рухнул навзничь, выронив топор и широко раскинув руки. Его черные, слегка выпуклые хохлацкие глаза уставились гневно в пасмурное небо, словно небо было виновато в его неудавшейся жизни и в такой ранней смерти.

Игарка опустил винтовку и с сожалением покачал головой: видят духи неба и гор, камней и деревьев: он не хотел убивать этого парня.

Вздыхая и бормоча, Игарка присел на корточки в нескольких шагах от убитого им человека, согнулся, расправил малахай, чтобы не капало на лицо, вытащил трубочку, набил ее табаком и закурил, с печалью глядя в мертвое лицо парня.

Смутные мысли теснились в голове старого якута. Когда-то у него тоже был сын, но его убили красные партизаны, убили за то, что он вывел из тайги отряд семеновцев, со всех сторон окруженный этими партизанами. А почему ж ему было не вывести этот отряд, если его об этом попросили и дали сразу же всякого товару и патронов? Мужчины рода Игарки всегда помогали тем, кто их об этом просил, потому что никто не знал тайги так хорошо, как они.

Красный командир почему-то думал по-другому: он велел связать сына Игарки и забрать с собой.

Игарки на ту пору не было в поселке, он вернулся на другой день и сразу же отправился по следу партизан. Сына он нашел неподалеку от поселка, застреленного в упор, в спину. Игарка отомстил красным партизанам, выследив и застрелив из засады их командира.

Потом пришли белые, ограбили поселок, многих убили. Теперь уже им жестоко отомстил Игарка, застрелив их командира и еще семерых солдат — по одному за каждого убитого соплеменника: именно так повелевали законы предков.

Игарке все равно было, красные или белые, лишь бы они не мешали им жить по этим самым законам.

В конце концов в тайге окончательно утвердилась советская власть, Игарка снова стал ходить в сопки с геологами и геодезистами, ловить беглую каторгу: каторга часто нападала на якутов, отнимая у них последнее, насилуя и убивая. Правда, теперь за поимку или убийство каторги давали меньше всяких товаров, чем при старой власти, но наказать власть, как и в прежние годы, Игарка не мог: она была чем-то вроде таинственных духов гор, которые могли творить все, что им заблагорассудится, и народу Игарки оставалось лишь молиться им и просить о милости.

Павел Кривоносов, несмотря на свою молодость, был опытным охотником на людей. Конечно, не таким следопытом, как Игарка, и, может, не таким метким стрелком, но если бы ему пришлось самому охотиться на Игарку или, наоборот, убегать от него, неизвестно, кто кого бы одолел. Пашке казалось, что одолел бы он, а не Игарка. Потому что… Потому что отец всегда говорил Пашке: если человек не уверен в своих силах и своей правоте, он проиграл, еще даже не ввязавшись в драку. А Пашка в своей правоте не сомневался никогда и в драку ввязывался не задумываясь.

Для Павла отец был всем: и родителем, и наставником, и другом. Приятелей у Пашки не водилось. В поселке Пашку опасались даже взрослые. И все после одного, как казалось тогда Пашке, нелепого случая.

Однажды в школе подрались пацаны, и Пашка тоже оказался втянутым в эту драку. Дело вроде обычное, но так уж вышло, что именно ему, Пашке Кривоносову, досталось больше всех: и лицо раскровянили, и железкой пробили голову.

Отец встретил Пашку на улице: шел куда-то по своим делам. Расспросил. И тут же занялся дознанием: кто и зачем так обошелся с его сыном. На другой день арестовали двоих отцов из тех пацанов, что участвовали в драке.

Пашка, как ни мал еще был, догадался, что этот отцовский поступок сделает его совершенно чужим в родном поселке. Он разбудил отца среди ночи и спросил, зачем тот так поступил. Отец не прогнал его, не накричал, а потерев заспанное лицо ладонями и закурив, долго и терпеливо объяснял Пашке, что такое классовая борьба и как она может проявиться там, где ее вроде бы и не должно быть.

— Ты думаешь, Павлуха, это они тебе фонари под глазами наставили и башку пробили? Не-ет, брат, ошибаешься! Это они фонари наставили и башку пробили советской власти. А кто, спрашивается, есть советская власть у нас в поселке в настоящий текущий момент? Соображаешь? Я и есть советская власть, твой отец, который борется, не покладая рук, со всякой контрой. И всякая контра должна знать, что даже косой взгляд в сторону советской власти не останется безнаказанным. Иначе, брат, нельзя, иначе сожрут и выплюнут. Да и при старом режиме попробовал бы ты набить морду сыну исправника… А? Сразу же угодил бы в кутузку. А то и дальше. — Помолчал, о чем-то думая, закончил жестко, как отрубил: — Власть должна себя блюсти: на то она и власть. Советская власть — наособицу. Потому что это власть простого рабочего народа, а нас, рабочих, за людей никогда не считали, и каждый помыкал нами, как хотел. Потому те, кто раньше были наверху, нынче злятся и всячески вредят нашей рабочей власти. Так-то вот, Павлуха.

Тогда Пашка не поверил отцу: мудреными показались ему его рассуждения, этак теперь Пашке и подраться ни с кем нельзя будет. Но вскоре после того ночного разговора неизвестные напали на Пашкину мать, возвращавшуюся домой с собрания поселковых женщин-активисток, избили ее, и мать, пролежав в горячке несколько дней, померла.

Пашка любил свою мать, тихую, ласковую, безответную, во всем следующую за своим мужем, Пашкиным отцом. У нее он находил утешение своим детским горестям и обидам, робкую, ненавязчивую ласку. С ее смертью кончилась для Пашки прежняя беззаботная жизнь. А когда они с отцом возвращались с похорон домой и шли по пустынным поселковым улицам под сумрачными взглядами из-за занавесок, в Пашкиной голове что-то повернулось, и он не то чтобы понял, а почувствовал, что отец прав, что все люди, которые их окружают, есть враги советской власти, следовательно, и враги самого Пашки. Поэтому он не должен им прощать ничего, даже косого взгляда.

Теперь Пашка ходил по родному поселку с таким видом, словно весь этот поселок с его избами, банями, скотом и людьми принадлежал ему, Пашке Кривоносову, и его отцу. Ну, еще, может быть, пяти-шести человекам, что заседают в совете и работают в отцовой чеке. Пашке было сладко замечать, как даже взрослые озираются на него и уступают ему дорогу. Именно с тех пор в Пашке появилась уверенность в себе и сознание, что что бы он ни делал, он все и всегда делает правильно, потому что он часть этой самой советской власти, которую мало кто любит, зато все должны бояться.

Павел был абсолютно уверен, что Плошкин находится где-то рядом. Сам бы Павел на его месте поступил точно так же. Уж коли они сблизились на короткое расстояние, то вооруженному человеку, — тем более с таким военным опытом, как у Плошкина, — надо поворачиваться к опасности лицом и попытаться ее если не ликвидировать, то хотя бы остановить и выяснить, что она из себя представляет.

Плошкин теперь знает, что преследователей двое, следовательно, у него появился шанс. При этом он наверняка своих молодых и невооруженных подельников отправил дальше, договорившись с ними встретиться… ну, хотя бы у реки. Впрочем, не исключено, что они ждут его где-нибудь поблизости, но это уже не имеет ни малейшего значения. В любом случае надо ждать, как Плошкин поведет себя при появлении Игарки. Станет стрелять? Пойдет за ним следом?

Вряд ли: он будет ждать до тех пор, пока не объявится второй, чтобы действовать наверняка.

Павел Кривоносов тоже утыкал себя пучками трав и зелеными веточками, затем пополз вверх по лощинке, пока не добрался до кедрачей. Здесь его и застал выстрел Игарки.

То, что это стрелял Игарка, Павел не сомневался: звук выстрела его старинной винтовки был раскатистым и гулким. Ответного выстрела не последовало, и Павел решил, что Игарка убил-таки Плошкина, потому что вряд ли в такой близости от места стычки могли находиться другие беглецы: в этом не было логики. Да и не стал бы Игарка стрелять в безоружных людей без крайней на то нужды.

Пока Кривоносов полз, он разбередил себе рану: под рубахой стало мокро и липко. Павел лег на бок и расстегнул телогрейку. Сунул руку под рубаху — точно: рука оказалась в крови. Он достал из-за пазухи индивидуальный пакет, разорвал его и напихал под повязку марлевых тампонов. После этого застегнулся и хотел уже подняться на ноги, как вдруг услыхал торопливые шаги: кто-то поднимался по осыпи буквально в нескольких десятках метров от лощинки, где притаился Пашка, ступая на мокрые камни тяжело и неумело. Это не мог быть Игарка.

Павел замер. Шаги стали удаляться и наконец стихли. Павел осторожно загнал патрон в ствол своего карабина, приподнялся и вгляделся сквозь ветви кедрача в ту сторону, где смолкли шаги. Там никого не было. Тогда он тихонько двинулся сквозь кедрачи, готовый каждое мгновение либо упасть на землю, либо выстрелить, либо то и другое одновременно.

Игарка сидел на корточках, трубка его погасла, дождевые капли стекали по малахаю, по поникшей траве на плечах и спине. На Игарку вдруг навалилась усталость, он почувствовал всем своим телом тяжесть прожитых лет, вздыхал и думал, что пришла и его пора уйти в поселок предков, что он и так очень много убил на своем веку и волков, и медведей, и рысей, и оленей, и людей, и соболей, и белок — больше, чем другие охотники его рода. Нельзя в этой жизни быть слишком жадным: духи не любят жадных людей, от них скудеет тайга, пропадает зверь и птица.

Жаль, что у него нет сына, которому бы он мог передать свою винтовку и охотничий участок. Очень жаль… Может, и убитый им парень был последней надеждой другого старика, который живет где-то далеко-далеко — на краю света и тоже готовится в поселок предков…

"Игарка не хотел стреляй твой сын, бачка", — мысленно обратился Игарка к неизвестному ему старику-отцу, такому же одинокому, как и сам Игарка, уверенный, что это обращение обязательно будет услышано.

Затем он отстегнул от пояса флягу и глотнул спирта. Огненная вода обожгла внутренности, окутала теплом тело. Игарка снова набил табаком трубочку, закурил и тихонько запел песню предков.

Он пел ее без слов — просто мычал, а слова жили где-то в глубинах памяти, не будоража язык своим тайным смыслом и потому не становясь достоянием злых духов, которые могут использовать эти слова против Игарки и его родственников.

То, о чем пел Игарка, простиралось перед его глазами и жило в нем всегда. Но слова выдумал не он: они существовали среди его народа великое множество лун, Игарка лишь добавлял к ним нечто свое, заветное, о чем не могли знать предки:

Ерофеев видел, как человек, застреливший Плошкина, перевязав себя и повозившись некоторое время над убитыми, повернулся и пошел назад, в гору. Только теперь до Димки дошло, что он остается совсем один-одинешенек среди этих необозримых, враждебных ему пространств и сам должен куда-то идти и что-то и зачем-то делать. Последний человек, который мог как-то повлиять на желания и поступки Ерофеева, уходил все дальше и дальше, постепенно растворяясь в пелене дождя.

В своей еще короткой жизни Димке ни разу не приходилось принимать самостоятельных решений: все заранее в его поступках было предрешено независимым от него ходом событий. Он привык следовать за другими, часто даже не понимая, куда и зачем, но никогда у него и в мыслях не было противиться этому положению вещей и проявлять какую-то самостоятельность.

Когда Димке исполнилось двенадцать лет, то есть сразу после окончания четырехлетки, отец привел его в мастерскую по ремонту всякой металлической рухляди, которых в то время — в двадцать четвертом году, в разгар нэпа — в Питере пооткрывалось на каждом шагу, поставил его рядом с собой за верстак и стал учить премудростям слесарного дела.

Когда вновь стали открываться заводы, отец потребовал у хозяина мастерской расчет и ушел вместе с Димкой на завод, хотя Димке и в мастерской было не плохо, но на заводе, как сказал отец, значительно лучше, потому что там много народу, там коллектив, а коллектив — это великая сила.

На заводе Димку привлекли в комсомол, заставили учиться в школе рабочей молодежи, а когда он закончил восемь классов, направили повышать свое образование на рабфак.

В те времена в разгаре были дискуссии о выборе пути, о том, кто прав — Сталин или Бухарин, Троцкий или Каменев, или еще кто, по Марксу и Ленину ведется социалистическое строительство или это только видимость марксизма-ленинизма, надо ли продолжать нэп или пора его прикрывать. Все это Димка слушал, кое-что мотал на ус, но в тонкости не вдавался.

Когда же поступил на рабфак, от споров уходить уже было нельзя. Надо было вставать на чью-то сторону, а поскольку ни у него одного в голове образовалась самая настоящая каша, поскольку на рабфаке основоположников читали мало, а все больше газеты да слушали всяких лекторов-пропагандистов, принадлежавших то к правым, то к левым, толковавших историю, Маркса и текущие события всяк по-своему, кто-то и предложил создать кружок по дополнительному и самостоятельному изучению марксизма-ленинизма, так сказать, от корки до корки и самим постичь смысл текущей жизни.

Это был первый кружок у них на рабфаке, чем они очень гордились. Гордился этим кружком и Димкин отец, Акинф Савватеич, лишившийся кисти одной из рук во время рубки металла на гильотине. Ерофеев-старший был ярым сторонником социализма; нэпманов, которые все позахапали, и всяких оппозиционеров ненавидел лютой ненавистью, за успехами сына следил ревностно, постоянно вдалбливая ему в голову, что только образованные рабочие люди и могут построить коммунистическое общество, а всякая антеллигенция есть вредители и притеснители рабочего человека.

К концу двадцатых события приняли стремительный и самый неожиданный оборот: высылка за границу Троцкого, отстранение от дел Зиновьева и Каменева, наконец, объявление Бухарина правым уклонистом, то есть низвержение с вершин власти известных всей стране революционеров и соратников Ленина, которые, как оказалось, почили на лаврах прошлых заслуг и забыли, зачем рабочий класс совершил Великую Революцию. Но и после того, как все эти уклонисты были развенчаны, а партия и страна окончательно и бесповоротно взяли курс на индустриализацию промышленности и коллективизацию сельского хозяйства, они в своем кружке все еще не могли придти к окончательному выводу, по Марксу все это случилось, или нет.

И тут их всех — все девять человек — арестовали перед новым годом будто бы за создание контрреволюционной организации и антисоветскую пропаганду.

Димке, как выяснилось впоследствии, повезло меньше других: его допрашивала сама Сонька Золотая Ножка, любительница отбивать мужские детородные члены каблуком своей туфли, но не всякие, а самые выдающиеся по своим размерам, так что одного допроса Димке хватило, чтобы он подписал признание в контрреволюционном заговоре.

Потом короткий суд, вагон с железными решетками на окнах, и уже в феврале, в самую лютую пору, Димка очутился на золотом прииске в бригаде Плошкина. И получилось так, что большинство его сверстников-рабочих проблемами социалистического строительства особенно не мучилось и осталось на свободе, а его зачем-то понесло в марксистский кружок, будто от того, будет он знать, что делается и зачем, события потекут совсем в противоположном направлении.

При этом Димка не был самым активным членом этого кружка, он там больше слушал, часто мало что понимая в премудростях ученого языка. Но он был старательным и больше всего боялся отстать от других. Зато к своему несчастью обладал выдающимся мужским достоинством, о чем, впрочем, до той поры даже и не подозревал, потому что было ему не до девок, а в бане он всегда инстинктивно прикрывался веником или шайкой. Вот и получается, что если какой человек имеет что-то отличное от других, то непременно за это отличие наказывается. Поэтому лучше всего, когда у тебя все, как у всех. Но такие выводы из своего жизненного опыта пришли Димке в голову далеко не сразу, они еще ждали его впереди.

Димка Ерофеев выбрался из ниши под сосной и на негнущихся, отсиделых в неудобном положении ногах подошел к убитым. Валялись винтовки, тускло отблескивали жиром рассыпанные патроны, но Ерофееву даже в голову не пришло вооружиться, хотя он был "ворошиловским стрелком" и с трехсот метров из винтовки выбивал почти восемьдесят очков из ста.

Вид мертвых не привел Димку в состояние отчаяния большее, чем одиночество: мертвых за свою еще короткую жизнь он насмотрелся немало, а вот одному-оденешенькому, да еще в тайге, да в полном безлюдье, оказаться ему не доводилось ни разу в жизни.

Впрочем, он к этому и не стремился. Рабочий барак, где Димка увидел свет, потом переселение в коммунистическое общежитие, бывший доходный дом купца Скоробогатова, и над всем этим — улица с шумными ватагами ребятишек, завод с тысячами рабочих, живущих одной жизнью и думающих одни думы, школа и комсомол, рабфак и… тюрьма, пересылка и, наконец, зона и рудник… — все приучало и приучило-таки Димку к жизни среди людей, к жизни плотной, тесной, когда чувствуешь не только плечи и бедра других, но и ощущаешь их запахи и даже бурчания в животах.

Эта тесная жизнь, помимо всего прочего, приучила Димку к подчинению писаным и неписаным законам общежития, выработало в нем способность к быстрому приспособлению к обстоятельствам и среде. Другой жизни Димка не знал, другой жизни он не хотел и боялся. Более того, он и его товарищи по заводу и рабфаку даже гордились этим — тем, что именно это свойство рабочей массы подметили Маркс и Энгельс и так гениально использовали Ленин и Сталин для победы нового общественного строя.

И вот теперь — полное одиночество… Да что же он с ним будет делать? Зачем оно ему?

И Димка, подкинув за спиной туес, кинулся догонять ушедшего назад, к людям, человека, громко всхлипывая и шмыгая носом.

В один из жарких и безветренных июньских дней, когда дымом горящей тайги были затянуты, как в тончайшую кисею, вершины ближних сопок, а солнце пробивалось сквозь сизую дымку расплывшимся по раскаленной сковороде яичным желтком, на каменистой дороге со стороны заброшенного четвертого рудника показалось странное существо: медведь не медведь, человек не человек.

Существо двигалось толчками, раскачиваясь из стороны в сторону, часто останавливалось, упираясь в землю передними лапами и надолго замирая в такой позе.

Дым в низинах особенно плотен, в ста метрах ничего нельзя разглядеть. Лишь шумит неумолчно почти невидимая река, гоня в море остатки дотаивающих ледников.

Странное существо первым заметил охранник третьего рудника, занимавший пост номер четыре, устроенный на невысокой насыпи в конце промывочной площадки почти над самой дорогой.

Он, чтобы не задремать и не потерять бдительности, которая в этих сложных условиях особенно необходима, безостановочно вышагивал от "грибка" до гранитного валуна и обратно по узкой тропинке, длинною не более десяти шагов, утрамбованной до бетонной тверди, и, тараща от усердия глаза, оглядывал свой сектор ответственности, тонущий в густой дымке.

Тяжелая винтовка с примкнутым штыком висела у охранника на ремне, оттягивая плечо, висела параллельно земле, так что со стороны казалось, будто он держит винтовку в положении "на руку", как и положено во время несения караульной службы. Свое тело казалось охраннику будто не своим, временами оно точно падало куда-то, и его приходилось вытаскивать, прикладывая к этому неимоверные усилия.

Охранник был молод, его всего лишь осенью прошлого года призвали в Красную армию из Тулы, поучили пару месяцев азам воинской службы, привели к присяге и увезли из России сюда, в Восточную Сибирь, охранять заключенных.

От дыма у парня слезились глаза, першило в горле, несмотря на мокрую тряпицу, закрывавшую нос и рот; иногда начинала кружиться голова. Парню страшно хотелось спать, и, чтобы не задремать, он, по совету старшего наряда, сильно топал сапогами, и это топанье болезненно отдавалось во всем его теле. Особенно в голове.

Заметив странное существо, парень замер и долго вглядывался в это существо, по-лошадиному встряхивая головой, медленно проявляющееся из сизой дымки. Вот оно остановилось и будто оперлось на все четыре конечности.

Парень быстро и воровато перекрестился, но существо не исчезло, стало быть, оно ни наваждение и ни нечистая сила. Однако неизвестно, что оно такое.

Страх вырвал туляка из одури и погнал его к "грибку". Там он принялся колотить в кусок рельса железным болтом, висящими на железной же проволоке, тем самым призывая остальную охрану к повышенной бдительности и вызывая из бревенчатого сарая старшего наряда.

Железный звон запрыгал по скатам сопок, по мокрым валунам речушки и, очищенный от полутонов, похожий на железную капель, достиг мрачных глубин рудника.

Из сарая, который с четвертого поста виделся как серая глыба, выскочили две тени и ходкой рысцой кинулись на тревожный зов била. Остановились тачкогоны, промывщики разогнулись и отвлекли свое внимание от промывочных лотков, по которым струилась вода, а в ее струях катились мелкие камешки, песчинки и комочки земли; замерли, вслушиваясь в железную капель, рудокопы.

— Та-ам! Та-ам! — закричал туляк, показывая направляющимся к нему товарищам рукой в сизую дымку за своей спиной.

Старший наряда и его помощник рысью обогнули промывочные лотки, перепрыгнули через сточную канаву и выбежали на дорогу.

Увидев странное существо, они остановились в нерешительности.

Один клацнул затвором винтовки, другой вытащил из кобуры наган, и оба, переглянувшись, стали медленно и осторожно приближаться к этому существу, обходя его с двух сторон.

Когда они приблизились шагов на десять, существо что-то прохрипело и повалилось на дорогу. Теперь можно было разглядеть, что это всего-навсего два человека, причем один из них, в красноармейской гимнастерке с малиновыми петлицами, в зеленых штанах, но без сапог, привязан веревкой к другому, в серой зэковской робе и изодранных опорках, и лежит у него на плечах, безвольно уронив руки и русую голову.

Оба оборваны, обросшие лица распухли от укусов комаров и гнуса.

Это были Димка Ерофеев и Павел Кривоносов. Почти две недели, питаясь чем придется, бросив по дороге все лишнее, даже карабин и топор, оставив лишь нож, Димка упорно тащил на себе раненного Пашку, то и дело в последние дни теряющего сознание.

И вот дотащил-таки.

Когда старший наряда и его помощник разобрались, кто это такие, Димку Ерофеева и Павла Кривоносова положили на телегу и отвезли в зону, а там определили в больницу: Павла — в отделение для вольных, Димку — для зэков.

Хотя лежали они в разных отделениях, врачи были одни и те же, и очень даже хорошие врачи, но чем-то провинившиеся перед советской властью и потому оказавшиеся в этом медвежьем углу, да еще за колючей проволокой.

Врачам удалось через какое-то время обоих пациентов поставить на ноги, при этом Димку Ерофеева значительно раньше, после чего комвзвода Павла Кривоносова отправили долечиваться в Иркутск, а Димку, естественно, оставили в зоне.

Перед отъездом Павел долго раздумывал над тем, как ему поступить: зайти к Ерофееву, чтобы проститься с ним, или не заходить. И решил, — поскольку обвинение с Ерофеева еще не снято и он по-прежнему является врагом народа, — то ему, командиру Красной армии и чекисту, делать этого не следует. Да и язык бы у Пашки не повернулся благодарить Ерофеева за то, что тот на собственном горбу вытащил его с того света: как это так — благодарить врага народа?

Но в рапорте с подробным описанием своих похождений, Кривоносов отметил и определенную положительную роль заключенного Ерофеева и проявленную им сознательность, в силу чего ходатайствовал о снижении ему установленного судом срока лишения свободы, выразив уверенность, что благодаря влиянию его, Павла Кривоносова, пропаганды и агитации на заключенного Ерофеева, тот полностью осознал свои прошлые ошибки и готов непоколебимо встать в ряды сознательных борцов за мировую революцию и строительство всемирного коммунистического общежития.

Бумага была прочитана, подписана начальником лагеря и отправлена по инстанциям. Димку Ерофеева, после всяких допросов и расспросов и в ожидании решения этих инстанций, перевели работать учетчиком с повышенной нормой питания. Ему, к тому же, разрешили два раза в неделю на два часа отлучаться из зоны и вместе с доктором ходить к местному источнику принимать грязевые ванны.

Сорокалетний доктор-еврей из Одессы по фамилии Гросс, уролог по профессии, оказавшийся в лагере за подпольное делание абортов, заверил Димку, что через месяц принимания грязевых ванн его мужское достоинство придет в окончательную норму, а если и останутся на нем какие шишки и бугорки, так это лишь к радости тех женщин, которых он будет осчастливливать на воле.

— В Амегьике, мой юный дгэуг, — просвящал Димку доктор Гросс, — девают такие специальные пгезегвативы, с усиками и шишками, так женщины от этих пгезегвативов визжат, как свинья нашего соседа Хведога Опанасенко, когда вин, этот Хведог, тягнет ей за хвист.

В болотистой низине, поросшей осокой и рогозом, окруженной зарослями ольхи и крапивы, в разных местах хлюпало и чавкало — это лопались пузыри газа, воняющего тухлыми яйцами. С одной стороны в низину вела звериная тропа, с другой — человеческая, пробитая в зарослях якутами из поселка, где совсем недавно жил Игарка.

Доктор Гросс заставлял Димку ложиться в эту вонючую черную грязь и заботливо обкладывал его тело со всех сторон так, что на поверхности оставалась лишь Димкина стриженая голова. Сам ложился в двух метрах от своего пациента и начинал рассказывать о том, как он жил в Одессе и сколько у него было красивых женщин:

— Были гьечанки — так себе… Хохвушки были, татагки… Ну, газумеется, наши жидовочки… Да-а… Но самые звые до любви, скажу я вам, мой юный дгэуг, это цыганки. Ох же и звые, ох же и звые, хотите вегте, хотите нет. А вот немки — это, скажу я вам, моводой чевовек, это не женщины, а мешок скумбгий: в животе так и хлюпает, так и хлюпает, а больше никакого удовольствия… Да-а, как вспомнишь, так уже и не знаешь, что бы такое с собой издевать… — сокрушался доктор Гросс.

Выслушав Димкину историю, он горестно принялся вздыхать и покачивать плешивой головой, вымазанной грязью, так что на ней блестели одни лишь желтоватые белки глаз. Затем произнес, обращаясь к такой же грязной голове Ерофеева:

— Повегьте, мой юный дгэуг, мне иногда бывает стыдно за то, что я евгей. Более того, скажу я вам, мой юный дгэуг, у нас в Одесской чека тоже быва такая дама… Нет, она не бива тухлей по мужскому пенису. Зато она любива стгелять… Между пгочим, я сдевав ей два обогта, и оба, пгеставьте себе, беспватно. Будь у меня ввасть, я с удовольствием утопляв бы таких дам в этом бовоте… Нет, не в этом: зачем пачкать говном святое место! — воскликнул доктор Гросс с пафосом и взмахнул черной от грязи рукой. — Пгосто в бовоте! В самом элементагном, пагшивом бовоте! Или даже в согтиге!

Димка недоверчиво косил глазами на доктора и отворачивался: он уже никому не верил, а уж жидам — тем более, хотя шишек за свою жизнь больше всего получал от своих же, от русских, но от своих — это как бы не в счет. Впрочем, доктор Гросс не был похож ни на Соньку Золотую Ножку, ни на Пакуса, и даже чем-то нравился Димке Ерофееву, однако он без труда подавлял в себе это ненужное чувство: голос доктора Гросса слишком напоминал Димке другой почти такой же голос, звучащий из пучков яркого света:

— Сонья! Етот недоносок говогьит, что он пройлейтагий… Ты ужье свышишь, Сонья? Менья интьегесует знать, а хто жье тогда ми с тобой, Сонья?

Действительно, кто они такие?

На этот вопрос Димка ответа пока не нашел.

Конец тринадцатой части

1 марта — 3 сентября 1996, июнь-июль 1998, январь 2016, сентябрь 2017.

Москва — Рассудово.

В просторном кабинете председателя ОГПУ почти ничего не изменилось со времен Феликса Эдмундовича Дзержинского. Все та же длинная тэобразная конструкция из стола для заседаний и рабочего стола хозяина, все то же массивное кресло, венчающее эту конструкцию, тот же портрет Ленина над креслом, все те же три окна, выходящие на Лубянскую площадь, все те же тяжелые портьеры на них и те же ковровые дорожки на полу, все тот же камин напротив окон.

А вот хозяин кабинета поменялся: им стал, хотя и временно исполняющим обязанность председателя ОГПУ, первый заместитель нынешнего председателя Вячеслава Рудольфовича Менжинского Генрих Григорьевич Ягода, один из многих родственников и свойственников покойного председателя ВЦИК Якова Свердлова, поднявшихся к вершинам власти после Октябрьской революции. И должность хозяина кабинета вот-вот будет называться по-другому: народный комиссар внутренних дел. Под его начало перейдет ОГПУ, переименованное в Главное управление государственной безопасности, пограничные войска, внешняя разведка. Таково решение Политбюро, подписанное Сталиным. Но оно будет реализовано, как только станет ясно, кто эту должность займет: выздоровевший Менжинский или его первый заместитель.

Такой концентрации власти в одних руках Ягода не ожидал. И таких возможностей, таких перспектив, какие эта власть обещала предоставить. Не менилась лишь генеральная линия карающего органа диктатуры пролетариата: каленым железом выжигать остатки мелкобуржуазных взглядов среди советских людей, в каких бы слоях общества эти взгляды ни проявлялись, бороться с заговорами, терроризмом, вредительством и антисоветской пропагандой, проникновением вражеской агентуры в пределы Союза советских социалистических республик, выведывать секретные планы империалистических держав, расшатывать и подрывать их политические основы.

Сталин долго беседовал с Ягодой еще до решения Политбюро. Видать, пытался понять, потянет он эту должность, или нет. Может, сомневался. Может, все еще рассчитывал на Менжинского, состояние здоровья которого вроде бы стабилизировалось и даже несколько улучшилось. Но Сталин не мог не ценить личную преданность Ягоды, не мог не учитывать многочисленность евреев как в самих карающих органах, так и во властных структурах вообще. Наконец, политический момент как внутри страны, так и за рубежом, — в том числе и тот факт, что в Германии к власти пришел ярый антисемит-юдофоб Адольф Гитлер, — тоже говорил в пользу товарища Ягоды.

Отпив несколько глотков чаю из стакана в мельхиоровом подстаканнике, временно исполняющий забросил руки за голову, потянулся, поводя прищуренными глазами по кабинету. Да и кого еще может назначить Сталин на этот пост? Некого. А уж Генрих Григорьевич постарается такой случай не упустить.

И в душе его поднялась горячая волна нетерпения, как будто все уже решено.

Это ж надо: был всего лишь провизором в аптеке своего отца, а нынче… и ничего, дух не захватывает. Хотя, конечно, если вспомнить прошлое… — и Ягода судорожно вздохнул, отгоняя ненужные мысли. А мысли эти как раз и были связаны с возможным назначением, с ответственностью, которую теперь не на кого будет переложить, неким прикрыться, хотя старые связи висят на ногах тяжелыми гирями, заставляя выбирать между одними и другими.

Генрих Григорьевич велел принести себе свежего чаю, произнес про себя обычное заклинание: «Работать! Работать! Работать!» и принялся просматривать "дела", заведенные на людей, подлежащих немедленному аресту по подозрению в принадлежности к той или иной антипартийной или антисоветской группировке. Это все были люди известные, частью относящиеся к старой революционной гвардии, иные из них занимали высокие посты в наркоматах и различных технических комиссиях, другие значились писателями, журналистами, актерами, художниками, третьи — работниками партаппарата, сотрудниками ОГПУ.

Правда, некоторые из них, в большинстве пришедшие во власть в последние десять лет, не имели никакого отношения к антипартийности как таковой, зато были не чисты на руку: раскрадывали и разбазаривали государственное имущество, жили на широкую ногу, имели любовниц, по нескольку дач, квартир, автомобилей, в силу чего обрастали вороватыми же людишками, составляли воровские группы и даже коалиции. А это, строго говоря, те же вредительство и антипартийность, их, так сказать, оборотная сторона. Тем более что отделить одно от другого возможно не всегда. Да и не нужно. И сам Сталин настаивал именно на этом.

В самих фактах воровства, мздоимства, жульничества, кумовства и прочих нечистоплотных делах нет ничего необычного: жизнь есть жизнь, а люди есть люди. Но от них тянутся ниточки к людям, в воровстве не замеченным, но за которыми числятся грехи потяжелее: уклонизм в ту или другую сторону, фракционность и даже активное противодействие нынешнему режиму. Правда, нелегально, с тщательной конспирацией. И почти в каждом списке той или иной преступной группировки значатся евреи, хотя зачастую с типично русскими фамилиями.

Генрих Григорьевич и сам еврей, но этих евреев, увы, понять не может. Что с того, что все люди — разные? Люди — да! Но евреи… А что в результате? А в результате в стране вновь поднимает голову антисемитизм и национализм. Конечно, основа у него подорвана: нет организованного движения черносотенцев, нет антисемитских газет и журналов, русский национализм повсеместно преследуется и подавляется; даже некогда обыденное и общеупотребительное слово "жид" нынче карается законом. Однако неприязнь в толще народа к евреям осталась с незапамятных времен, и сами евреи, точно забыв о прошлых трагических уроках, способствуют возрождению и усилению этой неприязни.

Дело зашло так далеко, что западные спецслужбы стали обращать на это внимание, полагая, что этот факт рано или поздно скажется разлагающе на общей политической атмосфере Советского Союза. Нужны примеры? Пожалуйста! Агенты польской дефензивы сообщают в Варшаву, что даже в высоких партийных кругах наблюдается недовольство еврейским засильем во всех областях общественной и культурной жизни, что это засилье подавляет русскую самобытность, национальную литературу и искусство, тормозит выдвижение образованных кадров не только в области гуманитарной, но и технической, что любая критика по отношению к еврею, какой бы он пост ни занимал, воспринимается самими евреями как проявление антисемитизма и русского великодержавного шовинизма со всеми вытекающими отсюда последствиями: жалобами в высокие инстанции, доносами, шельмованием, разбирательством в суде.

А вот и результат: листовки, обнаруженные на некоторых заводах Москвы, Ленинграда и других крупных городов. В них рабочих призывают к восстанию и уничтожению жидов-комиссаров и прочих нацменов, захвативших власть, жирующих и развратничающих, в то время как сами рабочие живут в бедности, влачат полуголодное существование. Листовки написаны в грубой форме — явная подделка под простонародье! — отпечатаны на гектографе, бумага плохая, буквы расплывчаты, на рисунке изображен человек, похожий на Кагановича, с оскаленным ртом, в зубах дымящая трубка. Но какими бы ни были эти листовки, они свидетельствуют о подпольной деятельности, опирающейся на определенные белогвардейские круги и настроения в среде отсталых рабочих и части интеллигенции.

Но что можно предпринять в данных условиях? Предпринять можно многое: усилить репрессии против проявлений русского национализма, углубить и расширить пропаганду интернационализма, призвать к ответу тех руководителей-евреев, которые своими вызывающими действиями дают повод для роста антисемитских настроений. Лучше пожертвовать пешками, чем потом расплачиваться преданными общему делу людьми.

На столе перед наркомом внутренних дел высится ровная стопка тоненьких серых папок, в которых всего на одной страничке излагаются прегрешения поименованных в списке отщепенцев: граждан — перед советской властью, товарищей — еще и перед партией. В каждой папке к машинописной страничке пришпилены фотографические карточки; на иных людишки запечатлены в совершенно непринужденной обстановке — дома или на даче, но больше все в форме официальной — профиль и анфас. Не исключено, что кто-то из них имеет прямое отношение к изданию и распространению означенных листовок. Остается выяснить, кто именно.

Списки составлены по алфавиту, папки лежат строго в соответствии со списками. Генрих Григорьевич, как бывший провизор, любит порядок, последовательность и очевидность: лекарства должны стоять на отведенных им местах по принадлежности к определенным болезням, яды — на своих. И хотя Генрих Григорьевич провизорством не занимается уже, почитай, лет семнадцать, а из них двенадцать лет служит в органах ВЧК-ОГПУ, между тем на людишек, к нему попадающих, продолжает смотреть как на болеющих неизлечимыми болезнями, посему, какие лекарства этим больным ни прописывай, излечения ожидать бесполезно, летальный исход неизбежен.

А между тем, в соседней комнате, куда ведет скрытая от постороннего взгляда дверь, стоят стеклянные провизорские шкафы, которых раньше здесь быть не могло. На стеклянных же полках в строгом порядке разложены и расставлены различные препараты, аптекарские весы, напоминающие символ буржуазного правосудия; поблескивают глянцевыми боками колбы и колбочки, мензурки, пузырьки, разнокалиберные баночки с притертыми пробками; из массивных фарфоровых чаш торчат обрезанными гульфиками фарфоровые ступы для растирания кристаллов различных солей, из банок иглами дикобраза — стеклянные мерные трубочки, пинцеты, ланцеты, крючки; отдельно — спиртовки, накрытые колпачками; в коробках из нержавеющей стали покоятся шприцы и прочие необходимые инструменты.

Генрих Григорьевич понимает, что он уже — не сглазить бы! — без пяти минут нарком империи НКВД, которая поглотит и самое ОГПУ, так что на серьезное увлечение времени может и не быть.

Однако по ночам, отрывая у сна час-другой, Генрих Григорьевич любит повозиться с порошками и настойками, кореньями и листьями ядовитых растений, которые ему присылают со всех концов Союза. И даже из-за рубежа. Из всего этого он составляет различные смеси, которые могли бы убивать человека в течение строго отпущенного времени. Есть у него и книги старинных и даже древних рецептов на этот счет, в том числе и буддийские, в которых закодированы секреты древних магов и чародеев. За этими книгами Генрих Григорьевич снаряжал специальную экспедицию в Тибет; этими книгами он иногда зачитывается так, как в детстве не зачитывался романами Майн-Рида. Нет ничего удивительного: раньше человек до всего доходил своим умом, опытом предков, наблюдением за жизнью животных и растений, перенесением этих наблюдений на человека, а не химическими опытами и потрошением крыс и собак. С человеком-то — оно надежнее.

Ах, как далеко осталось позади милое детство! Сколько мечтаний и не по годам трезвых расчетов! А какие муки искушения испытывал юный Енон, глядя на стеклянный шкафчик с броской черной надписью: Яды!!! — именно с тремя восклицательными знаками. Все его детские и юношеские мечты были так или иначе связаны с этим шкафчиком. То он мысленно подсыпал яд в чай своему гимназическому однокашнику, которого предпочла обожаемая Еноном Соня Кац, дочь состоятельного кожевника; то травил мышьяком батюшку, преподававшего в начальных классах закон божий, и только за то, что ему, Енону Иегуде, приходилось врать, будто он верит в Исуса Христа, в то время как верил он в еврейского бога Яхве; то подсыпал белену в порошки от печеночных колик, которыми страдал околоточный надзиратель, регулярно принимавший подношения от отца; то, пробравшись на царскую кухню, в грибной соус добавлял толченую бледную поганку. И всегда в своих мечтах Енон присутствовал при кончине отравленных им людей, с наслаждением созерцая их предсмертные судороги.

Мечты, мечты… Но зато собак и кошек Енон потравил несчетно. А однажды…

Однажды, отпуская вместо отца лекарства, всыпал в порошок от кашля несколько мельчайших крупинок цианистого калия: очень уж не понравилась ему физиономия пациента, покрытая угрями, с выпирающими гнилыми зубами. Вручив ему порошки и взяв деньги, с любопытством смотрел, как тот выходит из аптеки, как трубно сморкается за окном, зажимая ноздри пальцами. Но едва пациент скрылся из виду, Енона охватил панический страх, он выскочил на улицу без пальто, кинулся догонять, крича, скользя и падая на наледях. Догнал, забрал порошки, вернулся в аптеку, выдал новые, долго извинялся, ссылаясь на головную боль и недомогание, а в результате заработал искреннюю благодарность кривозубого и полтину в награду.

С тех пор Енон ни разу не повторил попытки отравления, но мечтать об этом не переставал никогда. Мечты осуществились лишь в середине двадцатых годов, когда он стал вторым заместителем Дзержинского и перебрался на Лубянку.

Теперь под непосредственным руководством товарища Ягоды работает множество людей в различных медицинских учреждениях, работает под подписку о неразглашении, используя новейшие достижения отечественной и зарубежной фармакологии и токсикологии. Они тоже создают всякие препараты, с помощью которых… Дело в том, что не всех врагов можно арестовать и притащить на Лубянку: слишком далеко забрались, руками не так просто дотянутся; наконец, не всех врагов нужно арестовывать, судить и ставить к стенке. Можно избавиться и по-другому — тихо и незаметно, то есть в зависимости от обстоятельств и личности самого врага.

Одного классового врага целесообразно, скажем, убить мгновенно и без лишнего шума, подсыпав в вино или в щи определенный препарат без вкуса и запаха; другой классовый враг, наоборот, обязан угасать медленно, но верно. При этом патологоанатомы должны определить, что Некто — так внезапно или, наоборот, после продолжительной болезни — отбросил копыта не иначе как от какой-нибудь распространенной инфекции. Обмануть даже самое искушенное медицинское светило — что может быть интереснее, увлекательнее, возвышеннее для человека, знающего толк в таких деликатных делах! И многие враги советской власти, как притаившиеся здесь, в Союзе, так и окопавшиеся за рубежом, обязаны своей медленной и мучительной или, наоборот, быстрой и безболезненной смертью главе карающего органа государства диктатуры рабочих и крестьян.

Но больше всего передохло человеческого материала в тюрьмах и лагерях, в психушках, в приютах для дефективных детей. Все они стали подопытными мышами и крысами, собаками и кроликами Генриха Григорьевича Ягоды. Везде у него свои люди в белых халатах, внештатные секретные сотрудники ОГПУ. Иные так втянулись в свое дело, так увлеклись им, что готовы травить кого угодно хоть каждый день. И не удивительно: чувствовать себя вершителем людских судеб, принадлежать к таинственному ордену отравителей, — это и большая честь, и ко многому обязывает, и разнообразит жизнь необычными впечатлениями, делает ее более полной, цельной и — не побоимся громкого слова — вдохновенной. К тому же лучше быть секретным сотрудником могущественного ОГПУ (а завтра — НКВД), быть охотником, чем беззащитной дичью.

Токсикологическая лаборатория в Варсонофьевском переулке, расположенная сразу же за Лубянской тюрьмой, работает аж с двадцать первого года, кадры там соответствующие, дело свое знают. Генрих Григорьевич частенько наведывается к своим коллегам — и по долгу службы, и из чисто профессиональной любознательности, — делится с учеными мужами своими скромными достижениями. Рекомендует проверить на практике. Проверяют. О проверках докладывают. Жаль только, что самому проследить, как действует на пациента неизвестный дотоле яд, с некоторых пор нет никакой возможности.

А есть еще одна специальная и не менее секретная лаборатория. Это как раз та, которая занимается проблемами сохранения тела великого вождя пролетарской революции товарища Ленина. Расположена она в глухом подземелье под Красной площадью, куда не проникает ни единого звука из внешнего мира. Там в своих исследованиях время от времени натыкаются на такие открытия в области токсикологии, что только ах! И, конечно, делятся своими открытиями с Генрихом Григорьевичем.

Никто не знает, что может случиться завтра, куда повернет судьба. Трудно предугадать, кто встанет поперек дороги советской власти, ведущей народ к коммунизму, на кого обратит свой гневный взор "Хозяин" (впрочем, кавычки здесь давно неуместны). Не исключено, что и самого Хозяина придется отправить на тот свет под видом воспаления легких или вирусного гриппа. И сделать это надо тонко, а главное — вовремя, чтобы не потерять собственную голову.

Вот, например, Менжинский Вячеслав Рудольфович, который вроде бы идет на поправку… но тогда наркомом внутренних дел сделают его, а не Генриха Ягоду, что было бы весьма несправедливо. А если учесть, что товарищ Менжинский, этот отпрыск крупного царского чиновника, в последнее время изменил к худшему свое отношение к товарищу Ягоде, то не мудрено, что и товарищ Ягода по отношению к товарищу Менжинскому…

Или вот, скажем, такая ситуация: вы по какой-то там причине стали неугодны товарищу Сталину. Всё? Конец? Ничего подобного, если вы владеете гипнозом и внушением своих мыслей другому лицу. Что из этого следует? Из этого следует, что вы не можете стать неугодным товарищу Сталину, что товарищ Сталин будет послушным исполнителем вашей воли. И любой другой на его месте. Так что вовсе нет нужды самому становиться генсеком или предсовнаркома, спорить и теоретизировать по тем или иным проблемам, создавать коалиции, группировки, участвовать в заговорах и прочей ерунде. Вполне хватит вашего всепроникающего взгляда и способности концентрировать свою волю на живом существе — и государство рабочих и крестьян станет вашим государством…

Таких людей много не нужно: сам да некий орден преданных ордену членов. Что-то вроде масонства, но на другой основе. Очень это все заманчиво. Ах, если бы не текучка, не страшная занятость, какие дела можно было бы провернуть! Зигмунд Фрейд в таком деле ничего не стоит со всеми своими томами в сравнении с буддистскими монахами в далеком Тибете или индуистскими брахманами в еще более далекой Индии.

Ягода и многие его подчиненные по НКВД верят, что психологическое воздействие на любого человека вполне возможно даже не обладающему природными способностями к гипнозу. Особенно старается в этом направлении заместитель самого Ягоды товарищ Бокий Григорий Иванович, человек образованный и всесторонне развитый, которому поручено разобраться в достижениях древних. Он утверждает, что надо только разгадать древние методики. Однако некоторые чекисты кое-чего достигли и без всяких знаний. Карлуша Паукер, например, оказывает на Сталина явное влияние. Или Агранов — большой спец по внушению подследственным нужных ему показаний. Да и… — и много еще кто. Но все это на подсознательном уровне. Какие силы при этом действуют — черт его знает! Но что-то же действует! — совершенно бесспорно. И что интересно — евреи в этом деле на первом месте. Но в руководящих структурах ОГПУ в основном прибалты и поляки — глаза и уши поляков Дзержинского и Менжинского. И каждый с гонором, у каждого свое мнение. А мнение должно быть одно — мнение председателя ОГПУ (а завтра — наркома внутренних дел). С этой точки зрения свои — более надежны.

Генрих Григорьевич вздыхает: образования — вот чего не хватает ему и его товарищам по работе. Образование-то почти у всех скудное, часто неполное начальное или гимназическое: некогда было учиться, революцией занимались. Тем более что марксизм-ленинизм, диалектику и материализм, которые тоже большинство сотрудников знает с пятое на десятое, к сыскному делу вообще никак не пришпилишь. Вот и приходится работать, опираясь на чутьё и интуицию, а здесь опыт древних пришелся бы весьма кстати…

Генрих Григорьевич положил перед собой очередную папку, раскрыл ее плавным движением руки. Прочитал:

"Зарницина (Штробан) Ирэна Яковлевна, сотрудник комиссариата юстиции, член ВКП(б) с 1920 года, тридцать девять лет, вдова (муж погиб в гражданскую войну: расстрелян белоказаками). Последние четыре года исполняла обязанности специального комиссара наркомюста по реабилитации технических спецов, осужденных за проступки перед советской властью и полностью раскаявшихся в этих своих проступках. Замечена в злостных нарушениях инструкции по реабилитации, то есть выпускала на свободу заклятых врагов советской власти: троцкистов, антисемитов, мелкобуржуазных националистов, шпионов вражеских разведок, диверсантов и вредителей.

Имеет длительную любовную связь с журналистом и писателем А. П. Задоновым, порочащую авторитет и моральный облик члена ВКП(б). Беременна от связи с вышеуказанным Задоновым А. П. В настоящее время находится в отпуске по состоянию здоровья, проживает в поселке Адлер Краснодарского края, по улице Красноармейская, 9."

Внизу приписка: "Политическое и моральное лицо журналиста и писателя Задонова А. П. отражено в деле за номером … и далее множество цифр и букв".

Генрих Григорьевич помнил это дело: он сам извлек его из стопки папок и положил в свой личный сейф сразу же после майских праздников, когда Хозяин так лестно отозвался о журналистских способностях Алексея Задонова на приеме в Кремле по случаю Дня большевистской печати. Да и заместитель председателя комитета партконтроля Ежов звонил и предупреждал, чтобы товарищ Ягода Задонова не трогал, будто товарищ Ягода без напоминания товарища Ежова не способен догадаться, кого можно трогать, а кого — боже упаси. При этом Ежов намекнул, что недурно было бы разобраться в людях, означенного журналиста компрометирующих. И хотя фамилии названы не были, Генрих Григорьевич догадался, о ком идет речь, как, впрочем, и о том, что компромат на Задонова имеется и в аппарате партконтроля.

Зарницина и была тем "ближайшим окружением" известного журналиста, на которое намекал Ежов, следовательно, Генрих Григорьевич волен делать с ней все, что от него требует партийный долг и чекистская принципиальность. Правда, Зарницина еврейка, так что с того? Не подставлять же товарищу Ягоде вместо ее головы свою собственную…

Генрих Григорьевич взял фото Зарнициной, внимательно вгляделся. Еврейка как еврейка, ничего особенного, то есть не красавица, но что-то все-таки есть: глаза, например — глаза весьма выразительные, магнетические, как говаривали в старые времена. А вот нос припух, губы тоже — явные следы беременности. Можно было бы использовать ее против того же Задонова… Увы, пробовали, не получилось: любовь оказалась выше еврейской солидарности и партийной принципиальности. Ничего не поделаешь… Но арестовывать ее, пожалуй, не стоит… Да, не стоит.

Кстати, пора прищемить хвост и самому доносчику, а то ведь он не остановится, будет писать и писать во все инстанции, а это лишнее. Да и сошка мелкая. К тому же — из бывших одесских воров. А к ворам Генрих Григорьевич питает самое настоящее отвращение: еще в бытность свою провизором в Нижнем Новгороде они дважды грабили аптеку, принадлежащую его отцу. При этом оба раза приходили под видом обычных пациентов, нуждающихся в совете и лечении от тех или иных недугов. И не все сразу, а по одному. Включая и женщин. А потом неожиданно: «Руки вверх! Лицом к стене! Не рыпаться!» И подгадывали так, что в кассе скапливалась недельная выручка.

Генрих Григорьевич вызвал своего помощника и отдал ему соответствующие распоряжения относительно Иосифа Иосифовича Смидовича и Ирэны Яковлевны Зарнициной. Помощник молча выслушал указания и удалился, ничего не записав.

Закончив просматривать "дела", Генрих Григорьевич открыл красную папку, в которой собраны оперативные данные о политической обстановке в военных округах и отдельных соединениях Красной армии. Красной нитью в донесениях проходило нарастающее недовольство существующим в стране и в армии положением дел. Особенно в южных округах. Сообщалось, что члены партии открыто критикуют Сталина и его политику относительно строительства и реорганизации Красной Армии; особое недовольство направлено на так называемых кавалеристов во главе с Ворошиловым и Буденным, якобы препятствующим техническому перевооружению армии. Отмечалось, что политуправления и особые отделы смотрят на эти факты сквозь пальцы, фактически потворствуя разлагающим настроениям, что в самих политуправлениях сильно влияние оппозиции.

Это не первая подобная информация, ложащаяся на стол наркома внутренних дел. Менжинский частенько не давал этим информациям хода, уверяя, что в любом деле не может быть единомыслия, а разномыслие, если оно направлено на улучшение дела, только способствует выработке правильной линии. У Сталина на этот счет взгляды прямо противоположные, но он пока относится к разноголосице среди военных терпимо, явно еще не чувствуя за собой решающей силы.

Что ж, попридержит оперативную информацию из военных округов и Генрих Григорьевич. Мало ли что померещится кому-то. Ни на всякое сообщение надо обращать внимание. Да и не его это дело: на то существует нарком обороны Ворошилов, а при нем соответствующие службы: военная разведка и контрразведка, политуправление, военная же прокуратура. Пусть они и разбираются в своем хозяйстве. А когда понадобится, тогда и товарищ Ягода скажет свое веское слово. И посмотрит, как будет вертеться товарищ Ворошилов перед грозными очами товарища Сталина…

А может, Ворошилову эти настроения на руку? Может, этот "самый преданный Сталину человек" тоже чего-то выжидает? Или не видит? Или не понимает? В любом случае надо и самому выждать и посмотреть, куда подует ветер.

Так, а вот еще одно донесение, помеченное грифом "СС" — совершенно секретно. В донесении сообщается, что на Западе, особенно в эмигрантской прессе, упорно муссируются слухи о том, будто некоторые высокопоставленные военачальники Красной армии продолжают поддерживать связи с германскими офицерами, с которыми эти связи установили, находясь на стажировке в Германском Генштабе, на военных учениях и маневрах. Или с германскими офицерами, которые учились и работали в СССР на арендуемых Германией военных базах и полигонах до прихода к власти Адольфа Гитлера. В донесении значатся Тухачевский, Якир, Уборевич, Примаков, Эйдеман, Корк, Тодорский и другие. Далее говорится, что подтверждены слухи о готовящемся среди военных заговоре против существующего режима, и во главе заговора стоит замнаркома обороны Тухачевский, которого упорно прочат в диктаторы.

Генрих Григорьевич постучал в задумчивости пальцами по листу бумаги. Это уже третье донесение подобного рода. О двух предыдущих было доложено Сталину. Сталин донесениям не поверил. Или сделал вид, что не поверил, — поди знай. Стоит ли показывать ему третье? К тому же подозрительна сама настойчивость, с какой внушается мысль о заговоре в армейских верхах: значит, кому-то на Западе это выгодно. Кому? Немцам, конечно. И полякам.

Генрих Григорьевич решил донесение Сталину не показывать, а перепроверить слухи по каналам заграничной резидентуры. И если подтвердится, то уж тогда… тогда можно и показать с соответствующими выводами.

А вот донесение осведомителя из тех самых высших военных кругов. В нем говорится, что в окружении замнаркома обороны Тухачевского сформировалась крепкая оппозиция наркому обороны Ворошилову, которая во всеуслышание заявляет, что Ворошилов занимает не свое место, что он отстал от требований времени, мыслит кавалерийскими категориями гражданской войны, препятствует реформированию армии и ее техническому перевооружению. На место Ворошилова прочат все того же Тухачевского.

Ну, что Ворошилов не годится в наркомы обороны, известно всем. Даже сам Сталин иногда в сердцах не скрывает своего пренебрежительного отношения к военным способностям луганского слесаря. Но Сталину способный наркомвоенмор и не нужен; ему нужен наркомвоенмор послушный. А замени Клима на того же Тухачевского, еще неизвестно, что из этого выйдет, если учесть, что Тухачевский и в своей должности замнаркома по вооружениям в рот Сталину не смотрит. И даже осмеливается дерзить.

Генрих Григорьевич поднялся из-за стола, подошел к сейфу, встроенному в стену, открыл дверцу, положил листок с донесением из Германии в отдельную папку, где лежали еще несколько подобных же донесений. Полистал. Взгляд выхватывал подчеркнутые красным карандашом строчки: "Широко известно, что он стал коммунистом только по соображениям целесообразности. Ему, как полагают, присуще мужество решиться на отход от коммунизма в том случае, если дальнейший ход событий подтолкнет его к этому шагу". Так о Тухачевском отозвался в конце двадцатых начальник орготдела управления сухопутных войск Германии полковник Хильмар фон Миттельбергер.

А вот что сказал о начальнике вооружений РККА Уборевиче начальник генерального штаба рейхсвера генерал-майор Курт фон Хаммерштейн-Экворд: "Особо благоволит к немцам…" И это действительно так, ибо Уборевич своего к немцам благоволения даже не скрывает, всякий раз подчеркивая, что нам, русским, еще учиться у немцев и учиться. Не скрывает, хотя к власти в Германии пришли национал-социалисты.

Впрочем, как многие считают, немецкие военные вряд ли долго потерпят над собой Адольфа Гитлера, параноика и шизофреника. Скорее всего, его сбросят уже в этом году.

Вернувшись к столу, Генрих Григорьевич просмотрел еще одну бумагу, помеченную грифом "СС". Это были донесения осведомителей из среды писателей, артистов, художников, музыкантов, которых Генрих Григорьевич когда-то завербовал сам и не собирался с ними расставаться.

Донесения своих сексотов Генрих Григорьевич читал с особенным удовольствием. Известные стране люди хорошим литературным слогом описывали любовные связи своих коллег, пристрастия иных именитых к гомосексуализму, запрещенному законом, их доверительную болтовню на политические и прочие темы, какие анекдоты рассказывают про Сталина и его окружение, про евреев и чукчей, про Пушкина и Чапая, кто ведет дневник, кто сочиняет эпиграммы, а кто вообще ни о чем и ни о ком не говорит, что особенно подозрительно.

Генрих Григорьевич закатывался беззвучным смехом, когда читал, как известный поэт С. уличал в смертных грехах не менее известного поэта Д., а поэт Д., в свою очередь, в том же самом уличал поэта С. Молодая и подающая большие надежды балерина М. извещала, что с недавних пор стала любовницей товарища Калинина, перейдя к нему от товарища Ворошилова по взаимной договоренности между мужчинами; и о том, кто еще из балерин Большого театра делит тайное ложе с высокопоставленными партийными лицами. Лиц в перечне оказалось изрядное количество.

Полгода назад мог бы там оказаться и сам Генрих Григорьевич. Но он так увлекся снохой писателя Максима Горького Тимошей, едва тот окончательно порвал с Италией и обосновался в Москве, что ни на кого больше смотреть не в состоянии. Правда, об этой будто бы связи давно болтают в Москве, но, к сожалению, источники слухов пока не выявлены. Да и связь пока исключительно платоническая. Но не заводить же дело на самого себя: смешно!

Наконец, Политбюро. По инструкции Генрих Григорьевич не имеет права без особого на то разрешения Сталина заводить дела на некоторых высокопоставленных товарищей, тем более на членов Политбюро. Но что поделаешь, если доносят? Например, на товарища Кирова. Будто первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии имеет множество любовниц, с каждой из которых встречается в определенное время. А Генрих Григорьевич и не заводит. Но и донесения осведомителей не уничтожает: всякое лыко когда-нибудь придется в строку.

А вот еще одно любопытное донесение всего в несколько строк: «В последнее время заместитель командующего Ленинградским военным округом комкор Примаков В. М. слишком часто выражает свое неудовольствие распоряжениями, идущими из Москвы, называя их глупыми, непрофессиональными и вредительскими. Считает, что Красной армии надо брать пример с немецкой армии, в которой больше порядка и нацеленности на победу в будущих войнах». Дальше шла приписка: «Информация получена из достоверного источника».

Генрих Григорьевич криво усмехнулся, подумал: «Видать, Лилю Брик, оставившую после смерти Маяковского своего законного мужа Иосифа Брика и перешедшую к комкору Примакову, новый муж пытается держать в узде, словно течную кобылу, не давая разгуляться ее порочным наклонностям. Или она успела, не смотря на узду, найти себе другого… Что ж, со временем и эта бумажка пригодится».

А вот еще папка с доносами. Эта поважнее склок в театральной или писательской среде. В ней собираются «прегрешения» перед соввластью известных ученых, конструкторов, изобретателей. В ней особенно часто упоминаются имена известных авиационных конструкторов: Туполев, Петляков, Поликарпов, Мясищев, Королев, Изаксон, Минкнер, Стечкин и другие прочие. Этим-то чего не работается? Обласканы властью, сидят на повышенных наркомовских пайках, живут, можно сказать, в княжеских апартаментах, придуманные ими самолеты летают, устанавливают рекорды, бабы машут платочками, строят глазки… нет, всё неймется, всё ворчат, всем недовольны, ругают наркома, который в авиации ни уха ни рыла, а вместе с ним военных, среди которых нет четкого понимания, какая авиация нужна и как ее применять на практике, ругают всяких партийных чиновников и за то же самое, и за всякое другое. Просто беда с этими людишками, да и только. И все пишут друг на друга, обзывают бездарями, дураками, втирающими очки партии, зазря изводящими народные средства.

Прав Менжинский, предлагая «всех этих гениев» засадить за колючую проволоку, дать в руки карандаши, и пусть рисуют свои самолеты, пушки, танки, корабли. Во-первых, не будут отвлекаться на пустяки; во-вторых, повысится дисциплина; в-третьих, усилится за ними контроль, в результате которого будут меньше трепать языками, больше работать. В 30-м создали две таких группы — и что же? А то самое — работать стали лучше: вместо трех-четырех лет на конструирование и доводку управлялись за год… И даже за полгода. А стране как раз это и нужно. И не мы первые испробовали этот метод: в 1918 году его впервые применили американцы, заперев в одной из гостиниц сотню лучших конструкторов авиационных моторов, технологов, чертежников и кого там еще. И за полгода они сделали лучший мотор в мире. Вот так-то, товарищи дорогие. А вы все скулите: то не так, это не этак. Вас бы в ту гостиницу на казенные харчи.

А еще доносят из тех же кругов, что самый большой в мире аэроплан конструктора Туполева, названный «Максим Горький», так и не пролетел над Москвой во время празднования Первомая только потому, что означенный Туполев этого не хочет по политическим мотивам. Полет перенесен на 9 мая — на этот раз в честь 50-летия опубликования Максимом Горьким своего первого рассказа «Макар Чудра».

Этот Туполев… С ним надо что-то делать: он в компании авиаконструкторов самый главный запевала.

Генрих Григорьевич потянулся, дочитав последний донос, закурил, откинулся на спинку кресла, запрокинул голову, уставившись в лепной потолок. Его нисколько не удивляет, что люди с таким, можно сказать, воодушевлением занимаются доносительством в органы на своих коллег, товарищей и даже супругов. Сам Генрих Григорьевич считает это вполне нормальным явлением. Что это за власть, которая не знает, что о ней думают и говорят подвластные ей граждане! Что это за власть, которая не умеет или не желает привлечь на свою сторону в качестве информаторов определенную категорию лиц! Такое неумение или нежелание может обернуться для власти неожиданным и неминуемым крахом. И за примерами далеко ходить не надо: тот же царизм занимался тем же самым, но занимался из рук вон плохо. А результат такого небрежения к собственной безопасности сказался в семнадцатом году.

Да взять хоть бы и самого себя. Что царская власть знала о том, что думают о ней такие люди, как Енон Иегуда? Практически ничего. А Енон Иегуда очень плохо думал об этой самой царской власти. Более того, он очень желал, чтобы эта власть ушла, уступив место другой, более подходящей… по крайней мере для угнетаемых ею евреев. Уже тогда Енон не стоял в стороне, а вместе с тысячами прочих евреев делал все, чтобы эту власть сковырнуть. Было бы удивительно, если бы не существовало людей, точно так же относящихся на этот раз к власти советской. Следовательно, он, Генрих Ягода, не должен повторять ошибки власти царской. И не царской тоже.

В сущности, ему, товарищу Ягоде, вполне хватило бы и Февральской революции, чтобы заниматься провизорством и аптечным делом, но уже в значительно более широких масштабах. Но где гарантии, что все эти гучковы и марковы, все эти черносотенцы, антисемиты, шовинисты и мракобесы не захотят вернуть Енона Иегуду в исходное положение — то есть, за черту оседлости? Такой гарантии Февральская революция не давала. Следовательно, надо было идти дальше. И он пошел, сразу же смекнув, что именно в Чека, в аппарате принуждения, еврей добьется наибольших успехов в закреплении своей политической и экономической власти, в подавлении извечных врагов российского еврейства. Тут, как говорят русские, пан или пропал. И не он так решил, а сама жизнь. А если заглянуть в историю народов, то можно увидеть, что иудеи всегда бросались, очертя голову, в гущу страстей в том или ином государстве, доводя эти страсти до последней точки кипения. И не столь уж важно, что по прошествии времени страсти поворачивались не в ту сторону, в какую их подталкивали иудеи, что им приходилось бежать из одной страны в другую, спасая свои головы. Важен был азарт, кураж, возможность все перевернуть вверх ногами. Разбираться — это уж потом.

Увы, до сих пор как-то не получалось надолго утвердиться во власти ни в Персии, ни в Хазарии, ни в Арагоне или Каталонии. Ну что такое сотня-другая лет? Ерунда! А вот в России может получиться отныне и навсегда. И тому подтверждение — положение как самого Генриха Григорьевича, так и тысяч его соплеменников. Уж теперь-то они власть, упавшую им в руки, никому не отдадут. Есть надежда, что сыновья и внуки — тоже. И сделают — и уже делают — так, чтобы гои своими руками эту власть поддерживали и укрепляли. И не только доносительством.

В пять вечера Генрих Григорьевич закончил работать с бумагами. Помощник принес ему очередной стакан крепкого чаю, настоянного на целебных травах, бутерброды с ветчиной и черной икрой, которая, как известно, повышает мужскую потенцию.

Генрих Григорьевич с удовольствием перекусил, закурил папиросу и откинулся на мягкую спинку кресла. Сегодня он поедет к Горькому, чтобы поздравить его со знаменательным для советской литературы событием. И там опять увидит Тимошу, в которую влюбился так, как еще ни в кого не влюблялся. Но главное — она, похоже, совсем не против ответить на его чувства соответствующим образом. Видать, муж ее, сын Горького Макс, не способен насытить ее безмерную страсть. Как говорится, сам не гам и другим не дам. Дурак дураком — да и только. Правда, секретарь Горького Крючков, которого домашние зовут ПеПеКрю, тоже имеет на нее свои виды: во время прошлого посещения все более мрачнел, наблюдая за тем, как Генрих Григорьевич увивается вокруг Тимоши. Да только Крючков — не помеха: станет путаться под ногами — потеряет теплое местечко рядом с великим писателем.

Генрих Григорьевич надеется, что сегодня все прояснится до полной ясности: у Горького гости, следовательно, Крючкову не до Тимоши; Макс с утра должен уехать в Питер в роли спецкурьера по заданию самого же Ягоды. Цель — встретиться с самим Кировым и передать ему письмо от исполняющего обязанность главы ОГПУ. Из рук в руки. В письме просьба — обратить особое внимание на работу руководителей ленинградского отдела НКВД по выявлению террористических групп, забрасываемых из соседней Финляндии, которые могут серьезно дестабилизировать обстановку в городе трех революций.

Конечно, можно было бы послать и кого-то другого, более расторопного и умного. Но тогда уединиться с Тимошей хотя бы на часок будет весьма затруднительно…

Помощник бесшумно убирал со стола.

Собрав на поднос приборы, напомнил, что в приемной уже четыре часа с лишком дожидается аудиенции начальник административно-хозяйственного отдела Управления ОГПУ по Москве и Московской области, интендант третьего ранга товарищ Берг Исай Давидович.

— Что у него? — поморщился Генрих Григорьевич.

— Товарищ Берг говорит, что у него сообщение чрезвычайной государственной важности, которое он может доверить только самому председателю.

— Чаем его напоил?

— Дважды, товарищ комиссар.

— Ну, хорошо, зови, — разрешил Генрих Григорьевич, глянув на часы. Затем потянулся и принял соответствующую позу — позу человека, от которого зависит жизнь и смерть каждого, входящего в его кабинет: положил на стол руки, сцепил пальцы, нахмурился, сведя все морщины к переносью, плотно сжал губы под неряшливым кустиком усов, прищурил глаза, слегка ссутулился над высоким столом, как бы нависая над ним и над тем, кто займет место напротив. При этом человеку напротив вовсе не обязательно знать, что кресло под Ягодой сантиметров на двадцать выше обычного, под ногами подставка, так что человек напротив как бы торчит из-под стола серенькой мышкой, каждой клеткой своего тела чувствуя свою малость и беззащитность.

Впрочем, все эти приготовления Генриха Григорьевича мало помогают ему обрести вид, соответствующий его положению: увы, лицо его с выпирающими костями, с глазами цвета увядшей травы, с чарли-чаплинскими усишками, грозным выглядеть не хочет, а скорее жалостливым и виноватым, потуги же изменить его делают это лицо неуклюже-комическим и даже, страшно сказать, смешным. Но те, кто близко знает бывшего провизора, не обольщаются его внешним видом: под маской сердобольного аптекаря скрывается душа, преисполненная презрения ко всему человечеству.

Товарищ Берг вошел стремительно, держа в левой руке, прижатой к боку, тонкую коричневую папку. Был этот Берг высок и худ, лобаст, носаст и лыс, ходил развинченной походью, будто ноги его слабо и ненадежно соединены с телом хозяина, каждое мгновение грозя отвалиться.

Одет товарищ Берг строго по уставу. Его габардиновые гимнастерка и бриджи не имеют ни единой морщинки, сапоги, пряжка ремня и бронзовые пуговицы сияют, петлицы со шпалами интенданта третьего ранга горят пролитой и не спекшейся кровью, треугольники на рукавах — тоже.

— Садитесь, — будто выплюнул сквозь зубы Генрих Григорьевич. — Выкладывайте, что там у вас. Да покороче.

— Есть, товарищ комиссар первого ранга, покороче, — четко ответил Берг, положил на стол папку, нацепил на нос пенсне, раскрыл папку, вынул сложенный лист бумаги, разложил на столе.

На бумаге черной тушью была изображена машина-фургон, в которых по Москве с раннего утра развозят по магазинам и лавкам хлеб и прочие продукты. Этот фургон давно используется для ранних утренних арестов всяких оппортунистов, троцкистов, шпионов и вредителей.

— Ну, фургон… Что из этого? — нетерпеливо проскрипел сверху товарищ Ягода и болезненно поморщился: он ничего не понимал в чертежах. Да ему это и не нужно.

Берг засуетился, разгладил бумагу и заговорил взволнованно, глотая концы слов:

— Это не простой фургон, товарищ комиссар пер-ранга. Этот фургон — должен особо подчеркнуть — полностью герметический, и двери у него закрываются тоже герметически… Обратите внимание на этот поперечный разрез: толстые стены, специальные замки, резиновые прокладки… Но и это еще не все… Вот видите, здесь идет труба…

— Ну и что? — перебил товарища Берга товарищ Ягода, испытывая все большее раздражение к назойливому интенданту.

— А-ааа, труба? Труба эта, видите ли… — несколько растерялся изобретатель. — Я исходил из того, товарищ комиссар, что государству рабочих и крестьян приходится бороться с антисоветскими элементами, число которых возрастает, как учил нас товарищ Ленин, по мере продвижения к социализму… Многих из этих элементов приходится ликвидировать, что, как известно, требует определенных затрат на ружейные припасы… — торопливо объяснял товарищ Берг, видя нарастающее нетерпение товарища Ягоды. — Я предлагаю ликвидацию особо опасных элементов производить с помощью отработанных автомобильных газов, которые поступают по вот этой выхлопной трубе непосредственно в герметически закупоренное пространство указанного фургона…

Лицо Генриха Григорьевича не сразу, однако несколько разгладилось, на нем появился явный интерес: изобретение было сродни его увлечению ядами. Товарищ Берг заметил эти благоприятные для него перемены, в стеклах его пенсне стали вспыхивать искры неподдельного вдохновения:

— Итак, товарищ э-э…, осужденные помещаются в фургон… Желательно — стоя, для большего, так сказать, заполнения, то есть для повышения коэффициента использования рабочего пространства… После чего фургон направляется в отведенное для погребения место… Особо хочу подчеркнуть, что звукоизоляция фургона такова, что снаружи невозможно расслышать ни единого звука… Ни е-ди-но-го! Даже из кабины во-ди-те-ля! — по складам выговорил товарищ Берг, и лицо его торжественно вытянулось. — Для этого используется особый войлок из верблюжьей шерсти… — Итак, указанный фургон, загруженный осужденными, прибывает по месту назначения. Открываются герметичные замки, и… И что уже мы имеем? Мы имеем уже готовые, так сказать, к погребению усопшие тела… И что особенно важно: ни стрельбы, ни конвоя, ни лишних материальных затрат, ни истерик осужденных, ни психологических расстройств у людей, приводящих приговор в исполнение обычным способом! Ни даже возможности побега. Даже теоретической.

Вдохновение изобретателя перешло в восторг, голос его звенел, глаза горели, руки порхали над чертежом, как руки пианиста над клавишами.

— Я подсчитал экономию, получается около… — все с тем же восторгом воскликнул товарищ Берг, но споткнулся о пасмурный взгляд Ягоды и замер в ожидании, согнувшись над столом и вытянув шею.

— Экономия — потом, — жестко обрубил Генрих Григорьевич. — Не в экономии дело.

— Если вы, товарищ э-э… комиссар, имеете в виду моральную точку зрения, — попытался вернуть взгляду большого начальника потухшую заинтересованность изобретатель, — то такой способ можно назвать высокоморальным в сравнении с обычными, всем известными способами. Даже с электрическим стулом и газовыми камерами, которые применяются в Сасш…

— Где? Где?

— В Северо-Американских соединенных штатах, товарищ комиссар.

Генрих Григорьевич пожевал губами, побарабанил пальцами по столу, забыв, что должен выглядеть грозным будущим наркомом, а не жалостливым провизором.

— Вы никому не говорили о вашем изобретении? — спросил он, с подозрением глянув на изобретателя.

— Что вы, что вы, товарищ комиссар! — отшатнулся от стола товарищ Берг и даже выставил вперед руки, будто защищаясь от высоко восседающего человека. — Избави бог! Я отлично понимаю, какую государственную тайну оно представляет.

— И никому не говорите, — нахмурился, опять сведя морщины к переносице, Генрих Григорьевич. — Иначе сами прокатитесь внутри вашего фургона. — И похихикал, довольный произведенным впечатлением. — Оставьте это у меня. Я подумаю. Вам сообщат. — И, привстав на своей подставке, протянул через стол руку товарищу Бергу и крепко пожал ее.

Рука Берга была липкой от пота и холодной.

Когда изобретатель покинул кабинет, Генрих Григорьевич убрал чертеж в сейф и, держа руки на отлете, прошел через потайную дверь в другую комнату, которую про себя называл провизорской. Там, над раковиной, долго мыл руки с душистым земляничным мылом, пользуясь специальной щеточкой. Помыв, понюхал одну и другую, вымыл еще раз. Здесь же решил, что фургон этот надо будет запустить в производство, но отдельными элементами и на разных заводах, подведомственных будущему НКВД, а собрать опытную партию где-нибудь на базе под Москвой. Там же и опробовать. Только после этого доложить Сталину. И показать в действии, если тот захочет посмотреть. Скорее всего, захочет: Сталин очень любит смотреть всякие технические новинки в действии. Эта должна произвести на него громадное впечатление.

На мгновение Генрих Григорьевич почувствовал зависть: такая простая и целесообразная идея могла бы придти в голову и ему самому… Впрочем, каждому свое. Она не могла придти ему в голову уже потому, что он ни черта не смыслит в машинах. Да и грубо это, не интеллигентно. Яды — в них куда больше романтики, история их — это, смело можно сказать, история человечества.

Генрих Григорьевич вернулся в кабинет, уже одетый в кожаное полупальто и темную шляпу, вышел из здания, сел в машину, в ту же секунду ощутив запах бензина и выхлопных газов. Он вспомнил фургон с герметическим кузовом и решил, что это форменное безобразие — возить ответственных работников на таких машинах, в салон которых попадают вредные газы, что надо у начальника АХО наркомата потребовать эти недостатки устранить немедленно.

Тут же в голову пришло, почти автоматически: а можно пришить начальнику АХО дело о вредительстве с целью покушения на жизнь и здоровье вождей советского государства. Сюда же подключить начальника кремлевского спецгаража и еще некоторых людишек. Вот, мол, товарищ Сталин, под самым вашим носом… А товарищ Менжинский… Зато товарищ Ягода, едва став наркомом…

Мысль эта Генриху Григорьевичу понравилась, и он решил ею воспользоваться в ближайшие же дни: Сталин в последнее время особенно боится покушений со стороны оппозиции на свою жизнь и жизнь некоторых своих соратников, и боится, надо сказать, не без оснований: всего лишь два года назад только случай спас его от выстрела в упор террориста из бывших белогвардейцев, члена так называемого РОВСа, когда товарищ Сталин, имея возле себя всего одного охранника, прогуливался по улицам Москвы. Слава богу… то есть в том смысле, что террорист не успел выстрелить, как его скрутили. Повезло. К тому же неожиданная смерть товарища Сталина могла привести к власти того же Тухачевского, к евреям явно не расположенного. Другое дело, когда такое событие заранее подготавливается определенными кругами, которые и берут власть в свои руки. Опять же, после этого случая решением Политбюро была усилена охрана как товарища Сталина, так и его соратников, и эта обязанность возложена на товарища Ягоду. И он мог с полным правом относить себя к немногочисленной когорте этих самых соратников. Только о собственной безопасности ему печься приходится самому. Так это даже лучше, потому что надежнее.

— На Никитскую, — велел Ягода водителю, откинувшись на спинку сидения.

В бывшей усадьбе Саввы Морозова на Никитской улице Ягоду встретил секретарь Горького Крючков. Загородив своим плотным телом путь в кабинет писателя, сообщил, что Алексей Максимович занят встречей с французским писателем Ромен Ролланом, что Макс с семьей в данное время находится в Горках, что, если товарищ второго ранга по срочному делу, он тотчас же доложит Алексею Максимовичу…

— Как то есть в Горках? — изумился Генрих Григорьевич. — Он же уехал в Ленинград!

— Да, собирался, — равнодушно докладывал Крючков. — Однако выяснилось, что Киров сам едет в Москву для встречи с товарищем Сталиным. Сами понимаете, что посылать Макса в Питер не имело смысла.

— А что Алексей Максимович — надолго он с этим Роменом?

— Не могу знать. Велел никого к нему не пускать, — с равнодушием, сквозь которое проскальзывало злорадное удовольствие, стоял на своем Крючков.

— Хорошо. Мне не к спеху. Я сейчас по делам, а как только закончу, вернусь. Надеюсь, Алексей Максимович к тому времени…

— Да, конечно, товарищ комиссар второго ранга…

Ягода вышел, высоко вскинув голову, жалея, что потратил столько времени на бесполезную болтовню с этим Крючковым, имея возможность позвонить Горькому по прямому проводу. Ничего, придет время, он покажет этому ПеПеКрю, кто и в каком тоне имеет право разговаривать с товарищем Ягодой.

Шофер гнал машину так, точно от нескольких минут, которые он вырвет у времени для своего начальника, зависела и его жизнь. Мимо мелькали дома, деревья, кусты, зеленеющие едва распустившейся листвой. Потом только деревья и кусты. Вдали, освещенный закатным солнцем, сверкал реконструированный дворец, пожалованный Сталиным Горькому и его семье.

По мосту переехали через Москву-реку.

В воротах усадьбы их встретил начальник охраны. Доложил: Горького здесь нет, в доме находятся лишь сноха товарища Горького с мужем и детьми, все уже отужинали, прислуга отдыхает по причине позднего времени, Максим Алексеевич занедужили, дежурная медсестра дала ему таблеток; никаких других происшествий не случилось.

Генрих Григорьевич, в сопровождении своего начальника личной охраны, несущего корзину с цветами и всякими лакомствами, вошел в дом.

В прихожей их встретила жена Макса. Стройная, сияющая, кокетливая, при виде ее у товарища Ягоды сердце забилось сумасшедшими толчками, лицо расцвело добродушными морщинами.

— Какими судьбами? — воскликнула она, подавая руку для поцелуя.

— Исключительно для того, чтобы поздравить вас, дорогая Надежда Алексеевна, с вашими именинами, — произнес Ягода, приложившись к руке Тимоши и вручив ей пышный букет из чайных роз.

— Разве сегодня мот именины? — удивилась она, осторожно прижимая цветы к своей груди.

— Это не имеет ни малейшего значения! — воскликнул Генрих Григорьевич. — Лично для меня каждый день, когда я вас вижу, праздник. Тем более в такой день, когда все зеленеет и цветет, возрождаясь к новой жизни.

— О! Да вы, Генрих Григорьевич, прямо таки поэт! Вот уж не ожидала.

— А как поживает ваш супруг? — перевел разговор в другое русло Ягода. — Надеюсь, с ним все в порядке?

— Если не иметь в виду его пристрастие к крепким напиткам, — пожала плечами Тимоша с выражением полнейшей безнадежности. — Хотя бы вы, товарищ Ягода, повлияли на него в правильном направлении. Приказали бы ему, что ли. Поставили по стойке смирно. Или как там у вас это делается? Все-таки он ваш сослуживец. А то я и мужа своего почти не вижу: он или пьян и спит, или, когда трезв, носится по Москве на своем «форде».

— Непременно повлияю. Посажу на гауптвахту. Дней этак на десять. И ничего кроме молока. И каждый день буду лично докладывать вам, прелестная Надежда Алексеевна, о его самочувствии… Как вы на это смотрите?

— Да, господи! Хоть на месяц! — воскликнула Тимоша, всплеснув руками. И тут же спохватилась: — Так что ж мы здесь стоим! Пойдемте в гостиную.

— За вами, голубушка, — хоть на край света! — воскликнул Генрих Григорьевич, подхватил корзину и последовал за хозяйкой, дав знак своему охраннику оставаться в прихожей.

Наконец-то он останется один на один со своей зазнобой.

Но не тут-то было.

Едва они уселись на диван, соблюдая между собой некоторую дистанцию, как дверь в гостиную отворилась и в ее рамке возникла фигура Макса, плешивого, с опухшим лицом, в расстегнутой рубашке, раскачивающегося из стороны в сторону, словно сопротивляясь сильному ветру.

— Ба! — воскликнул он. — Никак Генрих Григорьевич? Вот так встреча! Прошу, товарищ комиссар, извинить меня за внешний вид. Собирался в Питер… пардон! — в Ленинград… Не пустили! Хах-хи-хи! Вот и… как видите… А это моя жена… По прозванию Тимоша. Ох и, скажу я вам по секрету… как его? — вертихвостка! Уж такая верти…

— Макс! — вскочила Надежда Алексеевна. — Как тебе не стыдно! Ты посмотри на себя! На кого ты похож… К нам пожаловали товарищ Ягода… Твой, между прочим, начальник, а ты, как… как… Я бы тебе сказала, на кого ты похож, если бы не Генрих Григорьевич. Стыдно за тебя! Вот!

— А ты скажи! Скажи, счастье мое! Мне очень даже интересно знать — на кого именно. Просто сгораю от любопытства… Небось тэт-а-тэт с товарищами, которые липнут к тебе как пчелы… нет, как мухи на мед, ты достаточно откровенна, чтобы… чтобы позволять им всякие вольности.

И Макс, оттолкнувшись от притолоки, шагнул в гостиницу. Его повело, и он чуть ни упал, налетев на стул, стоящий у стены.

Генрих Григорьевич поднялся, повернулся к Тимоше, произнес официальным тоном:

— Хотел поговорить с вашим мужем, уважаемая Надежда Алексеевна. Да, видно, не судьба. Винить его не могу: все-таки он у себя дома, а не на службе. Извините за беспокойство. Как-нибудь в другой раз.

Кивнул головой, повернулся и вышел, не взглянув на Макса, подрыгивая ягодицами, плотно обтянутыми коверкотовыми бриджами, поскрипывая высокими сапогами.

В кабинете Горького, созданного для приватных разговоров, сидели двое: хозяин и его гость, известный французский писатель Ромен Роллан. Он немного знал русский язык от давней своей любовницы Марии Закревской, которая то появлялась во Франции, то исчезала, так что познание русского языка каждый раз начиналось сначала. На этот раз она приехала к Роллану с огромным чемоданом, в котором находилась наиболее важная часть горьковского архива — важная не столько для самого Горького, сколько для его корреспондентов. Переводчица, обязанная присутствовать при разговоре двух старых друзей, молодая сотрудница ОГПУ, захмелев от галантности двух знаменитых мужчин и крымского вина, спала в соседней комнате, укрытая пледом.

Разговаривать друзьям никто не мешал.

Горький и Роллан сидели за столом, на котором стоял, поскуливая и посвистывая, роскошный тульский самовар; в хрустальной вазе красиво разложены апельсины, лимоны, виноград, груши, яблоки, будто только что сорванные с дерева; в тарелке — домашние пирожки и румяные булочки, испеченные заботливой Липой. Рядом антикварные чашки с блюдцами, пузатые бокалы из богемского стекла, бутылка густого крымского вина, только что открытая, — не первая и, видать, не последняя. Вино развязало языки двух старых друзей, каждому хотелось высказаться о своем, наболевшем.

— Во Франция тоже иметь свой проблем, — говорил Роллан, с трудом подбирая русские слова. — Свобода слова — одно есть, финансы для писатель, поэт, художник левый настроений есть другой. В Германия власть — есть Гитлер. Еврейский писатель бежать из Германия. Так бежать ваши друзья от болшевик Россия. Идеология разный, результат один. Как это сказать по-русски: хрен редька не слаще. Вот и ты, мой друг…

В груди Алексея Максимовича что-то екнуло: «хрен редьки не слаще» — одно из любимых выражений незабвенной Муры. Но лишь чуть запнувшись, он протестующее замахал обеими руками.

— Вовсе нет, дорогой Роллан! Вовсе нет! Это сходство исключительно внешнее. Ты знаешь: совсем недавно я очень сомневался, стоит ли мне возвращаться в Россию. И причина для этого имелась: все близкие мне по духу люди оказались на Западе. Иные даже не по своей воле. А те, что остались, вынуждены подлаживаться под нынешние власти. Более того, все, что я в начале восемнадцатого и позже говорил о дикой грубости, о жестокости большевиков, восходящей до садизма, о некультурности их, о том, что они производят над народом отвратительный опыт, — все это и многое другое, сказанное мною о большевизме в то время, остается в силе. Печально, что в этом активное участие принимали и сами евреи. Но то время миновало. Постепенно большевиков из так называемой старой гвардии замещают молодые и грамотные люди. Идеология их та же самая, но практика совсем другая. У меня были и есть друзья среди правящей верхушки. Они составляют активную оппозицию Сталину. Разобраться, кто из них прав, кто виноват и в чем именно, признаюсь, лично мне не так просто. По-моему, все они мечутся из одной крайности в другую. Иногда мне хочется опять бежать на Запад. Но оказаться человеком без родины… — ты, Роллан, представить себе не можешь, как это тяжко… — И Алексей Максимович, судорожно всхлипнув, помотал головой и принялся вытирать слезы накрахмаленной салфеткой.

Роллан, то и дело пытающийся остановить монолог Горького, наконец смог воспользоваться паузой:

— Я имею намерений согласиться, что ты говорить, дорогой Алекс. Меня… как это по-русски? — очень беспокоить товарищи наркомы: они плохо знать русская жизнь, плохо руководить дело. Россия отставать от Запад. Дальше и дальше! Много праздник, мало работа…

— Да, мой друг, умных людей в правительстве мало. Мало людей образованных. Очень жаль Ленина. Очень его не хватает. Я писал о Ленине, обливаясь слезами. Я о Толстом так не горевал, как о нем. Очень несвоевременная смерть. Но эта смерть что-то перевернула во мне. Я вдруг увидел Россию другими глазами. И не я один! — воскликнул Алексей Максимович, откидываясь на спинку стула, предупреждая нетерпение собеседника. — Некоторые писатели вернулись: Алексей Толстой, Пастернак, Белый, Эренбург и прочие. Я встречался с ними, разговаривал. Общее впечатление от новой России у них самое ужасное: нищета, темнота, подавленность. Но, несмотря на все это, сквозь всякий хлам, оставшийся после анархии и самоистребления, уже пробиваются ростки нового, нацеленного на строительство процветающей России. И это самое главное отличие от Германии, которая бредит новой мировой войной.

— Но Сталин бредит революшн во весь мир, — вставил свое Роллан. — Это пугать Запад.

— Я разговаривал со Сталиным много раз, — отмахнулся Горький. — И подолгу. И ни разу о всемирной революции не было произнесено ни единого слова. Речь шла о насущных нуждах: всеобщее образование, замена старых кадров на новые, которые призваны создавать, а не разрушать. Строительство заводов и фабрик, электрических станций, — вот главное, на что нацелен Сталин и его ближайшее окружение. Но есть люди, мешающие движению России в сторону культурного и промышленного прогресса. Им выгодно иметь дело с невежеством. Особенно нашим попам, которые продолжают оказывать решительное влияние на значительную часть населения. Я, например, предложил Сталину закрыть в некоторых городах церкви и отдать их для работы скульпторов. Это принесло бы существенный взлет нашей культуры…

— Но Сталин не говорить народ вся правда. Он говорить: крестьянин не давать город хлеб и другой продукт. Сталин не давать крестьянин продавать свой хлеб и другой продукт. Это не есть правилно, — возмущался Роллан. — Болшевик говорить: надо мало-мало терпеть, надо кормить рабочий и Красный армий. И при этом отнимать крестьянин его земля, посылать его Сибирь.

— А что прикажешь делать большевикам? Что прикажешь делать Сталину? Я говорил еще Ленину: диктатура пролетариата — это миф. Есть диктатура бюрократов, для которых важно устроить свою личную жизнь. Я говорил Ленину: нужна диктатура вождя. В дикой и полудикой стране без этого нельзя. Диктатура вождя устранит разногласия. Следовательно, ускорит возведение нового здания, в котором каждому будет определено свое место. Я пытался убедить: народу нельзя говорить всей правды. До всей правды он должен созреть. На это уйдут годы. Уйдет два-три, если не больше, поколения. Только после этого…

— И что тебе говорить Сталин? — спросил Роллан, наливая в бокалы густого красного вина.

— На словах он против единоличной власти. Но я думаю, что он выбрал именно этот путь — путь диктатуры вождя. Однако никому не говорит об этом и, скорее всего, не скажет. Даже став диктатором.

— Это не есть хорошо, — покачал головой Ромен Роллан. — Пройдет год. Пройдет десять год. Двадцать! Все говорить — «нет!». Один Сталин говорить — «да!». Это не есть социалисмус. Это не есть коммунисмус.

— Э-эээ, мой друг! Никто из нас не знает, что произойдет через десять лет. Тем более через двадцать. Давай лучше выпьем за такое будущее, которое станет удобным для всех. Хотя такое будущее невозможно в принципе.

Дверь приоткрылась — заглянул Крючков.

— Разрешите, Алексей Максимыч?

— Что-нибудь случилось? — спросил Горький, отдуваясь после выпитого бокала.

— Ровным счетом — ничего. Приехал товарищ Ягода. Просит принять.

— А-а, Генрих! Пусти! Пусти! — воскликнул, Алексей Максимович. Встал. Качнулся. Хихикнул. — Давненько столько не пивал. Вроде и вино не крепкое, а вот поди ж ты.

Крючков вышел, не закрыв за собой дверь.

Из прихожей доносились невнятные голоса.

Роллан тоже поднялся, но будто и не пил. Затушил в пепельнице сигарету. Произнес:

— Уже поздно. Я пойду, пожалуйста…

— Нет-нет-нет! — замахал руками Горький, довольный, что наконец-то прервется этот тяжелый для него разговор. — Я познакомлю тебя с удивительным человеком. Удивительнейшим! Сам увидишь. Первый человек в ГПУ!..

— Главный полицейский?

— Пусть будет так. И между тем — удивительнейший человек. Добрейший и честнейший! Мы с ним земляки — оба из Нижнего Новгорода… — И вдруг взорвался, стукнув кулаком правой руки по раскрытой ладони левой: — И на кой черт они переименовали Нижний Новгород в город Горький! На кой че-о-орт, я спрашиваю!? Он и без того горький от пьянства! Горький от невежества! От ничего неделания! Горький еще черт знает отчего! А тут его еще и припечатали! Черт знает что! Большей оплеухи для меня они придумать не могли! В Москве теперь горьких улиц и переулков — пруд пруди! Заплутать можно! А какому дураку пришло в голову театр имени Чехова сделать театром имени Горького? Идиотизм! Полнейший идиотизм! Мне стыдно перед Антон Палычем! До того стыдно, хоть вой… А тут еще прочат меня в председатели будущего союза писателей. Ну какой, к чертям собачьим, из меня председатель! Съезд писателей еще не назначен, а среди всякой серости уже идет грызня за руководящие посты. И все идут ко мне жаловаться друг на друга. Черт знает что!

Послышались приближающиеся шаги, и Алексей Максимович замолчал. Несмотря на выпитое и туман в голове, он успел отметить, что в его кабинете установилась такая тишина, будто все замерло в ожидании чего-то ужасного, хотя ожидать ужасного от человека, с которым они на «ты» и, как говорится, не чают друг в друге души, было бы верхом глупости. Вместе с тем что-то вроде страха заставило душу сжаться. Но, разумеется, не потому что — Ягода. А потому, что буквально вчера до Алексея Максимовича дошли слухи о том, будто по всему дому спрятаны некие прослушивающие устройства, из которых можно узнать, о чем говорят в доме. Спрятаны или нет, а слухи есть. И это как-то связано с Ягодой.

В темном прямоугольнике двери слабо освещенного коридора возникла фигура невысокого человека в габардиновой гимнастерке. Вспыхнули на груди четыре ордена в обрамлении розеток из красного шелка.

Алексей Максимович раскинул руки для объятий и пошел навстречу своему другу.

— Генрих! Дорогой мой! Что так поздно? Я уж не чаял сегодня тебя увидеть.

Они обнялись. Расцеловались.

Горький прослезился. Стал оправдываться:

— А мы тут с французским писателем товарищем Роменом Ролланом маленько загуляли. Он старый мой товарищ и друг. Много раз выручал меня при всяких заварушках. Приехал к нам посмотреть, как мы живем. Заодно и поздравить юбиляра. В кавычках, разумеется, — поправился Алексей Максимович. — У нас только и знают, что выдумывать всякие юбилеи, — проворчал он сварливо. — Я теперь существую в обрамлении собственных юбилеев, как Иисус терновым венком. Сам себе не принадлежу. Упаси бог кому-нибудь еще оказаться на моем месте.

Роллан, слушая Горького, с трудом понимая торопливую речь чужого ему языка, заметил, однако, в глазах своего друга испуг и боль, подумав при этом, что Горький, несмотря на свой огромный талант писателя, в сущности, очень слабый, очень ранимый человек. К тому же еще и очень одинокий в своей стране, хотя почти никогда не бывает один.

Алексей Максимович, подхватив под руку Ягоду, подвел его к Роллану.

— Прошу знакомиться…

— А мы с товарищем Ролланом знакомы, — виновато улыбнулся Ягода. — Если мне не изменяет память, случилось это на праздновании пятнадцатилетия Великого Октября.

— Да-да! Вы правильно сказать, — покивал головой Роллан, крепко, до боли сжимая пальцы Ягоды. — Я не есть знаком главный жандарм Франция, я хвалить-теся, что имел большой честь знакомить-тися главный жандарм Россия.

— У нас с семнадцатого года нет жандармов, — нахмурился Ягода, которого ничуть не прельщало обещанное хвастовство француза. — У нас есть народная милиция…

— О, да-да! Я понимать разница. Франция жандарм — тоже есть народный милиция.

— А я, Алексей Максимович, заглянул к вам, — поспешил уйти от скользкой темы Генрих Григорьевич, — чтобы пригласить вас обоих на аэродром Тушино. Там будет устроен парад авиации. На небольшой высоте пролетит самый большой в мире самолет, названный именем нашего великого писателя Максима Горького. И множество других самолетов, которые покажут достижение социалистической промышленности. Машину я за вами пришлю. А теперь разрешите откланяться: дела. Тем более что я вижу вас в полном здравии и приятном настроении.

— Генрих! Ради бога! — воскликнул Алексей Максимович. — Я понимаю, как ты занят. Тут уж ничего не поделаешь. Но и председателю ОГПУ необходимо отдыхать. Завтра я буду в Горках. Если сможешь, приезжай… Да, вот еще что! У меня к тебе просьба: подбрось товарища Роллана в гостиницу. А то время позднее…

— С большим удовольствием! — обрадовался Ягода, обернувшись к Роллану.

— Только, пожалуйста, нет на Лубянка! — отшатнулся с деланным испугом Роллан, защищая себя ладонями вытянутых вперед рук.

И все четверо рассмеялись, будто Лубянка — нечто такое, что существует только в сказках.

Андрей Николаевич Туполев уже много лет руководит Центральным аэрогидродинамическим институтом (ЦАГИ), ведущим авиационным конструкторским бюро, проектирующим тяжелые самолеты, то есть имеющие не менее двух моторов. В этом классе самолетов Туполеву удалось достигнуть значительных успехов, которые отмечены правительством орденами Ленина, Красной Звезды и Трудового Красного Знамени. А с прошлого года он член-корреспондент АН СССР, заслуженный деятель науки и техники.

Андрею Николаевичу сорок пять с хвостиком. Малоподвижный образ жизни сделал его тучным и медлительным. Он постоянно погружен в свои мысли, отчего частенько не замечает, что творится вокруг. Или делает вид, что не замечает — это позволяет ему отгораживаться от копошащегося человеческого муравейника, выдергивая из него только тех, на ком споткнулась его мысль.

Вот и сейчас он сидел, согнувшись, на буксирной тележке, издалека наблюдая, как огромный цельнометаллический самолет медленно выкатывается вслед за трактором-тягачом из ангара на летное поле, являя миру очередное чудо техники, рожденное руками человека. А более всего — его, Туполева, мозгами.

Сперва появился высоко поднятый над землей тупой нос самолета, очень похожий издалека на морду то ли какой-то многоглазой хищной рыбы, то ли анаконды; затем на том же уровне показались три мотора с поникшими лопастями пропеллеров; вслед за ними возникло треугольное крыло — и все тянется и тянется его лакированная плоскость, и кажется, что оно держится за прямоугольный корпус самолета каким-то чудом, так что хватит веса вороны, чтобы оно обломилось под своей тяжестью; а над фюзеляжем еще два мотора, следовательно, всего восемь; а само тело гиганта, собранное из гофрированного алюминия, очень походит на тело дряхлого старика, иссеченное параллельными морщинами. А по этим морщинам огромные буквы. И тело это все никак не может выбраться из черной пасти ангара. Наконец появился высоко задранный хвост с торчащими по сторонам плавниками, поддерживаемый сравнительно небольшим колесом. И последняя буква завершила надпись: Максим Горький. То ли потому, что великому пролетарскому писателю в марте исполнилось 66 лет, то ли по случаю предстоящего Первого съезда советских писателей, то ли еще по какой-то причине. Скорее всего, и то, и другое, и какое-нибудь третье. Чего-чего, а выдумывать всякую чепуху у нас насобачились.

Самолет уже несколько раз поднимался в воздух, делал круги над аэродромом, садился и снова взлетал. Однако понадобилась такая восьмимоторная громадина — так это чтобы лишний раз удивить мир… Ну и, разумеется, удовлетворить честолюбие самого Туполева.

Андрей Николаевич нахмурился и прикрыл глаза. Что ж, после «Ильи Муромца», построенного конструктором Сикорским еще в 1914 году, а в девятнадцатом сбежавшим в Америку, этот аэроплан на сегодняшний день самый большой летательный аппарат во всем мире. И носит отныне его, Андрея Николаевича Туполева, имя — АНТ-20. А что на нем выведено огромными буквами имя всемирно известного писателя, так это все в одну колоду. Можно бы и радоваться, но… но скорость всего 180 км в час, потолок две тысячи метров… Самолет не для войны, для показухи. Оттого на душе никакой радости.

Предполагалось, что самолет пролетит над Красной площадью 1 Мая. Не пролетел: помешала непогода. Решено самим Сталиным, что, как только погода позволит, парад авиации устроить над аэродромом Тушино.

Синоптики предполагают, что на ближайшие дни погода будет летной.

И все бы ничего, да начальнику военно-воздушных сил РККА товарищу Алкснису взбрело в голову сопроводить полет АНТ истребителем, который будет исполнять петли Нестерова вокруг одного из крыльев восьмимоторного гиганта. Полнейший идиотизм! Мало того, что такие кульбиты еще никто не закручивал, так ведь и нужного летчика-самоубийцы найти не могут. Чтоб этому Алкснису сто раскаленных до красна заклепок в задницу! Чтоб у него оторвало все его мужские принадлежности! Чтоб… — Туполев споткнулся, заметив на взлетном поле знакомую машину начальника ВВС, несущуюся в сторону ангара.

Конечно, можно сделать вид, что ты настолько погружен в свои мысли, что ничего не видишь, ничего не слышишь. Можно вообще повернуться к ангару спиной, и пропади они там все пропадом. Но этот бывший пехотный начдив, закончивший две общевойсковые академии, не летавший даже пассажиром, в авиации ни черта не смыслит, зато сует свой нос во все дырки, устраивает, не разобравшись, разносы конструкторам и авиаторам, отчего все идет наперекосяк и вверх тормашками.

Впрочем, для Андрея Николаевича этот самолет не главный. Одновременно с ним проектируются и строятся морской торпедоносец, пассажирский самолет, гидросамолет. Близок к завершению скоростной бомбовоз (СБ, он же АНТ-40), которым занимается конструкторская бригада под руководством Архангельского, самолет более совершенный в смысле аэродинамики, более эстетичной, более… А бригада Петлякова приступает к проектированию дальнего бомбовоза! Так что «Максим Горький» в этом смысле хороший опыт как для тех, так и для других. К тому же вся страна заражена гигантоманией: самые большие самолеты, корабли, танки, пушки, заводы, фабрики, электростанции… — и всё советское! Достаточно посмотреть на самодовольные физиономии Сталина, Ворошилова и прочих кремлевских бонз, задирающих головы к небу во время Первомайских и Октябрьских военных парадов, во время показов самолетов в Тушино, чтобы понять, насколько это въелось в их души и распространилось окрест. Болезнь роста — вот как это называется, которая поражает невежд не только в авиации, но и в технике вообще. Этой болезнью надо переболеть. При этом нельзя сбрасывать со счетов получаемый опыт как в процессе проектирования и строительства такого гиганта, так и в познании поведения самолета в воздухе.

Но СБ будет совсем другим. С него начнется эра новых самолетов.

Машина командующего, между тем, развернулась и понеслась в сторону Туполева.

Андрей Николаевич тяжело поднялся с тележки и, не спеша, вразвалочку, пошел навстречу. Хотя он терпеть не мог этого пехотного невежду, однако от него многое зависит, и топорщить перья против ветра более чем глупо.

Машина развернулась и встала, преграждая Туполеву путь.

Открылась дверца, из нее высунулась нога в хромовом сапоге, за ней другая — и Андрей Николаевич подумал, что дверца автомобиля, конечно, не предназначена для покидания его в аварийных ситуациях, и выбираться из него человеку излишне утяжеленной конструкции не так просто. Что ж говорить о летчике среднего веса и роста, если ему придется вылезать из кабины для прыжка с парашютом? Об этом как-то позабыли из-за кучи всяких проблем. Надо будет отдельно все это продумать…

Якову Ивановичу Алкснису всего тридцать семь лет. Явная скороспелка. Можно сказать — выскочка. Из тех, кто прошел гражданскую войну, уцелел и вошел в элиту, полагающую, что горшки обжигают не боги. Горшки — вполне может быть. А тут не горшки: горшки не летают. Летают же только боги. И птицы.

Яков Иванович встал на ноги, расправил с кожаным скрипом широкие плечи и сделал несколько шагов в сторону авиаконструктора, изобразив на своем хмуром лице улыбку. Остальные шаги сделал Туполев. Но без улыбки.

Алкснис протянул руку. Произнес:

— Ох и громадина! Даже не верится, что она сможет подняться в воздух.

Их руки соединились и сразу же отдернулись будто от удара током: и Туполев Алксниса, и Алкснис Туполева с трудом выносили друг друга.

— Ничего, летает, мать его в тормозную колодку, — буркнул Андрей Николаевич. — Минут через пятнадцать увидите.

— Я тоже уверен, что полетит, — подхватил Яков Иванович. — Товарищ Ворошилов очень надеется на успех. Товарищ Сталин лично будут присутствовать. Будут иностранные журналисты, дипломаты, киношники. Нам ударить в грязь лицом никак нельзя.

— Машина не ударит. Сто раз проверяли. Моторы работают. Экипаж грамотный. Вчера взлетали и садились несколько раз. Сегодня попробуем подняться до потолка, объяснял Туполев, не вдаваясь в подробности.

Между тем самолет, расставшись с тягачом, постепенно оживал под рев своих моторов.

Вот руководитель полетов сменил красные флажки на белые, отбежал в сторону, и громадная машина медленно тронулась с места, постепенно набирая скорость, оставляя позади себя огромное облако пыли.

Еще секунда, другая, третья — и махина, нехотя оторвавшись от земли, словно повисла над нею, постепенно набирая высоту.

— Поздравляю! — воскликнул Алкснис, схватил обеими руками руку Туполева и принялся ее трясти, улыбаясь на этот раз во весь рот — и вполне естественно.

— Руку оторвете, товарищ командарм второго ранга! — покривился Туполев: для него этот полет не первый, но во время предыдущих почти всякий раз что-то работало не так, или совсем не работало. И добавил: — Взлететь — не самое трудное.

Самолет удалялся все дальше, поднимался все выше. Вот он, описав огромную дугу над лесным массивом, стал увеличиваться в размере, рев его моторов покрыл все звуки. Он величественно проплыл над головами всех присутствующих на аэродроме, сделал еще одну дугу и пошел на посадку.

— Что, — спросил Алкснис, с недоумением глядя на Туполева, — на такой высоте он полетит и в Тушино?

— Зачем же на такой? Восемьсот метров, я думаю, хватит, чтобы его разглядеть.

— А как же истребитель?

— А вот про истребитель я хочу спросить у вас, товарищ командарм второго ранга. Какой идиот придумал эту хреновину и зачем? Вы хоть понимаете, на какой риск идете? Ведь никто ничего подобного еще не делал. Это вам не цирк, товарищ ко…

— Товарищ Туполев! Я попросил бы вас выбирать выражения! — взорвался Алкснис. При этом лицо его окаменело, побелело и пошло красными пятнами. — Высший Военный совет Красной армии во главе с товарищем Ворошиловым рассматривал этот вопрос и пришел к выводу, что летчики из особого истребительного полка вполне подготовлены для выполнения любого задания партии и правительства, лично товарища Сталина…

— Я могу быть свободным, товарищ командарм второго ранга? — спросил Туполев, глядя на самолет, бегущий по летному полю.

— Можете. Но имейте в виду, с вас тоже не снимается ответственность за это мероприятие.

Туполев ничего не произнес и пошагал вперевалку к своей машине, ожидающей его в тени ангара.

— В ЦАГИ, — велел он своему водителю, устроившись на заднем сидении. Запахнул отвороты пальто, поднял воротник, надвинул на лоб кепку, пытаясь отрешиться от всяких мелочей и заглянуть в будущее. Там он видел стремительно несущиеся по небу армады бомбовозов, от гула которых содрогаются небо и земля, хорошо вооруженных, способных защитить себя от атак истребителей противника, недоступных для снарядов зенитных орудий, армады, несущие в своих бомболюках смерть… Кому? А не все ли равно! Войны никто не отменял, врагов у России всегда было с избытком, а у нынешней — тем более, так что найдется — кому. Не его, главного конструктора, забота. Увы, но армады самолетов пока только в мечтах. Все упирается в ничтожное количество алюминия, выпускаемого в стране, в отсутствие совершенных и мощных моторов, которых хватило бы и четырех. И нет много чего еще: надежных радиостанций, гирокомпасов, высотомеров, оптических прицелов. И не скоро, судя по всему, будут. Приходится закупать в Америке и Англии. Даже в Германии. А на чужих моторах своего мощного воздушного флота не создашь. Да и валюты на все не напасешься… А этот Алкснис, сто чертей ему в печенку, как был профаном, так им и остался. Видите ли, Высший совет рассматривал… товарищ Ворошилов… партия, лично товарищ Сталин… Нашел знатаков! Тьфу! И что за страна, мать их всех тра-та-та-та-та! И когда только заживем по-человечески!»

В небольшом помещении Центрального аэрогидродинамического института собрались руководители отдельных конструкторских групп: Петляков, Архангельский, Ильюшин, Мясищев, Сухой и другие, отвечающие за разработку отдельных частей самолета — всего человек пятнадцать. Почти все ровесники, разница в возрасте весьма небольшая — три-пять лет. Почти все в начале двадцатых закончили военно-воздушную академию РККА имени профессора Жуковского, начинали с постройки планеров в какой-нибудь кроватной мастерской, зачастую сами же и летали на них в Коктебеле. Туполев, пришедший в авиацию в 1914 году, старше остальных лет на десять-пятнадцать (родился в 1888 году). Он отобрал в свое ОКБ помешенных на авиации людей, понимающих друг друга с полуслова, полувзгляда.

Ждали Туполева. Курили. Пили чай, разбившись на группы по взаимным симпатиям, интересам и даже в соответствии с иерархией. Разговаривали. Но не слишком громко. И в основном на бытовые темы. Зачем их собрал Туполев, не знал никто. Однако заметили отсутствие Якова Ивановича Алксниса, начальника ВВС РККА, и Михаила Моисеевича Кагановича, наркома авиапрома. Следовательно, разговор будет сугубо технический, не для посторонних ушей.

Туполев опаздывал.

Бытовые темы себя исчерпали. Перешли к делам ЦАГИ. Но без всякого азарта: дела как дела, надо бы лучше, да все как-то не получается, все время что-то — или кто-то — мешает.

Небольшая группа ведущих конструкторов, устроившаяся за отдельным столом, попивала крепко заваренный чай и многозначительно молчала. И каждый знал, о чем молчат остальные: с некоторых пор их все более тяготит опека Главного, все они мечтают о собственных КБ и собственных же самолетах своего имени. Но поднимать этот вопрос при безоговорочном диктате Туполева никто не решается. Шутили: вопрос поднимешь — тут же опустишься до рядового инженера. Тихо завидовали заграничным коллегам — даже те, кто состоял в партии: на Западе талантливый человек всегда может пробиться «в люди» и ни от кого не зависит. А в СССР зависишь от какого-нибудь партийного бонзы, который в технике вообще, а в авиационной — в особенности, ни рыла, ни уха. Те же Алкснис и Каганович… Последний занимает свой пост исключительно потому, что брат его, Лазарь Моисеевич, член Политбюро. Лазарь хотя бы умен и деловит, а этот — не пришей кобыле хвост. И вообще… Если бы не революция, каждый из них сейчас имел бы не только КБ, но и свой завод, и счет в банке, и много чего еще. Как тот же Сикорский. А Кагановичи стояли бы за прилавками. Или валили лес в зауральской тайге.

Конечно, конструкторы самолетов в сравнении с обычными гражданами СССР обласканы властью, но, как говаривал Пушкин: «Минуй нас пуще всех печалей и царский гнев, и царская любовь». Правда, кнута от советской власти они еще не пробовали, все больше пряника, но и кнут где-то всегда рядом. Одно держит этих людей в нынешней России: «любовь к отеческим гробам» и к своей профессии. Тем более что это даже и не профессия, а нечто вроде болезни, которая не отпускает тебя ни днем, ни ночью, требуя все новых и новых жертв ради конечной цели: увидеть в небе тобой — лично тобой! — сконструированный самолет, самый быстрый, самый надежный, самый красивый, самый-самый…

— У вас, Владимир Михайлович, — обратился Архангельский к Петлякову, поставив свой стакан на блюдце вверх дном, — АНТ-42, по-моему, уже на выходе?

— Что вы, Александр Александрович! — воскликнул Петляков. — Даже еще не закончили расчеты на прочность и аэродинамику!

— Я как раз имею в виду именно это… Извините. Мне казалось… Да и Андрей Николаевич справлялся. Сами понимаете: сверху давят. А у Андрея Николаевича до всего руки не доходят.

— Я все понимаю, но в данном случае, как говорится, выше себя не прыгнешь, — пожал плечами Петляков. И тут же добавил, зная, что Архангельский — правая рука Туполева, и разговор завел неспроста: — Но мы стараемся, бригада переведена на усиленный режим работы, люди работают с воодушевлением…

— Да-да, я понимаю, понимаю, — пробормотал Архангельский. — Но время… время очень поджимает.

За стенами здания несколько раз испуганно вякнул клаксон автомобиля, в дальних коридорах возник какой-то шум, и кто-то, сдерживая голос, прокричал:

— Приехал! — и добавил: — Чернее тучи.

А кто-то произнес с сожалением:

— Эх, надо было пригласить хотя бы одну даму!

Кое-кто понимающе засмеялся: Туполев не стеснялся материться при своих коллегах, ему, разумеется, подчиненных, если среди них не обнаруживал ни единой женщины.

Но по деревянному скрипучему полу уже слышались тяжелые шаги Главного — и все притихли, рассевшись за длинным столом по заранее отведенным местам.

Андрей Николаевич вошел, расстегивая на ходу пальто, отдуваясь. За председательским столом, исполняющим роль перекладины в букве «Т», пальто снял, аккуратно сложил, опустил его на спинку стула, сверху шерстяной шарф и кепку. Пригладил редкие волосы, внимательно оглядел собравшихся, поморщился: кого-то не хватало. Но уточнять, кого именно, не стал, пробормотал:

— Эть твою мать-корову подобру-поздорову… — после чего перешел к делу, сдабривая речь крепкими выражениями: — Я собрал вас здесь исключительно потому, что среди нас завелись людишки, которые пишут наверх всякие кляузы… сикофанты, растуды их в душу, тра-та-та-та-та! И то им не так, и это не этак. И кому пишут? Тем, кто ни тра-та-та не понимает в авиации! Ну, дадут вам КБ. И что? Что, я вас, тра-та-та, спрашиваю? А ничего! Из ваших бредней настоящего аэроплана не сделаешь. Можно сделать нелетающий тра-та-та! А за растрату государственных средств по вашей голове так погладят, тра-та-та, что и мозгов не соберешь. Это вам не прошлые времена, когда братья Рябушинские могли отстегнуть сто тыщ, и если эти тыщи вылетали, тра-та-та, в трубу, а такое случалось сплошь и рядом, то братья лишь посмеются, на том все кончится. Нынче другие времена. Не скажу, что хуже, тра-та-та, для нашего брата-авиатора. Но другие. И это, тра-та-та, забывать нельзя.

За столом улыбались: надо же так «украшать» свою речь, и чтобы ни разу не повториться. Но кое-кто морщился и хмурился, считая увлечение Главного личным для себя оскорблением. Архангельский, знающий Туполева со студенческих пеленок, объяснял такую привычку шефа, во-первых, как способ снятия нервного напряжения; во-вторых, работой в молодости землеустроителем в Тверской губернии. А там, сами понимаете, среда… И, наконец, теми шишками и оплеухами, которые доставались молодому Туполеву сперва от царской, а потом и от советской власти.

Туполев налил в стакан из графина воды, выпил, отер рот рукавом.

За столом молчали, смотрели в стол или в потолок, — кому как нравилось. Может, и были среди них те, которые писали кляузы, но кто ж себя выдаст? — дураков нету.

И Туполев, усмехнувшись, продолжил, но уже голосом на полтона ниже:

— Мне известно, что кое-кто из вас считает, тра-та-та-та, что имеет полное право возглавить отдельное КБ. Но для этого надо иметь не только кое-что в штанах, тра-та-та, но и в голове. А в ней у вас одни бредни, лонжерон вам в тра-та-та!.. Когда я начинал, то не брезговал никакой работой. Спросите у братьев Архангельских: вместе начинали! Вместе, трехдюймовую заклепку вам в тра-та-та, клепали, пилили, строгали и вели расчеты под руководством Николая Егоровича Жуковского. В рот ему смотрели! Тра-та-та-та! Или я мешаю вам, тра-та-та, проявлять инициативу? Или хотя бы раз отмахивался от ваших бредней? А на поверку выходит, что кое-кто из вас решил, что уже ухватил самого господа, тра-та-та, за бороду? Я даже о себе так не думаю — обратите, тра-та-та, на это ваше сугубое внимание. Вы учитесь, и я вместе с вами. Придет время — летите! Удерживать не стану. Но тогда уж не только пряника, но и кнута не миновать. А пока лишь я один подставляю свой жирный зад за все наши промахи.

Туполев тяжело опустился на стул, повозил по крышке стола пальцем, оставляя на пыльной поверхности замысловатые следы, брезгливо пошелестел пальцами, отряхивая пыль. Затем продолжил:

— Как говаривал Пушкин: «Я классицизму отдал честь: хоть поздно, но вступленье есть». Теперь перейдем к делу. Двадцатка из ангара выползла. Начальство изволило захотеть, чтобы истребитель Поликарпова раскрутил в полете вокруг крыла три петли Нестерова. Без нас решили, без нас пусть и управляются, душу их тра-та-та-та. Однако, бригаде Архангельского глаз с «Максима Горького» не спускать. И если что-то там не так… Впрочем, надеюсь, что все будет так. Но главное для нас сегодня — СБ. Надо работать на опережение. Хватит плестись в хвосте у истребителей. А то получается: они дают 400 кэмэ в час, мы — едва 300; они 450, мы 350. Они вот-вот выйдут на 500, а мы на наших моторах, дай бог, на 380. Нам нужны свои хорошие моторы — их пока нет. Нам нужен высокоактановый бензин — его тоже нет. Короче говоря, всем и все ясно. Довожу до вашего сведения: в ближайшее время с группой представителей торгпредства еду в Америку. Посмотрю, что там у них и как. Постараемся купить их моторы. Далее. Намечаются перелеты наших ТБ-3 по столицам Европы. Пусть долбаные европеоиды посмотрят и почешут затылки. А то они думают, что мы здесь до сих пор щи лаптем хлебаем… тра-та-та-та-та. На этом все! Можете расходиться по своим рабочим местам. И чтобы во время моего турне по Америке ни-ни! — тра-та-та-та-та!

В тот же день бумага с подробностями о совещании авиаконструкторов легла на стол наркома авиапрома и председателя ОГПУ.

Вечером оба наркома информировали о нем Сталина, не решаясь без его ведома принимать соответствующие меры в отношении некоторых конструкторов, позволяющих себе слишком вольные высказывания в адрес высшего руководства.

Сталин, уже извещенный о совещании в ЦАГИ, прочитав жалобы наркомов, вяло отмахнулся рукой с дымящей трубкой, коротко бросил:

— Пусть работают.

Эти два слова по телефону передал наркомам секретарь Сталина Поскребышев. Наркомы вздохнули с облегчением.

Но Туполев в Америку так и не улетел.

Во время полета АНТ-20 над полем аэродрома, на глазах у многочисленных зрителей истребитель, исполнявший мертвые петли вокруг крыла восьмимоторного гиганта, благополучно совершив две петли, третью не рассчитал и врезался в крыло самолета. Оба самолета рухнули на летное поле. Погибло 28 человек: летчики, конструкторы, кинооператоры и просто пассажиры.

Через несколько дней Туполева и еще несколько человек арестовали.

— Боже мой! Боже мой! — восклицал только что вернувшийся с аэродрома в Тушино Алексей Максимович Горький, расхаживая по своему кабинету, время от времени вытирая глаза скомканным платком. — Это надо же придумать такую глупость! Вот вам и «Максим Горький»! Если с этого все началось, то куда же оно покатится дальше? А я всегда говорил, что невежество наших большевиков, дорвавшихся до власти, ничего хорошего для страны не сулит… Не могу об этой трагедии думать без слез. Не могу и ничего поделать с собой тоже не могу. Вот и природа… — и Алексей Максимович показал на окно, в которое ветер швырял пригоршни дождя.

Сидящий на диване Ромен Роллан, молчал, хмурился, курил, запивая дым от сигареты крымским вином. Не выдержав охов и ахов своего друга, заговорил сварливым голосом:

— Во Франция, иметь место такой трагедий. Прошлый год два самольет лететь… как это по-русски? — и он, направив одну ладонь вытянутыми пальцами на другую, показал, что летели они лоб в лоб. — Имел быть большой… э-э… трагедий. Самольет падать прямо на зритель. Много получать смерть и ранений. Это писать пресса. Такой трагедий иметь место Германия и Британия. Новое всегда иметь требований много жертв. Это ужасно, но это толкать наука вперед. Такой есть закон развитий человечество. Давай, Алекс, выпить за этот закон. Писатель constater factum — homo sapiens читать и думать.

— Увы! Увы! Увы! — согласился Алексей Максимович, вытер платком глаза, высморкался и пригубил бокал. — Но сколько смертей, боже мой! Сколько невинных смертей!

За окном прогромыхал первый весенний гром.

Оба подошли к окну, держа в руках бокалы.

По стеклам сползали вниз прозрачные струи, искажая заоконные линии домов, молодых деревьев, размахивающих едва зазеленевшими ветвями.

Быстро темнело.

В укромном месте сада неподалеку от Горьковской дачи в Горках, подальше от посторонних глаз, Максим Пешков и Петр Петрович Крючков, расположившись на скамейке, пили водку, закусывая деревенской колбасой, черным хлебом и солеными огурцами. Под скамейкой уже валялись две опорожненные бутылки «Московской».

Макс уже клевал носом, икал.

Где-то вдали глухо прогрохотал гром.

— Пожалуй, будет дождь, — произнес ПеПеКрю, с опаской оглядев небо в той стороне, откуда послышались еще робкие громовые раскаты.

— Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом, — продекламировал, очнувшись, Макс. И захихикал. — Где оно — голубое-то? Как это — в пустом небе «резвяся и играя»? А? Пе… Петр Петрович? Разве так бывает? Вот когда аэропланы столкнулись, вот тогда в голубом громыхнуло так громыхнуло. — Он снова икнул, его передернуло. Ухватившись за спинку скамьи, он тупо несколько секунд смотрел на собутыльника, то ли не узнавая его, то ли забыв, о чем собирался сказать. Тряхнув по-собачьи головой, погрозил Крючкову согнутым пальцем. Воскликнул: — А! Вот что я вам должен сказать, Пе… Пе… Петр Петрович: все писатели и поэты — вруны! И мой папаша — тоже врун. Наврет с три короба и — рыда-ает! Р-рыда-ает! А бросил нас с матерью, совсем маленьких, небось, не р-рыда-ал. Сестренка померла — тоже не рыдал. На Капри, а потом в Питере Ленина материл почем зря, а помер Владимир Ильич — зарыда-ал.

— Пожалуй, пойдем-ка, Макс, домой: эвон какая тучища прет, — произнес ПеПеКрю. И добавил: — Да и Тимоша будет волноваться…

— Кто? Моя жена? Ха-ха-ха! — зашелся в пьяном смехе Макс. — Вот уж насмешили, так насмешили! Да ей до самовара, где я и что. Она, небось, сучка приблудная, забавляется сейчас с Аграновым или с Бок-кий-ем Григорь Иванычем. Давайте, Пе…Петр Петрович, выпьем еще на помин безвинно убиенных… во славу, так сказать, моего великого папаши. А то грех оставлять это… как ее? — недопитую бутылку.

Крючков пьяным не выглядел. Он был крепче своего собутыльника, мог бы, при желании, остановить Макса после первой или хотя бы после второй бутылки. Но даже не пытался этого сделать. Более того, наливал Максу больше, чем себе, и с нескрываемым любопытством и брезгливостью смотрел, как тот давится водкой, икает, отрыгивает, а глаза его становятся все более пустыми.

— Закусывай, а то совсем сомлеешь, — посоветовал ПеПеКрю, уплетая колбасу с хлебом, хрустя соленым огурцом.

Макс отмахнулся и, хотя под вечер похолодало, стащил с себя кожаную куртку, оставшись в белой рубашке, распустил галстук, расстегнул две пуговицы. При этом все оглядывался, будто кого-то ждал, дышал тяжело, со всхлипами, и вообще выглядел жалким, состарившимся раньше времени.

Звонко шлепнулись в подсохшую прошлогоднюю листву первые капли дождя.

— Пойдем, Макс: дождь начинается, — потянул Крючков за руку сына Горького.

— Идите к черту! — вскрикнул Макс, вырвав руку из цепких пальцев собутыльника. — Я не мальчик, чтобы мной командовали всякие там… прихлебатели. Подите к черту, товарищ ПеПеКрю! Идите к черту с вашим Ягодой и всеми прочими. Без вас тошно… с вашим социализмом-коммунизмом и прочей ерундой!

Смахнул со скамейки все, что на ней было, стал укладываться, вполголоса матерясь, и все никак не мог найти места своей голове на небрежно скомканной куртке.

Крючков пожал плечами и пошел прочь, подняв воротник точно такой же, как у Макса, кожаной куртки, ускоряя шаги под усиливающимся дождем.

Макс ему надоел до чертиков.

Максима Пешкова нашли утром. Он был в жару, бредил. И умер на следующий день, не приходя в сознание, от крупозного воспаления легких. Похоронили его на следующий день.

Его смерть никого не опечалила: он надоел не только ПеПеКрю.

Лишь Алексей Максимович несколько дней ходил чернее тучи, плакал, вспоминая прошлое, каялся, курил и время от времени захлебывался чахоточным кашлем. Затем, забрав с собою Капу, укатил в Крым.

А днем раньше умер Менжинский.

Бывшего председателя ОГПУ хоронили со всеми воинскими почестями, гроб несли товарищи по службе, Генрих Ягода — впереди всех.

Через месяц было официально объявлено о реформировании ОГПУ, создании НКВД и назначении на пост наркома новой государственной структуры товарища Ягоды.

Иосиф Иосифович Смидович, замначлага по организации труда и воспитательной работе среди заключенных Березниковского спецлага, еще более округлившийся и обрюзгший от обжорства и пьянства, полулежал в своей квартире на диване среди высоких подушек, одетый в шелковый просторный халат, курил кальян, блаженно щурился и сопел.

В ногах у него сидела женщина с прямыми черными волосами, смуглым телом, едва прикрытым шелковой прозрачной рубашкой — тридцатипятилетняя еврейка по имени Сруля с филологическим образованием, бывшая жена троцкиста Абрама Абрамсона. Срулю Иосиф Иосифович держит возле себя больше для души, чем для тела. С нею он говорит о возвышенном, она читает ему стихи собственного сочинения, а также Мандельштама, Пастернака, Биляка, Уткина и других поэтов-евреев. Иосиф Иосифович, слушая стихи, часто плачет. Иногда навзрыд. Но не потому, что стихи очень уж хороши, — Иосиф Иосифович в стихах ни бум-бум, — а потому, что где-то есть другая жизнь, которой он не знал и не узнает, где-то люди живут по-другому, как мог бы жить и он сам.

Сегодня Сруля читает новую книгу стихов Эдуарда Багрицкого. Стихи о революции, гражданской войне и о месте во всем этом евреев. Сильные стихи, берут за сердце. Может, поэтому Иосиф Иосифович поперхнулся дымом кальяна и закашлялся.

Сруля умолкла, с гадливостью отвернулась и с тоскою уставилась в окно, за которым шла непонятная и страшная жизнь.

Прокашлявшись и выпив квасу, Иосиф Иосифович попросил:

— Прочти-таки еще раз с того уже места, где он дал ей деньги: я чтой-то не врубился, таки завалил он ее на постель или нет.

Сруля снова уткнулась в книгу, и в комнате зазвучал ее хрипловатый равнодушный голос:

Некогда грозная турецкая крепость, башни и стены которой в давние времена возвышались над морем, опасливо вглядываясь в его безбрежную даль черными бойницами, принюхиваясь к утреннему бризу жерлами бронзовых пушек, давно превратилась в развалины. Стены и башни ее вершок за вершком целое столетие опускались вместе с берегом в море, на практике доказывая, что в мире нет и не может быть ничего застывшего и постоянного. Море наконец вплотную подобралось к замшелым гранитным глыбам и теперь добивало своими волнами то, что пощадили длительная бомбардировка и взрыв пороховых погребов.

Сегодня море лениво облизывает пустынный песчаный берег, на котором приютился маленький поселок Адлер. Прозрачные волны с легким вздохом перебирают блестящие камушки и раскачивают зеленые космы водорослей, в которых прячется мелкая рыбешка и суетливые рачки. Вдалеке, у самого горизонта, неподвижно висит между синей водой и зелено-голубым небом косой розовато-белый парус рыбачьего баркаса. На самом деле парус совсем даже не белый, а то ли зелено-серый, то ли серо-зеленый, с большими, почти черными, заплатами, но отсюда, с берега, освещенный ярким утренним солнцем, он кажется белым и дразнит неведомыми странами и островами, хотя баркас не уходит в море дальше, чем на пять-шесть километров.

Справа в голубой дымке виднеется горбатый мыс, за которым прячется город Сочи, над ним парит гора Ахун с белой свечой сторожевой башни; слева синим крокодильим хвостом, утонувшим в море, обозначен мыс Пицунда — там Грузия; сзади, над вытянутыми в струнку кипарисами и шатрами магнолий, дыбится лиловый горный хребет, за ним розовеют снежные пики.

Зной, тишина и безмятежный покой.

Ирэна Яковлевна Зарницына сидит на горячей гранитной глыбе, еще сохранившей на своих боках следы от долот каменотесов, и, наслаждаясь одиночеством, ожидает возвращения рыбаков, у которых она здесь же, на берегу, покупает только что пойманную рыбу. Обычно это серебристая хамса, но в ее шевелящейся груде попадается веретенообразная рыба-игла, красноватая горбоносая барабулька, зеленоватая скумбрия, а иногда, что случается крайне редко, радужный кавказский лосось.

Подняв широкую цветастую юбку повыше, Ирэна Яковлевна шевелит в прохладной воде загорелыми ногами, вокруг которых суетятся стайки пугливых, но любопытных рыбешек. На Ирэне Яковлевне белая холщовая блузка с коротким рукавом, голову прикрывает белая косынка, из под которой выбиваются выгоревшие на солнце концы черных жестких волос.

За четыре месяца, проведенные у моря, беременность изменила Зарницыну основательно: под глазами мешки, нос распух, губы тоже, подбородок обвис, на длинной жилистой шее резко обозначились вены, широкие бедра раздались еще шире, живот выпирает вперед столь вызывающе, что Ирэна Яковлевна ходит, откинувшись назад всем телом, и когда ей надо повернуться, поворачивается медленно и плавно, придерживая одной рукой живот, а другую отставив в сторону, как бы предостерегая всех: не подходите ко мне слишком близко, иначе я рассыплюсь.

Алексей Петрович Задонов, окажись он здесь в эту минуту, вряд ли сразу признал бы в этой изменившейся женщине бывшую свою любовницу, еще полгода назад стремительную и верткую, как расшалившийся котенок. Даже глаза Ирэны Яковлевны — и те изменились чрезвычайно: они посветлели, подернулись дымчатой печалью и были при этом как бы повернуты внутрь, точно потеряли интерес к внешнему миру, сосредоточив все свое внимание на том, что творилось внутри, в самой Ирэне Яковлевне, особенно в остром, как пасхальное яйцо, животе.

Ирэна Яковлевна оторвала взгляд от воды, посмотрела вдаль: парус явно подрос, под ним отчетливо прорисовалась черная черточка глубоко сидящего в воде баркаса. Значит, улов богатый, через полчаса рыбаки пристанут к берегу, Ирэна Яковлевна, купив рыбы, пойдет домой и займется приготовлением пищи сразу дня на два, на три. Обычно это жареная рыба и кукурузная или просяная каша. К ним добавляется зелень, ранние овощи и фрукты: ей нужны витамины, ребенок должен родиться здоровым и крепким.

Два раза в неделю хозяин-грек, в доме которого Ирэна Яковлевна снимает комнату, приносит ей пойманных в силки перепелов, величиной чуть больше воробья. Ирэна Яковлевна варит из них суп с фасолью, и это самое изысканное блюдо, какое можно себе позволить в местных условиях, потому что в поселковом магазине почти ничего нет; даже хлеб, хотя и по карточкам, бывает не каждый день. О мясе и говорить не приходится.

Поселок Адлер расположенный в тридцати километрах к востоку от Сочи на острие одноименного мыса, насчитывает от силы тысячу жителей. Его одноэтажные глинобитные домишки, поднятые над землей на каменных столбиках, крыты чинаровой дранкой, окружены увитыми виноградными лозами беседками, садами и огородами. Все это сгрудилось на небольшом пространстве между устьем своенравной реки Мзымты и развалинами турецкой крепости, между морем и узким шоссе, бегущим вдоль побережья от самого Туапсе в загадочную Грузию: по деревянному мосту через Мзымту, мимо ботанического сада "Южные культуры", мимо болотистой низины, рассадницы тропической малярии (недаром Ад лар по-турецки — долина смерти), где полно уток и прочей прожорливой птицы, мимо редких домишек полунищих грузин, армян, греков и абхазцев, мимо еле заметной с шоссе деревни староверов, прилепившейся на берегу Имеретинской бухты среди раскидистых ив и длинноногих кипарисов.

За Адлером, то есть сразу же за шоссе, в сторону гор тянутся черносливовые сады кооператоров, за садами — сплошные стены кукурузы и проса, а внутри, среди этих шуршащих и раскачивающихся на ветру стен, — фасоль, подсолнечник, помидоры, огурцы, баклажаны, перец… В огородах полно перепелов, местное мужское население, едва научившись бегать, делит свое время между рыбалкой и перепелиной охотой, а разучившееся бегать пьет виноградное вино, курит табак собственной выделки и рассуждает о политике.

Адлерская долина треугольником вдается в предгорье, густо заросшее лесом. В вершине треугольника расположено село Молдовка, далее, вдоль Мзымты, тянутся греческие села, возникшие в прошлом веке после неудачного восстания греков против турецкого владычества; выше, за Казачьим бродом, где Мзымта, прорыв проход в скалах, вырывается на равнину, — разбросаны армянские селения, поля кукурузы и табака. Щебенчатая дорога петляет вдоль Мзымты и, прижимаясь к нависающим над нею скалам, уходит в горное селение Красная поляна. Говорят, на горных полянах вокруг этого села, красных от цветущего по весне мака, были разбиты остатки войск Шамиля, к тому времени уже сдавшегося русским войскам под командованием генерала Паскевича и увезенного в Москву, чтобы предстать перед императором Великия, Малыя и Белыя Руси.

Зарницына выбрала поселок Адлер потому, что сюда не так просто добраться: железная дорога кончается в Сочи, от Сочи в колымаге, запряженной худой лошаденкой, по тряской дороге, то карабкающейся, петляя, вверх, то круто падающей в ущелье, под заунывное пение заросшего черным волосом грека или армянина, и то, если дорогу не завалило обвалом.

Была у Ирэны Яковлевны поначалу мысль поселиться даже и не в Адлере, а в Красной Поляне — это уж совсем глушь невозможная, там бы ее уж точно никто не нашел. Но удержали слухи об опасностях дороги в это горное селение, страх за ребенка, который рос в ее утробе, все чаще и настойчивее напоминая о себе. Родов Ирэна Яковлевна не боялась, была уверена, что родит в любых условиях, и даже без посторонней помощи. Откуда в ней эта уверенность, она не знала, да и не задумывалась над нею. Зато опасения за себя и Алексея Петровича жили в ней постоянно, они-то и выгнали ее из Москвы, загнали в эту глушь, но и здесь ей продолжали мерещиться всякие опасности, не имеющие ни названия, ни определенного лица.

О том, что Зарницына едет на Кавказ и поселится в Адлере, или где-то поблизости, в Москве известно лишь одному человеку — бывшему непосредственному начальнику Ирэны Яковлевны, добрейшему Ивану Даниловичу Головиченко, которому она рассказала все: и о своей любви к Алексею Задонову, и о том, что у нее будет от него ребенок, и о том, что на нее имеет какие-то виды артист театра оперетты Руфимович, и о встрече с ним в Лондоне перед самой революцией, и о страхе своего покойного мужа Исая перед какой-то тайной всемирной еврейской организацией, и о том, наконец, что Руфимович, судя по всему, до сих пор принадлежит к этой организации, вербует в нее людей и выполняет еще какие-то задания.

Ирэна Яковлевна никогда бы не решилась на такую откровенность даже и перед добрейшим, но туповатым Иваном Даниловичем, если бы она не задумала надолго уехать из Москвы, — быть может, навсегда, — если бы не предстоящие роды, если бы не анонимка, которая ведь никуда не делась и ждет своего часа в папке «отложенных дел», если бы не новые люди, появившиеся в последние год-два в наркомате юстиции, люди, которые стали решительно и нагло вытеснять со своих мест старые партийные кадры, если бы не сознание того, что Алексею Петровичу Задонову совсем не обязательно знать о будущем ребенке и своем отцовстве, если бы не хождения по инстанциям, связанные с оформлением длительного отпуска, снятия с партийного учета и временной постановки на новом месте. Самостоятельно, без помощи Ивана Даниловича, Ирэна Яковлевна не смогла бы разрешить все эти почти неразрешимые в ее положении проблемы.

Иван Данилович, хотя и поохал и покряхтел по своей хохлацкой привычке, надежды Ирэны Яковлевны оправдал полностью, избавив ее от ненужных и даже опасных объяснений в партийном комитете и в отделе кадров наркомата юстиции. Наконец, он был единственным человеком, к которому Ирэна Яковлевна могла обратиться за помощью в случае денежных и любых других затруднений. Да и не могла она уехать из Москвы, обидев недоверием человека, который долгие годы заменял ей отца и которому она слишком многим обязана. И не смогла бы без его помощи.

Уезжала Ирэна Яковлевна в начале марта. Провожали ее двое: сам Иван Данилович и его сын Антон, год назад как закончивший химико-технологический факультет Московского университета.

Поезд уходил ночью, шел снег, мела поземка, весною даже не пахло. Уже прозвенел второй звонок, а Ирэна Яковлевна, простившись с мужчинами и устроившись у окна пустого купе, возле которого на перроне из деликатности торчали оба Головиченко, притопывая замерзшими ногами, все чего-то ждала, и лишь когда поезд тронулся, поняла, что ждала Алексея Петровича, в тайне надеясь, что он придет ее проводить. Или хотя бы взглянуть на нее издалека. А она на него.

Днем, за несколько часов до отъезда, Ирэна Яковлевна, не выдержав, позвонила Задонову в редакцию. Он был на месте, но торопился на планерку. Она только и успела сказать ему, что уезжает в длительную командировку. Алексей Петрович спросил, куда именно, и, когда она сделала вид, что не расслышала его вопрос, пару раз переспросил, но почти, как ей показалось, равнодушно, и она, задохнувшись от охватившего ее горя, повесила трубку.

Ирэна Яковлевна ждала, что Задонов перезвонит ей домой, — у них в коммуналке с некоторых пор стоял телефон, и Алексей Петрович несколько раз пользовался этим обстоятельством, — но он так и не позвонил: то ли некогда было, то ли он полагал, что она уезжает не сегодня. Впрочем, оно может быть, и к лучшему, что не позвонил: ничего бы ей этот звонок не дал, а отнял бы многое.

Головиченки некоторое время шли рядом с окном, маша руками и что-то крича, Ирэна Яковлевна тоже махала им рукой, почти прижавшись лицом к стеклу, и все высматривала на полупустынном, мерцающем и уплывающем назад перроне знакомую фигуру, не замечая, как по щекам ее текут слезы…

Нет, не высмотрела. Зато вспомнила, что Алексей Петрович рассказывал ей, как, уезжая из Березников, ждал, что она придет проводить, и не дождался. Стало быть, это ей в наказание за тогдашнее. Но не от него, потому что на месть Алексей Петрович не способен, а свыше. Если там, наверху, кто-то есть, о ком она, завзятая атеистка, стала вспоминать подозрительно часто.

И вот все разрешилось как нельзя лучше. И даже, если разобраться, без особых усилий с ее стороны. Все когда-нибудь и должно было разрешиться таким образом, потому что союз ее с Задоновым был случайным, непрочным и не сулящим ей ничего, кроме мучений и разочарований. Теперь у нее будет ребенок, то есть важная и даже важнейшая цель ее жизни, и просто удивительно, как этого простого понимания она была лишена до сих пор, вернее, как долго оно в ней вызревало.

И Ирэна Яковлевна закрывала глаза и старалась представить себе, каким он будет: обязательно мальчик и обязательно похожий на Задонова. А если и девочка, то тоже похожая на него. Неважно, он или она, но ее ребенок будет талантливым музыкантом или литератором и обязательно прославится… И когда он вырастет, она нечаянно встретится с Алексеем Петровичем на… ну, скажем, на концерте ее сына… их сына… они уж будут оба старыми, жена его умрет: она и так у него болеет… и она ему, Алексею Петровичу, расскажет, как жила все это время и как мечтала об этой встрече — и он, может быть, напишет об этом повесть или даже роман.

И вот так вот мечтая о будущем, Ирэна Яковлевна частенько плакала облегчающими душу слезами. Потом пудрила свой раздувшийся нос, вздыхала и садилась читать старые книги, еще с ятями, сохранившимися в крошечной Адлерской библиотеке. Библиотека эта существовала незаметными трудами ее хозяйки, бывшей выпускницы Бестужевских курсов, каким-то таинственным образом оказавшаяся в этой дыре, такой же старой, как и сами книги. Она преподавала в начальной школе литературу и русский язык, жила в маленькой комнатенке при библиотеки, и казалось, что сам этот неказистый домишко, и его хозяйка выросли здесь одновременно и как бы из ничего. Иногда сюда поступали новые книги, но почти ежедневно то ли моторным баркасом, если позволяла погода, то ли на подводе из Сочи доставлялись газеты и журналы. Последние — с опозданием в несколько дней. Так что у Ирэны Яковлевны был большой выбор, но она всему предпочитала старые книги, в которых так живо воссоздавалась былая жизнь, ушедшая навсегда, а в газетах и журналах искала одного лишь автора — А. Задонова. И находила почти в каждом номере «Гудка» его репортажи с Транссибирской железнодорожной магистрали, при этом радовалась так, будто в ее комнатушку заглянул сам Алексей Петрович.

Просмоленный баркас, спустив пятнистый парус, наконец-то ткнулся носом в песчаный берег. Молодой грек Киприан, племянник хозяина дома, в котором квартировала Ирэна Яковлевна, спрыгнул в воду, держа в руках сетку с рыбой, подошел, широко улыбаясь, к Ирэне Яковлевне, протянул рыбу, произнес извиняющимся тоном:

— Совсем лосось нету, сестра. Зато камбала есть. Очень хорошая рыба. Кушай на здоровье.

Ирэне Яковлевне нравилось, что Киприан зовет ее сестрой, что к ней все относятся весьма дружелюбно, и она чувствует себя так, будто вернулась после долгих странствий на полузабытую родину, где живут другие люди… Совсем другие люди. Но чище и лучше прежних. Именно поэтому — не в последнюю очередь — она верила, что все у нее будет хорошо. А главное, ей совсем не вспоминалось ее прошлое — ни давнее, ни близкое. И странным казалось, что где-то есть Москва, живут люди, которых она считала своими друзьями, но вряд ли хоть один из них был по-настоящему таковым; что эти люди заняты какими-то совсем ненужными, почти бесполезными делами; что они где-то собираются, что-то обсуждают, интригуют, стараются возвыситься над другими и друг над другом, и большинство из них — подавляющее большинство! — совсем не верит ни в марксизм-ленинизм, ни в социализм, хотя с их языка легко слетают фразы, доказывающие обратное.

Может, она плохая еврейка? Вот и ее Исай говаривал иногда: «Хороший еврей не может быть настоящим марксистом, то есть интернационалистом в полном смысле этого слова. — И добавлял с иронической усмешкой: — Мы с тобой плохие евреи. Мы с тобой преодолели еврейство, как истинный верующий преодолевает свою религиозность. Хорошо это или плохо, но именно так и можно с открытыми глазами жить среди людей другой нации и вместе с ними, не оглядываясь и ничего не опасаясь, обсуждать любые вопросы, касающиеся не только революции, но и самой нации».

Как все это теперь далеко от нее и чуждо ей. И даже странно, что когда-то все это ее занимало. А сейчас ее занимают самые обыкновенные вещи, но занимают без надрыва, без истерик и без опасения, что кому-то это не понравится.

На другой день с утра Ирэна Яковлевна отправилась в адлерский медпункт в очередной раз показаться местному фельдшеру.

Фельдшер, Степан Дормидонтович Березенский, один из тех чеховских персонажей, которые доживали свой век на окраинах бывшей империи, в свои шестьдесят имел ясные, с лукавинкой, серые глаза, седые усы, бородку клинышком, был сухощав, подвижен, говорлив. Странно, но Ирэна Яковлевна не чувствовала стыда перед ним за свою наготу, а живот свой показывала, как некую драгоценность, которой только и можно любоваться. Ну, иногда потрогать — из любопытства, потому что это даже приятно тому существу, которое в этом животе растет и ждет своего часа.

— Ходить, двигаться, но никаких физический усилий — избави бог! — говорил Степан Дормидонтович, моя руки над медным тазом под медным же умывальником с длинным соском, который, отпуская и закрывая воду, шлепал громко и весело, точно ему доставляло удовольствие подпрыгивать вверх и падать вниз. — И побольше витаминов, — добавлял он. — Но ничего острого. Соленое — пожалуйста. А то местные дамы налопаются армянской турши, от которой внутри горит так, будто хватанул уксусной кислоты, а в результате ребенок рождается, усыпанный лихорадкой. Я поначалу-то понять не мог, в чем тут дело. И только с опытом пришло понимание. Так что советую вам быть в отношении пищи весьма осмотрительной.

— А что, Степан Дормидонтович, приходилось попробовать соляной кислоты? — смеялась Ирэна Яковлевна.

— Приходилось, приходилось, — вторил ей мелким добродушным смешком фельдшер. — Болел как-то, еще в прошлом веке, только-только получив должность, но еще не здесь, а в станице Ахтанизовской, что на Тамани… помните у Лермонтова?.. и, в помрачении рассудка, перепутал склянки. Потом пришлось щелочь глотать, чтобы нейтрализовать, думал — отдам богу душу, ан нет, выкарабкался. Не сам, конечно, не сам, а с помощью коллег. Так что и вы не всякий овощ потребляйте, не всякие напитки.

— Я уж и так стараюсь ничего лишнего, — успокоила фельдшера Ирэна Яковлевна.

— Вот и славненько, — одобрил Степан Дормидонтович и посоветовал наведаться к нему на следующей неделе.

Покинув медпункт, Ирэна Яковлевна пошла к морю — это совсем рядом — и долго сидела в тени огромного платана, смотрела, как на горизонте медленно растут, раздаваясь вширь и ввысь, свинцовые облака. Тревожно светило солнце, искрилась морская рябь, кричали неугомонные мальчишки, кувыркаясь в прозрачной воде, из громкоговорителя, укрепленного на столбе, звучали песни гражданской войны, вдоль берега в сторону Сочи молча тянули чайки. Говорят, к шторму.

Дома Ирэну Яковлевну ожидал гость. Им оказался пожилой еврей, почти совершенно лысый, похожий на сушеную грушу. Едва Ирэна Яковлевна отворила калитку, он поднялся со скамейки, стоящей в беседке, увитой виноградной лозой, где сидел вместе с хозяином Ирэны Яковлевны Антонием Ивановичем Антониди за кувшином темного вина и глиняным блюдом розовой черешни, заспешил навстречу вихляющей походкой, растягивая в улыбке тонкие губы, однако глаза смотрели изучающе и настороженно.

При виде гостя сердце у Ирэны Яковлевны болезненно сжалось, ноги вдруг ослабели, она оперлась рукой о ствол красной алычи.

— Позвольте представиться, — прогнусавил гость, манерно кланяясь и отводя руку с соломенной шляпой далеко в сторону, — Соломон Исаакович Вейхсман. Из Москвы. Здесь проездом. Зашел в райком партии, а мне говорят, что некто Зарницына из Москвы проживает неподалеку… Я сразу же вспомнил: наркомат юстиции, кабинет и за столом прелестная особа с большими пронзительными глазами… — сыпал без передыху Вейхсман. — Вы, вполне вероятно, меня не помните: я был у вас по делу. Таких, как я, сотни, всех, естественно, не упомнишь. Но у нас есть общие знакомые. — И Вейхсман стал перечислять фамилии людей, которых Ирэна Яковлевна хорошо знала.

Среди них, как бы между прочим, проскользнула и фамилия Алексея Задонова. При этом Вейхсман слишком внимательно посмотрел на Ирэну Яковлевну, и это ей не понравилось. Более того, насторожило. А еще это наглое утверждение, что она его не вспомнит, не сможет вспомнить ни в коем случае, которое свидетельствует, скорее всего, о том, что Вейхсман никогда у нее на приеме и не бывал. А коли так, то зачем ему все это понадобилось?

Она тут же решила, что не станет проявлять перед незваным гостем положенного в таких случаях гостеприимства, сославшись на плохое самочувствие, но вмешался Антоний Иванович, засуетился, стал приглашать обоих в дом, тут и хозяйка, жена Антония Ивановича, из кубанских казачек, Анфиса Игнатьевна, к нему присоединилась. Деваться было некуда. Ирэна Яковлевна подавила в себе неприязнь и настороженность, произнесла, что она "очень рада" и "будет признательна", если гость отобедает вместе с ними.

Анфиса Игнатьевна, женщина дородная, родившая мужу шестерых сыновей и двух дочерей, давно живущих своими домами, быстро накрыла на стол: зелень, лук, помидоры, огурцы, черешня, копченая барабулька, соленый лосось, жареная камбала, чехохбили из перепелов, кукурузный лаваш, вино. Для Ирэны Яковлевны было сделано исключение: кукурузная каша на сливочном масле и густое мацони.

Гость был говорлив, поглощение пищи не мешало ему без умолку сыпать столичными новостями вперемешку с еврейскими анекдотами и размахивать руками. При этом он умудрялся ничего не сказать о себе, о том, куда и зачем едет, как оказался в Адлере, почему пошел в райком партии.

Первое время Ирэна Яковлевна слушала его с настороженностью, пытаясь уловить в его болтовне нечто, имеющее к ней отношение, но Вейхсман то ли умело скрывал за многословием истинные цели своего визита, либо у него действительно никаких целей, направленных против Ирэны Яковлевны, не имелось, и она в конце концов успокоилась и почти перестала вслушиваться в беспрерывный поток слов, рассчитывая доесть и уйти в свою комнату. Благо, предлог искать не приходилось.

Еще не все вино было выпито, не все съедено, еще не все, судя по всему, успел рассказать говорливый гость, а Ирэна Яковлевна, сославшись на усталость, простилась с гостем и ушла к себе. В ее комнатке, с белеными известкой стенами, с единственным окном, занавешенным марлей от мух, было прохладно. Железная кровать, накрытая голубым пикейным покрывалом, две пуховых подушки, самодельный стол, старинный комод, полочки для посуды и всяких безделушек, вешалка для верхней одежды, плетеные из соломы коврики, две табуретки, над кроватью портрет Алексея Задонова, вырезанный из журнала, на полочке несколько журналов, в которых напечатаны рассказы и очерки Алексея Задонова же — вот, собственно, и все.

Ирэна Яковлевна, не раздеваясь, легла на кровать, аккуратно уложила свой живот. Человечек, живущий в нем, почему-то вел себя очень беспокойно: он то стучал в стенки живота, то вытягивался, то сжимался. Ирэна Яковлевна стала поглаживать живот, уговаривая его не так сильно вертеться, чтобы не запутаться в пуповине, но человечек впервые ее не послушался, его явно что-то не устраивало, тревожило, ему было нехорошо, он никак не мог успокоиться, и его беспокойство передалось Ирэне Яковлевне.

Так продолжалось довольно долго, потом он затих, лишь иногда вяло шевельнется, но вскоре прекратилось и шевеление. И сама Ирэна Яковлевна стала будто погружаться в воду, медленно раскачиваясь на теплой волне. Через минуту она уже не чувствовала своего тела, ее охватило равнодушие и смертельная усталость.

Вечером, уже на закате, обеспокоенная слишком долгой и глухой тишиной в комнате квартирантки, а более всего хлопающими под усилившимся ветром створками открытого окна, Анфиса Игнатьевна, предварительно постучав в дверь и не услыхав ни звука в ответ, заглянула к Ирэне Яковлевне. Женщина лежала на кровати, лежала на спине, голова с полуоткрытым ртом безвольно свесилась с подушки, глаза тоже полуоткрыты, зрачки неподвижно скошены, всегда высокий живот опал и съехал набок.

Анфиса Игнатьевна зажала рот рукой, удерживая панический крик, попятилась на вдруг онемевших ногах.

Алексей Петрович Задонов возвращался в Москву после длительной командировки. Транссиб на всем его протяжении от Москвы до самого Владивостока, станции и полустанки, депо и вокзалы, работники и работницы, и те изменения, что происходят на самой железнодорожной магистрали и вокруг нее ежедневно и ежечасно, — вот неисчерпаемая тема для его очерков и репортажей, которые писались на ходу и отправлялись в редакцию с курьерскими поездами. При этом Задонов испытывал то редкое наслаждение, которое сопутствует не только творчеству вообще, но и совпадению своих представлений о развитии страны, деятельности большей части ее народа с действительным положением, с реальными картинами, разворачивающимися перед его глазами.

Разумеется, в этих картинах часто встречались существенные изъяны, их писали художники с разной степенью одаренности, среди них встречались и откровенные бездари, зато подавляющее большинство из них было воодушевлено одной идеей, их помыслы, их энергия были направлены к одной цели — сделать Россию, Советский Союз, могущественной державой как в экономическом, так и в военном отношении, поставить ее неприступной крепостью перед лицом алчных западных демократий, перед грядущей неизбежностью очередного крестового похода на Восток.

На всем протяжении Транссиба строились новые города и поселки, возводились заводы и фабрики, рудники и шахты, электростанции и ирригационные системы. И везде русский человек, — где под "Дубинушку", а где и молча стиснув зубы или хрипя от натуги, — ворочал землю и камни, забивал сваи, возводил стены, вздымал трубы, укладывал рельсы, прокладывал дороги, перекидывал мосты через реки и речушки, осушал болота и давал воду засушливым степям и пустыням.

Конечно, там были не одни русские, украинцы и белорусы, которых Задонов не различал в главном, а разве что в частностях, но сколько бы ни было людей других национальностей, русские преобладали, задавали тон, заряжали остальных своей злостью и неуемностью. Происходило нечто, напоминающее реформацию Петра Первого, но в масштабах несоизмеримых. Сердце Алексея Петровича наполнялось гордостью за свой народ, и часто, глядя на внешне хаотическую картину новостройки, он чувствовал, как в груди его закипают слезы восторга и сострадания. Да, именно сострадания, потому что в стройной симфонии преображения России слышались ему стенания тысяч и тысяч соотечественников, которых оторвали от привычного уклада жизни и бросили без их на то доброй воли в круговерть жестокой необходимости.

Обращало на себя внимание, что стройками, большими и малыми, руководили люди, часто не имеющие даже среднего, то есть гимназического, образования. При этом партийные и технические руководители, их многочисленные помощники жили, как правило, отдельно от рядовых тружеников, ютящихся в сырых и холодных бараках. Конечно, и у руководителей были не барские хоромы, но все-таки это было сносное жилье, теплое и сухое, часто с прислугой. Питались начальники тоже отдельно и на порядок-два лучше рабочих. Но самое главное и удивительное, если иметь в виду, ради чего совершалась революция и были пролиты реки крови: ни те, ни другие в массе своей такое положение не считали ненормальным, хотя, разумеется, и среди начальства находились люди совестливые, пытающиеся жить как все, а среди рабочих встречались недовольные существующим разделением людей на низы и верхи.

Именно такие рабочие пользовались случаем открыть заезжему журналисту глаза на несправедливости, творящиеся на той или иной стройке, и Алексей Петрович не пренебрегал их информацией, так что чем дальше он подвигался на восток по великой магистрали подвига и страданий, как он про себя окрестил Транссиб, тем с большей настороженностью его встречало начальство. Но не всякое начальство, а по преимуществу из старой гвардии революционеров, которое опиралось в своей деятельности не столько на знания и опыт специалистов, сколько на крикливые лозунги и митинговщину.

Этих людей Алексей Петрович хорошо знал и по Москве, они жили своим "героическим прошлым", были заносчивы и подозрительны, национальность среди них особой роли не играла, а в народе их называли «старперами». На стройках и предприятиях, где командовали эти "старперы", решающее слово в любом деле и всегда оставалось за партийными организаторами, здесь властвовали особые отделы НКВД, здесь постоянно раскрывались заговоры, здесь постоянно же не выполнялись планы.

Совсем другая картина наблюдалась там, где во главе дела стояли или реабилитированные и выпущенные сравнительно недавно из тюрем и лагерей старые спецы вроде Петра Степановича Всеношного, или даже буквально вчера закончившие высшие учебные заведения выходцы из рабочих и крестьян. Правда, первые были слишком осторожны и боялись рисковать, но делали свою работу грамотно и старательно; вторые, хотя и часто ошибались, зато умели свои ошибки признавать и устранять, а главное, быстро набирались опыта и умения руководить не только делом, но и людьми, работа у них спорилась, люди смотрели веселее. К тому же молодые руководители редко пользовались своими привилегиями, они жили с рабочими в одних бараках, ели из одного котла, говорили с рабочими на их же языке, — и все это без всякого насилия над собой и без желания подладиться под рабочего человека.

На таких стройках, около таких людей Алексей Петрович задерживался дольше, отсюда шли его особенно удачные репортажи и очерки. Разница как в делах, так и в положении между революционными неучами и молодыми выдвиженцами настолько бросалась в глаза, что Алексей Петрович к концу своего путешествия уже усматривал в этом некую историческую закономерность, пытался эту закономерность так или иначе обозначить в своих очерках и репортажах, хотя и понимал, что грамотных кадров, «которые решают все», еще мало, за ними будущее, а работать надо сегодня и работать приходится с теми людьми, какие имеются.

Он знал, что в Москву на него идут многочисленные жалобы, но, встав на путь беспристрастного судьи, Задонов с этого пути не сходил до самого конца, он все время видел на себе слегка прищуренный взгляд табачных глаз Сталина, — и это подхлестывало его, заставляло не поступаться своими принципами и не идти ни на какие компромиссы. При этом Алексей Петрович отлично понимал, что вряд ли его статьи, репортажи и очерки — те из них, которые печатались без всякого изъяна, — смогут что-то решительно изменить в существующем положении. Но однажды по одной из его статей были сняты и отданы под суд все руководители строительства горнообогатительного комбината в Кемеровской области, и он испытал от этого чувство такого удовлетворения, какого не испытывал даже от публикации самого удачного материала. Он почувствовал свою нужность для своей страны, для своего народа, а не просто удовольствие от метко сказанного слова.

После того случая, слух о котором догнал его уже в Забайкалье, Алексей Петрович окончательно уверовал в то, что его материалы читает сам Сталин и что решение об отдании под суд нерадивых руководителей было принято им лично: все произошло так быстро, что без вмешательства сверху разбирательство по его статье длилось бы недели и месяцы. Алексей Петрович даже попытался раза два мысленно поставить себя на место Сталина и посмотреть на свою работу его глазами, но из этой попытки ничего не вышло, И не потому, что он не знал Сталина и его взглядов на действительность, — ему-то как раз казалось, что он это знает очень хорошо, — а потому, что смотреть чужими глазами на свои писания способен не был: писал так, как писалось и как смотрелось, все остальное только мешало, превращая свое в нечто искусственное и чужое.

Сделал Алексей Петрович и еще одно для себя важное открытие из наблюдаемой им жизни на огромных просторах, прилегающих к Транссибу, открытие, которое, собственно говоря, и не было открытием вообще, ибо об этом долдонили все средства партийной пропаганды, но именно потому, что они долдонили с такой назойливостью, как-то не особенно в это верилось. Зато теперь эти расхожие сентенции приобрели в глазах Алексея Петровича глубинный смысл, потому что так или иначе вовлекали в себя новые стороны жизни народа, и он как-то по-новому взглянул и на себя, и на свою партийность, и на историю России, и на роль Сталина в тех переменах, которые происходили в стране.

Только теперь Алексей Петрович осознал вполне: при таком размахе созидания современной индустрии исключительно коллективный труд в сельском хозяйстве может соответствовать и этому размаху, и традициям народа, и природным условиям, и поставленным задачам. Все это как-то неожиданно связалось в одно целое, но такое целое, какого раньше он не подозревал за такими расхожими понятиями, как социалистическая индустриализация промышленности и социалистическая же коллективизация сельского хозяйства.

Разумеется, за всем этим стояли судьбы отдельных людей — и его собственная судьба тоже, — но как ни было ему жалко отдельных людей, чьи судьбы брошены на этот жертвенный алтарь созидания, он, по-новому осмысливая увиденное, пытался быть выше этого, смотреть на совершающееся с высоты птичьего полета, откуда отдельный человек почти не виден, а видны лишь результаты его труда: вот здесь еще год назад стояла тайга или лежала голая степь, а сегодня колосятся колхозные или совхозные хлеба, дымят трубы заводов — и это останется на годы и годы, останется будущим поколениям, которые придут в готовые стены, не задумываясь над тем, какими страшными, жертвенными усилиями всего народа эти стены были когда-то возведены.

Алексей Петрович часто при этом вспоминал Георгиевский зал Кремля, низкорослую и малоподвижную фигуру Сталина, медленно идущего вдоль пиршественных столов с бокалом красного вина, его глаза, глядящие в никуда… и сотни пар глаз, следящие за ним неотрывно. В таких случаях Алексей Петрович спрашивал себя: "А кто еще смог бы возглавить эту гигантскую стройку? Кто смог бы возглавить эту страну, еще вчера раздираемую анархией и безбрежным своеволием? Кто всевластию азиатской дикости смог бы противопоставить азиатскую же жестокость и беспощадность, чтобы пробудить затаенную энергию и направить ее не на разрушение, а на созидание?" И не находил никого, кто в этом деле мог бы сравниться со Сталиным. Все остальные известные ему политические фигуры казались ничтожными в сравнении с этим низкорослым и медлительным грузином.

И было нечто, похожее на отчаяние, которое то и дело охватывало душу Алексея Петровича: он все больше и больше осознавал, что его роман, в который он вложил столько труда и творческой страсти, никуда не годен, потому что в нем из каждой строки торчат уши и нос интеллигента прошлой эпохи. Тот интеллигент только и знал, что жаловаться и хныкать над судьбой своего народа, в то же время практически ничего полезного для этого народа не делая. Алексей Петрович лишь сейчас разглядел, что есть героизм личности, к которой всегда тяготела русская литература, и есть героизм эпохи, в которой сглаживаются жестокие крайности, неизбежные в трагические времена общественного обновления; что есть литература жалости к маленькому человеку и увещевания власть имущих, пробуждения у них совести, никогда не обременявшей и не могущей обременять их душу на том основании, что они власть имущие, — хотя исключения, разумеется, имеют место быть, — и есть литература народного подвига, подвига, который сам народ не осознает; наконец, что именно литература народного подвига созвучна нынешней эпохе, она должна встать наравне с гомеровской "Одиссеей" и шекспировскими трагедиями, Пушкинским "Борисом Годуновым" и Толстовской "Войной и миром". Более того, литература должна помочь народу увидеть и осознать свое несомненное величие.

На обратном пути в Москву Алексей Петрович после длительной борьбы с самим собой решил, что из своего романа выкроит повесть и тут же примется за книгу, которая будет основана на еще не вполне осознанных впечатлениях командировки по Транссибу. Из этого, скорее всего, получатся для начала путевые заметки, — и это, пожалуй, правильно, если учесть, что заметки как раз и помогут более полно осмыслить увиденное и пережитое, — а уж потом — и пренепременно! — роман. Листов эдак на двадцать пять-тридцать. И построить его на контрастах прошлого, настоящего и прогнозируемого будущего. Именно так. И как только книга путевых заметок выйдет, так сразу же уйти из журналистики и полностью отдаться писательскому труду.

Поскольку решение было принято, Алексей Петрович испытывал окрыляющее облегчение, будто тащил на плечах бесполезную ношу, которую было жалко бросить: ведь столько тащил! столько сил затрачено! — и небывалый творческий подъем. К тому же в Москве его ожидало участие в Первом съезде писателей, а это есть ни что иное как созидание новой истории в реальном ее воплощении, и он, когда-то сомневающийся и все проклинающий, сегодня стоит не в стороне, а в самом горниле жизнеутверждающего потока.

Москва встретила дождем. Не летним, а осенне-нудным и холодным. Все было мокро, все будто пропиталось влагой. Лоснился мокрый асфальт, сочились водой булыжники мостовой, капало с понурых лип, с навесов и крыш, в жестяных водостоках хрипело и булькало, вдоль бордюров текли мутные потоки, в которых кружились окурки, подсолнечная лузга, обертки от дешевых конфет. Люди шли под темными зонтами, смотрели исподлобья, шлепали галошами и ботами по лужам, шуршали прорезиненными плащами, чихали, кашляли и бесцеремонно громко сморкались.

Нечто подобное Алексея Петровича захватило на подъезде к Хабаровску и сопровождало до Владивостока, но длилось ненастье недолго, ветер с юго-запада разогнал тучи, пришедшие с океана, заголубело небо, жарко засияло солнце. С преображением природы преобразились и тамошние люди. И сам Алексей Петрович испытал на себе это колебание настроения в зависимости от колебания погоды. Поэтому, едва вступив под своды Ярославского вокзала, он тоже нахохлился, поднял воротник плаща, поплотнее натянул на голову шляпу и, взяв такси, поехал домой, но душа его пела, как может петь душа человека, истосковавшегося по родному дому. Тем более что обратный путь занял так мало времени, что он его почти не заметил, занятый упорядочиванием своих записей и набросками будущего романа.

Задонов ехал по Москве, в которой отсутствовал более двух месяцев, вертел головой из стороны в сторону, стараясь и здесь разглядеть перемены, свершившиеся за это время. Там и сям он видел разрытые улицы, где закладывались станции метро, строящиеся дома, промышленные здания. Несмотря на выходной и дождливую погоду, люди копошились на возводимых стенах, ковыряли землю, в мрачных корпусах заводов и научных учреждений светились окна. Нет, Москва не отставала от остальной страны, она, пожалуй, задавала тон. И это ощущение, что Москва всему голова — всему, что происходит на огромных пространствах, — это ощущение, не покидавшее Алексея Петровича ни на минуту во все время его путешествия, сейчас значительно усилилось, еще нагляднее связало увиденное и пережитое с московскими улицами, площадями, проспектами, переулками и тупичками.

Алексей Петрович попросил водителя сделать небольшую дугу и заехать на Красную площадь.

— Давно в Москве не были? — понимающе спросил таксист, поворачивая с Лубянки в сторону Ильинки.

— Давненько, — признался Алексей Петрович.

— Оно и видно. Я тоже, между прочим, когда из отпуска в Москву приезжаю, всегда первым же рейсом еду через центр… Сам-то я в Сокольниках живу, — пояснил таксист и, качнув головой, произнес с удивлением: — Москва — шутка ли? Это, я вам скажу, не просто город, не просто столица, это — и не знаешь, как назвать. Москва, одним словом. Так-то вот.

Водитель остановил машину возле ГУМа, напротив Мавзолея Ленину, и оба они, шофер и пассажир, несколько минут разглядывали стены и башни Кремля, темные от сырости, хмурые елки, зеркальный гранит Мавзолея, причудливые контуры собора Василия Блаженного, вытянутые шпили Исторического музея. Все стояло на своих местах, и чувство успокоения наполнило душу Алексея Петровича.

На втором этаже задоновского дома только что закончили ремонт, еще сильно пахло краской, известкой, клеем и новыми обоями. Это обновление пробудило в Алексее Петровиче смутную тревогу, точно в доме что-то произошло, и только поэтому, чтобы избавиться от ненужных воспоминаний, произвели ремонт и решили начать жизнь по новому.

Впрочем, в последнее время, — Алексей Петрович и не вспомнит, когда это началось, — он при каждом возвращении домой ожидает чего-то… чего-то если и не трагического, то, во всяком случае, неприятного, что могло случиться в его отсутствие. И в основном это ожидание связано с Ирэн. Ему постоянно кажется, что кто-то наговорил про их связь Маше или послал анонимку, или дали ход кляузе из Березников, и вот он открывает дверь — все смотрят на него чужими, осуждающими глазами. Перед такой возможностью Алексей Петрович пасовал заранее, ощущение собственной вины не позволяло ему даже в мыслях искать себе оправдание и способы защиты.

И сегодня, поднимаясь по лестнице на второй этаж, он чувствовал, как нарастает напряжение во всем его теле, как сохнут губы и сильнее колотится сердце. Но вот он открыл дверь, к нему кинулась, всплеснув руками Маша, мать тяжело поднялась со стула, прижимая к глазам вышитый кружевной платок, брат Левка широко разводит руки, готовясь к объятиям, Катерина смотрит привычно интригующим взглядом черных цыганских глаз; отсутствуют лишь собственные дети Алексея Петровича, отдыхающие неподалеку от Москвы в пионерском лагере, да братнины — в трудовых лагерях, то есть, слава богу, он в своей семье, и здесь тоже все в порядке, ничего ужасного, связанного с его грешками, не случилось, от сердца отлегло, и Алексей Петрович, целуя жену, а потом и всех остальных, тут же и позабыл о своих опасениях.

А через какое-то время, когда улеглось волнение, вызванное его возвращением домой, после трех-четырех рюмок водки и сытного обеда, он уже мог себе позволить думать об Ирэн, которую не видел аж с февраля, то есть сразу же после интервью с командармом Блюхером, думать о скорой встрече с ней, несмотря на присутствие жены.

Со дня последнего любовного свидания прошло так много времени, столько произошло событий, все его существо так переполнено этими событиями, и в связи с этим что-то постоянно рвется из него наружу… а он так давно не отдавался безудержной животной страсти… тем более что связь с Ирэн по-прежнему является тайной для его домашних, — и ощущение полной внутренней свободы, предвкушение предстоящих радостей распирало грудь Алексея Петровича.

Все, что кипело в нем и искало выхода, он выплеснул на Машу, едва они после обеда оказались в своей спальне. Алексей Петрович тискал и терзал мягкое тело своей жены, пытаясь вызвать в нем ответную страсть, но Маша только охала и натягивала на его спину то и дело сползающее одеяло…

Потом он лежал и курил, а Маша приводила себя в порядок и рассказывала ему обо всем, что не успели ему рассказать за столом, повторяя то, что уже было сказано, но с некоторыми подробностями и несколько другим — интимным — тоном:

— Мы думали, что не успеем с ремонтом к твоему приезду. Я все твои репортажи и очерки собрала, — показала она на лежащие стопкой на столе газеты. — Звонили из издательства, просили, как только ты приедешь, позвонить им: они хотят издать все это отдельной книжкой… Катерина уволилась из театра, работает теперь модельером в ателье индпошива; Лев получил за какое-то изобретение авторское свидетельство, его назначили ведущим инженером; с Катериной у них вроде все наладилось… Ребята часто спрашивают о тебе, читают твои статьи вслух. Они ужасно гордятся тобой. Даже Иван. "Мой папа, — говорит, — жуйнаист". Забавный. Я никак не могу уговорить маму поехать в деревню, сама езжу туда от случая к случаю. Да и лету уже конец — пролетело, и не заметила.

А вечером к нему, улучив минутку, когда он курил в коридоре в полном одиночестве, подошла Катерина и незаметно передала письмо в синем без подписи конверте. Закуривая тонкую папироску, произнесла, пытливо и сочувственно заглядывая Алексею Петровичу в глаза:

— Извини, Алеша, что я распечатала это письмо и прочла его. Сам видишь, оно без адреса, так что я могла принять его и на свой счет.

— И что же? — спросил Алексей Петрович, чувствуя, как кровь отливает у него из головы.

— Прочти, тогда узнаешь. Только сделай это так, чтобы никто не видел. — И, услыхав, что кто-то вышел в коридор, велела: — Убери от греха подальше.

Письмо, напечатанное на машинке без интервалов и полей на одной странице, Алексей Петрович прочитал уже в редакции, предварительно запершись в своем кабинете.

Оно оказалось анонимкой, адресованной его жене Маше, в которой со всякими действительными и выдуманными подробностями сообщалось о связи ее мужа с Зарницыной, о том, что Ирэн беременна и не позже как в августе должна родить. Алексей Петрович был оглушен не столько самой анонимкой, которая рано или поздно должна объявиться у них в доме, как тем, что у него с Ирэн будет ребенок. Он запаниковал, не зная, что предпринять, стал вспоминать, какой была Ирэн в их последнее свидание, ничего не вспомнил и от этого отупел окончательно.

Но если способность рассуждать здраво Алексей Петрович на какое-то время утратил почти полностью, то рисовать в своем воображении разные картины в связи с беременностью Ирэн и своим отцовством мог во всех мыслимых и немыслимых вариантах. Он живо представил Ирэн с его ребенком на руках… и как об этом судачат на всех перекрестках, как этот факт становится известным Маше и его домашним… И как же он должен ко всему этому отнестись? Прекратить с Ирэн связь, зная, что она мать его ребенка? Но большую подлость трудно придумать… Не прекращать, а как же тогда жить? Жениться на Ирэн и развестись с Машей? Но у него двое детей, да и Машу он любит… да-да, любит, и это правда… И почему Ирэн не сделала аборт? Ведь рожать в таком возрасте опасно и для женщины, и для ребенка. К тому же сам ребенок, зачатый великовозрастными мужчиной и женщиной, может оказаться — по утверждению некоторых медицинских светил — неполноценным. Не может быть, чтобы Ирэн не подумала об этом.

Снова и снова зачем-то перечитывая анонимку, Алексей Петрович в конце концов обрел способность соображать, и первое, что ему пришло в голову, так это то, что был другой — подписанный — конверт, который Катерина заменила на чистый, что она-то уж точно знала о его связи с Ирэн, но молчала и даже оберегала его тайну от других. В противном случае ей бы не пришло в голову вскрывать чужое письмо.

Анонимку Алексей Петрович сжег над пепельницей вместе с конвертом, с невольным страхом прислушиваясь к звукам, едва доносящимся из коридора через двойную дверь, потом, размяв пепел и ссыпав его в цветочный горшок (не дай бог подумают, что он читал здесь нечто запрещенное, тайное и антисоветское!), открыл окно, чтобы выветрить запах гари, и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. В голове роились и тут же пропадали смутные желания и намерения, которые невозможно было осуществить в данную минуту. Он то протягивал руку к телефону, чтобы позвонить Ирэн на работу, и отдергивал ее, то вставал из-за стола, собираясь поехать к ней домой, но, пройдясь до двери, останавливался, тер лицо и возвращался на место. Он понимал, что ни звонок, ни встреча с Ирэн ничего не изменят в том, что случилось. А через какое-то время стал сомневаться, что в анонимке написана правда, сомнение переросло в уверенность: столько лет их связи Ирэн не беременела, а тут вдруг… И с какой стати? Ведь она и сама была уверена, что не способна понести после тифа и еще какой-то женской болезни. Наконец успокоился и решил твердо: позвонить Ирэн домой, когда она вернется с работы. А там будет видно.

День тянулся долго. Алексею Петровичу все казалось, что вот откроется дверь и войдет кто-то и станет в глаза ему говорить всякие гадости, а он не будет знать, как отвечать и что делать. Люди заходили к нему в кабинет, он смотрел на них, слушал их речи, что-то говорил сам и думал: кто из них автор анонимки? в чьих речах промелькнет скрытый намек на его связь с Ирэн? — но ничего не случалось, никто не выдал своей осведомленности о его тайне или авторства анонимки.

Лишь в девять вечера, когда в редакции почти никого не осталось, а сам Алексей Петрович все искал для себя предлоги задержаться еще немного, он решился-таки позвонить Ирэн домой.

К телефону долго никто не подходил. Наконец подошла соседка, старая еврейка из квартиры напротив, и на очень скверном русском языке стала выпытывать, кто звонит. Алексею Петровичу пришлось соврать, назвав первую пришедшую на ум фамилию, и лишь после этого старая еврейка сообщила, что товарищ Зарницина уже давно уехала из Москвы в длительную командировку, что комната ее опечатана домуправом, и никто не знает, когда товарищ Зарницина вернется. Старуха говорила что-то еще, но Алексей Петрович не стал ее слушать и положил трубку на рычажки. Он вспомнил, что Ирэн звонила ему и говорила о предстоящей командировке, что он собирался позвонить ей, но что-то все мешало, да так и не позвонил. И что же получается? Что она уехала и не вернулась? Или вернулась, а потом уехала вновь?

Как ни странно, Алексей Петрович почувствовал облегчение, хотя отъезд Ирэн ничего не прояснял, и тут же отправился домой. По дороге он пытался сообразить, через кого бы можно было узнать поточнее о том, куда и на какое время уехала Ирэн, и оказалось, что у него нет ни одного человека, кому бы он мог довериться, ни одного человека, которого бы он мог назвать своим другом. Это не стало для него открытием, просто он никогда до этого так обнаженно не признавался себе в своем одиночестве.

Прошла неделя, другая, Алексей Петрович смирился с тем, что Ирэн нет и, вполне возможно, больше не будет в его жизни никогда. Зная ее характер, он пришел к выводу, что она уехала навсегда, чтобы не связывать его и себя ребенком. Не исключено, что дело даже и не в этом, а в каких-то еврейских традициях, по которым национальность ребенка определяется по матери. Она родит мальчика, его обрежут, и станет он Зарнициным или каким-нибудь Фишманом и, следовательно, чистокровным евреем. Противиться такому повороту событий Алексей Петрович не мог. И, если быть честным перед самим собой, не имел ни малейшего желания.

Однако, несмотря на все свои успокаивающие решения и выводы, Алексей Петрович с тревогой ожидал, что беременность Ирэн и ее исчезновение каким-то образом откликнутся и на нем самом. По своей всегдашней привычке усматривать во всяком повороте судьбы трагическое начало, вредное для Задонова-человека, но полезное для его писательской склонности, Алексей Петрович и на этот раз рисовал в своем воображении немыслимые картины и сцены, которые могут воспоследовать в связи с его увлечением Ирэн, ее беременностью и неожиданным отъездом. Картины и сцены были ужасные, иные кончались самоубийством героя и героини, а вскоре вымышленные Задонов и Зарницина (два «За» — он впервые это заметил и увидел в этом некий трагический смысл) отделились от реального Алексея Петровича, зажили самостоятельной жизнью, и в них, выдуманных, постепенно перекочевало реальное переживание реального Алексея Петровича, так что реальный Алексей Петрович, наградив своего героя выдуманной судьбой и пережив за него в своем воображении все самое страшное, что могла ему ниспослать судьба, в конце концов успокоился и зажил прежней жизнью.

В начале августа Иван Данилович Удовиченко получил на свой домашний адрес письмо из Адлера. Письмо было написано крупным детским почерком, в нем напрочь отсутствовали знаки препинания и присутствовала прорва всяких грамматических ошибок. Письмо, состоящее из двух тетрадных страниц в косую линейку, писал человек не только малограмотный, но и явно не русский.

В письме сообщалось, что Ирэна Яковлевна Зарницина проживала в поселке Адлер на квартире с 18 марта, что она была беременна на седьмом или восьмом месяце и неожиданно скончалась 24 июня 1934 года, что похоронена на кладбище поселка Адлер, что, поскольку никаких адресов, кроме адреса товарища Удовиченко, обнаружено не было, сообщение о смерти квартирантки посылается по этому адресу, а товарищ Удовиченко уж как сам решит. Сообщалось также, что вещей у покойной почти не имелось, денег тоже, а те, что нашлись, пошли на похороны да поминки.

Иван Данилович, прочитав письмо дважды, долго сидел, уставившись в одну точку, пытаясь понять, что же такого произошло в далеком Адлере, где он никогда не бывал. Когда они с сыном провожали Ирэн в марте, она не производила впечатление больной женщины, у нее даже живота заметно не было. Хотя, конечно, смена климата в таком состоянии тоже как-то могла сказаться на здоровье женщины и вызвать резкие в нем осложнения.

Иван Данилович за неполные пять месяцев после отъезда своей подопечной получил от нее четыре письма, и ни в одном из них не прозвучало ни намека на болезнь или даже на недомогание. Конечно, Ирэн могла и не сообщать об этом, но тогда об этом должен был оговориться автор письма, а он пишет о неожиданной кончине. То есть причин, предполагающих роковой конец, явно не наблюдалось.

Впрочем, что уж теперь об этом? Думай не думай, гадай не гадай, а Ирэн не вернешь. И все-таки Удовиченко направил запрос в Краснодарскую прокуратуру, в котором просил разобраться в смерти И. Я. Зарнициной и уведомить его о результатах.

Только через пару недель, несколько свыкнувшись с мыслью о кончине Ирэн, Иван Данилович вспомнил о Задонове и решил ему позвонить. Правда, Ирэн просила его не впутывать Задонова в ее обстоятельства, но Ирэн нет, а Задонов должен знать, что с ней произошло и чувствовать свою вину перед бывшей любовницей.

Алексей Петрович молча и вполне спокойно выслушал скупое и сухое сообщение товарища Удовиченко, о котором знал из рассказов Ирэн, так же скупо и сухо поблагодарил его за это сообщение, положил трубку на рычажки, встал из-за стола и принялся ходить по своему кабинету от стены к двери и обратно. В голове у него стучало: "Ирэн умерла… ребенка она ждала…" Умерла — ждала… Два эти слова слились в одно и от частого повторения потеряли всякий смысл. Алексей Петрович пытался вникнуть в сумятицу звуков, но они не впускали его под шарообразную оболочку, сотканную из протяжных гласных и дребезжащих согласных. Тогда он открыл шкаф, достал стакан и бутылку коньяку, налил половину и выпил одним духом. При этом он раздвоился, как это случалось с ним частенько в неожиданных положениях: один Алексей Петрович что-то переживал и о чем-то думал, а другой наблюдал за ним и пытался понять, искренне ли он переживает и о том ли, о чем нужно, думает. Получалось, что и переживает как бы по необходимости, и думает совсем не то, что должен думать нормальный человек.

"А ведь мне ее совсем не жалко, — думал Алексей Петрович, прислушиваясь к себе и не находя в душе никаких откликов. — Более того, я даже рад, что она умерла… Что бы стало, если бы она (он почему-то не мог произнести даже мысленно имя Ирэн) никуда не уехала, родила бы и об этом факте стало бы известно всем? Одно дело — любовная связь, другое — биологический результат такой связи…"

А через минуту:

"Господи, Алексей! О чем ты думаешь?! Ведь умерла твоя возлюбленная, которая принесла тебе столько неповторимых минут блаженства и радости! Как можешь ты… ты, который… Умерла-ждала…" — и новая волна отупения и бессмысленного желания проникнуть под звуковую оболочку.

Так продолжалось с час или более. Он все никак не мог привыкнуть к тому, что произошло в реальности. Реальность оказалась даже ужаснее того, что он навыдумывал до этого. Во всяком случае, загадочную смерть беременной женщины предвидеть он не мог. Да и желания такого не испытывал. Даже переводя свои обстоятельства на литературную стезю. Даже имея в виду трагический финал.

Устав бегать по кабинету, Алексей Петрович достал из шкафа папку с рукописью своих путевых очерков, раскрыл, сжал руками голову, принялся читать, зная, что работа всегда позволяет ему забыться, уйти от действительности. Поначалу он ничего не понимал из прочитанного, но постепенно стали оживать знакомые образы, вытесняя посторонние мысли и переживания. Раза два возникал образ Ирэн, ее глаза неподвижно взирали на него с ожиданием, потом их отгородило что-то вроде стекла, на стекло легла дымка тумана, застучали колеса поезда, ветер ворвался в открытое окно вагона, замелькали телеграфные столбы, поплыли, сменяя друг друга, картины дикой природы, лишь кое-где осваиваемой людьми, и сами люди, их физиономии, слова, настроения… Образ Ирэн померк и растворился в прошлом…

И потом Алексей Петрович старался как можно меньше думать об Ирэн. Он умел не думать о том, о чем не хотел думать: стоило лишь переключиться на героев своего нового романа, на очередную статью или очерк, как все, что не было связано с этим, уходило на задний план или даже уходило из его сознания вообще. Ирэн совсем не уходила, но образ ее встал как бы в один ряд с теми вымышленными человеческими типами, которые использованы до донышка, а потому добавить к сказанному о них больше нечего.

Только Маше, жене Алексея Петровича, казалось, что ее муж как бы обрел вторую молодость, и она с некоторым страхом ожидала наступления ночи. Да Катерина поглядывала на своего деверя с откровенной надеждой…

А тут еще предстоящий Первый съезд советских писателей…

Первый съезд советских писателей разочаровал Алексея Петровича. Слушая выступление самого Горького, а потом и других, именитых и мало кому известных литераторов, Задонов никак не мог отделаться от навязчивого ощущения, что ораторы выходят на трибуну лишь для того, чтобы заявить о себе, о своих претензиях на известность и на право занимать какие-то особые места в литературном сообществе. Его поразила ожесточенность в речи Максима Горького, его совершенно ненужное и ничем не оправданное восхваление Сталина. Он подумал, что Горький как бы старается оправдать свой официальный титул великого пролетарского писателя, хотя на самом деле, по мнению Алексея Петровича, он всегда был и оставался певцом российского мещанства, а его "пролетарский" роман "Мать" был случайным отклонением и ничего в этой его мещанской сущности не менял.

Но больше всего поразило выступление Исаака Бабеля — выступление настолько восторженно-лживое и настолько холопское по отношению к Сталину, что на лицах многих писателей появилась гримаса брезгливости и даже гадливости: ври-ври, да знай меру. Бабель меры не знал или не хотел знать. Или заглаживал впечатление от "Конармии", изруганной с таким же пылом, с каким и захваленной перед этим.

С некоторым любопытством Алексей Петрович ожидал выступление Михаила Шолохова, тридцатилетнего автора еще незаконченного романа «Тихий Дон» и тоже будто бы незаконченной «Поднятой целены». Шолохов так стремительно ворвался в литературу, так прочно в ней утвердился своей ни на кого не похожей особостью, вызвал столько споров и пересудов, зависти и даже ненависти со стороны некоторых «собратьев» по перу, что одно это давало ему право и на особую точку зрения. Увы, ничего нового он не сказал, то есть ничего такого, чего бы не знал Алексей Петрович. Впрочем, от столь своеобразного и столь же молодого писателя трудно было ожидать каких-то особых же философских откровений, тем более что вся философия его прозы заключена не столько в слове, сколько в образах, выраженных этим словом.

И все это, вместе взятое, создало впечатление, что съезд окончательно похоронил действительно русскую литературу, а на ее место воздвиг литературу безымянную, не имеющую опоры в русском народе, литературу, которую нельзя отнести вообще ни к какой нации, в том числе и к еврейской, представители которой подавляли всех остальных не столько своей многочисленностью, сколько назойливостью во всех сферах, относящихся к печатному слову, упорно настаивая на своей несомненной русскости и безусловной советскости. Часто на местечковом жаргоне.

Слава богу, что его, Задонова, никуда не выдвинули, что он остался незаметным среди многих и многих тоже оставшихся незаметными, а иногда и просто оказавшихся за бортом шумного сборища, то есть действительно русских писателей и поэтов. Алексей Петрович был уверен, что не он один скрывает в себе разочарование и недоумение, вызванные съездом, и это как-то поддерживало, не давало впасть в окончательный пессимизм.

"Что ж, — думал он, возвращаясь с заключительного заседания съезда домой поздним сентябрьским вечером, — видать, так оно и должно быть: крикливая и наглая серость, пользуясь своим большинством, будет задавать тон в этом странном сообществе, но это еще не значит, что я должен плясать под их дудку".

Однако в глубине души своей Алексей Петрович знал наверняка, что не только в журналистике, но и в писательстве уже вполне и бесповоротно пляшет под чужую дудку, хотя ощущение всеобщности от поездки по Транссибу оставалось и влияло на его творчество, все более уводя его от всеобщности к отдельным личностям. Вместе с тем его не покидала надежда, что он как-то сможет выказывать свою известную особость в последующих романах и повестях. Недаром же именно эту особость подметил сам Сталин. Значит, в том же духе надо работать и дальше, шлифуя и оттачивая эту особость. Несмотря ни на что.

В мастерской, освещенной ярким солнечным светом через два больших окна, воздух густо пропитан запахами лака и скипидара. На верстаке и стеллажах лежат в строгом порядке заготовки скрипичных дек и корпусов, на специальных растяжках сушатся струны из воловьих жил. Рослый, широкоплечий мастер, склонившись над верстаком, наносит лак на поверхность корпуса будущей скрипки мягкими движениями загорелой руки. Он, похоже, не чувствует ни спертой духоты, ни запахов, ни капелек пота на лице и носу. Рукава его безупречно чистой белой рубахи закатаны выше локтей, мягкие темно-русые волосы повязаны красным платком на манер старых итальянских мастеров, кожаный фартук со следами лаков и красок охватывает крепкую статную фигуру. Крупное лицо, темные, навыкате, глаза, чувственные губы — все как бы освещено внутренним светом вдохновения, все сосредоточено на том, чтобы лак ложился ровным, тончайшим слоем. Корпус скрипки переливается темными благородными тонами и все более оживает с каждым мазком.

Мастера портит лишь одно: на высокий лоб наползает узкий клин волос, спускаясь к переносью, делит лоб надвое, создавая ощущение, что обладатель этого лба упрям и не слишком умен.

Мастер так увлечен своим делом, что не сразу расслышал рокот машины, звук клаксона, предупреждающего, что на дачу пожаловали гости. Мастер поднял голову, недовольно поморщился: гости были некстати, он надеялся сегодня закончить новую скрипку, чтобы на следующей неделе, когда окончательно высохнет лак, собрать ее и опробовать. Может, эта скрипка на прикосновение смычка ответит наконец мягким и сочным звуком, присущим скрипкам Амати и Гварнери. Над столь сложной задачей мастер бьется уже много лет, он перепробовал различные комбинации древесных пород, десятки компонентов для составления грунтов и лаков, даже написал пособие на эту тему. Между тем нужное звучание не давалось.

За окнами, на садовой дорожке, посыпанной крупным речным песком, послышался приближающийся бубнеж мужских голосов, их перекрывал напевный голос жены мастера, явно обрадованной приезду гостей, как перекрывает голоса застенчивых валторн звонкий голос скрипки.

Вот затопали по ступеням крыльца, хлопнула дверь, голоса уплыли в глубину дома.

Какое-то время в доме и вокруг держится напряженная тишина, которую мастер ощущает всем своим телом. На дачу к нему редко приезжают, предварительно не договорившись о посещении. Разве что посыльные из наркомата обороны. А это, конечно, не посыльный, этих гостей мастер не ждал.

В дверь негромко постучали, затем она приоткрылась, в нее проскользнула молодая женщина, с открытым добрым лицом.

— Миша, — будто боясь спугнуть тишину, негромко произнесла женщина, — ты извини, но к тебе приехали товарищи Уборевич и Якир. Что мне им сказать, дорогой?

— Мне надо еще полчаса. Ты же знаешь, что процесс нанесения лака нельзя прерывать ни на мгновение, — ответил мастер недовольным голосом. — Займи гостей чем-нибудь. А если что срочно, так пусть идут сюда.

— Хорошо, милый, я скажу, — произнесла женщина и, прижимая к носу надушенный платочек, выскользнула из мастерской.

Через минуту дверь снова отворилась, в нее вошел широкий человек в военной форме со шпалами и звездами командарма второго ранга, густоволосый, с резкими чертами лица. Он тоже быстро прикрыл за собой дверь, зная из опыта предыдущих посещений, что в мастерской при лакировке скрипки не должно быть ни малейшего сквозняка, и что мастера лишний раз раздражать не стоит.

— Здравствуй, Михаил, — произнес вошедший хорошо поставленным голосом, остановившись в трех шагах от мастера, боясь что-нибудь задеть в этой тесноте, заполненной деревяшками, инструментом, банками, подрамниками, холстами и всякими другими малопонятными вещами, говорящими о разносторонних дарованиях и увлечениях мастера. — Извини, что не вовремя. Но возникли обстоятельства… Надо поговорить.

Мастер искоса бросил испытующий взгляд на вошедшего, кивнул головой на приветствие, продолжая все так же плавными движениями руки наносить тампоном густо-золотистый лак на поверхность скрипичного корпуса.

— Говори, я слушаю.

— Я с Якиром. Разговор, как говорят, на троих.

— Двадцать минут потерпите? Скажи Нине, чтобы организовала кофе. Как закончу, тут же приду.

— Хорошо, — согласился Уборевич. — Думаю, за двадцать минут ничего не случится.

— А что может случиться?

— В том-то и дело, что этого никто не знает.

— Ну, коли никто не знает, так ничего и не случится. Хуже смерти ничего не может быть, а уж коли через двадцать минут быть смерти, так я хоть скрипку закончу. Иди, Петрович, я сейчас.

Уборевич вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Что-то упало за спиной мастера на пол. Дрогнула рука, мазок лег неровно, солнечный луч высветил мельчайшие пузырьки воздуха, проникшие под пленку лака. Мастер вполголоса выругался, торопливо провел по тому же месту второй раз — пузырьки не исчезли, они лишь сместились к краю мазка. Мастер смочил ватный тампон скипидаром, уверенным движением стер лак. Несколько секунд смотрел на корпус скрипки, затем бросил в сердцах тампон в чашку.

Настроение испортилось, а в плохом настроении делать такую тонкую работу — только гневить бога. Видать, и эта скрипка не станет петь голосом скрипок старых итальянских мастеров. Всегда у него так: в последний и самый решительный момент кто-нибудь сунется под руку — и все коту под хвост. Встать бы на час раньше — успел бы. Впрочем…

Мастер развязал тесемки фартука, повесил его на гвоздь, на другой гвоздь повесил красный головной платок, оглядел мастерскую, махнул рукой с досады и вышел.

Да, мастер был недоволен вторжением в свое творчество, и, в то же время, это вторжение снимало с него ответственность за явно, увы, неудавшуюся скрипку. Между тем в глубине души он никогда и не верил, что способен достичь заветной вершины в своем увлечении: мастер чувствовал, что не вполне понимает дерево, что не обладает нужным чутьем, каким-то особенным чутьем, каким обладали обожествляемые им старые итальянские мастера. По сути, он надеялся лишь на то, что когда-нибудь все совпадет таким непостижимым, но желанным образом, — и получится-таки скрипка с божественным голосом. Тогда какой-нибудь знаменитый виртуоз возьмет ее в руки, выйдет на сцену Большого театра, а ведущая объявит торжественно, высоко вздымая свою грудь, что сейчас, дорогие меломаны, впервые зазвучит несравненная скрипка Михаила Тухачевского. И он, Михаил, поднимется из первого ряда, повернется к залу лицом и увидит восторженные глаза сотен женщин, обращенные в его сторону…

О, это будет мгновение торжества и наслаждения, сродни торжеству и наслаждению Ганнибала, выигравшего сражение при Каннах! Только ради таких мгновений и стоит жить.

Впрочем, не только в скрипичном деле сорокалетний командарм первого ранга, заместитель наркома обороны СССР Михаил Николаевич Тухачевский полагался на счастье и везение, но и в военной карьере тоже. Надо сказать, не зря полагался: ему действительно везло, счастье сопутствовало его военной карьере, хотя славы непобедимого полководца он не снискал. Именно с уверенностью в свое везение и счастье, будучи в двадцатом году командующим Западным фронтом против белополяков, бросился Тухачевский, очертя голову, со всеми своими силами на Варшаву, не заботясь об отставших тылах, нехватке боеприпасов, продовольствия, несмотря на усталость войск и оголенные фланги, надеясь, что подымется польский пролетариат, как о том твердили Ленин и Троцкий, и ударит навстречу Красной армии-освободительнице, в тыл белой армии Пилсудского.

Увы, польский пролетариат — вопреки марксистской теории и уверениям товарища Ленина, который ежедневными телеграммами гнал Тухачевского на Варшаву, — не поднялся, не восстал. Хотя, конечно, Польша — крестьянская страна, и пролетариата там — кот наплакал. Но ведь в семнадцатом году и в России было то же самое. Увы, история не повторяется. А командарм Тухачевский старался с историей не спорить, как не спорил он и с теми приказами, которые ему отдавались. В конце концов, он солдат, а солдат должен выполнять приказы. Хорошо было Сталину ослушиваться Ленина и конфликтовать с предреввоенсовета Львом Троцким: Сталин — революционер, свой человек среди советской верхушки. А кто такой Тухачевский? Один из многих военспецов. Его карьера целиком и полностью зависела от послушания Ленину и Троцкому. Ему приказали наступать на Варшаву — он и наступал; приказали расстреливать и травить газами восставших против советской власти тамбовских и воронежских крестьян — он расстреливал и травил; приказали штурмом взять мятежный Кронштадт, он повел на штурм отборные полки Красной армии и Кронштадт взял. Если бы ему приказали наступать на Берлин, он пошел бы и на Берлин. Хоть к черту на кулички! И не важно, кто им командует: русские царские генералы или большевики-евреи. Важно, чтобы они помогали ему подниматься все выше и выше по ступеням славы. И, разумеется, власти. Потому что нет в мире ничего более привлекательнее, чем власть и слава. А в том, что он, Михаил Тухачевский, хочет власти и славы, нет ничего зазорного. Как и в том, что он любит женщин, а женщины любят его.

После кофе заперлись в рабочем кабинете, уставленном книжными шкафами. Говорил в основном Иона Эммануилович Якир, член РВС республики, командующий Белорусским военным округом. Командарм Уборевич, командующий Киевским военным округом, лишь время от времени кивал крупной головой, внимательно поглядывая на Тухачевского.

— Первое, что мы хотим тебе сообщить, Михаил, — начал Якир, поблескивая черными глазами, — так это то, что к Агранову вновь поступило донесение… по-видимому, из Германии… будто бы ты являешься агентом германской разведки и даже напрямую связан с германским генштабом. Донесению пока не дан ход. Ты помнишь, что первые подобные донесения — еще при Менжинском — Сталин отверг как провокационные. Но никто не знает, как он отнесется к последующим, как никто не может гарантировать и того, что донесения эти одновременно не поступают самому Сталину.

— От кого идут донесения? Откуда вы знаете о них? — быстро спросил Тухачевский, вскинув голову.

— От кого поступают, мы не знаем, — пожал плечами Якир. — Да и какое это имеет значение? Никакого. Важен сам факт. А информацию я получил от верного человека, работающего с Аграновым.

— Что вы предлагаете?

— Дело в том, Михаил, — снова заговорил Якир, — что донесения идут оттуда не только на тебя. Все мы, кто стоит в оппозиции к наркому Ворошилову, поставлены под удар. Одному богу или черту известно, когда этот удар на нас обрушится. Можно, конечно, сидеть и делать вид, что ничего не происходит, можно ожидать, что все образуется само собой. Но чего мы в таком случае дождемся? Петли на собственную шею?

— А вы не преувеличиваете опасность? Сегодня на дворе, насколько мне известно, тридцать четвертый, а не, скажем, тридцать второй год, когда можно было без суда и следствия… К тому же Сталин не настолько глуп, чтобы не понимать, что армия — единственная опора партии и советской власти на данном этапе. Единственно верная опора, — уточнил Тухачевский. — Тем более что армия — это, прежде всего, мы с вами.

— Вот именно. Но это лишь в том случае, если Сталин уверен в нашей к нему лояльности, — вставил Уборевич. — А если не уверен? Тогда нас можно заменить на других. Замена всегда найдется. К тому же все чаще раздаются голоса, утверждающие, что времена революционного разрушения основ миновали, почва расчищена, пора строить, а мы, старики, будто бы слишком закоснели в своем псевдореволюционном взгляде на действительность, следовательно, свое дело, мол, сделали, пора уступить место молодым.

— Я себя стариком не считаю, — усмехнулся Тухачевский. — Да и не видно, кем бы нас можно было заменить в ближайшие десять лет. А если и надо кого заменять, так это бездаря Ворошилова, который вольно или невольно тормозит реформирование армии, становление ее на современные технические рельсы. Единственное, чего я не могу понять — это почему Сталин так цепляется за Ворошилова. Одной собачьей преданностью Клима генсеку объяснить этот феномен невозможно. Но я склонен думать, что мне рано или поздно удастся убедить Сталина заменить Ворошилова на посту наркома обороны человеком, более способным и грамотным.

— Ты всегда был оптимистом, — то ли упрекнул Тухачевского, то ли позавидовал ему Якир. — Это хорошая черта, но нотка пессимизма не мешает ни в каком деле.

— Здорового пессимизма, — поправил его Тухачевский. — Что касается оптимизма, то он проистекает из последних моих встреч со Сталиным. Как замнаркому по вооружению Красной армии, мне приходится докладывать генсеку о планах и ходе создания новых видов оружия, и я почти всегда встречаю с его стороны благожелательное внимание. Кстати, в понедельник у меня очередная встреча со Сталиным.

— Вот именно, что почти всегда, — съязвил Якир. — Однако последнее слово остается за Ворошиловым и тупицами вроде Голика и Кулика, которые вокруг него ошиваются.

— Так, первую новость вы мне сообщили. Какова вторая? — решил Тухачевский не обсуждать далее эту тему.

— Вторая… — Якир пожевал губами, переглянулся с Уборевичем, посмотрел на Тухачевского, помедлил, будто все еще сомневался, посвящать ли этого баловня судьбы в их с Уборевичем тайну, затем вытащил из лежащей на коленях командирской кожаной сумки невзрачную папку, протянул ее Тухачевскому. — Эти бумаги прочитай сегодня же и сразу уничтожь. Это "Обращение ко всем членам ВКП/б/" некоей группы московских коммунистов, которую возглавлял в свое время кандидат в члены ЦК и член МГК партии Мартемьян Рютин. Ты его должен помнить.

Тухачевский кивнул головой.

— Так вот, — продолжил Якир. — Суть обращения, так сказать, в трех словах выглядит следующим образом: Сталин узурпировал власть, устранил партию от власти, предал дело революции, предал марксизм-ленинизм, хотя и прикрывается его флагом, предал мировую революцию и пролетарский интернационализм. Он на деле воссоздает Российскую империю и себя видит в качестве диктатора или императора — дело, сам понимаешь, не в названии. Далее Рютин и его соратники, — а их на свободе осталось еще немало, — предлагают отстранить Сталина от власти и, если потребуется, устранить его физически… Рютин в тюрьме, но дело его, как говорится, живет и продолжается. Нам, военным, надо наконец определиться, на чьей мы стороне. Да и события предыдущих лет говорят об известной закономерности и сугубой направленности в действиях Сталина: он устраняет ленинскую гвардию, самых преданных марксизму-ленинизму ее сынов, чтобы они не мешали укреплению его диктатуры…

Иона Эммануилович замолчал, потянулся к кувшину с квасом, налил глиняную кружку, жадно стал пить. Было заметно, что, хотя говорил он сдержанно, внутри у него все клокотало от переполняющего его негодования. Он то и дело облизывал языком свои полные губы, проводил ладонью по лицу, будто освобождаясь от налипшей на него паутины.

Тухачевский давно не видел Якира таким взволнованным. "Видать, — подумал он, — произошло нечто из ряда вон выходящее, если они так переполошились. — При этом Тухачевский по привычке думал о них отстраненно, не называя этих людей определенным именем, даже тогда, когда непосредственно имел с ними дело, будто опасался, что ненароком ляпнет что-то не то. — А Уборевич, смотри-ка, спокоен, точно все это его не касается, — продолжал он оценивать поведение незваных гостей. — Судя по всему, они просто вовлекли его в одну из своих группировок, которые то возникают, то рассыпаются, не поделив шкуру еще не убитого медведя. И я им, скорее всего, тоже понадобился для усиления интриги…"

Тухачевский не успел додумать своих мыслей: Якир, допив квас, продолжил свои рассуждения:

— Так вот, я и говорю: Сталин отстранил от власти Троцкого, лично которому принадлежит честь создания Красной армии. Нельзя забывать, что именно Лев Борисович опекал и растил ее командный состав, в частности, нас с вами, что именно он внес решающий вклад в победу Красной армии в гражданской войне. Затем Сталин избавился от Зиновьева с Каменевым, которые являлись ближайшими соратниками Ленина. Он избавился и от многих других выдающихся революционеров. Он, наконец, сверг Бухарина. Завтра он может добраться и до нас. С этой точки зрения донесения из Германии льют воду на его мельницу, а никак не на нашу. И вообще все это попахивает провокацией. Но лично я безропотно подставлять свою голову под топор палача не согласен, — жестко закончил Якир.

— И что ты предлагаешь? — Тухачевский смотрел на Якира широко распахнутыми выпуклыми глазами и, казалось, что он уже решился и решился совсем не на то, на что рассчитывали Якир с Уборевичем.

— Я предлагаю тебе подумать, а потом встретиться еще раз и обсудить положение детально. Но не в Москве: и там и здесь слишком много любопытных ушей и глаз…

— А где же? — спросил Тухачевский, не спуская глаз с Якира.

— Скажем, в Киеве или в Минске, — ответил тот, не промедлив ни секунды. — На днях мы уезжаем в свои округа, тебе, как замнаркома, не трудно будет найти предлог для приезда в один из этих городов. Или в какой-нибудь другой, где можно организовать штабные учения или какое-нибудь другое мероприятие. К тому времени мы переговорим с товарищами, прощупаем почву, определимся, одним словом, кто с нами, а кто против. Надо что-то делать. Делать решительно, не откладывая в долгий ящик.

— Хорошо, — согласился Тухачевский. — Я подумаю.

Гости не остались обедать и сразу же уехали. Тухачевский, проводив их до машины, долго смотрел ей вслед, пока она не исчезла в пыльном облаке, поднятом ее колесами.

День, начавшийся в радостном ожидании чуда, померк, хотя солнце все так же щедро светило с безоблачного неба. Не хотелось думать о неприятном, рассчитывать ходы, отбрасывая в сторону одни фигуры и вовлекая в игру другие.

За обедом Михаил Николаевич был хмур и молчалив. Нина Евгеньевна, его третья жена, боготворившая своего мужа, старалась как-то отвлечь его от мрачных мыслей, болтала о всякой всячине, громко смеялась и играла своими большими серо-зелеными глазами, в которых читались страх и непонимание. Михаил Николаевич поглядывал на нее исподлобья, не прерывал, но во время еды никаких мыслей о только что закончившемся разговоре в его голове не возникало: он попросту не умел совмещать одно с другим. Но на этот раз блюда, приготовленные умелыми руками повара, не доставляли ему никакого удовольствия.

Выпив несколько рюмок коньяку, что позволял себе крайне редко, Тухачевский, не притронувшись к сладкому, прихватил с собой кувшин с квасом и ушел в кабинет, заперев его изнутри.

Знакомство с "Обращением ко всем членам ВКП/б/" заняло не более получаса. Одно то, что авторы "Обращения" поминали прошлое многих нынешних партийных и государственных деятелей, которые далеко не сразу стали большевиками и пошли за Лениным, что они ставили это прошлое им в вину, отталкивало бывшего подпоручика царской армии, старавшегося не утруждать свою голову политическими вывертами разных вождей и вождишек, которые, кроме презрения, ничего другого заслуживать в его глазах не могли. Равным образом ему было безразлично положение крестьянства и рабочего класса, хотя сам Тухачевский состоял в партии и даже был кандидатом в члены ее ЦК, то есть в силу этого должен бы интересоваться и положением рабочих, и состоянием сельского хозяйства.

Что же касается возрождения российской государственности, то здесь он был со Сталиным солидарен полностью, помня, что тысячи и тысячи офицеров русской армии пошли на службу к большевикам, почувствовав их стремление и волю к укреплению власти как таковой, к воссозданию России в ее прежних границах. А главное — они создавали армию, которая вполне сознательно шла на смерть, одухотворенная пусть несбыточными, но такими привлекательными для простого народа надеждами на лучшую жизнь. Теперь его, Тухачевского, толкают в политику, пытаются использовать его авторитет в своих целях. А почему он должен опасаться Сталина? Только потому, что когда-то, вопреки желанию Сталина, требовал подчинения себе Юго-западного фронта? Что в своих опубликованных размышлениях о том времени отвел Сталину слишком ничтожную роль? Но это еще не повод для мести. Нет, поддерживать обращение опального Рютина какими-то практическими делами он не станет. Вся эта фракционная возня не по нем. Армия, ее настоящее и будущее, — вот все, что его интересует. Ну, разве что еще скрипки и женщины. А остальное…

Да пошли они все в задницу! Будь его воля, он бы давно избавился в армии от жидов, в руках которых сегодня находятся практически все ключевые командные посты и поведение которых ни понять, ни предсказать невозможно. Ему, русскому офицеру и дворянину, вот как надоела опека этих проныр. Конечно, среди них есть и весьма дельные люди, но при этом преследуют они совсем не те цели, о которых болтают во всеуслышание. Наконец, русская армия должна и управляться русскими военачальниками. Ни Лефорты, ни Тотлебины русской армии славы не сделали. И тут уж ничего не поделаешь. Однако Сталин благоволит к жидам, хотя понять этого азиата так же трудно, как и самих жидов, одни из которых Сталина поддерживают, другие готовы сожрать его вместе с потрохами… Впрочем, Сталин — не русский, так на кого же ему опираться в стране, где основу государства составляют русские? Само собой разумеется, на нерусских же.

В памяти Тухачевского еще были свежи его стычки со старыми русскими генералами Свечиным, Снесаревым, Егорьевым и другими. Эти генералы в семнадцатом году перешли на сторону большевиков, а в двадцатые занимались теоретической разработкой стратегии будущей войны. Их выводы сводились к тому, что война станет войной моторов, что она потребует создания крупных танковых, артиллерийских и авиационных соединений. Тухачевский, несмотря на взаимную неприязнь к этим людям, признавал их правоту. Но генералы не устраивали бывшего слесаря Ворошилова и бывшего вахмистра Буденного, как, впрочем, и всех прочих невежественных шашкомахателей. Тогда в противостоянии с бывшими генералами Ворошилова рьяно поддерживали и Якир, и Гамарник, и Фельдман, и Примаков. И тот же Уборевич. Они втянули в свою междоусобную грызню и Тухачевского. И что из этого вышло? Вышло то, что генералов арестовали, арестовали сотни других бывших царских офицеров, в основном преподавателей академий и военных училищ, а теорией войн стали заниматься вчерашние лавочники и портные. И он, Тухачевский, оказался у них в пристяжных. Нет, второй раз они его в свои шахер-махеры не втянут. Дудки-с! Тем более не стоит лезть в политику, в которой он ни черта не смыслит. А если кто-то столкнет Сталина, Тухачевскому с его талантами найдется место и при его приемнике: армии всегда нужны выдающиеся личности. Что же касается Ворошилова, то этого луганского слесаря Михаил Тухачевский столкнул бы и сам. С превеликим удовольствием.

Тухачевский сжег "Обращение" в камине вместе с папкой, долго сидел и смотрел, как белая бумага, корежась в огне, превращается на глазах в черный пепел. На душе было смутно и так же черно, как в камине, когда там погас последний язычок пламени.

Конечно, Рютин в чем-то прав. Но и Сталин, скорее всего, прав тоже: Россия не может обойтись без сильной власти. Если бы Корнилов в свое время стал диктатором, не понадобилась бы революция, а результат, скорее всего, был бы тот же самый, что мы имеем сегодня. Но на десятилетие раньше. Правда, тогда ему, Михаилу Тухачевскому, места в высшей армейской иерархии вряд ли бы нашлось, хотя тогдашние генералы, вроде Корнилова, Алексеева и Деникина, возглавившие белое движение, своим высоким происхождением похвастаться тоже не могли… Впрочем, не стоит гадать, что было бы, если бы оно было. Надо исходить из того, что есть на самом деле. А на самом деле грядет война с немцами, и к этому необходимо готовить армию и страну. Сталин занимается как раз этим же самым, и не ему, Михаилу Тухачевскому, русскому офицеру, мешать Сталину на этом пути. Более того, он должен помогать Сталину всеми силами своего таланта. Другого попросту не дано.

И тут Михаил Николаевич вдруг вспомнил один разговор со Сталиным, произошедший лет десять назад в присутствии нескольких военных у себя на квартире, куда Сталин забрел якобы на огонек. Даже и не разговор, а рассуждения Сталина о будущем Красной армии, вооружении ее кавалерийских дивизий и корпусов современным оружием, о будущей и неизбежной дружбе с Германией, рабочий класс которой отличается высокой сознательностью и боевитостью.

Когда Сталин закончил свои витиеватые рассуждения, Тухачевский резко возразил ему, утверждая совершенно противоположное: будущее армии связано с моторами, а не с кавалерией, Германия не была и не может быть союзницей России. Разве что на короткое время. Ну, и так далее. Он вспомнил, как вспыхнул Сталин, как сузились его глаза, какой прямо таки испепеляющий взгляд он бросил на Тухачевского, но тут же отвел его в сторону и начал более подробно объяснять свою точку зрения, при этом чубуком короткой трубки почесывать и лохматить бровь. В наступившей тишине отчетливо слышался мышиный шорох жестких волос, звук капель, падающих в чашку из самоварного крана, которую нарушали рассуждения дилетанта, произносимые глуховатым голосом…

— Вы ничего в этом не понимаете, — обрезал Сталина Тухачевский, поворачиваясь к нему боком.

Не припомнит ли геисек ему, Тухачевскому, это резкое и даже несколько грубоватое возражение? Не припомнит ли он и еще многие случаи несогласия с ним по военным вопросам? Может, и правда, объединиться с оппозицией и помочь ей скинуть Сталина? Но кто тогда придет на его место? Зиновьев? Бухарин? Троцкий? Нет. Уж лучше Сталин, чем эти… эти…

Михаил Николаевич отпил квасу, посмотрел в окно, за которым шаловливый ветер перебирал листву на березах и кленах, путался в густых ветвях, задирал перья и отгибал длинный хвост сидящей на заборе сороке. Солнце пятнало землю, в глубокой синеве неба на недоступной высоте уходили за горизонт борозды перистых облаков…

Как этот мир далек от мира людей! Какие сны и детские мечты он навевает своим сияющим равнодушием!

Тухачевский докладывал стоя: так ему легче было и привычней. Сталин ходил вдоль стола для заседаний, попыхивал дымком из короткой трубки.

— Новые артсистемы требуют доработки и повторных испытаний, — говорил Тухачевский, смиряя свой командный голос. — Конструкторы поспешили выдать желаемое за действительное. Слишком большая рассеиваемость при стрельбе, слишком маленькая дальность полета снаряда при такой массе орудия. То же самое с новыми танками и броневиками: утяжеление за счет утолщения брони при тех же самых моторах. Вот заключения полигонных испытаний новых артсистем, танков и бронемашин. Что касается новых самолетов, то необходимо сосредоточить внимание на наиболее перспективных моделях истребителей и бомбовозов. В заключение хочу добавить, что в последнее время неоправданно большие средства расходуются на ремонт кавалерии, хотя по общему мнению военных специалистов роль кавалерии в будущей войне предполагается исключительно как вспомогательная. Тем более везти лошадей из Канады, когда очевидно выгоднее было бы использовать эти средства для организации в нашей стране массового коневодства. Эти средства могли бы пригодиться и для других, оправданных настоящими потребностями целей.

— Товарищи Буденный и Ворошилов придерживаются на этот счет другого мнения, — тихо обронил Сталин.

— Мне хорошо известно мнение наркомвоенмора, товарищ Сталин, — отчеканил Тухачевский. — Это мнение человека, отставшего от жизни, стоящего в стороне от тенденций развития современной военной науки.

На какое-то время в кабинете повисла тишина. Сталин продолжал ходить взад-вперед по ковровой дорожке, голову его овевали струйки голубоватого дыма. Тухачевский следил за малоподвижной фигурой генсека остановившимся взором выпуклых глаз. Он сказал все, что хотел сказать, и ждал теперь решения Сталина. Подумалось, знает ли Сталин о тех брожениях, которые имеют место среди командного состава РККА, и если знает, какие меры собирается предпринять? Но подумалось отстраненно, как о чем-то, не имеющем к себе отношения.

— А что, товарищ Тухачевский, вы по-прежнему считаете, что Советскому Союзу придется воевать с Германией? — спросил Сталин, останавливаясь напротив Тухачевского и глядя снизу вверх в его глаза.

— Так точно, товарищ Сталин. С Германией и ее союзниками.

— Из каких соображений вы исходите, товарищ Тухачевский? Ни Фридрих Великий, ни Бисмарк, ни другие германские умы не советовали немцам воевать с Россией. Не советуют этого делать Гитлеру многие нынешние влиятельные немецкие генералы и политики. И это вполне объяснимо, если иметь в виду, что не Советский Союз навязал Германии Версальский договор.

— Я исхожу из того, товарищ Сталин, что Запад исторически видит в России своего врага, что подчинение России Западу рассматривается им как его историческая миссия, что немцам необходимо жизненное пространство, как на этом настаивает Гитлер в своей программной книге "Майн кампф", что в данном случае цели Запада и Германии совпадают полностью. Что касается нынешних немецких генералов, то они так или иначе подчинятся Гитлеру, даже презирая его и не веря в его планы. Для них Гитлер не только канцлер Германии, но и верховный главнокомандующий.

— Однако вы, несмотря на это, все время настаиваете на продолжении сотрудничества с немцами, даже после прихода в Германии к власти Гитлера.

— Так точно, товарищ Сталин, настаиваю, потому что нам это выгодно: немцы обладают самой современной военной промышленностью, самой совершенной армией. Мы многому бы могли научиться у них, пока они предоставляют нам такую возможность…

— Надо ли понимать ваши слова, товарищ Тухачевский, как несогласие с решением Политбюро о приостановке сотрудничества с немцами на нынешнем этапе исторического развития?

— Так точно, товарищ Сталин! Таково мое личное мнение на этот счет. Это мнение я изложил в письменном виде и передал его товарищу Ворошилову. Но я — солдат и всегда готов подчиниться приказу вышестоящего командования и выполнять его со всей тщательностью, на какую только способен.

— Мало, товарищ Тухачевский, выполнять приказы со всей тщательностью. Их надо выполнять со всей силой убежденности. Впрочем… я читал вашу записку, товарищ Тухачевский. Внимательно читал, — повторил Сталин. — И пришел к выводу, что вы плохо разбираетесь в вопросах мировой политики. Я советую вам, товарищ Тухачевский, держать ваше мнение по вопросам политики при себе. Вы поставлены партией на должность, связанную с модернизацией Красной армии и ее вооружения. Занимайтесь тем, чем вам положено заниматься, товарищ Тухачевский, в чем вы действительно хорошо разбираетесь. А вопросы внешней политики, как и вопросы политики кадровой, предоставьте решать партии и ее Цэка, — закончил Сталин жестким голосом.

Тухачевский вытянулся.

— Есть, товарищ Сталин! Разрешите быть свободным?

— Разрешаю.

Тухачевский подчеркнуто четко повернулся через левое плечо, щелкнул каблуками и вышел, печатая шаг. Сталин провожал его сощуренными глазами до самой двери.

Дождей ждали весной — их не было. Небольшие дожди местного значения в начале лета ничего не меняли. В конце июля похолодало. На землю обрушились ливни, с грозой и градом. Они сменились занудливыми дождями, сырым пронизывающим ветром. Дождями было охвачено не только Нечерноземье, но и Украина, Поволжье, Донские и Кубанские степи. Синоптики не могли сказать, когда дожди кончатся, не поляжет ли и не погниет на корню хлеб. А между тем хороший урожай был очень нужен, и не только потому, что он нужен всегда, а потому, что это первый год, когда деревня почти полностью перешла на колхозные рельсы, кулак подавлен повсеместно, он нигде не поднимает головы, и очень надо, чтобы крестьянин поверил в колхозы, в необходимость и возможность коллективного труда, что, наконец, и на стороне большевиков случается Бог.

В эти ненастные дни Сталин чувствовал себя неважно: донимал насморк, к вечеру поднималась температура. Однако врачей он чурался, не очень доверяя их ученой премудрости, лечиться предпочитал старыми дедовскими методами: подогретым вином, горячими ваннами для ног с горчицей и вдыханием пара отварной картошки в мундире.

Врачам Сталин не доверял еще и по той причине, что они могли всучить ему вместо лекарства какой-нибудь дряни или даже отравы, тем более что был осведомлен об увлечении Генриха Ягоды этим стародавним способом устранения неугодных людей. Черт его знает, этого… этого Ягоду, не взбредет ли ему в голову и самого товарища Сталина отправить на тот свет, подговорив врачей дать товарищу Сталину такие порошки, от которых можно протянуть ноги. С Ягоды станется, хотя он при всяком удобном и не слишком удобном случае распинается в своей преданности партии и лично товарищу Сталину. Так если послушать товарища Ягоду и ему подобных, все они только и молятся на товарища Сталина, только и мечтают о том, чтобы он жил вечно. А сами в это время плетут нити заговоров, интригуют, подкапываются под власть генсека… Наконец, будто не товарищ Ягода голосовал против товарища Сталина на одном из пленумов ЦК по одному из самых кардинальных вопросов внутренней политики партии — по крестьянскому…

После нелепой смерти жены Сталин перебрался с дачи в Зубалово, где все о ней напоминало, вызывая то тоску, то глухую ненависть, на новую, в Кунцево, — одноэтажный кирпичный дом всего в семь весьма скромных комнат. Сталин никого из обитателей старой дачи не потащил за собой на новое место. Ему казалось, что все так или иначе причастны к самоубийству жены, что они скрывают от него какую-то тайну, раскрытие которой могло бы выявить роль каждого из них в этом деле. Но ему и самому не хотелось знать все подробности, способные лишить его веры даже в самых близких ему людей. Что ж, пусть будет тайна. Зато он оградил себя от необходимости видеть все время мелькающие в Зубалово перед его глазами знакомые лица, не будет слышать назойливые просьбы помочь то тому родственнику, то другому занять ту или иную хлебную должностишку. Тем самым он обрек себя на одиночество, к которому не был расположен. Но лучше одиночество среди проверенной охраны и обслуги, чем постоянная подозрительность, что среди мельтешащих перед тобой людей может оказаться и тот, кто способен покуситься на жизнь товарища Сталина.

В этот субботний день Сталин проснулся как всегда в полдень, некоторое время лежал, прислушиваясь к своему телу: похоже, со вчерашнего дня кое-что изменилось, и хотя недомогание не оставило его, дышать стало легче. Впрочем, и сегодня надо будет еще раз проделать все лечебные процедуры. Для верности.

Вообще-то можно бы уехать на юг, в Пицунду, переждать похолодание в тепле, но — увы: слишком много неотложных дел свалилось на него в последнее время, а передоверить некому, все его соратники только и способны, что исполнять указания вождя. Да и то через пень-колоду.

Встав с постели, натянув поношенные брюки защитного цвета, заштопанные в некоторых местах молчаливой и все замечающей пожилой домработницей — и поваром одновременно, — заправив брюки в толстые шерстяные носки ее же вязки, сунув ноги в теплые домашние сапоги, Сталин вышел из спальни в коридор.

Здесь, под самой дверью, его ждал начальник личной охраны Карл Паукер, австрийский еврей, бывший театральный парикмахер, с вечно улыбающейся круглой, как арбуз, физиономией, с лучащимися серыми наглыми глазами. Глядя на этого человека, Сталин и сам начинал невольно ухмыляться в усы. Ему казалось, что внутри Паукера сидит какой-то другой человек, который смотрит на Сталина сквозь переливчатые стекляшки выпуклых глаз, тормошит заключающую его телесную оболочку, пытаясь вырваться наружу, не давая Паукеру ни минуты оставаться спокойным.

— Guten Morgen! До-обрее у-утро, ваше вельико-льепность! До-обрее у-утро! — запел Паукер, растягивая толстогубый рот в масляной улыбке. При этом руки его порхали бабочками, ноги скользили в разные стороны, как у человека, очутившегося на льду, и весь он изгибался и извивался своим коротким и толстым телом невероятно. Но не только телом кривлялся и вихлял Паукер, но и речью своей тоже. Он вел себя со Сталиным настолько фамильярно, настолько вольно, как может вести себя завзятый шут с грозным владыкою, при виде которого впадают в оцепенение даже герои. Он и свое неправильное произношение употреблял для придания своей речи большего комизма, хотя мог изъясняться по-русски вполне сносно.

Паукер оказался в должности начальника охраны Кремля и лично генсека по рекомендации Менжинского, у которого начинал брадобреем же, а также тайным и явным осведомителем. Наверняка он и сейчас доносит о каждом шаге и каждом слове товарища Сталина… только теперь не Менжинскому, а Ягоде, ставшим наркомом внутренних дел. Что ж, пусть будет так. В любом случае это лучше, чем если бы этим занимался кто-то, от кого такой пакости не ожидаешь. Для Паукера доносительство и шпионство вполне естественны, он купается в них, как рыба в воде. Наконец, через этого хитрого, но далеко не самого умного жида можно внушать его коллегам и братьям по духу и крови нужные для Сталина мысли, будто бы оброненные совершенно нечаянно.

— Имею надежда, ваше вельи-кольепность, — паясничал Паукер, — которы вам имеет при-исниться вельи-кольепны сон nach мировой револьюсиён… Auch вам имеет при-исниться говорить с товарищ Карл Маркс как люче делать мировой револьюсиён… Он имел хороши дочка. Три штука. — Оч-чень хороши, оч-чень красивы дочка! — воскликнул Паукер с такой убежденностью и с таким причмокиванием, как будто сам близко знал дочек великого Маркса. — Вся мужик Париж, Лондон, Гамбург — вся бегать дочки велики Маркс. Они говорить: одна ночь с один его дочка с «Капиталом» под ее попка — понимать вьесь «Капитал» ее фатер.

Паукер кривлялся и паясничал, и в то же время успевал открыть перед Сталиным дверь в туалетную комнату, отодвинуть стул с высокой спинкой перед большим зеркалом, смахнуть с него невидимую пыль чистой салфеткой, поддержать Сталина под локоток и усадить, закрепить на его груди салфетку, кошачьими движениями огладить голову, на лету подхватить кисточку для бритья с пышной шапкой белой пены на ней и приняться намыливать Сталину лицо.

— Паукер иметь новы анекдот, о вельи-кольепны Коба! Говорить? — вопросил Паукер, держа в руки опасную бритву и глядя в зеркало на угрюмую физиономию Сталина, изрытую оспой. Поскольку Сталин не сказал ни да ни нет, Паукер продолжил в том же шутовском духе: — Приехать бедны юде из Бердичев, приходить бедны юде нах Лубянка. Куда еще приходить бедны юде? Нет куда. Образований бедны юде иметь — хедер, партийность иметь — хедер, один книга читать — Тора. Другой книга не читать. Смотреть бедны юде на стенка, увидать объявлений: требоваться ворошиловски стрельять, зиновьевски телеграфирен, мехлессов-ски слюшать, бухарински шифровать, ягодиц-аны — колоть шприц; смотреть замочны дырка — аграновски; вскрывать сейф und открывать дверь буденовски. Читать бедны юде объявдений, много вздыхать, совать голова окошко, спрашивать: "Вам, товакгишч, пкгостите за нескгомность, Абкгамовичи вже не нужьные? Га?" Окошко смотреть жидовски рожа, какой есть мой рожа, и отвечать: "Как жеть, как жеть, товакгишч! Очинно дажеть вже нужьные!"

Сталин дернулся всем телом и зашелся в беззвучном смехе. Паукер успел убрать бритву и захохотал во все горло, приседая и хлопая себя по толстым ляжкам свободной от бритвы рукой. Он мелькал в зеркале за спиной Сталина, рожа его была такой плутоватой, будто тот, другой человек, сидящий в Паукере, на минуту выглянул из него, как выглядывает из будки суфлер, и тогда у Сталина, разглядевшего этого суфлера, беззвучный смех обрел хриплую плоть, чтобы тут же смениться кашлем, чиханием и хлюпаньем в носу.

Паукер успел вовремя поднести к носу Сталина большой клетчатый платок, выжал из носа содержимое, салфеткой промокнул мокрые от смеха глаза, при этом сюсюкал так, как сюсюкают с малыми детьми:

— А-я-яй, маленьки киндер! Ай-я-яй! Какой плёхой есть болеть. Zehr schlecht!

Карл Паукер с некоторых пор стал необходим Сталину как некая психологическая отдушина. С кривляньем и ужимками телохранитель и брадобрей сообщал последние тайны, как он говаривал, кремлевского двора, не щадя при этом никого, и Сталину было даже интересно, когда же наконец этот нахальный жид сорвется, перейдет ту невидимую грань фамильярности, за которой начинается наглость и хамство. До сих пор — вот уже почти пять лет — он умудряется ходить по лезвию бритвы, которой владеет мастерски (ни разу во время бритья не нанес Сталину даже царапины), и Сталин иногда с напряжением ожидает, слыша, как все нагнетается и нагнетается словесная атмосфера, что вот-вот Паукер оговорится, и чувствовал облегчение оттого, что этого не произошло.

А еще он ждет, когда же наконец Паукер ему надоест. Но тот умудряется не надоесть, хотя особым разнообразием его репертуар не отличается. И Сталин говорит, подлаживаясь под своего телохранителя и брадобрея:

— Говоришь, бухаринские шифровальщики? А что такого еще умудрился зашифровать товарищ Бухарин?

— О, светлы Коба! Этот революсьёньер шифровать все свой слова, которы говорить товарищ Сталин… Не знаешь, кто такой есть?

— Товарищ Сталин?

— Да, такой самый?

— И кто же этот такой самый?

— О! Это такой есть жестоки сатрап, страшны Чингисхан, Наполеон Буонапарте, Иван Грозны und so waiter. А еще есть ein велики русски поэт Мандельштам… — голос Паукера стал интригующе вкрадчивым, толстые губы почти касались уха Сталина. — Этот русски поэт говорить на товарищ Сталин — мой бояться подумать! — что товарищ Сталин есть кремльёвски горец большой усы осетин… Товарищ Коба такой дело нравиться?

— Товарищу Кобе все нравится. Товарищ Коба думает, что товарищ Бухарин еще не все сказал о товарище Сталине. Подождем, когда скажет все. Что касается русского поэта Мандельштама… Я думаю, ему бы пошло на пользу подышать русским воздухом где-нибудь в русской глуши… В Саратове, например… У него там случайно нет тетки?

— Я не иметь возможность знать за его тетка, о вельикий Коба! Я за своя тетка ничего не иметь знать. Товарищ Ягода auch иметь такой думать, вельикий Коба.

— Очень правильно думает товарищ Ягода.

Сталин снова хлюпнул носом, и Паукер, страдальчески морща лицо, выжал его нос салфеткой.

— Послушать говорить Паукер, о великий Коба! — изогнулся он в шутовском реверансе. — Есть хороши способ лечить простуда, nicht горчица и картошка русски мундир…

Сталин прищурил табачные глаза, следя в зеркале за ужимками брадобрея.

— Да, да! Есть такой хороши способ. Русски народ говорит: живот на живот — все заживьёт. А? — И расхохотался, то запрокидываясь назад, то клонясь вперед и размахивая короткопалыми руками.

Сталин внимательно оглядел отражение своего лица в зеркале: мешки под слезящимися покрасневшими глазами, опухший нос, пунцовые от внутреннего жара губы — вряд ли это лицо понравится Вере Давыдовой. Конечно, можно и не обращать внимания на то, нравится оно ей, или нет. Но хотелось, чтобы не один страх перед ним загонял в его постель эту красивую и умную женщину… Хотя ему ли задумываться над такой мелочью! Плоть настойчиво требует своего, отвлекает от дела. Не онанизмом же заниматься ему на старости лет. Тем более что врачами будто бы доказано, что периодические отправления полового акта с женщиной, вызывающей симпатию и необоримое желание обладать ее телом, благотворно влияет на здоровье обоих: как мужчины, так и женщины. При том условии, разумеется, что и женщину обуревают те же самые чувства по отношению к партнеру. Что ж, скорее всего, так оно и есть. Тем более что ты время от времени начинаешь видеть сны, будто рядом с тобой лежит женщина, твои руки ласкают ее тело, но едва дело доходит до самого главного, как сон прерывается, и подчас необходимо весьма продолжительное время, чтобы избавиться от наваждения.

— Хорошо, — тихо произнес Сталин, и Паукер, чутко уловив изменение настроения Хозяина, тоже принял серьезный и сосредоточенный вид.

После завтрака и лечебных процедур Сталин прошел в свой рабочий кабинет, скопированный с кремлевского, но только меньших размеров. Болезнь болезнью, а работать надо, иначе возникнут дыры, трещины и бреши в управлении страной и партией, которые при определенных обстоятельствах можно и не успеть заткнуть.

В доме тихо, он будто вымер.

Стенные часы отбили два часа по полудни.

Устроившись в удобном кресле за рабочим столом, Сталин неспешно набивал табаком трубку. Справа от него лежала стопка бумаг, приготовленных секретарем Поскребышевым. Сталин должен прочитать их и подписать. Тут и вопросы строительства новых военных кораблей и самолетов, и формирование новых частей Красной армии, финансирование строительства промышленных объектов, отчеты о выполнении предыдущих постановлений Политбюро и ЦК. За решением каждой задачи надо следить самому, ничего не упуская из вида, никому не доверяя полностью, иначе могут все перепутать, переврать, доложить совсем не то, что есть на самом деле, или положить под сукно.

Но самое опасное заключается в том, что его ближайшие соратники, как, впрочем, и многие другие из так называемой старой гвардии революционеров, не хотят учиться, им кажется, что их революционного энтузиазма вполне хватает для решения любой задачи, которую поставит перед ними партия и товарищ Сталин…

Впрочем, организаторы они неплохие: прошли жесточайший отбор, умеют выделить главное звено в цепи возникающих проблем и, уцепившись за это звено, вытащить всю цепь. Но они не просто тащат, а чаще всего рвут ее, рвут с мясом, не считаясь ни с чем и ни с кем. Сегодня это еще дает положительные результаты, однако с каждым днем все меньше и меньше. А завтра? Завтра одних организаторских способностей, сводящихся к силовому давлению на массы, будет мало. Их мало уже сегодня — и это становится все заметнее…

За окном ветер взъерошил макушки сосен; крупные капли дождя забарабанили по стеклу, где-то нервно стукнула поспешно закрываемая форточка, и тут же все звуки покрыл продолжительный раскат грома, что для начала сентября большая редкость.

Сталин встал, подошел к окну, задернул гардину, вернулся за стол, включил настольную лампу.

Да, понадобится еще не менее десяти лет на то, чтобы старые, малообразованные кадры заменить на новые, обладающие высокими знаниями. Плюс тем же революционным энтузиазмом. Без этих новых кадров ни новой промышленности, ни новой армии, ни нового общества не создать.

Трубно высморкавшись в платок, Сталин раскурил наконец трубку и, щурясь от дыма, снова окинул взглядом стол. В который раз внимание его задержалось на коричневой папке, лежащей отдельно от других. В этой папке находился полный перевод книги вождя германских нацистов Адольфа Гитлера "Майн кампф". В единственном экземпляре. Специально для Сталина. Несколько лет назад «Майн кампф» была выпущена в количестве ста экземпляров отдельной книжкой, но с некоторыми сокращениями и только для служебного пользования. Кто знает, что они там сократили.

Сталин тогда лишь подержал эту книжку в руках, полистал, но читать не стал, уверенный, что ничего интересного, тем более полезного в этой книге быть не может. Однако помощник генсека Мехлис книгу прочитал и доложил о ее содержании короткими тезасами, — и Сталин вполне удовлетворился этим докладом.

Если верить Мехлису, вся суть книги Гитлера сводится почти исключительно к пещерному антисемитизму и к старой, не умирающей идее завоевания жизненного пространства для немецкого народа, как представителя высшей расы, носителя высшей культуры и человеческих ценностей. Что ж, может быть, так оно и есть. Однако, слушая Мехлиса, Сталин подумал, что сам Мехлис еще совсем недавно состоял в сионистской организации, которая проповедует практически те же самые фашистские идеи, то есть избранность евреев и их право господствовать над другими народами. Теперь Мехлис лезет из кожи вон, чтобы доказать свою приверженность коммунистическим идеалам, и от него за версту разит оголтелым — на сей раз коммунистическим — фанатизмом, в который так же трудно поверить, как и в то, что Мехлис перестал быть евреем и сионистом.

Люди, с такой поспешностью и легкостью меняющие свои взгляды и убеждения, не вызывали у Сталина доверия. Он знал наверняка, что в такой переменчивости присутствует расчет, надежда извлечь выгоду из существующего положения. Такие люди способны перекинуться на сторону врага в любую минуту, как только почувствуют опасность своему существованию. Держать таких людей возле себя выгодно до поры до времени, и то лишь в том случае, если предварительно отрезать им пути к отступлению, сделать так, чтобы в любом другом политическом лагере их ненавидели еще больше, чем в своем собственном.

К тому же… к тому же оголтелость и фанатизм, как уверяют актеры, достоверно разыгрывать легче всего. Как и проявление любых других крайних чувств и состояний.

Да, "Майн кампф" надо наконец прочитать самому. А то вон и Тухачевский сунул ему, Сталину, под нос эту книгу и содержащиеся в ней доктрины Гитлера. Но кто мог сказать еще пару лет назад, что фюрер сумеет перетянуть на свою сторону подавляющее большинство германского пролетариата, в котором Сталин — и практически все марксисты — видел и продолжает видеть один из самых передовых, сознательных отрядов трудящихся Европы! Уж где-где, а прежде всего именно в Германии все марксисты ожидали свершения той революции, которую предсказывал Маркс. И вдруг — национал-социализм! А по существу — фашизм! То есть человеконенавистничество, экспансия, грубая сила.

Отчего, почему, с какой стати? Чем привлек Гитлер на свою сторону германский народ? Какими посулами оболванил его рабочий класс? Что послужило основой, почвой для возникновения фашизма на немецкой земле? Почему марксизм и социал-демократизм, так глубоко, казалось, пустившие там корни, потерпели поражение, сдав свои позиции практически без боя? И наконец, почему именно немцы взяли на вооружение доктрины сионизма, ставящие во главу угла избранность евреев для подчинения и руководства остальным миром?

Ответы на эти вопросы, как представлялось Сталину, он в общих чертах знал и без "Майн кампф". Но далеко не все было ясно. Наконец, он, Сталин, отвечающий за жизнестойкость форпоста мирового социализма и коммунизма, должен четко представлять себе, что думает об этом форпосте самый лютый враг Советского Союза, как он видит дальнейший ход истории, потому что, как ни крути, а войны с Германией избежать не удастся — в этом Тухачевский совершенно прав, хотя точка зрения его покоится, скорее всего, на интуиции, чем на марксистской диалектике. И дело не в том, что к власти в Германии пришли нацисты, а в том, что мировой империализм не может примириться с существованием рабоче-крестьянского социалистического государства, проповедующего взгляды, гибельные для этого империализма. Он не может примириться не только с враждебной ему идеологией, но и вообще с существованием независимой России, и, как и на протяжении сотен лет, рано или поздно пойдет новым крестовым походом на Восток. Здесь фашистская идеология, экономические интересы Морганов и Рокфеллеров совпадают полностью.

Именно этого не учитывает Тухачевский. Зато от него за версту разит захудалым дворянчиком и русским националистом. Но последнее в русских, похоже, неистребимо. И связано это в первую очередь с тем, что они за минувшие четыре столетия овладели такой огромной территорией, таким количеством больших и малых народов, на ней проживающих, что великодержавный национализм стал как бы второй натурой этого народа. Впрочем, национализм, окрашенный в шовинистические тона, неистребим и в грузинах, и в татарах, и в хохлах. Но особенно в евреях, хотя ученые утверждают, что такой нации не существует вообще. Понадобится не одно поколение, понадобятся глубокие преобразования в социальной сфере, грамотность и высокая культура всех членов социалистического общества, прежде чем национализм изживет себя полностью. И вот парадокс: сегодня приходится поддерживать и пропагандировать русский патриотизм, который объективно является основой национализма, ущемляя патриотизм других национальностей. Ничего не поделаешь: без патриотизма — именно русского патриотизма! — нет и не может быть боеспособной армии в стране, где русские составляют подавляющее большинство. Всем остальным народам, населяющим Советский Союз, придется подстраиваться под русский патриотизм на основе любви к общему для всех отечеству. А это не так просто, имея в виду весьма сложную историю вхождения тех или иных народов в состав Российской империи. Но ничего другого не дано, чтобы сохранить и отстоять свою страну.

Сама Россия еще недавно представлялась Сталину случайным соединением совершенно разнородных частей, соединением, не имеющим ни одного связующего звена. Предвидя возможные сложности, возглавляя сразу же после революции Совет по вопросам национальностей, он предлагал не союз отдельных национальных республик, имеющих право на выход из состава СССР, а нечто аморфное — деление России на губернии и национальные автономии. При этом он все еще смотрел на Россию глазами Маркса, который Россию ненавидел и презирал, как ненавидели и презирали ее многие его русские и нерусские последователи.

Но вот необъяснимая странность: такие пространства, такие несоединимые части суши и воды и живущие на них разноязычные народы русский народ все-таки как-то сумел соединить и удержать от распада в течение многих столетий. Несмотря ни на что. И еще: вспоминая себя прошлого и большинство своих соплеменников, Сталин обнаруживал как в своей душе, так в словах и поступках большинства других неприязнь к русификации, к засилью русского чиновничества. Это потом он понял, что дело не в народе, а в царской власти, но власть эта до поры до времени опиралась все-таки на народ, без такой опоры она бы ничего не значила. Следовательно, и самому Сталину необходимо и неизбежно придется идти по этому пути.

Теперь он понимал, почему у хохла Гоголя в «Мертвых душах» появилась Русь-тройка, и все более убеждался в той простой истине, что если народ зависит от власти, то и власть в такой же степени зависима от народа. Оставалось отыскать некую черту, на которой эта зависимость вполне устраивала обе стороны.

Однако поводом, подстегнувшим Сталина вновь вспомнить о книге вождя фашистской Германии, было не увлечение историей. Поводом послужила расправа Гитлера со своими вчерашними соратниками, случившаяся 30 июня, расправа решительная, жестокая, бескомпромиссная. А ведь штурмовики Рэма представляли собой лучшие силы германского национал-социализма, силы, которые — по логике вещей — надо беречь и преумножать. Но если вождь решительно порывает со своим прошлым, со своими соратниками, закосневшими на одном каком-то пункте, переставшими отвечать злобе дня, то такой поступок вождя говорит о многом. В том числе и о том, что хотя фюрера и окрестили бесноватым, да, видать, крестники не слишком-то умны.

Разумеется, можно случайно оказаться наверху, будучи и бесноватым, но удержаться… И Сталин, испытавший и до сих пор испытывающий на себе всю силу сопротивления старых партийных кадров, не мог не проникнуться известным уважением к вождю немецкого народа. В конце концов, участь вождей везде и во все времена одинакова и одинаково поучительна для тех, кто уже состоялся в качестве вождя или претендует на это звание. Моисей, Александр Македонский, Юлий Цезарь, Иван Грозный, Петр Первый, Наполеон, Гитлер, и, наконец, Ленин и сам Сталин, — каждому из них пришлось утверждаться на вершине власти в соответствии с субъективными и объективными историческими обстоятельствами, но практически всегда одними и теми же методами.

Перед Сталиным к тому времени все более грозно вставала проблема «старых кадров», состоящих из «заслуженных революционеров». Куда девать сотни тысяч людей, изо всех сил цепляющихся за власть, привыкших к своему особому положению и привилегиям? Не возникнет ли из них, умеющих объединяться и идти к поставленной цели напролом, новая и более жесткая оппозиции? Куда девать тысячи и тысячи так называемых интернационалистов, нахлынувших в Россию из разных стран вершить мировую революцию? Люди эти сделали свое дело — дело разрушения старой России. Их руками или под их руководством была истреблена наиболее активная часть русской интеллигенции и руководящих кадров, истреблена или приведена к покорности многомиллионная масса крестьянства. Эти люди не знали жалости и пощады. Они все еще живут в прошлом и прошлыми представлениями о стране и ее народе. А еще — желание освободить от соперников теплые местечки, посадить на эти местечки своих людей. Остановиться они не могут: не в их это власти. Попытки Политбюро и самого Сталина унять их неутолимую ненависть ко всему, что напоминает им старую Россию, были до сих пор малоэффективны. Эти "революционеры" напоминают волчью стаю, напавшую на стадо баранов: кровь пьянит, они будут резать, пока не устанут или не захлебнутся в этой крови. А случись завтра война — кто пойдет защищать страну, кто пойдет защищать такую советскую власть? Защищать будет некому, потому что и сама страна, и советская власть в глазах народа ассоциируется с этими чужими для народа и ненавидимыми им людьми. Может случиться и так, что сам Сталин, как нерусский, станет — если уже не стал — ассоциироваться с этими чужаками. Вот и писатель Шолохов предупреждает, что жестокое расказачивание и раскулачивание могут аукнуться в будущем, когда встанет вопрос о жизни и смерти советской власти, о жизни и смерти России. А Шолохов знает народ изнутри, и его роман «Тихий Дон» основан на этом знании. В этом смысле становится необходимым печатание третьей книги. Тем более — после печатания первой книги «Поднятая целина».

Да, надо что-то менять, и менять кардинально.

Но не получится ли так, что, стронув бюрократическую махину, воздвигавшуюся в течение последних пятнадцати лет, — и не без твоего участия, — сам окажешься погребенным под ее развалинами? Тем более если начать с НКВД и армии, где старых кадров особенно много и где их сплоченность особенно велика.

И не трогать нельзя и трогать опасно. И не только для товарища Сталина, но и для самой страны…

А вот Гитлер не испугался и тронул…

Врага надо знать и понимать, ибо понимание врага ведет к пониманию собственного положения.

И Сталин открыл коричневую папку с машинописными листами.

Сталин читал быстро. Останавливался лишь на местах, привлекавших внимание.

Любопытны, хотя и не новы, рассуждения Гитлера о деградации власти на примере Австрийской империи. Если бы Гитлер владел диалектикой, то не изумлялся бы этому вполне закономерному явлению, которое охватило в предвоенной Европе практически все государства. Не было бы этой деградации власти с ее парламентаризмом и мнимыми свободами, не было бы дикой конкуренции «денежных мешков» за обладание международными рынками и природными ресурсами, не возникла бы мировая война, не обострились бы конфликты между классами угнетателей и угнетенных. Но если бы Гитлер владел диалектикой, он не стал бы фашистом. Нельзя, однако, не иметь в виду его несомненную способность наблюдать происходящее и делать из своих наблюдений вполне объективные выводы. Даже среди ученых марксистов далеко не все обладают такими способностями. Между тем верно наблюденный факт и объективные — лучше сказать, диалектические — выводы из него — самое главное для человека, ставшего вождем партии, народа, страны.

Не новы и рассуждения Гитлера о роли прессы в формировании общественного мнения, о стремлении евреев быть хозяевами и повелителями газет, книжных издательств, театров, радио и кино, то есть всей суммы средств агитации и пропаганды, которые бы не только отбеливали эксплуатацию народов еврейским ростовщическим капиталом, но и направляли народный гнев в нужное для евреев русло. В России до революции было то же самое, что и в Германии, хотя и не в таких масштабах: «черта оседлости» сдерживала еврейскую экспансию на большую часть Российской империи. По форме то же самое в Советской России имеет место и сегодня. По форме, но не по существу: еврейского капитала нет и быть не может, однако интересы еврейства, как некой особой касты, безусловно остались, и эти интересы вольно или невольно определяют поведение большинства евреев. Об этом свидетельствуют донесения осведомителей, поступающие по линии партийного контроля. Конечно, подобные же донесения ложатся и на стол наркома Ягоды, но тот факт, что Ягода о них не докладывает, говорит, что и сам Ягода не свободен от кастовых предрассудков.

Не прав Гитлер лишь в том, что евреев надо отстранять от дел, то есть от общественно-политической жизни страны. Но он безусловно прав, — со своей, разумеется, точки зрения, — закрыв для них доступ в национал-социалистскую партию, не без основания полагая, что еврей в любой партии будет разваливать ее изнутри или приспосабливать к своим интересам. В то же время еврея необходимо использовать там, где бы он чувствовал себя хозяином положения, где в наибольшей степени реализовывалась бы его неприязнь и презрение к остальным народам. Когда еврей дорывается до власти, он не останавливается ни перед какими жестокостями, ни перед какими жертвами ни только среди своих идейных противников, но и среди тех, над кем поставлен властвовать, лишь бы удержаться у власти, не отдать ее никому. Устраняя же еврея от власти, ты наживаешь себе непримиримого врага, который будет изыскивать все мыслимые и немыслимые способы, чтобы изменить положение в свою пользу. Он приведет в действие все имеющиеся в его распоряжении силы, привлечет всемирное еврейское сообщество, его капиталы, его связи, его прессу, явные и тайные организации, громадный исторический опыт выживания среди других народов. Надо дать еврею больно ушибиться о предоставленную ему власть, а затем потихоньку избавляться от особенно ярых и непримиримых… руками самих же евреев.

Впрочем, национал-социализм — это не партия, это некое течение, сродни разбушевавшейся стихии. Это следствие Первой мировой войны, развязанной Германией, и позорного для нее Версальского мира, в то время как марксизм и большевизм есть естественное поступательное движение истории.

Любопытны рассуждения Гитлера о национальном сознании народа, сохранении им своих традиций. Если уж культурные немцы оказались столь приверженными своим великогерманским традициям, что нацистская демагогия сбила их с толку и бросила в объятия фашистов, что тогда говорить о народах отсталой России! Видимо, нельзя совершенно отказываться от национальных особенностей, традиций и национального патриотизма. Время Иванов, не помнящих родства, подходит к концу. На повестку дня встает вопрос воспитания народа в духе патриотизма, но патриотизма по отношению к новой России, России социалистической.

Наконец, патриотизм и национальное самосознание есть тот камень преткновения, о который будут спотыкаться все, кто в силу своей ограниченности, глупости и догматизма будет выступать против. Об этот камень многие должны разбить свои лбы. Надо только очень тонко распорядиться таким обоюдоострым оружием, как национальное самосознание, не позволяя ему перешагнуть некую границу, за которой начинается национализм и шовинизм.

Есть у Гитлера рациональные суждения и о роли личности в истории, и о партийном строительстве, но все эти суждения для Сталина не стали открытием. Более того, узнавая в них советскую действительность, он испытал нечто, похожее на досаду, будто у него украли его тайные мысли и сделали их всеобщим достоянием. С этой стороны книга Гитлера била и по самому Сталину, но била с точки зрения обывательской психологии, с точки зрения врагов советской власти, коммунизма и лично товарища Сталина, как бы ставя его на одну доску с Гитлером. Не всем дано понять, что власть — она и в Африке власть, следовательно, атрибуты любой власти не могут слишком разниться, несмотря на существенное различие в идеологиях. Именно поэтому книга Гитлера, цинично раскрывающая внутренние пружины диктатуры власти, опасна для самой власти. В то же время она и поучительна. Но не для дураков.

А вот рассуждения Гитлера о необходимости завоевания жизненного пространства для арийской расы заслуживают внимания уже хотя бы потому, что эти рассуждения как бы вытекают из многовекового стремления Запада подчинить себе Восток. По существу неподчиненной оказалась лишь одна Россия. Впрочем, если бы Западу удалось Россию подчинить, то не были бы в свое время совершены так называемые великие географические открытия, не осуществилась бы экспансия в Новый свет: все силы Запада были бы израсходованы на просторах России и там же, скорее всего, погребены. С другой стороны, если бы не Октябрьская революция, Россию бы подчинил себе всемирный капитал…

Сталин ничего не записывал, он лишь ставил кое-где карандашные пометки, и в его емкой памяти эти пометки откладывались с фотографической точностью: закрой глаза — и всплывут вплоть до запятой.

Раскурив потухшую трубку, Сталин стал читать дальше, останавливаясь и подвергая анализу прочитанное.

Запад — и это стало аксиомой — всегда рассматривал и продолжает рассматривать Россию в качестве варварской страны, на просторы которой рано или поздно начнется обратное Великое Переселение народов Европы. Фашизм — лишь крайняя форма выражения этого стремления. При этом знамя антикоммунизма в руках Гитлера служит внешним атрибутом для объединения с другими буржуазными странами. Например, с Англией.

И вот тут Гитлер выбалтывает, пожалуй, самые любопытные вещи. А именно о возможности и необходимости союза с Англией против России. И наоборот: если таковой союз не удастся, то, в этом случае, о возможном союзе с Россией против Англии.

Рассуждения о союзе Германии с Россией есть, скорее всего, пустая болтовня, если иметь в виду ненависть Гитлера не только к большевизму, но и к народам, населяющим Россию. Однако иметь в виду эти рассуждения необходимо, ибо обстоятельства могут повернуться в любую сторону. Наконец, эта болтовня рассчитана и на то, что в Англии, как и в Советском Союзе, "Майн кампф" непременно прочитают и сделают из прочтенного определенные выводы. Следовательно, Гитлеру останется выбрать наиболее выгодный для него вариант. С одной стороны, он как бы приглашает Англию к союзу с Германией, имея в виду, что та и так уже нахапала себе чужих земель и народов, так что ей бы их удержать — и то слава богу; с другой — пугает ее возможным союзом с Россией.

Но прочный союз советской России с Гитлером невозможен принципиально. Следовательно, какие бы зигзаги ни выделывала история, она рано или поздно приведет Советский Союз к войне с Германией. Может быть, и со всем миром. Отсюда все тот же неизбежный вывод: изо всех сил готовиться к грядущей войне, развивать индустрию, укреплять армию и ее техническую оснащенность, готовить новые кадры, сплачивать народ и партию в единое целое, освобождаясь от колеблющихся и догматиков в партийных рядах, от бюрократии, одновременно с этим ведя пропаганду среди рабочих капиталистических стран, направленную против войны, против своих правительств, на новые революции. А в этом случае без евреев не обойтись.

Сталин отложил в сторону коричневую папку. Главный вывод из прочитанного состоял в том, что Гитлер, хотя человек и не глупый, однако руководствуется ложными идеями, которые рано или поздно приведут его к краху. Поэтому обыграть Гитлера на поприще идей не составит большого труда. И еще. Книга Гитлера помогла Сталину посмотреть на себя и свою власть как бы со стороны, увидеть и понять нечто такое, что до этого существовало в нем на уровне, как говаривал академик Павлов, подсознания. Отталкиваясь от рассуждений Гитлера, как от противного, Сталин яснее увидел будущее СССР, его сегодняшние сильные и слабые стороны.

Нет, это очень полезная вещь — знать, что о тебе думает твой враг. А еще более полезна в том смысле, что опыт врага может пригодиться и тебе самому. При определенных, разумеется, условиях.

Вечером того же дня Паукер коротко доложил Хозяину о важнейших событиях. При этом на вполне приличном русском языке. И будто между делом сумел вклинить в доклад тревогу Ягоды по поводу все более активного вмешательства партконтроля во главе с Ежовым в дела НКВД.

Сталин, выслушав доклад, прошелся несколько раз по кабинету, затем остановился напротив своего брадобрея и охранника.

— Я думаю, товарищ Паукер, — медленно цедя слова, сдабривая их более сильным, чем обычно, грузинским акцентом, заговорил он, — что нам необходимо особенно тщательно оберегать наши проверенные чекистские кадры от всевозможных наговоров наших недругов и действий слишком ретивых исполнителей на местах. — Дошел до двери, повернулся, добавил с нажимом, ткнув черенком трубки прямо перед собой: — В том числе оберегать и кадры наших военачальников. Без этих кадров нет и не может быть прочной советской власти. Я думаю, товарищ Паукер, партия сможет поставить на место слишком ретивых исполнителей, превышающих свои полномочия…

— Я нисколко не иметь сомнений на этот план, товарищ Сталин, — вытянувшись и подобравшись, отчеканил Паукер, следя за хозяином не только глазами, но и телом. Казалось, скажи ему: "Вперед!" — и он кинется на стенку и будет таранить ее лбом, пока или ни пробьет, или ни свалится замертво.

Сталин покосился на Паукера, подумал, что Карлуша непременно известит об этих мыслях товарища Сталина всех, кого надо. Пусть работают спокойно, пусть делают свое дело, которое никто, кроме них, сделать сегодня не сможет. Но придет время, понадобятся другие люди, способные не только разбрасывать камни, но и собирать их, и тогда… Впрочем, спешить в таком деле нельзя, события должны созреть в толще людского сознания и в свое время потребовать соответствующих действий. Каких — тоже покажет всезнающее время.

Официальная часть закончилась, Паукер расслабился, толстые губы его расплылись в ухмылке, и он, вновь входя в роль шута, изогнулся и, блестя нагловатыми глазами, сообщил, снизив голос до таинственного полушепота, о том, что так называемого русского поэта Мальденштама… э-э… па-ардон: Мандельштама, действительно отправили в Саратов. Правда, как выяснилось, тетки у него там нету. Что весьма подозрительно… Изогнулся фертом, растянул толстые губы в масляной ухмылке, приложил ладонь ко рту и почти уж совсем шепотом: мол, у известной, о светлейший Коба, русской певицы Давыдовой обнаружились тайные почитатели на этой даче, и если ее хозяин не имеет возражений, то названная певица и несравненная красавица сразу же после спектакля в Большом театре будет доставлена сюда.

И замер, вглядываясь в бесстрастное лицо Сталина.

А тот набивал трубку табаком, и казалось, ему дела не было до сообщения Паукера.

Однако Сталин отметил, что Паукер неспроста запутался в фамилии поэта Мандельштама, что эта путаница произошла не от обычного шутовства или постоянной привычки определенной части еврейства насмешничать над самими собой, чтобы тем самым предупредить более злые насмешки со стороны гоев. Путаница эта свидетельствовала о том, что разложение былого еврейского единства достигло такой степени, когда желание оставаться у власти ставится превыше всего остального, и если сегодня они готовы отправить Мандельштама в ссылку, то завтра не станут возражать против того, чтобы поставить его к стенке, — вполне созрели для этого. Вот и Пастернак в телефонном разговоре с товарищем Сталиным, когда товарищ Сталин попытался узнать его мнение о поэте Мандельштаме, стал юлить и открещиваться от дружбы с ним, по существу предав своего коллегу по литературному цеху. Следовательно, у советской власти и у товарища Сталина скоро не останется не только политической, но и еврейской племенной оппозиции. Даже внутри самого НКВД, где евреев особенно много на руководящих местах. Это весьма обнадеживает. Следовательно, решительная замена старых кадров не должна встретить слишком сильного сопротивления, а должна восприниматься ими как естественный процесс. И такие люди, как Паукер, будут этот процесс поддерживать и развивать. К собственной, так сказать, выгоде: у них у самих подрастают дети, которым ведь тоже нужны теплые местечки.

Долгое молчание Сталина нисколько не смущает Карла Паукера. Он привык к таким паузам, когда Сталин, задумавшись, вроде бы забывает о присутствии в своем кабинете начальника кремлевской охраны. Но это лишь видимость, потому что Сталин никогда ничего не забывает. Просто он не считает нужным обращать внимание на других, когда можно внимание не обращать, и тем самым держать каждого на определенном от себя расстоянии. Расстояние это Карл Паукер чувствует всей своей шкурой, отлично понимая, с кем имеет дело. И хотя Сталин, продолжая молча выхаживать по ковровой дорожке, не обмолвился ни словом, Паукер знает, что и на этот раз точно угадал тайное желание Хозяина, угодил ему, и сам, таким образом, может провести ночь в приятном обществе.

Более общие рассуждения Карла Паукера не занимают. Они не занимали его и тогда, когда он был театральным парикмахером в Вене, когда он вот так же паясничал перед всесильным хозяином этого театра, который мог посмеяться вместе со своим слугой над удачной шуткой или просто выгнать его из театра, если шутка окажется неудачной, Правда, в ту пору Паукер был худ, голову его венчала пышная копна волос, хозяин театра был своим человеком, паясничанье перед которым не унижало человеческого достоинства Карла Паукера. Но это все в прошлом. Теперь он раздался в ширь и облысел, сменил хозяина, способного лишить своего слугу головы только потому, что ты еврей и слишком долго пребываешь вблизи от всесильного сатрапа. Однако, если исходить из формулы какого-то ученого: когда в одном месте сколько-то прибавляется, то в другом столько же убавляется, то у самого Паукера, если что-то и убавилось, то совсем немного, и жалеть об этом ему нечего. Зато прибавилось несравненно больше. Следовательно, ученый этот прав только отчасти. Но пусть по этому поводу плачут другие, у которых убавилось больше, чем прибавилось. Тут главное — не загадывать слишком далеко, ибо вознамерившийся уйти как можно дальше, может вообще никуда и не прийти. И никакое знание марксизма-ленинизма его не спасет. А спасти может лишь природный инстинкт, который сам указывает, как себя вести в том или ином случае, чтобы один приятный во всех отношениях день растянулся на годы и годы. С него, Карла Паукера, и этого довольно.

Оставшись один, Сталин еще какое-то время сидел за столом, попыхивая трубкой, поглядывая на стопку свежих газет. Он не собирался вмешиваться в дела партконтроля, если такое вмешательство не диктовалось необходимостью. Ежов делает свое дело и делает его хорошо. Подгонять не приходится. Зато НКВД во главе с Ягодой слишком увлеклось борьбой с заговорщиками, и не столько ради защиты советской власти, сколько для того, чтобы лишний раз доказать, что они не напрасно едят свой хлеб, что они нужны и без них никак не обойтись.

Да, пусть Ежов делает свое дело, Ягода — свое. Время покажет, за кем сила и правда. А что от их рук пострадает какое-то количество невинных людей, не имеет значения: этим количеством можно пренебречь. В любом случае верховным судьей должен стать только товарищ Сталин. А товарищу Сталину не пристало торопиться с выводами и окончательными решениями.

Раздался бой часов. Сталин отложил погасшую трубку. Его руки, послушные годами выработанной привычке, потянулись к аккуратной стопке газет и взяли лежащую сверху "Правду", глаза заскользили по строчкам, выхватывая из каждой статьи или заметки главное, складывая в памяти мозаику из фактов и чужих суждений, мозаику, которая сама собой окрашивалась в определенный цвет.

Ничего особенного в газетах не было, разве что "Гудок" прекратил печатать так нравившиеся Сталину репортажи и очерки Алексея Задонова, дав последний с берегов Тихого океана, — и оттого общий цвет мозаики получился бледно-розовым.

Просматривая газеты, Сталин вместе с тем, помимо своей воли, частью своего существа уже находился за границей двадцати двух часов тридцати минут и видел, как в сетке газетных строк из розовой мозаики вылепливается прелестное лицо женщины, слегка испуганное, но не настолько, чтобы отбить всякую охоту иметь с нею дело. Более того, испуг женщины придавал ее лицу особое очарование, а у самого Сталина вызывал желание преодолеть этот испуг, добиться от женщины сочувствия к себе и сострадания, — и как к вождю, и просто как к одинокому мужчине, вынужденному таким вот хамским способом скрашивать свое одиночество. Женщина обладала не только красотой, но и умом, и юмором, и это особенно нравилось Сталину.

Надеясь, что и сегодня все повторится, Сталин увидел эту женщину рядом так живо, что тут же ощутил неровные толчки сердца; теплая волна, возникнув в груди, захлестнула его с ног до головы, отнимая способность желать что-то иное — более важное и нужное, чем лицо и тело женщины.

Не в силах бороться с этим желанием, Сталин медленно выбрался из-за стола и принялся выхаживать по толстому ковру от стола к двери и обратно. Иногда останавливался, замирал и смотрел, сощурившись, в одну точку. Челюсти крепко сжаты, поперек лба глубокая морщина, тонкие крылья носа слегка подрагивают…

Так продолжалось несколько долгих минут. Наконец сердце стало биться ровнее, ослабли мышцы живота, выровнялось дыхание. Усилием воли поборов в себе проснувшуюся похоть, Сталин вернулся за стол, раскурил трубку и, точно и не было никаких других желаний, принялся сосредоточенно просматривать документы, делать на них пометки то синим, то красным карандашом.

В десять Сталин принял душ. Стоя под острыми струями воды, растирая свое уже далеко не молодое тело махровым полотенцем, он не думал о женщине и предстоящей с нею встрече, хотя все, что он сейчас делал, было подготовкой к этой встрече, а думал о недельной политической сводке, составленной лично председателем КПК Ежовым, доставленной специальным курьером в опечатанном конверте, прочитанной Сталиным несколько минут назад.

Сводка, как обычно, исполнена в единственном экземпляре, в ней несколько разделов: настроения рабочего класса, крестьянства, интеллигенции, армейского командования, начиная с самых верхов, аппарата НКВД и, отдельно — и тоже по разделам — настроения внутри партии.

Если сравнивать эту сводку с предыдущими, то никаких существенных изменений не обнаруживалось: те, кто ворчал на советскую власть вчера, продолжают ворчать и сегодня; те, кто стоял за нее горой, тоже позиций своих сдавать не собираются. Но было одно тревожащее Сталина обстоятельство: все расширяющаяся волна разоблачений заговоров в среде технической — в основном русской — интеллигенции, что эта волна стала захватывать не только старых спецов, но и молодых. Трудно было поверить, чтобы эти заговоры именно сегодня приобрели такой размах. Скорее всего, "старая гвардия" начинает новый виток борьбы за место под солнцем, а в той кампании, которая начата партией под лозунгом критики и самокритики, наметился явный перекос в обратную сторону: критикуемые начали "критику" критикующих, привлекая к этой критике свои связи в органах, партийных комитетах и средствах массовой пропаганды. Вмешиваться пока не стоит: пусть молодые кадры закаляются в борьбе со старыми, пусть антагонизм между ними достигнет наивысшей точки, и только тогда настанет черед товарища Сталина.

С другой стороны…

Сталин задумался, и рука его замерла, так и не застегнув пуговицу на рубашке.

С другой стороны, нельзя позволять этому процессу выйти из-под контроля, надо одергивать то одних, то других, имея в виду, что в результате любого противоборства должны выявляться рациональные зерна, обязанные дать здоровые всходы, которые необходимо учитывать, оберегать от вытаптывания, выращивать и использовать с наибольшей пользой для дела. Борьба идей, борьба методов и старого с новым всегда рождали нечто отличное от прошлого, более жизнестойкое и прогрессивное.

Сталин наконец застегнул последнюю пуговицу на рубашке, надел френч, еще раз расчесал влажные волосы и с минуту смотрел на себя в зеркало: не молод, конечно, и не красавец, но женщинам — умным женщинам — должен нравиться. И не столько лицом и фигурой, сколько тем, что стоит за лицом и фигурой.

Перед дверью в столовую Сталина ожидал Паукер. Увидев хозяина, сделал два шага навстречу, расцвел восхищенной улыбкой, развел короткими руками: мол, мужчина хоть куда, хоть под венец. Явная лесть, но приятно.

Сталин знал, что Карл увлекается не только женщинами, но и мужчинами, и, может быть, в эти секунды оценивает товарища Сталина именно с этой точки зрения. Как это они говорят о себе: бисексуален? Черт с ним, пусть увлекается! Пока это не вредит делу. А там будет видно… Кстати, надо бы повысить звания тем чекистам, которые сегодня руководят аппаратом НКВД. В том числе и Паукеру: недоучки страсть любят всякие звания и почести. Интересно наблюдать, как они надуваются от сознания собственной исключительности. Пусть надуваются: надутых легче надуть.

Сталин улыбнулся в усы пришедшему на ум каламбуру, но прикрыл улыбку ладонью: вовсе не обязательно брадобрею видеть какие-то внешние проявления работы мысли своего хозяина.

"Да, надо повысить им звания", — как уже о решенном подумал еще раз Сталин, останавливаясь возле двери в столовую и чувствуя во всем теле полузабытое волнение: с таким же, или почти с таким же волнением он стоял когда-то перед дверью юной Наденьки Аллилуевой… Ему тридцать семь, ей восемнадцать. Вся жизнь впереди. Но даже в мыслях у него не было, что через каких-то десяток лет он сможет подняться на такую высоту, на какую поднялся сегодня, что Надежда не выдержит свалившейся на нее ответственности и наложит на себя руки.

Однако воспоминание о рано ушедшей из жизни жене не вызвали в Сталине никаких чувств: прошлое отболело и умерло. И он, помедлив лишь несколько секунд, додумал мысль о предстоящих повышениях званий чекистам до конца, сотворив новый афоризм: "Чем выше звание, тем больше иллюзия власти". Покосился на Паукера, замершего в ожидании. «Интересно, как Паукер воспримет переход к русской державности? Станет корчить из себя русского патриота, как корчит сейчас коммуниста?»

— Она уже ждет, — тихо произнес Паукер с видом заговорщика. На этот раз без кривляния: знал, когда можно кривляться, а когда нельзя. И добавил: — Ванну уже иметь, белье новый одеть. — Взялся за ручку двери и потянул ее на себя.

Сталин отметил это необязательное добавление, подумал, что Паукер наверняка подглядывал в ванную комнату, внутренне поморщился, подумал: "Наглеет Карлуша", но ничем не выдал своих мыслей, непроизвольно одернул френч, переступил порог и увидел женщину, которая сегодня уже несколько часов так или иначе занимала его воображение.

Вера Давыдова сидела за накрытым столом. Свет лампы золотил ее волосы, четко прорисовывал точеный профиль на фоне стены. Она не расслышала, как открылась дверь (они везде открывались совершенно бесшумно), и Сталин успел разглядеть, что женщина напряжена и нервничает. Но в следующую секунду Давыдова повернула голову, увидела Сталина, и на лице ее появилась заученная улыбка.

— Прошу извинить, что заставил вас ждать, — произнес Сталин глуховатым голосом, подошел к женщине и протянул ей руку.

Давыдова вспыхнула, поднялась, вложила свою маленькую ладонь в сухую ладонь Сталина, слегка ответила на его пожатие. Она была здесь не первый раз, уже знала кое-какие привычки этого человека, которого одни превозносят до небес, как бога, другие с такой же силой ненавидят, хотя тщательно скрывают это от других.

Сталин несколько дольше задержал в своей руке руку женщины, разглядывая ее лицо: да, лицо напряжено, а еще на нем заметна усталость, и это не удивительно, если иметь в виду, что ее привезли прямо после окончания спектакля.

Давыдова тоже изучала лицо Сталина, но не так пристально, как он, а слегка играя глазами и кривя полные, красиво очерченные губы в насмешливой ухмылке. Ухмылка была не обидная, за ней скрывалась стеснительность и то пугливое ожидание, которое так красило ее лицо.

— Как прошел спектакль? — спросил Сталин, отпустив руку Давыдовой и обходя стол.

— Спасибо, по-моему, не плохо, — ответила она своим удивительно мелодичным голосом. И уточнила: — Если судить по реакции зрителей.

— Зритель зачастую имеет субъективную оценку. Он и не может иметь другой. Главная оценка есть та оценка, которую мы даем себе сами, — произнес Сталин, усаживаясь за стол и как бы продолжая давешние рассуждения с самим собой.

Увидев, что женщина продолжает стоять, слегка повел рукой:

— Садитесь, садитесь! Наверное, проголодались. Будьте за хозяйку.

Сталин обращался к Давыдовой на "вы", ни разу не произнеся ее имени вслух, явно имея в виду, что их отношения, несмотря на интимную близость, не могут измениться, как не может измениться их общественное положение. Давыдова это отлично понимала и держала ту дистанцию, которая установилась между ними в первую же их встречу.

— Проголодалась, Иосиф Виссарионович, — призналась она, обдумывая слова Сталина об оценке и самооценке: вождь сказал совсем не то, что говорила официальная пропаганда и что сам он говорил с трибуны, упирая на решающее слово партии и народа. Оговорился? Вряд ли. По-видимому, имел в виду себя и ее, отделяя от других. Хорошо это или плохо?

Виновато улыбнувшись, так и не решив для себя, как принимать сказанное Сталиным, Давыдова плавным движением обеих рук сняла скатерть. Открылся стол, а на нем фрукты, две бутылки вина, холодные закуски и все остальное, что положено для двух человек. Посредине стола супница, накрытая крышкой. Давыдова подняла крышку — в ноздри ударил острый запах приправ. Слегка наклонившись, принялась разливать борщ половником в глубокие тарелки, чувствуя на своем лице и слегка обнаженной груди пристальный взгляд Хозяина.

Она знала, что Сталин обедает поздно, поздно же ложится, что он из породы сов и что членам правительства и политбюро приходится приспосабливаться к его распорядку дня. Знала, что такой распорядок введен был не сразу, а где-то с двадцать девятого-тридцатого года, когда Сталин окончательно укрепил свою власть и окружил себя людьми, готовыми приноравливаться к любой его прихоти. Об этом шептались и в театре, и вокруг театра, слухи туда доходили от жен кремлевских небожителей через третьи-четвертые руки, и трудно было понять, сколько здесь правды, а сколько выдумки за-ради красного словца.

Сталин наполнил бокалы вином, поднял свой и, разглядывая вино на свет, произнес:

— Я хочу выпить за вашу красоту, за ваш ум и ваш талант. Такое сочетание встречается у женщин крайне редко, и я очень… — сделал паузу, подбирая слово, посмотрел в глаза женщине, продолжил: —…я очень рад, что именно вы сидите за этим столом. Ваше здоровье! — Слегка приподнял бокал и отпил несколько глотков, оставив немного на дне.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович, за добрые слова, — слегка склонила царственную голову Давыдова и тоже отпила из своего бокала.

Вино чуть терпкое, но очень приятное. Слова Сталина успокаивали, переводили их отношения в некую игру, в состояние, привычное для актрисы. Скованность прошла, осталась лишь известная настороженность и внимательность — та внимательность, какая необходима, чтобы вовремя услыхать подсказку внутреннего суфлера. Догадалась еще в первый раз, что такой же суфлер существует и в самом Сталине. Отсюда, скорее всего, его неспешная манера речи, длинные паузы между фразами.

Что ж, жизнь — игра, а мы в ней — актеры. И не только на сцене. Не исключено, что чем выше человек стоит на ступенях власти, тем большими способностями актера должен обладать.

Когда дошла очередь до жареной картошки, Сталин вдруг спросил:

— А скажите мне, как вы относитесь к тому, что новый год раньше встречали с елкой, а теперь эта старая традиция как бы отменена революцией?

Со своей женой Сталин о делах почти не говорил, не советовался, не делился с ней ни тем, что радовало его, ни тем, что огорчало, полагая, что она не сможет его понять. А с этой женщиной говорить хотелось. И даже кое-чем делиться. Тем более что она ближе к народу, чем он сам, а вождю иногда не мешает знать из первых рук, что этот народ думает по тому или иному поводу.

До сих пор Сталин себя сдерживал, уверенный, что Давыдова, при всем ее уме, непременно когда-нибудь расскажет кому-нибудь о том, что сам Сталин делился с ней своими мыслями. Он знал меру своей значительности в глазах людей, сам старался эту значительность возвысить, считая, что авторитет вождя должен быть безупречен, как авторитет бога. И даже выше. Потому что бог — он вечен и настолько велик в сознании верующих, что они не могут не догадываться, что ему вряд ли есть дело до каждого из них. Учась в семинарии, он испытывал именно такое чувство. Испытывал до тех пор, пока это чувство не привело к отрицанию бога вообще.

А что о Сталине думает Давыдова? Как высоко ставит его в своем сознании в сравнении с другими людьми? По внешнему виду ее ничего определенного сказать нельзя: умеет себя держать. Но вряд ли думает о нем плохо и ставит ниже других. Он бы заметил.

Давыдова подняла голову, с недоумением посмотрела на Сталина, встретилась с его внимательным ожидающим взглядом, вдохнула побольше воздуху, прислушалась к внутреннему суфлеру, но тот молчал. Тогда она улыбнулась своей очаровательной улыбкой, которая в затруднительных случаях хорошо скрывала растерянность, и заговорила, но с таким напряжением, точно решалась ее судьба:

— Это самые приятные воспоминания моего детства, Иосиф Виссарионович. Мы, дети, всегда с таким нетерпением ждали нового года как раз из-за елки: вот принесут эту самую елку, вот будем ее наряжать всей семьей… — Выдохнула воздух, рассмеялась освобожденно, разглядев во взгляде Сталина не только внимательность, но и доброжелательность. Воскликнула, всплеснув руками: — А игрушки! Сколько необыкновенного рождала наша детская фантазия, когда мы их делали собственными руками! И, может, самое главное: утром под елкой находить подарки — каждому свое. Неизгладимое впечатление, — закончила Давыдова и смело глянула в глаза своего собеседника.

— Да-да. Я тоже помню эти впечатления, — задумчиво произнес Сталин, откидываясь на спинку стула. — Правда, это не детские впечатления, а впечатления, вынесенные мной из сибирской ссылки. — Помолчал, продолжил полувопросительно: — Может быть, надо вернуться к этой народной традиции?.. Не все народные традиции так уж реакционны, как это кажется некоторым нашим товарищам. Тем более что они никак не связаны с православием.

— Я уверена, Иосиф Виссарионович, что наш народ с радостью воспримет такой возврат! — воскликнула Давыдова с жаром. И тут же предложила с отчаянной смелостью: — Давайте выпьем, товарищ Сталин, за возврат хороших народных традиций!

— Что ж, давайте, товарищ Давыдова, — усмехнулся Сталин и принялся разливать вино.

Давыдова проснулась и, еще не открывая глаз, догадалась, что Сталина рядом нет. Она не помнила, когда он ушел: уснула сном человека, израсходовавшего все свои силы, отпущенные природой на день. Похоже, любовник остался доволен ею. Ей тоже жаловаться было не на что: Сталин, несмотря на почтенный возраст, держался молодцом. Один недостаток: он и в постели с женщиной полностью не раскрывался, не переходил ту грань, за которой начинается безумство плотской любви. И как Давыдова ни старалась, ей не удалось перетащить его через эту грань и на этот раз.

Впрочем, бог с ним. Каждый мужчина хорош по-своему. Тут уж ничего не поделаешь. Хуже, когда переходят не только через некую грань, но отбрасывают все моральные скрепы вообще, когда плотская любовь сменяется скотством.

Давыдова потянулась и откинула одеяло. Тотчас же открылась дверь, вошла немолодая, но очень крепкая на вид женщина с простым русским лицом. И в прошлые разы утром приходила она же: видать, стерегла под дверью пробуждение гостьи своего хозяина.

— Доброе утро, — негромко вымолвила женщина и остановилась в дверях с таким неприступным видом, который отбивал всякую охоту с ней заговорить.

— Доброе утро, — негромко же ответила Давыдова и прислушалась: в доме стояла глухая тишина, не нарушаемая ни единым звуком.

Туалет, ванная, легкий завтрак. Женщина все время была рядом, предупреждая всякое движение, но не навязчиво. Однако присутствие ее подгоняло, заставляло все делать быстро. Что ж, все понятно: вы, Вера Александровна, выполнили свое предназначение и не должны задерживаться здесь ни на единую лишнюю минуту.

Полный и подвижный еврей с блудливыми глазами, в форме и ромбами в малиновых петлицах, провожал Давыдову до дверей, где ее ждал автомобиль. Пройдя несколько шагов, она оглянулась на весьма невзрачное строение, выкрашенное зеленой краской, по внешнему виду которого трудно определить, что находится внутри, и ей показалось, что внутри нет ничего и никого. И не может быть. Даже той немолодой, крепкой и услужливой женщины. Не говоря уже о Сталине.

Дом казался вымершим, и впервые Давыдовой стало жаль Сталина чисто по-женски: она сейчас окунется в кипучую жизнь разноликого народа, а он… а его окружат люди вроде этого еврея с блудливыми глазами. Люди эти, вполне возможно, сплочены между собой и держатся за него, Сталина, а он среди них — совершенно одинок… Попыталась представить себя на месте Сталина — и не смогла.

Еще подумалось, и не в первый раз: как бы она восприняла, если бы Сталин вдруг предложил ей стать его женой? Знала, что не предложит, но все-таки… И от одного лишь предположения такой возможности тело охватило нервным ознобом: женой — это было бы ужасно.

Конец четырнадцатой части

После недели проливных дождей и резкого похолодания вновь наступила погожая пора. Над напоенными степями засияло жаркое солнце, к нему жадно потянулись пшеничные колосья, выбросившая метелки кукуруза, золотистые шляпы подсолнечника, полынь и лебеда, всякая травинка — все, что недавно без милости сгорало в солнечных лучах, желтело и жухло, клонилось к сухой и растрескавшейся земле.

На северо-востоке по утрам еще громоздились кипенные горы облаков, но жаркий ветер из Африки или Аравийского полуострова отгонял их все дальше и дальше, земля парила, холмы и увалы струились в горячем мареве, над ними трепетали, пытаясь улететь, тонкие свечи пирамидальных тополей. Звонкие трели жаворонков, торопливая перепелиная перекличка, скрип коростелей, треск и пиликанье насекомых наполняли степные просторы неистовым ликованием и страстью.

Вечерело.

Петр Степанович Всеношный, загорелый до черноты, в широкополой соломенной шляпе, в холщовых белых штанах и в выгоревшей, когда-то голубой, безрукавке брел по дороге, с удовольствием погружая в горячую пыль голые ступни усталых ног. Свой видавший виды велосипед он катил, держа за руль обеими руками. К раме привязаны две корзины, наполненные огурцами и помидорами, зеленым луком, укропом, молодой картошкой и фасолью. Еще одна корзинка закреплена на багажнике, так что для самого Петра Степановича места на велосипеде не осталось.

Свой выходной день, — а он пришелся в этот раз на среду, — Петр Степанович провел на своем огороде, пропалывая его от бурно пустившихся в рост после дождей сорняков, окучивая кукурузу и картошку, собирая урожай. Он наломался, устал, но был доволен проделанной работой и предвкушал, как удивится и порадуется жена, увидев их огород чистым и ухоженным.

Дождь пришелся весьма кстати, теперь вполне можно рассчитывать, что на зиму они с Верой Афанасьевной будут обеспечены всем необходимым. И даже могут без ущерба для себя поделиться с детьми.

Перебравшись из Харькова в Константиновку, растущий промышленный город в ста примерно километрах к северу от города Сталино, бывшей Юзовки, Петр Степанович устроился сменным инженером-технологом литейного производства на металлургический завод, а Вера Афанасьевна, в молодости закончившая учительские курсы, пошла работать в школу преподавателем младших классов. Они получили двухкомнатную квартиру в двухэтажном итээровском доме в поселке имени товарища Фрунзе, участок земли под огород в трех километрах от дома, и вот уже четвертый год живут на новом месте, вполне освоились, и кажется Петру Степановичу, что никогда они не жили в Харькове, не хаживали раза два в месяц в театр и филармонию, не провели с женой полгода в Германии, куда он послан был советской властью в качестве специалиста по закупкам технологического оборудования, не сидел потом безвинно в Бутырках, не загибался в Березниковском лагере строгого режима. Но ведь все это было, было, и ни с кем-нибудь, а с ним, Петром Степановичем Всеношным.

Видел бы его сейчас Левка Задонов! Куда подевались лоск и блеск, осанистость и чувство собственного достоинства бывшего ведущего технолога Харьковского завода тяжелого машиностроения! Этот загорелый до черноты человек, одетый черте во что, выглядел селянином, обычным селянином да и только. А если бы его увидел бывший петербуржец герр Бауэр, четыре года назад чиновник по внешним связям германской фирмы "Маннесманн"… о-о! — вот уж посмеялся бы над товарищем Всеношным, вот бы потешился, застав его босиком на этой степной дороге.

Ну, да бог с ними! Jedem das Seine — каждому свое, как говаривают просвещенные немцы.

Узкая дорога петляет среди зарослей кукурузы, подсолнечника и проса, среди грядок с огурцами и помидорами, луком и чесноком, картофелем и баклажанами. Иногда к самой дороге тянутся арбузные и дынные, кабачковые и тыквенные плети, среди узорной листвы посверкивают глянцевитой зеленью бока зреющих плодов. На огородах почти никого, разве что мелькнет выгоревшая на солнце косынка какой-нибудь старушки: день рабочий, не до огородов.

Еще один поворот — и перед Петром Степановичем открывается панорама города, ставшего таковым чуть больше года назад, но все еще остающимся большим селом, протянувшим свои пыльные улицы и переулки вдоль линии железной дороги. Беленые известью игрушечные хатки-мазанки под соломенными и камышовыми крышами прячутся среди вишенника, яблонь, груш, слив, абрикосов. Улицы обозначены пирамидальными тополями, отдельной кучкой теснятся кирпичные двух и четырехэтажки, строящаяся школа и универмаг, слева среди акаций городского парка светлеет пятно недавно открытого стадиона. Город отлого спускается к железной дороге, а за нею высятся каменные ограды, за оградами вздымаются темные корпуса и трубы заводов, работающих и строящихся. А еще дальше, за темными заводскими корпусами, за переплетением железных конструкций и подвесных дорог, по которым ползут вагонетки с рудой и шихтой, в серой дымке теряется более зеленая нижняя степь, голубые ленты ставков, купы раскидистых ив, среди которых белеют дачи партийного и советского начальства.

Петр Степанович всегда останавливается на этом возвышенном месте, прежде чем начать спуск в глубокий меловой овраг, и долго любуется широкой панорамой, освещенной закатным солнцем. Его охватывает здесь непонятная щемящая грусть. Может быть, оттого, что точно знает: отныне приговорен оставшуюся жизнь провести в этой большой деревне, поэтому, глядя на открывающуюся панораму, пытается свыкнуться с этим приговором, желая лишь одного: чтобы его не трогали, не мешали жить и работать. А уж он никому мешать не собирается, он теперь тише воды, ниже травы. Вот дети у него — те да, те пусть и кипят, и бушуют в своем комсомоле, им все понятно, для них не существует никаких загадок в этом мире, где все, как им кажется, светло и радостно. Петр Степанович, встречаясь со своими детьми, никак не может найти с ними общего языка, ему представляется, что они или ничего не знают и не понимают, или, наоборот, знают что-то такое, чего ему, их отцу, и не снилось.

На выходе из оврага, там, где из каменной россыпи пробивается после дождей чистый родничок и растет раскидистая, дуплистая ветла, в тени этой ветлы Петр Степанович разглядел человека, полулежащего на траве с газетой в руках. На человеке тоже соломенная шляпа, рядом с ним поблескивает спицами велосипед, — вид транспорта, недавно ставший входить в обиход, и то в основном среди образованной публики. Человек, видать, тоже провел день на огороде, теперь отдыхает в тени ветлы, приводит себя в порядок перед тем, как спуститься к людям.

Вздохнув, Петр Степанович начинает спуск. Вскоре он поравнялся с отдыхающим человеком, тот сел, приподнял шляпу, приветливо поздоровался:

— Товарищу Всеношному наше почтение.

— Здравствуйте, — откликнулся Петр Степанович, останавливаясь. Подставив велосипеду бедро, он освободил одну руку и тоже приподнял шляпу.

Петр Степанович узнал в человеке техника, работающего на производстве кирпичей из шлаков доменного процесса. Кажется, его зовут не то Анатолий Семенович, не то Анатолий Сергеевич. А вот фамилия… Фамилию так сразу и не вспомнишь: знакомство шапочное, пути не пересекались ни разу: и работают на разных заводах, и живут в разных концах города.

— Отдыхаете? — спросил Петр Степанович из вежливости.

— Да вот… — неопределенно повел рукой техник и поднялся на ноги.

Он высок, худ, имеет бородку клинышком, усы скобочкой, нос длинный, глаза черные, глубоко сидящие, губы узкие, провалившиеся, какие бывают у людей беззубых или очень злых. Таких людей Петр Степанович побаивается: на их лицах читается непробиваемое упрямство и нежелание понять других.

Приблизившись на два шага к Петру Степановичу, техник снял шляпу, представился:

— Зовут меня Антонием Станиславовичем, фамилия Кутько. Нас, Петр Степаныч, в прошлом году на Первое Мая знакомил Павло Данилович Дубенец. Если помните…

— Как же, как же, я помню, — несколько смутился Петр Степанович и, повесив шляпу на руль, протянул руку.

— Да вы прислоните машину к ветле, — посоветовал Кутько, когда они обменялись рукопожатием. — Водицы испейте… Хороша здесь водица-то.

— Вы правы: водица в этом роднике хороша, — согласился Петр Степанович. — Жаль, что родник питается только дождями и быстро пересыхает. Колодец бы здесь вырыть…

Он помедлил, однако велосипед все-таки прислонил к дереву: неприлично как-то поздороваться и тут же уйти. Минут пять можно и поговорить. А потом испить водицы, сполоснуть лицо, помыть ноги и обуться: не к лицу инженеру идти по городу босиком.

Кутько вытащил из мешковатых штанов портсигар, открыл, предложил папиросу. Закурили. Потом сели на траву.

— Что пишут новенького? — кивнув на газету, спросил Петр Степанович, спросил, лишь бы не молчать.

— Да что пишут… Ничего особенного не пишут. Кстати, сообщают, что Березниковский химкомбинат перевыполнил план… — как бы между прочим произнес Кутько и равнодушно глянул вверх.

Петр Степанович насторожился и тоже глянул вверх: там, в белесом от зноя небе, кружил коршун.

— Перевыполнил, значит, — пробормотал он, вспомнив студеную зиму тридцать первого года и свою тоску по теплу.

— А вам, Петр Степаныч, сказывают, привелось строить этот Березниковский химкомбинат… — и Кутько глянул на Петра Степановича прищуренными глазами.

— Д-да, п-привелось, — глухо выдавил Петр Степанович и нахмурился: вопрос был нехороший, давно ему такой никто не задавал: мало кто в Константиновке знает о прошлом Петра Степановича Всеношного. Возникла было мысль объяснить этому Кутько, что оказался в лагере ни за что, но вовремя вспомнил, что так говорят все, поэтому лишь качнул рано поседевшей головой и уставился в меловой скат оврага, над которым с пронзительными криками носились стрижи.

— А я севернее… на Беломорстрое… баланду хлебал, — признался Кутько ожелезневшим голосом, и на худом лице его заходили желваки. — Четыре года считай… Еле выжил. Так что мы с вами, уважаемый, советской властью облагодетельствованы полной, так сказать, мерой.

— А-ммм… — промычал Петр Степанович и вяло пошевелил рукой. — Стоит ли вспоминать? Прошлое не переделаешь.

— Это вы верно сказали, Петр Степаныч. Прошлое, действительно, не переделаешь. Но помнить прошлое надо. Чтобы спросить с кого следует, когда придет час…

— А-а, кхммм… — опешил Петр Степанович. — Это, простите, в каком же смысле?

— В самом прямом, коллега, в самом прямом. Не вечно большевикам над нами изгаляться, придет им когда-нибудь конец. Тогда-то все и припомним, тогда-то и спросим с них за все преступления против украинского народа.

Надо бы встать и уйти, но Петр Степанович почему-то продолжал сидеть и слушать опасные речи. И тут в голову пришло, что этот Кутько оказался на этой дороге не случайно, что он откуда-то узнал о прошлой жизни Петра Степановича и завел этот разговор тоже не случайно, а с какой-то определенной и явно преступной целью.

Внутри у Петра Стапановича от этой мысли все будто опустилось, а тело покрылось холодным потом. Он вспомнил недавний вызов в местное управление госбезопасности, молодого начальника-еврея с одутловатым лицом, его настойчивое желание проникнуть в мысли и настроение Петра Степановича, и не только его самого, но и людей, его окружающих. А еще партийный организатор завода, — говорят, комиссарил в Красной армии в гражданскую войну, — и тоже всегда с такой подозрительностью разглядывающий Петра Степановича, будто уверен, что товарищ Всеношный носит за пазухой револьвер или бомбу. Вдруг этот Кутько связан с кем-то из этих, которые… Вдруг кто-то из них решил проверить, как Петр Степанович станет реагировать на антисоветскую и антипартийную пропаганду! А Петр Степанович, вместо того чтобы реагировать правильно, сидит и хлопает ушами, как последний осел.

Кутько между тем, сделав глубокую затяжку и выпустив дым, продолжал, будто подслушав мысли Петра Степановича, но уже на смеси русского с украинским:

— Да вы не бойтесь, Петро Степаныч: я не из НКВД. И вас пытаю зовсим ни с того, щоб на вас же и наклепать в органы. Ни-и. Цэ дило не по мне. Я на бильшевикив дюже злый с давних рокив, а не тильки с отсидки, щоб на своих же и клепать. А тильки я так размовляю: нам, що от большевикив принялы лиха, треба быть вместях и друг за дружку держатися крепко. Щоб помогу оказувати друг дружке, пиддержку. Ось якы у мени думки.

— Да-да, разумеется… То есть, я хочу сказать… — совсем уж растерялся Петр Степанович, не ожидавший такой откровенности от Кутько. Поднялся на ноги, пробормотал: — Вы извините, я пойду, пожалуй… жена дома ждет… будет волноваться… обещал, знаете ли, пораньше придти… — И, смяв зачем-то в кулаке потухшую папиросу, обернулся к сидящему Кутько, произнес громче и почти твердо: — Не знаю, как вы, а я о своем прошлом стараюсь позабыть. Да. И ни с кого спрашивать не собираюсь. Потому что второй раз там оказаться не хочу. Вот. Так что извините.

Подошел к ветле, взял велосипед за руль, вывел на дорогу, оглянулся, приподнял шляпу.

— Будьте здоровы, Антоний Станиславович. Будьте здоровы.

И быстро зашагал вниз, пыля босыми ногами.

Кутько не ответил, смотрел вслед, презрительно щурясь, жевал папиросу, дергал себя за куцую бороденку.

Давно Петр Степанович не испытывал такого страха и такой паники, как после разговора с Кутько. Домой он чуть ли не бежал, и ему за каждым углом мерещилась всякая чертовщина. Дважды побывав под следствием, наслушавшись всяких историй в тюрьмах и Березниковском лагере, начитавшись газет, где рассказывались жуткие вещи про антисоветское подполье, вскрываемое доблестными чекистами то в одном месте, то в другом, он представлял себе, что Кутько специально к нему подослали, чтобы завербовать в это самое подполье, но коль скоро вербовка не состоялась, а Кутько раскрыл свою истинную сущность перед Всеношным, то означенного Всеношного ждет неминуемая смерть от рук безжалостных подпольщиков в ближайшие же часы, если не минуты.

С другой стороны, если Кутько не подпольщик, а человек НКВД, то он непременно доложит о том, что инженер Всеношный выслушал его антисоветскую и антибольшевистскую пропаганду без всякого отпора со своей стороны и даже без особых возражений. Теперь в НКВД тот самый начальник-еврей подождет день-другой и, если Петр Степанович не явится к нему, чтобы рассказать про Кутько, сам явится к Петру Степановичу ближайшей ночью, чтобы арестовать и снова отправить в лагерь.

Значит, надо самому бежать в НКВД? А если Кутько болтал просто так? Если его никто не подсылал? Получится тогда, что Петр Степанович своими руками упрячет за решетку ни в чем не повинного человека. Правда, надо признаться, этот Кутько ему не понравился с самого начала, то есть еще в прошлом году во время знакомства, но из этого не следует, что человек он действительно плохой и замышляет какие-то козни против советской власти. Разве самому Петру Степановичу не было обидно, что его арестовали сразу же после возвращения из Германии! И арестовали совсем ни за что, то есть исключительно потому, что кто-то работал плохо да еще и воровал государственное добро. Разве мало в тех же Березниках сидело безвинных людей!..

С другой стороны, и виновные тоже ведь были. Тот же Кутько, например. Что о нем знает Петр Степанович? Ничего. Зато всем в Константиновке известно, что кирпичи из шлака делают плохие, они разваливаются и от жары, и от холода, и от дождей. Об этом даже писала местная газета, утверждая, что дело не в несовершенстве технологии, а в самом настоящем вредительстве и саботаже старых спецов. Может, так оно и есть на самом деле. Может, Кутько этот и есть самый настоящий вредитель и саботажник. И если Петр Степанович не пойдет в НКВД, то его арестуют за то, что он знал об этом Кутько — или, по крайней мере, догадывался, — но никаких мер не принял.

По улицам бегала ребятня, с криком и шумом гоняя по пыли железные обручи. На лавках возле калиток сидели старухи и старики, разглядывали редких прохожих, судачили.

Вился дымок крепкого самосада, звучали напевные голоса. Петр Степанович кланялся то в одну, то в другую сторону.

"Вот живут же люди — и никаких тревог, — с тоскою и завистью думал он, шагая к дому. — А тут как в заколдованном круге: куда ни кинь, всюду клин".

Пересменка на заводах уже закончилась, прохожих на улице почти не видно. Со стороны еще недостроенного стадиона слышится то усиливающийся, то резко ослабевающий рев сотен голосов: там играют в футбол константиновцы с приезжими изюмцами. Идут, судя по времени, последние минуты матча. Когда рев болельщиков смолкает, слышится перестук колес длинного товарняка, идущего на север, свистки маневровых паровозов.

По улице бредет точильщик, кричит монотонно, в такт колесам поезда:

— Ножи-и-но-о-ожницы-то-чу-ууу!

На перекрестке цыганка, облепленная чумазыми цыганятами, пристает к молодой женщине:

— Позолоти ручку, красавица, всю правду тебе открою: что было, что есть и что сбудется…

Увидела Петра Степановича с его корзинками, подтолкнула к нему цыганят.

Подбежали двое, нахально стали требовать:

— Дя, давай помидор! Дя, давай помидор!

Дал пять штук и три огурца. Схватили цепкими грязными ручонками, кинулись к матери, не поблагодарив.

Петр Степанович, шагая дальше, суеверно подумал: "Я сделал доброе дело, может, господь, если он есть, отвратит от меня за это очередную беду".

К своему дому Петр Степанович подходил с гулко бьющимся сердцем. На углу остановился, попытался успокоиться, чтобы ненароком не перепугать жену. Случайно глянул на ноги: они все еще были босы и пыльны, штаны подвернуты. Если бы не Кутько, он бы непременно умылся родниковой водой, обулся бы. То-то же на него так пялились старики: инженер, а в таком непотребном виде.

Прислонив велосипед к стене дома, Петр Степанович слегка отер ноги о пыльную траву и травой же, не столько очистив от пыли, сколько размазав ее, обмахнул сандалии, обулся, отвернул штанины. Ну, как говорится…

Жена Петра Степановича, Вера Афанасьевна, все такая же полненькая и плотненькая, какой была и несколько лет назад, разве что некогда черные волосы будто припудрило меловой пылью, ожидала своего мужа, сидя на лавочке возле подъезда с двумя соседками. Увидев Петра Степановича, всплеснула пухлыми руками и провозгласила:

— А вот и мой Петр Степанович!

И тут же поспешила к нему навстречу, приговаривая:

— А я тебя жду-жду, а тебя все нет и нет… Что-нибудь случилось?

— Нет-нет, ничего не случилось, — поспешил успокоить ее Петр Степанович. — Просто заработался. Травы много, огурцы — так все заросли травой, едва видно.

Поздоровавшись с соседками, Петр Степанович принялся отвязывать корзины, путаясь в узлах и веревках. В черных глазах Веры Афанасьевны затаилась тревога: муж явно чем-то расстроен, что-то с ним случилось, ее не обманешь.

У себя дома он долго мылся под душем, не столько оттого, что был грязен, сколько от желания отсрочить разговор с женой. Петр Степанович знал, что Вера Афанасьевна заметила его расстройство и теперь не отстанет, пока не выпытает у него все.

Раньше за ней подобное не водилось, она благоговела перед мужем, не смела не то что перечить ему или вмешиваться в его дела, но даже иметь свое мнение по пустякам. Это иногда ужасно злило Петра Степановича. И вот он вернулся из Березников и застал свою всегда робкую и послушную жену совершенно изменившейся: она и перечила ему, и вмешивалась во всякое дело. По-видимому, такие изменения в ее поведении произошли потому, что она, лишившись мужа, пошла работать — впервые в своей жизни, — и увидела эту жизнь как бы изнутри, что-то поняла в ней по-своему и по-новому оценила самою себя.

Наконец, в ней, судя по всему, начала развиваться обычная учительская жилка: учить не только детей, но и всякого, кто попадется под руку. Более того, Вера Афанасьевна стала относиться и к Петру Степановичу как к маленькому, несмышленому ребенку, она опекала его во всем, и куда бы он ни собирался, какие бы дела ему ни предстояли, всегда находила, что ему посоветовать и подсказать.

Как ни странно, но Петр Степанович воспринял эти перемены в своей жене как должное, выслушивал ее со вниманием, однако редко следовал ее советам. В то же время в доме их роли переменились: здесь командовала Вера Афанасьевна, и частенько Петру Степановичу доставалось на орехи за то, что сделал что-то не так или не вовремя.

За ужином Петр Степанович выпил водки и несколько успокоился. Пока он ел, Вера Афанасьевна потчевала его не только пищей насущной, но и всякого рода известиями из жизни города, сплетнями и слухами. За ужином Петр Степанович узнавал, кто с кем развелся или кто на ком женился, кто купил себе что-то новенькое, кто что-то новенькое достал по блату; рождения и смерти, ссоры и знакомства, жизнь константиновских верхов и низов — все было известно Вере Афанасьевне. Она с наслаждением купалась в этом море слухов и фактов, и факты, как казалось Петру Степановичу, имели для его жены значительно меньшее значение, чем слухи об этих фактах.

Можно было бы возмущаться такими переменами в близком человеке, но Петр Степанович, и раньше-то покладистый и добродушный, теперь, наученный горьким опытом, вообще стал молчаливым и замкнутым, чужие дела и суждения перестали его волновать в той же мере, в какой волновали когда-то, даже если эти дела и суждения не касались его самого. Он молча слушал свою жену, иногда кивал головой, но слышал далеко не все, занятый своими мыслями. К счастью, Вере Афанасьевне вполне доставало и того, что ее не перебивают.

Но вот ужин кончился, и наступил черед Петра Степановича делиться своею бедою. О встрече с Кутько он поведал скучнейшим голосом, будто ничего особенного не случилось, но Вера Афанасьевна испугалась не на шутку, однако своей приобретенной в последние годы уверенности и способности рассуждать не утратила. Более того, Петру Степановичу показалось, что испуг испугом, а его жена что-то знает такое, что не дает ей, как в прежние времена, заголосить и впасть в полнейшую невменяемость. Между тем вывод из рассказа она сделала совершенно неожиданный:

— Ты, Петя, ничего не предпринимай, я сама все узнаю про этого Кутько. У меня в классе учится сын начальника отделения милиции, так он всегда мне говорит… не сын, конечно, а его отец: "Вера Афанасьевна, — говорит он мне, — если вам чего понадобится, так вы мне только намекните, я тут же все устрою". Вот и пусть устраивает.

Петр Степанович попытался было возразить, но на лице жены была написана такая непреклонная решимость устроить так, как она сказала, что всякие возражения были бы пустой тратой времени и, чего доброго, могли закончиться ссорой. А этого Петру Степановичу ужасно не хотелось. Он вообще не умел и не любил ссориться с людьми.

Спать легли поздно. За окном чернела густая южная ночь, когда и в двух шагах невозможно ничего разглядеть. Лишь редкие фонари освещали тихие перекрестки, да в открытые настежь окна, занавешенные марлей, назойливо лезло зудение и стрекотание сверчков и прочих козявок.

Вера Афанасьевна уснула сразу же. Она имела счастливый характер, который не позволял ей слишком погружаться в переживания, поэтому, что бы ни случилось днем, к ночи все невзгоды отступали, ночь дневные тревоги в себя не вмещала, и Вера Афанасьевна, повздыхав минуту-другую, пока раздевалась, едва коснувшись головой подушки, тут же и засыпала. Если, конечно, в ней не возникало желания потискать своего мужа, подталкивая таким образом его к супружеским обязанностям, к которым он после отсидки стал относиться спустя рукава.

А Петр Степанович, так и не сомкнув глаз, пролежал до самого утра, вспоминая подробности разговора с Кутько, Березниковский лагерь, товарищей по несчастью. Уже на рассвете он как-то так неожиданно принял решение, как ему поступить дальше, и тут же забылся тревожным сном, будто провалился в хлюпающую трясину.

Утром, когда жена собиралась в школу, где был организован летний пионерский лагерь для детей младших классов, он попытался было отговорить ее от обращения за помощью к начальнику отделения милиции, но Вера Афанасьевна лишь удивленно повела плечом, что означало: вопрос решен и обсуждать его нет никакой надобности.

Петру Степановичу сегодня идти в ночную смену. Проводив жену и оставшись один, он в растерянности походил по комнатам, затем принялся перебирать письма от детей, но ничего, что могло бы бросить пятно на них с женой или самих же детей, в письмах не обнаружил. После этого принялся одеваться, медленно, с длинными паузами, перебирая в задумчивости еще не застегнутые пуговицы. Уже возле двери оглянулся обреченно, подумал, что надо бы написать жене записку на тот случай, если не вернется, но махнул рукой и решительно переступил через порог.

Часы показывали десять часов восемь минут.

Кричат петухи. Еле различимые тени густеют на глазах. Хотя солнце еще не поднялось из-за горизонта, край неба на востоке плавится, как в мартеновской печи плавится угрюмый чугун. Улицы пустынны, тихи, почти беззвучны. Ветви яблонь с каждым днем клонятся все ниже под тяжестью наливающихся плодов. Вишня усыпана ярко-красными ягодами, многие уже темнеют и дразнят прошлогодним полузабытым ощущением кисло-сладкой свежести. Черный худой поросенок, похрюкивая от удовольствия, подбирает в пыльной траве опавшие жердёлы, хрумкает косточками.

На Верхней улице Старого поселка тихо скрипнула дверь аккуратной белой мазанки, на низкое, в две ступеньки, крылечко вышел человек лет тридцати пяти, статью похожий на подростка. На нем выгоревшая на солнце черная рубашка-косоворотка, перетянутая витым поясом, белые полотняные штаны, на босу ногу парусиновые тапочки. Оглядевшись по сторонам, человек надвинул на лоб соломенную шляпу, пошел к калитке. Из маленького окошка поверх кружевной занавески за ним следили черные глаза молодой женщины. Человек откинул крючок, открыл калитку, повернулся лицом к мазанке, заметил смутный силуэт женщины в темном окне, усмехнулся, затем, закрыв калитку и просунув руку в щель, вновь накинул крючок, слегка помахал женщине рукой. Женщина, точно ждала этого знака, тут же скрылась в глубине мазанки: пошла досыпать утренние короткие часы.

Галину Спивак новый начальник Константиновского отдела государственной безопасности Артемий Евлампиевич Дудник получил в качестве одного из почти двух десятков осведомителей от своего предшественника Соломона Жидкого, которого перевели в Сталино с повышением. А для Дудника оказаться в Константиновке — как раз наоборот: понижение и в должности, и в звании. И все потому, что слишком настойчиво донимал начальство рапортами о переводе на границу. Ну и за халатное отношение к службе и утерю бдительности.

Собственно говоря, Артемий Дудник и добивался именно этого, надеясь, что вслед за оргвыводами последует и перевод. Перевели, но не на границу, а в Константиновку. А ему работа следователем ГПУ до того обрыдла, что хоть удавись. Не помогало осознание важности борьбы с заговорщиками, вредителями и шпионами, с оппозиционерами, провокаторами и подстрекателями. Может, не годился он для работы, где требовалось не столько распутывание антиобщественных и противозаконных деяний, сколько накручивание количества соучастников, даже отдаленно не имеющих отношения к тому или иному делу. Не было в Артемии нужной для этого жилки, он даже ни разу не ударил ни одного подследственного, и вообще не мог видеть, как при нем бьют людей. Хоть бы и врагов народа. А вот настоящий бой, с его ожесточением и безоглядностью — это совсем другое дело, и окровавленный после рубки клинок вызывает скорее гордость, чем брезгливость и отвращение.

Во всем остальном Артемий поступал так, как от него требовали инструкции, начальство и обстоятельства, и каждое дело доводил до конца. Между тем удовлетворения даже от успешно проделанной работы не получал, наоборот, после каждого дела чувствовал, будто постарел еще на несколько лет.

Теперь, из своего настоящего, Артемий вспоминал годы службы на дальневосточных заставах как лучшие годы своей жизни. Там, по крайней мере, знаешь, что враг — это тот, кто приходит из-за кордона или пытается уйти за кордон, а здесь, в дымных городах, врагом может оказаться вчерашний друг, сосед по квартире и даже женщина, с которой переспал единственную ночь.

Но теперь уж ничего не поделаешь, придется тянуть лямку до конца. Еще один выговор по партийной линии получать не хотелось. Да и стоять перед членами партийной или дисциплинарной комиссии удовольствие ниже среднего. Не думал Артемий, что его нежелание работать в органах будет расценено так круто. Не помогло и то, что врачи советовали переменить работу, потому что на нервной почве он стал плохо видеть, а тело покрылось лишаями. Партии нужны следователи — вот и весь сказ. Раз могут другие, должен мочь и ты, Артемий Евлампиевич Дудник.

Другие, действительно, в этой работе обретались так, как обретается червь в навозной куче: тут тебе и дом, и стол, и все остальное. Хотя многие не блистали ни умом, ни знаниями. А она ему, эта работа, давно встала поперек горла. Но со всей остротой он это почувствовал лишь тогда, когда ему поручили разоблачить в тайном троцкизме и контрреволюционности следователя по особо важным делам Льва Борисовича Пакуса, своего первого наставника на чекистской стезе. С тех пор отвращение к следственной работе перехлестнуло через край. Не хотел Артемий заниматься делом Пакуса, не верил он в контрреволюционное перерождение Льва Борисовича, хотя тайный троцкизм и не исключал, но ему приказали — и оставалось только вытянуть руки по швам и сказать "Есть!" Одно утешало: числилось за Пакусом множество безвинно арестованных и осужденных человеков, всякие темные делишки по устранению неугодных кому-то — не советской же власти! — людей. Страдал Пакус подозрительностью и раньше, но со временем в этой его подозрительности стало проглядывать не только служебное рвение, но и нечто другое, может быть, чисто еврейское, на что в былые времена Дудник внимания не обращал. Впрочем, то были совсем другие времена — и когда были! Тогда Дуднику если и приходили в голову какие-то сомнительные мысли, то исключительно по малограмотности.

С того «тверского дела», как окрестил про себя свое участие в «разоблачении» Пакуса Артемий, миновало более трех лет. За эти годы он ничего о Пакусе не слыхивал. Скорее всего, сгинул Лев Борисович в сибирских лагерях, небось, перед смертью своей поминал Дудника самыми последними словами. Да разве один только Дудник виноват в его погибели… Нет, далеко не он один. Тут что-то произошло непонятное, и произошло не сразу, не вдруг, и не в Твери… в смысле — в Калинине, а в Москве, и все еще продолжается, набирая обороты. Не может быть, чтобы на совершенно пустом месте.

Отдел ГБ помещался в двух комнатах того же здания, что и городское управление внутренних дел. Здесь Артемий Дудник проводил большую часть дня, вечером шел на встречу со своими осведомителями, внештатными секретными сотрудниками, получал информацию, снова возвращался в свой отдел, получал информацию уже от своих подчиненных, составлял общую сводку, которую ежедневно должен отправлять в окружное управление госбезопасности. Здесь же принимал редких посетителей, сюда же вызывал нужных ему людей по тому или иному вопросу. Бывали дни, когда приходилось куда-то выезжать, расследовать происшествия вместе с милицией. Если дело оказывалось чисто уголовным, Дудник не вмешивался. Если пахло политикой — забирал дело себе.

В отделе, помимо Дудника, числятся еще трое: молодая секретарша-еврейка Дора Вайсман, да двое оперативников, — один тоже еврей, Давид Кокер, другой хохол, Семен Шпак, — оба молоды, недавно закончили Харьковское спецучилище НКВД. Старательные. Пока их основная работа — обрастать собственной агентурой. Дудник в отделе засиживаться им не дает. Давид Кокер работает по интеллигенции, Семен Шпак — по рабочему классу.

За неполный месяц, что Дудник обретается в Константиновке, особых дел не было. Незавершонку, оставленную предыдущим начальником, Дудник разобрал, перепроверил и почти все закрыл за неимением оснований для производства следствия. Три дела отдал молодым коллегам: пусть учатся. Одно связано с трудно объяснимым столкновением вагонов на маневровых путях, другое — с выбросом расплавленного чугуна из печи-вагранки и гибелью двух рабочих, третье — с анонимкой на одного бывшего царского офицера, доживающего свой век на окраине города. В анонимке сообщалось, будто этот офицер вечерами куда-то уходит из дому, а возвращается под утро.

Подобные анонимки Дудник получал и на прежней работе, и здесь получает постоянно, а в последние годы все чаще. Цена им — копейка в базарный день. В основном пишут по злобе, чтобы свести счеты с неприятным или неудобным человеком. Но иногда и по соображениям идейным. Такие редки, и это уже не анонимки, а вполне открытые сообщения о тех или иных беспорядках и нарушениях социалистической законности.

Все три дела малоперспективны. Разве что откроются новые обстоятельства. Впрочем, при желании можно раздуть любое дело до всемирных масштабов. Как это делается, Дудник знает. На подобных делах удобно проверить своих молодых сотрудников, на что нацелены их помыслы и как у них с совестью.

И действительно, результатов долго ждать не пришлось. Буквально через неделю Кокер со Шпаком, преисполненные важности, положили перед своим начальником три папки, из которых следовало, что столкновение вагонов было подстроено стрелочником, специально не переведшим стрелки на другие пути, а за стрелочником явно просматривается диверсионно-террористическая троцкистская организация под руководством начальника грузового склада Темкина, из бывших левых эсеров; что выброс расплавленного чугуна произошел потому, что была закрыта заслонка в рекуператоре, из-за чего нарушился теплообмен, из-за чего, в свою очередь, произошло резкое усиление наддува, а кто закрыл заслонку, установить не удалось; что указанный в анонимке бывший царский офицер по фамилии Романов действительно уходит из дому вечерами, а возвращается домой по утрам, но это потому, что работает сторожем при временном угольном складе, однако эта работа может быть лишь "крышей", прикрывающей подпольно-диверсионную деятельность означенного Романова, а сам Романов может приходиться родственником бывшему царю Николаю Второму, тоже, как известно, Романову, что и требуется проверить, отправив в Москву соответствующий запрос.

Артемию сразу же стало ясно, что его помощники готовы любую муху раздуть до размеров слона, но он не стал их попрекать подобным желанием, а указал, какие вопросы они упустили в своем расследовании и в каком направлении должны работать дальше. Пусть-ка еще пороют носом землю, пусть обожгутся на собственной безоглядной ретивости, а уж тогда или придут к выводу, что дел никаких нет, или будут копать до тех пор, пока не уткнутся в пустоту. А может, все-таки что-нибудь и выкопают. Что-нибудь из того, что стоит или лежит рядом, но к самим делам не имеет никакого отношения. Так иногда случается: ищешь одно, а находишь совсем другое.

Наконец, Артемий не мог положить эти дела в архив еще и потому, что его помощники, судя по их разговорам и горячим спорам, могут расценить его решение совсем не так, как оно того стоит, и самого своего начальника заподозрить в контрреволюционности и антисоветчине. Так тоже бывает частенько. Особенно у молодых и нетерпеливых, желающих тут же вырваться вперед. Им кажется, что коли Лазо в двадцать пять лет командовал армией, так и они смогут не хуже, то есть если не армией, то райотделом госбезопасности — это уж как пить дать.

До девяти часов Артемий успел вздремнуть, побриться, переодеться и попить чаю. В девять, минута в минуту, заявилась Дора Вайсман, с получасовым опозданием притопали Давид Кокер и Семен Шпак; первый тонкий, с ранними залысинами на вытянутой голове, с оттопыренными ушами, второй — увалень с покатыми плечами и широким добродушным лицом. Как заметил Дудник, командовал в этой паре Давид Кокер.

Дора, двадцатитрехлетняя барышня с несколько одутловатым по причине больных почек, но довольно милым лицом и настойчивыми, чего-то ждущими глазами, тут же, показавшись на глаза начальству, скрылась за дверью своей каморки, уселась за пишущую машинку и принялась не слишком проворно стучать по клавишам, перепечатывая набело ежедневный рапорт в окружное управление. Пока из-за плотно закрытой двери доносился приглушенный стук клавиш "ундервуда", Артемий провел со своими молодыми коллегами оперативное совещание по части текущей работы и следственно-разыскных мероприятий на сегодняшний день.

Выпроводив Кокера и Шпака из управления, Артемий занялся изучением спецпочты, в которой обычно содержались последние инструкции из Москвы или Киева, или из округа, а также ориентировки по части определенной категории лиц, подозреваемых в тех или иных антисоветских деяниях. Правда, в эту категорию с некоторых пор уже почти не попадали старые спецы, зато все чаще советские и партийные деятели районного масштаба, либо утратившие революционный настрой и большевистскую принципиальность, либо пролезшие в органы власти с корыстными и даже злонамеренными целями.

Ровно в десять в кабинет Дудника вошла Дора, положила перед ним на проверку и подпись рапорт о событиях вчерашнего дня. Пока Артемий читал его, Дора сходила к милиционерам и принесла чайник кипятку, заварила чай, нарезала белый хлеб, выдаваемый в буфете, крупными ломтями, намазала четыре куска маслом.

Артемий подписал каждый лист рапорта, глянул на девушку. Взгляды их встретились, Дора своего не отвела, она вообще имела неприятную привычку смотреть прямо в глаза, не чувствуя при этом никакого смущения или неудобства. Артемий ее взгляда долго выдержать не мог. Он не понимал, чего такого, не высказанного словами, этот взгляд ее выражал. Иногда ему кажется, что Дора ждет от него ухаживаний и прочих интеллигентских штучек-дрючек. Не исключено, что она состояла любовницей Соломона Жидкого. Во всяком случае, замужем не была и ничто не говорило, что собирается в ближайшем будущем. Может, здоровье не позволяет, может, еще какие причины.

Что ж, любовницей так любовницей. Артемий против такого поворота в их отношениях не возражал: иметь под рукой женщину, которую при желании можно тут же завалить на диван, совсем не так уж плохо. Везде, где до этого работал Дудник, любовные связи в чикистской среде были явлением обычным, лишь бы они не мешали делу, не влекли за собой скандалов и разбирательств по партийной линии. И хотя Артемий сегодня провел довольно бурную ночь с черноглазой хохлушкой, запаса энергии ему бы хватило и на Дору.

На этот раз он несколько дольше выдержал ее взгляд, потом, скользнув по ее едва заметным припухлостям на плоской груди, отвел взгляд в сторону, произнес:

— Садись. Давай вместе пить чай, — и кивнул на стул для посетителей. И когда Дора с готовностью уселась, будто только и ждала его приглашения, добавил, чуть усмехнувшись:

— А то одному скучновато как-то.

— Да, — согласилась девушка. — Мне тоже скучно уже одной.

— Вот видишь.

Когда с хлебом было покончено, Дора сходила в свою каморку и принесла еврейские лепешки. Чай допивали с этими лепешками, пресными и, на взгляд Дудника, совершенно безвкусными, если бы в них не были завернуты кусочки сыра.

Артемий посматривал на Дору, прикидывал: "Сейчас, что ли? Или ближе к вечеру? Пожалуй, вечером будет лучше. А то еще припрется кто-нибудь".

— А ты почему не замужем? — спросил он, чувствуя на себе упорный взгляд своей секретарши.

— Так как-то, — ответила Дора. И как эхо повторила: — А вы почему не женаты?

— Тоже так как-то…

Дора прыснула сдержанным смехом и тут же зажала рот ладошкой.

"Э-э, да ты вон какая! — подивился про себя Артемий и решил: — Пожалуй, можно и сейчас. Вряд ли кто придет".

Но не успел он об этом подумать, как зазуммерил телефонный аппарат. Звонил дежурный милиционер:

— Товарищ Дудник, к вам тут посетитель. Впустить?

— А что ему надо, вы спросили?

— Говорит, по важному делу.

— Ладно, пустите, — разрешил Дудник.

Дора тут же поднялась, собрала чашки и недоеденные лепешки, быстро вышла, зыркнув на Артемия своими чего-то ждущими глазами. И опять он не понял, чего ожидала от него Дора, что выражал этот ее взгляд: сожаление, что чаепитие закончилось ничем, или вообще ничего не выражал.

Петр Степанович Всеношный осторожно постучал в знакомую филенчатую дверь и, услыхав неожиданно звонкое "Войдите!", нерешительно приоткрыл ее и перешагнул порог комнаты. За обшарпанным канцелярским двухтумбовым столом сидел вовсе не Соломон Абрамыч, который вызывал к себе Всеношного прошлые разы, а незнакомый русоголовый человек, тоже будто бы молодой, но с усталым лицом и внимательными серыми глазами.

— Здравствуйте, — произнес Петр Степанович, снимая шляпу. Огляделся и, переминаясь с ноги на ногу, спросил с глупой ухмылкой на бескровных губах: — А Соломона Абрамыча сегодня нет?

— Его и завтра не будет, — ответил русоголовый, бесцеремонно рассматривая Петра Степановича. — А вам что, непременно надо Соломона Абрамыча?

— Н-нет, нет! Но я как-то… — испуганно дернулся Петр Степанович: ему показалось, что ссылка на Соломона Абрамыча, фамилии которого он не помнил, чем-то не понравилась этому русоволосому человеку в черной косоворотке, с закатанными по локоть рукавами.

— Да вы не волнуйтесь, товарищ, — приветливо произнес русоволосый и ободряюще улыбнулся, хотя глаза его оставались такими же внимательными и безулыбчивыми. Предложил: — Садитесь. Вот вода, если угодно… На дворе-то экая жарынь, вороны дышат открытыми клювами… А что касается Соломона Абрамыча, то теперь я за него, — выговаривал новый начальник звонким мальчишеским баритоном, пододвигая к Петру Степановичу стеклянный поднос с графином и двумя перевернутыми вверх дном стаканами. Однако себя почему-то не назвал.

Петр Степанович сел на знакомый стул, стул под ним знакомо скрипнул, налил воды полный стакан, выпил залпом. Вода оказалась неожиданно прохладной и приятной на вкус.

— Моя фамилия Всеношный, — заговорил он, отдышавшись. И уточнил: — Петр Степанович Всеношный. Работаю сменным инженером на металлургическом. До этого, то есть до приезда в Константиновку, жил и работал в Харькове на машиностроительном… — Набрал в легкие воздуху, выдохнул, решительно продолжил: — Привлекался по Шахтинскому делу, но был оправдан за отсутствием состава преступления. В тридцать первом был привлечен по делу о спецах наркомата машиностроения. Приговорен к трем годам. Отбывал в Березниковском спецлагере, освобожден на следующий год, то есть досрочно…

Петр Степанович выпалил все это на одном дыхании, судорожно вздохнул, посмотрел на нового начальника: в глазах у того не было заметно ничего, кроме скуки, и в груди у Петра Степановича похолодело: может, зря он пришел сюда, только накликает беду на свою голову.

— Можно я еще… это… воды? — произнес он, затравленно озираясь, боясь встретиться со взглядом русоволосого чекиста и прочесть в нем свой приговор.

— Да, конечно, пейте на здоровье, — встрепенулся русоволосый. Выдвинул из стола ящик, из ящика достал початую пачку папирос "Эра", предложил Петру Степановичу, едва тот поставил стакан на поднос: — Курите, пожалуйста.

— Да-да, большое спасибо!

Петр Степанович выудил из пачки папиросу непослушными пальцами, приподнялся, перегнулся через стол, прикуривая от спички русоволосого, вспомнил при этом Березники, пустую гулкую комнату и как предлагал ему закурить Алексей Задонов. А у Петра Степановича пальцы тогда были грязные, отмороженные, с синими обломанными ногтями…

Сделав несколько жадных затяжек дымом, заговорил снова:

— Понимаете, я никакой вины перед советской властью за собой не знаю… Простите, наверное, все так говорят, но я всегда старался работать честно, в политику не лез… Может, это и плохо, но, согласитесь, не все же непременно должны быть политиками… Да. И сюда, в Константиновку, перебрался с женой… она у меня в школе преподает, в начальных классах… — переехал потому, что надеялся, что здесь мне не будут колоть в глаза моим прошлым. Но вот… Как бы это вам сказать? — замялся Петр Степанович. — Я, признаться, очень сейчас боюсь, что мои… мои показания могут обернуться против человека, который, быть может, ни в чем не виноват. Но вы должны понять, что после двух арестов и всего остального я уже не понимаю, что должен делать в том или ином случае, то есть когда человек говорит просто так, от обиды, а когда с определенным смыслом…

— Поверьте, я вполне понимаю ваше состояние, — произнес Дудник, стряхивая пепел с папиросы в укороченную гильзу из-под трехдюймового снаряда.

Говоря так, Артемий ничуть не лукавил: люди, подобные этому инженеру Всеношному, запутавшиеся в стремительных событиях послереволюционных лет и все еще не сумевшие найти в них свое место, оказывались перед ним, следователем ГПУ, довольно часто. Кто-то из них искал понимания своему отчаянному положению и даже защиты, хотя недавнее ГПУ, а нынешнее ГУГБ, не та организация, которая защищает отдельных граждан от собственной, мягко говоря, деятельности. Но в этой организации, как и везде, работают разные люди, которые по-разному относятся к своим соотечественникам. Да и сами соотечественники, по собственной воле приходившие в органы, вели себя тоже по-разному. Иные, например, пытались защититься тем, что подставляли вместо себя других. Этих, иных, Дудник презирал.

— Давайте поступим так, — снова заговорил он, изучая растерянное лицо посетителя. — Вы еще пару минут подумаете, прежде чем говорить о том, что с вами случилось, а уж потом, если не передумаете, подумаем вместе. Договорились?

— Да-да, конечно, — поспешно откликнулся Петр Степанович, хотя ничегошеньки не понял из сказанного. — Я уже думал… голова кругом… сам я все равно ничего придумать не смогу… то есть, простите, я уже решил придти к вам и рассказать… а там что бог даст…

— Ну что ж, рассказывайте.

И Петр Степанович рассказал о встрече и разговоре с техником Кутько, путаясь, поправляясь и постоянно оговариваясь.

Выслушав Всеношного, Артемий сразу же решил, что, во-первых, инженера Всеношного пригнали сюда страх и собственная мнительность, а не желание подставить кого-то вместо себя; во-вторых, этим Кутько следует заняться основательно. Судя по разговору Всеношного с Кутько в меловой балке, тот ищет себе если не сообщников, то, по крайней мере, единомышленников, и ищет их среди тех, кто был за что-то наказан советской властью. Ясно было также, что Кутько не один, — кто-то ведь дал ему информацию на Всеношного, — и если это еще не организация, то Кутько и ему подобные ведут дело именно к этому.

— А кто такой Дубенец? — спросил Артемий, заглядывая в тоскливые глаза Петра Степановича.

— Дубенец? — переспросил Петр Степанович, уже забывший, что он называл эту фамилию.

— Да-да. Дубенец Павел Данилович. Тот, который познакомил вас с Кутько.

— Павел Данилович, — заволновался Петр Степанович, — очень порядочный человек. Он не может состоять ни в какой организации. Поверьте мне, гражданин начальник.

— Я вам верю, Петр Степанович. И все же: что он за человек? Где и кем работает? Как давно вы его знаете?

— Он работает на металлургическом начальником литейного производства… то есть он мой непосредственный начальник.

— Это не там, где произошел выброс металла и погибли двое рабочих?

— Нет! Что вы! — всплеснул руками Петр Степанович. — Этот случай был не у нас, в литейном, а в доменном цехе. И совсем не выброс металла, а опрокинулся ковш с жидким чугуном. Я слышал, что там вели следствие по этому факту, поговаривали, что все там перепутали с точки зрения техники и технологии, а в результате получилась такая картина, какой она и быть не могла в тех обстоятельствах. Нет-нет! Дубенец к этому делу не имеет никакого отношения! Поверьте! А что касается самого Павла Даниловича, то могу о нем сказать лишь одно: это очень порядочный человек и хороший специалист, к советской власти относится вполне лояльно. Между прочим, он закончил Берлинский университет, — добавил Петр Степанович с гордостью, будто сам закончил этот университет, но в глазах нового начальника не заметил ни удивления, ни еще каких-то знаков, говорящих, что его сообщение произвело на того хоть какое-то впечатление. Скорее всего, этот русоволосый начальник даже не представляет себе, что значит в свое время закончить Берлинский университет.

— А вы полагаете, что Берлинский университет и лояльность советской власти одно и то же? — без тени насмешки произнес Дудник.

— Нет, я так не полагаю, — смешался Петр Степанович. — Я просто хотел сказать, что Берлинский университет давал — до революции по крайней мере — очень высокие знания. Я имел в виду только это.

— Никто не видел, как вы входили к нам? — спросил Дудник у Петра Степановича после непродолжительного молчания.

— Н-не знаю… Н-нет, по-моему, никто. Впрочем, я не уверен. Я как-то не смотрел по сторонам, — беспомощно развел руками Петр Степанович.

— Ничего страшного, — успокоил его Дудник. — Давайте мы с вами поступим так: вы занимайтесь своим делом, живите, как жили, ни о чем таком не думайте и ничего не бойтесь. Если названный вами Кутько еще раз обратится к вам, вы не отталкивайте его, но и ничего пока не обещайте. И сразу же сообщите мне. И никому другому. — При этих словах Дудник протянул Петру Степановичу клочок бумажки с адресом. — Прочтите и запомните. Придете по этому адресу, там живет Галина Спивак. Она работает медсестрой в городской амбулатории… Вы ее знаете?

Петр Степанович утвердительно покивал головой и впервые посмотрел в глаза русоволосому начальнику: глаза как глаза, даже, пожалуй, добрые.

— Вот и прекрасно. Попросите у нее порошки от печеночных колик. Пять штук… Запомнили? Именно пять порошков от печеночных колик.

Петр Степанович кивнул головой.

— Получив порошки, идите домой. Я вас сам найду. А теперь повторите, что вы должны сделать.

— Придти по адресу…

— Придти… в каком случае?

— А! Ну да! Значит, так. Если ко мне подойдет Кутько и заведет разговор на ту же тему, ничего определенного ему не отвечать…

— Почему обязательно на ту же тему? Вовсе не обязательно. Он может заговорить с вами на любую тему. Ваше дело его не отталкивать. Но и не проявлять любопытства. Вот и все.

— А-а, ну да, понятно. Значит, ко мне подходит Кутько, мы поговорили, и в тот же вечер… Простите, а если я буду работать в вечернюю смену?

— Ничего страшного. Придете тогда, когда будете работать в дневную. Но если возникнет необходимость, идите прямо в амбулаторию. Галину Спивак найдете в шестой комнате… Кстати, вы давали подписку о сотрудничестве с органами безопасности моему предшественнику?

— Н-нет, не давал.

— А когда-нибудь давали?

— Да, в Харькове, в двадцать девятом.

— И что же?

— Ничего. Меня ни разу не приглашали. Впрочем, я скоро же уехал в Германию в качестве представителя наркомата машиностроения.

— Хорошо, Петр Степанович, вы можете идти. Если вас кто-то спросит, зачем вы приходили в управление НКВД, скажите, что обязаны время от времени являться на собеседование как бывший осужденный по пятьдесят восьмой статье и освобожденный досрочно. Вам все ясно, товарищ Всеношный?

— Да-да! Все ясно, — закивал головой Петр Степанович.

— Вот и прекрасно. Думаю, что мы с вами сработаемся, — деловито произнес Дудник и только после этого представился: — Кстати, меня зовут Артемий Евлампиевич, фамилия моя Дудник. Но в ваших интересах о нашем знакомстве лучше не распространяться. Даже собственной жене.

— Да-да, разумеется, — снова закивал головой Петр Степанович. Затем, помолчав, произнес с жалкой улыбкой: — Я вам должен признаться, Артемий Евлампиевич: вчера я поделился со своей женой… Она, видите ли… вернее сказать, я… и все это так неожиданно получилось… я, честно говоря, растерялся…

— То есть, вы хотите сказать, что о своем разговоре с Кутько рассказали своей жене…

— Да, именно так, — развел руками Петр Степанович. — А жена моя вознамерилась встретиться и поговорить на эту тему с начальником поселкового отделения милиции товарищем Мельник… — И пояснил: — Его сын учится в ее классе…

— Ну что ж, что сделано, то сделано. Не волнуйтесь. С Мельником я поговорю сам. Но больше на эту тему ни с кем не говорите. — Дудник поднялся из-за стола, протянул Петру Степановичу руку. — Всего доброго, товарищ Всеношный. Не забывайте о нашем уговоре.

Петр Степанович, не ожидавший такого жеста, поспешно ухватил руку Дудника мокрой от пота рукой, крепко тиснул, ощутив ответное, не менее крепкое рукопожатие.

— Всего доброго, Артемий Евлампиевич. Всего доброго. Большое вам спасибо за понимание. Большое спасибо. А об уговоре я не забуду. Конечно, не забуду! Не извольте беспокоиться…

И, пятясь к двери, чуть ли ни плакал от благодарности к этому маленькому, похожему на подростка, человеку, так близко к сердцу принявшему его беду.

В то же утро, когда Петр Степанович сидел перед начальником районного управления государственной безопасности товарищем Дудником и рассказывал ему о вчерашней встрече и разговоре с техником Кутько, сам Кутько встретился на складе готового кирпича с угрюмым человеком с косым сабельным шрамом от подбородка до виска и, в свою очередь, рассказал ему о встрече и разговоре с инженером Всеношным.

— Чоловик вин перелякатый на усю жизнь, — заключил свой рассказ Кутько. — Толку вид его для нашего святого дила нэ будэ ниякого.

— Будэ чи нэ будэ, а с переляку може побечь у гепеу та й настучать на товарища Кутько, — произнес человек со шрамом одной стороной рта хлюпающим голосом, будто во рту у него была вода, которую ни проглотить нельзя, ни выплюнуть.

— Може, конечно, — согласился Кутько. — Считаешь, товарищ Яремный, шо его треба кокнуть?

— Ни у коем рази! Кокнешь, зачнуть шукать, хто кокнул. А шукають вони… сам знаешь, як вони шукають: закинуть широку сить, бачь, яка-нэбудь рыбешка та й попадэться, бо иначе вони нэ умиють. А як зачнуть чишую сдирать, безголоса — и та заголосыть. Ни, кокнуть — цэ на остатний случай. А ще погутарить з цим Усеношным — о цэ дило. Ввечеру з им и погутарь. Успокой, а колы що ни так, припугни трошки. Уразумив?

— Уразумив.

— Тоди до побаченьня.

— Хай живе Украина!

Человек со шрамом кивнул головой и быстро пошел прочь, лавируя между штабелями кирпича, и скоро его мешковатая фигура, облаченная в брезентовую робу, пропала из глаз.

Кутько отправился к себе в конторку. Настроение у него было паршивое. Говорил он Яремному, что не стоит связываться с этим инженером, потому что за версту видно: Всеношному все равно, какая власть, лишь бы его не трогала. Этот Всеношный, пока истинные украинцы сражались под знаменами Скоропадского, Петлюры и Махно с белыми и красными за самостийность Нэньки-Украины, сидел дома, вцепившись обеими руками в жинкину юбку, и дрожал от страха. Он и теперь дрожит от страха, и нет никакой силы, которая бы заставила подобных ему людей переменить свою подленькую натуру. Надо было еще в прежние годы изводить их под корень, потому что только на их страхе москали, большевики и жиды-комиссары воздвигли свою власть и продолжают эту власть укреплять, изводя под корень украинский народ.

Кутько сел за стол, сцепил пальцы рук, скулы его свела судорога неутоленной ненависти.

За стеклом конторки на просторном дворе лениво копошились рабочие, раскладывая на солнце прессованные кирпичи, увозя на обжиг уже высохшие. Кирпичи дрянь: крошатся, ломаются. Технология не отработана. Если бы в доменный шлак добавлять немного жидкого стекла… Но комиссары ничего не дают, утверждая, что за границей добавок никаких не делают, а кирпич получается хороший. И черт с ними! Без добавок так без добавок. Не нужно вредительства, не нужно ничего взрывать или жечь, и так все рано или поздно развалится само собой. Но когда что-то подожжешь своими руками или взорвешь, тогда и чувство другое, и люди начинают шептаться и задумываться…

Вот Яремный, к примеру, пока стрелочник разевал варежку, устроил на маневровых путях столкновение вагонов. Мелочь вроде бы, а шуму вон сколько, гепеушники так и забегали, так и засновали. Тягают стрелочника и сцепщика вагонов, а Яремный — в стороне, он к этому делу будто и не причастен. Умный мужик. Не зря у Петлюры командовал полком. А и всего-то убытку — десяток грузовых вагонов, превратившихся в металлолом. А если бы сразу по всей Украйне полыхнуть пожарами, взрывами, убийствами, глядишь, народ бы и очухался и зачал бы потрошить всю эту жидовско-кацапско-москальско-комиссарскую сволочь…

Наро-од… Плетюганов мало ему перепадало в прежние времена, народу этому, а то бы по-другому смотрел на нынешнюю жизнь.

Кутько понимал, что, как бы он и немногие его единомышленники ни изощрялись, большого урона советской власти они не нанесут и, уж конечно, не смогут ее изничтожить. Но это понимание не могло остудить лютой ненависти к жидам и москалям, эту власть вскормившим в семнадцатом году. Тогда Кутько и другим истинным украинцам казалось, что революция положит конец владычеству москалей на Украине, позволит ей развиваться и жить самостоятельно. Но большевики и не думали об истинной свободе народов, на которых распространялась власть Российской империи. Они попрали все принципы свободы и принялись строить новую империю, только под другими знаменами. И оказалось, что все жертвы, которые были принесены украинцами на алтарь независимости своей родины, были напрасными. Но жертвы взывают к мщению. И пускай нынешняя борьба не увенчается успехом, она хоть в какой-то степени утолит снедающую душу жажду ненависти…

А Симона Васильевича Петлюру, сказывают, убили в Париже. Сказывают, будто жиды же и убили, мстя за еврейские погромы. Так почему же он, чистокровный украинец Кутько, должен прощать жидам их тысячелетние преступления перед всем крещеным миром!

Да и что это были за погромы! Так, слезы одни. Громить жидов так, как их громили в Европе, когда трупы жидовские караванами плыли по рекам, когда на площадях жгли их, от мала до велика, тысячами, — вот это были погромы. А в Украйне… Недаром жиды так вольготно обосновались на ее территории, закабаляя и грабя ее народ. Нет, в будущем надо будет громить жидов с европейским размахом, как, если верить газетам, собирается их громить в Германии Гитлер. Только так, а не иначе. И москалей при этом тоже не забывать.

Рабочий день закончился, а Кутько все возится с бумагами в своей конторке. Вернее, делает вид, что возится. Сменный мастер, из местных кацапов, несколько раз заходил в конторку, делал записи в книге учета кирпича, снова молча уходил к обжиговым печам. Без крайней нужды Кутько ни с кем из кацапов и жидов, работающих вместе с ним, не заговаривал, держался в стороне и давно уже пользовался репутацией нелюдимого человека, обиженного жизнью. Считалось, что во время империалистической войны Кутько был контужен разорвавшимся неподалеку немецким снарядом, откуда в его поведении и появились некоторые странности. Настоящую его историю знали весьма немногие. Но это были свои люди.

Действительно, Кутько воевал в русской армии в чине подпрапорщика, но контужен был не немецким снарядом, а большевистским, когда командовал куренем в гайдамацком полку. Случилось это в восемнадцатом году, полк схлестнулся с красными под Винницей. Раненый Кутько попал в плен, но был отпущен. Скорее всего, случайно, потому что красные отпускали рядовых, а командиров ставили к стенке. Едва подлечившись, Кутько примкнул к Махно, командовал у него сотней, снова был ранен, на этот раз в бою с деникинцами, когда те в своем победоносном походе на Москву дошли до Орла, а Махно, сагитированный большевиками, ударил им в спину. Своим неожиданным ударом наступление генерала Деникина он сорвал, позволив красным оправиться и погнать белых от Москвы на юг. За эту услугу большевики хорошо заплатили батьке Махно: собрали большие силы и разбили его разношерстное войско в пух и прах.

Кутько с махновцами тогда уже не было: он командовал самостийным отрядом сечевиков, действовавшим в междуречье Сейма и Десны. В ту пору таких отрядов было много — почти в каждом уезде. Но красные быстро все эти отряды разгромили, и Кутько, сумевший ускакать от погони, затаился на какое-то время в одном из русских сел неподалеку от Курска, а потом, когда на Украине все утихло, зато в России вновь вспыхнули крестьянские бунты, перебрался в Киев. Здесь его арестовали в двадцать седьмом за националистическую пропаганду и отправили на Урал валить лес. Освободили досрочно на Беломорстрое как человека, имеющего среднетехническое образование. И то, надо думать, не по своей милости, а по милости божьей.

С тех пор, то есть с тридцать второго года, Кутько живет и работает в Константиновке. Женился в третий раз (первая жена с двумя детьми осталась в Жмеренке, вторая тоже с двумя — в Киеве), жена в прошлом году принесла двойню, однако это не остудило желание Кутько мстить советской власти до самого последнего вздоха. Ему лишь сорок четыре года, он полон сил, многое еще успеет сделать.

Обязанности Петра Степановича Всеношного в литейном цехе весьма многообразны. Он должен отслеживать технологию литейного производства, проверять качество чугуна и выплавляемой из него стали, наблюдать за правильной эксплуатацией оборудования, давать необходимые указания сменным мастерам, а те, в свою очередь, рабочим.

В пять часов вечера Петр Степанович заступает на смену и до полуночи не знает ни минуты покоя. Конечно, можно и не бегать, и не совать свой нос в каждую дыру, но такова уж натура Петра Степановича, что не может он работать спустя рукава. Да и рабочие все больше молодые, лишь вчера оторвавшиеся от плуга, опыта маловато, так что без опеки и надзора никак не обойтись. А случись что-нибудь, отвечать инженеру Всеношному, уже дважды привлекавшемуся по троцкистско-диверсионным делам, так что из третьего дела Петру Степановичу не выпутаться.

В восемь часов Петр Степанович вышел на свежий воздух из духоты и чада своего цеха, чтобы перекусить и малость отдохнуть. Тут-то, в жалком палисадничке из десятка пропыленных и прокопченных акаций, лавочек, стола и чугунной урны его и нашел Кутько.

— Хлеб да соль, — произнес он, неожиданно появляясь перед Петром Степановичем, так что тот так и замер с набитым ртом и зажатым в руке помидором.

— Спасибо, — не сразу ответил Петр Степанович как всегда осипшим от неожиданности и испуга голосом. Положив помидор на чистую салфетку и поспешно проглотив недожеванную пищу, предложил: — Присаживайтесь, Антоний Станиславович. Вот, если угодно… — И показал рукой на разложенные на салфетке два очищенных вареных яйца, хлеб, помидоры, зеленый лук и пупырчатый, уже надкушенный, огурец.

— Благодарствуйте, Петр Степаныч, — ответил Кутько, садясь напротив и доставая папиросы из кармана серой куртки. Закурив, сразу же перешел к делу: — Мы с вами, Петр Степаныч, позавчера недоговорили. Боюсь, что вы меня неправильно поняли. Я ведь что имел в виду… Я имел в виду, что мы с вами оба безвинно пострадавшие, а кому как не нам понять друг друга и горькое, так сказать, состояние обиженной души…

— Дда-да, — согласно закивал головой Петр Степанович. — Я уж потом подумал… Да вы, Антоний Станиславович, не извольте беспокоиться… Я, видите ли, и сам… в том смысле, что… ну, вы понимаете… иногда так вдруг подкатит, что хоть волком… а люди… люди — они что ж, они этого не испытывали…

— Вот именно, — подхватил враз успокоившийся Кутько, хотя первая реакция Всеношного на его появление настораживала: чего бы вдруг тот так перепугался, увидев Кутько, если совесть у него чиста? Но своего недоверия он не показал, продолжая разговор в задушевном тоне: — Вот именно, уважаемый Петр Степаныч. Мы с вами это прошли, а другие об этом и не слыхивали. Отвести душу — это, знаете ли, много значит. А то ведь как бывает: иной, поговорив по душам, тут же бежит в гепеу на своего же сострадальца доносить, что так, мол, и так, вредный, мол, для советской власти элемент. А вредный элемент только того и хотел, чтобы его поняли и откликнулись на его душевный, так сказать, трепет.

Кутько чуть слезу не пустил, говоря такие жалостливые слова, и в то же время старался заглянуть в глаза Петра Степановича, пытаясь уловить в них тень смущения или что-то такое, что могло навести на мысль: ходил Всеношный в гепеу… то есть теперь в госбезопасность, или не ходил, и никак не мог составить определенного впечатления. Конечно, если судить по бегающим по сторонам глазам Всеношного, по его будто зажатой страхом фигуре, то не исключено, что и ходил. С другой стороны, он и при вчерашнем разговоре бегал глазами, и при прошлогоднем знакомстве тоже, так что беганье глазами может быть у него просто такой привычкой, а не следствием нечистой совести. Надо пожалуй, еще раз взять его на испуг. И Кутько спросил неожиданно:

— Кстати! А вы когда в последний раз были в гепеу?

— Последний раз? — переспросил Петр Степанович и побледнел, но бледности его нельзя было рассмотреть под до черна загоревшей кожей и по причине опускающейся на землю ранней южной ночи. — Последний раз… последний раз меня вызывали… — Он хотел сказать, что был вчера, да и новый начальник велел ему не скрывать своего посещения: вдруг за Всеношным следили, но язык не повернулся сказать правду. И Петр Степанович с трудом выдавил из себя: — Последний раз вызывали месяц назад… еврей там, знаете, такой… такой, знаете, мордатый… Соломон Абрамычем зовут…

Кутько кивнул головой. Точно, месяц назад в начальниках гепеу ходил жид Соломон Абрамыч Жидкой. А сейчас там другой, по фамилии Дудник, и, если верить фамилии, должен быть хохлом, а если имени отчеству: Артемий Евлампиевич, — то кацапом. Так вот ведь какая штука: и Соломон Абрамыч фамилию имеет украинскую, а сам есть жид пархатый чистой воды. Но дело даже и не в этом: жид, хохол или кацап, а в том, что начальником гепеу-гебе настоящий украинец быть не может. Разве что по специальному заданию подпольной Украинской рады. Но Кутько этого знать не может, потому что с Радой не связан, а связан только с Яремным, под началом которого состоят несколько человек, при чем никто друг друга ни в лицо, ни по фамилии не знает: конспирация.

— Меня тоже вызывали месяц назад, — признался Кутько, пощипывая бородку. — Велели подписать бумагу, чтобы я доносил обо всем, что вижу и слышу против советской власти… А вас не заставляли подписать такую бумагу?

— Заставляли.

— Вот видите, Петр Степаныч, какие это аспиды рода человеческого, — сокрушенно покачал головой Кутько. — А только должен вас предупредить, поскольку имею к вам хорошее расположение души, что будто бы существует в городе какая-то организация подпольная, и даже будто бы в каждом украинском городе и селе, так эта организация всех, кто на своих клепает в гепеу-гебе, всех таких предателей украинского народа, сами понимаете… — и Кутько провел ребром ладони у себя под подбородком и щелкнул языком. Тут же и поднялся. — Не буду больше вам мешать. А то вы и поесть не успеете. Всего доброго, Петр Степаныч. До побаченьня.

— До свидания, Антоний Станиславович. Будьте здоровы.

Петр Степанович проводил глазами темную фигуру Кутько, быстро растворяющуюся в темном проходе между двумя мрачными корпусами. Вот она проявилась в полосе света на углу серого приземистого угольного склада и пропала за поворотом.

Пропасть-то пропала, но будто оставила за собой тревожный след в душном и плотном воздухе. Петр Степанович все щупал этот след остановившимся взором, забыв о еде. Ему казалось, что Кутько никуда не делся, что он просто растворился в воздухе, и вот сейчас вылепится из него снова с револьвером или ножом в руке. Может, и не сам Кутько. Действительно, зачем ему самому осуществлять свою угрозу, когда у них целая организация?

Но Кутько не вылеплялся, никого вообще не было видно, лишь невдалеке мощно и ровно гудели вентиляторы, нагнетающие в доменные печи горячий воздух, перекликались маневровые паровозы, стучали на стыках колеса ночного поезда.

Вдруг в свете одинокого фонаря, где Петр Степанович в последний раз видел Кутько, промелькнула фигурка подростка с плетеной кошелкой в руках. Подросток этот наверняка приносил поесть своему отцу, работающему в вечерней смене, но Петр Степанович, увидев его, вздрогнул от неожиданности и тут же почувствовал, как сердце будто остановилось на миг в испуге и всхлипнуло, как живое существо.

Петр Степанович перевел дух, пошевелился, распрямляя занемевшую от напряжения спину. Есть уже не хотелось. Собрав оставшуюся еду, он завернул ее в бумагу и на негнущихся ногах побрел в цех. При этом чувствовал себя таким уставшим, разбитым и опустошенным, будто весь день таскал на себе кирпичи по шатким сходням на строительстве Березниковского химкомбината. У него даже ныли плечи и шея, точно он только что сбросил с них на землю ненавистного "козла". Видение строительства в дымке раннего морозного утра явилось взору Петра Степановича с такой ясностью, что он тут же покрылся потом и, цепляясь слабеющими пальцами за неровные выступы стены, обессиленно опустился на землю и завалился на спину. Он почувствовал, как сердце у него вновь остановилось, всхлипнуло, а затем провалилось в пустоту, и оттуда, издалека, стало подавать сигналы бедствия, которые все слабели, слабели, пока не утихли окончательно.

Петра Степановича заметили курившие у входа литейщики. Кинулись к нему, отнесли и положили на дощатый стол под акациями, окропили холодной водой. Через полчаса приехала линейка "скорой помощи", запряженная двумя клячами, и отвезла Петра Степановича в городскую больницу, где дежурный врач определил, что у товарища Всеношного случился сердечный приступ.

Из всей чекистской работы Артемий Дудник предпочитал "разведку", — так он определял слежку за преступными элементами, то есть оперативную работу. Она напоминала ему молодость, гражданскую войну, когда Дудник командовал конным разведвзводом, но более всего двадцать первый год, мятежную Тамбовщину. Там, на Тамбовщине, уже став чекистом, он под видом деревенского пастушка-подростка пробирался в тылы антоновцев и выведывал их расположение, силы и планы, передавая сведения представителю особого отдела ВЧК по борьбе с бандитизмом Льву Борисовичу Пакусу. На Тамбовщине он впервые задумался над происходящим, его крестьянская натура заметалась между простой, как выеденное яйцо, всемирной правдой Льва Пакуса и противоречивой действительностью, которая была все-таки ближе его крестьянской душе, чем мировой пролетариат и мировая революция.

Одно дело, думал Артемий, видя отчаянное положение повстанцев и поневоле втянутых в восстание крестьян вместе со своими семьями, обложенных со всех сторон красными войсками, — одно дело воевать с белыми, буржуями и помещиками, и совсем другое — с крестьянами, задавленными жесточайшими хлебными поборами. Тут кто угодно, будь даже и самый терпеливый, взбунтуется, видя, как пропадают не за понюх табаку его труды, а собственные дети остаются без куска хлеба. Этот бунт был понятен Артемию Дуднику, подобный бунт привел его в восемнадцатом году в Красную армию, которая одна только и стояла на стороне угнетенного старыми порядками народа: безземельем, высокой стоимостью арендуемой у помещиков земли, бесправием и много еще чем.

Как давно это было, сколько воды утекло с тех пор, куда только не бросала Дудника его неугомонная судьба. И вот она ведет его по темным улицам Константиновки следом за высоким человеком, который широкими шагами, но вроде бы и не спеша, идет по направлению к своему дому.

Этот Кутько — тип странный и загадочный. В его тощем деле, которое раскопал Артемий в покосившихся шкафах тесной зарешеченной каморки, занимаемой Дорой Вайсман, почти ничего нет о прошлой жизни Антония Станиславовича Кутько, рождения 1892 года, беспартийного, украинца, из мещан, недоучившегося студента. Посадили его будто бы за то, что на одной из вечеринок в Киеве, где он проживал с двадцатого года, пел украинские песни, не желая петь советские, евреев обзывал жидами, русских — кацапами и москалями. На свободу Кутько выпустили досрочно, местом жительства определили Константиновку, подписку о сотрудничестве с ГПУ дал с охотой, без принуждения. В качестве информатора показал себя активным, инициативным и политически грамотным.

Таковы были собственноручные записи бывшего начальника Константиновского РУГБ Соломона Жидкого. Обычной препроводительной выписки из дела Кутько Артемий в шкафах не обнаружил, поэтому более подробную информацию о прошлом техника Дудник рассчитывал получить из Харькова, куда направил соответствующий запрос. Но пока там раскачаются, пока то да сё, а дело делать надо. И Артемий решил присмотреться к этому Кутько со стороны.

Темнота — хоть глаз коли. На улицах ни фонарей, ни слабого света керосиновых ламп из закрытых ставнями приземистых мазанок. Над головою звездное небо, черными тучами висят в нем неподвижные деревья. Из тьмы зазоборья слышатся голоса невидимых жителей, занятых своими домашними делами. Вдруг тускло засветится четырехугольник раскрывшейся двери, колыхнутся ситцевые занавески и явят из света полуодетую фигуру женщины с медным тазом в руках, послышится короткий всплеск воды, прогремит цепью потревоженная собака. Иногда на лавочке у чьей-то калитки замерцают огоньки цигарок, зазвучит ленивый разговор.

Прохожие редки, идут, громко топая сапогами или сандалиями, чтобы в темноте не столкнуться со встречным.

Артемий шагает посреди улицы, по пыльной дороге, едва сереющей в свете звезд. Впереди, метрах в тридцати, то звучат по кирпичной мостовой равномерные, как у солдата, идущего в строю, шаги Кутько, то пропадают там, где такой мостовой нет. Тогда Артемий присаживается на корточки и вглядывается в темноту, пытаясь разглядеть высокую фигуру техника. Иногда это удается, но чаще всего нет. Однако присутствие его Дудник ощущает всем своим телом, и когда Кутько обнаруживается вновь, расстояние между ними остается прежним.

Где-то на половине пути Кутько закурил, и Дудника теперь вел за собой огонек его папиросы.

Конечно, Артемий мог бы и не сопровождать Кутько от завода до его дома, потому что еще днем прошел тем же путем, каким наверняка хаживает и сам Кутько, возвращаясь с работы. Но Кутько встречался с Всеношным, следовательно, кому-то докладывал о своем с ним разговоре в меловой балке и наверняка получил приказ дело как-нибудь замять. Не исключено, что Кутько по дороге встретится с кем-то, кто дал ему задание завербовать Всеношного в свою организацию. Если таковая существует. Во всяком случае, один Кутько Дуднику не нужен. Тем более, если судить по впечатлению, которое тот произвел на Артемия, разглядывавшего Кутько со стороны еще днем. А со стороны техник представлялся из той породы людей, которые, встав однажды на какой-то путь, идут по нему, все более ожесточаясь, не сворачивая до самой своей смерти. Такие даже под пытками ничего не говорят. Особенно, если им нечего предъявить в качестве доказательств их контрреволюционной, антисоветской деятельности.

Впрочем, если Кутько и встретится с кем, то в этой темноте все равно ничего не разглядишь. Но зафиксировать факт встречи — тоже не так уж мало. Поэтому Артемий продолжал следовать за Кутько, готовый в любое мгновение раствориться в темноте, упав в придорожную полынь-лебеду. Но до самого дома, где жил техник, ни падать, ни шарахаться в сторону не пришлось: Кутько ни с кем не встретился, шел, почти не останавливаясь, уверенно ставя свои длинные ноги на темную, но, надо думать, до мельчайших подробностей знакомую ему дорогу, так что малорослому Артемию приходилось на каждый шаг преследуемого делать два-три, иногда переходя на мелкую побежку.

И все-таки он не зря проделал этот путь. У калитки дома, где жил Кутько с миловидной женщиной, баюкавшей днем двойню в плетеной люльке, подвешенной к яблоне, техника ждали. Кто-то сидел на лавочке и курил. Кутько оборвал свой широкий шаг, остановился, произнес:

— Яка тэмна ничь. Така тэмна, що очи ничого не бачуть.

Дудник лег в лебеду, прижался к забору спиной шагах в двадцати от Кутько и неизвестного. Где-то совсем близко загремела цепью собака, Артемий замер, но собаке, видать, было лень бежать к забору и выяснять, кто там к нему привалился. Ей даже лаять не хотелось, и она, тряхнув головой, звякнула цепью — с нее довольно.

— Така ничь по усей Украйне. И днем така ж хмара, як и ничью, — произнес невнятный хлюпающий голос, будто человек говорил, засунув за щеку горячую репу.

— То так, то истинно так, — согласился Кутько и тоже закурил.

Сделав две затяжки, он заговорил быстрым полушепотом, так что Дудник, как ни напрягал слух, ничего расслышать не смог. Ему лишь однажды показалось, будто из торопливого бубнежа как бы выскользнула фамилия Всеношный и растворилась в тихом шорохе листвы, но голову на отсечение Артемий бы не дал, что именно эта фамилия была произнесена техником Кутько. Скорее всего, ему, Артемию, слишком хотелось услышать эту фамилию, как подтверждение своим подозрениям, и она таки прозвучала в его воображении.

Докурив, Кутько и незнакомец поднялись с лавки, и незнакомец произнес своим странным хлюпающим голосом:

— Побачимо, що воно и як зробится у дальнийшем, — перешел на другую сторону улицы и тут же пропал, и ни один звук не подсказал Артемию, в какую сторону пошел обладатель странного голоса.

Возле калитки огонек папиросы разгорелся у лица Кутько, осветив его нос, усы, бороду и часть руки, потом описал дугу и рассыпался на несколько искр в дорожной пыли, которые тут же и погасли. Скрипнула калитка, щелкнула задвижка, шаги утихли в глубине палисадника, стук в дверь, светлое пятно сквозь густой вишенник на миг вырвало из тьмы высокую фигуру, и все поглотила ночь, лишь звезды мерцали в вышине, будто переговариваясь друг с другом на непонятном языке.

Артемий продолжал лежать и слушать ночь. Как когда-то в деревне, когда еще были живы родители, лежишь, бывало, на траве возле потухающего костра и слушаешь треск цикад, бой перепелов, плеск рыбы на речном плесе, фырканье пасущихся лошадей и тихий шорох срываемой ими травы. И только Артемий вспомнил давно отшумевшие своей первозданной тишиной детские ночи, как тут же, будто прорвав плотину, зазвучали невидимые цикады, в черных тучах деревьев послышалось сонное воркование горлиц, а издалека донеслись уже привычные звуки день и ночь работающих заводов.

Показалось, что на другой стороне улицы что-то шевельнулось… Вот прошелестела потревоженная ногами упругая полынь. Точно: кто-то медленно вышел на середину улицы, постоял, прислушиваясь, потом быстро зашагал прочь. Артемий приподнялся на руках, вскочил, двинулся следом. Но на перекрестке двух улиц он потерял человека из виду, перестал его слышать и даже ощущать. Одно из двух: либо человек снова замер, выжидая, не появится ли кто, идущий по его следу, либо свернул, а куда свернул, непонятно. Ясно было лишь одно: человек этот осторожен, привык не доверять тишине и кажущемуся спокойствию.

Артемия Дудника охватил охотничий азарт погони. Он был уверен, что найдет человека со странным булькающим голосом. Если, разумеется, голос этот не поддельный, а натуральный, как следствие какого-нибудь природного или приобретенного изъяна. В небольшом городе такой человек не может оставаться незаметным, кто-нибудь из осведомителей наверняка знает этого человека.

Ну и… еще надо проверить, кто такой Дубенец, который в прошлом году познакомил Кутько с Всеношным. Но заводить дело на Кутько Дудник не стал. Он уже знал по опыту, что любой человек, так или иначе оказавшийся причастным к делу, попадет в разряд подозреваемых и обвиняемых. Если Дубенец действительно ни при чем, а просто был использован для установления контакта Кутько с Всеношным, то и пусть он так и остается ни при чем. Как и сам Всеношный.

Сушь, жара, духота.

Артемий застегнул штаны, глянул на лежащую на кушетке Дору, бесстыдно раскинувшую белые короткие ноги с маленькими, детскими, ступнями и редким черным волосом ниже колен, на ее впалый живот, недоразвитые груди с темными острыми сосками, торчащими в разные стороны, на рыжеватый лобок и темную складку кожи, к которой иногда так тянет его мужское естество, независимо от того, что это за женщина и какие виды она имеет на товарища Дудника.

Дора лежала с закрытыми глазами и не шевелилась. Ее слегка одутловатое лицо размягчилось, между полными губами блестела полоска влажных зубов, длинные черные ресницы подрагивали, по лбу и щекам скатывались крупные капли пота, пот блестел в ложбинке между грудями и на животе.

Еще минуту назад Дора стонала и дергалась всем телом под придавившим ее Артемием, вместе с нею стонали пружины старой кушетки, и казалось, что женщину захватил приступ падучей, который уже не остановить. Но все когда-нибудь заканчивается, утихла и Дора в разнеженной позе, точно выброшенная на песок русалка.

Артемий взял со стола, на котором стояла пишущая машинка, графин с водой, отошел к двери, наклонился, стал лить воду на шею и спину, вывернув мускулистую руку. Вода стекала прямо на деревянный пол и тут же пропадала в широких щелях. Дора сквозь ресницы наблюдала за Дудником и тихонько гладила руками бедра.

Обтеревшись серым вафельным полотенцем, Дудник стал натягивать на себя рубаху, стараясь не глядеть в сторону лежащей неподвижно женщины. В нем еще не остыла неожиданно охватившая его брезгливость к ее скользкому от пота жадному телу, но более всего к кислому запаху, исходящему от него, которым, казалось Артемию, он сам пропитался насквозь. Артемий знал: Дора ждет, что он, как это случилось в первый раз три дня назад, через несколько минут будет готов слиться с нею снова, и она старается не спугнуть его неосторожным словом или движением. И еще он знал, что не насытился торопливой любовью, но знание это почему-то злило его, заставляя упорно не смотреть в сторону кушетки и ожидающей новых ласк женщины.

Натянув рубаху и заправив ее в штаны, Артемий взялся за ручку двери и оглянулся. Дора смотрела на него как всегда пристально и почти не мигая.

— Одевайся, у меня работа, — произнес Артемий и вышел из каморки, где стоили шкафы с делами, сейф, стол с пишущей машинкой и два венских стула, где два окна и сама дверь были забраны толстыми железными решетками, где пахло мышами, бумажной пылью, потным женским телом и тем непременным запахом, который является следствием только что случившегося соития.

Дудник сел за свой стол, прикрыл глаза. Думать ни о чем не хотелось, тело охватила глухая ко всему окружающему истома. Перед глазами куда-то проплыло, покачиваясь на волнах, белое тело Доры. Артемию не было до него никакого дела. Вытянув ноги, свесив голову на грудь, он спал тихим сном праведника. Тело Доры уплыло, на его место надвигалось что-то темное и большое. Оно, это существо, произнесло хлюпающим голосом: "Ще не вмэрла Украина". Дудник знал, что голос этот принадлежит бывшему петлюровцу Яремному Роману Демьяновичу, механику воздушных компрессоров. Теперь за Яремным ведется почти круглосуточное наблюдение. На металлургическом за ним смотрит член партийного бюро завода Антон Прокопчук, когда-то воевавший в дивизии Щорса, и профсоюзный активист Федор Беспалый, тоже, как и Яремный, специалист по компрессорам. А за домом, где Яремный снимает комнату, наблюдает сосед, одноногий Степан Гова, бывший политрук Отдельной рабочей донецкой дивизии имени товарища Голохвастого, принявшего смерть от казацкой шашки. А всю сегодняшнюю ночь Артемий кружил по городу за Яремным, но кружение это ни к чему путному не привело: то ли бывший петлюровец засек за собою слежку и теперь водил Дудника за нос, то ли он был настолько осторожен, что считал не лишним лишний раз подстраховаться.

Артемий спал, но и во сне продолжал жить своей тревожной явью, а иногда думать и рассуждать, но отрывочно и беспорядочно. Он не слышал, как в его кабинет входила Дора, смотрела на него каждый раз подолгу остановившимся взором и тихо выходила вон, оставляя дверь полуоткрытой.

Когда Артемий через час проснулся, он уже твердо знал, что Яремного и Кутько надо брать, что если даже у них и есть какая-то организация, то без них она развалится тотчас же. К тому же, как водится, главари подобных организаций в целях конспирации все сведения о своих людях держат при себе, и как только главари исчезают, рвется связь между ее членами, и, напуганные арестами, члены эти прекращают всякую деятельность. Более того, становятся наиболее ревностными работниками на ниве социалистического строительства, как бы пытаясь загладить бывшие и не состоявшиеся преступления. Так пусть они и работают.

Лето давно перевалило за середину. С Балтики на Ленинград все чаще наплывали косматые серые облака, походя сеяли мелким дождем, спеша на лесные и болотистые просторы Вологодчины. И точно такие же однообразные и серые, как эти облака, тянулись для Василия Мануйлова последние дни пребывания в больнице. Даже ежедневные посещения его Марией не окрашивали дни в радостные тона. Они, эти посещения, вносили тревогу в его существование, требовали каких-то решений, а в нем угнездилась с тех самых пор, когда его вторично выгнали с рабфака, неуверенность в себе, казалось, что любое его решение и даже задумка обречены на неудачу. Не хотелось, чтобы и эта черноглазая смешливая девчонка вступила вместе с ним на тропу, которая никуда не ведет. В то же время Василий как никогда ощущал острую необходимость в чьем-то участии или даже просто присутствии возле себя кого-то, кому он мог бы довериться. И лучше, если этим человеком будет женщина. Ему казалось, что, поскольку сам он не способен на что-то путное и его всюду подстерегают одни неудачи, если он доверится другому, тогда все может перемениться. Может быть, Мария и есть та женщина, тот человек.

Но, глядя на Марию, он не находил ни слов, ни желания говорить с нею о своих сокровенных мыслях и мечтах. Да и ей, казалось ему, не нужны были никакие слова, кроме слов о его любви к ней и благодарности за то, что она для него сделала. Нет, она ничего не требовала, но стоило взглянуть в ее распахнутые глаза, ощутить ее робкие прикосновения к нему, увидеть неожиданные слезы, чтобы понять ее простенькие мысли и желания. А, с другой стороны, зачем ему какие-то сложности, когда жизнь проста, как осенний дождь, если его попытки проникнуть в мир, где люди живут совсем не так, как живет сегодня он сам, ни к чему не привели? Да, в том мире есть какие-то большие цели и желания, там должны обретаться умные и красивые женщины, которых хочется слушать и находить отзвук в своей душе на их слова и мысли, которым и самому хочется говорить все и слышать отзвук другой такой же, как и у тебя самого, души. Должны быть такие женщины, но есть ли они в действительности? Не выдумал ли он их в своей тоске? Ведь вот же Наталья Александровна… — и умна, и начитана, и говорит — заслушаешься, а мысли такие же, как у всех, маленькие, то есть не идущие дальше того, что обретается перед ее глазами, хотя с ней, конечно, было интересно. Так, может быть, не стоит и искать? Может быть, достаточно того, что рядом есть женщина, просто женщина — и все? Потом дети, потом… И где он найдет такую преданность, такую любовь, как у Марии? Разве не это самое главное, самое ценное в подруге жизни? А любовь… Раньше женились по воле родителей — и ничего, жили, и даже очень неплохо. Хотя бы его отец с матерью… Да и тысячи, миллионы других мужчин и женщин… Чем он лучше?

Василию только что сделали укол, после которого необходимо лежать. И он лежал, вытянувшись, закрыв глаза, худой, с обросшим рыжеватым волосом лицом, неподвижный. Мария сидела возле его постели, держа Василия за руку. Он чувствовал трепет и тепло ее маленькой руки, и от этого на душе у него было так покойно, как еще никогда раньше.

Он открыл глаза и увидел глаза Марии, наполненные влагой. В них светилось такое сострадание к нему, Василию, что в груди его что-то вспыхнуло, обдав тело горячей волной, и он, неожиданно для себя, произнес:

— Ты вот что… Маня… выходи за меня замуж.

И едва он произнес эти слова, Мария всхлипнула и уткнулась головой ему в худую грудь, забыв о том, что порядочной девице положено поломаться какое-то время, а уж потом согласиться, и то будто бы без особой охоты, а как бы из одной только жалости.

Конечно, думала Мария, стоя на задней площадке трамвая и еще раз переживая случившееся, Василий мог бы найти для нее слова и поласковей, рассказать, к примеру, как он ее любит, что не может без нее жить ну ни минуточки, — и много мог произнести еще всяких нежных слов, а не просто так ляпнуть: "Выходи за мяня замуж", на свой белорусский лад огрубляя и коверкая русские слова. При этом смотрел на нее как-то не так, как смотрят в кино на своих возлюбленных настоящие мужчины. Правда, в кино мужчины объясняются в любви не в больничной палате, лежа на железной койке, и не такие худющие, с хриплым и неровным дыханием, а совсем в других местах, здоровые, сильные и, чаще всего, военные.

И поцеловал Василий Марию на прощанье тоже как-то не так, как целуют в кино и как самой Марии в девичьих ее грезах представлялся первый поцелуй возлюбленного, а просто ткнулся в щеку колючим подбородком и отпрянул тут же, точно ожегшись о горячую сковородку.

Все было не так, но, вместе с тем, она вот-вот станет замужней женщиной, у нее будет свой дом, дети и все остальное, что положено в таких случаях. А что Василий говорит как бы не совсем по-русски, что он неотесанный и не имеет понятия о приличном с женщиной обхождении, так это поправимо: как только он женится на ней, так она сразу же возьмет его в руки и воспитает так, как положено, чтобы не краснеть с ним на людях и в приличном обществе. Уж кто-кто, а Мария многое повидала — и приличных людей в том числе, — поэтому имеет полное понятие о том, что такое жизнь и как в ней нужно устраиваться. Васька еще спасибо будет говорить ей за то, что она выйдет за него замуж, потому как другая бы и внимания не обратила на такого неотесанного парня, как он.

Еще не выйдя за Василия замуж, Мария уже смотрела на него, как на свою собственность, которой она имеет право распоряжаться по своему усмотрению. И все же было обидно, что самое главное событие в жизни произошло так обыкновенно, можно сказать, по-деревенски. Только и разница, что деревенские сперва потискают девку в темном углу, полапают ее за всякие места, как какую-нибудь телушку на сельском торжище, а уж потом, если девка самостоятельная и не поддается на ухаживания и приставания, уж тогда только предлагают замужество и засылают сватов.

В общежитии Мария выплакала на упругой груди Зинаиды и свою большую радость, и свое маленькое горе.

— Дура ты, Манька, — неожиданно грубо оборвала ее причитания Зинаида и, отстранив Марию, встала с кровати, на которой они сидели. — Какие тебе еще нужны слова? Какое такое выражение глаз? Какой еще такой необычный поцелуй? Что он — артист какой-нибудь? Да я б на месте Васьки еще бы ой как призадумалась, прежде чем говорить даже и такие слова. С чего бы это, подумала бы я, порядочная девка поперлась в больницу к почти незнакомому ей человеку? Может, она какая-нибудь ненормальная? Может, больная даже? Мало ли чего не бывает. Женишься на такой, а потом всю жизнь не развяжешься, — сердито выговаривала Зинаида, ходя взад-вперед по узкому проходу между койками, при этом красивое лицо ее горело, зеленые глаза сверкали едва сдерживаемым гневом, в то время как руки были царственно сложены на груди, будто не давая Зинаиде взорваться и рассыпаться на части.

— Да я так просто, — хлюпнула носом Мария, с испугом следя за Зинаидой. — Обидно все ж таки.

— Обидно ей, видите ли! Радуйся, что хоть такие слова сказал. Ну, кто ты для него такая!? Красавица? Нет. Образованная? Тоже нет. Ума много? Не заметно что-то. Так с чего тебе всякие красивые слова говорить? Что сказал, то и сказал. Теперь держи его подле себя и на шаг не отпускай, а то раздумает еще чего доброго… Или я возьму да и отобью у тебя твоего Ваську. Из спортивного интереса.

Зинаида усмехнулась полными губами и с презрением глянула на Марию, съежившуюся на койке.

— Зин, ты чего? — жалобно вымолвила Мария, подняв к подруге зареванное лицо, на котором не было заметно ни то чтобы обиды, но и понимания того, что ей только что сказали.

— Ничего! — отрезала Зинаида. — Давай лучше ужинать. Сегодня твоя очередь готовить. — И тут же легла на койку, взяла в руки журнал "Работница" и принялась рассматривать фотографии.

Зинаида и сама не могла объяснить себе вдруг нахлынувшей на нее досады и злости. Делая вид, что рассматривает журнал, она думала, что вот Мария — и не красавица, и слезливая, и глупая, а нашла-таки свое счастье, выплакала его, высидела у постели больного Василия. Почему же ей, Зинаиде, так не везет с любовью? Почему все парни, какие до сих пор встречались, кажутся ей какими-то не такими: неинтересными, грубыми, неотесанными?

Ей-то самой какого рожна надо? И ведь никто даже ухаживать за ней по-настоящему не пытался. Или сразу же отходят в сторону, будто она заразная какая, или, наоборот, начинают приставать, как к той уличной девке. Что в ней такого, что никто не может разглядеть, какая она не только красивая, но и умная, чуткая, добрая? Может, в самом деле, пойти учиться? Уж ей не раз предлагали. И не выгонят, как того же Ваську Мануйлова, по причине неправильного социального происхождения: у ней-то происхождение самое правильное. А что? Не хуже других бы выучилась. Правда, долгое это дело — учиться. С другой стороны — делать-то все равно нечего…

А Василий, проводив Марию, вернулся в палату и обессиленно лег на свою койку, бездумно уставившись в потолок. На душе пусто, отчего-то хотелось плакать. Упорно держалось такое ощущение, будто он только что похоронил близкого ему человека, может быть, часть самого себя похоронил, предложив Марии выйти за себя замуж. Не ожидал он, что так оно получится, как не ожидал, что именно сегодня сорвутся с языка слова, которые в отсутствии Марии повторял не раз в своем воображении, а едва увидев ее, всякий раз начинал ощущать непонятную скованность и апатию. То ему казалось, что виной всему его болезнь, то неудавшаяся жизнь, то собственная ожесточенность.

Что мечта о своем инженерстве так и осталась мечтой, Василий старался не думать. Не то чтобы он надеялся поправить дело в будущем, а просто не думать было проще. Слишком много он об этом своем инженерстве думал, представляя себя в разных, самых распрекрасных видах и положениях, чтобы начинать все сначала. Да и Мария как-то незаметно заслонила несбывшееся прекрасное будущее своим каждодневным присутствием в палате, наводя его на мысль о будущем совершенно другого рода.

Что ж, пусть будет другое будущее. Не вечно же ему казнить самого себя за то, в чем он совершенно не повинен. Пусть будет просто работа, к тому же не самая худшая из всех известных ему работ; пусть будет Мария и дети, то есть семья, — и это будущее тоже, если разобраться, не самое худшее. Не всем же быть талантливыми инженерами и учеными. Модельщики талантливые нужны не меньше. А может, у него и таланта никакого нет, а выдумала талант Наталья Александровна: лестно ведь, когда у тебя хотя бы один ученик талантливый. А так ли уж нужен талант, чтобы стать первым учеником в своей деревне? И даже в районе? Кое-какие способности — за глаза хватит. А коли нет особого таланта и ты ничем не отличаешься от других, так и живи, как живут остальные.

Итак, решено: как только выйдет из больницы, сразу же и распишется с Марией. И заживет новой жизнью.

Свадьбу, не шибко роскошную, сыграли в конце августа, через пару недель после того, как Василий выписался из больницы. От профкома завода "Светлана" Мария получила четырнадцатиметровую, о два окна, комнату на втором этаже в недавно построенном щитовом, шлако-опилко-набивном двухэтажном доме. Дом стоял в глухом переулке. Переулок одним концом выходил на Лесной проспект, другим упирался в частные домишки за аккуратными заборами, за домишками лежал лесопарк Сосновка. Неподалеку строились еще несколько домов и школа-девятилетка, и этот факт говорил о том, что район будет расти, людей прибавится, следовательно, и детей тоже. Правда, отсюда, с нового места жительства, Василию не просто добираться до своего завода — на двух трамваях с пересадкой, зато Мария может ходить на свою "Светлану" даже пешком.

На свадьбу и одновременно новоселье пригласили только самых близких людей. У Василия таковым оказался лишь Сережка Еремеев. Все остальные друзьями были до тех пор, пока Василий ходил в передовых рабочих, учился на рабфаке и его бедняцко-крестьянское социальное происхождение ни у кого не вызывало сомнений. Как только из-под Василия выдернули эту его положительную социальную основу, так от него отшатнулись практически все. А на новом месте работы Василий друзьями обзавестись не успел: стал слишком разборчиво относиться к людям, не доверял первому впечатлению, боясь ошибиться.

Так вот и получилось, что в основном приглашенные были со стороны Марии. Среди них незамужние подруги по общежитию и работе да две сестры с мужьями: Катерина, дочь старшего брата Михаила, да Вера, старшая сестра Марии. Ну, попили, поели, потанцевали под патефон, покричали, как водится, "Горько!"

Василий весь этот вечер не отходил от своей молодой жены, танцевал только с нею и старался не смотреть на других девушек, особенно на красивую Зинаиду…

И как это он не разглядел ее в самый первый раз, в ту давным-давно прошедшею новогоднюю ночь? Вот ведь — не разглядел. А все, пожалуй, потому, что не остыл к тому времени от неистовой любви Натальи Александровны, стояла она у него перед глазами, смотрела ему в душу укоризненно и не отпускала от себя ни на шаг. Да что теперь об этом!

Когда гости разошлись, оставив молодых одних, Василий вместе с Марией битых два часа мыли посуду, отчасти подаренную, отчасти собранную у соседей, и только после уборки своей убогой комнатенки, которая, впрочем, казалась им чуть ли ни дворцом, Мария постелила на полу два ватных матраса, выданные ей в общежитии по случаю замужества, накрыла их простыней, положила сверху две пуховых подушки, разделась, побрызгалась духами, влезла в ночную рубашку, обшитую тонкими кружевами, и легла, укрывшись стеганым одеялом в кружевном пододеяльнике.

Вроде бы все Мария сделала, что положено сделать молодой жене к первой брачной ночи, — Василию не к чему придраться. Конечно, хорошо бы иметь никелированную двуспальную кровать с пружинной сеткой и блестящими шарами по краям, но за какие шиши ее купишь? А если разобраться, Василий сам виноват, что не подумал заранее о женитьбе, не накопил денег, думал лишь о своей учебе и книжках. А с книжек сыт не будешь. Мария же свое приданное принесла: и квартира ее, и постель, и посуда. Василий в дом еще не принес ничего.

Мария вздохнула и прислушалась: дом замер, он будто прислушивался к тому, что творится в комнате молодоженов. А у молодоженов ничего такого и не творилось. Мария лежала тихо, как мышь, ждала Василия, понесшего на помойку скопившийся мусор. А Василий все не шел и не шел.

Василий, между тем, не спешил. Выбросив мусор, он долго стоял под раскидистой сосной, курил и смотрел в небо, усеянное звездами. Сюда почти не доносились звуки большого города, разве что басовитые гудки кораблей, проходящих по Неве под разведенными на ночь мостами, да приглушенный стук колес поезда с недалекой железной дороги.

Опять вспомнилась Наталья Александровна, их долгие ночные разговоры. Наталья Александровна умела совмещать несовместимое: страстную любовь и любопытство ко всему новому, хотя любопытство было, как он теперь понимал, чисто женским: кто, с кем и почему — и все из прочитанных книжек — и как это совмещается с действительностью? Как-то у него совместится с Марией…

Впрочем, Василий уже знал, что умных разговоров не будет. В больнице он пробовал рассказывать Марии о прочитанных книгах, о том, что делается в стране, о чем сам узнавал из радиопередач и газет, которые приносили в палаты, но Мария слушала его рассказы и рассуждения вполуха, на лице ее и в круглых черных глазках читалось сдерживаемое желание зевнуть.

Что ж, умные разговоры между мужем и женой — не самое главное. Помнится, отец с матерью обходились не только без умных разговоров, но и почти без слов: каждый знал свои обязанности, обсуждать которые не было никакой нужды, каждый понимал другого с полувзгляда, с полужеста. А умные разговоры… Умные разговоры можно вести с друзьями, с товарищами по работе. С самим собой, наконец.

Поднявшись на свой этаж, Василий по пояс умылся над раковиной в общей кухне, где стояли неказистые столы с керосинками и примусами на них и полками над ними, где оставалось пустое место для их с Марией кухонного стола. Затем по темному коридору, куда выходили двери еще трех квартир, прошел, стараясь не топать, в свою, угловую, запер дверь на задвижку, разделся в темноте, нащупал постель, молодую жену, пугливо прижавшуюся к стене, откинул одеяло и лег рядом.

Началась семейная жизнь.

Утром Мария ушла на работу, а Василий, которому предстояло через несколько дней ехать по профсоюзной путевке в санаторий для окончательной поправки своего здоровья, остался на хозяйстве. Вчера Сережка Еремеев подарил ему набор самых необходимых столярных инструментов, сделанных собственноручно, и Василий только сейчас, оглядывая свою пустую комнату, где стояло четыре подаренных же родственниками Марии табуретки и на скорую руку сбитый из досок длинный свадебный стол, оценил Сережкин подарок по достоинству. Судя по всему, мебель придется делать своими руками: и потому, во-первых, что в магазине не купишь по причине отсутствия таковой, и потому, во-вторых, что деньги на мебель появятся не скоро. Правда, есть талон на двуспальную железную кровать с пружинной сеткой. Однако очередь на нее подойдет не ранее как через месяц-два, а до тех пор спать придется на полу… Но долго жить без мебели нельзя: ни одежду положить-повесить, ни посуду убрать. В деревне практически вся мебель сделана руками отца. Что ж, у него, Василия, руки не хуже.

Вспомнилась ночь, напряженное тело Марии… Вся и слава, что девственница.

Василий закурил и принялся разбирать стол, чтобы смастерить из досок верстак, а уж на верстаке кухонный стол и полки, потом сделать и стол обеденный, сделать по всем правилам, то есть таким, какой видел как-то в комиссионном магазине: круглая столешница, резные ножки, ящички по всему периметру стола — клади, чего хочешь! — а внизу резные же перекладины, чтобы ставить ноги.

Пока разбирал доски да выдергивал гвозди, взопрел, почувствовал слабость и головокружение. Раскатал постель, прилег. Тело качало, как на деревенских качелях; качался, заваливаясь набок, потолок. Слаб он еще, работник из него пока никакой. Может, и с женитьбой надо было повременить. Вздохнул: что сделано, то сделано, назад не повернешь.

Отлежавшись, Василий принялся за верстак. Чертежи ему не нужны, свой рабочий верстак знал на ощупь, с закрытыми глазами. Правда, такой не получится: нужна доска-сороковка, а у него только дюймовка, но не на век же… Главное, чтобы можно было строгать и пилить… Да, вот еще что: надо будет сказать Марии, чтобы попросила в профкоме досок на шкаф, комод… ну и еще там, что получится. Полкубометра хватит, а обрезки и стружка пойдут на топку печи-голландки в зимнее время.

Чудно: он, Василий, женатый человек. Месяц назад и в голову подобное не приходило. То есть приходило, но как-то не серьезно, как нечто далекое и почти нереальное. Неужели семья — это все, что ему предстоит? Неужели роль мужа и отца заменит ему все остальное? А Мария — всех женщин, какие есть на белом свете?

Странно: совсем недавно он был совершенно свободен, словно бежал по широкому полю, мог повернуть и туда — к реке, и сюда — к лесу, а прибежал… Куда он прибежал? В пещерку, в норку, у которой один вход и один выход: туда и обратно, туда и обратно… И так всю жизнь? Тащить в норку по зернышку, вытаскивать наружу мусор… Он будет стареть, ему стыдно будет показаться перед теми, кто в него верил и кому он наплел три короба всяких небылиц о своей расчудесной будто бы жизни. Он никогда не сможет, например, встретиться с Натальей Александровной: и потому, что обманул ее надежды, и потому, что удрал от нее, будто мелкий воришка… Люди совершают подвиги, становятся передовиками и ударниками, инженерами, летчиками, учеными, а он… а ему осталась только его норка.

Василий оглядел комнату, вздохнул судорожно, точно малый ребенок после отцовой порки, и подумал, что слишком часто он стал вздыхать. Вспомнил: Мария наказывала ему сходить в продмаг и отоварить карточки, да протереть пол сырой тряпкой. А какой у нее при этом был вид! Такой вид, будто она не в женщину превратилась этой ночью, а в столбовую дворянку из пушкинской сказки о Золотой рыбке.

Утром-то он как-то не обратил на это внимание, а сейчас вот вспомнил, и на душе стало так муторно, так тошно, хоть беги отсюда куда глаза глядят…

Весь день Василий возился по дому, увлекся даже, и если бы не слабость, мог бы сделать вдвое и втрое больше. Чтобы ни о чем не думать, все время напевал любимую:

Выходные дни — в отсутствие Василия — Зинаида проводила у Марии, ночевала у нее, вместе ходили в продмаги отоваривать карточки, готовили и стирали, гуляли в близлежащем сосновом лесу, собирали грибы-ягоды. В комнате вокруг печки-голландки, одним толстым боком протиснувшейся в их комнату, а другим в соседнюю, где живет тихая маленькая женщина, висят-сушатся, будто бусы на толстой бабе, оранжевые лисички, бело-коричневые боровики, в эмалированной кастрюле под незаконченным Василием столом томятся под смородиновым и дубовым листом рыжики и маслята, на окне стоят банки с брусничным и черничным вареньем…

Представлялось Марии, что вот приедет Василий, она, его жена, нальет ему лафитничек водки, положит на тарелку соленых грибков, Василий выпьет, крякнет, станет закусывать… А кто для него старался-то? Не может он этого не заметить и не оценить, не может он не видеть, как она его любит. А увидит, и сам полюбит.

Все мысли Марии, пока Василий лечится в Кисловодске, о нем да о нем: как он там? с кем? что ест? о чем думает? вспоминает ли о ней? Мария даже не замечала, что о чем бы ни заходила речь у нее с Зинаидой, все непременно свернется на Василия, на то, что он любит, а что нет, что говорил по тому или иному пустяковому поводу. Ни мировая революция, ни сплошная коллективизация, ни пятилетки, ни промфинплан и ударничество, ни война в Китае и забастовки пролетариата на Западе — ничто Марию не трогало и не интересовало. Только Василий, только его она ждала, им жила и дышала. А он, как уехал, так от него ни полстрочки, ни полслова, будто и жены у него нету.

Зинаида — та лишь поглядывала на Марию с участием и жалостью, качнет иногда своей красивой белокурой головой, вздохнет украдкой: ей бы такую любовь, ан нет, не трогают ее ни обольстительные мужские речи, ни их жадные, щупающие и раздевающие взгляды. Пусто и холодно на сердце у Зинаиды, и самой от этого холодно и неуютно. Но посмотрит на фотокарточку Марии и Василия, сделанную сразу же после Загса, представит себя на месте подруги — и защемит в груди, будто потеряла заветное материнское колечко. Или еще что, дорогое и теплое.

Не хотела Зинаида, сама не зная почему, встречаться с Василием в день его приезда, который приходился на вторник, да Василий нагрянул нежданно-негаданно в воскресенье утром, когда они только что встали, ходили по комнате в халатиках, ждали, когда закипит на керосинке чайник. А утро было дождливое и ветреное, глянешь в окно — там облака летят над самой крышей, и не облака даже, муть какая-то серая, из мути этой сеет и сеет. Из дому нос высовывать не хочется. Ничего не хочется. Скучно.

И тут вдруг — на тебе: Василий собственной персоной, поправившийся, помолодевший. Да еще с букетом диковинных южных цветов, да с полной сумкой южных фруктов: винограда, слив, яблок, груш, персиков. Персики Зинаида и Мария видели впервые, все щупали их шерстистую кожуру, разглядывали на свет, охали-ахали, боялись есть.

Зинаида понимала, что все это богатство Василий вез для Марии, и все же впервые ей было тепло у чужого огня, впервые захотелось, чтобы и ей выпало такое же счастье. А как обмерла она, когда Василий, поцеловав Марию, ткнулся ей в щеку своим колючим подбородком. На Зинаиду пахнуло табаком и еще чем-то незнакомым, мужским, заставившим сердце сначала сладко замереть, а потом забиться сильнее, как до того оно никогда еще не билось. И уже надо бы уходить, а уходить все не хотелось, да и Василий так интересно рассказывал про неизвестные края, про тамошних людей, их нравы и обычаи, про горы и бурные реки, про южные леса и степи, про то, где останавливались Пушкин и Лермонтов, где последний стрелялся с Мартыновым и был убит. Хорошо рассказывал, с жаром, и Зинаиде все казалось, что рассказывает он не Марии, а ей, Зинаиде, и что едва она уйдет, как Василий тут же и замолчит.

А уходить все-таки надо. Да и Мария поглядывает на нее как-то не так, хмурится, когда Василий обращается к Зинаиде, и молчит, лишь потчует своего мужа, подкладывая ему на тарелку то одного, то другого.

Ревнует, что ли?

Зинаида поднялась из-за стола, засобиралась. Мария попыталась удержать, но видно было, что с трудом сдерживает нетерпение и радость свою, оттого что вот-вот останется наедине с Василием. И глаза сразу засияли, и торопливо стала собирать пакет с фруктами для девчонок из общежития, с которыми работает в одной бригаде. Получился персик на троих, по груше-яблоку на двоих, пару кистей винограду да бутылку самодельного вина, густого и темного, как кровь. Так ведь девчонкам попробовать — и то праздник.

Вышла Зинаида из дому, вышла под дождик, раскрыла зонт, огляделась: серо, мокро и неприютно. Подняла голову: в окне угловой комнаты на втором этаже плотно и непроницаемо белеет кружевная занавеска, за которой остались вдвоем Мария и Василий.

Василий… Нет, больше она, Зинаида, сюда ни ногой. Пусть живут, пусть Мария будет спокойна за свое будущее, а ей, Зинаиде, идти своей стежкой-дорожкой. Да и… надо было раньше думать, раньше решать, раньше заботиться о самой себе. А теперь что ж… теперь не воротишь. Учиться, потом… потом, конечно, замуж. Вот так-то.

И Зинаида решительно зашагала к общежитию.

Едва за Зинаидой закрылась дверь, Василий сник и, пряча от Марии разочарование, принялся помогать ей убирать со стола. Зато Мария стала торопливо, перескакивая с одного на другое, рассказывать ему обо всем, что волновало ее, пока мужа не было дома: о новом мастере участка, новых расценках на те или иные операции по сборке лампочек, о слухах, будто вот-вот отменят карточки и случатся еще какие-то важные перемены.

— Из дому письмо прислали, — говорила она, очищая тарелки от остатков пищи. — Отец пишет, что собирается приехать в Ленинград, повидать своего зятя. Я писала ему, что ты долго болел, поэтому тебя после болезни послали долечиваться в санаторий… — Всплеснула руками: — Ой, я даже и не знаю, как его встречать и где он будет жить! Он у меня строгий, все ему не по нем. Беда-а.

А Василий, слушая Марию, думал:

"Собственно говоря, чего ты съежился? Зинаида — это… Красивая жена — чужая жена. Да. А Мария… Чего тебе надо? Она тебя любит? Любит. И не предаст, чтобы с тобой ни случилось. Это надо ценить. А что неграмотная, так… Мне с ней рацпредложения свои не обсуждать. И вообще…"

Он вспомнил, как тосковал по жене в Пятигорске, по ее маленьким ласковым рукам. Оттуда, издалека, Мария казалась какой-то другой, она лепилась в его воображении из той девчонки, которую он впервые увидел в поезде… — даже еще и не увидел, а только услышал ее колокольчиковый смех, — из той девчонки, что проявилась из туманного забытья, склоненная над его больничной постелью… Куда это все подевалось?

Казалось, месяц, проведенный ими в разлуке, сделал их чужими, далекими. Они искоса присматривались друг к другу, каждый ждал чего-то от другого: каких-то слов, каких-то неуловимых знаков. А нужные слова на язык не шли, знаки не различались за суетой и торопливостью вынужденных движений. Василий поправился, посвежел, внешне напоминал прежнего. И все-таки это был не тот Василий, которого Мария впервые увидела в поезде Москва-Ленинград, с которым потом встречала новый год. Тот Василий, оборачиваясь на ее смех, смотрел на нее изумленными глазами, вокруг рта его собирались добродушные складки. А этот… этот тускнел и отворачивался, точно Мария позволяла себе смеяться при покойнике. То ли он там, в неведомом Кисловодске, встретил какую-нибудь шлюху, то ли жалеет, что женился.

Перемыли посуду, Василий вытирал полотенцем тарелки и чашки, ложки, ножи, вилки. Разговор заглох сам собою, Мария клонила голову книзу. Василий догадывался, что прячет от него мокрые от слез глаза. Мучился виною, хмурился. Думал: "Вот сейчас, как только закончим, обниму, а там само все рассосется…"

В коридоре затопало решительно и весело, послышались голоса, в дверь постучали.

— Открыто! — крикнул Василий, оборачиваясь.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Сережка Еремеев: рот до ушей, белые зубы сияют так, будто намазаны маслом, задорный нос вздернут под самые ресницы, черный прорезиненный плащ усыпан бусинками дождя, которые празднично сверкают и переливаются, как и родниковые глаза хозяина, в свете шестидесятисвечевой лампочки.

Василий аж задохнулся от нечаянной радости, уронил ложку и кинулся к другу, стал тискать его и кружить по комнате. Мария, глядя на них, робко позванивала колокольцами смеха, вытирая передником мокрые глаза. Она тоже обрадовалась приходу постороннего человека: этот приход должен был оттянуть что-то, чего она боялась и что должно было наступить, едва им с Василием нечем будет заняться.

— А я вхожу в трамвай — Зинаида! — рассказывал Сережка, весело похохатывая. — Откуда? От Марии. Василий, говорит, вернулся из санатория. Я ноги в руки и к вам. — И Сережка вынимает из бездонных карманов плаща бутылку водки, круг колбасы и шоколодные конфеты. Поясняет: — В коммерческом купил. Вот тут, на углу. — И Марии: — Ты не суетись, Мань. Я сыт, вы тоже, как я понял, успели подкрепиться. Спешить мне некуда, подождем до обеда.

— Да ты попробуй хотя бы винограду, — угощала Мария. — Или вот персика. Небось, и не видел таких фруктов-то. Или вот вина выпейте с Васей…

Сережка сбросил плащ, повесил на гвоздь, вбитый в дверь, глотнул красного вина из граненого стакана, почмокал, поглядывая на притихшую Марию, допил остальное и потащил Василия на лестничную площадку курить. Мария кинулась за ними с вязаной кофтой в руках.

— Вась! Одень, простынешь. — Накинула Василию на плечи, робко, всего на мгновение прижалась к его спине, оттолкнулась, вернулась в комнату. Уши горели будто обожженные.

Сережка уехал поздно, Василий все удерживал и удерживал его. Выпили бутылку водки, потом бутылку вина, пообедали и поужинали, вспоминали общих знакомых на Путиловском, Сережка рассказывал, какие изменения произошли на заводе, звал вернуться.

— Нет уж, — покачивал Василий головой. — У нас, в деревне, не принято возвращаться на пепелище. Говорят, сгорел один раз, сгоришь и другой. Строятся на новом месте. А на старое кто-нибудь найдется.

— Ну, смотри. Кого-кого, а тебя бы приняли. Вспоминают. Вроде и времени немного прошло, а люди переменились. Уже нет той злости, что была раньше. Перегорели, что ли… Да и партийное начальство другое. И комсомольское тоже. А новая метла, известное дело, по-новому метет.

Проводили Сережку до трамвая. Домой возвращались под тихий шелест дождя по туго натянутому зонту. Василий одной рукой держал зонт, другой крепко прижимал к себе Марию. Не доходя до дому остановились под разлапистой сосной, Мария обвила шею Василия руками, почти повисла на нем, едва касаясь земли носками ботиков, жадно припала к его губам, тихонько всхлипывала от волнения и пережитого… И все страхи ее сразу же ушли в сторону, да и у Василия на душе помягчало, пропала скованность и неуверенность в себе, которые частенько охватывали его душу после изгнания с рабфака. И Мария казалась ему другой, повзрослевшей, что ли, поумневшей.

Нацеловавшись под дождем, вернулись домой, быстро разделись и в постель — и все будто бы стало на свои места: не о чем задумываться, не о чем жалеть.

Через два дня Василий пошел на работу, вечерами возился в квартире, мастерил мебель. Жизнь вроде стала налаживаться, в работе забывалось все, что казалось не похожим на то, что ожидалось, он втянулся в некое безостановочное движение, которое отнимало мысли и желания, а Мария была необходимым элементом этого движения.

Сама Мария видела свою жизнь после возвращения Василия из санатория по-другому и часто, оставаясь дома одна, когда ей во вторую смену, а Василию — он-то постоянно в первую, плакала и молилась, глядя на белую кружевную занавеску, закрывавшую половину окна. И вспоминалось ей ее безрадостное детство, и как молилась она, убегая из дому, когда обидит мачеха. Бывало, бежит под дождем или снегом, едва одетая, бежит через лес в деревню, к тетке Полине и старшему брату Михаилу, искать защиты и утешения и просит боженьку, чтобы тот помог ей в ее горе. Тогда она верила, что живет на небесах добрый дедушка-Бог, который поможет непременно, только надо молиться истово и долго, а не кое-как, потому что просят у него многие, но помогает он лишь тем, кто очень его любит и очень его просит, а ленивым не помогает. И едва Маняшка переступала порог братниной избы, так сразу же попадала в другой мир — в мир ласки и добра, тепла и света. Значит, вымолила, выпросила, боженька смилостивился над сиротой, дал ей утешение.

И нынче Мария слова молитв произносит почти те же, и плачет теми же слезами, но не крестится, да и в существование доброго дедушки-Бога веры уже той, детской, нет: бог представляется жестоким и злым стариком-свекром, тугим на оба уха. И бежать ей на этот раз некуда, никто ее нигде не ждет, никто не приласкает и не пожалеет. Вот разве что Зинаида… Но и та как-то отодвинулась от нее, будто только и ждала, что Мария выйдет замуж и уйдет из общежития, чтобы самой начать новую жизнь. И таки начала: с первых дней сентября пошла в школу рабочей молодежи, учится, даже на работе не расстается с учебниками, все читает да зубрит, будто от этого станешь умнее или богаче.

«Боженька, миленький, — молится Мария, закончив уборку и готовку, глядя в пасмурное окно заплаканными глазами. — Если он завел себе зазнобу — уведи ее от него, если в мыслях своих у него против меня есть что-то неладное, научи его, чтобы ни о чем не думал он, кроме меня, и никого не хотел, и ни на кого не глядел. Сделай так, чтобы он меня полюбил, а уж я буду стараться для него во всем, потому что нет мне без него никакой жизни». И временами казалось ей, что кто-то там, в этом пасмурном окне, шевелится, прислушиваясь к ее словам, и вот придет Вася, улыбнется и скажет… скажет что-нибудь хорошее, ласковое, и будет целовать ее, целовать, как в день своего приезда из санатория… под дождем.

Но Василий приходил с работы хмурый, чем-то озабоченный, чмокал ее в щеку, ел и тут же становился за верстак, строгал доски и что-то напевал про себя, на нее, Марию, почти не обращая внимания. А если она работала во вторую, он встречал ее, и они молча шли домой по темным улицам, иногда останавливались под сосной, целовались, но совсем не так, как в прошлый раз.

Преподавателю русского языка и литературы на вид лет сорок. Высокий, нескладный, подслеповатый, в круглых очках в железной оправе на широконоздром носу. Бородка с проседью и черные усы не старили его продолговатое лицо, хотя, быть может, без них он выглядел бы еще моложе.

До этого русский и литературу в пятом классе школы рабочей молодежи более месяца преподавала молодая женщина с короткими жесткими волосами и углисто-черными глазами. Рассказывая о чем-то, она все время держала перед глазами толстую тетрадку в клеёнчатой обложке, заглядывала в нее, шевеля тонкими губами, то и дело откидывая досадливым движением руки тяжелую прядь, спадавшую на болезненно белый лоб. Даже на вопросы учеников отвечала лишь после того, как полистает свою тетрадь. Скучно было на ее уроках, хотя говорила она с жаром, но жар этот был какой-то ненастоящий, не зажигал он слушателей, не трогал их души.

Потом уроки литературы и русского языка временно были заменены арифметикой и политграмотой. Поговаривали, что учительница то ли заболела, то ли она скрытая троцкистка. Однако выпадение уроков русского языка и литературы из общей программы никто в классе как-то и не заметил, будто они уже всю литературу и грамматику прошли, а больше там ничего полезного и интересного нет и быть не может.

И вот кто-то принес весть, что у них новый учитель. А не учительница.

Новый учитель вошел в класс стремительной уверенной походкой, резко затормозил возле стола, оглядел поднявшихся учеников, улыбнулся виноватой улыбкой, произнес тихо:

— Здравствуйте, дети. Садитесь.

Дети прыснули в ладоши, нестройно ответили:

— Здравствуйте, товарищ учитель.

Товарищ учитель подергал бородку, что-то вспоминая, добродушно улыбнулся:

— Простите великодушно: привычка. Двадцать лет скоро преподаю в школе, все дети и дети, а вот взрослым — впервые. Еще раз простите за оговорку. Впрочем, для учителя возраст не имеет значения, все ученики его — его дети, ибо несет за них ответственность перед народом, перед государством, перед своей совестью… Но это так, к слову.

Сел, снял очки, стал протирать их платком. Водрузил на нос, поднялся.

— Да, еще раз извините: забыл представиться… Меня зовут Иваном Спиридоновичем. Фамилия моя Огуренков. Увы, я не из пролетариев. Я из учителей. Мой дед был учителем, мать и отец учительствуют до сих пор. А прадед был крепостным крестьянином. Вольную получил еще до реформы шестьдесят первого года, пошел по торговой линии, восемь его сынов тоже стали купцами, а девятый — учителем… Без знаний народ не осознает себя народом. Тем более, если расселен на огромных просторах. А без осознания себя как единого народа невозможно построить крепкое государство. На Руси знания, грамотность всегда ценили очень высоко. Традиция эта, однако, к шестнадцатому веку была утеряна, ибо всякая абсолютистская власть боится образованных подданных и правды как о самой власти, так и о ее подданных. Наконец, без знаний коммунизма не построишь. И вообще ничего не построишь. Конечно, знание литературы и русского языка не ведет непосредственно к знанию как строить коммунизм, но это знание дает любовь к родине, а любовь к родине объединяет людей в народ, движет, как говорится, горами и реками…

— Любовь к родине… — перебил Ивана Спиридоновича белобрысый парень с задней парты: — Без любви ко всему миру, к угнетенным трудящимся всех стран, есть это самое… есть нонсненс, товарищ учитель. Для нас, для рабочих победившего советского социализма, родина есть весь цельный мир. Без интернациональной любви Всемирной советской республики не сробишь. А без Всемирной советской республики не сробишь коммунизма. Так учат всемирных пролетариев Маркс, Ленин, так учит нас и товарищ Сталин.

Парень говорил насмешливо, снисходительно. Зинаиде это очень не понравилось, хотя и говорил он правильные слова, которые можно услышать на любом собрании, по радио и прочитать в газете. Учительница тоже говорила эти же самые слова. И даже не заглядывая в тетрадку. А новый учитель будто этих слов никогда не слыхивал. Зинаиде почему-то стало жалко нового учителя, который смотрел на парня смущенно и растерянно. И не сразу, как показалось ей, нашелся, что ответить. Может быть, потому, что дети ему таких вопросов не задавали.

Выслушав белобрысого парня, Иван Спиридонович прошелся до двери, вернулся к столу, посмотрел в окно, за которым холодный северный ветер стряхивал с деревьев остатки уже побуревшей мокрой листвы, заглянул в журнал. Новый учитель почему-то не имел толстой тетрадки в клеенчатой обложке. Или забыл ее дома. Потому и заговорил не сразу, а как бы вспоминая плохо выученный урок:

— Я не отрицаю необходимости любви к угнетенным трудящимся всех стран, — заговорил Иван Спиридонович тихим голосом, тщательно выговаривая каждое слово. — Но я отрицаю нелюбовь к своему отечеству. Без любви к отечеству, к родине, не может быть вообще никакой другой любви. Родина может быть неласковой к своим детям, даже излишне суровой, но любовь к ней заставляет человека стремиться к тому, чтобы изменить существующее положение в лучшую сторону, чтобы родина стала ласковой к нему и его детям. Без любви к родине человек возьмет да и уедет туда, где другие люди совершили то, чего он сам не захотел — или не сумел — сделать для своей родины, живя на ее земле. Коммунизм, если исходить из теории, как раз и есть некая форма, содержание которой составляет именно любовь к своей отчизне и ответная любовь ее к своим сыновьям и дочерям. Литература и язык, в свою очередь, помогают человеку осмыслить свою инстинктивную любовь к родине, к отечеству, укрепляют эту любовь, наполняют ее духовным содержанием. В том числе и любовь… во всяком случае — уважение к другим народам. Потому что все народы подряд любить нельзя, как нельзя любить всех женщин. Это извращение. А уважать можно и нужно.

Иван Спиридонович прошелся к задним партам между рядами, остановился около белобрысого парня.

— Такое мое понимание любви к родине, молодой человек. И еще я хотел бы вам заметить, что всякая любовь привержена некоторым условностям, народным традициям, неписанным законам человеческого общежития, которые эту любовь как бы оформляют для внешнего восприятия. Если ученик перебивает речь учителя, не испросив у него разрешения, сидит, когда к нему обращается старший, то в этом случае говорить о какой бы то ни было любви с его стороны не приходится, а можно говорить лишь о затверженных, но совершенно не прочувствованных лозунгах. Если вы любите свою мать, вы ведь не станете при ней сквернословить… Не так ли, молодой человек?

Белобрысый парень медленно поднялся из-за парты, лицо его со вздернутым носом налилось малиновым соком, будто он только что выскочил из парилки, однако губы были плотно сжаты, брови упрямо насуплены.

— Как вас зовут, молодой человек?

— Иваном, — буркнул парень.

В классе прошелестел легкий смешок.

— Значит, мы с вами тезки. А фамилия?

— Толстолобов.

— Откуда вы?

— Псковские мы… Из крестьян. А ноне робим на судостроительном. Клепальщики мы. — И парень с вызовом глянул на учителя дерзкими серыми глазами.

— Очень хорошо, товарищ Иван Толстолобов. Садитесь, пожалуйста, — и Иван Спиридонович опустил руку на плечо белобрысому. — Что ж, друзья мои, — продолжил он, не снимая руки с плеча Ивана. — будем считать, что наши точки зрения определились. Что касается меня как преподавателя, то я вижу свою задачу в том, чтобы доказать тем, кто думает так же, как Иван Толстолобов, а именно: без любви к родине нет любви к мировому пролетариату и мировой революции, что "любовь к отеческим гробам", как выразился наш великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин, вовсе не противоречит марксизму-ленинизму и его нацеленности на мировую революцию как способа изменения действительности в пользу эксплуатируемых народов мира. И я вам это докажу, будьте уверены. А еще я постараюсь, чтобы вы говорили на хорошем русском языке, чтобы поменьше пользовались иностранными словами, тем более если не знаете, как их правильно произносить. Мы с вами будем постигать тайны родного языка и художественного слова. Помимо того, что это постижение полезно, оно еще и увлекательно.

Зинаида, которая с тревогой следила за учителем, переживая за него, вздохнула с облегчением и, обернувшись, с видом торжества оглядела задние ряды. И еще она подумала, что ничегошеньки не знает, ничего не читала и даже не стремилась что-то узнать. Ей стало стыдно, будто ее только что уличили в невежестве и отсталости, как уличили белобрысого парня в неучтивости к учителю. Но поскольку все были такими же, как и она, то есть только сейчас вступившие на дорогу к знаниям, то уличать ее было некому. Разве что Ивану Спиридоновичу. Но тот, похоже, делать этого как раз и не собирался.

И Зинаиде стало так легко и просторно на душе, так она вдруг полюбила всех, сидящих в маленьком классе, что ей от радости захотелось то ли запеть, то ли заплакать. Она только теперь поняла то неистовое стремление Василия Мануйлова к ученью, как поняла и то, что он никогда не остановится и своего добьется, а Манька — она этого ничего не понимает. Если бы ее привести в этот же класс, если бы она послушала Ивана Спиридоновича… Но не приведешь, на аркане ее не затащишь в школу. Легко ли будет с ней Василию? Ох, не легко. Одной-то любви на всю жизнь не хватит. Вон и Аннушка Возницына… родила двойню, а школу не бросила, учится, боится отстать от своего мужа. И это правильно: мужу не должно быть скучно со своей женой, иначе он станет искать с кем поговорить на стороне. Или запьет. Мужики — они только с виду сильные да крепкие, а без бабы их сила ничего не стоит. Как вот без любви к родине. Это Иван Спиридонович верно сказал. Только в деревне он не жил, поэтому не знает, как мужика и бабу тянет к родным избам, выгонам да пажитям, лугам да перелескам, где прошло их босоногое детство. И ее, Зинаиду, тоже тянет, да только жизнь распоряжается по-своему, потому что вечно под соломенной крышей не усидишь…

— Ладушкина…

Зинаида вскинула голову, с недоумением глянула на учителя.

Соседка по парте, толкнула ее в бок, прошипела:

— Встань, тебя выкликнули.

Зинаида поднялась, одернула платье, пропела своим грудным голосом:

— Я — Ладушкина.

— Очень хорошо. Садитесь, пожалуйста.

И сквозь очки глянули на нее внимательные и очень печальные, очень, как показалось Зинаиде, одинокие глаза учителя русского языка и литературы.

"Тоже мне: учитель, а заглядывается", — подумала она неодобрительно.

Зинаида и села-то за первую парту только потому, чтобы парни на нее не оглядывались, а тут вот учитель — и туда же. Но на душе по-прежнему было легко и радостно, будто шла-шла по темному лесу, блуждая среди бурелома и болот, и вот вышла наконец на солнечную поляну, к людям. А люди-то все славные, хотя и чудные. И учитель новый тоже славный. А как он хорошо объяснил им, почему надо учиться. До этого Зинаида как-то и не задумывалась над этим. Да и учиться пошла с тоски и скуки. Но вот нашелся умный и знающий человек, и человек этот будто заглянул ей в душу и ей же самой показал, что у нее в душе делается. А не пошла бы в школу, так бы и не узнала.

Ах, молодец она какая, эта Зинаида, что пошла учиться! Право слово, молодец!

Но не один Иван Спиридонович, отдавший всего себя народному образованию, в тот учебный год впервые перешагнул порог школы рабочей молодежи, вытеснив из нее учителей-скороспелок, подготовленных на краткосрочных учительских курсах в основном для сельских школ, но ехать на село не захотевших. Эти учителя-скороспелки основательными знаниями не владели и более всего руководствовались в своей педагогической практике революционным самосознанием и непереваренным марксовым учением. Между тем строителям нового общества, как все более выяснялось на практике, нужны были знания основательные, широкие, нацеленные не только на мировую революцию, но и на решение повседневных научных, технических и экономических задач, стоящих перед государством рабочих и крестьян. Высшие учебные заведения страны уже не могли удовлетвориться полуграмотными абитуриентами, которых приходилось доучивать основам школьных знаний не только на первом, но и на втором и даже на третьем курсах, устраивать для этого дополнительные занятия, привлекая к ним все тех же старорежимных учителей. Поговаривали, что это несоответствие стало известно самому Сталину, и будто бы он сам распорядился заменить полуграмотных выскочек на настоящих учителей, не взирая на их политические воззрения.

Лишь бы учили тому, что требуется для построения социализма, учили хорошо, со знанием дела.

В начале ноября выпал снег. Полежал несколько дней и растаял. Ноябрьские праздники встречали без снега, но с морозными ночами. Лишь к полудню нехотя набирал силу сырой ветер с Балтики, приносил скудное тепло, запеленатое в серую рванину облаков, из которых сочился нудный мелкий дождь. Однако к вечеру сила ветра истощалась, он сворачивался, урча и позевывая, бездомным котенком в глухих подворотнях, небо разъяснивалось, на юго-западе подолгу плавилась в невидимых солнечных лучах багровая заря, густо высыпали звезды, меж ними сиротливо повисала тонкая прозрачная запятая нарождающегося месяца, по утрам звенел под ногами торопливых прохожих тонкий ледок.

Василий на демонстрацию трудящихся по случаю семнадцатой годовщины Великого Октября не пошел: его знобило, в груди будто застряло не проглоченное мороженое, леденило нутро не растаявшим инеем. К вечеру лоб покрывался испариной, легкие рвал сухой кашель. Видать, продуло в цехе: там всегда сквозняки от работающей вытяжной вентиляции, высасывающей воздух из каждой щели, а у Василия верстак между большим окном и постоянно хлопающей дверью, и отовсюду тянет холодом. Не было вентиляции — душно и пыльно, сделали по требованию техники безопасности — стало еще хуже. Оно бы мотор поставить послабее, да говорят, что послабее не нашлось, поставили мощный, вот он и старается сдуру.

Из-за Василия не пошла на демонстрацию и Мария. Грела на керосинке молоко, добавляла туда сливочное масло и мед, отпаивала. А еще брусничный и клюквенный морс, чай с малиновым вареньем — до седьмого пота. Когда Василий отталкивал чашку, грозилась вызвать "скорую". Болезнь Василия пугала Марию, но и доставляла в то же время удовлетворение: она была ему нужна, он без нее никак не обошелся бы. Изо всех сил старалась угодить ему, каждый каприз его воспринимала как должное, кидалась со всех ног что-то подать, принести. Кутала, обволакивала его своей лаской, заботой, уходом. Тихо радовалась.

Так получилось, что к двум дням праздника подгадало воскресенье, поэтому обошлись без врачей, собственными силами. И без необходимости идти к кому-то в гости. Заболел — причина вполне уважительная. Только восьмого заскочил Сережка Еремеев, побыл с час и убежал, провожаемый тоскливым взглядом угрюмых Васильевых глаз. А больше никто не приходил. И слава богу. Так и провели они все три дня вдвоем. К концу третьего Василий перестал кашлять, спала температура, он повеселел, хорошо поужинал, выпил немного водки и даже запел. Сперва свою любимую: «Когда я на почте служил ямщиком…» Потом другие.

Пел Василий, откинувшись на спинку стула, прикрыв глаза. У Марии, слушавшей его пение, тоскою, как тугим лифчиком, стягивало грудь, на сердце скребли кошки: казалось ей, что Василий поет не просто песню, а вспоминает о бывшей у него любви к другой женщине, и ей мерещился его давний горячечный бред, в котором он часто поминал какую-то Наталью Александровну… Наверняка не напрасно поминал он эту женщину, было что-то у него с этой Натальей Александровной — чуяло Мариино сердце. Но виду она не показывала, вилась вокруг мужа тонкой хмелинкой вкруг насупленной ольхи, разглаживая пальцами поперечные складки, невесть когда разрезавшие широкий мужнин лоб.

Когда колонна светлановцев, пройдя свой демонстрационный маршрут, рассосалась по боковым улицам и переулкам, на остановке трамвая Зинаида неожиданно столкнулась с учителем русского языка и литературы Иваном Спиридоновичем Огуренковым.

Растерялся Иван Спиридонович при виде своей ученицы, засуетился, стал подсаживать в переполненный трамвай, сам попытался уцепиться за поручень, да куда там — остался на остановке, не смог втиснуться. Тогда Зинаида, движимая накатившим на нее озорством, соскочила с подножки уже тронувшегося вагона и, смеясь и играя своими ростепельными глазами, предложила Ивану Спиридоновичу пройтись пешком.

Учитель согласился с суетливой радостью. И они пошли.

К полудню дождь прекратился. Сплошные серые облака, опорожнившись, медленно уплывали на юго-восток, охвостья их наливались фиолетовой мутью. По густо ультрамариновому, рано вечереющему небу уже раскидывала свои крылья багряная заря. В ее пламени, будто отбившиеся от стада барашки, сгорали в неподвижной вышине жиденькие облачка, давая простор ярким звездам и скособоченному прозрачному лику луны.

На бывшем Невском проспекте засветились фонари. Громада Исаакия черной глыбищей сказочного Святогора, по плечи погрузившегося в землю, чернела могучей ошеломленой головой. На противоположной стороне Невы трепетал поминальной свечой шпиль Петропавловки. Под замшелыми стенами крепости сонно текла река, ластилась к граниту набережных чернильной волной.

Иван Спиридонович и Зинаида долго шли вдоль Невы, по мосту перешли на другую сторону. Празднично взбаламученный народ, сновавший туда-сюда с хохотом и песнями, то и дело разъединял их, и сама Зинаида в конце концов предложила Ивану Спиридоновичу взять ее под руку. Шли почти молча, лишь иногда перебрасываясь короткими фразами, чувствуя, как между ними растет непонятное напряжение, придающее каждому слову и движению как бы двойной смысл. Зинаида хмыкала, косилась на спутника, будто нечаянно прижимала его горячую руку к своему боку.

Остановились возле старинного трехэтажного дома. Иван Спиридонович зашаркал подошвами и сообщил, что в этом доме он как раз и проживает со своими родителями и будет очень рад, если товарищ Ладушкина… — только пусть она ничего такого не подумает, избави бог! — а только его родители тоже будут рады, если она соизволит… если, разумеется, у товарища Ладушкиной нет никаких планов на этот вечер…

Говорил учитель совсем не так складно, как на уроках, но Зинаиде была приятна эта нескладность, она с нежностью смотрела на Ивана Спиридоновича, и ей почему-то очень хотелось снять с него очки и шляпу, погладить по редковолосой голове, наполненной всевозможными знаниями.

Они поднялись на второй этаж по широкой лестнице, еще сохранившей следы от лежавших на ней когда-то ковровых дорожек. Иван Спиридонович, путаясь в полумраке лестничной площадки, долго не мог попасть в замочную скважину ключом, хохотнул сам над собой, махнул рукой и нажал кнопку звонка.

Дверь открыла пожилая женщина в длинном до пят черном бархатном платье, с гладко зачесанными назад темно-каштановыми волосами, уложенными в старомодный узел. Женщина, в которой Зинаида тотчас же угадала мать учителя, строго посмотрела на Ивана Спиридоновича, потом на Зинаиду, и у той от этого испытующего взгляда по спине пробежал противный холодок страха: ей, Зинаиде, еще ни разу не доводилось бывать в семьях интеллигентов, люди эти казались Зинаиде какими-то особенными, будто чужестранцами, и говорящими промеж себя на особенном языке, который трудно будет понять. Сколько себя Зинаида помнит, слово "антелигент" среди работниц и рабочих всегда звучало как ругательное, с оттенком презрения и зависти, а те из рабочих, кто доучился до инженера, врача или учителя уже при советской власти, сами себя интеллигентами не считали, а если употребляли это словцо по отношению к себе, то непременно с добавлением "рабочая", чтобы их не путали с другими.

— Входите, Зинаида… — замялся Иван Спиридонович, пропуская Зинаиду вперед, и женщина отступила в коридор, выжидающе глядя то на сына, то на негаданную гостью.

Учитель закрыл за собой дверь и только после этого представил Зинаиду матери:

— Мама, это — Зинаида… — и снова замялся и выжидательно глянул на Зинаиду.

— Серафимовна, — подсказала Зинаида, уверенная, что здесь все друг друга зовут непременно по имени-отчеству.

— Да, Зинаида Серафимовна, — подтвердил Иван Спиридонович. — Она работает на "Светлане", учится в школе рабочей молодежи… — И пояснил, точно оправдываясь: — Мы случайно встретились с нею после демонстрации, и я пригласил ее к нам.

— И очень хорошо сделал, — ласково улыбнулась женщина, близоруко щуря большие черные глаза, так похожие на глаза сына. — Меня зовут Ксения Капитоновна. — Лукаво улыбнулась, сразу помолодев: — О чем мой сын давно, видимо, позабыл.

— Ма-а-ма! — взмолился Иван Спиридонович.

— Молчу, молчу. Проходите, милая Зиночка… Если позволите, я вас так буду называть. Проходите, вы приехали очень вовремя: мы уже собирались сесть за стол… Ваня, помоги девушке раздеться… Да, вот сюда… Спиридон Акимович! Иди, встречай сына! Посмотри, какую прелесть он привел в наш дом!

Из комнаты, откуда доносился нестройный рокот голосов, вышел, гулко покашливая, высокий прямой старик в белой шапке волос, с морщинистым длинным лицом и близко посаженными глазами под лохмами черных бровей; он подпер головой дверной проем, загудел, тщательно выговаривая слова:

— Очень мило. Очень. Рад познакомиться. Как вы сказали? Зинаида Серафимовна? Зиночка? Очень приятно, милая. Очень-с. — С этими словами взял обеими большими руками руку Зинаиды и поднес к губам.

Зинаида вспыхнула и оглянулась на Ивана Спиридоновича: руку ей целовали впервые в жизни, в этом было что-то старорежимное, чужое, пугающее, хотелось, чтобы ее защитили. Но Иван Спиридонович только улыбался в усы, поглядывая на отца, лукаво, по-матерински щуря черные близорукие глаза.

— Спиридон Акимович, — послышался из комнаты насмешливый голос Ксении Капитоновны. — Не увлекайся. Помоги мне расставить посуду.

Старик, все так же гулко покашливая, попятился в комнату. Вслед за ним Иван Спиридонович ввел туда Зинаиду, слегка поддерживая ее под локоток.

Комната оказалась огромной, с высоким лепным потолком, с вылинявшими на нем рисованными амурами и диковинными цветами. Большая бронзовая люстра с хрустальными висюльками бросала по комнате веселые многоцветные пятна света, как это бывает в весеннем березовом лесу, окутанном зеленой дымкой и пронизанном косыми солнечными лучами. Длинный стол под белой накрахмаленной скатертью, в углу черный сверкающий рояль, книжные шкафы, плотно уставленные книгами с разноцветными корешками и золотым теснением, тяжелые гардины на больших окнах, старинные стулья с атласными сиденьями и спинками, голый здоровенный мужик с окладистой в колечках бородой облокотился в углу на бронзовые часы, прижимая к боку шишкастую дубину. Мужик мучительно морщил бронзовый лоб, раздумывая, что делать ему с часами.

За столом сидело пятеро: двое мужчин и три женщины пожилого возраста. Иван Спиридонович представил им Зинаиду, женщины благосклонно и важно покивали головами, мужчины подходили к Зинаиде и целовали руку, будто она была архиереем или настоятельницей монастыря. После их прилипчивых поцелуев Зинаиде казалось, что правая рука ее обожжена кипятком, ей хотелось сунуть ее в холодную воду.

Будто прочитав ее желание, вошедшая в комнату с подносом Ксения Капитоновна обратилась к сыну:

— Ваня, может, Зиночке надо помыть руки? Проводи ее в туалетную комнату.

Иван Спиридонович, хлопнув себя ладонью по лбу, подхватил Зинаиду под руку, повел из комнаты в коридор, открыл одну из дверей, произнес:

— Здесь, Зинаида Серафимовна, вы можете привести себя в порядок. А вот за этой дверью туалет. Горячая вода — вот этот кран, холодная — вот этот, полотенце — вот это, с красной каемкой. — И, засмеявшись: — Надеюсь, мои старики не слишком вас утомили?

— Нет, что вы, Иван Спиридонович! — воскликнула Зинаида искренне. — Они мне очень понравились. Честное слово! И все остальные тоже.

— Ну и прекрасно. Они у меня немножко с чудинкой, но очень славные.

С этими словами Иван Спиридонович вышел, оставив Зинаиду одну.

Вторую половину дня восьмого и девятого Зинаида провела в обществе Ивана Спиридоновича. Восьмого они побывали в Мариинке, смотрели балет. Зинаида балет видела второй раз, теперь он не ошеломил ее своим нарочитым блеском и порханием голых тел танцовщиц и танцоров, она смогла приглядываться и прислушиваться к музыке, но, как и в первый раз, ничего не поняла и чувствовала себя обманутой, в чем и призналась своему спутнику. Иван Спиридонович долго и яростно объяснял Зинаиде смысл балета, танцевальных движений и пируэтов, как это все связано с музыкой, а сама музыка — с какой-нибудь сказкой или историей, но Зинаида лишь тихонько улыбалась на его жаркие речи, уверенная, что либо Ивана Спиридоновича когда-то обманули, либо он по каким-то непонятным ей причинам находится в сговоре с неизвестными ей людьми и в свою очередь пытается обмануть ее.

Зато на другой вечер они пошли в оперетту — и это Зинаиде понравилось весьма. В оперетте и танцуют, но не голые, к тому же поют и даже разговаривают. Почти как в жизни.

Оба раза Иван Спиридонович провожал Зинаиду до общежития, смущенно жал ей руку и сразу же уходил. Он не делал попыток обнять ее или поцеловать, он ничего не говорил о том, что чувствует по отношению к ней и чувствует ли что-либо вообще. Но по его быстрым и внимательным взглядам Зинаида догадывалась, что нравится учителю и что ходит он с ней не просто так. Ну что ж, думала она, прислушиваясь к себе и не находя в душе никакого волнения, мне спешить некуда. Да и староват он: сорок один год. Не шутка. Может, хворый, коли раньше не женился. Может, еще что. Но она уже твердо знала, что если учитель предложит ей выйти за него замуж, то выйдет не раздумывая. В конце концов, любовь — это не самое главное. Вон Василий Маньку совсем не любит — слепому видно, а ведь живет с ней — и ничего. А если вспомнить деревню, так там девок раньше выдавали замуж, не спрашивая их согласия, не интересуясь ни их желаниями, ни чувствами. И мать Зинаиды, и обе бабки ее таким же вот образом были выданы замуж, а живут не хуже других. К тому же Иван Спиридонович — человек деликатный, образованный, бить жену и притеснять не станет, вдобавок ко всему — не пьет, родителей имеет порядочных и весьма приятных. Об остальном Зинаида старалась не думать, вопрос для нее был решен, и не ею, а кем-то, более сильным и властным. Может быть, богом. Хотя в существование бога она уже почти не верила.

Весь рабочий день в понедельник Зинаида была рассеянна, что, впрочем, нисколько не мешало ей делать свою чисто механическую работу, на вопросы Марии, сидевшей рядом, отвечала невпопад, болтовни девчонок не слышала, участия в ней не принимала. Правда, никакие мысли не тревожили ее красивую головку, зато перед глазами возникали картинки из минувших праздничных дней, и картинки эти отражались на ее лице то вдруг охватившим щеки румянцем, то набежавшей на лицо тенью.

Видела Зинаида чаще всего длинный обеденный стол под крахмальной скатертью, чопорных и очень каких-то негромких мужчин и женщин, видела себя, несколько растерянную и смущенную, слышала наставительный шепот Ивана Спиридоновича, советующего, что и какой ложкой или вилкой есть и как эти ложки или вилки держать. Правда, наставления учителя Зинаида воспринимала тогда как должное: учитель и за столом оставался для не учителем же, но лишь сейчас она осознавала случившееся и переживала его.

Боже, до чего же люди могут осложнить свою жизнь всякими условностями и правилами и как трудно к ним приспосабливаться простому рабочему человеку, всю свою жизнь прожившему без этих условностей и правил! Сумеет ли она, Зинаида, освоить эти условности и правила образованных интеллигентов, не станет ли среди них белой вороной, если Иван Спиридонович введет ее в свою семью? Ни говорить, ни вести себя так, как они, она не умеет, и то, что для них привычно с детства и нормально, для нее непривычно и ненормально. Она не владеет и тысячной долей тех знаний, какими владеет каждый из них, не умеет играть ни на гитаре, ни на рояле, не знает ни одной из тех красивых песен и романсов, что знают и поют они. Только раз повеяло от этих людей чем-то родным, когда мать Ивана Спиридоновича запела "Лучинушку", запела почти так же — и даже лучше, — как певали в родной Зинаидиной деревне на Псковщине.

Картинки недавних дней роились в Зинаидиной голове, перебивая и заслоняя одна другую, и она все чаще сокрушенно вздыхала, не зная, что и думать о своем будущем: так много в нем открывалось непонятного и темного, таким ясным казалось все, что оставалось позади.

— Дура, — сказала Зинаида себе, распрямляя уставшую спину. — Курочка в гнезде, яичко в курочке, а ты уже яичницу собираешься жарить.

И вдруг вспомнила, что сегодня второй урок — урок русского языка, она увидит Ивана Спиридоновича, и дыхание ее перехватило от бог весть откуда взявшегося страха.

Однако прошел и один урок, и другой, неделя прошла и еще неделя, а Иван Спиридонович все так же пялился на Зинаиду, краснел и не вдруг отвечал на вопросы учеников, в то же время с самой Зинаидой не заговаривал, снова в гости ее не приглашал.

"Наверное, я не понравилась его родителям, — думала Зинаида с горечью. — Небось, сказали ему, чтобы и ноги моей у них больше не было. Небось, им образованная нужна, а не такая дура, как я".

Но в пятницу Иван Спиридонович подстерег Зинаиду у двери в класс и, краснея, предложил пойти с ним в субботу на новый кинофильм с Любовью Орловой в заглавной роли.

Конечно, Зинаида согласилась, хотя фильм этот уже успела посмотреть дважды. Она сделала вид, будто размышляет, свободна у нее суббота или занята чем-то более важным. Помурыжив учителя с минуту, махнула рукой: мол, ладно, все побоку, а учителя она, так и быть, уважит. И сердцем вдруг почувствовала, заметив, как разгладились морщинки на лице Ивана Спиридоновича, как блеснули сквозь очки его черные глаза, почувствовала, что в субботу что-то непременно произойдет: уж очень учитель выглядел сегодня как-то необычно, то есть решительно и торжественно.

Иван Спиридонович Огуренков влюбился вот так, что дни и ночи как бы перестали для него существовать, слившись в нечто бесконечно длинное, неподвластное разумению, впервые в своей жизни. До этого было у него несколько увлечений, которые он по неопытности вначале принимал за любовь, но предметы этих увлечений не держали его в своем плену, лишенным свободы и желаний, он забывал об этих предметах, когда нужно было забыть, вспоминал, когда для этого наступало подходящее время.

С Зинаидой все по-другому. Вел ли Иван Спиридонович урок в дневной школе или в школе рабочей молодежи, читал ли книгу, писал ли статью в один из толстых журналов об особенностях творчества того или иного поэта, ехал ли в трамвае, ел ли, разговаривал с кем-то, бодрствовал или спал, — всегда и всюду белокурая головка Зинаиды Ладушкиной, освещенная задорной, дразнящей улыбкой, стояла перед его глазами, путала мысли, заставляла улыбаться, но улыбаться глупо, время от времени налетать на людей, углы стен, столы и парты. И уж совсем он терял голову, когда видел Зинаиду, сидящую за передней партой прямо перед учительским столом. Как ни старался Иван Спиридонович выглядеть обычно, как положено выглядеть учителю на уроке, обращаясь одинаково к любому и каждому, голова его, как подсолнух за солнцем, все время поворачивалась в сторону Зинаиды, все остальные ученики как бы растворялись в туманной дымке, лишь ее лицо светилось из этой дымки, лишь ее зеленоватые глаза сияли путеводными звездами в безбрежном океане, он только ее одну посвящал в таинства русского языка, лишь перед ней одной открывал, как скупой рыцарь, сундуки с несметными сокровищами родной литературы.

Ко всему прочему Иван Спиридонович вдруг почувствовал неодолимую тягу к писанию стихов, тягу, которую не возбуждала в нем еще ни одна женщина, и, исходя из этого вполне очевидного факта, пришел к выводу, что не просто увлекся или даже влюбился, а полюбил, полюбил большой, настоящей любовью.

"Ну вот, — говорил он себе длинными книжными фразами, не боясь громких и даже высокопарных слов, глядя бессонными ночами на темные пятна райских птиц и диковинных цветов, населяющих потолок его комнаты, — вот ты и полюбил. А все думал, что тебе это не дано, что нет в тебе таланта любить, таланта, которым так щедро природа наградила твоих родителей. Значит, ты не выродок, а нормальный мужчина. Да… Но что же из этого следует? А из этого следует, что ты должен на Ней жениться… Она придет в эту комнату, придет со своими вещами, привычками, запахами, женскими штучками, будет спать рядом с тобой на этой вот кровати, ты сможешь обнимать Ее, целовать каждую частичку Ее тела… Ее чудесные волосы рассыплются на этой подушке, Ее дыхание смешается с твоим…"

И тут одна из райских птиц раскрыла клюв и вздохнула. Иван Спиридонович встряхнул головой и понял, что задремал и сам же вздохнул тягостным и горестным вздохом. И тотчас же мысли его потекли совсем в другом направлении:

"А как же твои привычки? Как быть с твоими ночными бдениями над книжкой, над листом бумаги, с ночным чаем, курением в постели? Что же, все это бросить?"

Бросать было жалко, но и от Зинаиды отказываться — тоже.

Тогда-то, в одну из таких бессонных ночей, в голове Ивана Спиридоновича и сложились первые рифмованные строчки:

В неистовом танце кружилась по городу метель, ночь все ниже опускала на дома и улицы ледяное покрывало. Кинотеатры выталкивали из теплых своих внутренностей зрителей последнего сеанса, продрогшие трамваи, извозчики и такси развозили их по домам. В окнах гасли огни, шаркали лопатами и скребками дворники, нервно вякали клаксоны редких авто.

Зинаида и Иван Спиридонович остановились на углу общежития, с подветренной стороны. Зинаида прятала лицо в поднятый воротник старенькой кроличьей шубки, беззвучным смехом блестели ее глаза.

Иван Спиридонович прокашлялся, с отвращением проглотил — не плеваться же при даме — маслянистый никотиновый комок.

Весь путь от кинотеатра он собирался сделать признание, но что-то все время ему мешало. Однако он не только не огорчался по этому поводу, но даже радовался, что признание откладывается, что можно говорить о чем угодно: об игре артистов, обаянии Любови Орловой, о режиссерских придумках, о сценарии и прочих вещах, только не о собственной любви.

Что эти слова будут сегодня произнесены, Иван Спиридонович не сомневался, и от этой предрешенности тупел, по нескольку раз повторяя одни и те же фразы.

И вот рассуждать больше не о чем, признание дальше откладывать нельзя. Иван Спиридонович, решительно подняв голову, прокашлялся последний раз и заговорил скрипучим голосом, с ужасом чувствуя, как ему не хочется произносить те слова, которые он обязан произнести, уже не веря в свою любовь и мучительно краснея от ощущения, что он обманывает не только самого себя, но и Зиночку:

— Милая Зиночка… Кхм. Я понимаю, что разница в возрасте является почти непреодолимым препятствием… об этом много раз писалось в мировой литературе, и я, как учитель словесности, не могу этого не знать… — с трудом выдавливал из себя Иван Спиридонович. — Однако, в силу сложившихся обстоятельств, имея в виду, как сказал великий русский поэт, что любви все возрасты покорны… и я уже не в силах бороться с охватившим меня чувством… я только и думаю о вас… даже на уроках… дальше так продолжаться не может… в том смысле, что не могу представить свою дальнейшую жизнь без вас, милая Зиночка… и это впервые со мной такое… поверьте… впервые я люблю и люблю именно вас… — Иван Спиридонович перевел дыхание, дотронулся озябшей рукой до рукава Зиночкиной шубки, жалко улыбнулся. — Короче говоря, Зиночка, я предлагаю вам свою руку… свои руку и сердце… Вот.

Зиночка молчала.

Над вытертым воротником, придерживаемым рукой в пушистой варежке, все так же посверкивали ее ростепельные глаза. Ивану Спиридоновичу показалось, что по-прежнему посверкивают они сдерживаемым смехом, но даже если и так, он должен был выполнить свой долг до конца. И он его выполнил.

Иван Спиридонович затравленно оглянулся, услышав приближающиеся голоса, набрал в легкие воздуху и, будто шагая в пропасть, решительно закончил:

— Выходите за меня замуж, — и тут же почувствовал, как опустело в груди, рассудок затянуло серой мутью непоправимого. "Она откажет, — подумал он, глядя исподлобья на Зиночку, в которой ничегошеньки не изменилось оттого, что она только что услышала. — Ну и пусть. Так оно и должно случиться. Я ее не достоин. Я выдумал эту любовь. Вычитал из книг. Белокурая головка, большие ростепельные глаза… Барышня-крестьянка. То есть работница. Пролетарка. Ах, как это красиво звучит!"

Мимо прошла стайка девчонок, сопровождаемая парнями, одна из девушек, узнав Зинаиду, крикнула:

— Ладушкина, поторопись, а то двери закроют!

— Я сейчас, — откликнулась Зинаида и, приблизив свое лицо к лицу Ивана Спиридоновича, сказала: — Я согласна, — сказала так просто, с такой ровной интонацией, словно речь шла не о замужестве, а о чем-то привычном и незначительном. Помолчала, добавила: — Вы мне тоже нравитесь.

Ухватила голову Ивана Спиридоновича ладонями в холодных варежках с прилипшими к ним снежинками, слегка притянула к себе и ткнулась в его губы своими твердыми губами, и Иван Спиридонович подумал, что вот это, наверное, и есть зверушечий поцелуй, вычитанный им из какой-то книжки. Оттолкнув его голову и оттолкнувшись от него, повернулась и побежала к подъезду, по-коровьи разбрасывая ноги, от двери махнула рукой и скрылась из глаз.

Иван Спиридонович изумленно покачал головой, закурил, пряча от ветра в ладонях папиросу и огонек спички, подумал, что все случилось как-то не так, как написано в книгах, как-то слишком прозаично и даже фальшиво, словно сыгранная плохими актерами роль. Удивительно, но он ничего не чувствовал: никакой любви, ни большой, ни малой, никакого волнения даже, одну лишь неловкость и скованность, словно отвечал невыученный урок, и ему за это поставили "посредственно", хотя должны были поставить "неуд".

Еще он понял, что признание ничего для него не решило. "А что же дальше? — спросил он у себя. — Что должен я ей сказать завтра? Повторить все сначала?"

И тут сообразил, что на завтра они ни о чем не договорились: ни о встрече, ни о свидании, как-то все заслонило сиюминутное, то, что называется признанием в любви и предложением руки и сердца.

"Да, что-то я не так сказал, — мучительно вспоминал Иван Спиридонович, шагая к остановке трамвая. — Что-то неправильное с точки зрения русского языка. Ах, да: свои руку и сердце. А как правильно? Действительно, как же все-таки правильно: свои или свою?"

И он принялся вспоминать, в каком романе, повести или рассказе, какой герой, каким образом использовал это словосочетание. И приходил в отчаяние оттого, что никак не может вспомнить.

Едва Иван Спиридонович открыл дверь своим ключом, надеясь, что родители уже спят, как тут же столкнулся с ожидающими глазами матери и подивился, как ясно в них прописано это ожидание. Стаскивая с себя пальто, потом шапку, потом разуваясь, он говорил о кино, о своих впечатлениях. А когда застегнул последнюю пуговицу на домашней тужурке, и снова столкнулся с ее ожидающими, какими-то собачьими глазами, с жалостью и тоской подумал, что родители действительно стары, что он плохой сын, не оправдывающий их надежды.

Иван Спиридонович взял руку матери, прижал к губам, тихо, не отрывая губ, произнес:

— Я сделал Зиночке предложение. Она согласна. — И только после этого поднял голову.

Лицо Ксении Спиридоновны неожиданно сморщилось, на глазах появились слезы, она всхлипнула и уткнулась сыну в плечо. Потом, тычась лицом в его бороду и усы, говорила с придыханием, между всхлипами:

— А я на завтра сделаю холодец из свиных ножек, испеку яблочный пирог. С утра нажарю блинчиков с мясом, отец обещал купить вина в коммерческом… Может, лучше водки? Как ты думаешь? А кого пригласить? Анну Георгиевну с мужем, я думаю. И, разумеется, Олега Онуфриевича.

— Мама, зачем?

— Ну, как же, сынок! Что-то вроде помолвки. Или обручения. Уж я и не знаю, как по-современному, но что-то же надо. И не спорь, пожалуйста. Когда придет Зиночка?

— Мы не договорились, мам.

— Как же так, Ваня?

— Я как-то растерялся и позабыл.

— Ты с утра поедешь к ней и привезешь ее к нам. Это… это же так естественно! А свадьбу сыграем в середине декабря. Вам надо подать заявку, в Загсе вам дадут талоны на мануфактуру или готовое платье, а так же продуктовые… Обо всем этом надо позаботиться заранее. Как же, Ванечка, иначе нельзя.

— Хорошо, мам. Ты бы напоила меня чаем.

— Пойдем, сынок, пойдем. Я давно все приготовила, тебя жду. Отец тоже ждал, да не выдержал, уснул. А тоже волновался, будто сам собирался делать предложение… Боже мой, боже! Как летит время, — сокрушенно вздохнула Ксения Капитоновна, идя вслед за сыном на кухню и вглядываясь в его сутуловатую, узкоплечую фигуру.

Женщина раздевалась сама. Похоже, ей доставляло удовольствие делать это под пристальным взглядом своего любовника. Она ленивыми движениями снимала одну вещь за другой и разбрасывала их по толстому ковру. Затем постелила на кожаную кушетку белую простыню, легла и, вытянув вдоль белого тела руки, замерла в ожидании.

В небольшой комнате, окна которой плотно занавешены тяжелыми гардинами, горит лишь настольная лампа под розовым абажуром. На всем, куда достает ее свет, лежит розоватый оттенок: на корешках книг в книжном шкафу, на скатерти, покрывающей круглый стол, на малиновом ковре, лежащем на полу, на узорчатом рисунке паркетного пола.

Свет делает белое тело женщины розовато-сливочным, но если долго приглядываться, начинает казаться, будто сквозь тонкую кожу просвечивает розовая плоть, как сквозь кожуру зрелого яблока просвечивает сахаристая мякоть.

Женщина молода — чуть более тридцати, она лежит на кушетке, на белой накрахмаленной простыне, почти сливаясь с нею в полумраке комнаты. Даже волосы женщины, светлые и легкие, как пух, едва выделяются на белом фоне. Разве что лобок темнеет грязноватым пятном.

Представлялось, что если положить женщину на что-то другого цвета, ее тело примет и этот цвет. Как пескарь: на светлом песке он светлый, на темном — темный.

Сергей Миронович Киров смотрел на женщину из полумрака весело прищуренными глазами, как смотрит кот на пойманную мышь, и чувствовал, как в теле его нарастает звенящая мелодия.

Любовная связь с белой женщиной у Кирова давняя, тянется скоро три года, он поднял эту женщину из официанток смольнинской столовой до должности секретаря сектора кадров управления Наркомлегпрома по Ленинградской области, ее кабинет расположен этажом ниже, и когда Сергея Мироновича охватывает состояние творческого подъема, когда в душе просыпается шаловливый и нетерпеливый чертенок, которому хочется чего-нибудь такого этакого, тогда вечером, едва затихает жизнь в смольнинских кабинетах, Сергей Миронович зовет к себе Мильду Драуле, невероятно белую женщину, которую надо долго разогревать изысканными ласками, прежде чем в ней проснется животная страсть.

Пробуждать страсть в других и наслаждаться произведенным эффектом, а потом как бы впитывать в себя соки этого тобой произведенного эффекта, как… как, скажем, паук впитывает в себя переваренную его соками внутренность насекомого… — нет, не то: слишком, пожалуй, грубо и натуралистично, лучше будет так: как Антей впитывает соки Матери-Земли Геи… м-мда, а это уж совсем ни в какие ворота, паук все-таки ближе к существу дела, так пусть будет паук… — и что может быть выше для человека, для его творческой натуры, которая и создана для того, чтобы зажигать других!

На завтра Кирову выступать на областном партактиве, именно поэтому Мильда Драуле необходима сегодня. Это как бы прелюдия к завтрашнему действу и неизбежному торжеству, без которого жизнь пресна и бессмысленна. И хотя Киров вроде бы привык к выступлениям перед аудиториями, различными по составу и количеству слушателей, он всегда старается находить в своих выступлениях что-то новое, что делает каждое выступление как бы первым в его жизни. Как и каждое любовное свидание с белой женщиной. Красавицей ее не назовешь: маленькие, близко посаженные друг к другу глаза, белесые брови, маленький рот — ничего особенного. Конечно, во всем этом присутствует некоторая искусственность, однако такая искусственность, которая сродни искусству.

Для других настроений у Кирова есть другие женщины, но только не старая, расплывшаяся от безделья и весьма поглупевшая жена. Впрочем, если быть точным, это не жена поглупела, это он поумнел, набрался мудрости, поднялся на такую высоту, откуда мир видится совсем иначе, то есть не тем, чем представляется другим людям и чем представлялся этот мир в прошлом ему самому. А жена осталась в старом мире, из этого своего старого мира (а лучше: мирка) она с испугом смотрит на мужа и не узнает в нем того Сергея Кострикова, с которым познакомилась в Екатеринодаре, ввела в круг либеральных журналистов и шефствовала над ним, редактируя его первые корреспонденции в местную либеральную газету.

Раздеваясь, Киров не спешит, хотя жаркие токи крови все сильнее распаляют его тело, а в ушах звенят пронзительные трубы: он не хочет превращать любовное свидание в нечто привычное и пошлое. Сергей Миронович аккуратен и сдержан: женщина никуда от него не денется. Так приятно сознавать именно это: она в твоей власти, она твоя раба, но через несколько минут превратится под его искусными ласками в настоящую ведьму.

Ее муж, Николаев, жалкое ничтожество, совершенно не понимает своей жены, не понимает, какое сокровище ему досталось. А если и понимает, то не умеет им пользоваться. К тому же глуп, ревнив, истеричен. В последнее время он слишком часто попадается на пути Кирова: видать, ему нашептали о связи секретаря обкома с его женой, вот он и мечется, бедолага, а что делать, не знает. Да и боится. Но у Сергея Мироновича никакой жалости к своему сопернику нет. Как нет и ревности по поводу того, что Мильда делит с Николаевым супружеское ложе. Он просто не думает об этом, как не думает о хлебе насущном, о крыше над головой и многих других мелочах, о которых приходилось думать когда-то давно, совсем в иной жизни. Теперь у него другие заботы. Да и белого сокровища этого хватит не только на двоих.

Сергей Миронович под сокровищем понимает именно белое тело женщины, а не ее самою, ему даже в голову не приходит, что пользуется он этим сокровищем лишь от случая к случаю, по настроению, потому что в других случаях эта белая женщина не только не помогает ему раскрыться, но даже раздражает своей инертностью. Конечно, ее холодность проистекает от равнодушия к нему, к Кирову, как к мужчине, но Кирову не нужна ее любовь к нему, как не нужна собственная любовь к белой женщине. Любовь — это сцены ревности, огласка, лишние глаза и уши; любовь оглупляет, отнимает человека от дела, а он весь, от корней волос на голове до самых пяток поглощен своим делом, так что ни на что другое его не остается. Его, Кирова, вполне устраивает тело этой женщины — без примеси любви к самой женщине. А женщина должна удовлетворяться его ласками и сознанием того, что он, первый секретарь Ленинградского областного комитета ВКП/б/, член Политбюро, второй человек в партии после Сталина, выбрал ее, одну из тысяч — из миллионов! — и сделал своей любовницей. К старости ей будет что вспомнить.

Но завтра эта женщина не понадобится. Завтра понадобится женщина другого склада, которая сама должна уметь вызывать бешеную страсть, уметь разбудить в мужчине задремавшие от пресыщения инстинкты. Завтра понадобится нечто бесовское, пластичное, всепроникающее. Как завершающий аккорд симфонии власти. Балерины, актрисы — самые в этом отношении искусные существа. Не все, разумеется, а лишь те, кто и в своем танце, своем лицедействе — синтез огня и ветра, неистового морского прибоя, вместе с тем пластичности и мягкости дикой кошки или змеи. Но это будет завтра. А сейчас…

Плотный, загорелый под южным солнцем во время отпуска, но с еще больше загорелым круглым лицом и сильной шеей, с почти черными кистями мускулистых рук, с выпуклой грудью, но уже и с несколько выпирающим животиком, однако еще не потерявший из-за этого природной мужской стати, Киров шагнул к дивану, склонился над женщиной и, заглядывая в ее серо-голубые глаза, в которых как бы замерло в ожидании надвигающейся бури небо Балтики, осторожно коснулся твердыми губами мягкого розового соска…

Мильда подняла руки и запустила пальцы в густую шевелюру любовника. По телу ее прошла первая слабая дрожь, глаза заволокло туманом…

Был одиннадцатый час вечера, когда Киров вышел из Смольного. Вышел не один, а вместе с Мильдой Драуле. Они сели в поджидавший Кирова автомобиль, и тот понесся по засыпающим, заснеженным улицам Ленинграда. Автомобиль лишь на минуту остановился на перекрестке, Мильда вышла из него и, пройдя метров двадцать, зашла в подъезд старинного дома. Даже не оглянувшись. Только после этого автомобиль секретаря обкома партии покатил дальше: по проспекту Обуховской обороны, вдоль Невы, сквозь метель и мрак в сторону улицы Красных зорь, где и жил Киров.

Сергей Миронович сидел на заднем сидении, расслабленно откинувшись на его спинку, умиротворяющая усталость тихо плескалась в его сильном теле. Киров был доволен собой, прошедшим днем, любовными играми с белым телом только что покинувшей автомобиль женщины. В салоне автомобиля еще держался ее ни с чем не сравнимый, своеобразный, слегка горьковатый запах. Но пройдет несколько минут, и не останется ни запаха, ни даже воспоминания об этой женщине…

Все-таки удивительно устроена жизнь. Она вся как бы состоит из приливов и отливов страсти, взлетов и падений, новых разбегов и новых взлетов, и нужно иметь крепкие руки и голову, чтобы после очередного взлета не падать слишком глубоко, не давая времени другим занять твое место.

Вот вальдшнеп… Он летит ныряющим полетом: вверх — вниз, вверх — вниз, но все время выдерживая определенный курс, поднимаясь все выше и выше. Не всякий хищник сможет взять эту птицу на лету, охота с ружьем на нее требует особой сноровки и точного глазомера. А вот утка летит ровно, хотя и быстро, поймал ее на мушку, провел… выстрел — камнем падает вниз.

Пока вся жизнь Сергея Мироновича идет крутым полетом вверх. Нырки можно не принимать во внимание. Искусство взлета — великое искусство неумолимого движения вперед и только вперед. Сталин прав: Революция, как и Жизнь вообще, не может останавливаться, не может ждать отстающих и колеблющихся, как не мог остановиться Александр Македонский в своем движении на восток, как не могли остановиться Чингисхан, Наполеон, русские землепроходцы, стремящиеся на восток, к Великому океану, ибо остановка означает смерть: враги соберутся с силами, объединятся, соратники и союзники потеряют наступательный порыв и уверенность в себе, солдаты разучатся драться и не бояться смерти.

Безусловно: всякое движение должно до конца исчерпать самое себя и либо закрепиться на завоеванных позициях, либо обратиться вспять. Впрочем, остановка и есть начало отката. Следовательно, только в движении вперед сущность Революции, сущность самой Жизни. Другого не дано. Все-таки не так уж и не прав Бернштейн, говоря, что движение — все, цель — ничто. К этому следует добавить: революционный порыв и движение к высокой цели… При этом не давать врагам передышки, времени на перегруппировку сил, на осмысление своего положения. Давить и жать до предела, который, впрочем, известен разве что одному Богу. Или Дьяволу. Даже знание диалектики ничего не меняет ни в самом движении, ни в положении тех, кто в это движение втянут…

Киров — натура импульсивная, взрывная, честолюбивая. Он весь сгусток энергии, напора, порыва, нетерпения. Люди косны, малоподвижны, инертны. Раскачать их, разжечь в них честолюбие, дремлющие силы, затем бросить вперед, на колючую проволоку, на пулеметы, на штыки. И самому кружить над полем битвы, направляя штурмовые колонны то в одну сторону, то в другую. Как это здорово, черт вас всех побери!..

Киров любит риск, импровизацию и терпеть не может догматизма. В марксистской теории разбирается слабо, твердо знает основные ее положения, а в тонкости не вдается и в теоретической борьбе идей старается не участвовать. Его никогда не покидает уверенность, что естественный ход вещей сам все расставит по своим местам, человеку необходимо лишь время от времени расчищать русло от камней и бурелома, чтобы поток двигался быстрее.

Но главное, разумеется, не выпасть из этого потока, удержаться на стремнине. Пока это Кирову вполне удается. Правда, в его биографии есть и такой факт, как попытка перепрыгнуть в другой поток, который после поражения революции пятого года показался ему более надежным. Тогда он порвал с социалистами и перешел в лагерь кадетов. Впрочем, порвал, перешел — не совсем точно. Не порывал, не переходил, а все произошло само собой, вполне естественно, ибо Киров всегда был и остается не столько революционером, сколько журналистом и оратором, которому необходимо постоянно ощущать свою нужность, свою способность непосредственно влиять на сознание масс, получая от них как бы собственную энергию, но усиленную и обогащенную энергией масс. Да и кадеты — они ведь тоже в ту пору были революционерами, они тоже стояли против самодержавия, за свободу, равенство и братство. Другое дело, что их лозунги со временем все чаще стали вступать в противоречие с их делами, их энергии хватало лишь на рассуждения о необходимых действиях, но не на сами действия. Однако вины Кирова в этом нет.

И все же, оглядываясь назад, должно признать, что тот шаг был вызван заблуждением молодости и незрелостью, которые он, Киров, вернувшись в прежнее русло, искупил беззаветным служением пролетарской революции. Зато он узнал контрреволюцию изнутри, уяснил ее слабости, заведомую обреченность. И никто, если не считать людей, закостеневших на старых догмах, продолжающих жить в прошлом, вроде Рютина и ему подобных, не решается ставить ему в вину грехи его молодости и незрелости. Да и кто в этом мире не грешен, если смотреть на человека не только с точки зрения преданности Революции? Таких нет. Потому что дело делается новое, незнаемое, никем не проверенное и не испытанное. Сомневающийся — живет; лишенный способности сомневаться — мертв от рождения. Но твои сомнения не должны видеть другие. Другие всегда должны чувствовать твою уверенность в правоте общего дела, полагаться на твою решимость идти до конца, на твою неколебимость. Старая истина: сомнения — преимущество молодости. Вечно молодым оставаться нельзя.

Взять хотя бы Сталина. Его исключительная твердость в отстаивании ленинизма существует лишь в сознании масс. На самом деле Коба в свое время тоже изрядно пометался между левыми и правыми, между теорией и практикой, пока — а это случилось совсем недавно — не нащупал собственную дорогу. Теперь Сталин весь во власти неумолимого движения вперед, сущность которого заключается в том, чтобы сделать СССР могущественнейшей державой мира. Он один из немногих не только понимает железную логику этого движения, его объективную необходимость, но и умеет находить для движения новые задачи, питающие движение новыми соками, в том числе и за счет гибели его личных противников и противников движения. Как… да! — как паука питают соки его жертв. Грубо по форме, но точно по существу.

Другой вопрос: как самому не стать мухой в его сетях. Где тот порог, за которым ты оказываешься лишним в когорте вождя? Как не переступить этот порог?

В последнее время Сталин все настойчивее тянет его, Кирова, в Москву. Формально генсек, конечно, прав: член Политбюро, секретарь ЦК и первый секретарь Ленинградского обкома партии. Совмещать все это в одном лице и ничего не упускать из виду — дело, безусловно, трудное, если вообще возможное. Но в Москву не хочется. Здесь, в Питере, ты хозяин положения, тебя здесь ценят и даже, пожалуй, любят, а в Москве ты станешь одним из многих, постоянно будешь находиться в тени, отбрасываемой Сталиным. Ко всему прочему — каждый свой шаг надо согласовывать и сверять с генсеком, его окружением, не заметишь, как потеряешь собственное лицо, станешь заурядным исполнителем чужой воли и, как только утратишь нужность для Верховной Власти, как только ей понадобится твоя жизнь, твои соки, а не твои поступки, от тебя избавятся тотчас же, ты превратишься в очередную муху.

Сергей Миронович недавно вернулся из Москвы, где участвовал в заседаниях Политбюро, его Секретариата, Совнаркома, в работе очередного пленума ЦК партии. Решались задачи наисложнейшие не столько с точки зрения революционной теории, сколько с точки зрения практики социалистического строительства: выполнение планов второй пятилетки, упразднение политотделов при МТС, отмена со следующего года карточек на хлеб и основные виды продуктов, об увеличении площади крестьянских приусадебных участков и даже о возрождении некоторых народных традиций, как, например, празднование нового года с елкой.

Единства мнений по обсуждавшимся вопросам не было. Сталин осторожничал, пытался сперва прощупать других, выявить их мнение. Это хорошо, что он в последнее время не рубит с плеча, считается с опытом и знаниями товарищей, однако решения принимает единолично, иногда вопреки будто бы сложившемуся в результате обсуждения мнению. Что ж, и это тоже правильно: принял решение — отвечай за его выполнение перед партией, перед страной, перед историей, наконец.

Киров у себя в Питере поступает точно так же. С той лишь разницей, что больше прислушивается к мнению старых спецов, с ними прорабатывает основные вопросы перед постановкой их на бюро обкома. Поэтому к нему тянутся. Но и поэтому же на него строчат доносы в Москву особо ретивые приверженцы ломки и уничтожения всего старого без разбора.

Да и оппозиция в Ленинграде не сложила оружие, она все еще шепчется по углам, сеет страх и нервозность среди ответственных работников, предрекает грядущий крах страны и партии. Можно было бы не обращать внимание на эту мышиную возню, но в сознании людей укоренилось мнение, что если власть не принимает мер против своих противников, если терпит их существование рядом с собой, значит, эта власть слаба. Или начинает слабеть. У всех свежо в памяти предреволюционное время в Российской империи, когда слабеющая под натиском различных реформаторских и революционных течений царская власть сдавала одну позицию за другой. Именно тогда Ленин сказал, что «перед нами стена, да гнилая, ткни пальцем — развалится». А кому не хочется ткнуть? То-то и оно. Следовательно, выигрывает тот, кто не повторяет не только своих, но и чужих ошибок. К тому же НКВД сообщает, что Зиновьев спит и видит себя, возвращающимся в Питер на белом коне. А за его спиной Каменев, Троцкий, иже с ними. Шепчутся, тычут перстами в ошибки, которые есть не столько ошибки, сколько следствие естественных трудностей роста. Все точно так же и почти теми же словами, как те же самые люди шептали и тыкали перед революцией. И находят для своей пропаганды неустойчивый элемент не только среди интеллигенции, но и среди рабочих. Так что почивать на лаврах преждевременно.

Личный телохранитель проводил Кирова до дверей квартиры, пожелал спокойной ночи, но и после этого еще какое-то время стоял за спиной своего подопечного, оглядывал лестницу, вслушивался в тишину засыпающего дома.

Сергей Миронович открыл дверь своим ключом и переступил порог, за которым его ожидала жена, Мария Львовна Маркус. Полузастегнутый неряшливо халат, несвежая сорочка, папильотки, торчащие в разные стороны, как увядшие цветы на осеннем поле, тяжелый дух стареющего тела, сдабриваемый неумеренным потреблением духов и кремов.

Киров прошел мимо, не заметив подставленной дряблой щеки. Бросил на ходу:

— Мне еще надо поработать над докладом. Спать буду у себя. Сыт: поел в Смольном. Спокойной ночи.

Мария Львовна проводила тоскливым взглядом плотную фигуру мужа до дверей кабинета, горестно вздохнула. Она знает о безмерном увлечении Кирова женщинами, знает поименно его часто сменяющихся любовниц, обманываемых мужей: ей обо всем сообщают подруги, иногда с неприличными подробностями. Вдобавок кто-то постоянно присылает анонимные письма, в которых рассказывается, прямо-таки смакуется — когда, с кем, где и каким образом. Стараются, заботятся, чтобы знала, переживала, мучилась. Может быть, надеются на большее.

Мария Львовна на несколько лет старше мужа, он начал изменять ей почти сразу же после женитьбы: в нем было слишком много энергии, в том числе чисто мужской, она не могла потребить даже десятой ее доли, ждала приближения ночи с тихим ужасом, коченела телом, потела, старалась отделаться от его приставаний ссылкой на недомогание, женские болезни и добилась того, чего и следовало ожидать: он стал пропадать сутками, иногда неделями, всегда, однако, возвращаясь к ней, правда, без раскаяния и сожалений. Мария Львовна, воспитанная в ортодоксальных еврейских традициях преклонения перед мужем, встречала его так, будто ничего не произошло, пыталась какое-то время изображать из себя страстную любовницу, получалось это у нее плохо, фальшиво, чем еще больше отвращала от себя мужа.

Но, изменяя ей, Киров от нее не уходил, становясь при этом все более сдержанным, деловитым, равнодушным.

Мария Львовна понимала, что с ее стороны было бы странным думать, что Киров не порвал с ней в молодости из любви или привязанности. Скорее всего, он нуждался в ее связях, знаниях, опыте, умении сглаживать острые углы. Сам он поначалу почти ничего не умел и не знал. Только спустя несколько лет определился с жизненными установками, разобрался в многоцветии теорий и идей, остановившись на марксизме. И тоже не без ее помощи. Ее и ее друзей, разумеется. По существу, это она сделала нынешнего Кирова. На свою голову. И на голову своих соплеменников: не будучи откровенным антисемитом, он все-таки старался окружать себя русскими, потихоньку отделываясь от евреев, которые, как он подозревал, хранили верность свергнутому Зиновьеву. Мария Львовна видела это хотя бы по тому факту, что в их доме — не считая ее родственников — евреи становились редкостью.

Что ж, может быть, в этом есть некая закономерность: Мавр сделал свое дело, Мавр должен уйти. Однако было обидно за своих, так много свершивших для революции, для утверждения нынешнего строя. В Москве, правда, в этом отношении все пока вроде бы остается по-старому, но в Ленинграде Киров поступает по-своему, передвигая ленинградских евреев либо в центр, на повышение, либо на периферию, а на их место ставя русских или украинцев. И не придерешься. Беда в том, что заменяющие евреев русские тупы, неразвиты, высокомерны, попав наверх, начинают интриговать, подсиживать друг друга, лезть выше по головам соперников. В этой их сваре евреям достается больше других. Все как обычно, как во все времена: сперва евреи научают других премудростям жизни, потом бывшие ученики изгоняют своих учителей.

Мария Львовна с минуту постояла у двери кабинета мужа, вздохнула, ушла в спальню, легла на широкую кровать, открыла томик рассказов Исаака Бабеля.

Слава богу, что хотя бы в литературе еврей может выражать свои мысли и чаяния, не смешивая себя с другими, как бы говоря остальным народам: "Мы тут, мы никуда не делись, мы нисколько не изменились, мы только приняли вид, который вам больше всего нравится. Но это до поры до времени. Не обольщайтесь. Мы еще поговорим с вами на своем языке. И тогда вы вздрогнете и возопите к своему богу, которого нет, который выдуман для вас нами, ибо есть один лишь бог — и это бог народа Израилева. Но бог наш не услышит ваших воплей, как не слышал воплей амонитян, их женщин, детей и стариков, которых царь Давид клал под пилы, железные молотилки и бросал в обжигательные печи. Да будет так вечно".

— Вот видишь, Ленька, — произнес невысокий человек в драповом поношенном пальто, но с новым цигейковым воротником, обращаясь к другому, еще ниже ростом, одетому в пальтишко попроще. — И так почти каждый вечер. Моя Ольга говорит, что Мильда и рада бы не ложиться под Кирова, но тогда Соловков ей не миновать. Я на твоем месте давно бы что-нибудь придумал, чтобы защитить свою жену. И самого себя. А ты только кляузы пишешь да пороги парткомиссий обиваешь. А что им твои кляузы? Ничего, мертвому припарка. Допишешься до того, что Киров отправит тебя на лесоповал. Запросто. Вспомнишь тогда Ромку Кукишера, да поздно будет.

Человек пониже ростом, которого Кукишер назвал Ленькой, с нервным скуластым лицом и бегающими, глубоко упрятанными в подбровья глазами, шмыгнул носом, засунул руку в боковой карман пальто и, подвигаясь боком, толчками, как слепой, двинулся к выходу из подворотни, в которой они таились, истерично забубнил в поднятый воротник:

— Я убью его, убью, убью, убью…

Но Ромка Кукишер схватил его за плечи, прижал к стене, зло произнес, будто плюнул: — Ты чего, Николаев, рехнулся? Двух шагов не успеешь сделать, как тебя прихлопнут. Стой, не рыпайся, убийца хренов!

Николаев ослаб в руках товарища, забился в истерике, всхлипывая и размазывая закоченевшими руками слезы по петушиному лицу.

Между тем автомобиль, привезший Мильду Драуле к ее дому, взревел мотором, сорвался с места и, окуривая снежные вихри сизым дымом, скрылся за поворотом. Улица опустела, только ветер голодным псом завывал в низкой арке между домами, гремел водосточной трубой, крутил на углу пируэты, будто подгулявшая на чужом юбилее старая балерина, и щедро швырял за воротник ледяную крупу.

— Домой тебе идти не стоит, — продолжал Кукишер, отпуская безвольное тело Николаева и брезгливо отряхиваясь. — А то ты там сдуру еще натворишь чего. Давай-ка лучше пойдем в одно местечко, развеемся. Тут недалеко живет одна моя знакомая… Преми-иленькая де-евочка. У ней подружка сегодня гостит — как раз на двоих. Обещаю: получишь удовольствие по первому разряду. Девочки из балета, садятся на шпагат легче, чем мы на толчок. И без рабоче-крестьянских предрассудков.

— Не хочу я, — попытался было отделаться Николаев, но Кукишер был настойчив и, судя по всему, имел на своего товарища влияние непререкаемое.

— Я говорю: домой тебе нельзя! — грубо оборвал он Николаева. — У вас моя Ольга, пусть они побудут одни, пошепчутся, завтра я узнаю подробности и расскажу тебе. Моя Ольга, между прочим, — с нескрываемой насмешкой произнес Кукишер, — просто обожает рассказы Мильды о том, как ее сестра занимается любовью с Кировым и что Киров с ней вытворяет.

— Замолчи, Кукиш! — взвизгнул Николаев. — Замолчи, замолчи, замолчи!

— Хватит истерик! Пошли. Все равно не пущу домой. Так что и не рыпайся, — оборвал Кукишер приятеля и, одной рукой подняв тощий портфель, расползшийся на снегу большой черной лягушкой, подхватив Николаева под локоть другой, потащил его в смутную темноту переулка.

Через пару минут они вышли на просторную улицу, на ходу вскочили в проезжавший полупустой трамвай, дрожащий от стужи всеми своими деревянными и железными частями, сели на заднее сиденье. Подошла кондукторша, оторвала билеты, ссыпала в сумку серебро, зевнула, пошла прочь.

— Понимаешь, черт, — доверительно заговорил Кукишер, наклоняясь к уху Николаева и дыша ему в лицо перегаром дешевого портвейна и жареного лука, — это наше иудейское обрезание… Ты не можешь себе вообразить, как оно иногда доводит человека до самых крайностей. Вот ты необрезанный, ты женскую плоть чувствуешь… Ну, не знаю, как ты там ее чувствуешь, может, как я чувствую ее своими губами, то есть все складочки и волосиночки. Но мой оскопленный пенис — это все равно что пятка вечно босого человека. Она, пятка эта, уже ничего не чувствует: ни камней, ни колючек, ни бутылочного стекла. Ей все равно, по какой дороге ходить. Поэтому еврей долго мучит бабу, доставляя ей удовольствие, а себе — черта с два. Ты думаешь, почему среди нас так много педерастов? Все поэтому же. У вас, у русских, — ну, Чайковский, еще кто. И то вы стыдливо этого не замечаете. А у нас, считай, каждый второй готов вцепиться в мужскую или женскую задницу, как голодная собака в сахарную кость. Только так еще доставишь себе удовольствие. Да еще когда девственница. И то норовишь поскорее воткнуться пониже. Я с Ольгой, между прочим, так просто, по-пролетарски, уже не могу. Не впечатляет. А она закатывает мне сцены. Кошмар! Вот и приходится искать на стороне.

Помолчал, добавил, заглядывая в потухшие глаза Николаева:

— Я к чему тебе, Ленька, это говорю… А к тому, чтобы ты не удивлялся, когда я войду в раж. Когда я вхожу в раж, мне все нипочем. За это, между прочим, меня два раза из партии выгоняли, — с гордостью произнес Кукишер, оттопырив толстую нижнюю губу. — Идиоты! Сами друг дружку шмулят, а ты не смей, не позорь звания. А мне это звание… Только это между нами. Я тебе, считай, как лучшему другу… По-родственному. Уловил?

В ответ Николаев только шмыгнул носом.

Трамвай остановился, приятели выскочили на снег, пересекли, отворачиваясь от ветра, улицу, нырнули в очередную подворотню, поднялись по занесенным снегом ступенькам подъезда, открыли тяжелую дубовую дверь, вошли в холл под звяк колокольца, на который никто, впрочем, не вышел, потопали вверх по широкой лестнице. На втором этаже у дверей, обитых черным дерматином, уже обшарпанным и драным, с торчащими клочьями серой ваты, остановились.

Кукишер нажал кнопку электрического звонка, держал палец до тех пор, пока за дверью не послышался женский приглушенный, как из колодца, голос:

— Иду, иду. Хватит звонить-то.

— Это Люська, — пояснил Кукишер. — Ей всего девятнадцать, а она в постели вытворяет такое, чего Ойстрах не вытворяет со своей скрипкой. Знает сорок приемов любви. Дарю ее тебе. Другая, Вероника, мне: у нее бедра поуже. Впрочем, кто кому, не имеет значения. Главное — воткнуться.

Лязгнула задвижка, дверь приотворилась, в щели над натянутой цепочкой показалось изможденное диетой и изнурительными репетициями девичье лицо на тонкой жилистой шее. Раздался короткий возглас, то ли испуганный, то ли обрадованный: "Ромка! Кукиш!", звякнула цепочка, дверь распахнулась, приятели вошли в полутемный коридор, провонявший общественным туалетом, квашеной капустой и мышами, в цепкие Люськины руки перекочевал портфель, там что-то булькало и пахло дешевым продмагом.

Николаев продрал глаза, уставился в потолок, на котором отражались переплеты рамы, проецируемые на него светом уличного фонаря. Переплеты раскачивались, следовательно, за окном дует ветер, наверняка холодный и пронизывающий, он-то и раскачивает фонарь. Во рту у Николаева мерзко после выпитого, съеденного и выкуренного, язык шуршит о небо: спал с открытым ртом, храпел.

Рядом с Николаевым, отвернувшись к стене, посапывает Люська, ее упругая, мускулистая попка уперлась в бедро Николаева, выживая его на пол.

Тут же услужливое воображение нарисовало ему картину, как Киров тискает белые груди Мильды, перед глазами возникли белые ноги жены, задранные вверх, ритмично раскачивающиеся там вместе с черными тенями на потолке, и мозг окутало облаком тоскливой и бессильной злобы, от которой хотелось выть.

Пытка эта продолжается уже более года, то есть с тех пор, как Ромка Кукиш поведал ему о неверности жены и ее связи с первым секретарем обкома партии. То-то же Мильда так быстро пошла в гору, в одночасье превратившись из официантки смольнинской столовой в должностное лицо с приличным окладом, собственным кабинетом и разными льготами. Вспомнились и еще какие-то вроде бы несущественные в ту пору детали, которые должны были его насторожить, но почему-то не насторожили. Более того, он даже обрадовался, что Мильде так крупно повезло: у них теперь и квартира отдельная, и дефицитные продукты не выводятся, и билеты в Мариинку на любой спектакль, и отдыхать он ездил в Крым по бесплатной путевке вместе с тещей и детьми, и работу ему в ту пору предоставили довольно сносную: сиди в райкоме партии да перебирай бумажки, хотя и выгнали с нее с треском за неуживчивость и попытку разложения трудового коллектива.

С некоторых пор для Николаева наступили трудные времена, как и для многих его коллег: идет борьба с советским и партийным бюрократизмом, сокращается управленческий аппарат, сокращенных повсеместно переводят на практическую работу. Николаеву тоже предложили такую, с позволения сказать, работу, совершенно неприемлемую для его опыта и положения, как то: пойти на завод слесарем, или, что уж совсем ни в какие ворота — на лесоповал. Куда Николаев только не писал, жалуясь на несправедливость по отношению к нему, заслуженному комсомольцу и партийцу, но на его письма и жалобы в обком, в ЦК партии и лично самому Сталину никто не отвечает. Дважды он пытался поговорить с Кировым, но тот от него отмахнулся, слушать не стал. С тех пор и должностные лица районного и областного масштаба не только не хотят с ним разговаривать, но даже видеться. А Ромка Кукишер утверждает, что все эти люди повязаны с Кировым одной веревочкой, все они завзятые карьеристы, контрики, предатели мирового пролетариата и мировой же революции, националисты и антисемиты, а сам Киров — агент заграничной кадетской партии и глава ее подпольного ЦК. Поэтому он проводит в Ленинграде линию на реставрацию дореволюционных порядков, в том числе — возвращения евреев за черту оседлости; что раньше, когда во главе Ленинграда стоял Зиновьев, такого безобразия не было и не могло быть, а сейчас страна явно скатывается в болото оппортунизма и ренегатства, что Кирова давно ждет пуля настоящего революционера-интернационалиста.

Николаева, хотя он тоже вполне подкован по части марксизма-ленинизма, пугают разные ученые слова, которыми с такой лихостью жонглирует Кукишер. Но если Ромка говорит так, то это, скорее всего, правда, потому что Ромка знает все. И не мудрено: двое дядьев его работают в НКВД, отец — шишка по линии культуры, братья и сестры самого Ромки тоже не последние во всех отношениях. А у Николаева, считай, никого. Кроме Мильды. Но она на этот раз почему-то не спешит помочь своему мужу.

Сквозь каменные лабиринты продрался до слуха Николаева полусонный трезвон первого трамвая, жалобный визг мерзлых чугунных колес на крутом повороте. Сердце, отвечая на эти звуки, застучало в ребра нетерпеливым, болезненным стуком. Николаев свесил ноги, оглядел полумрак комнаты: загаженный стол с матово поблескивающими бутылками из-под портвейна, платяной шкаф, в углу комод, на нем сваленные в кучу вещи.

Он встал, качнулся, сделал два-три шага, остановился возле комода, стал рыться в одежде, выискивая свою на ощупь. Натянул кальсоны, рубахи, штаны, сел на пол, стал обматывать ноги портянками и втискивать их в сапоги.

Люська подняла лохматую голову с подушки, глянула на него слепыми глазами, спросила сонным голосом:

— Уходишь? — и снова уронила голову на подушку.

Одевшись, Николаев порылся в карманах в поисках папирос, не нашел, заглянул в другую комнату, слегка приоткрыв дверь: там на койке спали Кукишер и Вероника, из-под одеяла выглядывали ее голые коленки. На столике у окна лежала початая пачка папирос и английская зажигалка. Николаев открыл дверь пошире, на цыпочках прошел к столу, забрал папиросы и зажигалку. Со злорадством подумал, как будет злиться Кукиш, когда не найдет ни того, ни другого.

Сильный, порывистый ветер дул со стороны Ладоги. Он долго набирал силы во льдах Ледовитого океана, свистел и выл над Беломорьем, кружил над Онегой и Ладогой, теперь путался в улицах, переулках и подворотнях Ленинграда. Ветер царапал лицо острыми снежными языками, которыми еще недавно слизывал звенящий холод с арктических льдов. Под ногами визжало и скрипело при каждом шаге. Что-то визжало-скрипело и в душе Николаева. Он шмыгал носом, то и дело припускал неровной шатающейся рысью.

Дверь квартиры открыл своим ключом, тихо разделся, разулся, на цыпочках прокрался к двери спальни, заглянул: Мильда спала у стенки, с краю спала Ольга, ее сестра и жена Ромки Кукиша. Женщины были настолько не похожи друг на друга, будто родились от разных матерей. Или отцов, что более вероятно.

"Суки!" — с ненавистью обозвал их Николаев, скрипнув стиснутыми зубами.

Он стоял за дверью, просунув в щель осунувшееся за последнее время лицо, внутри у него закипало что-то черное, как черная смола в черном ведре. Захотелось наброситься на спящих женщин и бить их чем попало, до крови, до… до… Он задохнулся ненавистью и трусливо отпрянул от двери: однажды он, науськанный Ромкой и подвыпив для храбрости, накинулся на Мильду с кулаками, но тут же был отброшен к стене, да еще с такой силой, что, ударившись о нее головой, сразу же скис и забился в истерике. С тех пор он даже голос повышать на жену опасается, а уж пускать в ход кулаки — и думать нечего: при ее-то связях может выгнать из дому своего мужа и даже засадить в тюрьму.

"Да, так что там Ромка молол о защите чести жены и своей собственной? Чего бы он не потерпел?.. И как? Об этом ни звука… Ему легко говорить про честь и прочие материи: у него Ольга с Кировым не путается. Зато наверняка путается с кем-нибудь еще… А что он молол про революционера-интернационалиста? Это который отомстит Кирову за предательство интересов рабочего класса и мировой революции?.."

Представилось: мститель идет навстречу Кирову, в руках у него револьвер, он останавливается, наводит револьвер прямо в грудь и говорит… Что должен говорить революционер-интернационалист в таком случае? Что-нибудь о поруганных надеждах народов на лучшую жизнь, на честные отношения между руководителями и простыми гражданами, о супружеской верности…

И нажимает курок.

Николаев сидел на кухне, пил чай с белым хлебом и копченой колбасой, которые Мильда получала по спецталонам в спецмагазине, и уныло думал о том, что жизнь у него не задалась. А почему не задалась? Потому что Сталин, а за ним Киров и некоторые другие оппортунисты ведут совсем не ту линию… А вот Зиновьев — этот наверняка вел бы именно ту… Так считает Ромка. Но Ромка — он еврей. Ему, Ромке-то, хорошо так считать. А как считать русскому революционеру? Тем более что при Зиновьеве Николаев и вообще сидел как бы в дыре, выглядывая из нее по выходным да по праздникам. А вот Ромка… Ромка — он и при Зиновьеве… Им тогда чего ж было не жить… При Зиновьеве-то… Впрочем, они и сейчас живут не так уж плохо. Телефонный справочник возьмешь, а там Левины да Кацманы, Кукишеры да Шихманы через раз.

На кухню зашла Мильда в распахнутом халате, под халатом шелковая рубашка облепила тело, под рубашкой — ничего: топырятся соски, острый живот и выпуклый лобок.

Мильда удивленно глянула на мужа.

— Ты где это пропадал? — спросила зевая. — Я вчера ждала-ждала… — А лицо у нее равнодушное, будто перед нею не муж, а… а неизвестно кто.

— Пропадал! — зло выдавил из себя Николаев, вспомнив, как утром, при виде спящей Люськи, воображалась ему жена в объятиях Кирова.

— А ну тебя, — пренебрежительно махнула рукой Мильда и вышла из кухни.

Николаев заплакал. Он плакал, смаргивая слезы, при этом жевал бутерброд, запивал его чаем и выняньчивал где-то в глубинах своего замутненного сознания бесполезную мысль: "Застрелиться, что ли?", однако знал, что мысль зряшная, бесполезная, потому что смелости застрелиться не хватит. И все-таки, на всякий случай, вытащил из бокового кармана пиджака старый потертый револьвер, давно утративший свое благородное воронение, крутанул барабан — матово блеснули медные головки патронов…

А может, и правда, тово… в смысле — Кирова? Ведь если тот действительно предатель, то на Гороховой разберутся, что он, Николаев, не из ревности, а по идейным соображениям, для общего блага… для мировой, так сказать, революции и коммунизма… как настоящий большевик-ленинец. Все только будут рады, потому что… Вот и Ромка говорит, что Киров не только с женой Николаева, но и с другими женами тоже, у него будто бы даже расписание существует, какую из них, когда и где. И будто бы специальный человек следит, чтобы не перепутать. Так что, когда все узнают правду, его, Николаева, даже будут благодарить… И Мильда тоже. Их отношения сразу же изменятся к лучшему. И вообще жизнь начнется сначала и совершенно по-другому: его назначат каким-нибудь начальником, дадут большой оклад, льготы, в квартире поставят телефон, и никто не посмеет предлагать ему пойти на завод или отправиться на лесозаготовки… Про него напишут в газетах… может, какой-нибудь писатель даже книгу сочинит: вот, мол, живет настоящий большевик Николаев, которого никто не хотел понять и оценить, а он болел за дело пролетариата и мировой революции, поэтому пошел на такой рискованный шаг, чтобы избавить пролетариат от гидры буржуазии, оппортунизма и…

Как это Ромка давеча сказал? Ну да все равно: писатели — они знают, что надо писать и какими словами пользоваться, а у него на всякие ученые слова всегда память была дырявой. Надо только записать в свой дневник свои революционные помыслы, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его, так сказать, это самое… революционных замыслах…

Снова появилась Мильда, уже одетая, причесанная, вызывающе соблазнительная, рослая, монументальная. Остановилась в дверях, оперлась плечом о дверной наличник, спросила:

— Ну, ты позавтракал? Тогда вали отсюдова: нам с Ольгой тоже надо позавтракать да на службу…

Голос ее до краев наполнен пренебрежением, даже гадливостью к своему мужу-неудачнику — Николаев это сразу же почувствовал, и в голове у него помутилось от злости, унижения и отчаяния.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты делала вечером! — взвизгнул он, вскакивая на ноги. — Я все про тебя знаю! Все! Сука! Шлюха! Проститутка! Если еще раз… еще раз узнаю — убью! — и, выхватив револьвер, потряс им перед лицом прижавшейся к стенке жены.

И тут же, испугавшись сказанного, выскочил из кухни, маленький, жалкий, взъерошенный.

Вслед ему, словно камень в спину, долетело:

— Дуррр-рак!

Забившись в спальне в угол, за платяной шкаф, Николаев прислушивался к спокойным и совсем не испуганным голосам женщин. Женщины громко переговаривались, иногда смеялись.

— Господи, как он мне опротивелся! — услышал Николаев нарочито громкий голос жены. — Как он мне занадоел! Завтра же подам на развод! С меня хватит!

Что-то из кухни пробубнила Ольга.

— Да пропадай он пропадом! — ответила ей Мильда. — И так я с ним повозилась достаточно… Он того не стоится.

Голоса наконец смолкли, громко хлопнула входная дверь, лязгнул английский замок.

— Суки нерусские, — проворчал Николаев и передразнил Мильду: — "Опротивелся! Не стоится!" Говорить-то правильно не научилась, а туда же…

Он выбрался из угла, на заплетающихся ногах пошел на кухню, достал из тайника бутылку водки, стал пить из горлышка. Ему хотелось заглушить в себе щемящую тоску и боль, хотелось забыться и ничего не делать, никуда не идти. Он чувствовал себя отверженным и никому не нужным. А еще он боялся, что Мильда расскажет о его угрозах Кирову, и тот прикажет арестовать Николаева и отправить его в Кресты.

Ареста, тюрьмы Николаев боялся панически, ему казалось, что там его непременно убьют, потому что там сидят одни бандиты да беляки. Им только и подай настоящего коммуниста — вмиг порежут на кусочки.

Николаев проснулся за полдень. Раскалывалась голова, подташнивало. Цепляясь за стены, проковылял в ванную, подставил голову под холодную струю воды, долго, кряхтя и отфыркиваясь, тер лицо, уши, теребил редкие волосы обеими руками. Когда, казалось, наступило облегчение, вдруг скрутило и вырвало, и выворачивало желудок и кишки до тех пор, пока уж и рвать стало нечем. Обессиленный, сотрясающийся от икоты, опустился на холодный пол, тяжело дышал, тоскливо смотрел на грязный низ раковины, куда никогда до этого не заглядывал. Никаких мыслей на ум не шло, зато звенящая пустота во всем теле требовала каких-то немедленных действий. Постепенно его охватила нетерпеливая лихорадка, казалось, что именно сейчас он должен где-то быть, кому-то что-то сказать или сделать.

Но сперва он достал заветную тетрадку и с полчаса писал в нее мелким торопливым почерком о том, о чем думал последние дни, о чем говорил ему Ромка Кукишер, помянув в этих записях и самого Ромку, и многих других, с кем когда-то работал или сталкивался на комсомольской и партийной стезе, уверенный, что если с ним что-то случится непредвиденное, то дневник все объяснит и всех расставит по своим местам. Закончив писать, спрятал тетрадь в нижний ящик стола, хлебнул воды из-под крана, чтобы унять икоту, оделся, выскочил на улицу.

На улице обожгло морозом, сразу же потянуло в тепло. Но где это тепло? Идти было некуда. Сел в трамвай, покатил, разглядывая слабо освещенные фонарями дома, торопливых серых прохожих. Кто-то рядом кому-то сообщил, что сегодня на областном партактиве выступает Киров, выступление будут транслировать по радио.

Киров… Нет, дело не в нем, а в Мильде. Это она бросила сегодня утром: "Дурак!" Почему? Что она хотела этим сказать? Надо пойти к ней на работу, в Смольный, поговорить, вместе вернутся домой… будут пить чай… вспоминать такое тихое и милое прошлое… Она, может быть, права: он действительно дурак в том смысле, что слушает всякий вздор, который плетет ему Ромка Кукиш. А Ромку из партии выгоняли за клевету и сутяжничество, он чего только не выдумает… Да, надо пойти к Мильде, помириться с ней. В конце концов, Мильда так много для него сделала: с ее помощью он, выгоняемый из одних контор, ни раз и ни два устраивался в других, по ее ходатайству его восстановили в партии после того, как вычистили из нее в начале этого года за отказ идти на производство. Да и где он еще найдет себе такую красивую и умную жену? Такие на дороге не валяются… А она собирается с ним разводиться… Неужели правда?

Смольный стоит особняком, смотрит исподлобья, надвинув на полуслепые окна-глаза облупившуюся бело-желто-зеленую треуголку, ощерив белые клыки колонн, выставив с боков тяжелые каменные ботфорты прошлых эпох.

Николаев всегда подходил к Смольному с трепетом и страхом. Со стороны, из-за чугунной ограды, Смольный казался чудовищем, переваривающим в своей утробе судьбы людей, особенно если это люди маленькие, незначительные. Но вступив под своды этого здания и дотронувшись до тощих серых папок, в которых, несмотря на их неприглядный вид, заключено могущество партии коммунистов-большевиков, посновав по этажам, где все дышит стариной, где все еще слышны шелест и шорох кринолинов, затухающие в глубинах коридоров испуганные девичьи голоса княжон, баронесс, графинь и прочих дворянок, — только окунувшись в эту атмосферу, начинаешь ощущать себя частью старого здания, сокрытой в нем мощи, простирающейся на безбрежные просторы земли со всем, что на ней растет и двигается.

В Смольный можно пройти, предъявив дежурному милиционеру лишь партбилет. Никаких спецпропусков не требуется.

Николаев поднялся на второй этаж, дернул за ручку кабинета, на котором красовалась медная табличка с инициалами и фамилией его жены. Дверь была закрыта.

Проходивший мимо сотрудник, узнавший Николаева, сказал, что товарищ Драуле уехала на партактив во дворец имени товарища Урицкого.

Николаев потоптался возле кабинета, еще на что-то надеясь, пошел слоняться по коридорам и этажам.

Когда-то он работал здесь в секторе учета партийных документов, ему был знаком каждый закоулок. Знал он многих низовых работников Смольного. Может, в разговоре с кем-то из них всплывет какая-нибудь подробность… Нет-нет, не подробность, а… а выяснится, что Мильду с Кировым связывают лишь товарищеские, партийные отношения… Ведь если было бы другое, то вчера Киров так просто не выпустил бы Мильду из автомобиля, он бы каким-то образом… все-таки женщина, к которой… к которой должно быть соответствующее, так сказать, мужское отношение… А Киров, видать, просто подвез ее, потому что по пути. Вот и все. А Ромка… Ромка — скотина, ему лишь бы делать людям гадости. Они, евреи, правду про них говорят, людей за людей не считают, только самих себя.

Здесь же, на втором этаже, Николаев встретил Леопольда Бесфамильного, с которым работал вместе в секторе партучета. Бесфамильный был старшим группы, начальником Николаева.

Этот Бесфамильный — тот еще тип: он всегда придирался к Николаеву, угодить ему было совершенно невозможно. У Николаева еще тогда создалось впечатление, что Бесфамильный хочет выжить его с работы. Непонятно было, зачем это ему надо. Теперь, глянув на лоснящееся от самодовольства упитанное лицо Бесфамильного, на его шикарную лысину и растрепанную, черную с проседью, бороду, Николаев догадался, что выживал тот его потому, что Николаев мешал Кирову встречаться с Мильдой.

— А-а, товарищ Николаев! — вскричал Бесфамильный, нагло ухмыляясь и по привычке хватаясь за свою косматую бороду растопыренной пятерней, будто без этого и рта раскрыть не способен. — Какая встреча! Как уже поживаете, товарищ Николаев? Как драгоценное здоровьишко? Как ваша прелестная женушка? Говорят, все пишите, пишите… В Горькие таки метите? Или куда уже повыше?

Они остановились в двух шагах друг от друга, на той дистанции, с которой нельзя обменяться рукопожатием. Николаев смотрел на Бесфамильного и молчал. Он всегда терялся в его присутствии: Бесфамильный мог любое его слово обернуть против Николаева же, и делал это постоянно, язвя и насмешничая.

Когда Николаева уволили — вернее, перевели из обкома в райком и будто бы с повышением, — он написал на Бесфамильного жалобу в парткомиссию. Жалобу рассмотрели, но выговор сделали не Бесфамильному, а Николаеву. Потом он писал другие жалобы. Судя по всему, Бесфамильный хорошо осведомлен о жалобах Николаева: у него везде дружки-приятели.

— Вы, Леопольд Абрамыч… — выдавил из себя Николаев, и нижняя губа его стала подрагивать и кривиться. — Вы, Леопольд Абрамыч…

— Николаев, голубчик, я уже пятьдесят два года Леопольд Абрамыч! — воскликнул Бесфамильный, оттягивая бороду, и выпуклые глаза его наполнились слезами удерживаемого смеха.

— Вы не имеете права! — выпалил Николаев и облизал нижнюю губу красным языком.

— Ах, голубчик, о каких таки правах вы изволите так уже красиво выражаться? — Бесфамильный взмахнул одной рукой, другой перекосил бороду в другую сторону. — У меня свои права, у вас свои, у вашей жены… женщины, как всем известно, соблазнительной во всех отношениях (при этом Бесфамильный прищелкнул языком и завел глаза под лоб), естественно, свои. У каждой личности уже таки свои личные права, голубчик.

— Я вам не голубчик, товарищ Бесфамильный! — взвизгнул Николаев, усмотревший в упоминании своей жены явный намек на ее связь с Кировым. Он даже сунул руку в боковой карман пиджака, который оттягивал тяжелый револьвер. Но едва дотронувшись до рубчатой рукоятки, отдернул руку, будто от горячей сковороды, забытой на керосинке.

— Ну, не голубчик, так не голубчик, — согласился Бесфамильный поскучневшим голосом. — Как вам будет угодно. Не вороной же мне вас прикажете называть…

Расшаркался шутом, распустив на лице все свои морщины, выпрямился, выгнул грудь, насупился и решительно шагнул прямо на Николаева, уже как бы и не видя его, так что тот невольно отступил в сторону. Пройдя, едва не задев локтем, мимо Николаева, мучительно наморщившего лоб в поисках достойного ответа, Бесфамильный пошагал по коридору, по-утиному переваливая с боку на бок свое широкое тело.

Николаев медленно повернулся, сделал два-три шага вслед, остановился, выругался в бессильной ярости и представил, как бы это выглядело, если бы он вдруг взял да и вытащил из кармана револьвер. Небось, товарищ Бесфамильный наложил бы полные штаны. А если бы выстрелить… Николаев снова сунул руку в карман и погладил теплую рукоятку. На этот раз без страха, даже с удовольствием.

Бесфамильный скрылся за поворотом, коридор опустел. Николаев прислонился к стене, закурил. Руки его дрожали. На душе было черно и пакостно. Сколько раз он в мстительных мыслях своих унижал Бесфамильного своим остроумием, загонял его в угол железной логикой безжалостных фраз. А вот встретился и… и снова спасовал.

Нет, не дано ему говорить красиво и умно. Но это не значит, что он вообще полная бездарность и дурак. Они еще услышат о Николаеве, они еще пожалеют, что так помыкали им, так не ценили его способности.

Тоска гнала Николаева дальше. Здесь, в одном из закоулков, когда-то находился сектор партучета, сюда почти два года приходил Николаев на службу. Не то чтобы ему нравилось здесь, но, с другой стороны, здесь было не так уж и плохо. Наконец, здесь же работала и Мильда, тогда еще официанткой смольнинской столовой, что в те полуголодные годы было как нельзя кстати для их разрастающейся семьи. Когда Мильду принимали в партию, он оформлял ее документы, помогал писать заявление, автобиографию, заполнять опросный лист: с грамотой у Мильды туговато, да и с русским языком тоже. Как она волновалась тогда, как боялась, что ее не примут! Они надеялись, что ее партийность поможет ей выбиться из официанток и подняться на более высокую ступень существования. И вот она выбилась, поднялась…

Ах, как хорошо у них все начиналось! Как он любил эту белую женщину! Какое удовольствие было обладать ее необыкновенным телом! Главное же — она вполне удовлетворялась его весьма скромными мужскими способностями. А он очень боялся, что Мильда когда-нибудь узнает об истинной ценности как самой себя, так и своего супруга.

Узнала она или нет, или случилось что-то еще, но только вскоре все в их отношениях пошло наперекосяк. Он даже не заметил, когда и как это началось… И, может быть, не из-за Мильды, а из-за его слишком принципиального характера, нетерпимого ко всякой несправедливости. Боже мой, боже мой! И почему он такой невезучий?!

Киров отпил глоток чаю, снова уткнулся в машинописные листы бумаги со своим докладом на предстоящем через пару часов ленинградском партактиве. Сущность основных положений доклада менять не нужно, разве что стилистику некоторых ключевых фраз. Ну, еще подбросить где-то юмора, где-то сарказма. Это действует на аудиторию сильнее всяких теоретических построений и цитат.

Что касается юмора-сарказма, то у Сергея Мироновича для этого существует специальный блокнот, куда он заносит как всегда неожиданно приходящие в голову остроумные мысли и необычные по конструкции фразы. Заносить в блокнот мимолетные мысли и фразы — давняя, еще журналистская привычка.

Вот сюда, где речь идет о происках оппозиции, которая, наподобие кротов, роет во всех направлениях, — авось что-нибудь да выроет, — время от времени высовывая свой испачканный глиной нос наружу, который говорит об ее истинной работе больше, чем что-либо другое… Нет, в блокноте у него записано как-то не так, то есть значительно остроумнее, точнее и короче… А блокнот в смольнинском кабинете. Вот незадача-то. Ну, да ладно. Можно смотаться и в Смольный, там доделать некоторые пассажи, а уж оттуда во дворец имени товарища Урицкого…

Киров и в автомобиле продолжал думать о предстоящем выступлении, постепенно погружаясь в атмосферу, знакомую ему по всем предыдущим выступлениям, атмосферу первоначальной напряженности, затем — облегчения и быстро разрастающегося собственного тела до размеров зала. Когда это происходит, Киров чувствует примерно то же самое, что и во время любовных манипуляций с белым телом Мильды Драуле: то ли тело ее становится частью его тела, то ли он сам растворяется в ее белом теле; а в конце — восторг и парение в пространстве.

Нет, что там ни говори, а он, Сережка Костриков, человек наисчастливейший! Это только подумать, кем он был и кем стал! Дух захватывает. А впереди такие перспективы…

Вот и чугунная ограда Смольного. Сторожевые каменные будки по сторонам ворот. Длинная, прямая подъездная дорога. Ровные сугробы снега по бокам. Замерзшие фонтаны. Звенящие под ледяным ветром деревья. Здание — белое с желтым, как гигантский цветок полевой ромашки; стремительный пунктир светящихся окон, строгий парадный расчет дверей, воздушная вязь колонн. Сердце Революции. Оно и сейчас бьется. Оно никогда не переставало биться. И как это превосходно ощущать себя частицей такого гигантского сердца.

В секторе промышленности открылась дверь, вышел худощавый человек, увидел Николаева, всплеснул руками.

— Леонид! Ба! Какими судьбами?

— Да вот… дела. Пришел вот… — замялся Николаев, не зная, как объяснить своему старому сослуживцу, Сергею Гусеву, появление на третьем этаже Смольного. — А ты, Сергей, теперь в промышленном?

— В промышленном, — подтвердил Гусев, радушно тиская Николаеву руку, и тут же потащил его в кабинет. — Не все же сидеть на учете. Посидел — хватит. Всему свое время, — на ходу объяснял он.

В кабинете четыре стола, несколько стульев, на столах телефоны, на стенах большие портреты Ленина, Сталина, Маркса, Энгельса, большие карты Союза, мира, области.

— Все ушли на партактив: там Киров будет докладывать о пленуме ЦК. А я дежурю на телефонах, — продолжал радушно пояснять Гусев, потирая руки. — Ничего, Кирова послушаю по радио… Ну, рассказывай, как сам-то? Жену твою иногда вижу, но как-то не до разговоров…

То ли неожиданное радушие старого товарища, который всегда относился к Николаеву ровно, то ли тоска и обида, долго копившиеся в душе, то ли упоминание о жене, — или все вместе взятое, — но Николаев вдруг расчувствовался и спросил, заглядывая с надеждой в серые глаза Гусева своими черными, глубоко посаженными глазами:

— Сергей, скажи мне как… как коммунист коммунисту: это правда, что моя жена путается с Кировым?

Гусев вскинул на него глаза, сощурился, нервно передернул плечами, отошел к окну. Оттуда, не глядя на Николаева, глухо произнес:

— Как коммунист коммунисту могу сказать лишь то, что знаю наверняка. А я, как говорится, в ногах у них не стоял. Пересказывать тебе смольнинские сплетни не собираюсь. И вообще: личные дела — это не по моей части. Извини.

— Значит, правда… — произнес Николаев упавшим голосом, чувствуя, как к горлу подкатил колючий комок, мешая дышать, говорить, думать.

Гусев снова передернул плечами. Потом обернулся, заговорил голосом сухим и жестким:

— Ты меня, Николаев, в это дело не впутывай, я тебе в нем не помощник. Что касается Мироныча, то я перед ним преклоняюсь и готов простить ему его человеческие слабости. Таких людей среди нас, русских, не так уж много. Их беречь надо.

— Ха! — выдохнул Николаев. — Беречь! Кирова — беречь! А я, значит, кто? Не люди? Я, значит, не русский? Меня, значит, по боку? Так? Им все можно, а я, значит, поступайся? Мне, значит, объедки? Это по-большевистски? Это по-ленински? А он — бывший кадет! Это как?

Николаев уже не мог остановиться, он выкрикивал слова, копившиеся в нем давно, слова невысказанные, заскорузлые, черные, вырываемые из души с мясом, с гнилыми корнями, как вырывают гнилые зубы: и больно вырывать, и страшно, и облегчает. При этом он наскакивал на Гусева, стоящего у окна, такого же невысокого и щуплого, поэтому и не опасного.

Но Гусев вдруг размахнулся и влепил Николаеву пощечину. Да так сильно, что Николаев тут же почувствовал во рту привкус крови. Крови он боялся с детства. Как боялся всяких решительных и нахальных людей.

Николаев замолчал и попятился.

— Ты чего? — хлюпнул он носом, держась за щеку.

— За Кирова, — зловещим полушепотом произнес Гусев, наступая на Николаева, — я тебе горло перерву. Понял? Жена у него, видите ли… Ну и что, что жена? Что, я у тебя спрашиваю? Значит, такой у нее муж… А для такого человека… А ты — мразь. Сидишь за спиной жены, не работаешь… Ждешь, когда для тебя коммунизм построят? Чтоб на все готовенькое? Шкура ты, Николаев! Не-на-виж-жжжууу…

Задохнувшись от непереносимой обиды и ненависти ко всему свету, Николаев пятился к двери под напором Гусева. От кого-кого, а от него ничего подобного он не ожидал. Выходит, ни одного порядочного человека на всем белом свете. Все — гады, все — сволочи, все только притворяются идейными, только называются коммунистами и большевиками, а на самом деле… на самом деле свою жену Кирову, небось, не подсунет, а чужую — пожалуйста.

Автомобиль въезжает в ворота. Замерзший милиционер в длиннополой бараньей шубе подтягивается и отдает честь. Главный подъезд (отсюда ближе до кабинета, хотя обычно Киров пользуется служебным входом), мраморная лестница, массивные двери…

Сзади неотступно следует Борисов, рослый человек с могучими руками и плечами борца. Ему за сорок, но он подвижен и легок, как двадцатилетний.

Снова милиционер, ковровые дорожки…

Киров шагает быстро, по лестнице — через ступеньку. Ему нравится ощущать свое сильное тело, крепость и упругость ног. Второй этаж, еще два пролета и — он у себя.

Вот и последний коридор. Длинная ковровая дорожка. Сколько по ней хожено-перехожено за восемь лет, сколько всего связано с этими стенами, дверями, самим смольнинским воздухом!

А в Москву все-таки перебираться придется. Сталин прав. Ничего не поделаешь. Видно, после нового года. Вот только на кого оставить Ленинград?

Николаев толкнул дверь задом, вышел в коридор, растерянно огляделся по сторонам. И увидел Кирова, стремительно идущего по коридору в его сторону… Вернее, сперва не Кирова, а каких-то двоих рабочих с деревянными ящичками для инструментов, а уж потом, когда эти двое вдруг шарахнулись к стене, прижались к ней и почтительно изогнулись в полупоклоне, вот тогда-то он и увидел Кирова.

Да, действительно: на кого же оставить Ленинград? Впрочем, это еще успеется. Сейчас главное — доклад на партактиве…

А может быть, эту фразу насчет оппозиции повернуть как-то не так? Как-нибудь пожестче и порезче? Чтобы у слушателей не создалось впечатления, что оппозиция — это уже в прошлом, это всего-навсего хиханьки-хаханьки. Ведь оппозиция — это не только люди, это состояние умов, это фетиш, это, если угодно, идолы — для язычников, храмы — для христиан, истина — для атеистов. Пока существуют символы, всегда найдутся желающие им поклоняться… Именно поэтому все последующие религиозные и политические течения с такой решительностью и беспощадностью истребляли всю символику, что относилась к их предшественникам, хотя, скажем, древние свитки, скульптуры богов и храмы представляли и представляют несомненную историческую ценность, а обычаи свергнутых классов нередко заключали в себе непреходящее культурное наследие прошлых эпох. Но что поделаешь: новое жестокости учится у старого, часто превосходя учителей своих в этой самой простой из наук. Ну и… историческая необходимость. Инерция поступательного движения. Абсолютная невозможность остановиться и даже притормозить. Хотя тормозящих сколько угодно. И больше всего среди тех, кто прикрывает свое торможение революционной фразой. А нужно не торможение — даже из лучших побуждений, а нормальная работа. Созидательная. И честное отношение к делу…

Навстречу двое рабочих, обслуживающих Смольный. Знакомые, примелькавшиеся лица, не более. Ответил кивком на их молчаливое приветствие.

Слева открылась дверь, вышел невысокий человечек. Держится одной рукой за лицо. Будто побитый. Вид несчастный. Вот увидел Кирова, приближающегося к нему, отшатнулся, затем нерешительно шагнул навстречу.

— Товарищ Киров!

Голос умоляющий, жалкий.

Киров узнал человечка: Николаев, муж Мильды Драуле. Вот некстати. Уже не первый раз попадается ему на пути, всегда такой жалкий и ничтожный, что не хочется не только говорить с ним, но и замечать его.

— Простите, товарищ, — на ходу роняет Киров. — Очень спешу. Если вы по личному вопросу, запишитесь у секретаря. Или обратитесь в орготдел.

И зашагал дальше.

Когда Николаев увидел Кирова, он даже не поверил своим глазам. Это либо галлюцинация, вызванная непрестанным упоминанием фамилии первого секретаря обкома в последние часы, либо рок, судьба, приведшая Кирова как раз в ту минуту, когда он, Николаев, ненавидел этого человека самой лютой ненавистью. С Кировым связана безобразная ночь, проведенная в обществе Ромки Кукиша и балерин, презрительно брошенное в спину женой оскорбление, намек на развод, унизительная встреча с Бесфамильным, наконец, пощечина, полученная только что от Гусева, и полное подтверждение, что все правда в рассказах Ромки про Мильду и про Кирова.

И вот он, Киров, идет навстречу. Такой уверенный в себе. Такой невозмутимый. Видать, ему все равно, что чувствует обманутый им Николаев. Небось, прелюбодействуя с Мильдой, он еще и посмеивается над ее несчастным мужем. И как это, должно быть, омерзительно выглядит! Постель… А может быть, на полу, на бухарском — непременно бухарском — ковре?.. Белое тело жены, бесстыдно раскинутые ноги, белые груди с розовыми сосками… Родинка в пахучей ложбинке…

О-о!

Николаев задохнулся от ненависти и страха, переступил на деревянных ногах, что-то произнес…

Киров задержал стремительный шаг, но не остановился, что-то сказал в ответ, пошел дальше. Ему нет дела до Николаева, до его переживаний.

Николаев чуть ни взвыл: таким униженным, таким ничтожным сам себе показался, что впору только в петлю.

Так нет же! Нет!

Он шагнул вслед за Кировым, неясная тень которого маячила перед глазами, нащупал вспотевшими пальцами револьвер и… и сразу же почувствовал прилив сил, отчаянную решимость. Все, что мучило и томило его своей неизвестностью и недосказанностью, чужим презрением и насмешками — все стало ясным и понятным, все сосредоточилось в тяжелой рубчатой рукоятке револьвера. С выстрелом все это должно улетучиться, исчезнуть, развеяться…

И какого черта он за мной увязался? Этот недоносок… Еще попрется следом в кабинет, начнет мямлить, отвлекать от дела. Где Борисов, черт бы его побрал!? Вечно плетется сзади, как беременная баба… Да, оппозиция… Что-то есть в противостоянии старого и нового вечное, неизбывное… Всегда одни что-то теряют, что-то из своего прошлого, при этом цепляются за это прошлое изо всех сил, другие идут вперед, старое, отжившее им мешает, требуются новые решения, новые впечатления… Бюрократия! Сталин настроен весьма решительно против бюрократии. Но что можно сделать в данный исторический момент? Постепенно сокращать аппарат? Сталин против всякой постепенности…

А этот кретин Николаев все не отстает, топает следом… Он не понимает, что жена им уже потеряна, что глупо цепляться за женщину, которая тебя презирает…

Впрочем, его понять можно… Как и оппозицию. Того же Зиновьева: быть всем и стать никем… К такому привыкаешь с трудом, нужно время и здравомыслие…

Киров идет чуть впереди, идет не оборачиваясь, ковровая дорожка заглушает шаги. Бритый затылок и кожаная фуражка маячат перед глазами Николаева.

Поворот за угол. Никого.

Николаев вытащил револьвер, взвел курок, хватил открытым ртом побольше воздуху, удержал его в себе, боясь, что Киров, услышав сзади его запаленное дыхание, обернется, и тогда выстрелить станет невозможно.

Что это за щелчок? Очень похоже на взводимый курок револьвера. Оглянуться? Ну, уж нет! Киров не должен оглядываться на всякое ничтожество! Даже если револьвер, то Николаев не посмеет выстрелить в секретаря обкома партии, в члена Политбюро… Как это так — убить меня, Кирова? Чепуха! Но точно так же когда-то застрелили Урицкого: сзади, в затылок.

Где же Борисов? А этот Николаев совсем рядом… Дышит, как загнанная лошадь… Неужели выстрелит?

Внутри все сжалось, но Киров шагу не прибавил, голову в плечи не втянул.

Более того, стало вдруг отчего-то весело, беспричинный смех стремительно копился где-то внизу, у паха, возносился вверх… Уже губы искривила дрожащая ухмылка, на глаза навернулись слезы…

Действительно, что может быть смешнее: идет по коридору Смольного один из влиятельнейших людей рабоче-крестьянского государства, за жизнь которого отвечают целые организации, батальоны и полки вооруженных людей, а сзади него какой-то кретин с револьвером… Обхохочешься.

И ни одна дверь не откроется!

Никто не выглянет!

Не остановит!

Не окликнет!

Летят мимо черные прямоугольники безжизненных дверей, мелькают яркие пятна ламп, струится полоса бордюра по стене коридора, скользит под ногами малиновая дорожка…

И вот он догоняет…

Целится…

Неужели выстрелит?

Какая жуткая ти-ши…

Выстрел оглушил, точно стреляли в него самого. Николаев вообще не ожидал, не верил, что выстрел произойдет. А если и произойдет, то как-то не так, как-то не по-настоящему, что ли.

Будто налетев на невидимую стену, встал, отшатнулся. Его рука с револьвером все еще маячит перед глазами. Звук выстрела мечется в пустом коридоре. Или только в его голове?

Кирова нигде не видно. Только черный револьвер колеблется в сизом пространстве, отделенный от Николаева белой полоской манжета, будто нечто самостоятельное, от Николаева независимое.

Вот револьвер начал опускаться, опускаться, выделывая мушкой странные зигзаги…

Николаев с ужасом следит за ним остановившимся взором. Вот красная полоса ковровой дорожки, вот кто-то лежит на ней, очень похожий на пьяницу, уснувшего у порога своего дома.

Ки-и… ро-ов…

Киров!

Киров лежит почти у самых ног, лежит ничком, головой вперед. Он жив, но отчетливо видно, как жизнь уходит из него, цепляясь то за одну, то за другую часть сильного тела.

Вот дернулась рука, сжимавшая папку, дернулась и замерла. Но папку не выпустила.

Мелко затряслась, будто пытаясь избавиться от фуражки и оторваться от ковровой дорожки, голова. Слегка повернулась и тоже замерла. Из полуоткрытых глаз выкатилась слеза удержанного смеха.

Дернулись и вытянулись ноги.

Затих глухой полустон-полухрип.

Вместе с ним что-то смутное отделилось от распростертого на полу тела и замерло неясной, но зловещей тенью перед Николаевым.

Николаев попятился.

Пол начал вставать на дыбы, электрические лампы сходиться в бесконечный хоровод. Поплыли стены. Челюсть у Николаева отвисла в беззвучном крике, обнажив прокуренные до желтизны зубы.

Глядя широко раскрытыми, остановившимися глазами на лежащего у его ног Кирова, Николаев машинально — без мысли и без ужаса перед свершаемым — приставил револьвер к груди и снова нажал на спуск.

Выстрела не слышал. Что-то толкнуло в грудь и — темнота, тишина, покой.

В смольнинском коридоре одна за другой бесшумно распахивались двери кабинетов. Из них на мгновение показывались человеческие лица: любопытство, изумление, ужас, мертвенная бледность… — лица тотчас же пропадали за дверьми, чтобы осмыслить увиденное и появиться вновь.

Часы на откинутой холодеющей руке первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) показывали 16 часов 37 минут. И продолжали тикать, будто ничего не случилось.

Во дворце имени товарища Урицкого, застреленного тоже в затылок, гудело от сдержанных голосов партийных активистов, ожидающих начала конференции.

По коридору Смольного тяжелой, обреченной рысью бежал телохранитель Кирова Борисов…

С тихим шорохом двигался нескончаемый поток людей. Слышались сдерживаемые всхлипы женщин, горестные вздохи мужчин. Сталин и сам чувствовал незнакомую тоску, какую не чувствовал даже у гроба своей жены. Как бы там ни было, а Киров стоял особняком в том скопище людей, которые роились вокруг Сталина, начиная с той поры, когда он стал генеральным секретарем партии. Киров был, пожалуй, единственным человеком, который понимал Сталина и понимал время так же, как его понимал сам Сталин. Это был не просто исполнитель чужой воли, но действительный соратник, на которого можно положиться во всем. Да, во всем. Без всяких "но" и "если". И вот этого человека не стало…

Конечно, незаменимых людей не бывает. Однако найти равноценную замену будет не просто. Следовательно, придется самому тащить воз государственных и партийных задач, самому искать их решение, потому что ни посоветоваться, ни доверить что-то важное некому. И самому же придется контролировать и подбирать кадры как в центральном аппарате, так и на местах. В том же Ленинграде, например, где этим занимался Киров.

Впрочем, и Киров с подбором кадров явно оплошал. Окружали бы его стоящие кадры, не дали бы они совершиться этому гнусному убийству. Действительно: вот так запросто подойти и в упор застрелить такого человека — и ни охрана, ни множество работников Смольного не смогли этому воспрепятствовать… Дикость несусветная! Дикость и безответственность! Если не прямое попустительство убийце, преследующее далеко идущие цели.

А все бабы… Сколько человеческих жизней пропало не за понюх табаку из-за них, сколько еще пропадет. Но для народа, для партии Киров не может погибнуть из-за бабы. Это было бы и слишком просто, и слишком невероятно. Такие люди гибнуть должны исключительно в борьбе с врагами.

Впрочем, при чем тут бабы и все прочее! Ерунда! Кто такой Николаев? Мелкий бюрократ, ничтожная личность, которую пытались направить на производство. В этом все дело. Озлобившийся чиновник. Символ чиновничества, символ бюрократии.

Вот тебе и повод, — думал Сталин, глядя в неподвижное лицо Кирова, обложенное живыми цветами. — Теперь можно начать решительный поход против старых кадров, против бюрократии. Сначала добить оппозицию во главе с Зиновьевым и Каменевым, затем прикончить Бухарина и его сторонников. А заодно и всю эту воинствующую сволочь, которая продолжает бить в революционные барабаны, не понимая или не желая понимать, что пора для этого давно миновала, что от революционных наскоков необходимо переходить к обыденным делам. Беда, однако, в том, что ничего другого, кроме революционной трескотни, эти люди делать не умеют. Следовательно, им нет места ни в этой стране, ни в самой жизни, потому что… потому что оставь их в живых, они ринутся с присущей им энергией в борьбу, и тогда снова кровь, разруха, конец советской власти и связанных с ней надежд.

Да, если советская власть и погибнет, она погибнет прежде всего от бюрократического перерождения в свою противоположность. Так, или примерно так, не раз говаривал Ленин. Бюрократическое перерождение становится фактом. Еще немного — и что-то изменить будет невозможно. Надо что-то делать. Срочно и решительно. Иначе гибель. Смерть Кирова — хороший повод для подобных решительных действий. Надо заставить Ягоду как следует раскрутить это дело. Подключить сюда весь аппарат НКВД. Пусть хорошенько поработают. Тут много странностей. Николаева уже дважды задерживали с револьвером в обкоме и оба раза отпускали. Почему? Телохранитель отстал. Еще одна странность. А верхушка НКВД по Ленинградской области ничего этого не замечает. Тут явно пахнет заговором со стороны приверженцев Троцкого и Зиновьева. Не все ладно и с армейской верхушкой. Там тоже бюрократ на бюрократе. Не столько занимаются усилением боеспособности Красной армии, сколько интригами и подсиживанием. И только после чистки Авгиевых конюшен руками НКВД взяться и за нее самое. Другого такого повода, как убийство Кирова, не будет. Или его придется создавать искусственно. Но не поджигать же для этого Кремль, как Гитлер поджог рейхстаг, чтобы получить повод для расправы со своими политическими противниками.

Пожалуй, даже и хорошо, что Кирова не стало: он бы непременно воспротивился решительному походу против старых революционеров и бюрократии. В Кирове, при всей его к ним нетерпимости, все-таки нет той жесткости, которая нужна в подобных случаях. Помнится, расправу Гитлера с Рэмом он воспринял именно как фашистский метод решения внутриполитических проблем, неприемлемый для коммунистов. Как будто борьба за власть, где бы это ни происходило, исключает подобные методы…

Рядом кашлянул Ворошилов: смена почетного караула.

Сталин в последний раз бросил взгляд на неподвижное лицо Кирова, повернулся и решительно зашагал прочь…

Предупредительный Карлуша Паукер отворил боковую дверь, пропуская Хозяина…

Знакомый еще по семнадцатому году лестничный марш, длинный коридор. На каждом углу молчаливая охрана…

Карлуша забегает вперед, открывает дубовую резную дверь…

Просторная комната…

За столом Ежов, Агранов, Люшков…

Перед ними на стуле скрюченная фигура человека…

Сталин прошел за стол, глянул в лицо убийцы Кирова — лицо, похожее на лицо мертвеца…

— Говорит, что стрелял из ревности, товарищ Сталин, — тихо произнес, склонившись к уху генерального секретаря партии, Агранов, с недавних пор заместитель наркома внутренних дел, руководитель Главного управления государственной безопасности. — Уверяет, что убивать не хотел, получилось само собой.

— Все так говорят, — молвил Сталин, не сводя с убийцы прищуренных глаз.

Человек напротив поднял голову, затравленно посмотрел в лицо Сталину, неожиданно всхлипнул.

— Выясните, кто стоит за его спиной, — медленно заговорил Сталин. Челюсти его закаменели, слова с трудом процеживались сквозь крепко сжатые зубы. — Узнайте, кто направлял его руку… Как заговорщики… связаны с Зиновьевым, Каменевым и другими оппозиционерами… Политбюро и Центральный комитет партии интересует именно эта сторона дела, товарищ Агранов. Товарищ Ежов поможет вам в выяснении истины. Вы временно назначаетесь начальником Ленинградского управления НКВД. Мы предоставляем вам чрезвычайные полномочия.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Будет исполнено, товарищ Сталин, — вытягивается Агранов, прижимая руки к бедрам. И добавляет, глядя сбоку на Сталина: — Некоторые разъяснения на этот счет дает дневник убийцы…

Сталин повернул голову к Агранову, впился в его лицо неподвижными щелками глаз.

— В дневнике названы некоторые соучастники преступления, товарищ Сталин, — поясняет Агранов.

— Разберитесь со всем этим подробнее. И в самые кратчайшие сроки, — подчеркнул Сталин. Затем спросил: — Кто непосредственно будет вести это дело?

— Старший майор НКВД товарищ Люшков, товарищ Сталин, — ответил Агранов, кивнув на вытянувшегося в струнку чекиста. — Имеет большой опыт следовательской работы, политически грамотен, беспредельно предан большевистской партии и революции.

Сталин молча окинул взглядом замершего Люшкова, еще раз глянул на убийцу, передернул плечами, тихо выдавил:

— Мразь!

И вышел из кабинета.

Ромку Кукишера взяли на другой день. Арестовали и его жену Ольгу, и ее сестру Мильду, и всех их родственников, приехавших из Прибалтики после революции на заработки, как ехали при Петре Первом в Россию немцы, голландцы, англичане и прочий иноземный люд: варварской страной надо управлять, а управлять некому.

Агранов закинул сети широко: в них попали и все Кукишеры, и даже те из них, кто жил уже не в Ленинграде, а за сотни верст от него. И многие бывшие сослуживцы Николаева и Кукишера по обкому и райкому, по комсомолу. Агранов старался. Да и как не стараться, когда над тобой все видящей и все слышащей тенью нависает Ежов, который может доложить Сталину, что взяли, да не всех, а почему не взяли, спросите у Агранова. А Сталин спрашивать умеет.

Через две недели Агранов вернулся в Москву, и сразу же были арестованы Зиновьев с Каменевым и десятка полтора их ближайших друзей-сподвижников. Можно было бы сеть забросить еще шире, но Сталин, которому ежедневно Ежов слал отчеты по делу Кирова, сам сдерживал прыть своих опричников: им дай волю, они пол-России упрячут за решетку или поставят к стенке. А кто тогда будет работать? Приходилось одергивать и даже давать по рукам. Заставь дурака богу молиться… Да и рано еще, не время. А вот через два-три года, когда высшие и средние учебные заведения страны выпустят из своих стен сотни тысяч молодых спецов — вот тогда и только тогда… Молодость с ее энтузиазмом и приобретенными знаниями — на нее вся надежда.

С братьями Кукишерами Агранову было проще всего: старшие, поступившие в Чека еще в восемнадцатом сразу после убийства Урицкого и потом служившие вместе с Аграновым, сразу же смекнули, что от них хотят, согласились сотрудничать со следствием, к сотрудничеству склонили младших, тем более что Ромка Кукишер был им не чужой человек, ответственность за его поступки лежала и на них. Конечно, Агранов — по своему обыкновению — пообещал братьям смягчение приговора в обмен на сотрудничество, но не это было главным: братья-чекисты и сами бы на его месте делали то же самое. К тому же они отлично знали, что Агранову пообещать — все равно, что чихнуть или высморкаться. Так ведь и выбора у них не было.

А вот Ромка Кукишер, в отличие от своих родственников, выкручивался, как мог. Он отрицал даже упоминание в разговорах с Николаевым имени Кирова. И уж конечно, не писал никому никаких анонимок. Избави бог! Его не убедили показания его собственного отца и дядей, в которых ему, Ромке Кукишу, отводилась чуть ли ни главная роль в организации убийства Кирова. А уж какой там "троцкистско-террористический центр", какой такой "блок комсомольских активистов", — от этого Ромка открещивался изо всех сил, понимая, что любое его признание — дорога на тот свет.

За несколько дней допросов самоуверенный, пышущий здоровьем Кукиш превратился в дряхлого старика: ноги его не слушались, челюсть отвисла и никак не хотела вставать на место, глаза безумно блуждали, что-то отыскивая. Но стоило им задержаться на женской фигуре, как в них появлялось что-то осмысленное, что-то, видимо, вспоминалось Ромке, он испускал дикий вопль и начинал биться точно в падучей.

Так ничего от Ромки и не добившись, отдали бедолагу в руки следователя с Ореховой, 2 Софье Оскаровне Гертнер.

Увидев ее, Ромка ожил. Он, дурачок, даже попытался с ней заигрывать. Увы, Ромке это не помогло. Более того, Софья Оскаровна посчитала себя оскорбленной: ей, знаменитой Соньке Золотой Ножке, подсунули — и кого? — обрезанного еврея, у которого не на что посмотреть, не то что взять в руки. И она с великой, надо думать, досады так отделала самую главную революционную часть Ромкиного существа каблуком своей старой туфли, что часть эта, неимоверно распухшая, не влезла бы и в литровую банку. Все-таки профессионалкой Софья Оскаровна была высочайшего класса.

Звериная жажда жизни в Ромке Кукише пересиливала боль и страдания. Другой на его месте опустился бы и раскис, а он цеплялся за жизнь из последних сил. И даже тогда, когда, после оглашения приговора, его тащили в подвал, хватался разбитыми пальцами за все выступы, выворачивался, визжал, пытался укусить тащивших его расстрельщиков, так что им пришлось крепко стукнуть Ромку по голове.

Зато револьвера, направленного на него, Ромка не видел, выстрела не слышал.

— Вот гад, — выругался один из расстрельщиков. — И живут же на свете такие подлючие контрики.

— Жил, — поправил его другой, закуривая папиросу.

Это про Ромку-то Кукиша, самого, можно сказать, завзятого пролетарского революционера и коммунистического просветителя.

Конец четвертой книги

1998–2009 гг.