Наш современник проваливается в прошлое, за пару лет до начала Смутного времени. Внешнее сходство с покойным Иваном Грозным играет с ним злую шутку – все принимают его за царевича Дмитрия. Но «чудом спасенный» Дмитрий Иванович не желает вступать в игру за престол. Он готов подружиться с Борисом Годуновым, чтобы совместно отбить польскую интервенцию. Однако судьба распоряжается по-другому – в России начинается боярский мятеж, переросший в «бессмысленный и беспощадный» народный бунт. И чтобы спасти страну от ужасов гражданской войны, Дима решается стать правителем. Лжедмитрий? Да. Но это совсем другой Лжедмитрий…
V 1.0 by prussol
Разработка серии
В оформлении переплета использована иллюстрация художника
© Ланцов М.А., 2017
© ООО «Издательство «Яуза», 2017
© ООО «Издательство «Эксмо», 2017
11 сентября 1603 года, окрестности Москвы
– Твою же мать! – раздраженно воскликнул Дмитрий.
Выехав за очередной поворот дороги, он наткнулся на настоящее сражение. Где-то с сотню стрельцов[1] отбивались от пестро одетой толпы. Большинство нападающих выглядели натурально как бродяги, но имелись и неплохо «прикинутые кадры». Стрельцы рубились холодным оружием, отбросив пищали. Наверное, поэтому Дмитрий ничего и не заметил. Сильный ветер в спину сносил звуки в сторону и мешал использовать фитильные пищали. А густой подлесок глушил остатки шума.
А ведь как все хорошо начиналось…
Реконструкторы планировали провести недалеко от Смоленска маневры, посвященные эпохе Алексея Михайловича[2]. Стрельцы, полки Нового строя[3], классические европейские наемники, и все такое. Да с пальбой из пушек и массой красочного антуража. Вот Дмитрий и пристроился. Его комплект рейтара[4] из Южной Германии времен Тридцатилетней войны[5] был исключительно хорош. Даже слишком. Вот он и решил добавить к этому антуражу еще и эффектное появление. Выгрузил заранее лошадь со снаряжением. Облачился. И направился к месту сбора своим ходом, благо, что машины было кому отогнать и без него. Ну а что? Отличный план. Все люди как люди, приезжают на «колесах» и лихорадочно вливаются. А он весь из себя аутентичный «вырулит» на своем четвероногом транспорте из подлеска. В пыли, поту и паутине. Так, словно действительно совершил дальний переход. Кто же знал, куда выведет его тот странно густой туман?
Поначалу-то ему даже понравилось. Первые пару часов.
Такая реалистичность!
Он ехал и нахваливал организаторов за то, как они классно и ответственно подошли к вопросу в этот раз. Вон даже актеров массовки набрали колоритных. Где только нашли?
Но вся эйфория мгновенно исчезла из его головы после того, как Дмитрий наткнулся на первого повешенного. И тут парня проняло. С трупом был явный перебор. Он хорошо знал организаторов. Они бы никогда так не пошутили. А этот несчастный болтался в петле уже не первый день. Ибо воняло от него нещадно, да и воронье слегка отличилось.
За те несколько минут, что он в ужасе рассматривал висельника, у Димы в голове с паническими воплями пролетела вся его недолгая жизнь. Раннее детство у бабушки в Угличе. Ее смерть. «Ссылка» в элитный интернат в Швейцарии. Родители не хотели с ним возиться, вот и отправили. Творца там из него не воспитали, но образование он получил очень качественное, а главное – комплексное. Казарменное положение позволяло прекрасно сочетать полное вовлечение с очень интенсивным графиком. Ни одна обычная школа ничего подобного даже близко не даст. Четыре европейских языка свободно. Классические языки на уровне крепкого середнячка. Естественные, гуманитарные и точные науки на уровне, достаточном, чтобы поступить в любой вуз мира.
А потом родители развелись, и Дмитрий не выдержал. Он взбунтовался и послал все ко всем чертям. В пику родительским советам он вернулся в Россию, где сам поступил в Бауманку. И это при том, что теплое место в Оксфорде ему уже было обеспечено. Но ни маму, ни папу он даже слышать не хотел до такой степени, что даже увлечения свои выбрал им назло. Вместо тенниса и гольфа занялся военно-исторической реконструкцией, историческим фехтованием, верховой ездой, качалкой и так далее. Причем истово, крепко, основательно. Благо деньги позволяли – родители охотно откупались от сына, ставшего таким неудобным…
Семь дней прошло с тех пор, как парень забрался в странный туман.
Он уже успел обрасти щетиной, покрыться грязью, потом и дорожной пылью. Но главное – полностью убедился в том, что все вокруг не глупый розыгрыш. Слишком много там оказалось боли и смерти, а еще грязи и непроходимой бедности. Люди вокруг реально голодали. Поначалу он не верил своим глазам. Пока не попытался в шутку «снять» юную крестьянку за сытный ужин. А она взяла и охотно согласилась. Стыдно было так, что Дима готов был сквозь землю провалиться. Но отказываться было поздно. Да и неловко. Наверное, тогда, ночью, чувствуя под боком тепло молоденькой изможденной девушки, он и осознал весь ужас сложившейся ситуации.
Наутро он проснулся с жутким настроением. Девчонке дал в подарок серебряную копейку[6] и отпустил с миром и искренним счастьем в глазах. А сам стал присматриваться, тщетно выискивая следы современной цивилизации. Но без толку. Кое-как выяснил, какой год на дворе, да прочие важные подробности. И чем больше узнавал, тем сильнее в его душе нарастали панические нотки. Как он сюда попал? Можно ли вернуться? А если нет, то как дальше жить?
Ведь это только в сказках попадание в прошлое красиво и приятно. Дмитрий-то историю знал неплохо. Он прекрасно представлял, какой кошмар его ожидает в ближайшем будущем. А деваться особенно-то и некуда. В Европе уже гремят религиозные войны. В России Смута, да и после нее – не сахар. Хотя когда в России было иначе? А главное – по всей планете разгул смертей, болезней и голода, под ручку с вопиющей антисанитарией и практически полным отсутствием хоть сколь-либо адекватной медицинской помощи. Зуб заболел? Рви не медля. Если повезет – только один потеряешь. Заболел простудой? Молись и кайся! Ибо время твое пришло. Сказка, а не жизнь! Блин…
И вот теперь он наткнулся на самый натуральный бой.
Лезть в сражение совсем не хотелось. Да, тренера у него были, дай боже. Но одно дело тренировки и учебные бои, и совсем другое – реальная свалка. Никто ведь еще не слышал о героически погибшем экипаже тренажера. А вот о тех, кто глупо и бездарно сложил свою голову в сражениях, – сплошь и рядом.
Окинув взором поле боя и оценив расклад, Дмитрий пришел к выводу, что перед ним неплохо спланированная засада на маршевую колонну стрельцов. Вон даже конного командира, что явно возглавлял движение, отрезали от остальных бойцов и дожимают массой. Дерется тот славно, но шансы не в его пользу. Слишком уж много врагов. Бунт? Очень на то похоже. Возможно очередное крестьянское выступление. Такие напасти, как он помнил, случались довольно часто…
Иван Федорович[7] был в отчаянии.
Силы стремительно утекали из него. А разбойники грамотно изматывали, особо не суясь под саблю. То ли издевались, то ли в плен взять хотели.
И тут, когда окольничий уже хотел броситься на чей-либо клинок, дабы избежать позорных пыток разбойных, из-за поворота дороги появился всадник в черном доспехе. Типичный рейтар. Их-то Иван видел неоднократно, ибо к царю Борису Федоровичу много иноземцев ехало на службу. Но да то не важно. Увидел. И больше на рефлексах крикнул:
– На помощь!
Дмитрий вздрогнул.
Этот неизвестный воин, что с трудом отбивался от грамотно наседающих повстанцев, явно кричал ему. Ну а кому еще? Стрельцам его отряда к нему не пробиться. У самих беда – вон уже два десятка на земле лежат. И это из сотни!
– Проклятье… – процедил парень сквозь зубы. Вступать в заведомо безнадежный бой не хотелось. Но и отступать как-то стало неловко. Воин он или где? И если там, в XXI веке, Дмитрий, не задумываясь, выбрал второй вариант, то здесь и сейчас он оказался к этому не готов. Стыд и неловкость. Тем более что разум охотно подыскивал ему оправдания для глупости. Ведь повстанцы, вырезав стрельцов, могут и за свидетелей взяться. Особенно за тех, кто убежал недостаточно далеко и имел что-нибудь ценное при себе.
Секунда.
Вторая.
Третья.
Дмитрий поморщился, словно от зубной боли. И пришпорил коня, атакуя. Безумие! Сущее безумие!
До врагов оставалось метров пятьдесят.
Сорок.
Тридцать.
Двадцать.
Дмитрий молча притормозил, закладывая вираж своим копытным транспортом и выхватывая из седельной кобуры основное оружие рейтара.
Бах!
Раздался первый выстрел.
Секунда. Другая. Третья.
Бах!
Раздался второй выстрел, и двуствольный рейтпистоль[8] отправился в седельную кобуру. А рука уже потянулась за следующим.
Бах!
Бах!
И второй пистолет залетает обратно в кобуру.
Дмитрий ловко разворачивается и выхватывает следующий рейтпистоль левой рукой.
Бах!
Бах!
Минуты не прошло, как внезапно появившийся на дороге рейтар сделал шесть выстрелов[9]. Неожиданных. Особенно для бунтарей, надеявшихся, что по такой погоде никто стрелять не станет.
А потом, видя, что круг противников вокруг командира стрельцов как-то рассыпался и пал духом, выхватил рейтшверт[10] и атаковал с короткого разгона. Все так же молча и сосредоточенно. И, надо сказать, своевременно. Коня у Ивана Федоровича уже убили. Едва успел соскочить. Самого пару раз легко ранили и совершенно загоняли. Еще бы минута-другая, и все, пришел бы ему конец. Тяжело, но привычно для воина тех лет. Для Дмитрия же этот бой был потрясением.
Как-никак первый раз не только убивал людей, но и живую плоть рубил.
Но сильно затяжной рубка не вышла. Несколько взмахов рейтшверта, и вокруг Дмитрия образовалась пустота. Ибо та часть отряда, что наседала на командира стрельцов, или полегла, или разбежалась в панике.
Кто-то от опушки что-то прокричал, махая руками и указывая в сторону рейтара.
Дмитрий, недолго думая, выхватил штуцер, притороченный к седлу, и выстрелил по очевидному командиру этого отряда. От греха подальше. Попал. Вот только не убил – пуля зацепила бедро.
Видя, что битва даже не думает утихать, а у противника все еще остается численное преимущество, Дмитрий сделал то, что первое пришло в голову. Держась дистанции, принялся перезаряжать свои рейтпистоли. Благо, что для каждого ствола было подготовлено по три запасные сменные каморы. Рейтар он или где?
Бах!
Бах!
Вновь запели рейтпистоли в его руках, скашивая наиболее крепких и умелых бунтовщиков с одного из флангов. Стрельцы же, взбодрившись, делали свою работу.
Два двуствольных рейтпистоля были заряжены. Третий – работал. А то – мало ли. Да, отдышавшийся Иван Федорович встал у стремени рейтара, прикрывая того своей саблей. Но все одно – осторожность не повредит.
Бах!
Бах!
Вновь разнеслись над лесом выстрелы, уронившие тех бунтовщиков, что пытались командовать или отличались особыми боевыми навыками.
Стрельцы взбодрились и усилили натиск!
Бах!
Бах!
Продолжил стрелять Дмитрий следующие несколько минут.
И только когда заряженные каморы к рейтпистолям кончились, он замер. Что дальше делать? Лезть в ближний бой? На фиг. Опасно очень. Уходить? Возможно. Но одна беда – командир стрельцов едва стоял на ногах, удерживаясь за стремя от падения. Стоило ли его спасать, чтобы вот так глупо бросить? Некрасиво. Да и появление рейтара, атаковавшего бунтовщиков, явно воодушевило стрельцов.
Поэтому Дмитрий выхватил штуцер и спешно его перезарядил. Ведь там, на опушке леса, кто-то пытался эвакуировать подстреленного здоровяка. Плохая идея.
Бах!
И бунтовщик в довольно дорогой одежде упал прямо на своего вождя, получив пулю в спину. Бахтерец, явно с чужого плеча, не спас его.
Снова лихорадочная перезарядка.
Бах!
И второй прилично «прикинутый» бунтовщик упал сломанной куклой.
Бах!
Но окружение вождя, очевидно, пыталось вытащить своего командира из очевидно неудачного нападения. И их оказалось гораздо больше, чем заряженных камор для аркебузы. Поэтому, понимая, что взять в плен лидера бунтовщиков не удастся, Дмитрий просто всадил еще одну пулю в VIP-а. В этот раз удачно и своевременно. Он только взобрался на небольшой пригорок при помощи соратников, как пуля разнесла ему голову, словно зрелую тыкву. Прямо на глазах у всех.
Стрельцы радостно взревели, усилив натиск.
Бунтовщики побежали.
Уж больно большими оказались их потери. А жертва, на которую расставляли капкан, оказалась не по зубам охотнику.
Дмитрий молодцевато соскочил с коня и принялся его осматривать. Животное ценное. Раны ему были совершенно ни к чему…
– Благодарю, – хрипло произнес Иван Федорович. – По гроб жизни буду обязан.
– Не за что, – с легким раздражением ответил парень, понимая, что перевел кучу хорошего пороха и свинца. Если это действительно самое начало XVII века – с этими товарами будет изрядная морока. Особенно с порохом, который в эти годы весьма поганый. Да, он спас жизни служилым людям. Но сам того не желая. На дворе ведь Смутное время, и как там дальше повернется – одной Кхалиси известно. Займешь по доброте душевной не ту сторону, и привет крепкий сук с петлей из грубой веревки. – Кто это был?
– Разбойный люд Хлопка Косолапа.
– Тот, что у опушки пал, наверное, Косолап и есть.
– Верно. Он, – ответил командир стрелецкой сотни и протянул Дмитрию руку, – Иван.
– Дмитрий, – ответил наш герой и, чуть помедлив, ответил на приветственный жест. После чего расстегнул ремешок на шлеме и снял его.
Жарко. Перенервничал.
– Вы чего? – Напрягся Дима, краем глаза заметив, как следом за Иваном лица меняются у стрельцов в возрасте. И не только лица. Все как-то подобрались. Поднялись с земли, куда расселись дух перевести. Одежду спешно оправляют и от грязи обмахивают.
– Так… это… – заломив шапку, попытался связать хоть два слова самый старый из стрельцов.
– Причудилось что?
– Причудилось, – сглотнув комок, подступивший к горлу, произнес Басманов. – Причудилось, Дмитрий Иванович.
– Я тебе своего отчества не говорил, – прищурился Дима, нехорошо сверкнув своими ярко-голубыми глазами, ставшими вмиг жесткими и невероятно холодными. – Обознались, что ли?
– И то верно, – охотно кивнул Иван Федорович. – Обознались мы. Обознались. – И стрельцы его поддержали, закивав болванчиками.
Дима довольно хорошо знал эпоху, поэтому вся эта игра ему совсем не понравилась. Тем более что, по его мнению, на младшего сына Ивана свет Грозного он совсем не походил. Насколько Дмитрий знал, последнего удельного князя считали черноволосым и грацильно-худощавым. Но там сложно гадать – умер-то крайне рано. Однако ничего близкого к его вьющимся рыжим волосам, большому росту и крепкому телосложению он явно не имел. Да и вообще такие игры крайне опасны, особенно в Смутное время. Ну их к лешему. Иноземец-рейтар, ищущий удачи, и точка. А если припекать станет – бежать. Он бы и сейчас уже постарался сделать ноги, да только не факт, что добежит «до Канадской границы». Местные совершенно точно посчитают его «тем самым», и дальнейшая его судьба может оказаться весьма и весьма печальной. Пошлют голубем письмо в Смоленск, и все. Финиш. Они-то местные бурьяны знают как свои пять пальцев. Не уйдешь.
Я сам только вернулся, думал, меня ждут холодное пиво, горячий окорок, а тут – жопа…
20 сентября 1603 года, Москва
Банда Хлопка Косолапа была разбита, оставив на земле свыше двухсот человек личного состава. А ведь многие бежавшие бунтари были ранены. В условиях холодного осеннего леса начала XVII века – практически приговор. Да еще и главарь уничтожен. Поэтому Иван Федорович, собрав трофеи, мог с чистой совестью возвращаться в Москву на доклад. Конечно, погонять по лесам остатки разбойников хотелось, мстя за засаду и тот страх, что пришлось испытать. Но он посчитал куда более важным делом вернуться к царю с докладом…
Уйти от навязчивого гостеприимства Ивана Федоровича Дмитрий не мог, да и не хотел. В конце концов, это выглядело бы весьма подозрительно… Кроме того, слуг у него не имелось. Вообще. А значит что? Правильно. Оставлять свое имущество без присмотра выглядело глупостью, как и бродить с ним всем, особенно в городе. Ведь только перечень вооружения[11] по меркам начала XVII века тянул на юного барона из весьма небедной семьи. А уж если коснуться аспекта качества, то и подавно. Такой комплект больше подходил для личных арсеналов самых богатых и влиятельных монархов Европы, чем для простого путника. И стоил невероятно много, даром что для отвода глаз был практически лишен украшений. Но опытного человека это вряд ли обманет. Бесподобный, даже для XXI века, уровень механической, термической и химической обработки снаряжения просто резал глаз. Их дополняли высококачественные ткани, сшитые по фигуре на машинке, и прекрасно выделанная кожа разных видов. И прочее, прочее, прочее.
Как на Дмитрия до сих пор не напали разбойники, он не представлял. Чудо, да и только! Одинокий путник, перевозящий на себе казну небольшого государства, чем не достойная цель для измученных голодом и нищетой банд? Как бы они потом это все реализовывали – отдельный вопрос. Но нашему герою от тех потенциальных терзаний разбойного люда было ни горячо, ни холодно.
Иван Федорович всю дорогу нет-нет да косился на своего нового знакомца. Ему отчетливо бросались в глаза удивительные особенности снаряжения этого «Дмитрия из Шильона[12]». Стрельцы же держались подтянуто и молодцевато, спокойно воспринимая поведение этого «рейтара». Для них слишком дорогое и нарочито небогато украшенное снаряжение парня казалось вполне обычной причудой. Иван Васильевич и не так чудил.
Игру же в «обознались» они последовательно продолжали, с улыбкой смотря на то, как этот парень сам седлает своего коня и чистит оружие. «Тешится», – проносилось в их головах. Так-то попроси, все сделают. Но он хотел сам, отчего не уважить? В том, что перед ними именно царевич Дмитрий, не желающий опознания, никто из них не сомневался, уж больно он был похож на покойного царя Ивана Грозного. Не хочет и не хочет. Что, им сложно слегка подыграть в такой малости?
Дмитрий чувствовал странность поведения служилых, но ничего с этим поделать не мог. Разве что целенаправленно играть свою роль… и пытаться более здраво продумать свою легенду, чтобы не сболтнуть первое, что придет в голову. Конечно, в здешних краях до дедукции и нормального расследования было далеко, но мало ли? Вдруг кто умный попадется и наблюдательный?
Москва Дмитрия встретила проливным дождем. Он и до того проявлял самое пристальное внимание к этому отряду. Но не суть. Главное то, что из-за излишне дурной погоды прибытие нашего героя в город прошло очень тихо и спокойно. К счастью. Ему отчаянно не хотелось выполнять возлагаемую на него судьбой роль. Слишком уж она явно пахла собственной кровью и смертью. А жить ему хотелось. Пусть в таких диких и далеких от развитой цивилизации условиях, но все-таки. Да и привыкнет. Куда деваться-то? До возможности сойти с неугодной планеты он пока не дорос.
Город не впечатлял, хотя чего-то подобного он и ожидал. Везде грязь, конские «яблоки» да потоки мутной воды с помоями и каким-то невнятным мусором. Мощеных участков практически нет. Даже бревнами. Иван сказал, что только в Кремле камнем дороги покрыты. А тут приходилось наслаждаться хлябями.
Во время прохождения по городу Дмитрий особенно остро оценил, почему в былые времена все более-менее приличные люди старались ездить верхом. Иван со стрельцами пробирались в грязи по середину щиколотки пешком, а он – восседал на своем жеребце и с жалостью на них посматривал. Утомились, изгваздались, промокли и вообще больше напоминали исхудалых боевых поросят, чем воинов. А ему – хоть бы что. Мокро только. Но четвероногий друг очень сильно облегчал его положение.
Стрельцы по пути «рассасывались», то есть расходились по своим домам. Поэтому к месту жительства Ивана Федоровича они с Дмитрием добрались вдвоем.
Тепло. Сухость. Какой-никакой, а уют. Сытная еда. Что может быть лучше? Да и баню организовали, чему наш герой особенно радовался. Практически две недели в пути не добавили чистоты телу…
Утром следующего дня дождь прекратился, и Дмитрий отправился по постоялым дворам с иноземцами. Ему требовалось подобрать себе несколько слуг. Желательно не из местных, чтобы за ними лишних ушей не было и интересов. Деньги были, пусть и изготовленные в XXI веке, но для местных – это не беда. А путешествовать в одиночку стало слишком опасно.
Иван же отправился на доклад, терзаемый смутными сомнениями.
23 сентября 1603 года, Москва
Царь Борис[13] нервно теребил четки и напряженно вглядывался в Ивана Басманова, стоявшего перед ним. Уже три года шла молва, что младший сын Ивана Грозного жив. Так что новость о возвращении царевича Дмитрия в первый день подняла на уши весь город. Гудели все – от холопов до бояр. Думали-гадали да стремились посмотреть на «чудесно спасшегося». Благо людей, помнящих, как выглядел Иван Васильевич, хватало. А он, Борис Федорович, просто не знал, что делать.
Формально этот молодой мужчина всячески открещивался, называясь Дмитрием из Шильона. Но капитан немецкой роты[14] Жак Маржере[15] охотно рассказал, где находится Шильонский замок и для чего используется. Так что прояснение этого вопроса подлило масла в огонь, обостряя и без того неприятную ситуацию.
Конечно, царь мог приказать схватить этого «безродного рейтара». Но не решался, опасаясь волнений, из которых его могли вынести вперед ногами. Стрельцы, что участвовали в битве с разбойными людьми, уже разнесли по всей Москве истории одна другой краше. Там самое малое – этот рейтар в одиночку несколько десятков разбойников положил. Чью сторону займут стрельцы? Вопрос. А бояре? Засуетились. Забегали. И было с чего. Три года стояла ужасная погода и неурожай. Свирепствовал страшный голод. Что подорвало веру населения в царя Бориса, старавшегося изо всех сил помочь народу выкарабкаться. Но тщетно. Людям было все равно. Не мог же Всевышний просто так взять и наказать Русь? За грехи великие, не иначе. О том не только простой люд уже болтал, но и сам Борис думал, задыхаясь в своей набожности.
– Так он отказывается признавать себя царевичем? – наконец хмуро спросил царь.
– Да, государь. И злится, когда к нему так обращаются. Когда я назвал его Дмитрием Ивановичем, то он взъярился и заявил, что отчества своего он мне не называл. Да так посмотрел, что, думал, убьет.
– Какой он с виду? – после небольшой паузы поинтересовался Борис Федорович.
– Высокий. Меня головы на две выше. Телом поджарый, крепкий. Волос на голове густой, вьющийся, темного рыжего цвета. Хотя, когда мы встретились, борода едва отросла – неделя от силы. Брил, видимо. Глаза голубые. Когда злится, они становятся необычайно холодными и колючими, словно на смерть свою смотришь. Нос прямой, длинный, тяжелый. Челюсть выдающаяся вперед, мужественная. Губы полные с опущенными уголками, будто чем-то недовольные.
– А нравом? – поинтересовался патриарх Иов[16], узнавший, как и Борис, в описании Ивана Васильевича. Очень уж характерная внешность.
– Скрытен. Умен. Образован. Обычно спокоен и наблюдателен, но иногда обуреваем гневом, который старается сдерживать. Явно прибыл издалека. По-нашему говорит свободно, но чудно. Много слов немецких вставляет.
– Почему один ехал? – подозрительно прищурился патриарх.
– Разбойники слуг его побили. Сам еле отбился.
– Католик али протестант?
– Так нет, наш, православный. Спрашивал. Он мне и «Символ веры», и «Отче наш». Подивился я.
– И крест тельный видел?
– Как париться пошли, так и увидел. Золотой, дивной чеканки[17]. Хотя камней цветных на нем нет. Цепочка тоже золотая и тонкой работы. Никогда ничего похожего не видел. Очень искусно. – Дмитрий носил тот крестик в дань памяти бабушке, которая, в отличие от него, была действительно верующим человеком. От нее и молитвы некоторые запомнились. Арина Владимировна, пожалуй, была единственным человеком в жизни, которого Дима по-настоящему любил, пусть и посмертно. А потому не пожалел отцовских денег на действительно красивую памятную вещь о бабушке.
– Хм… – еще сильнее нахмурился царь. То, что говорил окольничий, ему совсем не нравилось. Как и данное ранее описание действительно дорогого снаряжения. – Перстни или еще что носит?
– Да, – чуть задумавшись, произнес Иван, – у него есть один золотой перстень. Небольшой. Весьма искусно изображен единорог[18].
– Надписи? – оживился патриарх.
– Не было никаких надписей, – сказал Басманов и задумался, пытаясь вспомнить подробности перстня. Тот на двадцать один год подарил Дмитрию настоящий отец. Наш герой тогда уже занимался исторической реконструкцией, поэтому папа угадал с подарком – перстень был не только красив, но и отлично подходил на роль личной печати. Правда, как обычно, перегнул палку. Мог бы и серебром ограничиться. Золотом в таких случаях пользовались только высшие аристократы Европы. Впрочем, Дмитрий его все равно носил из-за красоты. Строгий, аккуратный, изящный.
– Еще, – потребовал царь.
– Да и все вроде, – пожал плечами окольничий. – На нем иного не видел. Хотя, возможно, что в сумках с поклажей есть.
– А шрамы, – вдруг оживился патриарх Иов. – Если ли у него какие шрамы?
– На шее, вот тут, – показал Басманов, – есть старый шрам. Словно его кто-то зарезать пытался… – сказал Иван и осекся, увидев, как царь вздрогнул и побледнел, ужасаясь. Но оно и понятно – люди сами все придумают, им ведь никогда не нужна истина. Они предпочитают удобные сказки, подходящие под конъюнктуру. Молва и раньше приписывала Борису попытку убийства царевича, сейчас же просто завопит, уж очень заметный и характерный шрам.
Откуда шрам? Так в раннем детстве, гостя у бабушки в Угличе, Дмитрий умудрился запутаться в леске во время одного из своих променадов к Волге. Глубоко порезал шею. Пришлось накладывать швы в местной больнице. А времена были лихие, кто не пил, тот закусывал. Вот и наложили швы так, что остался неприятный шрам длиной сантиметров в десять. Только вот незадача, всем подряд о том не поведаешь. Да и порез тогда получился очень уж нехарактерный для лески. Впрочем, истинная природа появления шрама в этом мире никого не интересовала.
25 сентября 1603 года, Москва
Дмитрию требовалось поддерживать образ православного человека, то есть посещать церковь. Хотя бы раз в неделю. Поэтому, выбрав небольшую церквушку на отшибе, он туда и наведался в неурочное время. Просто помелькать да подумать в тишине. Взял свечку. Зажег. Да встал в уголке, разглядывая убогую роспись на стенах.
Бардак в его голове творился изрядный.
Москва кипела и бурлила. Даже его двое слуг, баварец и миланец, и те ходили, нос задравши. По идее, нужно было уходить. Срочно. Каждый день все только усугублял. Но он не мог. Прохожие на улицах смотрели на него, словно на мессию. Ему просто было стыдно их подводить. Но и делать ничего он не мог. Идти поднимать стрельцов да Кремль штурмовать? До такого фимоза головного мозга он еще не дожил. Отбить-то отобьют. Но что дальше? Дмитрию хватало ума, чтобы понять – монарх с такой мутной легитимностью долго не усидит. Нет, способы он знал. Только вот беда – все они вели к тотальному разрушению России. Безудержной дворянской вольнице, интервенции и так далее. Хороший размен, ничего не скажешь. Взять тех людей, что на улицах с надеждой на него смотрели, и убить. А тех, кто выживет, вогнать в полное ничтожество и совершенную, безысходную нищету. Как он потом жить с этим станет?
С такими мыслями Дмитрий простоял, наверное, час или около того, пытаясь понять – что делать дальше? Он так погрузился в себя, что даже не заметил, как из церквушки исчезли совершенно все люди, даже служки…
Патриарх Иов медленно вошел в церковь. Семьдесят восемь лет – немалый возраст. Да и волновался он. Как прибежал служка и сообщил о том, куда и как забрел этот «Дмитрий», то сразу же решился. Сел в коляску да поехал, боясь не успеть. Говорить с этим самозванцем было совсем не обязательно, но взглянуть хотелось. Самозванцем. Да. В этом Иов был абсолютно убежден. Он-то был у гроба покойного царевича… Однако когда патриарх приблизился к отстраненно стоящему мужчине, то невольно вздрогнул и побледнел. Ему показалось, словно сам Иван Васильевич восстал из мертвых, помолодел и предстал перед его очами. Стало больно и стыдно. Вспотели ладони. По спине пробежал холодок нервных мурашек. А ноги предательски затряслись. Ведь он был среди тех заговорщиков, которые продвигали Бориса Годунова на царство. Даже через труп Федора Ивановича, законного наследника Ивана Грозного. И грехов на нем в тех делах – без счету…
Вдруг этот молодой мужчина словно бы очнулся и, поведя взором, наткнулся на патриарха, стоявшего враскорячку с испуганным видом. Ну а как ему еще стоять? Ноги-то поплыли. Посох едва позволял удерживать равновесие.
– Кто ты, старче? – произнес Дмитрий.
– Я… зови меня отец Иов, – собравшись с духом, произнес патриарх.
– Почему ты боишься меня?
– Ты… очень похож на…
– Да-да. Знаю. Похож. Мне уже все уши прогудели. Но и что с того?
– Как что?
– Зря я вообще сюда приехал, – фыркнув, произнес Дмитрий и отвернулся к алтарю. – Хотел же ехать в Испанию. Наниматься в экипаж конкистадоров. Ехать завоевывать Новый Свет. А тут… не выдержал. Любопытство взыграло.
– Так ты не Дмитрий?
– Меня действительно зовут Дмитрий Иванович. Но тот ли я Дмитрий, о котором все говорят, – я не знаю. Своего детства не помню, – начал загонять свою легенду наш герой. – Словно корова языком слизнула. Первое воспоминание – руины замка Штауфен и дикая головная боль. Она долго меня мучила, отпустив только спустя девять лет.
– Совсем ничего не помнишь?
– Совсем. Кроме языка. Но и с ним, как я понял, не все ладно.
– Странно, – произнес, пожевав губы, патриарх. – Но ты удивительно похож на Ивана Васильевича. Я его хорошо знал. Как увидел – обомлел.
– Грешен перед ним? – не оборачиваясь, спросил Дмитрий. – Иначе чего бы тебе меня бояться? Мне казалось, к тебе, патриарх, он был весьма благосклонен. Привечал. Поднимал и возвеличивал. Соратником своим считал.
– Я… нет, что ты… но… откуда? – сумбурно произнес Иов.
– Видишь – в церкви все ушли. Куда, а главное, зачем? Тут не нужно большого ума, чтобы понять, – освободили место для разговора с глазу на глаз. Значит, фигура, которая желает пообщаться, высокого полета. Ты стар и зовешься Иов. Это духовное имя нашего патриарха, который слыл верным сподвижником Ивана Васильевича. Как в опричнине, так и вне ее. Сам скажи – много ли в Москве людей в сане, что смогли бы попасть под это описание?
– Что ты намерен делать? – после долгой, вязкой паузы спросил Иов.
– Не знаю. Сюда подумать и пришел. Все, что приходит в голову, заканчивается либо кровью, либо большой кровью. Ну и в большинстве исходов я гибну молодым и красивым. Что, как ты понимаешь, не есть предел моих мечтаний.
– Поделишься? – прищурившись, поинтересовался патриарх без всякой, впрочем, надежды.
– Почему нет? Я давно не был на исповеди. Засчитаем за нее. Хотя царю можешь и рассказать. Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку.
– Не богохульствуй!
– Начнем с того, что я действительно не знаю, тот ли я Дмитрий. Насколько мне известно, младший сын Ивана Васильевича был в мать – черен волосами, худощав, изящен и невысок. Должен был таким вырасти. Да и глаза имел карие, а не голубые. Почему меня считают «тем самым», я не понимаю. Допускаю, что я действительно сын Ивана Васильевича, но в этом случае, скорее всего, я бастард.
– Откуда у тебя столь дорогое снаряжение?
– Иван уже рассказал о кресте и перстне?
– Да.
– Их мне отдали, когда я был еще совсем маленьким. Сказали, от моего отца. Действительно ли, мне неведомо. Но ношу. В конце концов, это единственный кусочек моего прошлого. Очень сложно, я скажу тебе, жить, не зная, кто ты и откуда.
– А кто тот щедрый благодетель?
– Не знаю. Рядом со мной всегда были наставники. Языки, науки, фехтование и прочее. Того, кто выделял на все это деньги, я так и не узнал. Он предпочитал оставаться в тени. Всю жизнь я путешествовал, редко задерживаясь на одном месте. Объездил практически всю Европу. Разве что в Польшу и восточнее никогда не заезжал. Мои наставники умышленно держали меня в стороне.
– Тогда как ты смог добраться сюда? – заинтересовался патриарх.
– Мне помог случай. Во время одного из переходов на наш отряд напали. Остались только трое слуг да я. Вот и решил сбежать, ибо бесконечная учеба мне надоела. Зачем и для чего меня готовили? Почему втайне? Из-за чего держали в православии? Хотя, я убежден, в детстве могли спокойно крестить в ту веру, какую считали правильной.
– Это те трое слуг, которых убили позже?
– Да. Так я остался совершенно один. В Литве, недалеко от Смоленска.
– А зачем в Москву шел?
– Я хотел посмотреть на земли, в которых родился. Пусть и для того, чтобы их покинуть навсегда. Уверен, что тот, кто держал меня в почетном плену, уже рыщет. Он потратил на меня столько денег не просто так. Здесь, в Московии, его люди объявятся довольно скоро, так что задерживаться мне не хотелось бы.
– Почему же ты до сих пор не уехал?
– Если бы это было так просто, – покачал головой Дмитрий и повернулся. – Отче, ты хоть понимаешь, какая помойная жижа тут у вас бурлит? Вдумайся. Вот приехал я – безвестный рейтар. Не успел к Москве подойти, как оплот державной власти – стрельцы – уже меня законным наследником признали. Это же ни в какие ворота не лезет! Держава по швам расходится. Уеду. И что будет дальше? Любой желающий выйдет на площадь и назовется царевичем Дмитрием. И ему поверят! А будет ли он думать о последствиях своих поступков? Вряд ли. Убьют болезного? Так новый выкликнет. И ему тоже поверят.
– Почему ты считаешь, что ему поверят? – прищурился патриарх. – Ты-то поразительно похож на Ивана Васильевича. А если кто будет не с таким сходством?
– И много меня видело людей? – усмехнулся Дмитрий. – Людям нужен символ надежды на лучшую жизнь. Так что они станут цепляться даже за бесформенные тени.
– Хм. А почему ты не хочешь выдавать себя за царевича?
– Во-первых, я не знаю точно, он ли я. И вряд ли узнаю. Во-вторых, жаждать власти в Русском царстве в эти годы может только безумец. Тяжелая война Ивана Васильевича привела к опустошению земель. Кто же знал, что за Ливонию встанут столькие? Опричнина угасла. Бояре, разрывающие державу в междоусобице, подняли головы и расправили плечи. И вновь пух с перьями полетел от изможденной двухголовой куры, терзаемой стаей лисиц. Умер Федор Иванович. Слабый и бездеятельный. Борис Федорович… – медленно произнес Дмитрий. – Какой бы он хороший ни был, что он может? Да и любой на его месте. Выбранный Земским собором наш царь не обладает должными властью и влиянием. Атаман у разбойников и то державней. Вот – даже со мной ты пришел говорить, а не отряд стрельцов. Он уже не верит собственным людям. И это он – законный царь, венчанный честь по чести. А ты представь, что будет, если кто-то, как вор, через бунт прорвется на престол? Бояре совсем стыд потеряют, начнут разрывать царство на куски. Какие угодно, лишь бы они там главными оказались. Речь Посполитая, Швеция и Крымское ханство тоже постараются отхватить от державы свои доли. Да побольше. Да повкуснее. Мечтая разделить все между собой. Гиреи[19] отлично показали свои интересы. Думаешь, их династия ныне желает иного? А дом Ваза?[20] Вот и получается. Уйду – плохо. Останусь – плохо. Умру – тоже плохо. Выживу – не лучше. Как ни поверни – везде беда. Наверное, тот человек, что стоял за моим обучением и воспитанием, был прав. Нужно было держаться от Русского царства подальше. Видишь, что получилось? А ведь я только пришел сюда. Словно проклятый… – сказал Дмитрий, замолчал и отвернулся.
А патриарх, пораженный этими словами от весьма молодого мужчины, постоял немного, да и пошел на выход. Ему было душно. И страшно. Потому что все сказанное выглядело уж очень реально.
26 сентября 1603 года, Москва
– М-да… – произнес Борис Федорович, устало потер виски, недовольно поглядывая на патриарха, завершившего пересказывать беседу с «рейтаром». Сокращенно, разумеется, без лишних подробностей. – И что, получается, он тот самый Дмитрий? Ты же был у его гроба.
– Ты не хуже меня знаешь, что в той истории все очень странно. Тело к приезду Шуйского с помощниками уже погребли под предлогом тления. Дескать, жарко и пахнет сильно. Гроб был. Труп был. Но кто конкретно там лежал, достоверно не известно. Почти все, кто входил в ближний круг царевича, умерли. Быстро. Кто в тот же день, кто в течение недели. Твоих людей, что ты посылал с… хм… деликатным поручением, тоже перебили. Сами же они так глупо не поступили бы. Задумали же ядом травить. Никто бы ничего и не узнал. А тут такая несуразица…
– То есть ты полагаешь… что?
– Это не исключено. Сам я юного царевича видел только мельком. Он был неинтересен. Признаться, не вспомню ни цвета волос, ни глаз. Однако в любом случае кровь Ивана Васильевича в этом муже явно имеется. И, в отличие от Федора, Дмитрий удался на славу. Даже внешность его не так перекошена, как у старшего брата. Нос прямой, глаза и спина не скособочены. Вышло лучше, чем у отца.
– Интересно… – произнес Борис, вставая и прохаживаясь. – Кто же этот благодетель, что столько лет обучал и воспитывал «подрастающее поколение». А главное – для чего?
– Мне кажется, что это кесарь[21].
– Рудольф?
– А кто еще мог это сделать?
– Мог. Верно. Но зачем?
– Волнения в царстве не стихают долгие годы. Возможно, он хотел подождать подходящего момента. Женил бы на дочери, давая в приданое войско папистов с великим множеством ксендзов. И сел бы Дмитрий в Москве. Вроде Рюрикович, но без армии Рудольфа – никто. Верный. Податливый. Удобный.
– Возможно, – буркнул Борис Федорович.
– А больше и некому, – развел руками патриарх. – Все остальные либо бедны, либо им нет никакого дела до нас. Та же Франция или Испания. Что мы им? Очень далеки. Хотя могли бы при желании.
– Кстати, не люди ли кесаря мутят воду в Москве? Хм?
– Сегодня же начну выяснять, – серьезно ответил патриарх, коря себя за то, что раньше не отдал очевидный приказ.
26 сентября 1603 года, Москва
Дмитрий медленно смещался по влажной земле улицы, стараясь не упускать из вида врагов. Перед ним были три казака. Четвертый корчился, валяясь в стороне. А он, выставив перед собой шпагу[22] с дагой[23], пытался унять волнение и сосредоточиться на поединке.
Вчера вечером он имел очень неприятный разговор с представителем Московской торговой компании англичан. Поначалу-то тот пытался обещаниями и красивыми словами подвигнуть Дмитрия на бунт. Дескать, тому только и нужно, что выйти на площадь да призвать народ. Все остальное они сами сделают. Конечно, не бесплатно. Его, видите ли, тяготило то, что царь Борис не расширил привилегии англичан, которые были «недостаточными и просто оскорбительными» для «честного» торгового люда. Но «безродный рейтар» не внял его словам. Даже посмеялся, поинтересовавшись, не с ирландцами[24] ли тот московитов перепутал? Тогда сей знатный гость торговый перешел к угрозам. На что Дмитрий пообещал сдать нечестивца прямо в руки разбойного приказа, притащив за шкирку.
Англичанин от таких заявлений совсем чувство меры потерял и самосохранения. Начал махать руками. Брызгать слюной. Да и вообще вести себя невоспитанно. Так что Дмитрию пришлось прописать болезному несколько «отцовских лещей». Исключительно в лечебных целях. Не то чтобы у Димы был хорошо поставлен удар, но «двоечка» зашла знатно: левый кулак – в зубы, а правый – в ухо. Да с разворота. Видно, не готов был англичанин к такому формату беседы. Сразу перешел в позицию «партер». Вот наш герой и не сдержался, добавив по афедрону сапогом. Уж больно это напрашивалось само собой.
А утром появились эти кадры.
Выскочил из лавки на крики. А тут вот они. Слуг уже зарезали. Стоят, его ждут. И скалятся гадко.
Если бы напали с ходу – тут бы и конец. Но нет. Переоценили свои силы.
Дмитрий же их удивил. Да и дестрезы[25] они не знали. Вот первый и попал впросак, потеряв удобный момент. Оставалось решить, что делать с этими тремя, кружащими с ним в танце.
Конечно, с техникой у них полный швах. Это было видно даже невооруженным глазом. Да и кто их тут толком учить станет? Бандиты и разбойники, коими в те годы были казаки практически поголовно, редко когда особыми боевыми навыками отличались. Пытливостью? Да. Находчивостью? Безусловно. Способностью искать нестандартные пути? А как без этого? Одна беда – боевого опыта у этих наверняка вагон и маленькая тележка. Что крайне опасно.
Потихоньку собирались зеваки. Не каждый день на улице такие поединки.
Дмитрию было очень тяжко.
Да, теорию боя против нескольких противников он знал хорошо. И кое-какую практику учебных поединков имел. Но опыта реальных столкновений такого рода – ноль. Поэтому полностью ушел в глухую оборону, лихорадочно пытаясь найти выход из сложившейся ситуации.
Казаки явно озлобились. Гибель товарища в их планы, очевидно, не входила. Задавить щенка, и вся недолга. А он взял и зубы показал. Скотина.
Но опыт не позволил им сразу броситься бездумно на своего противника. Вместо этого они закружились с ним в танце, стараясь компенсировать проблемы с тактикой скоординированного боя. Если атака, то с двух сторон. Оттеснение. Стремление всячески ограничить подвижность этого удивительно резвого трупа.
Сколько они так прыгали – неизвестно. Однако запыхались все знатно. Впрочем, значительно лучше тренированный и здоровый организм Дмитрия выдерживал эту нагрузку куда как проще…
Хосе прожил непростую жизнь.
Сын простого рыбака из деревушки под Барселоной чудом оказался на настоящем боевом корабле. Простым юнгой. Всего за пару лет обзавелся опытом, навыками и уважением сослуживцев. Потом проклятый поход Непобедимой армады. Шторм. Гибель корабля. Как он тогда доплыл до берега – он не знал. Чудо. Не иначе. Наем в пешие полки испанского короля, стоявшие в Нидерландах. Кампания. Ранение. Плен. Снова служба. Уже императору Рудольфу. Вербовка русским посланником. И вот он здесь, уже который год на службе у царя. Сначала у Теодора, теперь у Бориса.
И вот, выехав из-за поворота кривых улочек Москвы, он со своими приятелями с удивлением заметили драку. Да какую! Не на кулаках, как здесь бывало. А с клинками наголо. Троица совершенно бандитской наружности грамотно наседала на хорошо одетого одиночку. Тот неплохо держался. Очень неплохо. Какой стиль!
– Эй! Что здесь происходит? – громко крикнул Хосе по-русски, стараясь привлечь к себе внимание. С сильным акцентом, разумеется. Не избавился пока. Рыжий незнакомец благоразумно не стал поворачивать голову на окрик. А лишь, улучив момент, мазнул взглядом, смещаясь в своем смертельном танце.
– Это наемные убийцы! От англичан! – выкрикнул Дима на немецком языке.
Англичан Хосе не любил. Вообще. Тут и презрение их веры. И покровительство старой королевы пиратам. И стыд за тот страх, что он испытал тогда, во время вынужденного купания в Ла-Манше.
– Вот зараза! – воскликнул старый приятель Хосе, Густав, служивший с ним в роте господина Маржере. – Что будем делать?
– Драться, – оскалился Хосе, спрыгнул с лошади и, выхватив свой клинок, пошел на помощь незнакомцу. Его приятели двинулись следом – на англичан им всем было плевать. Но наемных убийц не любили. Их никто не любил.
Это и решило исход сражения.
Казаки растерялись от желания включиться в драку «немчин государевой службы». Потеряли темп. Дмитрий же, уставший уже от этого смертельного танца, без малейшей жалости воспользовался моментом.
Раз! И казак, атаковавший без согласования с коллегами, безмолвно валится на землю. Дага поймала саблю, отвела в сторону захватом, а шпага красиво вспорола жертве горло. До позвоночника. Все-таки испанский стиль предполагал рубящие удары, для которых боевая шпага вполне подходила.
Два! И второй казак, попытавшись исправить свою оплошность, был пойман контратакой в классическом итальянском ключе. А кончик пламенеющего клинка[26] шпаги показался у бедняги со спины.
До третьего дотянуться Дмитрий уже не успел. Его убил Хосе, обычным кошкодером[27], которым владел отменно. Научился, на службе у Рудольфа.
– Славно! – воскликнул Густав, видевший весь бой.
– Благодарю, – также на немецком ответил Дмитрий, чуть кивнул всем пяти «немчинам», что ринулись ему на помощь.
– Почему они на вас напали? – поинтересовался Хосе.
– Вчера я набил морду английскому купцу, который подбивал меня на бунт против царя. Он, вероятно, обиделся.
– Ха! – выразил свое одобрение Хосе.
– А тебя не Деметрий зовут? – подозрительно прищурился Густав, вспоминая разговоры, которыми натурально гудела вся Москва.
– Так и есть, Дмитрий, – произнес тот и замолчал.
Повисла вязкая тишина.
Наемники вдруг поняли, КОМУ они пришли на помощь и что вообще здесь происходило. Тела убитых слуг дополняли образ. Слова же Дмитрия совершенно выбили их из колеи. Как так? Получается, что это англичане готовили бунт против царя?
Наш герой тяжело вздохнул, вытер оружие об одежду убитых и направился к своему коню. Начал проверять рейтпистоли и пуфферы[28]. Да и вообще готовиться к серьезному бою. На слуг же своих даже не взглянул. Ему было тошно от сложившейся ситуации. Конечно, было бы разумно собрать с тех ценности, выданные им же. Не та эпоха, чтобы вот так глупо транжирить. Но он просто отмахнулся от этой мысли. Спустить сейчас эту выходку и убежать? Можно. Но куда? Все мечты о далеком Новом Свете в одночасье поблекли. Он вдруг понял – никуда ему отсюда не деться. Умрет, и вся недолгая. Помучившись немного да подивив народ. Не англичане, так царь. Не царь, так поляки…
– Мы можем вам помочь? – наконец нарушил тишину Хосе, после того как Дмитрий вскочил в седло своего гольштинца.
– Я еду умирать, – безразлично ответил он. – Этих убийц наняла торговая компания. Сколько смогу – убью. Всех. Без разбору. Для людей, что попытались отплатить черной неблагодарностью державе, принявшей их добром и лаской, иного наказания и быть не может. Там и умру. Либо сразу. Либо от ран. Либо на выходе стрельцы застрелят.
– Позвольте мне с вами, – после секундной заминки произнес Хосе. – У меня тоже есть вопросы к англичанам.
На самом деле все было намного сложнее. С одной стороны, у Хосе действительно было что спросить с англичан, и, если этот Деметрий прав, то предотвратить заговор – его прямая обязанность. С другой стороны, если он врет и сам воду мутит, то его обязанность – защитить английских купцов и арестовать или убить Дмитрия. Ведь у царя, которому он давал клятву, был договор с англичанами. И как бы все ни выглядело, он как человек, живущий с клинка, обязан был держаться долго. Предаст? И что дальше? Свои же потом и прибьют. Наемники к предательствам относились очень серьезно. Кто их наймет, если их слову нельзя верить? В общем, Хосе решил, что на месте разберется.
– И мы с вами, – встрял Густав, кровожадно улыбаясь. Он, как и все остальные «немцы», все понял. Разбираться нужно на месте. Тем более если этот Деметрий прав, то это дело становится крайне выгодным. Биться плечом к плечу с человеком, которого практически вся Москва считает царевичем, очень почетно. Разве он забудет тех, кто ему помог в сложный момент жизни?
Дмитрий внимательно посмотрел на этих мужчин и задумался. А почему, собственно, и нет? Опытные рубаки. При оружии.
– Тогда выступаем немедля. Наверняка кто-то наблюдал за выполнением заказа. Мальчишка или зевака прохожий. Он, увидев провал нападения, побежал докладывать. Дорога каждая секунда. Ибо пока они не ждут нападения. Удивим их своим визитом.
– Выступаем! – хором ответили бойцы.
– А ты, – грозно произнес Хосе, обращаясь к владельцу лавки, что робко выглядывал из приоткрытой двери. – Все здесь соберешь и подготовишь к погребению. И не дай бог пропадает хотя бы иголка! Кожу сдеру!
26 сентября 1603 года, Москва
Когда ехали к подворью Московской компании, бойцы немецкой роты пытались решить дилемму: что делать? Но все разрешилось само собой.
Уже на подъезде к подворью кто-то заорал истошном голосом:
– Он жив! Жив!
Следом за этим из ворот подворья выскочили два казака с пищалями и немедля жахнули в Дмитрия. Одна пуля попала ему в кирасу, но оставила на ней только едва заметную вмятину. Наемники ахнули! Такие доспехи стоили целое состояние!
Дмитрий, удержавшийся в седле за счет высокой спинки, зарычал и, пришпорив коня, устремился вперед.
Секунда.
И немцы, выхватив клинки, бросились за ним. Ошибка оставалась возможной, но присутствие на подворье честных торговцев бандитов выглядело диагнозом.
– …мать! – Дмитрий издал традиционный боевой клич русских. И вломился во двор, где казаки пытались спешно перезарядить пищали.
Взмах рейтшверта.
Еще взмах.
Тела, защищенные лишь тонкими тряпками, охотно поддались натиску крепкого клинка из легированной стали.
Слуги с криками бросились куда-то в глубину помещения. Мгновение спустя во двор влетели немцы. Но дверь внутрь крепкого терема уже затворили и подперли изнутри. Ломать можно до второго пришествия без должного инвентаря.
– Что будем делать?
– Выбивать! – прорычал пребывающий в ярости Дмитрий. – Хватайте бревно! Да. Это. Давай! Не к двери! К окну. Да! Да! Вышибайте ставни!
Бах! Бах! Бах! Бах!
Отработали рейтпистоли в пробитое окно, вызвав внутри помещения вой и матерные тирады.
Бух!
Кто-то изнутри выстрелил из чего-то длинноствольного.
Бах! Бах!
Ответил Дмитрий из третьего рейтпистоля.
Заглянул внутрь.
Тихо. Ну как? Все, кто мог сражаться, – отошли на второй этаж и теперь там спешно городили баррикаду. Остальные стонали на полу или лежали безучастными трупами.
Дмитрий взял в руку пуффер и рывком проскочил в окно[29]. Продвинулся вперед. Занял позицию. Достал второй пуффер.
Влезший за ним Хосе разблокировал дверь, пуская остальных.
Быстро добили раненых.
Передав пуфферы Густаву, Дмитрий принялся перезаряжать рейтпистоли. Их главное ударное оружие. Мощное и крайне эффективное. Особенно накоротке.
– Эй! – крикнул Дмитрий. – Сдавайтесь!
– Иди к черту! Выродок!
– Я сдам вас в разбойный приказ! Чего вам бояться? Попытают немного да повесят.
– Да кто тебя слушать будет!? Дурак! Мог бы царем стать! А так – сдохнешь, как собака! Мы уже послали за подмогой. Скоро подойдут и перебьют тебя и твоих прихлебателей!
На что Дмитрий хмыкнул и пожал плечами. Дескать, и такое может быть. А наемники окончательно убедились в том, что этот парень не врал.
– Что делать будем? – тихо спросил Хосе.
– Выкуривать этих сидельцев. Закрыть ворота! Если к этим подойдут казаки, будет туго. От десятка легко отобьемся. А вот если полусотня нагрянет – беда.
Хосе кивнул. И сразу два немца бросились к воротам.
– Так, – продолжил Дмитрий. – Расчищайте пол. Нужно ничего не сжечь лишнего.
– Сжечь? – удивился Густав.
– Пожар – дурная идея в деревянном городе. Мы на земле гнилушек навалим и подожжем. Дыма много. Огня мало. Но этим, – кивнул он наверх, – хватит. И да. Нужно зарядить пищали тех казаков. Все зарядить. Как полезут – поохотимся!
Наемники приободрились.
Хороший план. И брюхом на клинки лезть не нужно.
Сказано – сделано.
Однако минут через десять пришлось прерваться. За воротами послышался топот. И кто-то заколотил в створки со всей дури. Минута. Другая. И над сплошным забором показалась первая голова казака.
Бах!
Дмитрий с такой дистанции из штуцера не промахнулся. Голова разлетелась как спелая тыква.
С той стороны затихли.
Минуты две спустя с дальнего края забора аккуратно выплыла еще одна голова с чубом.
Бах!
И ее постигла та же участь.
Вновь затихли. Разве что бегали туда-сюда. Явно готовились к чему-то.
Дмитрию это совсем не понравилось. Он оттянул своих людей на первый этаж терема. Заблокировал дверь. Подпер баррикаду, идущую на верхние этажи, со своей стороны. И приготовился к отражению общей атаки. Великого ума не требовалось, чтобы понять – лестницы ищут, чтобы махом перевалить и взять в сабли. Судя по топоту, там десятка три человек или четыре. Может, больше.
– Вот и все, – тихо произнес Дмитрий, усмехнувшись. – Повоевали. – А потом громко: – Эй, люд лихой!
– Чего тебе? – ответили ему спустя довольно долгую паузу из-за забора.
– Сколько эти христопродавцы вам дали?
– Хочешь дать больше? – со смешком поинтересовался тот же голос.
– А может, один на один кто со мной? А? А потом по домам?
– Мы уже знаем, что ты хорошо железом машешь. Тут разве что пятеро на одного.
– По очереди? – нервно хохотнул Дмитрий.
– Пожить хочешь? – поинтересовался с той стороны новый голос.
– Да куда мне, – фыркнул Дмитрий. – Не вы – так кто другой. У меня теперь каждая кочка во враги метит. Кто зипун с меня содрать хочет, кто – кровь пустить. Такие долго не живут!
– А чего отказался народ подымать? – после долгой паузы с той стороны спросил уже третий голос. Хриплый до такой степени, будто наждачкой по ушам гуляли.
– Ради чего? Ради этих жирных задниц?
– Так венец же царский наденут! – воскликнул какой-то молодой парень. – Люд тебя поддержит! Казаки поддержат!
– Святая простота! – воскликнул Дмитрий. – Словно дети, ей-богу! При чем тут люд да казаки? Кто воду мутит? Кто выгоду великую для своей мошны замыслил? Вон даже вас мерзость всякая нанимает. Неужто не понимаете? Или и правда хотите всю Россию в крови утопить? Чтобы брат на брата? Отец на сына? Вперед! Только крест снимите! Не позорьте! А я так не могу. Лучше самому сдохнуть!
Наступила тишина.
С той стороны напряженно перешептывались. Не понравился им ответ.
Как бы там дело обернулось, не ясно. Однако спустя минуту на всю улицу разнеслось истошное:
– Стрельцы!
Потом десятка два выстрелов. И топот множества ног и копыт. Крики. Удары клинков.
Минуты через две в ворота громко постучались.
– Откройте! Именем государя! Откройте!
Дмитрий кивнул ближайшему немцу и тот, убрав оружие, вылез через окно и, разблокировав, раскрыл ворота. За ними стояли стрельцы. Много. Очень много. С полсотни только проглядывалось. А, судя по шуму, там и две сотни не удивят.
– Чего надо? – крикнул Дмитрий, подождав, пока его немец отойдет с линии огня. Наемники, очевидно, со стрельцами воевать не стали бы. Но те могли. Сам же он встал в окне в полный рост, чтобы его видели.
– Государь приказал задержать тебя, твоих людей и англичан, коли живых застану, – произнес незнакомец в довольно дорогом «окладе».
– Кто таков?
– Окольничий Иван Иванович Годунов[30].
– Своих людей не сдам.
– Я не могу их отпустить, – нахмурился Иван. – Приказ царя.
– Я за все ответственен. Мне и отвечать. Ты отпустишь их.
– Не могу.
– Тебе живым нужно меня взять?
– Живым, – еще сильнее нахмурился Иван.
– Значит, ты их отпустишь. Мне все равно жить осталось недолго. Днем раньше. Днем позже. А они – доброе дело делали. Не хочу, чтобы под горячую руку попались. Ослушаешься – пулю себе в голову пущу. То дело верное. Если должно приложить и рукой не дрожать, смерть в мгновение, а голова в труху.
Окольничий задумался.
Ослушаться царя? Дурная идея. Так ведь и этот вроде как не шутит.
– Неужто не боишься самоубийцей стать? – наконец после минуты раздумий произнес Иван.
– Боюсь. А что делать?
– Деметрий, – хмуро произнес Хосе. – Не надо.
– Чего не надо? – громким голосом начал возмущаться Дмитрий, так чтобы и окольничий, и стрельцы все слышали. – Вы давно на дыбе не висели? Чай не для радостных объятий Борис Федорович стрельцов прислал. Испугался. Мало ли я бучу подымаю да злоумышляю что против него. Разобраться-то разберется. Наверное. Только вы после пыток уже все переломанные будете. А то и головы порубят. Нарветесь на деятельного дурака, и поминай как звали. Я убедил вас идти за мной. А значит, мне за вас и ответ держать!
– Проклятье! – прорычал Густав и пошел разбирать баррикаду у двери.
– Ты чего?
– Да ну к черту! Гнилая история! Мы же все слышали! И казаки, и гости эти торговые свою вину признали. Неужели царь не послушает?
– А если не послушает? – нахмурившись, громко спросил Дмитрий. – Или услышит что не то? Ему-то и меня, и англичан на одном эшафоте удобнее всего развесить.
– Если так, то нас все одно перебьют, – буркнул Густав. – Уйдем мы сейчас или нет. Найдут. Из Московии не так и просто выбраться.
– Окольничий! – крикнул Хосе, подумав. – Так еще местных поспрашивай. Тут, считай, вся улица уши грела о нашу перебранку с казаками.
– Поспрашиваю, – кивнул окольничий, мысленно крестясь. Не в том он был положении, чтобы не выполнять царский приказ. Сказано живыми доставить, значит, живыми. Привезет трупы, с ними не закопают, но в опалу попадет совершенно точно. Что он, глухой? Люд московский не простит царю смерти Дмитрия. На вилы поднимет. Да и среди стрельцов за спиной ворчание. Кое-кто, из старослужащих, шепчет чего-то да крестится. Ой неспроста. В такой напряженной обстановке любой промах может обернуться реками крови.
10 октября 1603 года, Москва
Царь Борис сидел нахохлившимся воробьем и напряженно разглядывал треснувшую ножку стола. Рассохлась, видимо.
Ситуация ему нравилась все меньше и меньше.
Только что от него ушел патриарх, доложивший свою часть расследования. В очередной раз подтвердив невиновность Дмитрия и пришедших ему на помощь немцев. Даже более того. Оказалось, что они грудью встали на пути бунта, который пыталась поднять Московская компания англичан.
В самой же столице становилось жарче день ото дня. Народ волновался.
И если простой люд – бог с ним. Перебесится. То волнения стрельцов и немецких рот сильно пугали. Он уже и так потихоньку охрану в Кремле менял на лично верных людей из числа поместного ополчения. Да на жалованье двойное поставил. Но все одно – страшно. Положение стало шатким как никогда.
Дмитрий же, к вящей грусти царя, стремительно превращался в народного героя. От разбойников стрельцов спас? Спас. От бунта Москву огородил? Огородил. Даже казаков, вон, и то пытался на путь истинный наставить. Конечно, никаким он героем не был. И Борис это прекрасно понимал. Но людям хотелось верить во что-то светлое. Дмитрий просто пришелся к месту. Понравился.
– Что делать будем? – настороженно спросила царица. – У меня все готово.
– Что готово? – не понял Борис.
– Яд. Недели за две тихо увянет.
– Дура! – взревел царь. – Узнаю, что пытаешься убить, – сам на плаху потащу! И голову твою бестолковую на пике выставлю! Так хоть детей убережем…
– Ты чего? – удивилась Мария Григорьевна. Реакция мужа ее удивила.
– А ты чего? Совсем страх потеряла? Ты не понимаешь, что, если сейчас или в ближайшее время Дмитрий умрет, мы последуем за ним. Даже если мы к этому будем непричастны! Не понимаешь?
– Ты – законный царь! А кто он? Безродный приблуда, отдаленно похожий на давно сдохшего Ивана.
– Иди, объясни это толпе, – фыркнул Борис. – Тем более что не так уж и отдаленно. Патриарх так и вообще до сих пор трясется. Как увидел – подумал, что покойный из земли восстал и пришел по его грешную душу. Все, кто видел его, – как один сходство видят. И великое. Так что думай, что говоришь!
– И что ты предлагаешь? – нахмурилась крайне недовольная царица.
– Я уже послал за Нагой. Приедет. Опознание проведет. Там и видно будет. Надеюсь, что это не тот окажется.
– А если тот?
– Меня избрал Земский собор. Я законный царь.
– Ты – не законный, но избранный, – произнесла, гадливо усмехнувшись, царица. – А он…
– Заткнись! – прорычал Борис, сверкнув глазами. – И не вздумай чего против Дмитрия учинять. Сейчас деликатность нужда. За любую ошибку награда только одна – смерть. Улыбайся. Будь приветлива. И болтай поменьше, чтобы яд не расплескался.
– Какой яд? – удивилась царица.
– Так природный. Змея ты моя подколодная, – с наигранной нежностью произнес царь.
25 октября 1603 года. Москва
Дмитрий с кислым видом просматривал Евангелие, изнывая от безделья вот уже добрый месяц. К удивлению, в подвал его не запихнули. Отнюдь. Выделили довольно просторные апартаменты в гостевых покоях. И после инцидента, который случился в первый же день ареста, его за пределы покоев не выпускали.
А дело было так.
Задержали, значит. Все оружие и «лишние» вещи изъяли. А самого пригласили помыться в баньке после тяжелого боя. Потный ведь, грязный. Отчего не помыться? Только вот незадача, когда Дмитрий вышел весь из себя довольный в предбанник, оказалось, что вся его одежда куда-то делась. А ее место заняло облачение простого холопа. Чистое и новое. Этакий толстый намек. Парень поинтересовался, куда дели его вещи. Слуги промычали что-то невнятное, потупив глаза. Нет и нет. Он плюнул и прямо нагишом выдвинулся к выделенным ему апартаментам.
Спина прямая. Плечи откинуты назад. Взгляд дерзкий. На лице легкая усмешка.
Шлеп. Шлеп. Шлеп. Босыми ногами по брусчатке Кремля.
Ну а что ему стесняться? Тело красиво прокачано, здоровое и полное сил.
Казалось, что в каждое окно смотрели любопытные глаза, ожидавшие развязки провокации. А уже возле терема Дмитрия нагнал патриарх. Глаза – как блюдца. От возмущения чуть ли не задыхается. Поинтересовался, какого беса парень творит.
– Это платье Адама, – невозмутимо ответил Дима. – Его не стесняются, если уродств или болезней нет. Да и что мне надеть? Воры украли мою одежду здесь, в Кремле. Куда катится мир?!
После чего развернулся и, сверкая голым задом, прошествовал дальше с максимально гордым видом.
Одежду вернули. Через несколько часов. Постиранную и просушенную. С извинениями. А вот передвижение ограничили. Большую и малую нужды пришлось справлять на месте. Горшки выносили исправно. Аналогично обстояли дела и с омовениями. Выходить нельзя, а в покоях хоть два раза в день плескайся в большой деревянной кадушке, куда слуги натаскивали горячей воды. Не говоря уже про помывку морды лица и лап всевозможных.
Из развлечений только книги позволили. Да и тех три штуки: молитвослов, Евангелие и Житие Антония Сийского, сочиненное лично царевичем Иваном. Учитаешься! Для человека из XXI века – «самое то». Как будто пошутили с особым цинизмом. Хотя, в принципе, Дима допускал, что этот поступок был вполне себе обычным благим намерением. Они-то тут не разбалованы чтением.
Так что ничего, кроме тренировок, ему не оставалось. Иначе от безделья взвоет. Вот и убивался до полусмерти, изнуряя тело. А потом отмокал в деревянной кадушке. Сон. Еда. И по кругу. Считай – тюрьма повышенной комфортности. Разве что женщин не было. А те служанки, что к нему заглядывали по делам, были не только стары, но и страшны, как черт с бодуна. Ему явно мстили за его голожопое дефиле да крики о ворах.
Но ничто не может идти вечно. И даже этот вздор.
Сидел он, значит, за столом и пытался в очередной раз осилить зубодробительный текст о злоключениях самоотверженного мазохиста. Ну, Житие святого то есть. И тут шум за дверью. Явное и весьма бурное движение. Топот. Говор. Видно, целая делегация. Впрочем, он как сидел, так и остался. Вот еще. Вставать. Обойдутся.
Лязгнул засов. Дверь отворилась. И в помещение вошли двое крепких мужчин в дорогих одеждах. У каждого на поясе сабля да кинжал. Следом патриарх. Ну и так далее – целая толпа лиц в двадцать. Последней в помещение робко скользнула старая женщина, в простой иноческой одежде.
– Я вас слушаю, – произнес Дмитрий, не вставая. Книгу, впрочем, тоже не закрывая, намекая тем самым, что не желает уделять им много времени. Ходят тут всякие, от дел отвлекают.
– Дмитрий… – тихо произнесла женщина, ее губы задрожали, а по щеке побежала первая слеза.
– Кто ты? – невозмутимо поинтересовался наш герой.
– А ты не помнишь? – с ехидцей осведомился патриарх.
– Не думал, отче, что твоя память стала столь слабой. Уж не амнезия ли тебя поразила?
– Амнезия? – удивленно переспросил патриарх, прекрасно поняв семантику данного греческого слова. Но что подразумевал Дмитрий, не осознал.
– Не ведаешь разве? Недуг такой. Потеря памяти. У нее много видов и форм. Например, ретроградная амнезия, при которой больной не помнит, что было до заболевания. Обычно такая хворь приключается после травматического шока или нервного потрясения. У тебя же, отче, мыслю я, новомодная амнезия от изрядного хитроумия, ибо дразнишь меня попусту. Не далее чем месяц назад говорил тебе, детства своего не помню. Ничего. Вообще, – выдал Дмитрий свою довольно наглую тираду. Кто не слышал в XXI веке про амнезию и хоть что-то про нее не читал? Вот Дмитрий и постарался вплести ее в свою легенду. Но, сам того не ведая, учудил совершенно в стиле Ивана Грозного. Тот слыл одним из самых образованных людей своего времени и прекрасно разбирался в книжной учености. Ну и поспорить любил прилюдно, демонстрируя свои знания и умение мыслить.
– Эта женщина, – произнес патриарх, переварив сказанное, – старица Марфа. Она мать царевича Дмитрия…
– Зачем ты ее привел? – перебил его Дмитрий.
– Ты не хочешь, чтобы тебя опознали как царевича Дмитрия? – прищурившись, спросил Василий Иванович Шуйский. Он-то для себя все уже решил. Ему хватило того, что увидел. Внешность, манеру держать себя, говорить. Тем более что, как ранее, в более древние времена, так и позже, это все было важным маркером благородства. Как и хорошо откормленная тушка. Тело же этого Дмитрия видели практически все обитатели Кремля – явно не знавшее голода, крепкое, прекрасно тренированное. Редкий аристократ таким может похвастаться. Вкупе со сведениями о добром владении шпагой это были паспорт и свидетельство о рождении в одном флаконе. А также водительские права, аттестат зрелости, карточка пенсионного страхования и так далее. Но эту юродскую игру, как он оценил для себя происходящее, поддержал. По его воспоминаниям и рассказам отца, Иван Васильевич мог и не такое учудить – известный ценитель придворного балагана.
– Хочу, не хочу, – пожал плечами Дмитрий. – Я не знаю, являюсь ли им, а самозванцем становиться не желаю. Пока же все это меня не убеждает. Откуда я знаю, что эта женщина вдовствующая царица Мария Федоровна? Вы могли взять первую встречную с улицы и разыграть меня. Я ведь ее не знаю. А если и знаю, то не помню.
– Я клянусь, что это не розыгрыш, – произнес патриарх и демонстративно поцеловал крест.
– Хорошо, – кивнул Дмитрий. – Теперь ты, – кивнул он старой женщине. – Скажи, почему ты заплакала, назвав меня Дмитрием?
– Потому как ты похож на моего сына.
– А почему я слышал, что царевич должен быть черен волосами да с карими глазами?
– Откуда же ты это слышал? – неподдельно удивилась она. – Все дети Ивана Васильевича были рыжие, так или иначе. Да и глаз карих никто не имел. Голубые да серые.
– Поцелуй крест в том.
Она безропотно поцеловала.
– Ты, – грозно произнес Дмитрий, указывая на одного из довольно молодых мужчин. – Еще раз оскалишься на крестное целование, зубы повышибаю!
– Что?! – ахнул тот, задыхаясь от вспышки гнева, и потянулся к сабле, но сразу осекся. Василий Иванович рыкнул на него, грозно сверкнул глазами и погрозил кулаком, произнеся:
– А я добавлю! – Шуйскому вполне нравилась эта игра. Да и скалиться на крестное целование действительно негоже.
– Мария Федоровна, – произнес Дмитрий, продолжая, – ты же понимаешь, что этих слов недостаточно. Рыжий и голубоглазый. Мало ли таких? Говорят, что я на Ивана Васильевича похож весьма. Так ведь сын его старший, Федор Иванович, иной получился. И ростом, и сложением тела. Нужны более веские доводы, чтобы я тебе поверил. Все мы тебе поверили. Подумай. Вспомни какие-нибудь особые приметы. Родинки, пятна на коже или еще что подобное. Сообщи видакам. Посмотрим. И разойдемся. Ты в монастырь, а я на плаху. При таком сходстве с Иваном Васильевичем меня живым не отпустят.
– Дайте подумать… – произнесла чуть побледневшая старая женщина и прикрыла глаза. – На шее, вот тут, – показала она, – три родинки. Одна большая и две малые. Да. Точно. Идут одна за другой.
– Это все? – повел бровью Дмитрий.
– Еще на груди, вот тут, родинка была. И вот тут. Да небольшое родимое пятно на правой стопе.
Дмитрий был абсолютно уверен, что у него этих примет нет. Конечно, описания примет, данные этой женщиной, были довольно размыты. Но, чтобы и имя, и внешность, и приметы подходили – таких совпадений не бывает и быть не может. Это за гранью реальности. Так что опознают чужака. Да прибьют. В эти времена сильно не мудрили. С тем, что его живым уже не выпустят, он как-то смирился за этот месяц. Зачем еще столько голову морочить? Явно ищут способ разрешить проблему с бузящей толпой. Потому Дмитрий и вел себя так нагло. Если и помирать, то с гордо поднятой головой.
– Василий Иванович, – обратился он к наиболее уважаемому боярину в этой толпе. – Прошу подтвердить отсутствие родинок. – С тем повернулся спиной к комиссии и задрал отросшие волосы, оголяя шею.
Шуйский молча подошел и пригляделся.
Позвал патриарха.
– Чего вы там возитесь? – с легким раздражением поинтересовался Дмитрий. – Если родинок нет, то, сколько ни ковыряйся, их там не найти.
– Так отчего им не быть? Есть. Все три, – ответил Шуйский.
Дмитрий медленно повернулся с совершенно ошарашенным видом.
– Откуда им там взяться-то?
– Мыслю, от рождения.
– Шутку оценил, – напряженно произнес наш герой. Он был абсолютно уверен в том, что это все чистый вздор. Быстро разделся до пояса. Указанная родинка оказалась на своем месте. Скинул тапки. На ступне тоже имелось небольшое родимое пятно.
И Шуйский, и патриарх, и прочие видаки тоже все хорошо рассмотрели. Благо вблизи совсем стояли.
– А еще чего-нибудь вспомнишь? – недовольно спросил Дмитрий у старой женщины. – Понимаю, времени много прошло. Но, мало ли?
– Почему ты противишься опознанию? – недоуменно поинтересовался Шуйский.
– Потому что я не представляю, что мне с этим делать. Да и не хочу, – произнес он и, отвернувшись от людей, уставился в забранное цветным стеклом окно. В его голове гудела натуральная буря.
«Каким образом приметы подошли? Ведь не видел же никто ничего. Разве что на груди, когда по брусчатке голым шел. Или видел? Банщик, может? Возможно. Скорее всего, он и передал их. Но кому это выгодно? И чем?»
Сзади кто-то тихо подошел и аккуратно так, нежно коснулся спины Дмитрия.
– Прости меня… – тихо прошептала женщина.
Дмитрий повернулся.
Скользнул по ней предельно раздраженным, практически пылающим взглядом. Таким, что даже Шуйский с патриархом отшатнулись. Он был в ярости. Еще бы! Так нагло использовать! Как ребенка!
Старая женщина потупилась, медленно осела, обняла ноги Дмитрия, и зарыдала… Ее чувства были искренни. Ну, таковыми казались со стороны.
«Какова актриса! Может, ей просто захотелось отомстить всем обидчикам? Но до чего же правдиво рыдает!»
26 октября 1603 года, Москва
– Это ты воду мутишь? – хмуро глянув на патриарха, поинтересовался Дмитрий. После официального опознания и составления о том грамоты за подписями Иовы и многих бояр, включая Василия Шуйского, обстановка резко изменилась. Если раньше слуги просто вели себя аккуратно и предельно обходительно, то теперь кланяться стали изрядно. Да и свобода перемещения какая-никакая, а появилась. В сопровождении пары молчаливых бойцов из поместных дворян Годунова. В тот же день разрешили. Вот – в Успенский собор заглянул на моление. Скучно же сидеть в замкнутом пространстве. От такой радости даже молиться станешь ходить с удовольствием.
– О чем ты, сын мой? – наигранно удивился Иова. Исповедь явно начиналась не по плану.
– Откуда Мария Федоровна могла узнать приметы?
– Так в младенчестве видела.
– Ну, конечно, – усмехнулся Дмитрий. – Чего ты добиваешься?
– Я? Почему ты считаешь, что я чего-то добиваюсь? – лукаво улыбнувшись, поинтересовался патриарх.
– Больше некому.
– То есть ты признаешь, что не являешься царевичем Дмитрием?
– Я признаю, что не знаю, являюсь ли им. И все это опознание – одна сплошная игра. Скоморошество. Вот ты, отче, вспомнишь родинки своих детей?
– У меня нет детей.
– Спроси у знакомых дам в возрасте. Ответ будет один – никто из них ничего не вспомнит. Разве знак на теле особо заметный имеется. А таковых не было. Я уверен, что Марии Федоровне кто-то… хм… освежил память.
– А чего тебе не нравится?
– Признание царевичем. В России и без того смуты и бардака хватает. Я не скажу, что мне нравится Борис, но стране нужен покой. Любой ценой. Максимальное ослабление усобиц боярских и грабежей, да покой на внешних границах. Три года голода прошло. Теперь им хоть чуть-чуть вздохнуть надобно. Народить детишек. Укрепиться на землях.
– Почто знаешь, что голода только три года будет?
– Такого страшного – только три. А вообще-то, голод на Руси еще надолго. Слишком жадные у нас бояре с царями. Да и церковь не особо лучше. И не смотри на меня так.
– Слова твои кощунством пахнут.
– Мои слова тебе сказаны на исповеди. Ибо ума хватает в других местах о том не говорить. А кто люду рты заткнет? Не слышал про крестьянскую войну в Кесарии? Зря. Очень познавательная история. Толпы черни проиграли ее только потому, что не имели единого руководства. А может быть, ты еще и не знаешь о том, какие противоречия искрят между католиками и протестантами? Там еще проще. Толпы крестьян, горожан да дворян с искренней ненавистью смотрят на то, как католическая церковь берет не только десятину, но и лучшие земли себе. Стяжательством занимается и прочими мирскими делами. Уже полвека прошло со Шмалькальденской войны – первой драки между католиками и протестантами. И конца-края этой грызне не видно. Думаешь, на Руси иначе? Я пока к Москве ехал, с крестьянами говорил. Роптание великое. Если какой злодей умыслит бунт учинять – охотно поддержат. – Дмитрий знал, что говорил. Крестьянские войны и практически перманентные бунты были нормой в ближайшие два века.
– Не посмеют, – недовольно произнес патриарх, поджав губы.
– А если посмеют, что делать станешь? Хочешь, чтобы среди православных своих протестанты появились? Или простые люди стали и вовсе от истинной веры отворачиваться только лишь потому, что кто-то из иерархов меры в мирских делах не знает?
– О том после поговорим, – отмахнулся патриарх.
– И то верно. Говори, зачем я тебе понадобился в роли царевича? Меня, если честно, больше прельстило бы положение простого рейтара. Что ты опознание подстроил – убежден. Отчего – не ведаю. Ты ведь стоял всегда за Бориса. Во всех его грязных делах участвовал если и не рукой, то душой. Он ведь посылал тогда в Углич своих людей. То несложно узнать. Как и о цели их. Только их кто-то опередил. Кстати, а Федора тоже отравили или попросту придушили подушкой?
– Какая теперь разница?
– Любопытно просто. Елену ртутью отравили…
– Какую Елену? – нахмурился патриарх.
– Так бабушку мою. Елену Глинскую.
– Не вороши прошлое, – холодно произнес патриарх. – Не нужно. Сейчас и без того тошно. Слова твои о гибельности смуты для России я обдумал. Кое-что удалось проверить. Думаю, тебе нужно с Борисом сблизиться, чтобы пресечь надежды всех, жаждущих бунта.
– Так они провозгласят настоящим царевичем кого-нибудь более подходящего на эту роль. Соберут войско. Да двинутся на Москву. Думаешь, отобьемся?
– А как иначе? – удивился патриарх.
– А вот я так не думаю. Войска ненадежны. Вооружены и обучены плохо. Строя в основном не знают. Из-за гуляй-города еще татар побьют. Если казаки набегут толпой – побьют. Поместное ополчение разорено и крайне ненадежно. Честные люди еще есть, но кто их знает, сколько таких окажется в минуту опасности? Да и в своих поместьях явно неспокойно. Бросить семьи умирать и пойти за царя? Многие ли на это согласятся?
– Я понимаю тебя, – покивал патриарх. – Но мыслю все же, тебе нужно стать подле царя, чтобы унять пересуды и дурные метания. Хотя бы отчасти.
– Хочешь отбросить в сторону несколько лишних соломинок, чтобы изможденная спина верблюда выдержала свой неподъемный груз?
– Не без этого. Да и нравишься ты мне.
– Власть портит людей.
– Только тех, кто думает, что власти не может лишиться, – лукаво улыбнулся патриарх.
11 ноября 1603 года, Москва
Дмитрий остановился на мгновение перед входом в Грановитую палату Московского кремля – главный приемный зал Русского царства. Здесь заседали и Боярские думы, и Земские соборы, и прочее, прочее, прочее. Вот и сейчас собрались.
Два рынды царские эффектно разомкнули бердыши, открывая проход. Третий отворил массивную дверь. И Дмитрий, глубоко вдохнув, шагнул вперед. Считай – в новую жизнь.
«Банка с пауками» была душной. Да и живности туда набилось чуть ли не под завязку. Сидят в меховых шубах да при горлатных шапках, которые, впрочем, многие держали в руках. Истекать ручьями пота можно было вполне и без них. В общем – наиболее влиятельные мужи всея Руси собрались и тихонько переговариваются, степенно шевеля «мандибулами».
– Царевич Дмитрий! – огласил кто-то сбоку громким, несколько резким голосом.
Мгновение. И все взгляды устремились к вошедшему молодому мужчине. Внимательно просканировали, особо отмечая одежду, выбранную парнем лично из старых нарядов Ивана Васильевича. Ростом он был несильно больше, а плечами вполне подходил. Так что перешить было проще и быстрее, чем шить заново. Выбрал, разумеется, по своему вкусу. Бояре же отметили про себя: «Юродствует», ибо явиться в богатом, но охотничьем костюме на официальный прием к царю было неправильно.
Подошел.
– Государь, – произнес, степенно, но с умеренным прогибом поклонившись.
– Царевич[31], – ответил тот зеркально, не решаясь ругать Дмитрия за нарушение этикета.
Заняв свое место недалеко от трона, наш герой не успел даже переговорить с Василием Шуйским, образовавшимся моментально рядом, как ввели главу Московской торговой компании англичан. Вид у него был потрепанный, но вполне приличный.
Зачитали список прегрешений англичанина.
Чего там только не было. Начиная от попытки поднять бунт в Москве и заканчивая мелким вымогательством и уклонением от уплаты и без того скромных сборов и пошлин. Были бы под рукой маги, способные воскрешать, несколько смертных казней ему точно не удалось бы избежать. Очень уж знатно он наследил. А его люди, опасаясь за свои жизни и бренное тело, охотно делились сведениями. Да и переписка, взятая в здании компании, порадовала не меньше.
Цирковое представление продолжалось.
Борис не желал брать на себя ответственность за наказание главы довольно полезной английской торговой компании. Одновременно с этим он хотел, следуя совету патриарха, обозначить свое расположение царевичу. Ну и выступить под финиш благодетелем, облегчив участь злодеев. В том, что Дмитрий придумает им особо суровые наказания, царь не сомневался. Варка живьем в котле с маслом. Сдирание кожи. Повешенье в клетке, дабы человек неделю-другую медленно умирал на виду у людей. И так далее. Борис Федорович был убежден, молодой Рюрикович, получивший прекрасное образование «в Европах», сможет выдумать весьма необычное наказание.
– Дмитрий Иванович, а что ты думаешь? – произнес царь. – Как нам наказать злодеев?
– Чтобы и овцы остались целы, и волки насытились?
Борис не ответил. Он лишь повел бровью, предлагая Дмитрию высказаться дальше.
– Во-первых, – начал царевич после минутного раздумья, – он глава Московской компании, а значит, действовал от ее имени и пользовался всеми силами и связями, что были в распоряжении сего торгового сообщества. Следовательно, Московскую компанию надобно лишить всех привилегий. Пускай торгует на равных с фризами, данами, свеями и прочими. России интересна торговля с Англией, но они потеряли наше уважение.
– Да кто с вами торговать станет? Варвары! – воскликнул англичанин на английском.
– Полагаю, – невозмутимо продолжил Дмитрий, – что и фризы, и датчане охотно согласятся вас потеснить. Лен, пенька, вар да строевой лес есть товары, для всех морских держав полезные весьма. А если удастся, то и с Филиппом, королем Испании, Португалии и Неаполитанских земель, мы сможем наладить добрую дружбу. Природный враг Англии. Он далеко, но ему нужны корабли. Земли, лежащие по западному берегу Африки и за Атлантическим океаном, богаты и щедры. Галеоны, груженные золотом и серебром, медью и оловом, уже плывут в метрополию. А лесов в европейских владениях Филиппа не так уж и много.
– И много они везут золота? – заинтересовался Борис.
– Восемь десятилетий назад Испанская корона создала огромный флот, вывозящий ценности из Нового Света. Сколько чего точно, я сказать не смогу. Там даже король не скажет, ибо воруют страшно, и десять пудов золота вчера могут оказаться пудом серебра сегодня. Но речь идет о многих тысячах пудов драгоценных металлов, иначе бы десятки больших галеонов никто бы и не строил. Это само по себе очень дорогое удовольствие. Каждый обходится казне, словно полк наших стрельцов в военное время. Подобные затраты нужно как-то окупать. Но мы отвлеклись. Далее. Московская компания должна заплатить за причиненный ущерб делам державным. Подготавливаемый ею бунт мог запросто спалить Москву. И спалил бы. Предлагаю посчитать, сколько стоило бы восстановить город после страшного пожара. И утроенную эту сумму взыскать с компании в казну. Ибо случись что, именно казна бы выделяла эти деньги люду. А чтобы англичане не стали юлить, то арестовать все их имущество и взять в плен семьи.
– Не много ли?
– Учитывая то, в какую смуту мог ввергнуть этот бунт все царство, еще и милость великая столь скромно просить. По-хорошему, нужно посчитать пенсионы для жен и детей, утративших кормильца как в ходе бунта столичного, так и последующих волнений по всей державе. Десятки тысяч обездоленных домов, а то и спаленных. Сверх того посчитать виры за всех убитых вольных да дворян и цену за всех холопов. Впрочем, не стоит жадничать. Слишком много они все равно не дадут. Англия – нищая страна. Не стоит забывать, что изрядную часть ее доходов составляют отчисления пиратов, грабящих испанские корабли. Скорее всего, они не смогут нам заплатить. Или не захотят. Поэтому через пять лет, если они не компенсируют убытки, все имущество компании должно взять в казну, а пленных продать татарам. Хоть какой-то прибыток.
– Царевич, – с улыбкой произнес Борис. Ему в принципе понравилось предложение ударить купцов по самому больному месту – кошельку. – Почему ты не говоришь, как поступить с этим вором? Четвертовать или на кол посадить? Как-никак покушался на природного Рюриковича.
– Он купец. Позорная смерть его не тронет. Да и кровь не нужно лишний раз проливать. Предлагаю все его личное имущество конфисковать, семью продать татарам. Самому же на лбу и щеках поставить клеймо «вор»: одно на русском, второе – на латинском, а третье – на английском языке. Чтобы ни у кого сомнений не было в его природе и естестве. Потом посадить на фризский корабль и отправить домой с чистой совестью. Пусть себе живет, как сможет.
Борис скосился на патриарха. Тот едва заметно кивнул. Прошелся взглядом по всем ключевым боярам. Те также кивали.
– Быть по сему! – громко произнес царь и стукнул посохом.
И стрельцы, державшие англичанина, сразу же потащили его прочь.
Всех вполне устроил вариант, предложенный Дмитрием. И одновременно с тем удивил. Даже в какой-то мере расстроил. Ведь люди ждали ярости и крови. А тут такая обыденность… Шоу не вышло. Хотя тему для разговоров царевич подкинул неплохую. Вряд ли удастся реализовать идею Дмитрия о торговых делах с Испанией, но разве это мешает подобное пообсуждать?
– Я вижу, ты отлично находишь общий язык с троллем.
– У меня большой опыт. Я всю жизнь работаю с идиотами.
20 ноября 1603 года, Москва
Безделье вымораживало.
Да, удалось разнообразить свой досуг и не день-деньской просиживать в четырех стенах. Но все равно дел никаких внятных не было. Так что все дни напролет Дмитрий все так же посвящал тренировкам. Только теперь он и верховыми прогулками мог заниматься, с эскортом, разумеется, и упражнениями на свежем воздухе с клинками. Но все одно – скука.
Еще эта возня бояр вокруг него нехорошая…
Подумав и все взвесив, Дмитрий напросился на прием к царю. С глазу на глаз. Тот оказался не прочь пообщаться. Даже отметил, что давно пора.
– Что ты хочешь? – нейтрально поинтересовался царь.
– Уехать.
– Уехать? – удивленно переспросил тот. – Ты снова за свое? Хм. И куда же ты хочешь ехать? К полякам? К шведам?
– В Испанию. А оттуда в Новый Свет.
– Дались тебе эти дали! А главное, зачем?
– Зачем? О, то не трудно понять. Месяц едва прошел с того дня, как меня официально признали царевичем, а я морды эти боярские уже видеть не могу. Добрую половину зарезать хочется. Ходишь, улыбаешься и втайне надеешься, что вот-вот кто споткнется и шею себе сломает или бревно ему какое на голову упадет.
– Вижу, – понимающе усмехнулся Борис, – человеколюбие в душе твоей не так сильно и изобильно, как должно доброму христианину.
– А с чего ему там появиться? Покинул темницу. Обрадовался. Вздохнул полной грудью. И что? С разбегу влетел в бочку с пауками! Ты-то – понятно, заложник ситуации. Была бы твоя воля – повесил меня на ближайшем суку, ибо угроза тебе и твоему сыну. Вольная или нет – не важно. Главное, что меня можно использовать как стяг, дабы бунтовать. Патриарха тоже можно понять – он заботится о покое державы. У тебя ведь только один сын. И если что с ним случится, будет смута сразу после того, как ты отойдешь в лучший мир. Все мы смертны и моложе с годами не становимся. Вот он и решил обеспечить запасного наследника. На всякий случай. Шуйские так еще прозрачнее. Мне уже девиц из своего рода подводили подходящих. Вроде и в шутку, но… – развел руками Дмитрий.
– Знаю, – кивнул Борис. – Но не понимаю, зачем ко мне пришел. Ведь уступи Шуйским, и они тебя охотно на престол посадят.
– А оно мне надо? – скривился Дмитрий. – Много ли монархов за последние сто лет умерли своей смертью в пределах Кремля? Бабку мою державную, Елену, Шуйские отравили. Отца – Романовы. Брата – ты. Не кривись. В том не виню, ибо знаю – блаженный он был. Да чего уж там, дурак полный. Твоей сестре можно только посочувствовать, ибо подвиг духовный совершила. А ведь ей не только с ним жить требовалось, но и постель делить, – поморщился Дмитрий. – И оно мне надо в таком дерьме плескаться? Тем более что вырос я на чужбине и здесь совсем чужой.
– А если дочь свою в жены предложу? – прищурившись, спросил Борис Федорович. – Шуйские от тебя отстанут, как и другие. Да и мне покоя больше, все же не чужой станешь.
– Тебе ее совсем не жалко? Да? Или злоключения отца моего ничему не научили? Сколько она проживет после брака? Год? Два? Мнится мне, что как понесет от меня, так последние месяцы ее жизни и начнутся. Ибо отравят.
– Ее еду всегда пробуют наперед.
– Слушай, ты как ребенок. Ну, пробуют? И что с того? И Ксения, и тот человек, что пробует ее еду, – взрослые и вполне здоровые люди. Им нужна одна порция яда для отравления. А у дочери твоей в чреве будет дите малое. Кроха совсем. Слабая и беззащитная. Ей яду нужно много меньше, чтобы умереть, не родившись. Мать и не заметит, как дите скончается. Добавит Ксении здоровья мертвый плод? Ой, не думаю. Обычно с такими бедами умирают. А если и выживают, то, как правило, остаются бесплодными. И что самое тошное, злодеи не только нагадят, но и бога бросятся поминать. Дескать, за грехи тяжкие наказание, ибо доказательств-то отравления не будет.
– Умеешь ты в тоску вогнать, – мрачно отметил царь.
– Боярская вольница, что саранча египетская. Оставляет после себя только смуту, разоренную державу да трупов великое множество. Отец не зря опричнину учинил. Одна беда – хотел как лучше, а получилось как всегда. Да и вообще, как я узнал, что Шуйские тут творили при малолетнем Иване Васильевиче, то искренне удивился его человеколюбию. Я бы весь род под корень срубил в назидание другим. Выжег каленым железом!
– Они Рюриковичи!
– Да и леший с ними, с такими Рюриковичами! Ради своих мелких интересов державу по миру пускают раз за разом. Вон – пока отец был юн, правили. И что? Чего-нибудь хорошего сделали? Одна мерзость от них! Теперь со мной партию разыгрывают, высунув язык от усердия. С такими Рюриковичами и врагов не надо. Сами все сгноят и разрушат.
– А ты, понимая все это, хочешь сбежать? Неужели не жалко трудов отцовских?
– Сбежать? Нет. Я хочу начать все на новом месте с чистого листа. Сам. Сейчас, – произнес Дмитрий и, встав, взял со стола царя большой чистый лист бумаги и английский грифель. Разумеется, не спрашивая. На что Борис повел бровью, но возражать не стал. – Да, бумага… так себе, – покачал Дмитрий головой. – Ну да ладно. Смотри…
И буквально минуты за две царевич набросал в общих чертах контурную карту мира. Всю. С Африкой, Азией, Австралией и обеими Америками.
– Вот здесь – мы. Это Русское царство. Это – Иберийский полуостров. Там три королевства: Испания, Португалия и Наварра. У первых двух – личная уния. Хоть земли по простору ощутимо меньше нашего, но сила там великая. Царство наше сомнут – даже не заметят. Там и горы с полезными рудами, и море с теплым влажным воздухом, и земля с хорошим урожаем, и многое иное. Но главное – они ближе всех к морскому пути в Новый Свет. Оттого и выгодами с него пользуются безмерными. Пока они делают только первые шаги. Снимают сливки. Но пройдет век, и их владения изрядно расширятся, окрепнут. Ибо никто пока что не сможет с ними равняться. Хотя кто сможет угадать, что через век станется? Может быть, сгниют Габсбурги заживо из-за страсти браки заключать с близкими родственниками. Проклятие королей, оно не дремлет и никому ничего не прощает. А падут Габсбурги, рассыплется и империя их. Сгорит в усобице и борьбе за наследство.
– Хм. А какая твоя с того польза?
– Вот, – указал Дмитрий на район Никарагуа. – Здесь удобнее всего оседлать торговый путь из Атлантики в Тихий океан. Поначалу поставить две крепости с портами и проложить дорогу между ними. Потом потихоньку выкопать канал и водить корабли.
– А почему не здесь? – ткнул Борис в район Панамского перешейка.
– Здесь узко, да, но еще и горы, да жуткие болота. Видимая легкость влечет за собой большие сложности. Вот. Так что наберу банду по пути в Испанию. Сяду на корабль в Новый Свет, поступив на службу к королю Испании, а дальше как повезет. Удача – дама капризная.
– Большие планы, – усмехнулся Борис, с явным интересом поглядывая на карту мира. Он видал несколько, но таких – ни разу. Кроме того, его удивила та уверенность, с которой царевич ее рисовал. Словно знал наверняка. Но откуда? Многие дальние страны были известны больше по сказкам, чем на деле.
– Главное не в том, что они большие. Главное – там я смогу превратиться из обычной пешки чьей-то игры в самостоятельную фигуру.
– Я так понимаю, что под моей рукой ходить ты не хочешь? Гордый?
– Дело не в гордости. Дело в доверии. Вот скажи – ты доверяешь мне? Я бы на твоем месте не доверял. А значит что? Правильно. Никакого стоящего дела не дашь. И что у нас в итоге получается? Я буду неприкаянным слоняться по Кремлю, старательно избегая попытки меня втянуть в бесконечную череду интриг. Рано или поздно мне это надоест. Признаться, уже надоело, но я пока держусь.
– Пугаешь?
– Тебя? Ты издеваешься? – усмехнулся Дмитрий.
– Хорошо, – после минутной игры в гляделки произнес царь, – а если я поручу тебе какое-нибудь дело? Тебя это устроит?
– Вопрос в том, какое дело и какова степень свободы. После плена я терпеть не могу, когда у меня над душой стоят.
– А что ты хочешь?
– Хочу я много, но не все царству по карману. Мореходный канал на краю света – не самая моя безумная идея. Вопрос нужно строить иначе. Что я могу? Что я знаю? Что могу полезного принести царству? Если дать мне то, в чем я не разбираюсь, – напортачу. Ни державе пользы, ни мне удовольствия. А его без успеха в деле не достигнуть. Если…
– Хорошо, пусть так, – перебил его Борис. – Что ты можешь и хочешь?
– Если брать те вещи, что можно делать, не уезжая в другие города… Ведь ты, я полагаю, меня из Москвы не отпустишь?
– Я бы отпустил, – ухмыльнулся царь, – в Холмогоры или еще куда подальше, но бояре не позволят. Ты нужен здесь. На виду у всех.
– Тогда ничего, кроме военного дела, не остается. Как показала Ливонская война, воинство Русского царства может гонять только диких татар. Столкновений с серьезными современными армиями оно не выдерживает. Обезлюдело царство не просто так. И это при том, что в Польше далеко не лучшие войска собрались. Разве что крылатые гусары хороши, но и те – не все. Уже добрые полвека на поле боя господствуют испанские терции. Их считают непобедимыми и несокрушимыми. Конечно, это преувеличение. Нет несокрушимых армий, но на текущий день это лучшее, что смогли придумать.
– Ты хочешь получить под свое командование войска? – усмехнулся царь.
– Я хочу получить возможность набрать охочих людей для формирования такой терции. Вооружить ее и подготовить к сражениям. А потом сдам, кому укажешь.
– И сколько тебе нужно воинских людей под начало?
– Около трех тысяч для строя и тысячу в обоз. Но тут есть особенности. Терции лучше набирать не из иноземцев, а из своих, местных. Немцев же брать только тех, что осели здесь, семьями вросли. Службу им нести не как стрельцам, а находясь на контракте и полном довольствии, дабы ничего не отвлекало от дел. Тут и жалованье, и кормление, и прочее. А на занятие своими делами – запрет. Сложностей будет много. Сразу все и не обговоришь.
– Четыре тысячи воинских людей, значит, под свое начало хочешь?
– Это полный состав. Много. Поэтому и говорю – не дашь мне столько, ибо не доверяешь. А если и дашь, то ограничишь в делах всемерно или в деньгах. В общем – пустое все это, – махнул Дмитрий рукой. – Зря только воздух сотрясаю. Пустишь в архивы?
– Чего?
– Все равно делать нечего. Хоть со старыми пергаментами повожусь. Попробую толком разобраться с родословной.
– Что-то ты прыгаешь с темы на тему… – покачал головой Борис.
– Я не могу сидеть без дела. Не привык. В плену у меня был каждый час занят делами. А тут, пока ты будешь выдумывать красивый отказ с правдивым объяснением, почему мне войско давать нельзя, я хоть чем-то займусь. Возня кропотливая. Времени должна много отнять.
– Хм, – хмыкнул царь. – Да разбирайся, коли хочешь. Может, что интересное и найдешь.
3 января 1604 года, Москва
Очередной приятный вечер за пыльными, полуистлевшими пергаментами был самым наглым образом прерван царским посыльным. Дескать, Борис Федорович желает пригласить царевича откушать вместе.
Удивился, конечно, обычно-то он так не поступал, держа определенную дистанцию. Но желает так желает. Мало ли? Может быть, решил таким образом сгладить впечатление от какого-нибудь дурного сообщения. Дмитрий немного подумал, пожал плечами, встал, привел себя в порядок и отправился в гости. Благо идти было недалеко.
Зашел. Поздоровался с царем. Перекинулся несколькими ничего не значащими фразами. И проследовал в соседнюю комнату, где был накрыт стол и ожидала царская семья в лице Марии Федоровны, а также сына Феди и дочери Ксении. Снова пришлось здороваться, проявляя уважение и воспитание.
Сели. Помолились.
Слуги сразу засуетились. Стали подносить блюда. Наливать в кубки. И вообще всячески проявлять услужливость.
– Удивлен? – спросил царь.
– Да. Раньше ты старался держать дистанцию напоказ. О том, что меня пригласил, уже сегодня все интересующиеся люди будут знать. Бояре так точно.
– Хм, – многозначительно усмехнулся Борис, давая понять, что на то и расчет. – Как продвигаются твои чтения пергаментов? Удалось что-то интересное узнать?
– И немало, – с улыбкой произнес Дмитрий. В свое время он увлекался этим вопросом, прочитал сотни книг, включая научные монографии и материалы археологических раскопок. Да и вообще – заморачивался изрядно. Поэтому в царских архивах искал только лишь доказательства той теории, что он придерживался ранее. – Мне, по всей видимости, удалось понять, откуда пришел Рюрик.
– Разве в этом есть какой-то секрет? – удивился Борис.
– В годы правления моего прадеда[32] была написана довольно красивая история о том, что Рюрик де происходил от одного из братьев императора Августа Римского. Вот только беда – у Гая Октавиана Августа никогда не было ни братьев, ни сыновей. А он сам стал императором только после того, как его усыновил Гай Юлий Цезарь. О том любой мало-мальски грамотный человек в Риме знает.
– То есть ты считаешь, что эта версия выдумка? – удивленно вскинул брови Годунов.
– Да. Чистой воды выдумка. Прабабка моя, Софья[33], слишком уж страстно желала чувствовать себя супругой Басилевса хоть в какой-то мере. Вот и натягивала сову на глобус как могла.
– Что, прости? – удивился царь.
– А, – отмахнулся Дмитрий, – одна из глупых присказок. Никак не могу от них отделаться – вечно на язык просятся. Главное в том, что Софья Палеолог целенаправленно работала над созданием образа преемственности Русского государства от Ромейской империи. Ее православной части. Не она первая, не она последняя. Но знаний, очевидно, не хватило. На Руси же, судя по всему, о том, как там жили в стародавние времена в Италии, ничего и не знали. Вот и приняли совершенно спокойно такой вздор. Я когда узнал впервые, опешил. Никак не мог поверить, что это все не шутка. В Европе образованные люди на такие родословные будут лишь улыбаться. Да, весьма модно подобным баловаться. Но если от монарха такое услышат, то посчитают хвастуном, который совершенно заврался. А оно нам нужно?
– И кем же он был на самом деле? – заинтересованно спросил царевич Федор.
– История там была весьма увлекательная, – произнес Дмитрий и отпил немного из кубка. – Разумеется, как и всегда, во главе угла стояли деньги и власть. Именно в этом порядке. Так вот. Примерно за сто лет до пришествия Рюрика викинги, известные в наших землях как варяги, основали в устье Волхова небольшой, но хорошо укрепленный город – Ладогу[34].
– Викинги? – вскинулся царь. – Но зачем?
– Как вам известно, практически триста лет эти люди истово и с выдумкой грабили побережье Британии и Франции. А иногда доходили до Испании и даже Италии. Но какой толк от церковного подсвечника для варвара? Вот викинги и везли все награбленное на продажу, чтобы обменять на более полезные им вещи. Скупщиками краденого, ну, то есть трофеев, охотно стали ромеи в Царьграде да персы на Каспии. Западом это все к ним не повезешь. Одно дело налетел и скрылся в тумане. И совсем другое дело торговый путь держать. Нет, они, конечно, ходили поначалу. Пытались. Но слишком многие желали в тех краях викингам смерти. Вот они и решили использовать менее удобный, но более безопасный восточный путь: через Днепр – на греков, через Волгу – на персов. Ладогу они поставили, чтобы оставлять в ней свои большие морские корабли. По рекам же на них ходить не сподручно. Пересаживались на речные суда и шли на юг.
– А Рюрик тут при чем?
– Он происходил из древнего данского рода конунгов – Скьёльдунг. Именно они первыми правили данами. Хм. В дни юности Рюрика Ютландией правил его дед Хальвдан, который поссорился с отцом Рюрика – Хеммингом. И тот, опасаясь за свою жизнь, был вынужден бежать в державу Карла Великого, дабы искать у него защиты. Сын после смерти отца дал вассальную клятву внуку Карла Великого Лотарю. Взамен тот наделил Рюрика достойными землями во Фризии. От покойного отца ему перешло владение Дорестад, от дяди – Харальда Кларка – Рюстринген. Причем, что интересно, Харальд был последним представителем мужской ветви Скьёльдунгов на престоле Ютландии, а Рюрик, соответственно, был законным наследником, ибо остался последним мужчиной в роду[35]. – Дмитрий сказал это максимально нейтральным голосом, но по едва заметной усмешке, проскользнувшей на лице Бориса, понял, аналогию тот смог провести сам, и вполне успешно.
– И почему Рюрик не занял престол Ютландии? – поинтересовался Федор.
– Потому что его дядю разбил Хорик и принял корону по праву сильного. Впрочем, Рюрик не отчаивался. Оседлав устья рек, выходящих к юго-восточному побережью Северного моря, начал грабить купцов. Ну, то есть взимать с них пошлины и торговые сборы со всем радением и прилежанием. А вырученные деньги использовал для укрепления своей дружины и строительства кораблей. И вот в один прекрасный момент появилась возможность отбить родной Хедебю. Он выступил и победил. Но воинская удача не пошла рука об руку с везением в жизни. Дела потребовали его покинуть Ютландию и вернуться во Фризию. А земли, что он с таким трудом отбил, оказались им утрачены за пару кампаний. Как и надежда на корону, ибо император не поддержал его, опасаясь усиления слишком деятельного конунга.
– Когда же он пришел на Русь? – поинтересовался царь.
– Вот тогда и пошел. Его старый друг и союзник в борьбе за Ютландию – ярл Альдейгьюборга, нынешней Ладоги – Хельг, которого мы называем Олег, попросил помощи. С юга, вдоль торговых путей, осуществляли натиск хазары, а также племена, стоявшие под их рукой. Все это затрудняло сбыт трофеев. Рюрик пришел со своей дружиной. Защитил Ладогу. Подчинил все окрестные племена, обложив их данью. И сел на берегу озера Ильмень, заложив там город для защиты торгового пути к грекам. Именно из того укрепленного поселения и вырос город, ныне известный вам как Новгород. Таким образом Рюрик, приняв вассальную клятву Олега и племенных вождей славян, чуди, мери, води и прочих, в одну кампанию сколотил себе собственную, новую корону.
– Погоди, – немного смутился царь. – Я не понимаю. Ведь Рюрик стал князем руссов, а ты их не назвал в числе покоренных им народов. Или так назывались те славяне? Или кто?
– Все очень просто, – улыбнулся Дмитрий. – Это название пошло от чухонцев, что первыми познакомились с викингами. Те, правда, говорили «руотси». Славяне же, приняв слово, переиначили его в «русь»[36]. Изначально слово означало «гребец» – так называли только членов команды варяжских кораблей. Позже, с укреплением власти Рюриковичей, так стали называть всех, кто служил князю, а далее и царю. Считай слуга государев. Притом совершенно не важно, какого он рода и племени, главное, чтобы верно служил. Ибо держава Рюрика изначально включала в себя и фризов, и данов, и свеев, и славян, и чудь, и водь, и многих других. Дальше же она только расширялась и насыщалась многообразием родов: булгары, половцы, мордва и прочее, прочее, прочее.
– Хм, – задумчиво произнес Борис. Ему весьма и весьма понравилась такая трактовка. Очень удобная для державного строительства. – Тогда Олег, выходит, тоже был князем Руси?
– Князем, то есть конунгом, был только Рюрик. Во-первых, он был древнего княжеского рода – последний из Скьёльдунгов. Во-вторых, пришел к Олегу уже владетельным графом, державшим под собой по меньшей мере Дорестад и Рюстринген. В-третьих, Олег был обычным ярлом, тихо сидевшим в своей крепости и носа за ее пределы не совавшим. Рюрик же, прибыв к нему на помощь, поступил так, как и должно конунгу. Привел под свою руку все окрестные племена, установив мир и порядок в округе. Правда, не успев толком закрепиться, Рюрик умер. Молодость его осталась далеко позади, а многие походы и сражения за наследие отцов здоровья не придают. Так в одночасье сложилась ситуация, при которой все его завоевания могли пойти прахом. Ведь на Ильмене осталась его дружина при малолетнем сыне – Игоре. Вряд ли они захотели бы ходить под ребенком. Дело спас тот самый Олег. Он выдал свою единственную дочь Ольгу за Игоря, став при юнце наставником и регентом. Это устроило и ладожских, и новгородских викингов. Они объединились и двинулись на юг. Дошли до Киева и выбили оттуда хазар. Так завершилось формирование Руси – древнего, еще варварского королевства, выстроенного вокруг одного из важнейших в Европе торговых путей.
– Да, – кивнул Борис, впечатленный. – Весьма занимательная история!
– Страсти в былые времена кипели ничуть не хуже, чем в наши дни. А главное – без всяких несуществующих братьев Кесаря и прочих волшебных выдумок. Да и чего стыдиться? Жизнь и судьба Рюрика достойна воспевания в романах и балладах. Тем более он был крещеный, когда шел к Ладоге…
– Крещеный?! – перебил его удивленным возгласом царь.
– Конечно. Не менее трех раз, – улыбнулся Дмитрий. – Когда ему остро требовались деньги, он шел к священникам и предлагал покреститься, если они заплатят. Платили. Он и крестился. Иногда, правда, не договаривались. Тогда он был вынужден скрепя сердце разграблять церковное имущество. За что и получил прозвище «Язва христианства». Ольга, кстати, тоже была крещеной задолго до поездки в Царьград.
– Как же так? – удивилась царица.
– История крещения Ольги в Царьграде – это обычная сказка, слово в слово повторяющая приключения царицы Савской. Выдумка времен прабабки, которая желала показать первенство греков в крещении Руси. На самом деле Ольгу окрестили еще юной девой, правда, по латинскому обряду. Другой вопрос, что позже она прониклась греческим благочестием. Да и что говорить? Ведь во времена молодости Владимира Святого в Киеве уже стоял небольшой латинский храм. Но Владимир все же, несмотря ни на что, выбрал греков, как и Ольга.
– Получается, – после довольно долгой паузы произнес царь, – что Владимир начал новую веху в истории Руси. По-настоящему окрестив варварское королевство после неудачи латинян.
– Крещение было очень важным, но все-таки не ключевым моментом в той новой вехе. Владимир стал расширять княжескую власть и подводить под свою руку племена, живущие вдоль торгового пути из варяг в греки. И не просто обкладывать их данью, а полноценно подчинять своей воле. В этом деле помог случай, перевернувший все. Что вы знаете о его матери? О Малуше?
– Ключница Ольги, – пожал плечами Федор. – Рабыня.
– Рабыня, с которой Ольга столько возилась? Времена были поганые. Князь мог иметь много жен и наложниц одновременно. Ну, позабавился. Ну, понесла одна из рабынь? И что с того? Сколько таких бастардов по свету бегает? А там натуральный скандал вышел…
– И что же там случилось? – впервые подала голос Ксения, что весь вечер спокойно и вдумчиво изучала Дмитрия. Он же только сейчас позволил себе ее пристально рассмотреть.
Среднего для тех лет роста молодая женщина была далеко не грацильной комплекции. Такая крепко сбитая барышня с избыточной барочной пухлостью. Густые и длинные прямые волосы были черны до удивления. К ним в дополнение шли такие же угольно-черные, но живые, выразительные и очень внимательные глаза. Лицо в целом не отличалось какой-то особой красотой, но, если бы не слишком густые, практически сросшиеся брови, было бы приятно[37].
Современники называли ее одной из самых красивых женщин своего времени. Но для Дмитрия это было не так. Барочные красавицы не представляли для него «гастрономического» интереса. Кроме того, взглянув на нее, он вспомнил фото из гарема последнего шаха Персии. Да, ей до тех прелестниц нужно было еще расти и расти. Но отделаться от этих жутковатых ассоциаций Дмитрию оказалось не просто. Прежде всего из-за чрезвычайно пышных бровей. Да чего уж там? Практически моноброви.
Ситуацию немного спасало только то, что для Руси начала XVII века она была прекрасно образована. Чтение, письмо, счет, риторика, стихосложение, пение, игра на лютне, рукоделие. Да еще языки. На фоне большинства девочек-аристократок она выделялась словно профессор перед студентами. Но внешность ее Дмитрия угнетала. Особенно из-за того, что, скорее всего, придется в будущем взять в жены. И ведь не объяснишь. И не поймут. Все вокруг считают ее эталоном красивой женщины…
– Все довольно просто и лежит на поверхности, – продолжил после небольшой паузы царевич. – Древлянский князь Мал убил князя Игоря. Княгиня Ольга отомстила за мужа по обычаю кровной мести. А потом, чтобы держать древлян в повиновении, взяла семью Мала в заложники. Малуша как раз и была дочерью Мала, которую Ольга держала в особом унижении, словно рабу. Брат же ее, Добрыня, попал в дружину Святослава. Очень уж славной была его воинская доблесть. Скорее всего, именно он и надоумил князя взять второй женой Малушу, дабы та родила ему сына, примирив русичей с древлянами.
– Действительно, – произнес пораженный Борис, – какие острые истории. Ты ведешь записи своих трудов? Было бы крайне скверно, если бы твои изыскания пропали. На Руси ничем подобным никто ранее не занимался. А зря! Мы столько удивительного забываем!
– Да. Но, к сожалению, они далеки от завершения. Архивы наши скудны. А взять иные свидетельства неоткуда. Те же слова, что в Ксантенских анналах записаны, я просто помню, ибо читал список как-то. Нужно по городам да монастырям собрать пергаменты древние. От латинян попробовать чего-нибудь добиться. Записи попросить старых данов, повествующих о доме Скьёльдунгов. Греков потревожить, дабы списки трудов древних сделали. Тогда, может, все и прояснится в цвете и деталях. Сейчас же только тусклые наброски. Нужны годы серьезного труда. Полагаю, что надобно начинать с того, что по монастырям древним ехать да выколачивать с них старые пергаменты для списков.
– Хм… – немного нахмурился царь. – Это обождет.
– Что-то случилось?
– Я решил удовлетворить твою просьбу о создании терции.
– О! – оживился Дмитрий.
– Но с одним условием. Рядом с тобой будет Федор[38], которого ты станешь учить, разъясняя все.
– Насколько свободно я смогу действовать? Мне нужно будет заказывать вооружение, доспехи, платье, обувь и прочее имущество. Там много сложностей, и решать их нужно будет быстро.
– Я приставлю к тебе дьяка.
– Бить его можно?
– Как сочтешь нужным.
Трапеза завершилась довольно быстро. Дмитрий откланялся и отправился в свои покои. Пока один. Но уже с будущего дня Федор должен был стать чуть ли не тенью царевича.
1 мая 1604 года, Москва
Дмитрий тихо паниковал и ужаленным кабанчиком носился по всему городу. Ему казалось, что затягивает порученное дело и ничего ровным счетом не успевает. Хотя аборигенам, привыкшим жить в этой эпохе, думалось совсем иное. Иной раз даже поговаривали, будто сын Ивана Васильевича какое-то слово тайное знает, чтобы быть одновременно в разных местах.
Вот рыбак идет на лодке, спускаясь по Яузе к Москве-реке. Смотрит – чуть севернее немецкой слободы[39] царевич со свитой мелькает. Осматривает то, как идут работы по возведению казарм и хозяйственных построек для размещения нового полка. Чуть отвлекся. Задумался. Смотрит – тот же самый царевич уже в мастеровых рядах мелькает сильно южнее. Ругается вновь и вновь с недостаточно расторопными кузнецами да прочими ремесленниками. Чуть позже на торговом ряду слышит, что царевича видели в поле, что к западу от города. Там, где идут ежедневные упражнения с новобранцами. Строевые занятия и диковина – физическая подготовка с полосой препятствий, полевым стадионом и прочими ухищрениями. Споры о том, где сейчас находится Дмитрий, стали для москвичей обычным делом. Казалось, что был он везде. Им казалось. Ибо привыкший к темпу XXI века царевич даже ленился настолько интенсивно, что мог вспотеть от безделья, ощущая, что не успевает толком отдохнуть.
Окружавшие Дмитрия люди выли. Натурально. В голос.
Нужна раскачка? На! Прямо под жопу!
И при всем при этом, несмотря на бешеную по местным меркам активность, он находил время для визитов вежливости, посиделок с царем и бумажной работы…
Борис Федорович стоял на крыльце и созерцал занятия по фехтованию, к которым подключился не только его сын Федор, но и с десятка два охочих из числа стрелецких начальных людей да поместных дворян.
– Ты прочел его работу? – спросил царь стоявшего рядом патриарха.
– «Русь изначальная»… – медленно произнес тот. – Прочел. И перечел. И еще раз. Уже пятый раз читаю и думаю. Он так писал дивно. Его слог прост, быстр, точен и язвителен. Столько острот и шуток. А ведь пишет о государях! Не понимаю…
– А что, он другой? Иной раз такое скажет, что хоть стой, хоть падай. И ведь всегда в точку.
– Да, – кивнул патриарх. – Отец его Иван Васильевич тем же отличался. Только к его чести был набожен весьма и человеколюбив. Зря никого не обижал.
– Так этот тоже…
– То руками. А словами? Иной раз и обидеться хочется, а понимаешь – не за что. Ведь прав собака рыжая, прав. Но все равно – больно от тех слов. Мнится, он за грехи тяжкие нам даден, дабы осознать их и раскаяться смогли при жизни.
– Куда уж больше? – раздраженно фыркнул Борис.
– И да, в книге той, что он написал, смысла намного больше, чем лежит на поверхности…
– О себе писал?
– Того не ведаю. Но намеков достаточно. Он явно связывает себя духовно с Рюриком. Мне кажется, что ему хочется повторить путь далекого предка. Сколотить дружину. Побороться за престол. И отбыть за море – новую корону создавать. Мы уже даже знаем – куда. Оттого и Шуйских за Рюриковичей не держит. Ему приятно считать себя последним в роду.
– Бунт поднимет?
– Не думаю, – покачал головой патриарх. – Он убежден в том, что если даже захватит власть, то потеряет ее. Я говорил с ним об этом несколько раз. Причем каждый раз он рисует ужасы одни страшнее других. Его неверие в людей поражает.
– Поэтому и Ксению в жены брать не хочет?
– Да. Он себя ничем связывать не хочет. Вон – чуть ли не силком признался в том, что сын Ивана Васильевича. Дмитрий чувствует себя у нас чужим. Это хорошо видно.
– Так он вырос на чужбине! – возразил царь. – Да притом без детства и семейного тепла. Как еще он себя должен чувствовать?
– Я не знаю… – покачал головой патриарх.
– По городу вновь поползли слухи, – хмуро бросил Борис.
– Слышал.
– Очень опасные слухи! Они подталкивают меня на убийство Дмитрия. Но это конец! Кто бы его сейчас ни убил – подумают на меня. И люд восстанет. Судя по всему, к этому и ведут.
– Я же говорю – слышал!
– Вот и поговори с ним! Это кровь и смута. Кто-то готовит страшные дела. Я… – начал говорить Борис и замялся. – Я готов назначить его моим наследником, если он возьмет в жены дочь. Напомни ему истории с дочерями Олега и Мала. Не все так плохо.
– А твой сын?
– Если ветка Дмитрия прервется, то сын или его потомки станут следующими в наследовании. Отодвинем Шуйских в сторону. Он же их ненавидит. Разве не обрадуется? А Федя… он поймет и простит. Ведь враги хотят убить нас всех. И его, и сестру, и мать. Я объясню ему. Ты же Дмитрия постарайся уломать.
– Не знаю, – покачал головой патриарх. – Я попробую, но его душа для меня потемки.
– Чую, это Шуйские воду баламутят. Они любят и умеют. Они опасны. Нужно спешить.
3 мая 1604 года, Москва
Патриарх не успел.
Пока он телился и собирался с мыслями в лучших традициях эпохи, на Дмитрия совершили покушение…
Уже вполне привычно – на выходе из лавки.
– Бей! – раздался знакомый скрежещущий голос, которым кто-то из казаков переговаривался из-за забора возле подворья Московской компании.
Дмитрий отреагировал рефлекторно. Сначала дернулся в сторону, заваливаясь за большую бочку. Потом услышал выстрелы. И только потом подумал. Почему? Леший его знает. Жизнь в этой эпохе его стремительно меняла.
Били откуда-то с крыши.
Секунда. Вторая. Третья.
Царевич рывком выскочил из-за бочки.
Бах! Бах!
Ударили в стену лавки две пули.
Выхватил нарезной пуффер. Разворот. И…
Он встретился взглядом с казаком, что возвышался над крышей дома, стоявшего напротив выхода из лавки. Между Дмитрием и казаком было метров двадцать от силы. Сухое, обветренное лицо с загрубевшей кожей и грубой седой щетиной. Пронзительные голубые глаза. Плотно сжатые губы.
В руках казака была фитильная пищаль, изготовленная к бою и наведенная на Дмитрия. С такого расстояния опытный стрелок и из столь доисторического карамультука не промахнется. Царевич же держал нарезной пуффер – легкий пистолет с колесцовым замком.
Эскорт Дмитрия частью был убит, частью ранен. Казаки явно поначалу ударили мушкетонами, зачистив площадку крупной картечью. Чтобы разом вывести из боя всех, кто мог помешать делу.
Царевич улыбнулся.
«Вот теперь точно конец, – пронеслось у него в голове. – Этого пристрелю, так те перезарядятся и добьют. Не уйти. Не победить. Не выжить».
– Снова бежать по лезвию бритвы? – громко произнес Дмитрий, шагнув вперед. – Словно загнанный зверь, не считая потерь, и вновь рисковать собой? Может, лучше лежать тенью забытой на горячем песке, от страстей вдалеке, где царят тишина и вечный покой?
– Что? – удивленно переспросил сдавленным голосом перепуганный владелец лавки.
– Пусть пророчит мне ветер северный беду! – повысив голос, продолжил Дмитрий, сделав еще один шаг вперед. – Я пройду и через это, но себе не изменю! Ветер, бей сильнее! Раздувай огонь в крови! Дух мятежный, непокорный, дай мне знать, что впереди! Чтобы жить вопреки![40]
Дмитрий сделал еще шаг. Замолчал. И, демонстративно отведя пуффер чуть в сторону, нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел. Пуля ушла в деревянную балку, выбив щепу. Казак даже бровью не повел. Видно, что обстрелянный.
– Давай! – крикнул Дмитрий с улыбкой. – Я давно уже должен умереть. Исправь эту оплошность мирозданья!
Парень, разумеется, имел в виду то, что вообще удивительно, как он выжил. В первые же дни его должны были убить и ограбить. А так – год уже минул. А это много, очень много. Казак же, как и все на улице, что слышали слова Дмитрия, подумали о том, что тогда, в 1591 году, он должен был умереть от рук убийц.
Секунд десять прошло.
Царевич стоял открыто, разведя руки в стороны. Он улыбался и с каким-то озорным вызовом смотрел противнику в глаза.
Ствол пищали дрогнул, чуть ушел вниз, и казак выжал спусковой крючок.
Бах!
Пуля ударила в землю в шаге от Дмитрия. Царевич даже не вздрогнул. Лишь скосился с некоторым сожалением вниз, словно не по душе ему пришлось, что пуля не в него ударила.
– Шо, убил? – раздалось с противоположного ската крыши.
– Ни, – проскрежетал в ответ тот казак, что целил из пищали в Дмитрия.
– А шо так?
– Так куля не бере… – произнес казак и криво улыбнулся, не сводя глаз с Дмитрия.
– Шо?! – воскликнул кто-то с той стороны, и над крышей появилось несколько чубатых голов. Глянули удивленными глазами, да шустро «растворились в тумане», повинуясь приказу главного.
А Дмитрий начал оказывать первую помощь раненым. Помощник в этих делах из него был невеликий, но хоть как-то себя занять требовалось. Ибо его начало отпускать… и потряхивать.
«Может, меня так брак с Ксенией пугает? – подумал он, пытаясь хоть как-то проанализировать свои поступки. – Ну, не красавица. Совсем. Ну и ничего страшного. Любовниц-то никто не запрещает иметь… Да и отравят ее быстро. Под пули-то на кой бес полез? Вот, блин, я дурень…»
4 мая 1604 года, Москва
Взъерошенный Дмитрий прибыл в Кремль и в весьма подавленном настроении, отправился к себе. Кто-то уже пустил слух о том, что его убили, поэтому пришлось лично разгонять толпу, устремившуюся к Кремлю. Там уже ворота закрыли и готовились то ли к осаде, то ли черт знает к чему. Он даже слегка охрип, когда кричал, уверяя людей, что убийцы и пустили слух, чтобы честных христиан на богопротивное дело подбить, а самим под шумок зло какое сотворить. Ну и так далее, и тому подобное.
Послушали.
Разошлись.
Поговаривают, что еще и зачинщиков побили. Но Дмитрия это мало волновало. Те знали, на что шли. В таких делах и убить могут.
Царь лично встретил царевича, будучи сильно взволнованным.
– Бунтовщики пошли обедать, – буркнул Дима и направился к себе. Это нападение выбило парня из колеи. Требовалось отдохнуть. Побыть в тишине. Подумать. Ну и напиться в хлам, хотя для него такие методы самолечения были обычно не характерны. Нет, конечно, очень удобно. Взял несколько бутылок водки, и ты уже заядлый психотерапевт. Одна беда – не от всего и не всегда помогает. Да и водку он не любил…
В тот день больше ни царь, ни прочие его не дергали, как тот и просил. Однако наутро пришел патриарх. С первыми петухами. Ну а что? Формально-то просьба выполнена. Да и поговорить стоило. Больше тянуть и откладывать он попросту не мог. Боялся. Особенно на фоне того, что ему рассказали про то покушение. Да и слухи по Москве снова ходили один чудней другого.
– Иди к черту! – буркнул Дмитрий, увидев на пороге комнаты Иова. – Никого не хочу видеть!
– Нам нужно поговорить.
– Я пьян, – нахмурился царевич, вставая. – О чем можно говорить с пьяным?
– Не так ты и пьян, – возразил патриарх.
– Ну, так получилось… – виновато пожал плечами Дима. – Пил я всю ночь. Не берет. Только до ветра бегаю.
– Царевич, это очень важно!
– Что, опять бунт? Как вы меня уже достали… Ничего не хочу. Ни терцию, ни книгу.
– Борис Федорович предлагает назначить тебя наследником, если ты возьмешь Ксению в жены.
– Да что ты говоришь!
– Да, – торжественно кивнул патриарх, пропустив мимо ушей ерничество.
– Поверь, ты не знаешь, что желаешь, – с нервным смехом произнес Дмитрий.
– Почему? – удивился Иов.
– Ты хоть понимаешь, что происходит? Старый пень! Вы с Борисом только дырки затыкаете в рассохшихся досках! А корабль державы хлебает воду то одним бортом, то другим. Эх!
Он развернулся, в два шага достиг полки и взял лютню. В интернате его заставляли заниматься музыкой, считая, что это развивает умственные способности. Вот он гитару и мучил почти десять лет кряду… Лютня, конечно, не гитара, но развлечений в эти времена немного. Вот и осваивал потихоньку, стараясь порадовать себя «островками» старой жизни. Заодно и лютню правил, стараясь придать ей более подходящее звучание.
– Садись, старик, – бросил он патриарху. – А то упадешь!
Тот послушно сел.
Дмитрий же глотнул еще вина и с ходу, без подготовки, начал играть. Благо, что инструмент был настроен.
– Спит монастырь, дремлет село. Мошки бьются о стекло. Звезды светят и луна. А в округе тишина. Мертвые с косами вдоль дорог стоят! Дело рук красных дьяволят! Мертвые с косами сбросили царя! Занималась алая, занималась алая! Занималась алая, эх! Заря, заря, заря, алая заря! Заря, заря, заря, алая заря![41]
Потом отбросил лютню так, что та ударилась о стенку, дринькнув, чуть не разбилась.
– Все сгнило к чертям! – закричал на патриарха Дмитрий. – Понимаешь? Сгнило! Вам покой нужен?! Хотите этим браком успокоить людей? Да им всем насрать! Простому люду жрать нечего! А у бояр жиром уже рассудок затек! На что вы надеетесь?! Вся соль! Весь фундамент державы сгнил к чертовой матери! Хотите дать мне венец царский? Ха! Да я половину бояр на кол посажу в тот же день! Ибо голову рубить этой мерзости – только руки марать! Ненавижу! Понимаешь? НЕНАВИЖУ! Или вам с Борисом этого хочется? Да… наверное, этого и хочется… – как-то резко остыл царевич и осунулся.
– Боль уйдет, – тихо произнес патриарх. – И ты успокоишься. Что решил так переждать и перетерпеть, молодец. Не нужно сгоряча глупостей делать да резкие слова говорить.
– Глупостей? О да! Одну глупость я уже сделал. Надо было сразу же уезжать, как понял, что залез в чужие проблемы. Но ведь нет! Остался. А, – махнул он обреченно рукой.
– Это не чужие проблемы, – очень терпеливо произнес Иов.
– Теперь-то да, – буркнул Дима и отвернулся от собеседника, уставившись на низкий потолок, по которому осторожно полз паук. Очень символично так…
– Так ты согласен взять Ксению в жены?
– Ты меня не понял? – повел бровью Дмитрий. – Если вы наденете на меня венец, то я утоплю Русь в крови! Возможно. Я буду пытаться сдерживаться. Но… не уверен. Я слаб. Я не готов. И не думаю, что смогу когда-то подготовиться к этому. Ты ведь знаешь, что я ремесленников и торговых гостей время от времени избиваю нещадно? Знаешь. Конечно, знаешь. Твои люди за мной по пятам ходят. Не кривись. Их только слепой баран сможет пропустить. Бездельники! Но да не о том. Ты представляешь, заказал сапоги для солдат. А торговый гость не только затянул поставку, так еще и сшил у кого-то их черт-те как! Руками разорвать можно! Только вдумайся! Солдаты его мошну и жизнь защищать станут, а он, дерьмо собачье, им даже сапоги сшить по-человечески не может!
– Слышал о том, – кивнул патриарх. – Говорят, ты заставил того торгового гостя сожрать пару.
– Наветы, – отмахнулся Дмитрий. – Две пары. А потом меня едва уговорили не запихивать ему в зад весь оставшийся брак. Боюсь, что он и первую дюжину не выдержал бы. Ты понимаешь, что будет, если я стану царем? Да они все взвоют от меня! Года не пройдет, как взбунтуются и убьют. И станет только хуже. Ибо все толковое, что я постараюсь внедрить, обрекут на забвение. Как там? А! Назло бабушке уши отморожу. Ну или как-то так.
– Так, может, они только того и ждут, чтобы кто-то прижал бояр?
– Ха! Ждут. Люди всегда ждут, чтобы кто-то решил их проблемы. Желательно без их участия. Чтобы манна небесная просыпалась. Никто не хочет сам трудиться. Никто не хочет сам к порядку призываться. Когда других гоняют – многим приятно. Но я же не только бояр стану гонять. Тут дел столько, что за триста лет каторжного труда не управиться. Ни дорог нет, ни мостов, ни производств, ни учебных заведений. Ничего. Дикое поле с домиками.
– Ты бы осторожнее с учебой, сын мой. Она полезна. Но вместе с ней приходит и ересь.
– Отче, ересь – не беда.
– Что?! – взвился патриарх.
– Если духовный наставник годный, то как родится эта скверна, так и помрет. А вот то, что Русское царство решительно отстало от развитых стран Западной Европы, – это да. Это беда. Страшная беда. Отсюда кого вы видите? Только ясновельможный балаган! Но даже паны, кои промеж себя даже корюшку протухшую поделить не могут, и те сильнее нас. У них годная кавалерия – те самые крылатые гусары. Да и c промышленностью ситуация всяко лучше.
– Но мы их били в бою!
– И еще не раз разобьем! Ибо скоморохи припадочные! Нет в них порядка промеж себя. С того и сгинут рано или поздно. Но речь о том, что, слава богу, мы отделены этими ляхами от основных театров военных действий в Европе. Да и османы далеко. Столкнись наши воинства с французскими или испанскими войсками – раскатали бы в тонкий блин! Даже не сильно вспотев! Еще так промедлим с образованием – вообще потеряем лицо перед соседями. Или ты не знаешь, отче, что англичане отрекомендовали Елизавете нас как одно из княжеств Индии. Дикие, непонятные, чужие. Чуть ли не по елкам прыгаем да звериным обычаем живем. Мы отстали! Мы серьезно отстали! И Ливонская война это прекрасно показала. Но в одном ты прав, отче. Чем больше знаешь, тем сильнее плодятся тревожные думы. Если же твой разум чист и пуст, как у лягушки, то тебя и лопушок радует. Счастье – удел дураков. Вот он, смертный грех во всей красе. Отрыжка яблока познанья.
– Я подумаю над твоими словами, – очень серьезно произнес Иов. – Но что передать Борису? Он ждет и надеется. Я согласен, что это все временные меры. Но сейчас и год продержаться – уже неплохо.
– Что передать мой король? – постарался спародировать известную сценку из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию». – Мой пламенный привет! Нет? Ну хорошо. Я соглашусь. Но при выполнении двух условий.
– Слушаю.
– Первое. Ты, отче, даешь согласие на открытие в Москве Академии, где обучались бы охочие люди языкам, богословию, литературе, философии, истории, медицине и точным наукам. Да, отче. Не хмурься. То, что ты от меня просишь, будет мне поперек… хм… в общем, не хочу я этого. И мне нужна хоть какая-то причина, чтобы держаться своих обязательств. Второе. Борис отправляет Шуйских в посольства. Пусть сам решает, кого, куда и как, но до тех пор, пока посольства в Мадрид и Париж не отчалят от причала балтийских портов, я не хочу ничего даже слышать о помолвке и венчании. А лучше еще в Венецию кого отправить, в Швецию и еще куда. Сбыть всех Шуйских с глаз долой. Желательно с женами и детьми. Чтобы духу их мерзопакостного не осталось. Ты понял мои условия, отче?
– Понял, – мрачно произнес патриарх. – Ты жаден до запросов.
– Поверь – я очень скромен. С тем купцом, что сожрал поставленные им дрянные сапоги, вы даже рядом не стояли. Я уважаю вас и не прошу слишком многого.
7 мая 1604 года, Москва
– Не потревожим? – поинтересовался Борис Федорович, входя в комнату к царевичу. Тот разобрал свой рейтпистоль и, обложившись листами бумаги, чем-то занимался.
После того инцидента у Кремля, когда царевич мог одним словом обратить бунтующую толпу на штурм, Борис стал относиться к нему крайне хорошо. Ведь тот мог просто протянуть руку и взять царский венец. Вместо этого он приложил немало усилий для подавления бунта и успокоения толпы. Да, резковат и грубоват. Да, его слова часто язвят более клинков. Но он делом доказал свою верность.
– Вы что-то хотели? – не отрываясь, спросил царевич.
– Чем это ты так занят? Пистоль разобрал. Малюешь чего-то? – произнес патриарх, приблизившись к столу.
– Это греховные последствия того самого ученья, за которое ты так ратовал, отче.
– Я? – удивился Иов и тут же усмехнулся, поняв, что Дмитрий шутит. – А, ну да, ну да. И все же.
– Пищали наши с фитильными запалами никуда не годятся. Да, по всей Европе они в почете. Но лишь потому, что ключной запал, именуемый также колесцовым замком, безнадежно дорог. Его дороговизна связана с тем, что делается он мастерами самой высокой пробы, ценящих свой труд весьма на должном уровне. Таких мастеров немного, и заказами они всегда завалены на годы вперед… – сказал Дмитрий и немного отвлекся, промеряя деталь.
– И что с того? – поинтересовался Борис.
– А? Да ничего. Нам не нужны те мастера. Их мало, они дороги и заняты. Я хочу сделать так, чтобы запалы ключные нам делали подмастерья, коих много и труд их дешев.
– Но как? – воскликнули патриарх с царем чуть ли не хором.
– Очень просто. Каждая отдельная деталь в этом запале никакой особой сложности не имеет. Ее спокойно выполнит и подмастерье невысокой искусности. Вот я и решил – каждому отдельному такому работнику доверить выполнение одной детали. По чертежу. Вот, – продемонстрировал Дмитрий лист бумаги, где в классических трех проекциях красовалась зарисовка с размерами и легендой. – Для измерения я приложу вот эту палочку с насечками. А принимать работу станем со всем радением по лекалу и обмеру. Если же где прочность изучить нужно, то и ее. Такой мастеровой быстро набьет руку на одной и той же детали. И вскоре сможет ее делать не хуже знатного мастера. Нам же останется только собрать из этих отдельных деталей запал. Что тоже не великая сложность. Мало того, в случае поломки у нас будут запасные части, прекрасно подходящие для замены. То есть вышедший из строя запал можно будет в поле приводить в порядок.
– Хм… – задумчиво потер подборок царь. – А получится?
– Безусловно. Причем часть деталей можно у наших мастеровых заказать. Часть где-нибудь в Дании и Померании разместить. Что-то у шведов. Что-то у испанцев с французами. И так далее. Возни в таком случае больше, но когда речь идет о тысячах ключных запалов, это все более чем оправданно. По моим самым скромным прикидкам, при таком подходе они станут нам раз в пять дешевле обычного. Лучше бы, конечно, все заказывать у наших ремесленников, но, боюсь, добрые пружины да огнива они не сделают. А мне с этим всем возиться нет времени.
– А ты можешь? – прищурившись, поинтересовался царь.
– Кто знает? – пожал плечами Дмитрий, откидываясь на спинку неудобного резного кресла и потирая виски. – Освещение жуткое. Последнее зрение оставить можно. М-да. Что же до пружин и прочего, то да. Я лекции слушал. Много читал по этим делам. Знаю, как выплавлять персидский уклад и прочее. Но только на словах. Сам своими руками никогда не делал. А значит – требуется проверять. Ибо знание без практики – пустые словеса. А это время. Возможно, много времени. Потому что практически всего, что потребно для опытов, у нас нет. Как прикажете мерить температуру раскаленного металла? К примеру. Пальцем тыкать? Можно по цвету каления, но там очень большие шаги. Впрочем, это все вздор. Нам явно не до того. Пока, полагаю, вот этим приемом обойдемся.
– Да, – нехотя кивнул царь, соглашаясь. – Но мы к тебе по другому делу.
– Из-за посольств?
– Уже знаешь?
– Я как протрезвел, сразу понял, что хватил лишку. Казна у нас на ладан дышит. Ей столько посольств не потянуть. Да и бояре не позволят всех Шуйских из страны выслать.
– Хорошо, что ты это понимаешь, – улыбнувшись, произнес патриарх.
– Думаю, нужно, чтобы ты, отче, выступил на собрании Думы, ратуя за открытие Академии. Дабы еретикам католическим ничем не уступать. Да-да, отче. Именно ты. Иначе не поверят. Так вот. А под это дело и организовать одно Большое посольство, которое должно возглавить самым уважаемым и знатным боярином. Уверен, что Василий Иванович Шуйский не откажется. Не посмеет. Ведь тогда получается, что он не самый уважаемый и знатный. Перед людьми признать этого он не решится, даже если поймет, что его попросту высылают из страны под благовидным предлогом.
– Пожалуй, что это твое предложение можно претворить в жизнь, – отметил Борис.
– Правда, останется мой тезка – Дмитрий Иванович. Он весьма деятелен и горделив. Может многое.
– Он не посмеет, – отмахнулся царь. – Без брата не рискнет.
– Как знаешь, – пожал плечами Дмитрий. – По задачам, что посольству надлежит решить, уже все прояснилось?
– Там ничего особенно хитрого нет. Нанять наставников в Академию да предложить Испанской короне торговлю лесом, пенькой и варом напрямую. Чтобы сами вывозили. Или ты что надумал?
– Есть мысли, – согласился Дмитрий. – При перевозке леса в Испанию мороки намного больше, чем при строительстве кораблей на местах. Мы можем выделить испанцам землю, например, под Орешком или возле Ладоги. Там они поставят верфь да, завезя инструменты и мастеров, развернут дело. Простые рабочие руки в Испании намного дороже, чем у нас. Посему корабли, построенные у нас, станут выгоднее для Испанской короны. Ну и нам польза великая – современное судостроение на нашей земле. Это первое. Второе. Для литья пушек надобно много угля. Лесов в Испании немного, а в наших северных краях – изрядно. Сам уголь везти мало выгоды. Поэтому мы можем предложить поставить испанцам в Новгороде литейную мастерскую и для своих новых кораблей там пушки лить. Уголь наш. Рабочие наши. Бронза и мастера их. В итоге все в выгоде. Наши люди денег заработать могут и дельному мастерству научиться. А они получают дешевые корабли.
– Ну, не знаю… – медленно и как-то нараспев произнес царь. – Ты говорил, что они богаты. Зачем им такая морока?
– Богаты – не значит, что не испытывают нехватки денег. Испанский королевский двор утопает в роскоши. Эта безудержная роскошь, воровство чиновников да английское пиратство наносят им чудовищный ущерб. Я уверен, что правительство Филиппа III Габсбурга может заинтересоваться возможностью сильно сэкономить на флоте, не потеряв в числе кораблей.
– Ну… хорошо, – кивнул Борис. – Мы попробуем. Это все?
– Еще, я полагаю, мы могли бы предложить им меха. В Мадриде не холодно, но мех неизменное украшение благородных людей. Что во Франции, что в Испании его ценят и любят. Это должно бы повысить наши доходы от продажи мехов. Кроме того, полагаю, что, кроме найма наставников, было бы недурно закупить книг по наукам. Богословие, понятно, нас католическое мало волнует, – поспешно добавил Дмитрий, видя, что патриарх пытается что-то сказать. – А вот все остальное – вполне. Московский печатный двор надобно расширять и совершенствовать. Конечно, главными книгами мы, как честные христиане, станем печатать Евангелие, молитвословы и жития. Но и учебные пособия с научными трудами не следует забывать. Также увлекательные романы недурно было бы к ним добавить. Привлечение к чтению – важнейшее дело в повышении грамотности народа. Не считая того, что на этих книгах мы сможем еще и заработать. Но главное – посольству не должно болтать обо всем голландцам. Они вряд ли обрадуются торговым делам с Испанией. Это ведь бьет по их карману. Пусть для всех вокруг станет нашей главной целью – набрать наставников для Академии и книг купить. А все остальное – тайно. Тем более что открытых поставок леса, пеньки и вара можно и вовсе избежать при строительстве кораблей у нас. Что, в свою очередь, убережет важный для нас торговый путь от пиратов. Какой им резон нападать на военные галеоны?
– Ну и запросы у тебя, – покачал головой царь. – Ну и размах…
– Я, как всегда, скромен без меры, – смиренно произнес Дмитрий.
Борис Федорович усмехнулся. И вновь переключился на то, чем в настоящий момент занимался Дмитрий. Эта затея с ключным запалом его весьма увлекла. Он взял первую попавшуюся деталь запала и стал внимательно изучать, пытаясь понять – что же в ней может быть сложного? И чем больше смотрел, тем больше понимал – ничего. Любому кузнецу поручить можно. Ну, кроме совсем безруких. Взял другую. Аналогично. Листы же бумаги с рисунками, что он посмотрел, были сделаны так толково, что даже он все прекрасно и исчерпывающе понимал…
– Ты еще долго будешь их обмерять да малевать?
– День-два. Света мало. Быстро устаю.
– А эти, описанные, уже можно начинать выделывать?
– Разумеется.
– Хорошо, – многозначительно кивнул Борис и, пожелав успехов в благом труде, покинул Дмитрия. Следом за ним ушел и патриарх, не желая отвлекать царевича. Тем более что в его голове крутились мысли о включении в посольства нескольких священников. Чтобы присматривали за делами. Да и намек, брошенный Дмитрием, он уловил очень хорошо. Как раз труды католического богословия закупить требовалось в обязательном порядке. Нужно было понимать, что у них там происходит.
19 августа 1604 года, Москва
Терция потихоньку обретала внятный вид.
Сам Дмитрий никогда не служил в армии. Но несколько лет, проведенных в коллективе, где бывших военных было с избытком, наполнили его голову отрывочными знаниями. Поэтому с горем пополам курс молодого бойца, которого в те годы не существовало даже в проекте, он организовать смог. Ну и постоянные консультации с местными командирами, водившими войска не одну кампанию, тоже сильно помогли делу.
Стрелки с пищалями фитильными да копейщики с пиками длинными. Даже егеря были хоть и совсем чуть-чуть, зато натурально со штуцерами. Их Дмитрий решил применять взамен мушкетеров – бить тяжелых всадников в добрых доспехах. Плюс вредить прицельным огнем. Плюс таки соорудил гренадерскую роту, которую вооружил мушкетонами картечными[42], ручными мортирами да гранатами чугунными, малыми. У всех помимо всего прочего еще и сабли. Хотел шпаги, но их тупо не было, и изготовить не успевали. Да и кому учить? Дмитрий лично занимался с десятком охочих из мелкопоместных дворян, чтобы в будущем сделать их инструкторами. Но они пока были довольно слабы. Шпага была слишком сложна, хоть и давала радикальное преимущество в ближнем бою при должном навыке.
Доспехов в должном количестве царевичу взять было неоткуда. Посему он и не стал с тем морочиться, ограничившись удобным единообразным обмундированием. Летняя форма была проста и незамысловата. Укороченные красные кафтаны с накладными карманами были перетянуты ремнем. Простые шаровары из беленой ткани на кушаке. Очень толковые и крепкие полусапожки вполне современного типа. Ну и, в завершение образа, обычная треуголка из кожи без каких-либо украшений. Разумеется, к сапогам шли портянки, а к шароварам и полукафтану – исподнее. Имелась еще и зимняя форма, а также плащ-палатки на ненастье, но только в проекте – их пока шили.
И вот эти ребята упражнялись – маршируя по плацу.
Сложное построение терции – то еще испытание для дисциплины и выучки. Но оно ничто по сравнению с регулярными марш-бросками, что каждую неделю устраивал своим новобранцам Дмитрий. А ведь кроме них была еще полоса препятствий, упражнения с оружием, строевые приемы и ежедневная серьезная работа на турниках и брусьях.
По весне же, как только начались серьезные тренировки, люди взвыли. Они были не готовы. Но хорошее регулярное питание и методичное насилие сделали свое грязное дело. Солдаты привыкли. Двадцать верст пешком и стремительное построение для отражения атаки стало обычным делом. Как и несение постовой службы. Днем и ночью. В любую погоду. Даже на марше. Даже среди своих. Никто не должен застать полк «со спущенными штанами».
Но, несмотря на все успехи, Дмитрий, сидя на своем гольштинце, морщился.
Чертов перфекционизм не давал ему покоя. Разумом царевич понимал – все хорошо, все намного лучше, чем могло быть. И все вокруг очень одобрительно отзывались, видя его дела. Но внутри у парня ворочался вредный старикашка и ворчал, ворчал, ворчал, время от времени переходя на откровенное брюзжание. То не так, это не этак. Дмитрия раздражали фитильные мушкеты, казавшиеся чертовым атавизмом. Жгло отсутствия шпаг и доспехов. Бесило отсутствие адекватных пилорам, что исключало возможность выделки массовой длинной пехотной клееной пики. И так далее. И тому подобное. Да и вообще – все вокруг ворочалось так медленно, что заставляло его регулярно взрываться. Люди еле ползали, по меркам Дмитрия. Словно издевались!
– Дмитрий Иванович! – обратился к нему подлетевший верховой гонец.
– Что-то случилось?
– Голубь прилетел из Ивангорода. Посольство отбыло на кораблях. Государь велел тебе срочно это передать.
– Ясно, – кивнул Дмитрий, стараясь сохранить невозмутимость. – Ступай.
Гонец убыл, а царевич задумался. Новость недвусмысленно намекала на то, что завтра объявят о помолвке его с Ксенией. И Федор, сидящий на своем коне рядом, отлично об этом знал. Нахмурился. Надулся. Отец с ним уже разговаривал. Но парень был не в том возрасте, чтобы спокойно все принимать. Пубертатный период набирал свои обороты.
– Ты же знаешь, я отказывался, – тихо бросил ему царевич.
– Знаю.
– Но тебе от этого не легче?
– Нет, – покачал он головой.
– Обещаю – если так сложится, что я надену венец, то тебя сделаю соправителем, – серьезно произнес Дмитрий.
– Как знаешь, – ответил, пожав плечами, Федор, отведя взгляд.
Очевидно, он не желал довольствоваться столь малым. Собственно, Дмитрий не сделал ему ничего плохого. Но Федор все последние годы уже предвкушал свое восшествие на престол. А тут такой облом. Его выкручивало от глухой, тяжелой обиды. Хотелось отомстить. Только кому? Федор видел эти безумные толпы бунтовщиков с кремлевской стены, натерпелся страха. Растерзали бы, в том он не сомневался. И видел, как Дмитрий въехал на коне в это живое озеро и разогнал их всех по домам. Он понимал – отец прав. Понимал, но не принимал. Разум с обидой не мог договориться. На Дмитрия он тоже не мог обижаться. Знал – тот не желает венца. Но обстоятельства так складывались… Ему было больно, обидно, стыдно и неловко. Каждый раз, когда об этой ситуации думал, щемило в груди. И он запутался, не понимая, что делать дальше…
18 сентября 1604 года, Москва
Напряжение неуклонно нарастало.
Вчера Дмитрий снова видел Федора с родичем своим – Семеном Никитичем Годуновым[43]. Никогда толком с ним не общался, а тут – зачастил. С чего бы это? Да еще сам Семен стал удивительно улыбчив и приветлив. Никак что замышляют недоброе? Федор по малости разума, а Семен – из опасения. Отдавать власть за пределы династии он явно не желает.
Дмитрий устало потер виски.
Опять устал. Хоть и старается высыпаться, а все одно – выматывается невероятно. Больше, конечно, из-за нервного напряжения. Он просто не знает, как уклониться от очевидно назревающего конфликта. И в нем, к слову, именно его будут убивать. Только в этот раз та партия, за которую он играет.
– Кругом враги… кругом… – тихо прошептал царевич и взял письмо. Распечатал. Но читать не получилось. В голову лезли совсем не те мысли.
Отложил.
Выпил бокал вина. Дурная привычка, которой он раньше не страдал. Напиваться он не любил, поэтому приходилось вино сильно разбавлять.
Позвонил в колокольчик.
Заглянувший слуга в темпе убежал выполнять наказ.
Молоко. Опять молоко. Его уже тошнило от молока. Но Дмитрий вливал в себя хотя бы по полстакана перед приемом пищи. В сущности, царевич вообще ничего не вкушал без молока. Почему? Все просто. Память ему подсказала, что в те годы на Москве очень любили травить ртутью. Особенно не большими порциями, а маленькими, чуть-чуть, но каждый день. Чтобы эффект накапливался и тот, кто проверяет пищу перед употреблением, не заметил чего дурного. Вот и заклинило. Стал ломать голову. Вспоминать методы противодействия. Всплыло только то, что сырое яйцо и молоко каким-то образом связывают ртуть и не позволяют ей впитываться в организм. Насколько это верно, он сказать не мог, однако взял на вооружение.
Принесли обед.
Он, чуть поморщившись, выпил стакан холодного молока. И приступил к приему пищи. А пока кушал – думал о своей странной судьбе, прокручивая раз за разом варианты развития событий. Все, в сущности, сводилось к тому, как именно его станут убивать.
«Нападения с клинками уже было. Оказалось непросто. Вряд ли повторят. Да и охраняет его сейчас уже десятка два бойцов. Просто так не взять. Стрелять – стреляли. Причем дважды. С последнего эпизода пошли слухи о том, что его пуля не берет. Могут продолжать по этому направлению? Могут. Но вряд ли. Разве что из пушки ударят. Ну а что? Люди дикие, изяществу не обучены. Зарядят картечью и ударят, когда он проходить будет. Но все равно – вряд ли. Остается только отравление да экзотика какая – в бане там сжечь живьем или из окна выкинуть.
Но если делом занялся Семен Никитич, то действовать станут хитро. В самом Кремле травить его не станут. Он не станет, наверное. Остается где-то в гостях. Да так, чтобы подставить безнадежно конкурентов. А кто главный конкурент дома Годуновых? Правильно – Шуйские. Все остальные либо уже выхватили свои проблемы, как Романовы, либо не представляют серьезной угрозы»…
С этими мыслями Дмитрий завершил трапезу. И, выпроводив слуг, взялся за лютню. Нужно было хоть как-то успокоиться, погрузившись в какое-нибудь дело с головой. Но так, чтобы не думать. Побренчать – самое то. Этим до сна и занимался.
Утром же следующего дня Дмитрий столкнулся со своим тезкой Дмитрием Ивановичем Шуйским возле Пушечного двора. Царевич там много возился с наиболее именитым мастером – Андреем Чоховым[44], который лил ему малые пушки в терцию да гранаты. Чего там делал Шуйский – неясно, да и неинтересно. Встретился и встретился.
Отодвинув взглядом хвост сопровождающих, он, вежливо раскланиваясь, отвел тезку в сторонку, где с приятной улыбкой на лице сообщил:
– Мне кажется, что на меня готовят покушение.
– Это не секрет, – лукаво улыбнулся его визави. – Вся Москва о том судачит каждый день.
– В этот раз за дело взялся Семен.
– Что?! – резко напрягся Шуйский. – Зачем?
– Борис хочет после свадьбы назначить меня наследником вместо Федора. Не все Годуновы согласны с ним. Вот и хотят одним ударом убрать меня и подставить вас. Как Романовы, поедете в дальние дали. А кое-кто и на плахе окажется.
– Когда? – холодно поинтересовался боярин.
– Свадьбу назначили на зимний мясоед. Вот до него и сделают.
– Вот зараза… – процедил тезка.
– И улыбайся! Улыбайся! Никто не должен видеть, что ты знаешь. Предупрежден – значит, вооружен. Будь предельно осторожен.
С этими словами Дмитрий резко перестал шептаться и, выдав несколько малозначительных фраз, откланялся.
Проверил, как идут дела у Чохова.
Проехался по остальным интересующим его объектам. Повертелся в торговых рядах, чтобы люди могли его увидеть живьем. Подышал свежим воздухом. Да и подался в свои покои, где его ждал целый ворох бумажных дел. Все эти покушения и паучьи игры совсем не исключали куда более важных и ответственных дел.
20 октября 1604 года, Москва
Дмитрий быстро шел по переходам.
Перепуганный слуга ничего внятного сообщить не мог. Но было очевидно – случилось что-то страшное. Иначе бы царь не послал за ним посреди ночи.
Покои Ксении.
Царевич слегка побледнел от предвкушения беды и, выдохнув, вошел.
У ее постели была уже вся семья. Отец, мать, брат. Тихо возились слуги, стараясь не привлекать внимания.
Дмитрий подошел ближе и замер. Ксения была мертва. Вероятно, совсем недавно преставилась. Отчего? Сложно сказать. Но выглядела она очень плачевно. Совсем. Жутко. Ее смерть вряд ли была легкой. То-то он ее уже почти неделю не видел. Ксения не привлекала Дмитрия как женщина, но она была хорошим, добрым человеком и не заслуживала такой судьбы.
– Отравили? – тихо спросил он.
– Да… – как-то глупо и подавленно произнесла царица.
Дмитрий медленно прошелся взглядом по комнате. Ничего необычного.
Взглянул на Федора.
Странный вид. Совершенно дикий взгляд смотрит в пустоту. ТАК не переживают гибель близкого человека. Здесь было что-то иное.
«Чувство вины? – пронеслось у Дмитрия в голове. – Неужели?»
Немного подумав, он решил провести небольшой эксперимент. Ксения просто обожала сладкое. Поэтому, насколько парень знал, оно было всегда под рукой. Казалось, что сладости ее окружают повсюду. Подойдя к серебряной вазе с пирожными, он взял парочку и направился к Федору. Встал рядом. Положил руку на плечо, привлекая внимание, и сказал, протянув пирожное.
– Крепись. Вот, держи. Говорят, что в такие минуты сладкое облегчает боль.
Лицо Федора побледнело, а он сам отшатнулся и упал. После чего пополз неловко спиной вперед. Отравлены ли конкретно эти пирожные, подросток не знал, но то, что они могут быть отправлены, очевидно, догадывался. Глупая догадка стала очень неприятной реальностью…
– Что с тобой? – спросил Дмитрий, буравя парня ледяным взглядом.
– Нет!
– Чего? – обеспокоенно поинтересовался Борис.
– Не люблю ошибаться, но, по всей видимости, я просчитался, – тяжело вздохнув, произнес Дмитрий. – Думал, что травить станут только меня да Шуйских подставлять. А тут вон как вышло. Глупо. Хотя можно было бы догадаться. Тогда бы Ксения осталась живой.
– Ты знаешь, кто ее убил? – каким-то шипящим голосом поинтересовалась Мария Федоровна.
– Я могу только гадать, а вот он, – кивнул он на Федора, – точно знает. Только, боюсь, ее не хотели убивать. Ведь так, Федя?
– Так, – после долгой паузы произнес тот, забившись в угол комнаты и безумно таращась оттуда.
– Немного яда должно было вызвать болезненное состояние, из-за которого отменили бы свадьбу или хотя бы отложили. Так?
Федор нервно кивнул.
– А тебе тот доброжелатель, что это присоветовал, не сказал, что если женщину травить ртутью, то можно легко сделать ее бесплодной? Или обречь на дурное, а то и увечное потомство? Даже, право, не знаю, что хуже. Ее же ртутью травили, верно?
– Нет! Нет! Нет! – закричал юный Федор Борисович. Из его глаза потоком лились слезы. Губы дрожали.
– Кто тебя надоумил?! – заорал царь Борис, надвинувшись на сына.
– Не Семен, случаем? – поинтересовался Дмитрий.
– Семен Никитич, – подтвердил догадку Федя. – Он говорил, что поболеет немного. Да и отпустит ее. А свадьбу отложат на полгода, не меньше.
– Ну а что? – отметил Дмитрий. – Ксения умирает. Семен обвиняет в отравлении Шуйских, отправляя их за Уральский камень или еще куда подальше. Им ведь этот брак не выгоден. На них все и подумают. Свадьба срывается по вполне уважительной причине. Я хоть и расстроен, но на вас зла не держу. Всякое ведь бывает. Особенно в Москве. Народ успокаивается расправой над теми, кого объявят виновными. Династия Годуновых укрепляет свои позиции. А там, как все стихнет немного, и меня можно будет дотравить.
– Дотравить?! – раздраженно рявкнул царь Борис. – О чем ты?
– Меня уже два месяца как травят ртутью потихоньку. Людей, что пробы должны снимать, каждую неделю меняют под благовидным предлогом. То лихие люди прибьют, то с заразной хворью слягут, то на похороны родичей ехать нужно. И так далее. Хорошо, я меры принял вовремя, а потому эти малые порции ртути ушли впустую. Но про то, что кто-то решится травить Ксению, не подумал. В голову как-то не пришло. Это я чужой. А она-то своя.
– Ты уверен? – напрягся царь.
– Насчет того, что меня травят?
– Да.
– Я с собой выносил еду и возле Пушечного двора скармливал собакам. Уже через пару дней начались чудеса. На них больно было смотреть.
– Кто? – зарычал царь.
– Я не могу точно сказать. Очевидно, что в этом деле участвовал тот, кто курирует защиту. И мою, и Ксении…
6 февраля 1605 года, Москва
Семен Никитич Годунов жизнь свою закончил очень печально. На коле. В окружении таких же «сидельцев» из числа тех, кто так или иначе ему помогал.
Дмитрий же не знал, радоваться этому или печалиться.
С одной стороны, Семен был опасен лично для него. Его смерть ознаменовалась тем, что пищу ему стали приносить без яда. И это было хорошо.
С другой стороны, этот представитель рода Годуновых действовал в интересах династии. И если бы у Семена Никитича все получилось, то удалось бы укрепить власть Бориса и сохранить наследование царства Федором. А недовольство толпы обратить на Шуйских.
Но хуже всего было то, что Семен руководил политическим сыском. Его задержание и казнь совершенно развалили это дело. Борис был слишком увлечен суровыми пытками. Все-таки любимую дочь убили. А люди Семена, опасаясь попасть под горячую руку, попросту разбежались. Когда же в Кремле спохватились, то было уже поздно. Якову же Михайловичу Годунову-Толстову пришлось начинать чуть ли не с нуля. Да и Шуйские не пострадали. Вся ситуация пахла крайне скверно и грозила большими неприятностями. Дмитрий просто предвкушал какую-нибудь гадость или каверзу, только не понимал, откуда и в чьем исполнении. Поэтому, когда к нему вновь явился запыхавшийся слуга, прося срочно прибыть к царю, вздохнул с облегчением. Наконец-то загадка прояснится.
Прибыл.
К счастью, траурной компании вокруг умирающего тела не наблюдалось. Что уже неплохо.
Царь и патриарх сидели за столом в каком-то подавленном виде.
Слуги, после того как зашел Дмитрий, выскользнули серыми мышками по взмаху руки.
– Опять что-то стряслось? – осторожно осведомился царевич.
– Смоленск ляхи осадили, – буркнул царь.
После того как троюродный брат, которому он всецело доверял, убил его родную дочь, впутав в это дело сына, Борис находился в депрессии. Ходил хмурый и подавленный. И много, истово молился. Впрочем, без толку. Ибо проблемы продолжали плодиться.
– Там крепость добрая. Должен устоять. Или у них много ломовых пушек?
– Не в том беда, – продолжил вместо царя патриарх. – Ляхов возглавляет лично король польский и великий князь Литовский – Сигизмунд. А при нем некто, выдающий себя за царевича Василия.
– Василия? – сделал круглые глаза Дмитрий. История явно начинала идти новой дорогой, ибо о таком он даже не слышал в свое время, когда изучал эпоху. Да и Сигизмунд поначалу лично не совался в Россию.
– Он называет себя сыном Ивана Васильевича и его законной супруги – Анны Алексеевны, урожденной Колтовской[45]. Говорит, что та-де в монастыре его уже родила, после того как Иван Васильевич насильно постриг жену в монахини. Да, стервец объявляет себя единственным законным наследником. Ты-де, бастард, рожденный вне брака. А Борис так и вообще вор, обманом завладевший венцом.
– Этого стоило ожидать, – потерев виски, произнес Дмитрий и сел на стул. – Держава переживает не лучшие времена. Царская власть слаба. Соседи совершенно точно должны были начать интервенцию. Под любым предлогом. Не нашли бы, так выдумали. Дурное дело не хитрое. Этого Василия кто-нибудь видел? Что о нем говорят?
– Ничего пока не известно, – покачал головой царь.
– Насколько реально, что он не самозванец? Ведь в том монастыре, где доживала свои дни Анна, наверняка сохранились записи о рождении ребенка.
– Я уже связался с ними, голубями, – хмуро произнес патриарх. – Действительно, непраздна была Анна, когда ее в монахини постригали. Как позже выяснилось. Мальчик родился. Назвали Василием. Первые несколько лет жил при монастыре, потом пропал. Куда, не ведают. Только от кого ребенок, не ясно. Очень уж круто обошелся отец твой с Анной. Там все непонятно. Да и если бы она изменила и понесла, то место ее на плахе, а не в монастыре…
– Да еще и Федор Иванович о ней пекся, – добавил царь. – Деревеньку пожаловал в Белозерском уезде. Только про ребенка того ни слуху ни духу. Говорят – умер. Но, как видно, не до конца.
– То есть вы полагаете, что этот парень – последний законный сын Ивана Васильевича? – повел бровью Дмитрий.
– Так и есть, – мрачно произнес патриарх. – Подобное возможно.
– Умеете вы радовать, – раздраженно буркнул Дмитрий. – Да уж. Задачка.
– Нужно войско вести. Нельзя оставлять Смоленск в беде. Взять, наверное, не возьмут. Но горожане могут и на сторону Василия перейти.
– Терция в целом готова. Она может выступать хоть сейчас.
– Это хорошо. На то и надеемся.
– Какая от меня помощь нужна?
– Как какая? Бери войско да веди, – пожал плечами патриарх.
– Чего?! – взвился Дмитрий. – Вы с ума сошли?! Какое «веди»?! Погубить их хотите?! Я же никогда войско не водил!
– Ты – Рюрикович. Если кто иной станет во главе войска, то и местнические споры будут да смута и на сторону Василия перейти могут полки.
– А я не могу перейти? – усмехнулся Дмитрий.
– Ты – нет, – серьезно сказал царь. – Зачем тебе на сторону Сигизмунда переходить? Он ведь явно Василия за ручного зверька держит. Нет. Ты уже однажды устоял перед соблазном и не взял царский венец, выбрав покой перед смутой. А тут все совсем призрачно.
– И рискованно, – покачал головой Дмитрий.
– Ты выйдешь как можно скорее – по снегу. Возьмешь терцию, пару полков стрельцов да несколько сотен поместной конницы. Главное – не бить ляхов, а мешать им вести правильную осаду. Да флаг демонстрировать. А летом и я подойду с большим войском. Мне нужно время, чтобы его собрать.
– А я протяну там со столь незначительными силами?
– Твоя терция сильна в обороне. С наскока ее не взять даже гусарией.
– Мне это все совсем не нравится, – произнес Дмитрий, вставая. – Ну какой из меня полководец? Я не хочу бездарно уничтожить терцию. Стрельцы и поместные – ладно. Жалко, но терпимо. Терция же у нас есть только одна.
– И она предана тебе, – вкрадчиво произнес патриарх. – Тебе и только тебе.
– Серьезно? – саркастично переспросил царевич.
– Ты, может быть, о том и не знаешь, но это так. Поначалу роптали. Но через полгода их проняло. Они заметили свои успехи. Воодушевились. Стали свысока смотреть на стрельцов и поместных. Да еще и эти истории с торговыми гостями да ремесленниками. Людям понравилось, что целый Рюрикович бьет за их интересы морды. В ЭТОЙ войне личная преданность будет важнее воинского мастерства.
– Ну, не знаю, – покачал головой Дмитрий.
– Тут и говорить не о чем, – сердито произнес патриарх. – Больше вести эту терцию некому.
– Если так, то стрельцы мне особенно и не нужны. Они совершенно ни к чему не годны и ценности в маневренной войне не имеют. Станут только мешаться и задерживать нас. А вот поместную кавалерию возьму. Сотни три-четыре.
– Чего так мало?
– А зачем больше? – удивился Дмитрий. – К бою она практически не пригодна. Лошади дурны да снаряжение пестрое и под борьбу со степью только и подходит. Там же нас ждут крылатые гусары. Эти поместных дворян стопчут – даже не заметят. Гонять рассеянные части врага мне не придется, ибо от обороны стану воевать. А значит, они мне только для разъездов да охранения на марше и нужны. Три-четыре сотни более чем достаточно для этого.
– Не высокого же ты о них мнения, – покачал головой царь.
– Как и о стрельцах. Пришло время новых войн и новых армий.
– Как знаешь, – тихо, но явно недовольно произнес Борис.
– Кто над ними начальным человеком пойдет?
– Петр Иванович Басманов. Брат того самого Ивана Ивановича, которого ты под Москвой спас. Я бы и Ивана поставил, да болеет. А у этого и голова светла, и жаждет славы. Да и перед тобой должок за спасение брата. Предать не должен.
– Может, Михаила Скопина-Шуйского?
– Зачем он тебе?
– Поместная же конница. Дворяне. Чем выше род, тем проще ими командовать. Да и голова у него, говорят, светлая.
– Не, этого Шуйские на такие малые дела не дадут, – покачал головой царь. – Хоть и завидуют ему люто, особо Дмитрий Иванович, считая выскочкой, но все одно – поражение родовой чести над таким малым отрядом ставить. Я его лучше позже подошлю с подкреплениями к тебе. Немецкие роты да полка три стрельцов. За тобой, может, и не угонятся, но к хлябям подойдут точно. Там уже сам разберешься, что с ними делать…
– Сойдись со мной в поединке! Я Ронвид из Малого Луга, связанный священным обетом…
– Сочувствую.
22 февраля 1605 года, окрестности Смоленска
Сотник выбранецкой пехоты[46] улыбался и вполне радовался жизни. Сытый и довольный. Он очень скептически оценивал себя как воина, но те поручения, что ему давали, исполнял охотно. И даже с рвением. Найти по расспросам деревушку. Добраться до нее. Набрать провианта да фуража во имя «царевича Василия». Забрать все деньги и ценные вещи. Попользовать сельских девиц. Да, такую службу он любил. Приятно, вкусно и безопасно.
Снег скрипел под ногами. Свежий мороз покусывал щеки. Кровь горячило вино. Голову радовало предвкушение утех. Он натурально блаженствовал в тот момент, когда услышал истошный крик кого-то за спиной.
Остановился. Оглянулся. И с каким-то детским удивлением уставился на стрелу, торчащую из тела его бойца. Одного. Другого. Третьего.
Повел взглядом в ту сторону, откуда стреляли, и… упал. Нет, не от удара. От шока. Ведь сквозь неглубокий снег на них надвигались всадники поместного ополчения. При каком-никаком, а доспехе и неплохом вооружении. А главное – в отличие от выбранецкой пехоты, которая занималась только фуражировкой да грабежами, эти махать саблей умели, регулярно практикуясь с татарами.
Истошно крича, сотник перевернулся на живот и, словно пародия на снежного барса, рванул в лес какими-то странными, но энергичными прыжками. Жить ему вдруг захотелось невероятно! А тут под боком такой родной и любимый лес. Туда-то уж эти всадники за ним не полезут. Ну, убежал один? Какая беда? Вон сколько смазки для сабель!
И действительно – в вопящего и несущегося дикими прыжками сотника даже стрелять не стали. Да и увлеклись поместные ополченцы рубкой. Конечно, у выбранецкой пехоты были пищали, бердыши и сабли. То есть в принципе отпор они дать могли. Но беда – все эти предметы пользовать совсем не умели, не зная, с какой стороны хвататься. А фитили к пищалям так и вообще в целях экономии держали потушенными.
Налетели.
Порубили.
Похватали, что было на виду.
Отошли.
Пяти минут не прошло, как от сотни остались только остывающие трупы. Очевидно, разъезд опасался подхода подкрепления.
Но лишь через полчаса трясущийся от ужаса и холода сотник смог наконец выбраться из своей лежки. Осмотрелся затравленно. Прислушался. Принюхался, жадно пытаясь уловить конский пот или еще какую опасность в воздухе. И полез шарить по карманам бывших подчиненных…
Спустя три часа этот самый сотник, покачиваясь от усталости, достиг лагеря короля Сигизмунда.
– Эй! – окликнул его часовой и осекся. Вид у него был тот еще. Голова перебинтована каким-то окровавленным тряпьем. Нога тоже перевязана. Идет, опираясь на пищаль, словно заядлый ветеран. Разве что странно большой мешок за спиной образ портит слегка.
– Моих людей больше нет, – затравленно оглянувшись, прошептал сотник, отвечая на незаданный вопрос. – Всех порубили… всех… – И поковылял дальше…
Король Польши и великий князь Литовский Сигизмунд III Ваза[47] выслушал доклад одного из своих капитанов о нападении разъезда московитов и задумался. А потом медленно процедил:
– Быстро они.
– Они не могли так быстро подойти, – возразил ему командующий войском Станислав Жолкевский[48]. – Даже если голубем весть послали. Они еще месяц-другой телиться станут. А там и хляби. Я хорошо знаю московитов – раньше лета их и ждать не нужно. Потому и предложил именно сейчас подходить с осадой к Смоленску. Мы, почитай, полгода тут безнаказанно простоять сможем.
– А это тогда кто такие? – поинтересовался Жерар Бернар, старый капитан из Франции, имевший на своем счету с десяток кампаний. Низкое происхождение компенсировалось богатым опытом, удачливостью и уважением среди наемников. И его чутье подсказывало, что все совсем не так радужно, как вещает командующий.
– Да, может, из города кто на вылазку ушел ночью, – пожал плечами Жолкевский. – Со слов того ничтожества мы даже не знаем, сколько их.
– Тогда это нужно выяснить, – продолжил француз. – Подготовка к выступлению шла очень бурно. В Москве могли узнать и начать сборы заранее.
– Им там сейчас не до того, – отмахнулся с усмешкой Жолкевский.
– А если до того?
– Да, – кивнул король, поддерживая Жерара. – Друг мой, не будем рисковать попусту. Отправьте пару сотен пятигорцев[49]. Пускай все разведают. Если это передовой отряд московитов, то не хотелось бы об этом узнать, когда окажется поздно.
– Хорошо, сир, – кивнул недовольный Станислав Жолкевский, раздраженно зыркнув на француза. Тот его изрядно подбешивал. На что Жерар лишь улыбнулся и поклонился, выражая свое почтение. Жолкевский фыркнул, но немного успокоился. В конце концов, определенная логика в словах этого француза имелись.
23 февраля 1605 года, окрестности Смоленска
Сигизмунд чуть ли не бегом вылетел из своего шатра, когда услышал от Жолкевского фразу, что «тот самый разъезд» стоит на берегу реки. Сам-то гетман его не видел, а судил по донесению, да такому, что сделать из него столь одиозного вывода не было никакой возможности.
Король вышел быстрым шагом, с достоинством взял поданную ему зрительную трубу и уставился на хорошо видимый вдали отряд всадников.
Отряд как отряд. Обычное поместное ополчение Московии.
Но были две детали, которые выбивали его из нормы совершенно.
Прежде всего это штандарт. Он прямо-таки притягивал взгляд. Умеренных размеров квадратное полотнище кроваво-красного цвета в золотой бахроме было украшено очень качественным шитьем белоснежного единорога, вставшего на дыбы. Образ был настолько агрессивный, дерзкий и наглый, насколько это было только возможно. Даже эрегированный фаллос задиристо и провокационно торчал, далеко выходя за рамки символического обозначения[50]. Причем, что интересно, образ единорога отличался удивительно гармоничным исполнением, стоившим Дмитрию массы нервов в поисках художника, который умеет рисовать.
Второй цепляющей деталью был всадник, возвышающийся над поместной конницей на пару голов. Тут и породистый конь, напоминающий гольштинскую породу, и сам человек, выглядевший в глазах Сигизмунда натуральным верзилой. Его прекрасно выполненные доспехи рейтара вызывали смешанные чувства. С одной стороны – рейтарские доспехи не являлись тем комплектом, который предпочитали богатые и влиятельные аристократы. С другой стороны – даже отсюда было видно и воронение, и золотую вязь узоров, что намекало на весьма непростое происхождение. Ведь «на шпагу» взять такой «улов» практически исключено из-за габаритов владельца.
Эти московские всадники, пользуясь сложным рельефом местности, подъехали метров на двести. Поэтому их всех можно было рассмотреть в деталях посредством зрительных труб. И рыжий верзила не стал исключением. Он изучал военный лагерь Сигизмунда с явно выражаемым омерзением, раздражая тем невероятно. Король даже покраснел от злобы! Этот варвар изучал лагерь ЕГО армии с омерзением на лице! Немыслимо! Невозможно! Впрочем, иного и не могло быть. Потому что Дмитрий интересовался прежде всего тем, с каким противником он будет иметь дело. Его природа. Его дух. Его отношение к жизни. Поэтому обращал внимание на порядок, чистоту, организацию приема пищи и совершения испражнений. Иными словами, на все то, что составляет «грязное белье» любого коллектива. И то, что он наблюдал, вызывало омерзение. Да и то только потому, что он старался сдерживаться и не корчить слишком отвратительные рожицы.
Да, царевич понимал, сейчас по всему миру такой кошмар. И если он подойдет к воинству Русского царства тысяч в десять и более «голов», то увидит нечто аналогичное. Но эти оправдания его вообще ни в коей мере не устраивали и не позволяли смириться с кошмарным зрелищем.
Немного помучив себя босховскими страстями, Дмитрий перешел к более практичной деятельности – нанесению отметок на чертеж Смоленщины, полученный еще в Москве. Но буквально через пару минут плюнул. Этот чертеж, ну то есть карта, совершенно ни к чему не был годен. Кошмарное нарушение пропорций и геометрии объектов. Поэтому он, перевернув пергамент, постарался набросать топографическую схему свинцовым карандашом на глазок. Но не успел. Подняли отряд пятигорцев, который стал угрожать, опасно выдвинувшись к днепровскому льду.
Оценив неблагоприятную обстановку для продолжения рекогносцировки, царевич предпочел отступить. Однако напоследок заметил, что в толпе придворных, окружающих Сигизмунда, мелькали и дамы. Обычное дело. Если бы не одна особа, отжавшая у кого-то зрительную трубу[51] и изучающая его. Это Дмитрия заинтриговало. Женщинам в эти годы мало чего позволяли, и вели они себя соответствующе. А эта – выделялась. Что дразнило его любопытство, заводя и провоцируя. Разглядеть ее толком не удалось, но он постарался запомнить наряд и какие-то приметы. Мало ли? Хотя если она из высшего круга, то нарядов у нее должно быть прилично, и все они такие разные…
Сложил зрительную трубу. Убрал ее в чехол, притороченный к седлу. Надел шлем, что покоился в руках бойца. И повел эту сотню к лагерю. На сегодня рекогносцировка закончилась. Все слишком взбаламутились и спокойно все зарисовать не дадут.
Король Польши проводил тяжелым взглядом отряд этого «единорога» и медленно вернулся в шатер.
– И кто это был? – бросил он раздраженную фразу через плечо своей свите. – Выехавший на вылазку смоленский боярин?
– Сир, – попытался оправдаться Жолкевский.
– Я ХОЧУ ЗНАТЬ, СКОЛЬКО ОН ПРИВЕЛ ВОЙСК! – прорычал Сигизмунд. – Или ты рискнешь предположить, что царевич Дмитрий прибыл всего с сотней поместной конницы? А потом, набравшись наглости, средь бела дня выехал к лагерю и стал что-то помечать на карте?
– Нет, сир, – виновато повесил голову Жолкевский, – не стану.
– Я требую, чтобы ты действовал!
– Да, сир, – покорно кивнул польный коронный гетман.
– Он мне не нравится, – фыркнул в довершение король. – Похож ли он на своего отца?
– Да, сир, – практически хором произнесли несколько престарелых вельмож. – Очень похож! Одно лицо! Да и ростом в Ивана! И лицо с вечно недовольным выражением! – наперебой загомонили те люди, что при жизни встречали Ивана IV Васильевича.
– Хм… И что о нем известно?
– Слухи доходят очень противоречивые, – произнес один из членов свиты, положив начало развернутому, многоголосому докладу. При дворе всегда и все любят, а главное, умеют сплетничать. Кто-то что-то действительно знает, кто-то предполагает, а кто-то и вовсе выдумывает… Но в том и мастерство царедворца, чтобы умудряться вычленять, кто, где, кого, в чем, а главное – зачем обманывает. В любом случае на ближайший вечер двор Сигизмунда оказался полностью увлечен вопросом «черного принца», как его с легкой руки окрестили уже на третьей минуте промывания костей брандспойтом.
25 февраля 1605 года, окрестности Смоленска
Путь отхода сотни Дмитрия был хорошо виден на снегу. Да, тот был неглубокий из-за особенностей зимы. Ветра и редкие, слабые снегопады не сильно способствовали. Но все равно – читался след очень хорошо. Поэтому царевич решил подстраховаться. Конечно, Сигизмунд мог оставить все как есть. Но вдруг тот обидится и решит покарать наглеца? Этим шансом не следовало пренебрегать…
Рота гренадеров сидела в этом лесу вот уже седьмой час. Все замерзли и устали. Тем более что цесаревич запретил жечь костры и велел поменьше шевелиться. Вот они и злились, коченея. Матерились. Куда же без этого? Но тихо, практически шепотом, раздраженно поправляя свои беленые накидки, снова задранные озорным ветерком.
Вдруг эхо донесло топот копыт.
Все резко притихли, начав проверять состояние своих фитилей, подновляя угольки где надо.
Галопом пронесся десяток поместной кавалерии. Они были в передовом охранении.
Тишина стала звенящей.
Бойцы буквально вжались в мерзлую землю и деревья. Кто-то держал в руках мушкетоны, кто-то гранаты[52], кто-то ручные мортиры, заряженные по случаю картечью.
Прошло минуты две напряженного ожидания, которое прервал новый топот копыт. Только уже куда более масштабный. Сотня? Две? Три? Гренадеры взволновались. Все-таки их было не так много.
Появились враги. Пятигорцы.
Шли галопом. Явно видели разъезд передового охранения и хотели догнать.
Вот головные всадники поравнялись с первой десяткой. Втянулись. Вот практически достигли последней десятки…
– Бей! – закричал командир роты.
И спустя пару долгих, вязких секунд ударили мушкетоны и ручные мортиры нестройным залпом. И целая туча картечи улетела во врага!
Вой! Крик! Дикое ржание испуганных и раненых коней!
Бах! Бах! Бах!
Начали рвать ручные гранаты под копытами лошадей.
Новая волна паники.
А гранаты все продолжали и продолжали взрываться. Гренадеры метали их по готовности. Достал из подсумка. Зажег фитиль. Бросил. И так по кругу. Как роботы.
Бей!
Вновь закричал командир роты, когда все стрелки-гренадеры успели перезарядить свое оружие. И вновь нестройный залп мушкетонов и ручных мортир обрушил на врага тучу картечи.
На этом, собственно, бой и закончился.
Пятигорцы, не успевшие втянуться на опасный участок дороги, попросту развернулись и решили ретироваться. Рубиться в зимнем лесу верхом – плохая затея. А противник явно там засел. Можно было, конечно, спешиться. Но этим прирожденным кавалеристам такая мысль в голову не пришла. Да и сплошная череда взрывов ручных гранат сильно пугала. Непривычное дело.
Они попытались отступить.
Дмитрий эшелонировал засаду, понимая, что проще приманить разведывательный отряд врага, нежели перекрывать все возможные пути подхода к лагерю. Поэтому сводная рота стрелков терции находилась в полукилометре от гренадеров. Практически на опушке. И сразу, как мимо них пролетели пятигорцы и скрылись за поворотом, они вытащили из леса деревянные рогатки заграждений, перекрыв тем путь отхода.
Царевич считал, что нужно пользоваться каждой возможностью, дабы сокращать поголовье врага. Бегай еще за ними потом по полям, как ребенок…
Пятигорцы, изрядно обескураженные горячим приемом и большими потерями, решили ретироваться. Но не тут-то было… Бросившись к опушке леса, противники наткнулись на рогатки и плотный огонь из пищалей. Причем сейчас, в отличие от огня гренадеров, летели именно тяжелые пули, а не картечь.
Мат и крик достигли максимума.
Десятка два бойцов спешились и постарались обойти рогатки. А в это время командир стрелков закричал:
– Примкнуть штыки!
И московиты с криком «Ура!» бросились в рукопашную схватку на достаточно деморализованного и выбитого врага. Да-да, именно штыки. Их еще не изобрели в современном нам понимании. Поэтому Дмитрий постарался помочь человечеству с этим нехитрым улучшением. Благо, что пищали для своей терции он отбирал легкие – нового голландского образца. То есть ими можно было вполне орудовать, словно коротким копьем…
Король Сигизмунд с брезгливостью смотрел на этих потрепанных воинов. Семнадцать человек! Семнадцать человек осталось от трех сотен! И то, что они рассказывали, – ужасало.
– Какие варварские методы ведения войны! – раздраженно процедил Сигизмунд, отворачиваясь. Нет, разумом-то он понимал, что ничего предосудительного Дмитрий не сделал. Все правильно. Но этот его успех бесил чрезвычайно. Сначала сотня фуражиров. Теперь три сотни легкой конницы. Что дальше? Крылатых гусар вениками разгонит?
28 февраля 1605 года, окрестности Смоленска
Дмитрий стоял на опушке леса и внимательно наблюдал за тем, как медленно и хаотично войско Сигизмунда перебиралось на этот берег. Не все. Но большая часть, безусловно…
Гетман Жолкевский, очевидно, получил руководящий и направляющий пинок от короля. Дескать, действуй. Иначе бы чего он такой кислый стоял на холмике? Очевидно – идея ему не нравилась. Совсем. И Дмитрий его прекрасно понимал.
Станиславу требовалось взять Смоленск, а не врага по лесам гонять. Для чего он выбрал правильный момент и подошел так, чтобы вооруженные силы Русского царства просто не успевали внятно отреагировать первые полгода. А потом, работая от активной обороны, скорее всего, планировал принимать их и перемалывать. Ведь главная цель – Смоленск. Все остальное вторично.
Что же происходило сейчас? Да бред какой-то. Это даже Дмитрий, человек первый раз в своей жизни водящий армию, понимал. Сколько у врага сил, Сигизмунду неизвестно. Где и как они стоят – неясно. Куда выдвигаться? Зачем? А главное – ради чего? Снять угрозу деблокирования Смоленска? А кто гарантирует, что царевич не отвлекает их, совершая обманный маневр? Ну и что, что он проявил активность только на одном берегу реки. Силы-то продемонстрированы очень незначительные. Что перед глазами ляхов было засвечено? Сотня поместной конницы да пара рот пехоты. То есть человек четыреста-пятьсот. Никакой реальной угрозы для войска и осады подобный отряд не представляет. Но король настоял на выдвижении. Зацепило его, видите ли, вызывающее поведение царевича. И вот теперь две тысячи крылатых гусар и десять тысяч немецких наемных пехотинцев лезли через лед на эту сторону. А ну как на утро следующего дня основные силы ударят в обход? Это был бы конец. Потерю лагеря, обоза, казны и артиллерии в начале кампании иначе и не назовешь. В общем, Жолкевский страдал. Натурально так. Глупый, неоправданный риск, лишенный какой-либо практической ценности. Однако ослушаться короля он не мог. И это так отчетливо проступало на его лице, что Дмитрий ему даже немного соболезновал. Ну и корил себя за то, что сразу не догадался провернуть столь хитроумный ход. Переоценить противника иной раз бывает так же вредно, как недооценить…
– Дмитрий Иванович, может быть, отойдем? – нервно поинтересовался Петр Басманов.
– Куда и зачем? – не понял вопроса царевич.
– Так вон сколько крылатых гусар! Затопчут!
– Петр Иванович, – холодно произнес Дмитрий, – если ты боишься, то так и скажи.
Царевич произнес эти слова и на мгновение задумался. Ведь он сам боялся. Причем довольно сильно. Так не себе ли он эти слова говорил? Конечно, изучая в свое время различные аспекты военно-исторической реконструкции эпохи, он разобрал, буквально обсосав каждую косточку, практически все более-менее крупные битвы как XVI, так и XVII веков. Да еще и в иные исторические периоды заглянул, чтобы можно было сравнить и отследить прогрессии. Так что теоретически он был подготовлен на несколько порядков лучше, чем любой полководец окружающей его реальности. Но теория – это теория, а практика – это практика. И вести три тысячи солдат в бой в реальности – совсем не то же самое, что кликать мышкой в том же Total war, прокручивая различные комбинации. Дмитрий боялся. Но не врага, а того, что его теоретические знания окажутся фикцией. И если бы Петр не проявил инициативу, то сам бы и избрал фабианскую тактику избегания генеральных сражений. Отступал бы. Изматывал противника. Организовывал засады, в том числе и артиллерийские. А сейчас? Эти слова его сумели как-то зацепить. Ему вдруг стало страшно бояться. И мужества проявить разумную трусость он в себе попросту не нашел. Вот и пришлось держать марку…
– Я?! Боюсь?! – покраснел Басманов.
– В этом нет ничего зазорного, – нейтрально произнес Дмитрий. – Александр Македонский говорил, что страх гонит воинов вперед, но лишь те, кто разгромил свой страх, побеждют. Готов ли ты его одолеть?
– Дело не в страхе…
– А в чем? Их больше? Больше. Они ранее били нас? Били. Твоя реакция очевидна, ожидаема и предсказуема. Ты боишься. Настолько, что упускаешь из виду, что пришли мы сюда не с обычными стрельцами, а с обученной терцией. А терцию пока никому не удалось разбить в полевом сражении. Даже французам, которым ляхи и в подметки не годятся. Ты также забыл про «Единорогов»[53], что готовы встретить их тучами картечи. Ты просто боишься. По привычке.
– Дмитрий Иванович, – нахмурился Басманов, – ты считаешь, что одной терции будет достаточно, чтобы их остановить?
– Да. Я уверен в том, что мы их сможем остановить. Настолько, что займу позицию в центре терции, дабы если и погибнуть, то сообща. Я верю в своих людей, доверяя им свою жизнь. Поверь и ты в меня. В мои слова. Или я когда-то тебя обманывал?
– Нет, – обреченно произнес Петр Иванович.
– Твой враг не вон там на реке. Отнюдь. Твой враг вот тут, – указал Дмитрий Басманову на лоб. – Победи себя. Свой страх. Свою слабость. И тогда вот они, – махнул он на ляхов, – станут лишь добычей. Даже если у тебя не будет сил на победу, ты просто иначе не сможешь их воспринимать. Ты волк. Они – ягнята. Вооруженные. Сильные. Опасные. Многочисленные. Но ягнята. Твоя еда. Не сможешь проглотить разом? Так ешь кусочками, такими, какие можешь прожевать.
– Но… – попытался возразить, но Дмитрий поднял руку, перебивая его.
– Суперпозиция терции – оборона. Если терция занимает оборону, да с артиллерийским усилением, то ее практически невозможно сковырнуть. Даже десятикратное преимущество в численности – ничто. У терции есть одно-единственное уязвимое место – скорость. Она медленная. А плотные построения – идеальная цель для пушек. Вот если бы Сигизмунд решил переправить сюда пушки – я бы подумал об отступлении. Но он не решился их снять с обустроенных батарей, блокирующих выходы из города.
– Что, совсем не сковырнуть натиском?
– Наверное, можно, – голосом заговорщика произнес Дмитрий. – Но вот этих войск будет недостаточно. Впрочем, возможно, я переоцениваю мужество наших людей. Кто знает, на что они способны? Я ведь не видел их в деле. Но испанцы стоят крепко. Такой фитюлькой, – снова махнул он в сторону поляков, – не сковырнешь. И мне ничего не остается, кроме как верить в то, что наши люди не хуже. Что мы – не отбросы Европы. А если же я ошибаюсь в наших людях, то зачем тогда жить? Там все вместе и поляжем. Понимаешь?
– Понимаю, – серьезно сказал Петр.
Дмитрий говорил вполне громко, не таясь, чтобы все в сотне поместной конницы слышали его слова. Он это делал намеренно, зная, что уже вечером весь лагерь будет знать в вольном пересказе этот разговор. Вдруг кого зацепит за живое?
Со стороны могло показаться, что он играл ва-банк. Дескать, победа подарит ему славу, которая уже через год станет греметь по всей Европе. Поражение же даст смерть. Вполне подходящая сделка. Но правда заключалась в том, что на самом деле во всей этой ситуации единственным слабым местом были его люди. Он, в сущности, опасался только того, что они струсят. Все остальное в плане оценки рисков находилось во вполне комфортной зоне вероятностей, позволяющей действовать уверенно, смело и даже нагло. Только бы люди не подвели… они, как всегда, оказались потенциально слабым местом…
1 марта 1605 года, окрестности Смоленска
Несмотря на то что по регламенту наступила весна, природа об этом пока еще не узнала. То ли проспала, то ли просто забыла, что пора включать отопление и удалять снежный покров.
Станислав Жолкевский ежился, сидя на своем коне. Его командиры выводили и строили пехоту с гусарией. А он сам, удерживая коченеющими на ветру пальцами весьма внушительных размеров зрительную трубу, изучал войско противника. С первого взгляда – стрельцы как стрельцы. Только мало их что-то. Слишком мало. Это смущало и настораживало. Заставляло напряженно думать и искать подвох. Что не так? Почему они решили принять бой в совершенно самоубийственном для себя соотношении сил?
Отличия в форме Станислава мало смущали. Ведь шапки-ушанки, выданные Дмитрием своим бойцам для зимней формы, выглядели не так уж и эффектно. Как, впрочем, и выкрашенные полушубки. Да и с такого расстояния Жолкевский видел их в формате размытого красноватого силуэта. Часть воинов была с большими пиками. Это он заметил. Как и некоторое количество довольно небольших артиллерийских орудий, расставленных в разрывах построения. А еще где-то там, у опушки леса, наблюдался отряд конницы сабель в триста-четыреста.
Он смотрел. Думал. И не понимал.
– Бред какой-то… – тихо прошептал он, думая, что никто не услышит.
– Отчего же? – поинтересовался французский капитан.
– Их мало. Слишком мало. Мы их сомнем даже не вспотев. Никак не могу понять, что они задумали. Засада? Но тогда где укрылись те, кто ударит нам во фланг или тыл?
– Вы позволите? – попросил капитан зрительную трубу гетмана. У того она была значительно лучше, чем та, которой владел капитан.
– Да, пожалуйста, – небрежно подал ее Станислав.
– Вас не смущает их построение? – через минуту напряженного молчания спросил француз.
– А что в нем не так?
– Мне кажется, что это испанская терция.
– Да ну, – отмахнулся Станислав. – Вы верите этим слухам?
– Я верю своим глазам. И с испанцами я воевал две кампании. Это, несомненно, она. По меньшей мере один из ее вариантов.
– И что с того? – повел бровью Жолкевский.
– Ничего, – ответил француз, вежливо улыбнувшись. Станислав, очевидно, сразу не понял, к чему он вел. А значит, позже он сможет проявить себя, предложив способ одержать победу. Пока же недурно было бы щелкнуть по носу этого поляка.
Столь странная реакция этой язвы насторожила Жолкевского. Однако, еще немного подумав, он решил атаковать. Ведь решительное численное преимущество было на его стороне…
Дмитрий разместился вместе со своим штабом во второй линии терции. В самой глубине. На виду у всех. Ни спрятаться, ни укрыться.
Его люди построились быстро и аккуратно. Сказались тренировки, которыми он их измучивал. Потребуйся сейчас атаковать – застал бы противника в беспорядочной формации категории «куча» или «толпа». Но наступать он пока не решался. Поэтому приходилось ждать, умышленно отдавая инициативы врагу.
Но вот началось.
Первая линия крылатых гусар медленно пошла вперед. Ветер бил им в лицо, поэтому крики и какие-либо звуковые сигналы до царевича не доходили.
– Дистанция триста, – громко и отчетливо произнес царевич. Пока противник строился, артиллерийские команды уже успели пробежаться по полю и разметить его, расставить вешек с флажками. Мерили по шагам, разумеется, ибо ничем иным не располагали. То есть указанные триста шагов примерно соответствовали двум сотням метров. Ну, чуть больше.
– Дистанция триста! – Громко продублировали слова Дмитрия к орудиям.
Расчеты напряглись.
– Дистанция двести, – уже выкрикнул царевич. И спустя несколько секунд вся первая линия терции охватилась ухающими звуками выстрелов. Его полковые «Единороги» ударили по крылатым гусарам дальней картечью. Так называемой «виноградной лозой», связанной из небольших чугунных ядрышек.
– Дальней картечью, – произнес Дмитрий, и его приказ быстро довели до батарей.
Артиллерист выхватил из зарядного ящика передка куль унитарного картуза за небольшую петельку. И в два прыжка достиг «единорога». Там второй номер, стоявший на изготовку, ловко перехватил его и отточенным движением отправил в ствол. Третий немедля дослал и прибил в одно движение. Четвертый ловко проткнул пробойником картуз через затравочное отверстие… На все про все после выстрела прошло секунд двенадцать-пятнадцать. И это, по мнению царевича, был не предел. Он слышал, что канониры Густава II Адольфа на своих трехфунтовых «картечницах» укладывались в десять секунд.
Бах! Бах! Бах!
Покатилась новая волна выстрелов, отправлявшая в надвигающуюся гусарию целую стаю гудящей и жужжащей крупной дальней картечи. Да, считай, россыпь мелких ядер. Каждое из них, попадая даже в кирасу всадника, оставляло после себя неизгладимое впечатление и дырку. Лошадям эти «шарики» тоже доставляли немало проблем, ибо грудь и голову им поражали очень уверенно.
– Ближней! – громко крикнул Дмитрий, начавший нервничать. Ведь крылатые гусары, несмотря на довольно ощутимые потери, продолжали не только приближаться, но и разгоняться.
Секунд десять напряженного ожидания.
– Дистанция сто, – тихо произнес Дмитрий, и его голос потонул в раскате выстрелов. Четыре батареи ударили во все свои двадцать стволов.
А следом заработали пищали.
Залп. Отход назад с пропусканием тех, кто был заряжен. Залп. И по новой.
– Дистанция двадцать, – шепнул себе Дмитрий, практически беззвучно.
Бах! Бах! Бах!
Вновь отработали «единороги», осыпая ближней картечью кавалерийские порядки. И вместе с тем пикинеры опустили свое оружие, уперев древки в землю.
Дым. Много дыма. Всю первую линию боевых порядков заволокло дымом. Который к тому же сносило в сторону врага, затрудняя обзор.
Секунда. Вторая. Третья.
Гусары уже должны были вывалить на пехотные порядки.
И тут до Дмитрия наконец дошел крик. То ли он его раньше не слышал. То ли не хотел услышать. Но до сего момента ему казалось, словно в поле стоит полная, прямо-таки звенящая тишина. Крики, стоны и какое-то безумное ржание лошадей слились в единую, кошмарную какофонию. Вон даже бойцы его терции стояли бледные как полотно. Хотя, возможно, это просто страх перед надвигающимся противником? Кто знает? Сейчас никто не признается.
Дым продолжал развеиваться, а перед боевыми порядками московской пехоты разворачивалась жуткая картина. Потрепанные крылатые гусары спешно ретировались. Кто верхом. Кто пешком. Кто-то ползком. По полю бегали лошади без всадников. А все предполье перед терцией было завалено трупами и ранеными, что людьми, что лошадьми. Многие еще копошились. Снег же от пролитой крови был совершенно красным.
– Сколько здесь? – тихо спросил Дмитрий непонятно кого.
– Да сотен пять, наверное, – глухим, практически потусторонним голосом ответил Басманов. – А может, и больше.
Дмитрий задумался, словно в дурном фильме изучая людей, ползающих в этой каше из развороченной плоти. Ни страха. Ни отвращения. Что пугало само по себе. Почему? Ему же должно быть неприятно! Но нет. Смотрит на ползущего с воплями гусара по полю и волокущиеся за ним кишки да гадает – оторвутся или нет. Словно это не живые люди, а какие-то юниты в компьютерной игре. Ощущение ужаса от самого себя медленно накатывало на царевича. Но совершенно потонуть в своих душевных терзаниях ему не дали – Станислав Жолкевский двинул вперед всю свою пехоту. Сам же бросился собирать рассеянных гусар. Зачем? Да черт его знает?
Немцы шли недурно. С барабанным боем и развернутыми знаменами.
Бах! Бах! Бах!
Встретили пехоту орудия, отправив навстречу противнику тучу дальней картечи с трехсот шагов. Ну а что? То не гусары. Доспехов добрых практически нет. Тяжелая картечь шла уже на излете, но все одно – оставляла на земле раненых. И даже кое-где убитых.
Бах! Бах! Бах!
Спустя пятнадцать секунд вновь дали залп дальней картечью «единороги».
Бах! Бах! Бах!
Бах! Бах! Бах!
Бах! Бах! Бах!
В голове у Дмитрия гудело. Ветер медленно сносил пороховой дым. А «единороги» все били и били. Сначала дальней картечью. Потом ближней. А когда вражеская пехота дрогнула и побежала, снова дальней ударили – вдогонку.
Картечь настолько жутко действовала на ровный строй немецкой пехоты, что колонны терции даже как-то не решились открывать огонь из пищалей. Люди во все глаза смотрели на то, как тучи свинцовых и чугунных кусочков металла буквально выкашивают врага. А те, кто шел следом, должны были как-то перебираться через трупы своих боевых товарищей. Но только ради того, чтобы спустя несколько ударов сердца получить свою порцию картечи…
– Ну как, Петр Иванович? – поинтересовался Дмитрий. – Даже до рукопашной схватки не дошло.
– Спаси и сохрани… – сдавленно выдавил он, нервно перекрестившись.
– Эх… Сейчас самый момент переходить в наступление. Но, боюсь, ничто не заставит людей идти через чудовищную преграду, – махнул он в сторону кучи трупов. – Да и вообще, неплохо для начала. Слишком хорошо – тоже нехорошо.
– Неплохо? – нервно дернув глазом, переспросил Басманов.
– Именно так. Неплохо. Хотя могло бы быть и лучше. Перейди мы сейчас в контрнаступление, могли бы совершенно разгромить врага. Но – оставим на потом. Люди должны осознать свой успех. Смириться с ним. А ты, Петр Иванович, бери поместное ополчение да ступай – посмотри, что там творится. Полагаю, что они просто так это все не оставят. Возможно, пушки от Смоленска возьмут. Очень не хотелось бы на них нарваться. Понял ли меня?
– Понял, – неуверенно кивнул Басманов и, потянув поводья, тронул своего коня. Взгляд его был полон самых разнообразных чувств. И не только у него. Например, вся передняя линия терции истово крестилась и шептала молитвы, пытаясь хоть как-то сублимировать эмоции. Радость победы? Наверное, она будет. Потом. Сейчас же им было просто страшно смотреть на то, во что превратились нападавшие на них враги. Непривычно как-то. И не столько из-за крови. Эка невидаль! Сколько из-за осознания – те тупо не дошли до них. Перестреляли на подходе из этих маленьких, неказистых «единорогов»! Чудо! Жуткое, страшное чудо!
Постояв так еще полчаса, царевич распорядился войскам возвращаться в лагерь. За исключением трофейных команд из третьей линии, которым предстояло раненых добить. Всех пересчитать. И все ценное собрать. Особенно оружие и доспехи. Судя по всему, этого добра еще много понадобится…
1–2 марта 1605 года, окрестности Смоленска
Всю вторую половину дня после первой победы трофейные команды собирали «урожай с полей». Дмитрий же пытался понять – что там произошло. Ибо на первый взгляд все выглядело слишком одиозно.
С одной стороны, он твердо знал, что двадцать лет спустя Густав II Адольф творил вещи куда более интересные. За несколько лет боев он навел такое опустошение в Речи Посполитой, что не пересказать. Пожалуй, если бы его случайно не убили шальной пулей, то он мог сколотить поистине великую державу вокруг Балтийского моря. И на той войне ясновельможные полководцы чудили куда как «нажористей». Среди них был и Станислав, «отличившись» не меньше прочих.
Но, с другой стороны, у царевича просто не укладывался в голове поступок гетмана. Дмитрий вполне допускал, что Станислав мог не знать о высоком действии картечного боя полковых орудий с унитарно-картузным заряжанием. Об этих нюансах в те годы действительно мало кто знал хотя бы потому, что сам по себе зарядный картуз впервые начали применять только в начале XVII века. То есть, иными словами, Дмитрий был если не первопроходцем в этом деле на планете, то одним из самых первых. Так что царевич вполне понимал, почему Жолкевский отправил две тысячи крылатых гусар в лобовую атаку. По его разумению, пушки могли дать всего один залп. Но не вышло. Всадников остановили и отбросили. Почему же он не сделал из всего это вывод? Зачем отправил следом плотные порядки пехоты? Не дурак ведь, по слухам.
Конечно, всегда можно потешить свое самолюбие и пафосно объявить Станислава идиотом. Ну а что? Поступок-то глупый. Однако Дмитрий прекрасно знал, что глупые поступки совсем не обязательно являются признаком глупости. Как и умное лицо, как известно, не является признаком ума. Недостаток сведений, неуместная или устаревшая парадигма мышления, поспешность… и многое, многое другое может стать истинной причиной для одиозной ошибки. Всего не перечесть.
Решил он собрать своих командиров и провести мозговой штурм. Они-то все аборигены. А значит, накидают ему мыслей о том, что могло твориться в голове у противника. Пообщался. И он тихо выпал в осадок. Потому как понял – даже его командиры, наблюдавшие за ходом боя в полигонных условиях, не осознали произошедшего. Почему? Да проще простого – сценарий боя выходил за их парадигму мышления. Почти все попытались приплести какие-то высшие силы для оправдания успеха. Смотрели да не видели, а если и видели, то не то.
– Дураки! Идиоты! Кретины! – хотел в тот момент закричать царевич. Но сдержался, хотя бы потому, что последние два термина были им неизвестны. Да и зачем обижать людей попусту? Но тогда что не так?
Допустив, что Жолкевский не дурак, а вполне адекватный и опытный полководец, Дмитрий пришел к довольно грустному выводу: тот иначе попросту и не мог поступить. Почему? Потому что царевич навязал ему новую парадигму боя. И он к ней оказался не готов. Точно так же, как персы не смогли совладать с новой парадигмой Александра Македонского. Как галлы не устояли перед парадигмой римских легионов. Как англосаксы не выдержали натиска норманнского рыцарства. Как пали имперские рыцари под ударами швейцарской пехоты. И так далее. История знает бесчисленное множество примеров подобного поведения. И далеко не всегда жертвам новизны получалось выйти за рамки «привычного прошлого» в разумные сроки.
Взять того же Густава II Адольфа. Он громил своих врагов направо и налево, действуя в новой парадигме боя на протяжении двадцати двух лет. И что? Речь Посполитая перестроилась? Нет! Она и спустя полвека, ко временам Петра Великого, находилась на уровне эпохи Стефана Батория. А успехи Федора Ушакова на флоте? Разве они позволили османам переосмыслить свою стратегию на основании новых данных? Никак нет. Поэтому он гонял их ссаными тряпками на протяжении долгих лет.
Тогда получается что? Правильно. Станислав Жолкевский не дурак, не идиот. Он вполне адекватный и толковый полководец, который просто не смог перестроиться для новой парадигмы ведения боевых действий. С одной стороны. А с другой – как и любой полководец, не забывал в своих поступках о политической составляющей. Станислав просто не мог взять и отступить. Это было бы концом его карьеры. Ведь где это видано, чтобы десять тысяч наемных немецких пехотинцев убегали от трех тысяч стрельцов? И это тогда, когда для них и тридцать тысяч, а в некоторых обстоятельствах и сорок тысяч стрельцов – не проблема. Гетман же прекрасно понимал, что не сможет объяснить подробности окружающим, потому как им будет плевать. Как, впрочем, и всегда.
Натянутое объяснение. Но хоть какое-то. Особенно если учесть, в общем-то, очень невысокий уровень местного образования и еще меньшую степень интеллектуального развития. Да и с чего ему здесь быть большим? Действительно толковой системы образования, упражняющей мозг, с детства нет. Даже в частном порядке. Какие-то наметки имеются, но аристократы ими в основном пренебрегают. Сверху же к тому всему можно и нужно накинуть «туман войны», то есть острую ограниченность в достоверной информации, что заставляет додумывать и фантазировать. И, как показали командиры самого царевича, в основном все это выливается в разнообразную мистику.
Из подобных размышлений проистекали очень интересные выводы. Однако Дмитрий постарался о них не думать, чтобы не вскружить себе голову излишне позитивными ожиданиями…
Раннее утро следующего дня началось с завтрака и построения терции.
Царевичу требовалось осмотреть людей. Взглянуть им в глаза. Попытаться понять – готовы ли они атаковать превосходящие силы, развивая достигнутое преимущество. Или нужно отходить. Программа-минимум была перевыполнена с большим запасом. Пятьсот с гаком гусар полегло у противника, да за три тысячи – пехоты. И это не считая большого числа легкораненых, что отступили во временный лагерь.
Почему атаковать?
Потому что Станислав сделал правильный вывод из поражения. Расспросил своего заклятого француза. Так что ляхи стали снимать пушки с батарей под Смоленском еще вечером. Туда ведь «игрушки» калибров в восемь-двенадцать фунтов для пролома стен привезли. Эти разобьют издалека его боевые порядки. Обрушат и без того не больно-то высокий боевой дух войска. Повыбьют «единорогов». А потом ляхи и немцы повторят свою атаку. Выстоит ли он снова? Кто знает. Но риск становится слишком большим. Царевич на него был не готов, даже ради куража и славы…
Дмитрий медленно шел перед построенными войсками. Осматривал людей. От них веяло смешанными чувствами. Нужно ли с такими атаковать? Большой вопрос. Но он должен был попробовать…
– Вчера вы разбили врага! – громко произнес царевич. – Вы! Но я не верю вам… Да! Вы не ослышались! Я не верю вам! Ибо вы боитесь ляхов! Вчера разбили! А сегодня боитесь! Они тащат пушки. Их должно атаковать не медля. Решительно! Напористо! Сбросить за лед! Обратить в бегство! Но вы не готовы! Вы их слишком боитесь! Так что сворачиваем лагерь. Мы отступаем, – произнес царевич и спокойным шагом отправился к своей палатке.
Провокация? Безусловно. Но он действительно не верил в них. И нуждался в костыле такого рода. Склонят голову и поплетутся собирать пожитки, ворча и проклиная свою судьбу? Значит, отступят. Ничего страшного не произойдет. Предсказуемо. А если заропщут да загудят, разъяряясь, то, может, и выйдет что путное.
В палатке он взял в руку сводку о работе трофейной команды и начал ее перечитывать, чтобы хоть чем-то себя занять. Мысли путались, не позволяя сосредоточиться на закорючках далеко не самого аккуратного рукописного текста. А там, снаружи, потихоньку начинало все закипать. Сначала редкие крики потихоньку перерастали в натуральный гвалт. Десяти минут не прошло, как в палатку заглянул Петр Иванович с пылающим взором и раскрасневшимся лицом. Он ничего не сказал, но это и не требовалось.
Дмитрий встретился с ним взглядом и улыбнулся.
Вышел к людям.
Они волновались. Многие махали оружием и руками. Кто-то что-то кричал. Их можно было понять. Или нет? Впрочем, это и не важно. Он добился того, чего хотел.
«Прямо планета обезьян, – проскочило у него в голове. – Хотя… вполне, вполне. Мы ведь родичи. Точнее, лысая разновидность…»
Царевич поднял руку, призывая к тишине.
В несколько ударов сердца эта «стая гамадрилов» затихла, напряженно вглядываясь в него.
– Не хотите отступать?
– Нет!
– Не слышу!
– НЕТ!!! – взревела толпа.
– Хотите в бой?
– ДА!!!
– Неужели не боитесь?!
– НЕТ!!! – протяжно и жутко закричали его бойцы.
– Тогда атакуем! – крикнул Дмитрий и улыбнулся. Риск велик. Но пока запал не прошел, можно было попытаться. Пока они еще боятся своих страхов…
Станислав Жолкевский пребывал в шоке.
Такой разгром! Из двух тысяч крылатых гусар пять сотен там так и остались, да еще до восьми сотен с ранами слегли. Даже малые картечины – и те вредили немало. На неделю, не меньше, из строя выбивали. Да и лошадей сколько побило! Страсть! А наемная немецкая пехота так и еще больше пострадала…
– Не переживайте, – с язвительными нотками в голосе произнес француз. – Подведем пушки и вынудим их отойти.
– Отойти?! Только отойти?!
– Боюсь, что разбить их так просто не получится. Это терция, друг мой.
– Будь она проклята! – в запале закричал гетман.
– О да! Вся Франция тебя в этом всецело поддерживает, – с едкой улыбкой и легким поклоном, выполненном в издевательской манере, заметил француз.
Капитан для себя уже все решил. Кампания проиграна. Появление на этом театре боевых действий терций делало его совершенно неинтересным и крайне опасным. По крайней мере, на его взгляд. Осталось только правильно из всей этой дурной истории выйти. Все-таки репутация наемника стоила крайне дорого. Один раз оступишься – можешь и не подняться.
В этот момент взгляд француза привлекло какое-то движение у перелеска, что отделял временный лагерь армии от поля боя. Он достал свою зрительную трубу и побледнел. Этот неугомонный принц явно желал закрепить успех…
Дмитрий во главе сотни поместной конницы выскочил из-за перелеска и остановился. Перед ним лежал стихийно разбитый лагерь. Он оглянулся и улыбнулся. Из леса рысцой выбегали пехотинцы и сразу строились. Первая линия терции обретала свой вид прямо на глазах.
Пять минут. Ну, примерно. И построение завершилось.
В лагере же нарастала паника.
– Примкнуть штыки! – громко крикнул царевич. Переждал волну шелеста с лязгом. И вновь заорал. – Вперед!
Сразу же ударили барабаны. Чуть позже подключились флейты. И пехота, четко удерживая строй, двинулась вперед атакующими колоннами.
Маршевая музыка была предельно примитивна просто потому, что никакого полевого оркестра Дмитрий собрать тупо не мог. Тут ни нормальных инструментов, ни толковых музыкантов для этих целей взять было неоткуда. Поэтому он остановился на мелодии, которую много раз слышал в исторических фильмах – British Grenadiers Song в ее наиболее архаичном исполнении[54]. Всего лишь барабан да флейта. Примитивный и очень удобный мотив для ритмичного наступления плотных масс пехоты. Проще только тупо в барабаны бить. Так как у англичан этой мелодии еще не было, Дмитрий без малейшего зазрения совести назвал ее «Московский пехотный марш».
Развернутые знамена[55]. Четкий шаг. Ритмичная музыка.
Для залпа никто не останавливался. Так колоннами и вошли в лагерь, где уже бушевала всеобъемлющая паника. Конечно, очаги сопротивления появлялись то здесь, то там. Но их сразу же подавляли, забрасывая ручными гранатами да обрабатывая из мушкетонов и ручных мортир. Из-за чего гренадеры метались по лагерю, подрабатывая штурмовыми группами.
В середине лагеря начались определенные проблемы. Войска первой линии стали вязнуть. Слишком уж много оказалось противников. Но сразу же подоспела вторая линия. Дала залп из пищалей практически в упор. И с криками «Ура!» врезались со штыками наголо в деморализованного врага.
Лагерь врага стремительно пустел.
Первый шок от атаки преодолели довольно быстро. Поэтому немецкая наемная пехота отходила довольно организованно. Выставляла заслоны. И под их прикрытием отходила. А те пятились под натиском этих странных бойцов в шапках-ушанках и полушубках, выкрашенных в красный цвет.
Через двадцать минут от начала атаки все было закончено.
Преследовать врага он не стал, опасаясь напороться на встречный удар кавалерии или подошедших резервов пехоты. Тех же панцирных казаков у Сигизмунда было еще под тысячу. Опрокинуть они его терцию не смогут. Но зачем лишний раз подставляться?
– Ура! – закричал он, когда наступление окончательно остановилось, достигнув противоположного края временного лагеря.
– УРА!!! – подхватила его пехота. – УРА!!! – подхватила его поместная конница.
Верили ли они в победу? Вряд ли.
Скорее всего, вперед их вел страх…
Искренняя радость от победы стала захлестывать этих мужчин. Они кричали, прыгали, махали руками, плакали. Кто-то осел на землю и просто беззвучно подрагивал, пытаясь совладать с собой. Они не верили в свою победу… Они даже не верили, что выживут… Дмитрий смотрел на них и улыбался. Это была их первая виктория. Эта, а не та, что вчера в поле приключилась по случаю. Ибо только здесь и сейчас они смогли победить себя. Разгромить свои страхи, решительно выйдя на верную смерть, боясь притом до ужаса, беспамятства, грязных штанов… Но все равно – шли.
А потом Дмитрия стащили с коня и начали качать, крича что-то в его честь.
Наверное, только теперь они стали по-настоящему его солдатами… Людьми, для которых он стал олицетворением успеха, победы, достижения невозможного. Как в свое время Карл XII для своих каролинеров или Александр Суворов для «чудо-богатырей». Ведь вера подчиненных в командира важна ничуть не меньше, чем вера командира в них. Она должна быть обоюдной. И пусть она будет насквозь мистической. Плевать! Уж лучше такая сказка, чем вообще ничего.
3 марта 1605 года, окрестности Смоленска
И вновь царевич в сопровождении сотни поместной кавалерии выехал к позициям противника на рекогносцировку. Прошли сутки с разгрома временного вражеского лагеря. По идее, нужно было продолжать наступление, лишь чуть выждав, чтобы отступившие деморализованные войска успели заразить всех своими настроениями. Но насиловать психику своих людей так сильно он не желал. Она и так подвергалась нешуточным нагрузкам.
Сейчас же Дмитрий корил себя за излишнюю гуманность.
Какой-то умник догадался грамотно перекрыть наиболее удобные места для переправы артиллерией. Ради чего пришлось деблокировать большую часть ворот Смоленска. Чем не замедлили воспользоваться местные дворяне, явившись к царевичу.
Город был не готов к осаде и боевым действиям. Так просто, с наскока, не возьмешь. Но и три тысячи городских стрельцов, и пара сотен поместной конницы – не те силы, с которыми можно было хоть что-то предпринимать. Этим-то и объяснялось бездействие руководства. Куда им соваться с городовыми стрельцами? Те и из пищали хорошо если несколько раз за всю жизнь стреляли. Запасы были. А вот войск не имелось. Поэтому и сидели тихо-тихо. И будут сидеть. Ибо те три тысячи стрельцов разгонит даже сотня панцирных казаков польских, пожелай они выйти на вылазку.
Смоленское дворянство доложилось и вернулось в город сидеть дальше.
А царевич задумался о том, как быть дальше.
Стратегическая обстановка требовала развивать успех и не давать противнику закрепиться. Но как наступать? Лезть на импровизированные полевые укрепления с пушками?
Терция представляла собой эшелонированную в три линии систему колонн. То есть прекрасная мишень для пушек. Ситуация усугублялась еще и тем, что дистанции боя на переправе должны быть очень небольшими из-за сильно изрезанного рельефа. А калибр установленных пушек таков, что в три-четыре ствола они картечью выкосят за залп любую колонну.
Да, прорваться было можно. Но уж слишком большими выходили потери. Взятие батарей влекло за собой до пяти сотен ранеными и убитыми. В лучшем случае. То есть шестую часть строевого состава. Потом совершенно точно поляки отправят в контратаку кавалерию, постаравшись смять пехоту. Ведь терция просто не успеет так быстро выстроиться после картечных ударов и рукопашной свалки. Ну и если кавалерия себя не оправдает, то двинут пехоту. К этому времени от терции должно остаться едва за треть боеспособного строевого состава. Может быть, отобьются. Хотя лично Дмитрий на это ставок бы не делал. Но что потом? Сколько у него останется людей? Сотня? Две? Разменивать свою терцию на победу он был не готов. Нужно было искать другие способы.
– Дмитрий Иванович, – обратился к нему один из поместных дворян, – там, кажись, переговорщики, – сказал и махнул чуть в сторону, где двигалась группа всадников. Проехали немного да остановились.
Белого флага, разумеется, не было. Он появился существенно позже в знаке символа перемирия или сдачи.
Царевич не сдвинулся с места. Захотят – сами подъедут. Лезть в зону поражения вражеских пушек он не желал. Тем более что кроме этих совершенно не нужных ему переговоров у него имелись дела намного важнее.
Два десятка полновесных рейтар выглядели очень выигрышно на фоне поместной конницы, сотня которой если и имела перед ними преимущество, то численное. Так что в столкновение лоб в лоб эти двадцать рейтар вполне могли бы ту сотню разбить. Не без потерь, но разбили бы. Поэтому, чуть-чуть потоптавшись на льду под пушками, делегация двинулась дальше. Основные части московской пехоты находились довольно далеко, так что встреча получалась на нейтральной полосе.
Подъехали.
Дмитрий с видимым неудовольствием убрал свою зрительную трубу и нехотя чуть выехал к противнику. Он уже почувствовал вкус победы и теперь жаждал большего. Ему нужен был разгром Сигизмунда, как можно более полный. Трофейное оружие с доспехами, которых ему так не хватало. Огневые припасы. Лошади. И, если повезет, казна. Ведь всем этим наемникам требовалось платить. А значит, казна там выходила добрая. Кроме того, обоз с продовольствием, что должен был идти следом за терцией, задерживался по какой-то причине. Поэтому было бы недурно захватить и запасы еды в лагере короля. Иными словами, эти переговоры ему были нужны, как зайцу пылесос.
– Царевич? – с максимально недовольным видом спросил король, выехавший лично.
– Король? – с легким небрежением вернул Сигизмунду вопрос рыжий верзила.
– Да как ты смеешь так себя вести?!
– По праву сильного, – невозмутимо пожав плечами, ответил царевич. – Вот сейчас думаю, как завершить разгром твоего войска. А ты меня отвлекаешь. Ты что, по делу хотел сказать или пришел выразить свое почтение?
– Наглец!
– Есть такой грех, – покладисто кивнул Дмитрий, краем глаза заметив, что несколько человек в свите короля борются со смехом. Невысокий же авторитет у этого Сигизмунда среди подчиненных. – Вряд ли ты вышел из-под защиты пушек ради того, чтобы на меня посмотреть. Я вырос вне двора, и меня изрядно бесят все эти скоморошьи расшаркивания. Переходи к делу.
– Я предлагаю тебе принести присягу своему брату, царевичу Василию, – сквозь зубы процедил злой Сигизмунд.
– Зачем?
– Он твой законный царь!
– Мой законный царь Борис Федорович, избранный Земским собором, то есть всей землей русской. Ты ведь сам избран Сеймом и должен это понимать. Или ты хочешь сказать, что не считаешь себя законным королем Польши?
– Я? Нет!!! – выкрикнул король с изрядным раздражением.
– Тогда по какому праву ты идешь против решения Сейма русского? Если бы Василий пожелал заявить свои права на престол, то почему медлил? И это мы еще не знаем – брат ли он мне.
– То есть ты не желаешь присоединиться к брату в его рокоше[56] против неугодного царя?
– В законах Русского царства нет рокоша.
– Он есть естественное право любого благородного!
– Ты считаешь, что можешь прийти к королю Испании и законно поднять рокош на его землях? Что же. Попробуй. Лично мне интересно, какую именно казнь для тебя он выберет. Испанцы в этом деле такие затейники…
– А ты бывал в Испании? – поинтересовался один из тех спутников короля, что сдерживал свой смех. Очень своевременно, ибо Сигизмунд тщетно пытался собраться с мыслями и побороться с эмоциями. – Бернар, – продолжил этот человек. – Жерар Бернар.
– Бывал, и не только в Испании, – ответил на французском языке Дмитрий. Получилось с акцентом, но вполне терпимо. Те четыре европейских языка, что он недурно освоил в интернате, были банальны и очевидны: английский, немецкий, французский и испанский. Не хватало итальянского, но его он планировал подтянуть позже. Очень уж много ценных специалистов в XVII веке проживали на «макаронном сапожке».
– Ты смог удивить всех нас, – с вполне искренним восхищением произнес Жерар. Ведь чего ему на Дмитрия злиться? Благодаря тому, что тот разбил Станислава, именно Бернар смог возглавить оставшиеся войска как командир, имевший дело с терциями. Тем более что большинство остальных попросту струсили. Брать на себя командование при столь вероятном поражении – слишком большой риск.
– Я и себя удивил немало, – с улыбкой сказал ему Дмитрий, продолжая говорить по-французски. – Меня готовили больше как ученого. Видимо, я нужные книги в детстве читал, раз смог со всем этим разобраться.
– Ты понимаешь, что на штурме наших позиций положишь всех своих людей? – продолжил говорить Бернар. – Царь Борис едва держится на троне. Его власть очень слаба. Зачем ты защищаешь его?
– Я защищаю не его, а интересы державы. Моя страна испытала слишком много лишений и бедствий. Я не хочу их усиливать.
– Но ты не знаешь, принесет ли бедствия принц Василий.
– Я не знаю даже, принц ли он, – усмехнулся Дмитрий. – Но одно ясно совершенно. Добром эта вся история не кончится. За восшествие на престол Василию придется платить. Казна царства, как и положено, пуста. Монархи зачастую ненавидят деньги и избавляются при первой возможности, – произнес он и улыбнулся, давая понять, что шутит. Бернар оценил и встречно улыбнулся, только более сально, что ли. – Чем Василий станет платить? Совершенно точно, что бояре и дворяне Русского царства окажутся не в восторге от его попыток разрешить этот вопрос за их счет. Та еще дилемма. Займет сторону поляков, так свои и зарежут. Займет сторону своих – поляки. Сказка, а не жизнь. Скорее всего, если этот Василий не полный дурак, он постарается маневрировать между группировками. А это гарантированная гражданская война, которая огнем и мечом причешет царство, опустошая его и разоряя. Если же дурак, то умрет очень быстро и смысла занимать его сторону нет никакого. Вот как-то так. Даже если допустить, что он на самом деле мой брат.
– Понимаю, – вполне серьезно произнес Бернар. Слова, произнесенные этим человеком, изрядно его смутили. Не это он ожидал услышать.
– Кроме того, я не только наглый, но и тщеславный. Мне нравится решать сложные задачи…
– О чем вы говорите?! – наконец воскликнул природный швед Сигизмунд, не знавший французского языка. Тот еще не успел войти в международную моду.
– Царевич говорит о том, что не может принять ваши условия, сир, – поклонившись, ответил Бернар.
Сигизмунд сурово посмотрел на француза. Перевел взгляд на Дмитрия. Нервно сплюнул и, развернув коня, направился в расположение своего лагеря. Переговоры, очевидно, не увенчались успехом. Их не было смысла продолжать.
Когда же они отъехали достаточно далеко, поинтересовался:
– Жерар, ты сможешь его сдержать?
– Не знаю, сир, – тихо ответил француз. – Он явно что-то задумал. Очевидно, какую-то хитрость. Я буду стараться, сир. Но боюсь, что вам лучше подготовиться к отходу, если что-то пойдет не так.
– Даже так? Хм. О чем вы говорили?
– Он объяснил мне, почему не может принять ваше предложение.
– Что-то интересное?
– Он считает, что Василию нечем вам заплатить. Казна пуста. А люди в этой стране изнывают из-за голода. Попытайся он заплатить, придется грабить жителей. Они взбунтуются и убьют его. Обмани он вас, вы убьете его. Он считает, что глупо присоединяться к партии, которая проиграет.
– Но он бы присоединился, если бы деньги были?
– Не думаю, сир, – усмехнулся француз. – Мнится мне, что все эти слова просто дань куртуазности. На деле его интересует только одно – слава. Он хочет разбить вас. Все остальное не имеет никакого значения.
– Плохо… – чуть подумав, произнес король.
– Очень плохо, – согласился с ним Бернар.
Дальше они все ехали молча. Каждый думал о своем. Страхи, желания, мечты. Сигизмунд теперь тоже отчетливо понимал, что эта кампания проиграна. Да, ему это было неприятно признавать. Но, в конце концов, он воевал не за свои деньги. Клан Мнишек захотел захватить власть у соседей. Им, видите ли, было мало, что они контролировали практически все более-менее крупные города Великой и Малой Польши. Захотелось больше. Не вышло. Пусть теперь сами возятся. Он сделал все что мог. И да, пожалуй, Жерар прав. Нужно было подготовиться к бегству. Мало ли что?
4 марта 1605 года, окрестности Смоленска
Волчий час[57]. Мороз. Тишина.
Дмитрий еще раз посмотрел на выстроенные отряды.
Первый оказался, вполне очевидно, собран из гренадеров. Их мушкетоны и ручные мортиры были заряжены картечью. Через плечо у всех висели сумки с ручными гранатами. Ну как есть штурмовики. В их задачу входило подойти к позициям ключевой батареи противника и взять ее.
Проблема в том, что батарею с сотней артиллеристов прикрывала минимум рота пехоты. А это еще человек сто – сто пятьдесят. Да. Они все спят вповалку возле пушек. Но если начнется бой – проблемы создадут. Но главное – дадут время, чтобы подошло подкрепление от основного лагеря.
Второй отряд должен был обеспечить прикрытие рывку гренадеров. Его Дмитрий составил из поместного ополчения. Спешенного, разумеется. Он себе отбирал в поход тех, кто должным образом укомплектован, так что все четыре сотни имели по луку и минимум один колчан стрел…
– С богом, – тихо произнес царевич, и гренадеры, пригнувшись, побежали к батарее противника. А поместные ополченцы, уже занявшие места по довольно крутым склонам, открыли беглую стрельбу из лука. Неприцельную, разумеется. Просто туда, в сторону батареи, хорошо освещенной факелами. Бернар ее специально ярко осветил, чтобы в случае ночного нападения в основном лагере его заметили сразу и успели выдвинуть подкрепления.
Шу-у-у-у-х…
Засвистело и зашелестело все в воздухе.
А потом со стороны противника поднялся крик.
Восемь тысяч стрел, которые, по расчетам Дмитрия, должны были обрушиться в течение пары минут на батарею, оставляя лишь немногим шанс избежать пернатого подарка. Но тех, кто выживет, – все одно ждут гренадеры.
Началась суматоха в основном лагере. Крики. Беготня.
– Ура! – грянули гренадеры и с саблями наголо влетели на батарею сразу же, как воздух перестал шелестеть. Хотя сражаться там уже было и не с кем. Рота аркебузиров и артиллеристы были либо перебиты стрелами, либо ранены и особого сопротивления оказать не могли.
Быстро добив раненых, стали разворачивать пушки.
– Быстрей! Быстрей! – кричит командир роты.
К ледовой переправе уже маршировала в полном порядке первая колонна терции. А за ней в кильватере двигалась батарея «единорогов» на конных упряжках. Вторая батарея спешно занимала позицию на крутом склоне холма, разворачиваясь. У них в зарядных ящиках лежала только дальняя картечь, так что они должны обеспечить прикрытие фланга через реку…
Жерар Бернар ложился спать в доспехах. Как знал, что что-то произойдет.
Вскочил. Выскочил из своего шатра и грязно выругался. Даже без зрительной трубы было видно, что на батарее, контролирующей наиболее важную переправу, копошатся люди в красных мундирах. А значит – она потеряна.
Но главное – по льду уже двигалась первая колонна терции.
– Панцирных казаков в бой! – заорал Бернар, стремясь перекричать начавшийся гвалт и бардак. – Гусарам атаковать батарею! Немедленно!
Вестовые бросились с приказами. Но время стремительно утекало.
Жерар подбежал к одной из пехотных рот и волей командующего отправил ее в бой. Потом еще одной. Еще. Не прошло и пяти минут, как к переправе стали спускаться беспорядочные массы пехоты. Кто-то с аркебузой, кто-то с пикой, кто-то с клинком в руке.
Бах! Бах! Бах!
Ударили «единороги» со склона на противоположном берегу, причесав всю эту бесформенную толпу дальней картечью.
Бах! Бах! Бах!
Бах! Бах! Бах!
Шустро перезаряжались легкие полковые орудия.
Пехота врага отхлынула, выходя из-под обстрела. А гренадеры тем временем завершали разворачивать тяжелые орудия…
Сотни три крылатых гусар, кое-как построившись, атаковали. Попытались.
Бабах! Бабах! Бабах!
Заговорили захваченные вражеские пушки, осыпая гусарию своей картечью.
Бах! Бах! Бах!
Вновь заговорили «единороги», поддерживая своих товарок с другого берега.
Слитный залп пищалей. Еще один. Еще. Еще.
Бух! Бух! Бух!
Взорвались брошенные гренадерами ручные гранаты.
Залп мушкетонов и ручных мортир выпустил натурально тучу мелкой картечи.
И вновь в дело включились пищали.
Залп. Залп. Залп.
С той стороны реки переправилась вторая колонна пехоты. Развернулась батарея «единорогов». На подходе была третья колонна.
Жерар Бернар нервно сглотнул.
Это был конец. Паника в лагере нарастала. Уже сейчас никем толком нельзя было управлять. Люди метались. Многие пытались завладеть хоть каким-то конем, чтобы уйти. Он выдохнул. Зашел в свой шатер и взял с вечера собранные вещи. Посоветовав королю готовиться к «сматыванию удочек», он не побрезговал и сам подготовиться.
Вышел.
Нервный адъютант уже держал его коня. А рота его рейтар стояла рядом. Их он тоже с вечера предупредил. На всякий случай. Ведь они – его люди.
Вскочив на коня, он повел их через бушующий лагерь к шатру короля. Карьера требовала вытащить его из беды… Как и ожидалось, возле королевского шатра творилось натуральное безумие – драки с клинками наголо, выстрелами и громким матом.
– Сир, – произнес Жерар Бернар, войдя в шатер. Его рейтары быстро разогнали весь тот сброд, что качал права у входа, включая ясновельможную кодлу. Одного залпа из рейтпистолей всем хватило за глаза. – Я и мои рейтары готовы вытащить вас отсюда.
– Что происходит?! – нервно выкрикнул Сигизмунд.
– Деметрий атаковал ночью батарею. Взял ее. И сейчас его баталии идут на приступ лагеря. Слышите? – произнес он и замолчал. Там, из-за шатра, уже доносилась та раздражающая игра барабанов и флейт.
– Проклятье!
– Скорее! Мы не должны допустить, чтобы он взял вас в плен!
– Но казна! – воскликнул король и осекся. Случайная пуля пробила стенку шатра, выбив щепу из его стола.
– Здесь слишком опасно! Казна не стоит вашей жизни!
– Да-да, – нервно кивнул Сигизмунд. – Пожалуй.
Ситуация развивалась стремительно.
Бах! Бах! Бах!
Ударили где-то на окраине лагеря легкие орудия московитов. Жерар вздрогнул. Очевидно, что их применили против очага обороны. Быстро и безжалостно его выкашивая.
Бух! Бух! Бух!
Взорвалась серия ручных гранат.
Пищали же трещали не затихая. По крайней мере, так казалось.
– Уходим! Уходим! – закричал Жерар, и рота рейтар стала пробиваться на запад, увлекая за собой короля. В лагере хватало и других высокопоставленных аристократов Речи Посполитой, но Жерар Бернар делал свою карьеру. Так что судьба «не королей» его мало интересовала.
4 марта 1605 года, окрестности Смоленска
Вчера после полудня Дмитрий Иванович, взяв у поместной конницы лошадей, посадил на них роту егерей и под командованием Басманова отправил устраивать засаду «на ляхов». Даже одну из батарей «единорогов» дал в усиление.
И вот сейчас, только-только выйдя на позицию на главном Смоленском тракте и устроившись, отряд нервно ожидал врага. А Петр так и вообще откровенно терзал собственную бороду, вглядываясь в снежную даль.
– Скачет кто-то, – шепнул один из стрельцов, стоявший рядом.
– А? – отвлекся на него Басманов. Он так погрузился в свои размышления, что, прислушиваясь, ничего не слышал. Только зря напрягался.
– Копыта стучат, говорю. Али не слышно?
– Слышно, – кивнул командир.
Звук приближался. Явно двигалась группа.
Скоро уже. Скоро. Вот. Из-за поворота вывалила группа в черных доспехах да на рослых конях.
– Рейтары, – тихо произнес Басманов. – Готовься!
Смотрели ли всадники по сторонам – не ясно. Но скакали они славно. Даже в какой-то мере одержимо. Будто кто-то гнался за ними по пятам. Кто-то страшный и опасный. Даже странно как-то. Должны бы идти рысью, чтобы лошадей не загнать или вообще шагом. А они неслись, перепуганные и встревоженные.
– Пали! – закричал Петр, когда рейтары втянулись в зону поражения батареи.
Бах! Бах! Бах!
Жахнули слаженно все пять «единорогов», осыпая противника дальней картечью. Совсем уж у дороги поставить их не получалось, поэтому пришлось затаиться в некотором отдалении.
Проредило отряд славно. Четверть точно легла.
Ударил слаженный залп штуцеров.
Еще с три десятка рейтар упало. Однако остальные пришпорили коней. Вступать в схватку они даже не пытались. Вон уже половину роты как корова языком слизнула.
– Ушли… – недовольно констатировал Петр.
Впрочем, Дмитрий и не приказывал ему вырезать всех. Главное, занять позицию да пострелять. Этакий прощальный салют. В конце концов в том нападении, которое он планировал на лагерь Сигизмунда, ни егеря, ни третья батарея «единорогов» были не нужны. Вот и применил их к делу, как смог придумать. Небольшой конный отряд да легкие орудия на больших колесах. Красота. Они даже лесными тропами могли пройти без особенного напряжения. Что, собственно, и сделали – проводник из Смоленска охотно показал обходной путь.
Но не успел Басманов толком расстроиться, как послышался новый топот копыт. Еще одна кавалерийская группа приближалась…
6 марта 1605 года, окрестности Смоленска
Дмитрий откинулся на спинку кресла и потер виски.
Прошло трое суток с момента завершения разгрома армии Сигизмунда.
Трофеи собраны. Раненые враги добиты. Свои обихожены. Пленники размещены. Даже трупы удалось закопать, хоть для этого и потребовалось нанять землекопов в Смоленске. Долбить мерзлую землю приступами да ломами то еще удовольствие. Поэтому пришлось устроить павшим врагам братскую могилу в одном из оврагов. Ну и своих убитых погрести, правда, уже нормально – на городском кладбище, благо их не так много оказалось.
С пленниками вообще беда, скорее даже трагедия вышла.
После того как Петр Иванович Басманов начал бить из своих пушек на Смоленском тракте, многие из тех, кто пытался бежать, бросился в леса. Все лучше, чем под картечь лезть. Вот только бродили они там недолго. Холодно. Голодно. Так что уже на следующий день – пятого марта – бегуны потянулись обратно. В плен. Он ведь не жуткая смерть в лесу от переохлаждения, голода и диких зверей. А так, может, и свои выкупят или обменяют на кого.
Что с ними делать в таком количестве, было совершенно не ясно. Немного подумав, Дмитрий соорудил эрзац-версию концентрационного лагеря. Больше ничего в голову не лезло. Да не простого, а с предельной строгой дисциплиной. Оправился не в отведенном месте? Получи кнутом вдоль спины, да с рассечением кожи каждым ударом. К исходу третьего дня вроде свыклись, и дело пошло на лад. И руки стали мыть, и гадить где положено, и чистоту относительную поддерживать. Но спин заживало уже без счета, некоторые даже по нескольку раз. Ну а что? Иначе он не понимал, как в кратчайшие сроки преодолеть антисанитарию, угрожающую породить эпидемию. Особенно на фоне приближающихся весенних хлябей.
Параллельно шла спешная модернизация терции.
Царевич, пользуясь благоприятной обстановкой, решил преобразовать ее в пехотную бригаду[58]«московского строя». Так сказать, «на основании опыта боевого применения». Пора было отходить от непривычного окружающим его людям иноземного слова. Да и развиваться. Ведь не за горами то время, когда терция в классическом ее виде падет. А значит что? Правильно. Нужно было работать на опережение. Мало ли, полководцы Речи Посполитой смогут переплюнуть сами себя и подберут ключик к терции? А если не они, то Густав II Адольф, который, без сомнения, был гением своей эпохи.
Дмитрий прекрасно знал, что первыми концепцию атакующих колонн придумали дикие горцы Швейцарии. И они так всем соседям накостыляли, что только дым стоял коромыслом. Практически столетие никто не мог им противостоять. Потом к празднику жизни подключились испанцы. Творчески переосмыслили швейцарскую тактику и родили свою терцию, которая доминировала на полях сражений чуть больше века.
На этом линия преемственности, казалось бы, оборвалась. Однако это не так. В конце XVIII века Петр Румянцев решил попробовать применить творчески переосмысленную концепцию. У него получилось. А там и прочие деятельные участники эпохи подтянулись. И если Александр Суворов просто довольствовался победами, то честолюбивый корсиканец Бонапарт легко и просто раздул по-настоящему мировую войну. Войска противников сражались не только в Европе, но и в колониях, разбросанных по всему миру. Но хуже другое – он эту самую мировую войну едва не выиграл, проявив слабость не столько в боях, сколько в стратегическом и политическом планировании.
Вот Дмитрий и задумался – а не пора ли уже двигать в нужную сторону, изменяя терцию так, чтобы она смогла противостоять нарождающейся линейной тактике?
Совсем уж рисковать и отбрасывать пикинеров Дмитрий пока не решился. Рано пока. Никто не был готов к этому – ни он, ни его люди, ни оружие, далекое от совершенства. Однако крен в сторону стрелков царевич устроил существенный.
Отныне терция стала пехотным полком, разбитым на три батальона. То есть эшелонирование построения в три линии сохранялось. Каждый батальон, в свою очередь, делился на пять рот по двести бойцов. Они-то и строились в колонны, которые имели в своем составе взвод пикинеров и три взвода стрелков. То есть теперь стрелков было три четверти, а не треть. По меркам начала XVII века – невероятная и довольно глупая вольность. Разумеется, все эти изменения носили характер штатного расписания, а не реального положения дел. Ибо потери личного состава Дмитрий пока восполнить не мог. Три с гаком сотни раненых и пятьдесят два человека убитыми в масштабах трех тысяч строевых пехотинцев – немало. Но все же.
Такое переформирование стало возможным в силу огромного количества трофеев, полученных в трех минувших битвах. И если в 1604 году в Москве едва удалось наскрести тысячу легких фитильных пищалей нового голландского образца, то теперь, после завершения переформирования, их еще и осталось больше двух тысяч.
Пикинерам тоже досталось. Ведь они полностью переоделись в облегченные латные пехотные доспехи. Что резко повысило их устойчивость в бою. Ну и, само собой, вместо сабель весь полк получил наконец-то тяжелые боевые шпаги. С ними сильно удобнее в строю рубиться. Да и вообще – сабля пехоте не товарищ. Пусть со шпагами его вчерашние стрельцы чувствовали себя как слоны в балетной пачке, но они и с саблями не сильно отличались. А тут хотя бы первый шаг в нужную сторону. Позже, обзаведясь инструкторами фехтования, можно будет вполне подтянуть их уровень на должный уровень.
Продолжая развивать структуру пехотной бригады, Дмитрий оформил три батареи легких «единорогов» в дивизион полковой артиллерии. Что в общем-то практически никак и ни на что не повлияло. Они и так находились в таком положении де-факто. Теперь же обрели ясное юридическое оправдание. На таком же положении оказалась рота гренадеров, которую вывели за штат собственно полка и сделали частью усиления.
Особо приятным бонусом являлась конница, ставшая еще одним важным средством усиления пехотной бригады «московского строя».
Бросив клич по поместному ополчению, что воевало с ним, да смолянам, Дмитрий смог набрать только сто семьдесят добровольцев. Только самые бедные согласились уйти с поземельной службы и сесть на жалованье. Немного. Так что всех согласившихся получилось пересадить на трофейных коней, снарядить доспехами гусарскими и оружием. А потом еще и обозвать первой кирасирской ротой Русского царства. Перья им со спины, кстати, поснимали, чтобы с крылатыми гусарами ляхов не путать. Ну и довооружили слегка. Все по пистолету получили с ключным замком. В будущем, по мере набора и обучения, Дмитрий подумывал развернуть эту роту в кирасирский дивизион. Но не сейчас. Потом.
Но и это еще не все, как сказал бы шоумен XXI века. Егерей царевич тоже посадил на добрых лошадей, благо, что от гусар их еще осталось. Ребята один раз неплохо себя показали. Так почему и не поддержать? Пусть станут драгунами. Так что Дмитрий накинул им по паре пистолетов, привесил сабли на седло, в довесок к шпаге на поясе, и благословил. А те и рады стараться. Жалованье ведь увеличилось. Пусть немного, но все-таки. Да и статус.
Оставалось только что-то решить с легкой кавалерией. Но эта вакансия надежно повисла в воздухе. Ни людей, ни лошадей нужных скаковых пород, подходящих для создания нормальной легкой кавалерии, не нашлось. Даже для полуэскадрона. А плодить очередной вздор казацко-татарского типа он не желал. Его и так хватало. Только вот беда – в концепцию его армии подобные бандитские формации совершенно не вписывались. Так что пришлось обходиться остатками преданного ему поместного ополчения как эрзац-решением. Хотя, конечно, Дмитрий на них был несколько зол, так как надеялся за их счет сразу получить дивизион кирасир. Ну, заготовок для кирасир. Поэтому наградил их честно заработанными боевыми премиями да и остановился на этом. Трофеи и качественное усиление за счет нового вооружения и снаряжения обошли их стороной.
На этом царевич и остановился. Хотел идти дальше, но остановился. Потому как бардака произведенные им изменения произвели без меры. Впрочем, как и всякое преобразование. Но время было. Утрясется. Тем более что ничего такого уж кардинального он не сделал. По его прикидкам, требовалось под Смоленском грядущие хляби переждать, да и все – притрутся да пообвыкнут все. Заодно и штыков наделать успеется для трофейных «стволов».
Вечерело.
Завершив в очередной раз прокручивать в голове события минувших дней, Дмитрий «вдруг» вспомнил о ключевой, можно даже сказать фундаментальной, проблеме. Ему же докладывали, что взяли в плен не только целую ясновельможную кодлу, но и «царевича Василия». Он тогда отмахнулся, приказав его поселить с прочими. Дескать, потом разберется. Но до сих пор так и не навестил. Да и вообще к своим пленникам благородным не заглядывал. Непорядок. С этой мыслью он встал и направился к месту размещения родовитых пленников. Пообщаться. А может, кого и повесить. Для разнообразия…
Общий зал довольно большого купеческого дома был забит людьми до отказа. Ну а как же? Ведь здесь должны были встретиться царевич Дмитрий и его брат – Василий. Только вот беда – Дмитрия вся Москва признала, и царь, и бояре, и мать, и даже бумагу о том со свидетельством выписали. А Василию на слово верили. Что же будет? Вот вся элита пленников и перемешалась с лучшими людьми смоленского дворянства и старшими командирами пехотной бригады. Не каждый день тебя такие скоморохи развлекают. Особенно мило было то, что пришедший писец должен был фиксироваль всю беседу.
– Доброго вечера, брат, – произнес совершенно незнакомый Дмитрию мужчина. Он внимательно в него вгляделся. Черные волосы. Нос картошкой. Карие глаза. Маленькая, изящная челюсть. Вполне приятная и располагающая к себе внешность. Но на Ивана Васильевича не похож ни разу и ни с какого боку. Да и роста среднего по тем годам, что тоже смущало.
– И тебе доброго вечера, брат. Ибо сказано в Священном Писании – все люди друг другу братья, – аккуратно и уклончиво ответил Дмитрий. – Расскажи мне, кто ты такой?
– А разве ты не знаешь? – весьма искренне удивился Василий.
– Нет. Я вижу тебя впервые.
– Я брат твой. Сын отца нашего покойного Ивана Васильевича и Анны Алексеевны.
– Спрашивать тебя о том, как выглядит отец мой, глупо, – усмехнулся Дмитрий. – Но, может быть, ты мать свою помнишь?
– Как не помнить? – делано удивился Василий. – Конечно, помню! – После чего выдал удивительно точный словесный портрет Анны Алексеевны, урожденной Колтовской, которая действительно была четвертой супругой Ивана Грозного.
– Действительно, – кивнул Дима. – Даже про родинку знаешь. Недурно. А родился ты где? И когда?
– Так в монастыре, по сроку. Ибо непраздную Анну Алексеевну отец наш в монахини постриг. В том грех великий! Но я не держу на него зла. Ибо не ведал, что творил!
– Допустим, – после небольшой паузы произнес Дмитрий. – А рос ты где? Кто тебя воспитывал?
– В десять лет мне удалось бежать. Страхов натерпелся – жуть!
– Куда же ты сбежал?
– В Англию, – после небольшой паузы произнес он голосом заговорщика. – Тот доктор, что помог бежать, предложил укрыться именно там, сказывая, что враги ни за что меня в тех краях не найдут.
– Наша рыжая старушка не сильно тебя обижала? – будничным тоном осведомился Дмитрий по-английски.
– Что, прости? – напрягшись, переспросил Василий.
– Ну как же? – делано удивился Дмитрий, переходя обратно на русский язык. – Ты же в Англии жил. И что же, английского языка совсем не знаешь?
– Да! Он держал меня безвылазно на ферме. Даже со слугами поговорить не было никакой возможности. Опасался, что враги выведают, где мы скрываемся.
– И где же находилась эта ферма?
– Недалеко от Дувра!
– И как тебе гранитные скалы? Их удивительный серый цвет с красными переливами превосходен в лучах восходящего солнца. Не правда ли, они красивы?
– Да… – как-то неуверенно произнес Василий. – Красивы…
– Но вот беда, – с легкой улыбкой произнес Дмитрий, – у Дувра нет гранитных скал. Они там меловые и белые.
– Ну, я это и хотел сказать, – поспешно произнес визави цесаревича.
– Хм. А чем же ты занимался на этой ферме столько лет? Учился?
– Да, да. Учился. Иначе с ума можно было сойти.
– И какие науки ты изучал? Математику, геометрию, механику, астрономию, алхимию, богословие, философию, юриспруденцию?
– Нет… – снова растерялся Василий. Что-то ему подсказывало, что, выбери он любой из предметов, этот рыжий гад попробует выяснить содержание. Дескать, что это за наука и какие у него успехи в ней. Вон как со скалами Дувра провел. А ведь это, пожалуй, единственное место в Англии, о котором Василий слышал. Кроме Лондона, разумеется.
– Может быть, ты осваивал архитектуру? Нет? Медицину, географию, биологию? Нет? Погоди, не говори. Я хочу сам угадать. Хм. Наверное, что-то совсем редкое и увлекательное. Иначе зачем тебя так ограничивать в общении? Электротехнику? Нет. Вряд ли. Криптографию или информатику? Да нет. Это слишком просто для тебя и банально. Геомеханику, клиометрию и этнографию, пожалуй, тоже нужно отбросить. О! Я понял! Вы изучали там уфологию и парапсихологию! Да! Именно так! Как раз – твой уровень, – попытался пошутить Дмитрий, да вот беда – забыл, что окружающие даже о половине из названных наук не слышали. Так что оценить шутку не могли. Для них уфология и парапсихология были чем-то неясным и непонятным, а не квазинауками, поставленными в общий парадигматический ряд с нормальными дисциплинами. Слишком сложная шутка вышла. Впрочем, это разочарование царевича они тоже не смогли заметить – оно, как легкая тень, мелькнуло на лице и пропало. Он слишком увлекся, чтобы застревать на таких мелочах.
– Нет, – обреченно покачал головой Василий.
– Странно… странно… Может быть, ты осваивал языки? Ну, английский, понятно, тебе не разрешали учить. А… хм… – и Дмитрий начал задавать фразы на разных языках. Английский, немецкий, французский и испанский он знал довольно свободно, пусть современные. На латинском и греческом мог с горем пополам читать-писать, ну и объясняться, если не спешить и не ругать за дурное произношение. Одну-две фразы он мог выдать на целой прорве языков, как и, пожалуй, большинство образованных людей XXI века. Вокруг ведь слухи с половины мира вертятся. Волей-неволей запомнишь тут оборот, там фразу. Так что в дело пошло и китайское приветствие. И немного арабского мата. И чуть-чуть милых японских гадостей. И фрагмент из знаменитой «финской польки». И даже пара строчек из шведской песни группы Sabaton. Но все тщетно. – Может быть, польский язык?
– Он не знает польского языка, – произнес откуда-то с боку женский голос. Дмитрий обернулся на звук и замер, побледнев и расширив глаза от ужаса, охватившего его.
Все дело в том, что Дмитрий за то время, что провел в XVII веке, уже как-то свыкся с тем, что это обычное прошлое. Как он туда попал? Непонятно. Поломав немного голову, он пришел к выводу, что сведений для каких-либо оценок недостаточно. Поэтому принял как данность и стал жить дальше. Будучи человеком весьма приземленным и даже в какой-то мере циничным, он мог позволить себе смотреть на мир трезвым взглядом. То есть, «потыкав пальцем» окружающие его реалии, пришел к выводу, что они существуют по совершенно обычным, стандартным законам мироздания. Ни магии, ни мистики, ни чудес. Единственный слабый момент в его выводах был он сам. Не только попал в прошлое, но и оказался удивительно похож на почившего царя. Вероятность такого события казалась ему невероятно малой. Но она была и ни в каком волшебстве для объяснения в общем-то не нуждалась… И тут он встречается с женщиной, визуально практически не отличимой от героини компьютерной игры! Даже голос! Даже мимика!
«Непостижимо! – подумал Дмитрий. – И что дальше? Забредет пьяный Дамблдор и, вручив волшебную палочку, потребует явиться в Хогвартс, учебу в котором он так усердно прогуливает? Или, может, Леголас в костюме стрельца принесет донесение о нападении штурмовиков Дарт Вейдера на Холмогоры, где архиерей с милейшим именем Россомаха держит оборону из последних сил? Бред! Бред! Бред! Этого не может быть, потому что не может быть!»
Внешне же та буря эмоций, что охватила его, проявилась в виде простого и банального ужаса. Словно он открыл дверь на улицу и обнаружил там всего лишь ад…
– Йеннифэр? – каким-то глухим, могильным голосом спросил Дмитрий, пытаясь выиграть себе хоть немного времени на выстраивание новой модели поведения. Ведь если это она, если волшебницы из франшизы «Ведьмак» оказались реальностью в этом мире, то как ему быть? Что ему делать дальше?
– Нет, – произнесла и мягко улыбнулась эта молодая женщина. – Марина.
– Это хорошо, – после секундного замешательства сказал Дмитрий, приходя в себя на глазах. Секунда. Другая. Третья. И вот он уже такой же, что и раньше. Другое дело, что все окружающие для себя отметили факт существования женщины, которую царевич безумно боится. И зовут ее Йеннифэр, и, скорее всего, она полячка. – Так ты говоришь, он не знает польского языка?
– Да, когда он пришел к моему отцу, то польского языка не разумел.
– Твоему отцу? – рефлекторно переспросил Дмитрий. А в это самое время у него в мозгу что-то щелкнуло и встало на свое место. Но ее же не должно было быть в воинском лагере. Хотя… здесь уже все довольно сильно изменилось. Сигизмунд вон тоже не должен был в 1605 году подходить к Смоленску. Да и ни о каком царевиче Василии речи никто не вел. – К графу Ежи Мнишеку?
– Именно так, – чуть поклонившись, ответила она.
– Итак, – повернулся Дмитрий к Василию. – Пока все говорит о том, что ты бывал только в Польше. Да и то – набегом и совсем не малышом. Можешь что-то добавить? Возможно что-то, что мы должны знать?
– Я… – начал он и осекся.
– Подумай хорошенько. Если ты был в других странах, то, наверное, видел что-то необычное. Ну, там Великие пирамиды Гизы или Сикстинскую капеллу? В любой державе есть что-то запоминающееся.
– Я не был в других странах, – еле слышно произнес Василий, коря себя за то, что не смог должным образом проработать легенду. Ни языка, ни знаний. Удивительно даже, как остальные поверили. Или он был им просто нужен для чего-то? Притворялись? Да! Они все притворялись, что считали его царевичем. Он прошелся взглядом по людям в помещении. Все они смотрели на него со смесью усмешки и презрения. И особенно Марина. Василий сглотнул подошедший к горлу комок и продолжил: – Меня воспитывала мать моя, Анна Алексеевна, урожденная Колтовская. Сначала при монастыре, где и родила уже постриженной в монахини, а потом, после того как Федор Иванович пожаловал ей деревню, то там.
– Читать-писать-то умеешь?
– Да, но плохо. Устный счет знаю. Молитв много наизусть. Меня учили братья-монахи. Как могли.
– Ничего не скажешь, глубокое образование, – тяжело вздохнув, произнес Дмитрий. – А почему ты решил, что ты сын Ивана Васильевича? Мама сказала?
– А кем я еще могу быть? – вскинулся Василий. – Она была царицей… и родила меня после жизни в браке с Иваном Васильевичем. По срокам все сходится.
– Ты упустил важную деталь. Дело в том, что по какой-то причине Иван Васильевич, не прожив с ней и полугода, заточил ее в монастырь. Зачем он это сделал?
– По навету, как сказывают, Малюты Скуратова.
– Ты, вероятно, не знаешь. Но Иван Васильевич всех своих жен очень любил. Даже полюбовниц и то не оставлял без внимания. Даже потеряв интерес, все одно помогал. А по смерти вклад делал для должного погребения. Скуратов-Бельский же, прозванный Малютой, хоть и был безмерно жесток, но предан. Как собака. До последнего вздоха. И он бы никогда не попытался лишить Ивана Васильевича семейного счастья, которого тот так жаждал. Сам подумай. Жены мрут, как мухи на морозе. Дети, если и выживают, то дурачками слывут из-за того, что их матерей травили, пока те вынашивали плод. Мать свою и отца он потерял в детстве, опять же от отравы. Он был один. Совсем один. Вокруг либо прихлебатели, либо враги, либо дураки, либо служаки. Ни одной родной души. Ему было плохо. Очень плохо. Он бы никогда не оставил женщину с его ребенком по чреве.
– Тогда что?! Почему он оставил нас с матерью!
– Вот это, – достал Дмитрий несколько листов пергамента, – устные портреты приближенных, что сопровождали Ивана Васильевича во время его поездки в Новгород. Писаны они патриархом со слов видаков, знавших их лично. Особого внимания, я думаю, заслуживает вот этот человек, – сказал царевич и зачитал описание, крайне близкое к внешности Василия. – Думаю, ты понимаешь, что если ты не похож внешне на маму и папу, но удивительным образом напоминаешь соседа, то…
– Нет! Нет! Нет!
– О да, – улыбнувшись, произнес царевич. – Иван Васильевич был очень милосердным царем. Ведь за измену он должен был на плаху твою мать отправить. Даже с тобой во чреве. Но ты ведь все знал. Верно? Твой настоящий отец нередко навещал Анну Алексеевну и иной раз гостил подолгу у вас. Монахи говорят, что общался с тобой. Даже подавал челобитную Федору Ивановичу на признание тебя сыном. Правда ему отказали…
– Тварь! Пес! Ненавижу! – закричал Василий, вскакивая. Но чудить ему не дали. Сразу двое дворян схватили и усадили его на место.
Дмитрий невозмутимо поинтересовался:
– Протокол готов?
– Да, царевич, – ответил писец. Один из самых шустрых в Москве. Потому его и взяли с собой в походную канцелярию.
– Господа! – обратился Дмитрий к набившим зал дворянам. Наверное, там были не только дворяне, но абсолютное большинство совершенно точно. Хотя бы служилое или поместное. – Прошу вас ознакомиться с текстом, а затем и самим подписаться, удостоверяя верность слов.
Мало кто отказался.
Читать не читали, но подписывались охотно. Бумага-то, судя по всему, выходила историческая…
– И что теперь? – тихо спросила подошедшая Марина, пока Дмитрий любовался сварой аристократов у стола.
– По закону жанра его ждет казнь. Я не уверен, что хочу мучить это несчастное создание. Вешать не стану, ибо сын царицы, пусть и побочный. Может, у тебя есть идея?
– Не убивай его.
– Вот как? – задумчиво произнес царевич. – Ты носишь от него ребенка?
– Что?! Нет! – вполне искренне возмутившись, произнесла Марина, да чего уж там – практически выкрикнула.
– Даже так? Интересно. Может быть, ты не хочешь, чтобы он воскрес? Хм…
– Что?!
– Ну… то есть чтобы следующий самозванец придумывал себе новое имя. Хм. А в этом что-то есть. Хорошая мысль, – сказал Дмитрий, с интересом изучая эту женщину. Про нее столько всяких страшилок написали в свое время… К тому же ему было немного неловко. У него еще не было опыта личного общения с героями компьютерных игр. Пусть даже этот маркер и висел только у него в голове. Любопытство так и распирало. Но мило потрещать им не удалось. В дверь вошел грязный и уставший огненник[59].
– Дмитрий Иванович, – обратился он к царевичу. – Срочное послание от патриарха!
– Что случилось? – нахмурился Дмитрий, принимая, но даже не пытаясь вскрыть пакет. Ведь такой род посланий подразумевал определенную экстренность обстановки.
– Царь Борис умер, – произнес он и перекрестился, а за ним и все остальные. – Но венчать на царство наследника его не успели. Дмитрий Иванович Шуйский со товарищи ворвался в Кремль и убил Федора, а также мать его Марию Федоровну.
– И чего хочет патриарх? – резко похолодевшим голосом поинтересовался Дмитрий. Ответ был очевиден. Но озвучивать это ему самому не хотелось.
– Чтобы ты, государь, венец принял.
– Но я не государь, – одернул его Дмитрий.
– Да государь, – сказал огненник, становясь на колени и склоняясь, – как прикажешь, государь.
– Ваше величество, – произнесла Марина с каким-то загадочным взглядом и сделала книксен, ну или как там называется это ритуальное приседание.
А вслед за ней и остальные люди стали проявлять свое уважение. Кто как мог, исходя из носимых в голове традиций. И свои, и пленные, и наемные. Причем пленные аристократы даже недурно так старались. Ведь быть пленником монарха более престижно, нежели принца. И отовсюду слышались: «Государь! Государь! Государь!» В голове же у Дмитрия в унисон звучали лихорадочные вопли: «Не хочу! Не хочу! Не хочу!»
Борис в этой реальности умер несколько раньше ожидаемого срока. На месяц примерно. Видимо, смерть дочери его подкосила. А может, и яд. Но учитывая, что тезка его, Дмитрий Иванович Шуйский, был на редкость инициативным балбесом, то мог и не такое учудить. «Отравление» царя могло произойти и от застрявшего в голове кистеня.
«Лучше бы этого клоуна отправили в Испанию… – подумал Дмитрий. – Брат его старший таких бы глупостей не наворотил. Бороться бы за венец боролся. Но куда умнее и тоньше».
Окинув взглядом зал, Дмитрий прошел к деревянной лавке и, усевшись на нее, начал массировать виски. Как-то резко и сильно разболелась голова. От духоты? Может быть. А может, и от волнения. Разумом парень понимал, что, возможно, ему придется когда-нибудь стать царем. Но представлял себе это чем-то невероятно далеким. Этаким миражом. А тут нате на лопате. Приехали. И все планы коту под хвост. А он ведь себе уже прикинул план летней кампании в Литве и начал просчитывать логистику…
– Патриарх что-то еще просил передать? – наконец после нескольких минут задумчивости глухо спросил Дмитрий. Обратив при этом внимание на то, что верноподданнические крики прекратились. Все молчат и напряженно смотрят на него. Даже Василий. Тот, понятно, со жгучей ненавистью. Но все равно не решаясь побеспокоить.
– Нет, но когда я спешил с посланием, то видел возле Москвы войско. Стрельцы да поместные под рукой Скопина-Шуйского.
– Михаила? Так чего стоят? Им же под Смоленск идти полагалось.
– Они стоят. Прямо у Москвы.
– Хм, – горько усмехнулся Дмитрий. – И много их?
– Пять полков стрелецких, да тысяч десять поместных. Поговаривают, что Скопин-Шуйский заслон от Сигизмунда собирает. Так что воинские люди к нему продолжают прибывать.
– Ясно, – сухо ответил Дмитрий, вставая.
Заслон от Сигизмунда? Как же! Тут и дураку понятно, что его тезка решил сделать. Он прекрасно знает, что, узнав о гибели Бориса и Федора, Дмитрий отойдет от Смоленска и направится к столице. Вот его и должны были встретить предельно тепло эти войска.
Шуйские. Опять Шуйские. Как же они его достали!
И самым ужасным стало то, что он вдруг вновь почувствовал в себе ту жуткую, всепоглощающую ненависть, о которой тогда говорил патриарху. Ту самую, что могла всю Русь залить кровью…
С давних пор самым худшим врагом для человека был вовсе не чужеземец, а сосед.
7 марта 1605 года, Смоленск
Унылая, печальная, гнетущая атмосфера церкви. Множество свечей и людей выжигают кислород, добавляя «парникового эффекта» в отдельно взятом помещении. Стиснутое пространство между крепких стен. Маленькие, редкие, узкие окна и общая планировка больше напоминали катакомбы какого-нибудь некрополя, чем что-то доброе, светлое и возвышенное. Это в какой-то мере компенсировалось неплохой акустикой, но Дмитрию никогда не нравились «ангельские» голоса, что-то пищащие контратенором и сопрано[60]. Они его скорее раздражали и заставляли держать себя в руках, чтобы не морщиться. Уж лучше бы Джигурда что-нибудь грянул высокодуховное, чем эти муки адские терпеть, которые доставляли Дмитрию практически физическую боль. Впрочем, прямо сейчас все эти изыски не самой качественной духовной пищи его мало занимали. Он пытался сообразить, что делать в сложившейся ситуации.
Ему предложили стать царем.
Любой бы другой на его месте от радости пошел вприсядку танцевать. А он только разозлился. Потому что прекрасно понимал, что это за «прелесть», ибо имел несчастье много читать в свое время. Лучшее барахло, развлечения, еда и женщины в одном пакете с возможностью реализовывать масштабные проекты? Разве от такого отказываются? Беда лишь в том, что это только одна сторона медали. С другой же – мерзко смердело кровью, ядом, интригами, воровством и откровенным саботажем всего и вся. О том, какие страсти творились в Московском Кремле, как, впрочем, и в любом другом центре власти, Дмитрий был прекрасно наслышан. Участников тех игр хоронить едва успевали. А он не желал всю свою последующую весьма недолгую жизнь провести в осажденном положении. Он не желал всех вокруг подозревать в самых гнусных мерзостях, постоянно ожидая кинжала в спину или яда в еде. Власть… такая сладкая. Только эта сладость для него отдавала тленом смерти. Его смерти.
Сложностей добавляло и то, что действующие кандидаты на престол были не вполне легитимными. Мягко говоря. А потому рассматривали его как конкурента. Они никогда не успокоятся, пока не устранят того, на ком сможет сыграть их оппозиция.
Но залезать на трон жутко не хотелось. В представлении Дмитрия он ассоциировался с чем-то вроде красиво украшенного эшафота, на котором казнят особо изощренным образом…
Патовая ситуация.
Куда ни поверни – везде либо смерть, либо гибель.
Единственным способом выжить, после мучительных раздумий, выглядел Земский собор. Ну а что? Пройти с боями в Москву. Перевешать всех бунтовщиков. Собрать собор и наговорить им в лицо правды, пообещав честно всех воров посадить на колья. Ну или еще чего-нибудь жутко противоестественного, чтобы выглядело разумно, но отпугивало напрочь. Сами откажутся. Выберут другого. А Дмитрий на радостях и свалит, предварительно написав отречение за себя и всех своих потомков. Этому, новому царю, если не дурак, будет предельно ясно, что он специально подставился. И, возможно, он позволит ему отправиться в экспедицию «за море…»
В этот момент священник особенно пронзительно воззвал помолиться господу, из-за чего Дмитрий не выдержал и вздрогнул.
«Ну что за служба? Скукота смертная. Сплясал бы кто, что ли?»
Исподволь оглянулся и отметил – несмотря на практически полное отсутствие развлечений в этой эпохе, как и в большинстве предыдущих, народ тоже был не в восторге. Оно и понятно – бухать на свежем воздухе, развлекая друг друга байками да небылицами, всяко лучше, чем вот так мариноваться. И тут Дмитрий осознал – он вообще не воспринимал эту религию как свою. Нет, конечно, для него религия в принципе была не более чем социальным ритуалом, позволяющим производить маркировку «свой-чужой». Ничего сакрального или, упаси Кхалиси, высокодуховного он в ней не видел. И не мог увидеть. Ни в этой, ни в какой другой. В данном же случае Дмитрий с легким раздражением отметил чувство чужеродности. Но оно и понятно. В раннем детстве было не до того, а позже если и заглядывал изредка, то в куда менее депрессивные католические храмы или к протестантам, святилища которых нередко представляли собой богоугодные балаганы разной степени продвинутости. Тут тебе и спляшут, тут и споют[61]. В общем – шоу. Хотя и не везде. А здесь… второй год уже исправно ходит на службы, а проникнуться эстетикой не может…
Эти весьма нерадостные мысли и утвердили его в правильности плана. Завершить дела – и на свободу, так сказать, с чистой совестью.
Первым делом для удачи мероприятия требовалось прекратить войну с Сигизмундом. Максимально быстро и комфортно для короля. Чтобы не ломался. А потом уже в Москву форсированным маршем двигаться.
Одна беда – терцию он не успевает полноценно реформировать. Ведь пока ее изменения бумажные – в штатных расписаниях. Реальность оказалась куда суровее. Ну и леший с ней. Ему все равно ее в бой не водить больше, наверное. Там, под Москвой, стоит Скопин-Шуйский. Но новость о разгроме Сигизмунда скоро туда дойдет. А значит, что? Правильно. Нужно повторить прием Эрвина Роммеля под Триполи. Ну тот, где он на легковушки Volkswagen ставил фанерные макеты танков для большего устрашения англичан. То есть нужно переодеть всех. Даже ту поместную конницу, что так его разозлила. Ввести пинками новые построения и, пока до выступления на восток есть время, гонять пехоту, дабы привыкла. Главное, пустить пыль в глаза…
10 марта 1605 года, Орша
Король Сигизмунд теребил свою бороду и пил вино, обильно сдобренное специями. Легкая рана, полученная картечью во время бегства из-под Смоленска, немного ныла. Но эта боль терялась на фоне осознания кошмарности своего положения.
Он потерпел полное фиаско. Его армия, собранная с таким трудом, разбита с совершенно чудовищными потерями. Король был уверен, что только гусар легло за тысячу. А ведь вместе с тем оказалась утеряна и казна с деньгами, выделенными Сеймом и кланом Мнишек. Как он перед ними всеми будет отчитываться?
Катастрофа усиливалась еще и тем, что после хлябей Дмитрий, приведя свои войска в порядок, может выступить к Орше. И ничто не помешает подвести к городу захваченные пушки. Защищать-то его нечем. Когда еще удастся собрать людей… Это катастрофа! Ежи Мнишек первым выступит с объявлением рокоша. И его активно поддержат многие. Очень уж Сигизмунд не по душе местной шляхте. А тут такой повод…
Он нервно хлебнул вина со специями и, небрежно поставив бокал на столик, откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. Шведский престол утерян – выгнал Риксдаг. Престол Речи Посполитой повис на волоске. Оправдываться перед Сеймом ему нечем. Что ему делать? Как выкрутиться?
Рядом стояли приближенные. Но король не желал видеть их лица, их глаза. Что он прочтет там? Усмешку? Пожалуй, они его уже даже похоронили, лишь из вежливости проявляя уважение. Больно. Обидно. И стыдно. Почему так произошло?
– Сир, – тихо произнес Жерар Бернар, вошедший в комнату.
– Чего тебе? – недовольно фыркнув, поинтересовался Сигизмунд.
– Прибыл Станислав Жолкевский с посланием от царевича Дмитрия.
– Это шутка? – удивился король. Ведь Станислав был либо убит, либо ранен и взят в плен под Смоленском.
– Нет, сир, – ответил Жолкевский от порога.
Сигизмунд открыл глаза и уставился на него. Слегка скособоченный. Повязка на руке.
– Он отпустил тебя? Странно. Зачем?
– Дмитрию стало не до войны в ближайшее время. Царь Борис убит. Его сын, по слухам, тоже. Династия Годуновых прервалась. Патриарх желает увидеть Дмитрия на престоле как законного наследника. В Москве беспорядки. Говорят, что это все происки Шуйских, стремящихся занять престол вопреки воле церкви и права крови.
– А что Дмитрий?
– Он хочет заключить мир, – сказал Станислав и протянул королю небольшой пакет.
Король вскрыл сургуч и вчитался в текст на латыни:
Сигизмунд завершил чтение письма и поднял глаза на Жолкевского.
– Он пытал Василия?
– Нет, – усмехнулся тот. – Просто задавал вопросы при скоплении народа. Василий был вынужден признаться. Жалкий тип.
– А сам Дмитрий? Что он за человек?
– Странный. Опасный. Умный. Чрезвычайно много всего знает. Иной раз заговаривается и начинает говорить о каких-то непонятных вещах. Потом спохватывается и все объясняет более доступно.
– Он говорил, что его готовили как ученого, – добавил Жерар Бернар, присутствующий тут же.
– Ученого? – оживился представитель католического ордена иезуитов, пребывавший практически постоянно при короле. Собственно, именно из-за них Сигизмунд и был довольно радикально настроен на борьбу со Швецией, принявшей протестантизм. Да и погнали его оттуда по той же причине – народ не захотел возвращаться в лоно католической церкви. – А где он учился?
– Прямо Дмитрий не отвечает, – произнес Жолкевский, – но, судя по оговоркам, с частными учителями. Много путешествовал. Был в Англии, Франции, Испании. Видел Сикстинскую капеллу в Риме. Был в Праге, Вене и других крупных городах. Иногда мне кажется, что он всю свою жизнь путешествовал, не задерживаясь нигде подолгу. Упоминал какие-то непонятные пирамиды Гизы, долину царей в Луксоре и прочие удивительные места. Я даже не слышал о таких местах. Где это?
– В Египте, – небрежно ответил иезуит, погрузившись в свои мысли. Фигура Дмитрия в его глазах обрела чрезвычайный интерес. Ведь совершенно очевидно становилось, что он рос и воспитывался в Европе. Преимущественно в Европе. Но где и кем? Вот в чем вопрос. А главное – зачем. Не человек, а сплошная загадка.
– И еще, – продолжил Жолкевский. – Есть женщина, очень похожая на Марину. Зовут ее Йеннифэр. Дмитрий ее очень боится. Кто она и откуда – выяснить не удалось. Но тот страх, граничащий с ужасом, что плескался в его взгляде, когда он первый раз увидел Марину, даже сравнить не с чем. Он словно в Преисподнюю заглянул. Вероятно, она как-то связана с его воспитанием… Не самым лучшим образом.
– Значит, у Марины нет шансов, – констатировал Сигизмунд.
– Этого никто не знает. Дмитрий вообще довольно странный человек. Он не волочится за женщинами, хотя в его возрасте это обычное дело. И деньги есть, и положение. Мало кто из них ему откажет, но он все равно подчеркнуто сдержан. Крайне чистоплотен. Ежедневно, если то позволяет ситуация, принимает ванну. Перед приемом пищи моет руки. После еды чистит рот небольшой щеточкой…
– Ваше величество, – обратился иезуит к королю. – Вы позволите мне сопровождать того, кому вы поручите вести переговоры с Дмитрием? Мне очень бы хотелось с ним поговорить.
– Почему нет? – пожал плечами Сигизмунд, протягивая иезуиту пакет, полученный от Дмитрия. – Верительное письмо я вам напишу. Никаких сложностей переговоры вызвать не должны. Только вы должны помочь мне найти ему ювелиров, да как можно скорее. У вас есть кто-нибудь на примете?
– Есть, – задумчиво произнес иезуит, завершив чтение письма.
11 марта 1605 года, Москва
Москва который день гудела и «плескалась», словно густое, нажористое хрючево в корыте, норовя выплеснуться и обляпать все вокруг. Убийство семьи царя не удалось утаить. Да, Годуновы в народе не пользовались особой популярностью, особенно Мария Федоровна, но это была царская семья. Не все поняли и приняли. Одно дело, когда ядом потравили в обычаях старых. А другое дело, когда вот так – грубо и вульгарно, как разбойники.
Чтобы хоть как-то увести мысли людей в сторону, люди Шуйского носились по городу и всячески распускали слухи один трагичнее другого. Их объединяло одно – Дмитрий погиб, и войско Сигизмунда движется к Москве. Чего там только не было! И отравление врагами, и подосланные убийцы, и гибель в бою, и казнь после попадания в плен, а местами и все вместе и по две порции. Но главное – Дмитрий Иванович Шуйский выставлялся как последняя надежда перед неизбежно накатывающим злом – поляками. Дескать, придут, ограбят, перекрестят в свою нечистую веру да заставят козлов под хвост целовать. И так далее, и тому подобное. Все это выглядело бессмысленно и глупо. Однако люди в те годы были весьма не искушены в переваривании лапши ушами, поэтому верили, но, к счастью, кто во что.
Патриарх паниковал и метался, не зная, как выкрутиться. Ведь если Дмитрий действительно погиб – это конец. Шуйский в его представлении мог сделать только одно – спустить все царство в выгребную яму. А иных внятных кандидатов не было. Иов прямо так натурально чувствовал, как царство погружается в хаос. Хоть монарха со стороны приглашай, а то ведь все окончательно прахом пойдет…
И тут прибыли огненники с письмом от Дмитрия и самыми радостными новостями. Иов даже поначалу не поверил. Вся та болтовня, что учинили Шуйские, и на него действовала тоже. Она была довольно заразительна и даже в какой-то мере убедительна. Люди вообще легче поддаются негативным эмоциям. Вот он и поддался. Однако, когда осознал масштаб произошедших событий, немедля побежал по Москве делиться с людьми «сей благой вестью».
Тут у толпы с подводы выступил. Там на бочку взобрался и речь толкнул. Полдня не прошло, как в столице наступил натуральный коллапс. Ведь Шуйские, вольно или невольно, умудрились сформировать образ народного героя из Дмитрия. Получалось, что царевич живота не пожалел ради счастья народного, так не посрамим же и мы его! Отстоим Москву от армий, исторгнутых из самой преисподней!
А тут еще и патриарх со своими речами задорными. Дескать, всевышний не оставил детей своих. Явил чудо и позволил трем тысячам московской рати разгромить в пух и прах несметное множество врагов. Да, почитай, без потерь, ибо сам господь бог оборонил их. А сам король Сигизмунд бежал в одном исподнем, едва успев скрыться.
И все бы ничего, да только на очередном микромитинге патриарха попытались схватить неизвестные. Но его легко отстояли. Как оказалось, в толпе, внимающей импровизированной проповеди, имелось с полсотни казаков – они и порубили в капусту тех, кто поднял руку на патриарха. Не всех. Кое-кто смог вырваться и броситься бежать.
Озверевшая от крови толпа двинулась следом.
Конечно, убивали не обычные горожане. Но разве это кого-то когда-то остановило? Чувство сопричастности – опасная игрушка! Откровенно бедственное положение бегунов спасли ворота, обычные кремлевские ворота, что затворились за их спинами, отсекая от ревущей толпы…
– Отче, – обратился к Иову старший среди казаков, когда основной накал спал. Отвел чуть в сторону да и решил полюбопытствовать. – А что, верно ли побил ляхов царевич?
– Верно, – кивнул уставший патриарх. – Побил. Иначе и не сказывал бы. В трех битвах под Смоленском. В первой держал оборону. Там гусар крылатых их посек да пехоте урон великий причинил. Во второй – разгромил лагерь их временный, куда те раны зализывать отошли. А в третьей – захватил пушки, прикрывающие покой основного лагеря под городом, и устроил страшный погром. Сам Сигизмунд с сотней рейтар бежал, да в засаду угодил. Царевич загодя в обход отряд послал с малыми пушками. Вот те короля польского и встретили картечью. Уйти-то ушел, но половину рейтар положил. Великая победа! Чудо!
– Да, – кивнул мужчина с удивительно ржавым голосом, который словно скрежетал. – Настолько, что не похожа она на правду. Не привык я грешный к чудесам.
– Дмитрий писал, что, как уладит все с Сигизмундом, к Москве пойдет. Тогда все и прояснится. Вернется к стольному граду с воинами да трофеями – никто не усомнится.
– Уладит?
– Мир хочет заключить, ибо не с руки нам с ними сейчас воевать, – сказал Иов и растер лицо руками. Устал он очень. Спать хотелось. Голова болела. – И спасибо тебе. Если бы не ты да твои казаки – меня бы к Шуйскому уволокли.
– Пытать?
– Если бы, – зло усмехнулся Иов. – Злодейство они задумали. Шуйский же меня добром пытается уговорить венчать его на царство. Я отказываюсь, ибо не богоугодно это. Вот теперь силой попытается принудить. Хм. А звать-то тебя как? Мне кажется, я тебя уже видел.
– Может, и видел, – усмехнулся казак. – Звали меня как-то в бытность минувшую Иваном по прозванью Кольцо[64].
Патриарх задумался на минуту, а потом вдруг побледнел.
– Неужто вспомнил? – едко поинтересовался собеседник. Сам Иов ему лично ничего дурного не делал, но был в той команде, к которой он имел счеты.
– Так убили же тебя! Два десятка лет как!
– Убивали да не убили, – кровожадно оскалился Иван. – Напасть – напали. Всех моих вырезали. Сам израненный остался – как выжил, не ведаю. Оклемался немного и понял – возвращаться обратно нельзя. Царь сил в поддержку прислал слезы. Ни людей, ни огненного припаса. Там и гадать нечего – перебьют нас всех. Года не пройдет, как перебьют. Ушел я от тех мест подальше – на Днепр. Там и узнал о гибели Ермака Тимофеевича.
– Голосом таким тогда и обзавелся?
– Тогда.
– Так вот кто на царевича нападал… – после небольшого раздумья констатировал патриарх. – Обиду на Ивана Васильевича затаил?
– Затаил, – кивнул Иван Кольцо. – Годами жалел, что отомстить не вышло. Утек в могилу подлюка! Мы ему Сибирским царством поклонились, а он бросил нас там подыхать. И тут такой случай…
– А чего дело до конца не довел?
– Я Ивана Васильевича хорошо помню… Он часто мне снится. Когда висел на дыбе, тогда и запомнил крепко. Он ведь не верил, что я не лгу, желая от казаков поклониться Сибирским царством…
– Так чего не убил? – повторил свой вопрос Иов.
– Когда царевич сопротивлялся, дрался – задор был. Парень сильно железом махал, хитро крутился. Охотником себя тогда чувствовал за дичью опасной. Прямо предвкушал, как с удовольствием перережу ему глотку, мстя за преданных товарищей. А как отвел он пистоль да пальнул впустую – во мне что-то надорвалось. Рука не поднялась. Теперь вижу – не зря. Другой он, хоть и похож на отца. Я как первый раз увидел, так чуть сам не бросился с саблей. Едва сдержался. Лютая злоба, что годами копилась, проснулась… Только ты, отче, поменьше болтай. Иван Кольцо умер от татарской сабли два десятка лет назад. Не хочу былое ворошить.
– Понимаю, – кивнул патриарх. – Захаживать станешь али уйдешь?
– На Дону Иван Болотников сын войско собирает. Представляется воеводой царевича Василия. Пойду к нему. Постараюсь образумить. Если Дмитрий ляхов так лихо побил, то и Ивана в лепешку раскатает. Да и ни к чему это, мню.
– Ведаешь, что Василий сын царицы от окольничего? – голосом заговорщика поинтересовался Иов.
– Нет. Откуда то известно?
– Дмитрий выпытал. Без пыток. Василий при людях признался. О том и бумага есть за подписями видаков. Как наших, так и ляхов с немцами.
– Так вот за что Иван Васильевич Анну в монастырь упек… – покачал головой Иван Кольцо. – Я бы убил.
– Иван, – серьезно сказал патриарх. – Не знаю, поверишь ты или нет, но царь не бросал вас. В том году только война завершилась тяжелая. Все царство та война опустошила да пожгла. У царя ни людей, ни оружия, ни припаса огненного почитай и не было. Послал все, что смог найти. Свеи, ляхи да татары угрожали Москве. Но он – послал вам припасов и людей. Последнее отдал. Сейчас не отвечай ничего. Просто помни это. И когда в следующий раз что удумаешь – вспоминай Дмитрия, что отвел свой пистоль да пальнул впустую. Ты даже не представляешь, как он похож на отца…
18 марта 1605 года, Смоленск
Делегация от Сигизмунда приехала довольно быстро. Это объяснялось в первую очередь тем, что возглавили ее Станислав Жолкевский и довольно высокопоставленный иезуит Муцио Вителлески[65], который оказался втянутым в это дело совершенно случайно. Посетил Речь Посполитую по делам ордена. Узнал о походе Сигизмунда к «восточным варварам». Заинтересовался и прибыл в Оршу одновременно с королем, бежавшим от разгрома. Что только добавило любопытство Муцио.
Договор подписали быстро. Нет. Очень быстро!
Положение, в которое поставил Дмитрий Речь Посполитую своей победой, оказалось крайне щекотливым.
Уже пять лет шла война между Сигизмундом и его дядей – Карлом, что выгнал племянничка со шведского престола. И совершенный разгром армии под Смоленском давал Карлу существенное преимущество. Пусть временное, но все же. Тем более что вместе с армией оказалась потеряна и походная казна короля.
В самой Речи Посполитой положение Сигизмунда было также довольно шатким. Настолько, что, если бы иезуиты и Рим не поддерживали его напрямую, давно бы вылетел и отсюда. Страшное поражение под Смоленском подорвало и без того очень невысокий авторитет короля, грозя вылиться в законное восстание шляхты – рокош[66]. Причем не в малый, частный бунт, а в весьма масштабный, грозивший смещением и изгнанием. То есть в воздухе запахло «шведским сценарием». Поэтому предложение Дмитрия заключить мир, сохранив status quo, более чем устроило Сигизмунда.
Подписали.
Пожали друг другу руки.
И разошлись.
Дело сделано. Пора и честь знать.
Однако Муцио Вителлески не мог просто так отпустить Дмитрия в его поход на Москву. Слишком он оказался им заинтригован.
– Сын мой, не уделишь скромному монаху немного времени? – вкрадчиво поинтересовался Муцио вечером того же дня на приеме, посвященном мирному договору. Вообще-то банальной пьянке, но Дмитрий в ней принял лишь символическое участие. Не любил и не хотел привыкать, да и не в том он был положении, чтобы терять контроль над ситуацией, что неизбежно следует из обильных возлияний.
– Вижу, ты тоже не испытываешь страсти к горячащим кровь напиткам? – уклончиво ответил Дмитрий, размышляя – следует ли ему вступать в дискуссию с этим иезуитом или нужно уклониться. Дмитрий ответил на вульгарной латыни с примесями немецкого языка. Но иезуит понял и оценил. Как незнание в должной мере разговорной латыни, так и желание в ней попрактиковаться.
– Горячая кровь не приближает спасения души, – улыбнулся Муцио.
– И туманит рассудок, – вернул улыбку Дмитрий. – О чем ты хотел поговорить?
– О тебе, сын мой. Твоя судьба удивительна. Говорят, ты бывал в Риме?
– Это было давно и неправда. Но, святой отец, давайте оставим эти вопросы. И ты, и я прекрасно понимаем ваш интерес. Я не хочу выдавать, кто, где и чему меня учил. Собой я рисковать готов, людьми, давшими мне многое, – нет. Я объездил практически всю Европу. Посещал Египет и Абиссинию. Путешествовал по землям Ближнего Леванта, Персии и Индии. Имел возможность заглянуть и в грустный город Иерусалим. Мои следы есть везде и нигде, ибо мы постоянно находились в движении. Кто и зачем это делал – я не знаю и не хочу знать. Его планы остались в прошлом сразу, как я вырвался на свободу после нападения разбойников на наш отряд.
– Быть может, это нападение тоже было частью плана?
– Если бы не случайность – меня бы совершенно точно убили. Скорее кто-то из врагов моего покровителя решил поставить точку в этом его плане. Или он сам решил прекратить затянувшийся фарс. Не знаю, что он хотел, но безумия в его замыслах хватало с лихвой. Впрочем, та жизнь закончилась, и я не очень хочу ее вспоминать. Так что прошу тебя мне не верить. Я ведь не привел ни одного доказательства того удивительного путешествия. А слова – это просто слова. Считай меня лжецом, который читал слишком много книжек.
– Это так больно вспоминать? Хм. Можно поинтересоваться, почему ты сохранил православие? Ведь ты воспитывался в католической среде.
– Святой отец, должен тебя разочаровать, – ответил, мягко улыбнувшись, Дмитрий. – Я сохранил христианство, а не православие или католицизм. Мелкие распри священников меня мало волнуют. Мало того, и я весьма снисходительно отношусь к их возне и стремлению самоутверждаться в борьбе друг с другом.
– Зря ты так говоришь, сын мой. Закон Божий должно правильно трактовать, ибо иначе не спасти души, – возразил иезуит.
– А разве споры о законе Божьем? Как по мне, так суть раскола – обычная гордыня, борьба за власть и стремление присвоить доходы, идущие от паствы. Слаб человек. Велики его пороки.
– Ты неверно понимаешь сущность ситуации, – немного нервно улыбнулся Муцио. – Природа разногласий лежит в толковании Священного Писания и трудов отцов церкви.
– Какая связь между Священным Писанием и законами Божьими? – искренне удивился Дмитрий.
– Но как же?.. – ахнул иезуит.
– Все сущее создал Всевышний. Верно?
– Безусловно.
– Все сущее как-то функционирует. Так?
– Что ты имеешь в виду? – напрягся иезуит.
– Смотри, – произнес Дмитрий и уронил монету на пол. – Почему монета упала на пол, а не взлетела в небо?
– Ну… – задумался иезуит, – так заведено.
– Кем? Не тем ли, кто создал все сущее? – усмехнулся Дмитрий. – А зачатие? Ты думаешь, что Всевышнему делать больше нечего, чем бегать по всей планете и держать свечку при спаривании всего живого? Коз, коров, кроликов и мух всяких. Он дурной, что ли? Не думаю. Ведь смог как-то создать все сущее. А значит, смог и придумать, как не морочить себе голову такой чепухой. Не понимаешь? Он установил законы, которым подчиняется все бытие. Именно эти законы и заставляют монету падать на пол. Именно они истинные законы Божьи. А то, что написано в Священном Писании, есть жизнеописание. Интересное и поучительное чтиво, но не более того.
Иезуит посмотрел на Дмитрия долгим, вдумчивым взглядом. Скорее даже не вглядываясь или давя, а полностью уйдя в свои мысли. Ведь Дмитрий невольно затронул его научную специализацию. Ну как научную? Если можно теологический метод познания мира назвать наукой, то научный. Ведь Муцио как раз специализировался на фундаментальных вопросах происхождения бытия. Причем Дмитрий повернул вопрос так, что иезуит откровенно завис. Слова царевича звучали логично и непротиворечиво. Но вместе с тем они рушили самым безжалостным образом весь его мир. Все. Вообще все, во что он верил прежде, осыпалось прахом.
– Тут еще есть важный момент, святой отец, – продолжил Дмитрий. – Называется «синдром барана». Дело все в том, что большинство людей в состоянии понять только то, что не выходит за пределы их парадигмы восприятия. А все слишком сложные для него вещи они привыкли упрощать, подменяя близкими для них понятиями. Вот возьмите дикого пастуха с каких-нибудь высокогорий и постарайтесь объяснить ему проблему борьбы с аберрацией при изготовлении зрительных трубок.
– Прости? – удивленно переспросил иезуит. – Аберрация? – Оптика не входила в сферу его научных интересов, как и большинство естественных предметов.
– Хм, – осекся Дмитрий, понимая, что заставил иезуита почувствовать себя тем самым бараном. – Извини. Пусть это будет, допустим, смены сезонов. Почему они происходят? Отчего дует ветер? Отчего идет дождь именно здесь, а не везде, где проходят тучи? Все это находится за пределами парадигмы сознания того пастуха. Он просто не знает законов Божьих, которые все это регулируют. Так что он если что и сможет осознать, то преобразовав в понятные ему образы. Очень сильно искаженные и упрощенные. Сам себе придумал. Сам испугался. Помните притчу про бисер и свиней? Там речь не о гордости. Отнюдь. Свиньи не оценят бисер, он им просто не интересен. Поэтому, если вы хотите работать с этой мирно хрюкающей паствой, то нужно либо свиней развить до того уровня, чтобы они начали интересоваться бисером, либо взять вместо бисера вареную репу – то есть то, что им по душе. Надеюсь, я пока не сильно мудрено говорю?
– Не сильно, – улыбнулся Мунци. – Но, признаться, мне крайне неловко ощущать себя диким пастухом с высокогорий или свиньей, которая с недоумением смотрит на бисер. Ты меня невероятно заинтриговал, Деметрий. А еще смутил и озадачил. Уж не враг ли рода человеческого тебя воспитывал?
– Ты имеешь в виду дьявола?
– Его по-разному называют, – лукаво улыбнулся иезуит. – Он жаден до душ человеческих…
– И каждый раз я слышу эти бредни, – тяжело вздохнул Дмитрий. – Иногда мне кажется, что священники сами не читали Священное Писание и не думали над словами, воспринимая их в лоб, как дети. Вот скажи, зачем ему наши души? Ты никогда не задумывался о его статусе и положении? Там все грустно и фатально. Отец решил наказать строптивого сына, возомнившего о себе слишком много, и сослал его тюремщиком. Грязная работа. Задумайся. К нему в преисподнюю стекаются души грешников для отбывания наказания. Души, преступившие закон Всевышнего. Так кому он служит? Кто он? Строптивый фрондер или наказанный гордец? И на кой бес ему лишние заключенные? Их ведь всех размещать где-то надо, содержать, пытать, наконец. Лишняя головная боль. Штаты там новые бесов утрясать, пыточные новые строить и прочее, прочее, прочее. Уверен, что он ненавидит себя за тот миг слабости, и Отца, и работу, которую ему поручили. Но ослушаться не в силах. Или ты полагаешь, что Всевышний, обладая всей полнотой власти во Вселенной, позволит какому-то вздорному юнцу оппонировать себе? Серьезно? Выписал розгами немного любви вдоль спины да отправил исправляться.
– Ха! – нервно хохотнул иезуит. – Но почему отец?
– А кто он? Создатель, полагаю, мужского пола. Потому и отец. Хотя некоторые считают его матерью. Есть и те, что предполагают наличие семьи. Это непостижимо, поэтому и не принципиально.
– Ты очень интересный человек, – максимально вкрадчиво произнес Мунци после очередной долгой паузы. – То, что ты сказал, просто невероятно, но интригует… Я могу тебя в будущем навещать для бесед? Они обещают быть чрезвычайно интересными.
– Ты прекрасно знаешь, что Русская православная церковь имеет острую непереносимость католиков и в особенности иезуитов. Вас боятся. А мне, как возможному монарху, нужно учитывать религиозные чувства своих подданных. Иначе меня погонят, как Сигизмунда из Швеции. Придумай повод, который позволит тебе присутствовать в Москве. И тогда это станет возможным, наверное. По крайней мере, я могу и подыграть, если мне это будет выгодно.
– Повод? – прищурился Мунци.
– Кому расскажу – засмеют, – покачал головой Дмитрий. – Иезуит предлагает посоветовать ему интригу.
– Я не это имел в виду, – нахмурился Вителлески.
– Да ладно уже, – отмахнулся Дмитрий. – Хм. Смотри. В Италии хранятся мощи моего небесного покровителя – Дмитрия Солунского[67]. Если папа подарит их мне, то я не смогу отказать ему в небольшой услуге. Например, разрешу иезуитам на свои средства поставить маленькую церковь в Немецкой слободе. Там ведь проживают и католики, а значит, их должно как-то направлять духовно. Уверен, что патриарх, как и большинство других иерархов Русской православной церкви, не откажет в этом. Ведь иезуиты имеют свойство совать свой нос во всякие дела, их не касающиеся. А значит, что? Значит, не смогут усидеть в Москве довольно долго. Ввяжутся в интригу и вылетят со свистом, как недавно случилось с англичанами.
– Оу… – покачал головой Муцио.
– Да, полагаю, что мощи моего небесного покровителя – вполне приемлемый подарок. А теперь ступай. Мы и так слишком долго говорили, чтобы привлечь ненужное внимание.
Иезуит уходил раздавленный и опустошенный. Даже споткнулся пару раз так, словно накачался вином до изрядной степени. А Дмитрий позволил себе едва заметную усмешку. О да! Он вынес бедняге мозг[68]. Да еще засеял его сомнениями. Зачем? На первый взгляд, сущее ребячество, усложнившее ему жизнь на ровном месте. Но это только если не задумываться и не приглядываться. В сущности весь его разговор с Муцио был одной сплошной провокацией, граничащей со стебом. Например, они оба знали, что дьявол, как персонифицированное зло в христианстве, был выдуман сразу после того, как старое «Вселенское зло» – привычные боги – оказалось более не действенно. Только Муцио считал это закрытой от чужих глаз информацией и был немало потрясен прозвучавшими намеками. Да еще в такой ехидной форме, мягко указывая на недалекий ум творца сего злодея. Тут и семи пядей во лбу не нужно, чтобы понять – Дмитрия воспитывал кто-то очень высокопоставленный, из тех иерархов католичества, кто допущен до древних секретов. Скорее всего, даже иезуиты.
Что выходило еще тем яблоком раздора. Ведь нужно же будет выяснить, кто обладает таким слабым умом, позволившим вырваться на свободу чудовищу. А черную кошку в черной комнате довольно сложно найти, особенно если ее там нет. Что единства католичеству не добавит. На фоне религиозных войн, гремящих в Европе, подобный шаг напоминал торпеду, пущенную в борт вражеского корабля. Утонет? Вряд ли. Но воды нахлебается изрядно.
Единственная существенная ошибка Дмитрия заключалась в том, что подобный поступок поставил его под удар как личность. Что шло в противоречие с задуманными планами, мешая их воплощать в жизнь. Он это прекрасно понимал, но отказать себе в этой маленькой слабости не смог. Очень уж хотелось вынести мозг этому деятелю духовного фронта. Попробовать свои силы. Страшилок-то о них массу придумали, создав ореол абсолютного превосходства. Возможно, они сами эти слухи и распускали. Глупо, конечно, вот так подставляться. Но Дмитрий не удержался. Слишком велико оказалось любопытство…
1 апреля 1605 года, окрестности Москвы
Потихоньку в свои права вступала весна.
Малый ледниковый период злобствовал, поэтому снег только-только начал сходить и грунт пока еще был весьма плотным. Не успел оттаять. Однако хляби стремительно приближались. Дня два-три, и войдут в силу, начав стремительно затруднять всякое движение по дорогам, а ледоход парализует реки. Этакий период весеннего паралича.
Михаил Васильевич Скопин-Шуйский немного нервничал…
Его дядя и претендент на царский венец Дмитрий Иванович Шуйский смог обыграть патриарха в публичном противостоянии уже недели две как. Все оказалось очень просто и банально. На следующий день после славной новости о разгроме Сигизмунда под Смоленском в Москву «прискакал» гонец из Воронежа. Он и сообщил о том, что крымские татары-де выступили в поход. Пользуясь этим поводом, а также посулами, угрозами и подкупом, Шуйский смог убрать из собранного на западном рубеже Москвы войска всех ненадежных. Переведя в так называемый южный заслон. Это было непросто, но удалось.
На западном направлении же под командованием Скопина-Шуйского он сосредоточил всех более-менее верных или лояльных. Тут были и те, кто так или иначе пострадал в годы опричнины. И те, кто имел обиду на старшую ветвь Рюриковичей, в том числе застарелую. Сюда же собрались лично верные и обязанные клану Шуйских, а также нейтралы и наемники. Вот всем им Дмитрий Иванович Шуйский и пообещал натурально золотые горы, если отстоят Москву и позволят ему венчаться на царство.
Поэтому Михаил Васильевич хоть и нервничал, но в пределах разумного. Люди за его спиной были вполне надежны и многочисленны. Позиция верна. А он лично в случае успеха становился главным царским воеводой. Для восемнадцатилетнего парня – головокружительная карьера! Особенно учитывая тот факт, что в обычных условиях он не мог на эту должность рассчитывать даже в теории. Рылом не вышел. Хватало и более родовитых, он ведь дальняя ветвь Шуйских, слишком дальняя для таких случаев…
Дмитрий задумчиво изучал противника в зрительную трубу.
Очевидно, ситуация вышла за пределы его ожиданий. Он точно знал, что эти люди знают, кто он. Да и про победу под Смоленском тоже слышали. Но все равно готовятся к сражению. Что в его планы ну вот вообще никак не входило.
«Надо поговорить…» – сказал он и поехал на середину поля.
Чуть погодя к нему выехал и Скопин-Шуйский со товарищи.
– И как это понимать? – поинтересовался Дмитрий, обводя ледяным взглядом подъехавших командиров. – Поляки разбиты. Я возвращаюсь с победой в столицу.
– Велено не пускать, – пожав плечами ответил Михаил Васильевич максимально бесстрастным тоном.
– Кем и почему?
– Пока дядя мой Дмитрий Иванович на царство не венчается, приказано тебя к Москве не пускать.
– Серьезно? И ты обнажишь оружие против меня? – повел бровью царевич.
– Обнажу! – с некоторым пылом произнес Михаил.
– Да, – покачал головой Дмитрий, – боярская вольница совсем берега потеряла. Боюсь, что наказание Руси холодом и голодом не пошло ей впрок. Бояре не усвоили урок. И теперь накликают новые беды.
– О чем ты говоришь? – покачал головой Скопин-Шуйский. – У тебя слишком мало сил, чтобы победить. Патриарха уже схватили и убеждают поступить благоразумно. Он вскоре уступит, и Дмитрий Иванович Шуйский будет венчан на царство. А ты… да кому ты потом будешь нужен? Хотел уезжать в Новый Свет? Уедешь. Здесь и без тебя управятся. Шуйские, чай, не Годуновы.
– А ты? Что получишь ты? Он ведь всем вам что-то предложил.
– Хочешь перекупить? – усмехнулся Михаил Борисович ШеинШеин Михаил Борисович (конец 1570-го –1634 год) – русский полководец, активный участник Смутного времени. Сражался за Годунова и Шуйского. Воевал против Лжедмитрия I и II, против Болотникова. Руководитель обороны Смоленска против польско-литовских войск в 1609–1611 годах (сдача Смоленска). Главнокомандующий Русской армии в Смоленской войне 1632–1634 годов, по результатам которой его обезглавили в Москве как изменника. Изменником, скорее всего, не был, но и воинскими талантами особыми не обладал. Отличался нераспорядительностью, очень ярко проявившейся в ходе войны 1632–1634 годов. Судя по всему, его потолок командования не превышал уровень полка. Лично в атаку людей водить мог, и недурно. Был храбр. А вот командовать не умел.], стоящий рядом. – Он предложил нам права шляхетские, как в Речи Посполитой, да вотчины царские почти все уже меж людей разделил. Что ты сможешь предложить такого, чтобы перебить его цену?
– Жизнь, – пожав плечами, ответил Дмитрий.
– Что?! Ха-ха-ха! Ты рвешься к венцу! Но у тебя нет сил его надеть. И ты еще смеешь нам угрожать? Ха-ха-ха! Пес блудливый! Где тебя черти все эти годы носили?! Думаешь, вот так можешь вернуться и указывать нам? Ты не пройдешь! А попытаешься – так пощиплем, что только перья в разные стороны полетят!
– Веселый ты парень. Нравишься ты мне, – произнес Дмитрий, с мягкой улыбкой глядя на Шеина. – Поэтому я убью тебя последним.
После чего, не прощаясь, развернул лошадь и направился к своей армии. За ним последовали его командиры.
Со спины ему вслед неслись какие-то проклятья и угрозы. Но он не слушал. Не до того. Он лихорадочно, нервно думал.
Расклад получался весьма поганый.
В Смоленске он позволил себе подурачиться. Да так, что теперь заглядывать в земли католиков ему стало боязно.
«Пошутил? Покуражился? Поиздевался над иезуитом? Придурок!» – пульсировало в его голове.
Конечно, убивать его не станут. По крайней мере сразу. Но совершенно точно упекут в какой-нибудь монастырь, где станут с тактом, с толком, с расстановкой колоть. Слишком опасные он дал им намеки. Только сейчас оттекла моча от его юных извилин, позволяя понять – проект «Новый Свет» в том формате, который он хотел реализовать, стал невозможен. Технически. Не дадут ему спокойно жить в землях Испании.
Хуже того было то, что в колонии Франции и Англии ему путь также оказался заказан. Особенно в Английские владения, где ему грозит деревянный макинтош практически у порога. Если, конечно, кто-то ради него на гроб раскошелится, а не бросит гнить в какой-нибудь канаве.
Горе от ума в его чистой и незамутненной форме.
На Западе для него оставались открыты только такие страны, как Дания да Голландия. Ну, может быть, еще Швеция. С высокой вероятностью он вполне мог поступить на службу в тех землях. Особенно в Голландию, где ему, пожалуй, даже будут рады. Общие враги сближают. Но это все несколько не то, чего он жаждал. От слова «совсем».
«Идиот! Кретин! Дегенерат!» – корил он себя.
Теперь ему оставалось только идти вперед и бить то хорошо мотивированное войско, что Дмитрий Шуйский собрал против него. Разобьет ли он его? Скорее всего. Но что дальше? Узнав о победе царевича, Шуйский, безусловно, избавится от патриарха, чтобы выиграть себе время. Венчать на царство же должно патриарху по текущему канону. А значит, Гражданская война перейдет на следующую стадию своего развития. Страна расколется на два лагеря со всеми вытекающими последствиями. Мечты, как говорится, сбываются.
Особенно тошным было то, что его оппонент применил безотказную карту вольностей. Людям нравятся такие ходы. А значит, и казаки, и многие служилые дворяне перейдут на сторону врага. За ним же так и закрепится немногочисленное войско… Но по какому бы сценарию эта борьба ни развивалась, в финале он либо погибал, либо становился владетелем дымящихся руин.
– Что с тобой? – обеспокоенно поинтересовался Петр Басманов, смущенный совершенно посеревшим лицом Дмитрия.
– Все нормально, – вымученно ответил ему царевич и, достав зрительную трубу, стал вновь рассматривать противника.
Совершенно очевидно, что Скопин-Шуйский не планировал наступления. Да в его задачи оно и не входило. Поэтому центр позиций занял длинный ряд саней, за которыми встали стрельцы. Тысяч шесть примерно. Весьма годная позиция, позволяющая сдерживать натиск крылатых гусар или тех же пятигорцев. Да и от немецкой пехоты должна в какой-то мере защитить. Впрочем, у тех были длинные пики, которые вполне позволяли уверенно работать через этот барьер.
В глубине построения за стрельцами стояли три коробки немецких пехотных рот общей численностью человек в пятьсот. Пикинеры.
Поместная кавалерия была сведена в два отряда где-то тысячи по полторы, которые располагались на флангах. Мелкие ногайские лошади. Треть бойцов в «полной броне», то есть при шлеме да кольчуге. Остальные в стеганых халатах – тегиляях. Из вооружения – короткое легкое копье, сабля, щит да лук. Иными словами – классические ратники степного типа. Имелись и более тяжелые всадники. В зерцалах или иных дощатых доспехах да на породистых ахалтекинцах – самые родовитые, богатые да влиятельные. Но этих явно было меньше сотни.
Дмитрий обернулся в сторону своих войск.
Их явно стало больше с момента выхода из Москвы в феврале. Даже несмотря на потери. Это стало возможно по довольно банальной причине…
Дело в том, что пленных, взятых под Смоленском, Дмитрий решил отпускать в максимально человеколюбивой, то есть унизительной, форме. Выставил, как бродяг безродных, с наилучшими пожеланиями. Для воинского люда и особенно для шляхты такое обращение оказалось обидным. Не для всех, но для весьма приличного числа пленных, которые отказались просто так уходить. Им Дмитрий предложил каждому самостоятельно оценить свои «жизнь и честь» и, когда сможет изыскать возможность, – заплатить.
Вот две сотни шляхты из наиболее бедных родов и попросились на службу в зачет долга. Плюс пять сотен наемной немецкой пехоты, посчитав Дмитрия более удачливым нанимателем, нежели король Сигизмунд, к которому им придется, скорее всего, вернуться. Денег-то нет. Царевич забрал у них практически все в качестве законного трофея. Так что вариант найма их польским королем был крайне вероятен и их совсем не радовал. Подобное положение дел позволило не только полностью покрыть штатные потери по пехоте, но и развернуть эскадрон кирасир в дивизион…
И что делать дальше?
Скопин-Шуйский, очевидно, нападать не собирался. Так что принять противника на картечь от обороны не выходило.
Прямой натиск штурмовыми колоннами «по-суворовски» прямо на импровизированные укрепления тоже отпадал. Ибо провоцировал удар вражеской кавалерии во фланги. Да, она слабая. Но ее много. И четыре сотни эрзац-кирасир, да, по сути, улан при доспехах, при поддержке пары сотен поместной конницы не смогут отразить общий фланговый удар трех тысяч поместного ополчения. Слишком неравные силы. А дальше ничего хорошего. Устоять на линии повозок пехота Дмитрия устоит. Возможно, даже поместных обратит в бегство. Только кавалерии он своей лишится. Да и в пехоте потери будут слишком большие.
Оставалось играть от тактики, провоцирующей противника на преждевременный удар…
Развернув свои батальоны пехоты в линии, Дмитрий начал движение.
Центральный батальон двигался чуть впереди. Левый и правый – за ним отстающими крыльями. Кавалерия держалась позади этого импровизированного клина.
Барабаны и флейты играли «Московский пехотный марш».
Пехотинцы, держа равнение, продвигались максимально аккуратно и неспешно. Им было непривычно и сложно выдерживать строй в линиях. Большое упущение Дмитрия. Но сейчас быстрота и не требовалась.
Выйдя на двести шагов к линии повозок, центральный батальон зафиксировал свою позицию. Левый и правый батальоны отстали шагов на семьдесят, образуя таким образом хороший, просторный проход для кавалерии, полностью простреливаемый пищалями.
Тонкие, хрупкие, такие соблазнительные линии. Они стояли и манили Скопина-Шуйского атаковать поместной кавалерией. Но он держался. Ждал. Боялся попусту рисковать.
Дмитрий дал отмашку и две батареи полкового дивизиона открыли огонь дальней картечью. Двести шагов – далековато. Но вполне себе убойно по лишенной доспехов пехоте. Пусть и за санями, которые, собственно, и не были рассчитаны на защиту от артиллерии.
Не спеша. Аккуратно. Размеренно. Чтобы не перегреть стволы и не пугать раньше времени. Каждая пушка делала выстрел в минуту. По очереди. Одна за другой. Так что один из десятка «стволов» ухал каждые пять-шесть секунд, изрядно нервируя стрельцов. Да и как не нервничать, когда то и дело кто-то рядом падает, получив свой чугунный «подарок».
Началась было беспорядочная стрельба из-за саней, но совершенно бестолковая. Слишком далеко. Пуля-то долетит. Да только не привыкшие к такой дальности оказались стрельцы. А потому отправляли все свои пули со знатным недолетом.
Так продолжалось добрые полчаса.
– Михаил Васильевич, – обратился к Скопину-Шуйскому Шеин. – Они нам так всех пешцев повыбьют. Вон, только относить успевают. Видишь сам – люди роптать да волноваться начали.
– Предлагаешь атаковать? – раздраженно спросил командующий.
– Так вон как стоят удобно.
– Слишком удобно! Это ловушка!
– И какая же? Что та горстка пешцев, растянутая в жидкую полосу нам сделает?
– Хочешь атаковать?
– Да.
– Атакуй, – поджав губы, зло произнес Михаил Васильевич. – Бери левое крыло и атакуй. А Федор Михайлович, – обратился он к князю Мстиславскому[69], согласно кивавшему на слова визави Скопина-Шуйского, – ударит правым крылом. Только сообща нападайте…
Шеин и Мстиславский усмехнулись и, пришпорив коней, двинулись к вверенным им подразделениям.
Дмитрий все это наблюдал в свою зрительную трубу. Он ждал этого. Жаждал. В каждом батальоне было примерно по тысяче бойцов. Три линии в глубину давали две стрелковые караколи по триста с гаком «стволов». Плюс возможность надеть штыки и контратаковать фактически короткими копьями. Плюс линия пикинеров. Да еще полковые орудия. Нормально. Не густо, но нормально.
Прозвучал сигнал атаки, и поместная кавалерия беспорядочной лавой устремилась к своим целям.
Бах! Бах! Бах!
Ударили полковые орудия, встречая ее дальней картечью.
Бах! Бах! Бах!
Повторили они свой залп спустя двенадцать секунд. Быстро! Удивительно быстро! Слишком быстро, нежели ожидал Михаил Васильевич…
Бум! Бум! Бум!
Среди конной лавы стали взрываться маленькие ручные гранаты гренадеров, рота которых стояла в тылу центрального батальона. И сразу с началом атаки выдвинулась к его флангам, прикрывая. Разделившись пополам, согласно замыслу Дмитрия.
Залп!
Пищали слаженно выпустили в надвигавшуюся конную лаву свои пули.
Залп!
Отработала вторая линия стрелковой караколи.
И сразу же ее место заняли пикинеры, все как один одетые в трофейные латы. А стрелки, нацепив штыки, готовились поддержать их своими ударами.
Бах! Бах! Бах!
Ударили полковые орудия, только уже густыми тучами мелкой ближней картечи.
Бум! Бум! Бум!
Вновь стали рваться ручные гранаты гренадеров, отправленные в полет уже руками. Благо дистанция позволяла. Что серьезно увеличило их количество.
Залп!
Встретили попытавшихся было сунуться в проход между батальонами кавалеристов гренадеры из мушкетонов.
Беглая беспорядочная стрельба.
Это драгуны ударили из своих штуцеров по просочившимся всадникам противника. Благо, что были фактически конными егерями.
Дмитрий вертел головой, осматривая поле боя.
Ловушка удалась. Помогло незнание Скопиным-Шуйским и его командирами технических и тактических возможностей применяемых Дмитрием приемов и вооружения. Локальное преимущество достигнуто. Но как его реализовать? Не так уж и много у царевича осталось выстрелов к пушкам. А штурмовать эту полосу саней со стрелками за ней – значит подставиться под серьезные потери. Оставить же их в покое означало позволить войскам отойти ближе к Москве и закрепиться там. Может, даже пушки какие серьезные подтащат.
Секунда. Вторая. Третья.
Они тянулись крайне медленно и вяло для лихорадочно кипящего мозга царевича.
– Вот он, момент истины! – выкрикнул Дмитрий. Решение принято. Адреналин уже полетел в кровь ведрами, заводя и ускоряя восприятие реальности. – С нами бог! Кирасиры! За мной! – уже натурально заорал царевич и, пришпорив коня, двинулся на левый фланг, который хоть и отступал, но казался наименее пострадавшим. А значит, требовал добавки.
Михаил Васильевич не пропустил момент, когда его оппонент пришпорил коня и повел за собой в атаку порядка четырех сотен всадников. Рассеянные, деморализованные и изрядно потрепанные поместные ополченцы были неспособны дать им отпор. Не в этой ситуации. Их отступление, очевидно, превращалось в бегство, чего нельзя было допустить.
– Развернуть немцев! – крикнул Михаил. – Прикрыть левый фланг пиками!
А сам, увлекая за собой свою свиту всадников в дощатых доспехах, попытался встречно атаковать Дмитрия. Всего полусотня. Крайне мало, чтобы победить. Но достаточно для затруднения натиска. Замедления. Сбивания темпа. А там и с другого фланга подоспеют, наверное. Вон они уже скачут…
Дмитрий несся на своем коне впереди отряда и откровенно мандражировал. В голову лезли дурацкие мысли о судьбе Густава II Адольфа, что погиб самым дурным образом, вот так же возглавив атаку своей кавалерии при Люцерне. Но отступать было поздно. Слишком поздно.
Поместная кавалерия бежала, стремясь избежать столкновения с конницей Дмитрия. Но их слабосильные лошадки, утомленные рывком к позициям, изрядно сдавали. Поэтому всадники царевича их быстро настигали…
Михаил Васильевич летел, натурально насилуя своего коня шпорами и бледнея. Он прекрасно видел, как Дмитрий, возглавлявший контратаку на фланг, развернул своих всадников на него. Это был конец.
Секунда. Вторая. Третья.
Удар копья в грудь!
И он вылетает из седла спиной вперед. Полет. Падение. Темнота.
Ту полусотню, что повел за собой Скопин-Шуйский, кирасиры Дмитрия ссадили играючи. Только вот копья пообломали большей частью. Кого насмерть. У кого просто дух вышибли. Но разбираться было некогда.
Собрав и построив своих всадников, царевич вновь повел их в атаку. Те, что с копьями, – в первый ряд. Остальные, выхватив кончар, шли во втором.
– Ура! – закричал Дмитрий.
– Ура-а-а-а-а! – эхом отозвались четыре сотни глоток за его спиной.
А поместная кавалерия правого фланга, резко отвернув, стала уходить в сторону Москвы. Следом за своими товарищами. Был ли у них шанс? Наверное, был. После ударов картечью, дробью и пулями там оставалось сотен восемь всадников. Могли задавить массой, численностью. Особенно если левый фланг, увидев эту рубку, повернет назад. Но ни Шеин, выживший в самоубийственной атаке, ни Мстиславский так рисковать не стали.
Дмитрий решил не преследовать их, навязывая бой. Долго, муторно и нерезультативно. Все-таки кавалерия. Тем более есть шанс нарваться на засаду. Да и сражение еще не выиграно до конца. У противника оставалось около четырех-пяти тысяч стрелецкой пехоты да пять сотен наемных немцев. Причем последние оттянулись к повозкам и прикрыли их пиками, защищая от наскока конницы с тыла…
Покрутившись там, царевич решил отойти обратно. Для его кирасир – патовая позиция.
– Берете свои батальоны и обходите с флангов, – хмуро произнес Дмитрий, обращаясь к вызванным к нему командирам левой и правой линий.
Центральная же позиция возобновила обстрел дальней картечью. К ней присоединились и гренадеры, начав закидывать сгрудившихся у саней врагов гранатами из ручных мортир. Точность отвратительная. Зато моральный эффект! На психику давит изумительно. Да и попадает изредка.
Зазвучали барабаны и флейты. Развернутые знамена затрепетали на ветру. И фланговые батальоны, перестроившись в колонны, демонстративно двинулись в обход позиции врагов. А вместе с ними шли и по батарее полковых орудий.
«На санях» это вызвало бурю волнений.
Минуту маршируют стрелки Дмитрия. Вторую. Словно в кино. Шаг к шагу. Равнение держат. А как пересекли линию саней, так и не выдержали стрельцы. Побежали. Там не требовалось великого ума, чтобы понять, чем грозит такое окружение.
Дмитрий же небрежно махнул рукой, отпуская оба кирасирских эскадрона в атаку. Да, они не предназначались для преследования и добивания. Но здесь и сейчас прекрасно могли выполнить эту роль. Благо что пехота убегает, а не кавалерия. По идее, это были потенциально его люди. Ну, эти, за санями. Однако в текущей ситуации он не мог допустить укрепления войска Шуйского пехотой. Пусть даже такой. Ибо поместная конница без опоры на пехоту становилась совсем уж легкой целью. А с пехотой, да на хороших позициях, приобретала опасность. Второго шанса врагу он давать не хотел.
Сам же царевич подъехал к позициям «у саней» и с грустным, задумчивым видом уставился на эти кучи трупов… К горлу подкатил предательским ком, который едва удалось проглотить.
– Вот и начал я заливать Русь кровью… То ли еще будет…
– Это были твои враги, – возразил Петр Басманов, следовавший следом.
– Мои враги… – медленно, словно пробуя на вкус, произнес Дмитрий. – Срочно готовимся к выступлению! Форсированным маршем! Драгун отправить до Москвы. Пусть разведают обстановку. Нельзя дать противнику оправиться. И да, верни кирасир! Нам нет времени ждать.
– Слушаюсь, – кивнул Петр и ускакал распоряжаться.
Дмитрию следовало бы остановиться на позициях. Добить раненых. Собрать трофеи. Возможно, похоронить тела. Но Шуйский не давал этого сделать.
Еще час-два, и в Кремле узнают – западный заслон пробит.
Сколько Шуйскому потребуется времени, чтобы сбежать?
Очень вряд ли он рванет как есть. Совершенно точно он постарается сформировать обоз с ценным имуществом. Ведь для борьбы за власть ему потребуются деньги. Много денег. А значит, их он бросать не станет. Также нужно организовать какой-нибудь заслон в городе. Возможно, оставить кого-то держать оборону Кремля. Это должно надолго задержать войска царевича, если тот попытается его преследовать. Ну, по крайней мере именно так предположил сам Дима, поставив себя на место своего врага. А значит, что? Правильно! Нужно врываться в город на плечах отступающего врага. И блокировать его в Кремле. Чтобы не утек.
– Быстрее! Быстрее! – нервно выкрикнул Дмитрий, видя, что артиллеристы слишком долго возятся, «упаковываясь» в походное положение. – Дорога каждая минута! Опоздаем – эти скоты столицу спалят! Быстрее!
И солдаты, подстегнутые этой угрозой, зашевелились сильно бодрее. Ведь у многих в этом большом деревянном городе были или дома, или родичи…
1 апреля 1605 года, Москва
Дмитрий Иванович Шуйский укушенным бурундуком носился по Грановитой палате, пытаясь собраться с мыслями. Рядом на лавке сидели и напряженно смотрели на него Шеин с Мстиславским, только что прибывшие от войска.
– Поражение! Как?! Как?! Черт вас возьми! – вновь закричал Шуйский.
– Судя по всему, царевич практически не понес потерь под Смоленском, – сохраняя невозмутимое лицо, произнес Мстиславский. – Кроме того, у него было за три сотни крылатых гусар.
– Что?!
– Он поместных пересадил на трофейных коней и снарядил захваченными доспехами. Я Петра Басманова узнал. Издалека – гусар как гусар. Только когда подъехал на переговоры – опознал.
– Кошмар! Проклятье!
– Когда мы отходили, – продолжил Мстиславский, – пешцы еще держались. Мыслю, у тебя время есть. Пока их добьет. Пока трофеи соберет. Пока сюда дойдет. День, может, даже два.
– Думаешь, продержатся? – скептически поинтересовался Шеин.
– Они к саням прижались. Чай, не дураки, знают, что побегут – конница вырубит. А так – может, до ночи простоят. Там и отступят. Вряд ли Дмитрий будет бросать своих пешцев на приступ. Мыслю – не поступит так. Это войско – все, что у него есть. А он не дурной так бестолково его стачивать. По крайней мере, нас он принял очень толково. Даже до рубки дело не дошло. Сколько его людей там легло? Почитай никого и не зацепили.
– И не говори, – покачал головой Шеин. – Как детей малых побил.
– Да ты не печалься, – ободрительно похлопал его по плечу Мстиславский. – Откуда же нам знать, на что его войско способно? Это ты, Дмитрий Иванович, промахнулся. Нужно было с ним под Смоленск своего человека слать. Чтобы знать, что к чему.
– Так слал! Слал! – нервно воскликнул Шуйский. – Как концы в воду. Даже не знаю, жив ли.
– А это еще что за шум? – насторожился Шеин. Все прислушались. И мгновение спустя бросились на кремлевские стены.
Несколько минут стремительного бега. И вот она, стена.
– Проклятье! – закричал Шуйский, увидев штандарт с белым «единорогом» на красном поле.
Царевич лично возглавил отряд кавалерии, сведя воедино кирасир и поместных. И повел их на город. Драгуны присоединились уже возле Москвы, доведя общую численность конного войска до четырех эскадронов.
– Закрыть ворота! – истошно завопил Шеин, по спине которого побежал холодок. Да, в Кремле было около тысячи поместных дворян. Все, кто выжил в той атаке и не разбежался по дороге. Но не далее как несколько часов назад он уже успел удостовериться – численное превосходство для царевича не помеха.
– Ты же говорил, что ему еще день-два там возиться!
– Значит, пехоту оставил, а сам с конницей бросился преследовать, – задумчиво произнес Мстиславский.
– Зачем? На что он надеялся? Наскоком взять Кремль? – продолжал нервничать Шуйский.
– Не знаю, – с небольшой задержкой ответил Мстиславский. Он лгал, прикидываясь дурачком. Но разводить дополнительную панику у и без того не вполне вменяемого Шуйского не желал. Для Федора Михайловича было вполне очевидно, что царевич оставил пехоту разбираться с пехотой, а сам выступил с простой и ясной целью – блокировать своего оппонента в Кремле. А потом там и добить. Ловушка захлопнулась. – Да и чего нам бояться? – Максимально спокойным голосом продолжил он. – У него нет ломовых орудий. Пехота подойдет чуть позже. Но это делу не поможет. Чем он будет стены ломать? Картечью? Пойдет на приступ? Так милости простим – в сабли и примем. Не все потеряно. Мужайтесь!
– Тебе легко говорить, – раздраженно фыркнул Шеин, – тебя он не обещал убить.
– Так ты бы за языком следил и тоже чувствовал себя спокойнее.
– Что там случилось? – напрягся Шуйский.
– Этот болван стал царевича оскорблять и потешаться над ним, – усмехнувшись, произнес Мстиславский.
– Зачем? – удивленно спросил Шуйский, повернувшись к Шеину.
– Ах оставь, он и сам не знает, – махнул рукой Мстиславский. – К слову сказать, Михаил Борисович, пусть тебя это не сильно печалит. Вряд ли кто-то из его противников переживет его победу. Ну разве чтобы подивить его на плахе. Все так запуталось… Просто так уже не покаешься.
– Может, это и к лучшему, – угрюмо произнес Шуйский.
– Как знать, как знать… – покачал Мстиславский головой. – Ты точно не жилец, если он выиграет. А твои родичи? В относительной безопасности только твой брат старший. Да и то только потому, что в Испанию отбыл. Миша тебе не говорил?
– Что?!
– Там на поле мы попробовали торговаться. Вдруг он что интересное предложит?
– Да что он может предложить?! Голодранец!
– Он предложил нам жизнь, – усмехнувшись, произнес Федор Михайлович. – Казалось бы? Сейчас же я отчетливо понимаю всю ценность того предложения. И нашу судьбу в случае поражения. Ведь мы выбрали смерть.
Нарочито услужливо поклонившись, князь отвернулся от Шуйского и уставился на войско царевича. Но уже не сомневался в том, что этот сынок Ивана Грозного доведет начатое до конца…
Дмитрий осадил своего коня и с удовольствием посмотрел на захлопывающиеся ворота Кремля. Да. Он сделал это. Теперь если Шуйский и уйдет, то только как вор в ночи. «Без ничего». И то не факт.
– Отправь десяток драгун к пехоте. Поторопи ее. И передай, чтобы роту-другую вернули. Негоже раненых врагов оставлять в поле мучиться. Добить надо. А то зверье ночью живьем есть начнет. Да трофеи собрать.
– Понял, – кивнул Петр Басманов и умчался кабанчиком выполнять этот приказ.
После тех побед под Смоленском и известия о смерти Бориса с Федором Басманов сделал ставку на этого кандидата. И старался быть всегда при нем, выслуживаясь. Ибо увидел в том свой шанс, свою звезду. По местничеству-то он никуда не пройдет далеко и высоко. А так – очень может быть…
Сам же Дмитрий в сопровождении полуроты кирасир двинулся вдоль стены с инспекцией. На разумном удалении, естественно. Требовалось показать себя всем желающим.
Москве досталось.
Судя по тому, что открывалось перед глазами Дмитрия, беспорядки накатывали волнами. Одна за другой. Везде валялся мусор, какие-то обломки чего-то и даже пара разбитых саней.
Глянул дальше – а там люди жмутся в улочках, боясь выйти.
Царевич остановил своего коня и присмотрелся. Мало ли где угроза? И только через минуту до него дошло – они его боятся.
Приближаться сразу Дмитрий не стал, чтобы не спугнуть. Достал зрительную трубу и присмотрелся. Некоторых зевак даже узнал. Купцы, ремесленники да дьяки, небольшая россыпь десятников стрелецких да несколько иностранцев.
Оставив свой эскорт, он медленно подъехал к пугливой толпе зевак.
– Здоровы будьте!
– И тебе здравствовать, – нестройным хором отозвались люди.
– А чего вы тут жметесь, словно сделал я вам чего дурного?
– Тык… – заломив шапку, произнес один купец, – мудрые люди сказывают, что, когда паны дерутся, у холопов лбы трещат.
– Так ты и не холоп, – с легкой улыбкой ответил Дмитрий.
– Так и не боярин.
– А это, может, и к лучшему. На нашем боярстве словно проклятье какое-то. Вот был человек толковый, разумный, верный. Стал боярином. И вмиг превратился в незнамо что. Будто его аспиды какие дивные покусали, что травят не тело, но душу. М-да, – произнес и покачал головой Дмитрий, выдерживая паузу и наблюдая за реакцией людей. Ее не было. Они молча слушали, готовые «сдернуть» в любой момент. Зашугали их тут… зашугали. – Слышал я, что Шуйские царя убили, выбранного всенародно. И наследника его законного. Что? Неужели правда? Неужели они посмели так дерзко плюнуть в душу и люду русскому, и Отцу нашему небесному?
– Истину говорят, – произнес все тот-то же купец. – Убили. И супружницу Бориса, и многих слуг их тоже убили. Да патриарха нашего в полон взяли, перебив слуг его и защитников. Как казаки Ивана Кольцо отошли, так и управились. Так-то они патриарха ограждали от злодейства.
– Ивана Кольцо? – изумился Дмитрий. – Уж не того ли Ивана, что с Ермаком ходил?
– Того самого, – почти хором ответили многие. Не удержал патриарх языка за зубами.
– Так говорят, что убили его давно.
– Выжил. Только голос с тех пор стал таким скрипучим, что жуть.
– Скрипучим? – задумчиво вспоминая казака там, на крыше… когда едва не умер. – Интересно. А что, патриарха тайком взяли?
– Отчего тайком? Днем. Открыто. Перед всем честным народом. Словно он разбойник какой.
– А вы что? Неужто такое беззаконие терпели?
– А что мы? – встрял второй купец. – Разбойники-то вона какие! Что мы им сделаем? И так болезных посекли саблями, что помешать пытались.
– Сказывают – город обещали спалить, ежели не уймемся, – добавил третий купец. – И ведь спалят мерзавцы! Если уж на помазанника Божьего рука поднялась, то нас, сирых, вообще и не заметят! Разбойники! Как есть разбойники!
– Пожар – это серьезно, – кивнул, соглашаясь, Дмитрий. – Они и сейчас могут пустить красного петуха, чтобы вырваться из этой каменной западни. Сами заперлись от страха, а пути назад и нет. Сейчас-то у меня только всадники. Но скоро и пехота подойдет с «единорогами». Это позволит надежно их запереть в каменных стенах. А там и пушки польские, трофейные подоспеют. Ими мы ворота-то вмиг вскроем. Как поймут, так дергаться и станут. Выжить захотят. На любую мерзость пойдут, не переживая о том ни мгновения. Сами же видели – разбойники без чести и совести. Так что слушайте меня и передайте всем. Я хочу, чтобы вы от каждого конца да улицы человека выбрали. Уважаемого. Дабы остальные к словам его прислушивались. И прислали ко мне. Будем думать, как разбойные замыслы этих порочных тварей разбить и Москву от пожара уберечь.
Сказал это и, развернув коня, поехал к эскорту. А там и далее по окрестностям Кремля.
Люди эти ему сейчас были нужны, как кобыле пятая нога. Зажгут ли город Шуйские? Вряд ли. Они же надеются не только выжить, но и победить. То есть надеть царский венец и править. Чему сжигание столицы вообще никак не способствует. Но простому люду о том говорить не следовало. Скорее, напротив, – стращать. Ибо сейчас в Москве требовалось навести покой и порядок. Слишком беспокойный тыл – дурная идея. А как проще всего решить эту проблему? Правильно. Занять всех делом, чтобы праздно не шлялись. Страх же прекрасный мотив и повод подчиняться в таких случаях…
Смеркалось.
Перед всеми воротами Кремля возвели баррикады из скрепленных между собой саней. А за ними заслоны малые из кирасир, поместных и драгун, а также отрядов городского ополчения. Новость о желании Шуйских поджечь Москву меньше чем за час облетела весь город, вызвав народное негодование. Тем более те сами обещали, да и повод подходящий.
Очень неприятной новостью стало то, что в нижнем городе не осталось пушек. Ну вот вообще нет. Все, что могло быть использовано для взлома стен и ворот Кремля – утаскивали внутрь периметра. От греха подальше. Даже чудовищных размеров бомбарду – Царь-пушку – и ту уволокли. Видаки говорили – поставили напротив Спасских ворот для защиты оных.
– Далеко пехота? – устало поинтересовался Дмитрий у Петра Басманова.
– Должны были встать в половине перехода. Завтра к полудню прибудут.
– Обоз не отстает?
– Нет.
– И даже пушки трофейные, должно, тащат? – удивился Дмитрий, зная, что те всю дорогу создавали ему проблему из-за бестолковых лафетов неудачной конструкции. Очень неудобных для транспортировки.
– Польские? – дернув глазом, переспросил Басманов.
– Да.
– Эти не раньше чем через три дня подойдут. Там опять у кого-то ось сломалась. Сущая морока.
– И не говори, – покачал головой Дмитрий. – Но они нам нужны. Даже если ломать стены Кремля не станем – они должны быть и одним своим видом угрожать подобным злодеяниям. Если им требуется помощь – надо послать. Может, лошадей или людей? Уверен, что обозные команды с этими пушками уже совершенно извелись.
5 апреля 1605 года, Москва
Наконец прибыла трофейная артиллерия.
За эти дни Дмитрий уже слегка устал от ожидания. Постоянно казалось, что Шуйский вот-вот пойдет на прорыв. Поэтому свое беспокойство он старался утопить в делах. Ну, чтобы людей не заразить. Тут и заготовка унитарных картузов для дивизиона артиллерии. И организация круглосуточных патрулей по улицам городам с пресечением беспорядков на корню. И обустройство быта и прочее, прочее, прочее. Плюс внимание пленным польским и литовским аристократам требовалось уделять. Не все ушли. Самая верхушка осталась при Дмитрии. Почему? Вопрос. Может, из любопытства – такие дела творятся! Впрочем, плен в XVII веке и в XXI веке несколько отличался, если, конечно, ты не хотел прослыть быдлом некуртуазным. Репутация-с. Само собой, касалась она только старших чинов и высокородной аристократии…
Он пытался от них отделаться. Зачем ему лишние глаза? Но не удалось. В особенности от Марины. Он бы с удовольствием отправил ее домой, но та закатила истерику и заявила, что весь род ее станет враждовать с ним за такой бесчестный поступок. Что не так было в его предложении, он так и не понял, однако рисковать не решился. Кто его знает, что она там папе наговорит? От нее не убудет соврать с три короба. А ему потом сиди да убийц поджидай или очередную порцию яду. Ну их к черту, такие обороты!
С Мариной вообще все было очень сложно. Она ему чрезвычайно нравилась[70]. Ее природная красота диссонировала с местной реальностью. Такие тела были не в моде. Стройна, изящна, гибка, энергична и весьма подвижна. Словно дикая кошка. И старательно это демонстрировала, потому как платья не всегда и не все позволяли. Впрочем, она как-то выкручивалась, и Дмитрий волей-неволей уже прекрасно представлял ее без этих тряпочек. Сверх того, в общем пакете к ней шло личико очень аккуратной, строгой и, можно даже сказать, едкой красоты. Нет, она отнюдь не была смазливой. Скорее какой-то холодный и смертельно опасный шарм в сочетании со стройными, правильными чертами лица. Дополнял образ приятный голос, холодные внимательные глаза и острый язычок. Ее присутствие его иногда просто до мелкой дрожи доводило. Но это с одной стороны. С другой – он ее боялся. Даже не столько саму Марину, сколько своих чувств к ней. Не требовалось великого ума, чтобы понять ее интересы и чаяния. Однако и Дмитрию не хотелось становиться «генитально зависимым». Там ведь недалеко и потерять себя, превратившись в безвольное и всецело ведомое создание класса «да, дорогая» или «как скажешь, дорогая». А станет слабым, уступив ей, она избавится от него, не моргнув и глазом. Такие женщины, словно дикие мустанги. Дал слабину – сразу улетел на землю. Эти мысли пугали его и злили. А в иные моменты ему так и вообще хотелось ее убить. Слишком уже много потрясений и переживаний она привносила в его жизнь. Даже в совокупности эти интриги да бунты с войной не могли с ней конкурировать. А эта засранка, будто бы не понимая, на что она его провоцирует, продолжала свое наступление…
Но вот подвезли пушки, и Дмитрий смог наконец-то отвлечься от дурных мыслей, терзающих его разум, душу и штаны.
Требовалось немедля обустроить позицию и начать обстрел. Слишком долгое ожидание на пользу никому не шло. Людям не по душе неопределенность. Но идея проводить штурм крепости царевичу не нравилась решительно, даже после артобстрела. И ладно бы Кремль. До него ему не было никакого дела – разрушат и разрушат, он ему все равно никогда архитектурно не нравился. Но его пехота в сложившихся условиях была поистине бесценна. Нормально подготовленные бойцы, прошедшие через четыре сражения и неуклонно выигрывавшие у противника, значительно превосходившего их числом, верили в своего командира на довольно высоком уровне. Конечно, до чудо-богатырей Суворова было далеко, но не так чтобы и очень. Иными словами – стачивать их об этих мятежников он не желал ни разу. Просто обидно было бы их так глупо потерять.
Дмитрий вновь достал зрительную трубу и всмотрелся в стены крепости. То тут, то там мелькали любопытные мордочки противников. Некоторых он даже узнавал…
– Два дурака дерутся, два жулика молятся, а коза тем временем подохла с голода, – тихо произнес царевич, припомнив одно из высказываний Ходжи Насреддина.
– Что? – удивленно переспросили и Петр Басманов, и прочие приближенные.
– Зачем ломиться в ворота, которые с радостью откроют изнутри? – усмехнувшись, попытался развернуть свою идею Дмитрий. – Петр, ступай к стенам и объяви, что мне нужны только Шуйские и те, кто повинен в убийстве Бориса, Федора и Марии. Если мне их выдадут, то остальных я прощу. И даже выделю земли на Воронежской украине.
– Даже бояр и родовитых?
– Они запятнали свою честь. Поэтому будут лишены всех титулов и владений. Но, памятуя об их поступке, я пожалую им земли в опасной стороне, чтобы они могли кровью искупить свой грех.
– Думаешь, они согласятся? – скептически спросил Басманов.
– У них простой выбор. Либо в ссылку на украину, либо в могилу. Мыслю, что путешествие в лучший мир не то, чего они жаждут. О том им и скажи. А теперь ступай. И возьми с собой хотя бы пару десятков кирасир от греха подальше.
Петр уехал. Какое-то время покрутился под стенами. Покричали. Обменялись матерными любезностями…
– Они смеялись над твоими словами, – буркнул он, когда вошел в комнату, занятую Дмитрием.
– Я слышал, – спокойно ответил царевич.
– Когда начнем обстрел?
– Какой обстрел?
– То есть?
– Ты думаешь, они прямо вот так сразу все взяли и согласились? – повел бровью Дмитрий. – На глазах у всех? Им нужно переспать со своими мыслями. Подумать. Прикинуть, что к чему. Обсудить с теми, кому они могут доверять. И только потом, когда Мстиславский решится, устроить бунт.
– Мстиславский?
– Вряд ли он желает закончить свои дни на плахе, – пожал плечами царевич. – В убийствах Годуновых он не замешан. Патриарха не похищал. Вся его вина в том, что перешел на сторону Шуйского и командовал крылом кавалерии.
– Хм… – хмыкнул Петр. – Меня терзает вопрос: а почему Воронежская украина? У нас что, медвежьих углов больше нет? Почему не за Уральский камень?
– Все просто. Воронеж – ключ к Азову. Азов – ключ к Крыму. А Крым – ключ к Черному морю. Не понимаешь?
– Нет.
– Вспомни последние походы на Крым. Чем они заканчивались? Как правило, провалами. Трофеев мы брали мало, если вообще брали. Непоправимого ущерба тем степным дикарям не наносили. Так?
– Ну…
– Так или нет?
– Так.
– Ключевой проблемой были транспорт и снабжение. Эту штуку называют логистикой. Река в этом плане открывает огромные возможности. На парочке средних стругов можно увести больше, чем на сотне подвод. Да и войско перебрасывать так проще и быстрее. Азов нам нужен для выхода к морю. Но, чтобы захватить и удержать Азов, требуется речной флот на Дону. Воронеж прекрасно подходит для этой задачи.
– А в Азове мы станем делать уже морской флот?
– Верно, – кивнул Дмитрий. – Но даже один сам факт удержания Азова станет для крымских татар большой опасностью. Мы поставим их в то же положение, в котором мой отец, Иван Васильевич, держал долго казанских татар. Угроза флангового обхода по реке и удара в тыл станет останавливать Гиреев не только от больших набегов на наше царство, но и вообще от покидания своих земель в интересах сюзерена – османов. А это важная, серьезная и интересная карта в международной политике. Цезария и Речь Посполитая будут вынуждены с ней считаться. Ну и Венеция, пожалуй, будучи природным врагом османов в наши дни.
– Большие же у тебя планы, – улыбнулся Басманов. – Почитай царем себя уже ощущаешь.
– Отнюдь. Ты же знаешь, я хочу Земский собор собрать. Ситуация очень темная и странная. Да и к венцу я не рвусь.
– Но готовишься.
– Ты про Воронеж?
– Да.
– Это просто логичный и разумный шаг. Не мне, так другому монарху пригодится. Хотя, конечно, могут избрать всех устраивающего дурака…
– Ты думаешь, что после всего произошедшего люди на это пойдут?
– А чего нет? Личный интерес никуда не делся. Каждый выборщик будет отстаивать именно свою позицию, до остальных ему не будет никакого дела. И уж тем более до державы, которую большинство воспринимают как ресурс. Этакая дойная корова, которая, если что, защитит от врагов. Да и я никого обманывать не стану и прямо потребую поддержки Земским собором больших реформ. Многое у нас тут устарело. Куда ни ткни – все ветхие начала, доставшиеся либо от истлевшей восточной земли ромейской, либо от покойной Золотой Орды, либо еще откуда-то глупостей нахватались. Возьми хотя бы то же местничество. Что, польза великая в том? Дурень высокородный полки если поведет, то какой прок с того станется? Одаренные, они широко разбросаны по земле. Не все среди именитых бояр рождаются. Таких надобно находить да к делу привлекать, награждать и продвигать. Ибо наиважнейшее державное дело!
Сказал Дмитрий, замолчал и внимательно посмотрел на собеседника. Вон как глаза вспыхнули. Да и лицо все раскраснелось. Он ведь такого услышать и не чаял. Царевич же совершенно бессовестным образом решил поэксплуатировать чувства Петра, используя того в качестве носителя вируса. День-два, и все худородные в его войске будут знать – Дмитрий хочет отменить местничество и дать им шанс. А еще через неделю – почитай вся Москва о том узнает. Нравилось ли местничество людям? Кому как. Когда оно позволяло получить преимущество, то да. Когда заставляло подчиняться – нет. Иными словами, бояре да родовитые будут против, в то время как простые дворяне да худородные – очень даже за. Пойдут ли бояре против мнения большинства? Вопрос…
7 апреля 1605 года, Москва
Ранним утром второго дня после озвученного предложения в Кремле наконец-то закипела каша. Выстрелы. Крики. Шум. Даже кто-то из орудия ударил.
– Началось, – с улыбкой произнес Дмитрий, который как раз в это время завтракал.
– Что началось? – поинтересовалась Марина. Не пригласить ее на этот завтрак не было никакой возможности без того, чтобы унизить. Как, впрочем, и многих других родовитых аристократов в его окружении. Считай – маленький двор. Пока все окончательно не разрешится, большинство влиятельных бояр, не втянутых в эти разборки, предпочитают держать дистанцию. Мало ли, Дмитрий проиграет? Яд, кинжал, шальная пуля. Всякое бывает. А обляпавшись связью с ним, потом не отмоешься. По крайней мере не сразу.
– В свое время Френсис Уолсингем научил королеву Елизавету Английскую тому, как нужно правильно воевать при пустой казне. Для этого достаточно одного своего врага натравить на другого. Потом же, когда один из них окажется повержен, а второй изможден и истощен тяжелым боем, останется лишь победить победителя и воспользоваться всеми выгодами настоящей победы, – произнес Дмитрий, нарочито акцентируя на слово «победа» и голосом, и интонацией.
– Неужели он учил ее таким вещам? – удивился Петр.
– Так гласит молва. Впрочем, именно с тех пор подобная метода и стала основой внешней политики Английского королевства. Посему ничего зазорного не вижу в том, чтобы чуть-чуть ею попользоваться. Мы спокойно вкушаем завтрак. А наши враги режут друг друга. Что может быть лучше? Не будем им мешать.
Минут десять над столом царила тишина.
Каждый думал о своем.
– Дмитрий Иванович, – тихо произнес вошедший вестовой. – Там ворота Спасские открыли. Какие-то люди вас просят.
– Какие? Что хотят? Их привели сюда?
– Да.
– Разоружили?
– Да.
– Заводите.
Оказалось, что это гонцы от Мстиславского.
Расчет Дмитрия оказался верен. Князь не пожелал умирать в общем котле. Однако на стороне Шуйского оказались Шеин и ряд других родовитых бояр, так или иначе замешанных в убийстве Годуновых. Они прекрасно представляли свою судьбу. Поэтому не согласились сдаться на милость сына Ивана Грозного, закономерно ожидая закончить свою жизнь на колу или в петле. О том, что Дмитрий принародно назвал их ворами и разбойниками, им уже было хорошо известно. А значит, благородной казни могло и не быть, как и прощения.
Иными словами, сложилась весьма неоднозначная ситуация.
На стороне Мстиславского выступили бедные поместные дворяне, для которых переезд под Воронеж был не самым плохим исходом. Их было много, но при плохом вооружении. Сторону Шуйского взяли состоятельные помещики, которым было что терять. Да бояре со своими людьми. Немного, но прекрасно обучены и вооружены. Посему сражение за Кремль балансировало в очень неустойчивом положении, норовя ежеминутно сорваться в любую сторону. Вот Мстиславский и приказал своим – пробиться к воротам и открыть их, обеспечивая возможность пехоте Дмитрия прийти ему на помощь.
– А что патриарх? Жив еще?
– Жив, – не задумываясь, кивнул вестовой. – В холодной сидит на хлебе и воде. Но жив.
– Странно, я думал, что мой тезка постарается Иова убить.
– От него бы все отвернулись, сделай он это. И без того народ роптал. Столько бы не перешло к Мстиславскому, если бы князь с патриархом обошелся человечнее. А убил бы – остался бы в одиночестве или с сущей горсткой сторонников.
– Ну что же, – произнес, тяжело вздыхая, царевич. – Друзья, я вынужден вас разочаровать. Урок Френсиса Уолсингема я так и не смог усвоить. Все-таки мы не англичане. Выступаем! Петр, держи кирасир и поместное ополчение наготове. Если кто попытается уйти – смело руби без разбора и жалости. Пехота, гренадеры и драгуны – идут в бой. Я их поведу лично.
С тем и вышел на улицу быстрым, решительным шагом. А следом вылетели и остальные. Даже Марина, хоть и не в числе первых. Очень уж любопытной была ее натура.
Быстро снарядившись в свой латный доспех рейтара, Дмитрий выступил в окружении роты гренадер к Спасским воротам, куда уже входил первый пехотный батальон.
БАБАХ!
Чудовищный взрыв так ударил по ушам, что заставил всех присесть и начать испуганно озираться. Те же, что были близки к воротам, так еще и головой потряхивали, избавляясь от последствий оглушения.
Прибавив ходу, царевич влетел в ворота практически следом за пехотным батальоном и замер, наблюдая кошмарную картину. Судя по всему, огромную бомбарду, именуемую Царь-пушкой, заряжали на глазок без особенного понимания дела. Вот и вышло, что пороха засыпали слишком много, а каменной картечи навалили и того больше. Как следствие – она не выдержала и взорвалась, пытаясь уничтожить входящую в ворота колонну пехоты. Было ли это хорошо продуманной западней? Возможно. Хотя, учитывая неоднозначность обстановки в Кремле, могло быть и случайностью. Не стоит искать злой умысел там, где все объяснимо обычной человеческой глупостью. В любом случае бомбарда крайне эффектно «самовыпилилась», прихватив с собой всех вокруг. Расчеты артиллерийских орудий и какой-то контингент бойцов, стоявший вокруг нее, полег. Кого убило, кого ранило.
«Золотой выстрел» наоборот.
– Примкнуть штыки! – закричал Дмитрий после нескольких секунд колебания. Он прекрасно понимал – батарею нужно занимать. У многих «стволов» там разрушились лафеты. Но хватало и тех, что могли стрелять. А оно ему надо, подставлять свою пехоту под картечь? – Музыканты! Марш!
И флейтисты с барабанщиками, просочившиеся следом за бойцами, «включили» «Московский пехотный марш». Простой ритмичный бесхитростный мотив.
– Вперед!
И пехота пошла.
Очень вовремя, надо сказать.
Когда до батареи оставалось шагов двадцать, из-за ближайшего здания выскочили полсотни человек поместных. Пешком.
Залп!
И они почти все валятся на землю.
Залп!
И лишь один из выбежавших с ужасом начинает пятиться. Остальные не пережили залпа второй линии.
Дмитрий достал свой нарезной пуффер и добил бедолагу. Незачем травмировать его психику такими кошмарными картинами бытия. Он же потом спать нормально не сможет.
– Зарядить пищали, – крикнул он, проходя вперед. Гренадеры последовали за ним и, следуя указаниям, развернули пригодные для стрельбы орудия в сторону возможной атаки.
Минут через пять подтянулись второй батальон и батарея полковых «единорогов», что позволило продвигаться дальше. Вестовые от Мстиславского охотно поделились сведениями по диспозиции. Так что не прошло и получаса, как остатки сопротивления удалось локализовать в Грановитой палате.
– Засели и не выкуришь, – грустно произнес раненый князь, баюкая свою руку.
И во многом был прав. Сторонники Шуйского ощетинились пищалями, пистолями и даже фальконетами, перекрыв все секторы подхода. Вряд ли они станут прорываться – многие видели действенность огня шеренгами да «единорогами». Но жизнь свою они, очевидно, решили продать как можно дороже. Все одно умирать, что от руки палача, что в бою.
– Не выкуришь? – усмехнулся Дмитрий. – Молодец! Хорошая идея!
Минуло полчаса.
И к стенам Грановитой палаты полетели дымящиеся гнилушки. Их забрасывали с помощью импровизированных пращей, сделанных из ремней. Хотелось бы в окна накидать этого «добра», но они там были слишком маленькие, да и остатками рам прикрытые, что тоже затрудняло данное дело.
Через минут пятнадцать видимость перед окнами практически полностью пропала. Метра два-три. Не больше. А потом гренадеры, обмотав лицо влажной тряпкой, рывком бросились к окнам, закидывая их гранатами. Шли волнами. Глубоко вдохнув, они, пригнувшись, подбегали к окну и кидали по паре гранат. Потом отбегали на свежий воздух, чтобы отдышаться. А на их место выдвигалась следующая волна.
Дмитрий не желал штурмовать обреченных по-простому, в лоб. Зачем? Только людей своих зря положит. Да и казнить их публично особого желания не было. И так уже крови по колено с этим царским венцом. Так что, пока каждый из гренадеров роты не закинул в окна Грановитой палаты по десятку гранат, он не успокоился.
– Начинайте штурм, – тихо сказал Дмитрий, когда гренадеры отошли от стен палаты, опустошив свои подсумки. – Вперед идут бойцы с мушкетонами. И да – зарядите ручные мортиры картечью да набейте подсумки гранатами.
– Пленных брать? – чуть помедлив, спросил командир роты.
– Нет, – холодно ответил царевич. – Пусть погибнут в бою…
Три минуты ожидания.
Зазвучали удары импровизированного тарана из какого-то бревна. Скорее для отвлечения внимания. Дверь там крепкая, такой чепухой не выбить. Одновременно с этим начался штурм через окна. Пара гренадеров подсаживала третьего, легко протискивавшегося на первый этаж.
Бах! Бах! Бах!
Раздались выстрелы мушкетонов. После первых же взрывов гранат сторонники Шуйского отошли на второй этаж и теперь оттуда попытались атаковать гренадеров. Безуспешно.
Залп!
Стрелки линейной пехоты, вышедшие на дистанцию действенного огня, ударили по окнам второго этажа.
Залп!
И вновь по окнам второго этажа ударила густая россыпь свинцовых шариков. Убить, может, и не убьет, но огонь на подавление должен был вынудить сбавить прыть защитникам.
Одновременно с этим драгуны заняли удобные позиции, изготовившись бить по внезапно появляющимся целям прицельно. Для чего забирался кто куда. Даже на крыши близлежащих построек.
Внутри помещения послышались первые взрывы.
Гренадеры, пополнившие подсумки, вновь пустили в ход гранаты, которыми стали забрасывать противника. Тот укрылся за импровизированными баррикадами. Но гранатам такие мелочи нипочем.
Вновь серия выстрелов мушкетонов.
Стрелкам линейной пехоты и драгунам скомандовали отбой из-за отмашки штурмовой команды. Значит, те уже вышли на второй этаж и появилась вероятность поражения своих. Теперь линейным нужно было принимать только тех, кто сиганет в окошко. Они тоже были в курсе, что царевич даровал мятежникам право погибнуть в бою. Всем. Довольно благородно с его стороны.
Тишина.
Отмашка командира гренадеров, вышедшего по-человечески, через дверь. В окна он соваться не решился от греха подальше. Приказ приказом, но мало ли?
Дмитрий, тяжело вздохнув, направился вперед. Проконтролировать факт физического уничтожения своих врагов он был обязан, если не хотел их последующего воскрешения.
Грановитая палата была в ужасном состоянии. Множественные взрывы гранат всю посекли осколками. На полу бездыханные тела. Гренадеры спешно тушат многочисленные мелкие очаги возгорания. Вон Шеин «присел» у стены с куском чугунной гранаты во лбу. Очевидно, он даже не успел понять, что умер. Дмитрия Ивановича Шуйского пока не видно.
Изрядно поврежденная лестница на второй этаж с пятеркой трупов у основания.
Царевич поднялся.
Обломки мебели. Очагов огня практически нет… В углу столпился десяток гренадеров. Странно. Дмитрий подошел туда и увидел Шуйского. Тот лежал и тяжело дышал. Крупный осколок гранаты распорол ему живот и застрял в кишках. Не жилец. Но пока в сознании.
– Ты… – тихо произнес Шуйский, увидев Дмитрия. На лице его отобразилась лютая, просто нечеловеческая злоба. – Ненавижу…
– Спи спокойно, – мягко ответил его собеседник, поднял свой нарезной пуффер и пустил ему пулю между глаз, прерывая мучения. Слушать прощальные гадости он не желал. Да и зачем? Или царевич не знал, что весь род Шуйских к нему «неровно дышит»? Отнюдь. Все было давно сказано делами. А это лишнее. – Всех раненых добить. И ищите патриарха. Возможно, его придется освобождать с боем.
Сказав это, Дмитрий вышел из помещения, выдерживая спокойствие на публику.
Здесь были все взрослые представители главной ветви Шуйских, кроме Василия Ивановича, отбывшего в Испанию. Они – валяются кто как. Кого шпагой закололи. Кого пулей убило. Кого гранатой. Победа? Возможно. Количество его влиятельных врагов немного уменьшилось.
На улице уже потушили гнилушки, пролив их обильно водой. Но все равно – дымило. Душно.
Отошел чуть в сторону. Не помогло.
Плюнув, он отправился на колокольню. Там свежий ветер должен был дать облегчение. Поднялся. Сел на небольшую лавочку. И поник, потупившись пустым взглядом в пол.
Кровь. С момента попадания в эту эпоху ее было много. Очень много. Казалось, что за ним одним сплошным шлейфом идут трупы и кровоточит сама земля от каждого его шага. И ведь не со зла. Ничего такого не делал. Просто хотел выжить.
Будет ли продолжение этой зарождающейся Гражданской войны? Вряд ли. Главные зачинщики бунтов в XVI–XVII веках на Руси – Шуйские, и они практически пресеклись. Старшая ветвь во всяком случае. Оставался только уже не молодой Василий, да и тот в Испании. А так – ни детей, ни жен. Как корова языком слизнула старшую ветку. Разве что супруга Дмитрия Ивановича Шуйского осталась – Екатерина Григорьевна. Но с ней разговор прост – забрить в монашки и на самое суровое послушание посадить. Вряд ли она не знала о намерениях мужа. Может, сама и подбивала. По-хорошему бы нужно голову отрубить, но и так слишком много крови…
Что дальше?
Князь Мстиславский перешел на его сторону. Ну, по крайней мере пока. Он был самым влиятельным среди бояр Русского царства. Детей у него не было – все в детстве умерли. И потому мотивация его поступков не ясна. Чего он хочет? К чему стремится? Непонятно. И единственное, что Дмитрию пришло на ум, – это публично его наградить самым значимым образом, чтобы повязать на крови Шуйских. Как? Например, поручив собирать Земский собор и председательствовать на нем. А что делать с остальными? Пока не важно. После серии столь внушительных побед они не рискнут открыто перечить. Наверное…
– Ох и высоко же ты забрался, сын мой, – тяжело дыша, произнес Иов, поднявшийся на колокольню. Этот подъем дался ему непросто.
– Вот видишь, отче, я, как и обещал, уже начал заливать Русь кровью, – сказал он, вставая и протягивая патриарху руку, дабы помочь завершить восхождение на колокольню. – Этого ли ты желал?[71]
– Кровь – это проклятье царей. Без нее править нет никакой возможности. Даже брат твой блаженный и то подписывал приговоры на смертную казнь разбойникам. Не брезговал.
– С этим непросто смириться, – чуть качнув головой, произнес Дмитрий. Он просто еще как-то не привык убивать, особенно в таких масштабах.
– Твой отец так до конца жизни и не смирился. Убивал, ибо для дела нужно. А потом пытался вымолить прощение искренними молитвами.
– Боюсь, что моей набожности для этого не хватит, – тяжело вздохнул царевич.
– Какие твои годы? И да, что там за безумная баба носится?
– Где? – опешил Дмитрий.
– Ну там, внизу. Чернявая, дохлая да бешенная какая-то. Князя Мстиславского чуть ли не на побегушки уже поставила.
– Да как она смеет! – взревел Дмитрий, вставая. Его прямо-таки окатили холодная ярость и жажда насилия.
– Сядь! – хмуро произнес патриарх. – Скажи порядком, кто она и что происходит?
– Полячка. Юная графиня Мнишек. Взял ее в плен в лагере Сигизмунда под Смоленском. Да, по правде говоря, она и не старалась избежать пленения. Дом Мнишек дал Сигизмунду денег на армию, чтобы он Василия провел до Москвы и посадил на престол. А Марина должна была после венчания на царство Василия стать его супругой. Царицей.
– Вот как… – задумчиво произнес Иов. – А отчего ты ее не отправил к родителю? Чего с собой таскаешь?
– Честно?
– Честно.
– Страсть у меня к ней невероятная. Чего боюсь. Не желаю, чтобы баба мной крутила. И прогнать не в силах, и пойти навстречу не решусь. Да и боюсь – а ну как кто прознает о моей страсти и попытается эту девицу использовать против меня? Иной раз вообще думаю, что лучше всего будет ей голову отрубить, дабы избавить меня от искушения.
– Она? Страсть? Да ты, верно, шутишь! – удивился патриарх.
– Я люблю таких. Чтобы поджарая, как волчица, гибкая, как дикая кошка, и опасная, как аспид. Это мое проклятье.
– Вот оно что… – протяжно произнес патриарх. – Ты давал ей надежду?
– Нет. Но… я думаю, она прекрасно чувствует мое отношение к ней. Именно поэтому мне нужно сейчас пойти и разогнать ее веником. Таким раз спуск дашь – сожрут живьем… Я не знаю, что делать, Отче. Хоть правда отправляй ее на плаху.
– Не дури! – нахмурился Иов. – Так тяжело?
– Очень.
– Я поговорю с ней.
– Зачем?!
– Если она действительно метит в царицы, то ей должно принять православие. То дело не простое. Нужно подготовиться. Вот этим ее и займу. А ты пока передохнешь. Подумаешь над своими чувствами в тишине и покое. Возьмешь их в руки.
– Взять в руки? – горько усмехнулся Дмитрий. – О! Это не вопрос. В Испании есть такой дивный врач по имени Тристан. Он как-то поведал мне удивительно действенную методу. Одна беда – прощу ли я себе потом этот поступок?
– А что за метода?
– Если вы на женщин слишком падки, в прелестях ищите недостатки. Станет сразу все намного проще. Девушка стройна, мы скажем – мощи. Умницу мы наречем уродкой. Добрую объявим сумасбродкой. Ласковая, стало быть липучка. Держит себя строго, значит, злючка. Назовем кокетливую – шлюхой. Скажем про веселую – под мухой. Пухленькая – скоро лопнет с жиру. Щедрую перекрестим в транжиру…[72]
– Довольно, – остановил его Иов с улыбкой на устах.
– День-другой, и все пройдет. Максимум неделя. С чувствами договориться просто. Беда лишь в том, что я пока не научился договариваться со своей совестью.
– И это неплохо, сын мой. Неплохо.
12 августа 1605 года, Москва
Земский собор.
Это была та часть реальности XVI–XVII веков, которая мало интересовала Дмитрия. Он просто знал, что они были, принимали нередко судьбоносные решения, и все. Однако представлял он их себе как какие-то огромные толпы людей, ревом реагирующие на высказывания оратора, что вещал рублеными фразами с «броневичка».
Реальность оказалась совсем иной… От двухсот до пятисот выборных со всех земель царства, представляя тех, кто платил подати или служил государю.
Патриарх и наиболее родовитые бояре стремились уменьшить количество делегатов. Дмитрий же – напротив. На каком-то этапе это даже привело диалог в тупик. И только угроза вообще отказаться от венца заставила патриарха, а за ним родовитых уступить желанию Дмитрия.
Иова можно было понять. Он стремился как можно скорее усадить царя на престол и прекратить весь этот бардак. Родовитые дворяне да бояре же надеялись, пользуясь обстоятельствами, оказаться в большинстве и отжать себе каких-либо привилегий и преимуществ. И если с патриархом Дмитрий в целом был солидарен – тянуть не стоило, то с элитой местного общества он был в корне не согласен. А потому стремился не только максимально увеличить число делегатов, но и сместить их акцент в сторону купцов, промышленников, артельщиков, ремесленников и худородных дворян. Не открыто, разумеется, а давя на необходимость заручиться поддержкой как можно большей массы народа. Ведь на юге было до сих пор неспокойно. Казаки гудели. Да и в целом по стране было все довольно напряженно.
Хорошо хоть Мстиславский был всецело на его стороне, отрабатывая прощение. С этим переговорил. Тому разъяснил. Тут попугал «народными массами»… Худо-бедно утвердили регламент и формат Земского собора. Разослали вестовых. И к двенадцатому августа народ наконец-то собрался. Семьсот двадцать пять делегатов! Никогда столько не было! Да еще девять сотен гостей, включая иностранцев, лишенных, впрочем, права голоса.
Вместить столько людей Успенский собор уже не мог. Чего в том числе Дмитрий и добивался. Пришлось на скорую руку сооружать деревянный амфитеатр. Дискретные коробчатые секции трибун позволили разместить людей в пять ярусов. Да, вышла не самая крепкая конструкция, занявшая всю Соборную площадь Кремля, но она вполне подходила для дела компактного размещения такого количества людей, а потому оспаривать ее важность никто не стал.
Солнце. Жара.
Дмитрий специально выжидал, оттягивая начало выступления, позволяя гостям и делегатам промариноваться. Ведь все, следуя местной моде, надели на данное мероприятие самую богатую одежду. И теперь сидели – изнывали на жаре в своих шубах и меховых шапках.
Наконец царевич вышел.
Очень скромная одежда. Чистая. Аккуратная. Дорогая ткань. Высокое мастерство портных. Но ничего богатого во внешнем проявлении. А главное – по погоде. То есть не жарко и не душно. Ну и не мешает двигаться, дабы в случае чего вступить в бой. На поясе шпага и дага. На бедре – пуффер, размещенный в свежеизготовленной кобуре а-ля ковбой, благо, что этот тип пистолетов не отличался особыми габаритами и массой.
Вышел и замер, медленно пробегая взглядом по трибунам.
Вдох. Выдох. Вдох.
Неспешно. Тихо. Умиротворенно.
Это было его первое выступление перед такой толпой не в боевой обстановке. Руки и ноги потряхивало…
– Добрый день, – начал он максимально спокойным голосом. – Мы все сегодня здесь собрались, чтобы убедиться в бессмысленности избрания меня на царство.
Дмитрий прервался от волны ахов и охов.
– Поясню, – продолжил он, подняв руку. – За минувшие сто лет здесь, – он обвел рукой Кремль, – приключилось так много предательств, что я не доверяю даже камням. Мою бабку, Елену Глинскую, отравили, когда ее сыновья были еще малышами. А потом измывались над отцом и дядей все детство. Когда же отец подрос, отравили или подставили под удар практически всех его женщин. Отец умер. На престол взошел блаженный брат. Но совестливые злодеи не посмели его обойти стороной и отравили. После чего совсем стыд потеряли. На меня открытые покушения устраивали, Бориса с женой и детьми убили. Даже предупреждение всевышнего не подействовало и не проняло никого. Подумаешь? Какой-то там господь бог предупреждает? Да кто он такой, чтобы указывать родовитым боярам? В местничных книгах его нет! А значит, и права слова не имеет! Как он вообще посмел рот открыть? Холоп!
Снова пауза. Только уже в гробовой тишине. Патриарх так и вообще, казалось, застыл, превратившись в статую с вытаращенными глазами.
– Вы здесь выросли и принимаете то, что вокруг вас, как данность, как нечто естественное, правильное и натуральное. Я же вырос на чужбине и мог смотреть на царство все со стороны. И это страшно… Кажется, что держава кем-то проклята! Словно древний яд, убивший Царьград, пропитал ее до самых основ, а истлевший труп Золотой Орды отгоняет от Руси любые добрые и светлые начинания, затуманивая разум и смущая веру. Страшные наблюдения. Поэтому я хотел просто приехать, навестить могилу отца и уехать за море. Навсегда. Чтобы не дай бог не заразиться этим тленом. Но случилось то, что случилось…
Он вновь замолчал, обводя всех взглядом.
– Царство лежит в ветхости и полном разладе. У нас нет армии, способной противостоять серьезным врагам, а не этим туземцам из степи. У нас нет товарного производства, нормальной торговли и денег. Мы бедны как церковные мыши. У нас нет школ и академий. Мы темны и не образованны. У нас нет театров и консерваторий. Мы дремучи. У нас даже семинарий для духовенства нет, из-за чего в православии нет единства и ясности, а любые более-менее образованные оппоненты вроде иезуитов вызывают у нас панику… У нас нет ничего! Я никогда с этим не смирюсь. Постараюсь изменить, исправить. И вы меня убьете…
– Но почему?! – воскликнул один из купцов.
– Почему? Потому что, когда вокруг слишком много лжи, любая правда становится смертельно опасной для того, кто осмелится ее сказать. Вы все потратили массу денег, чтобы достать ту одежду, которая сейчас на вас. Красивые, дорогие шубы. Все бы ничего, да только на дворе лето. Жара. А вы с радостью и великим удовольствием заплатили за то, чтобы сидеть здесь и страдать. Достаточно ли у вас денег и власти, чтобы позволить себе одеваться по погоде? Сможете ли вы переступить через проклятие, что угнетает ваш рассудок? Не уверен…
Сказав это, Дмитрий замолчал. Медленно обвел присутствующих взглядом, полным жалости. Ну, насколько хватило его зачатков актерского мастерства. А потом развернулся и пошел в свои апартаменты, оставив людей рефлексировать.
– Это безумие! – тихо прошептала Марина, которая следила за речью Дмитрия со стороны. Ее как женщину не пустили на трибуны, где заседал Земский собор, но совсем прогнать не посмели, как и прочих зевак. Поэтому, когда Дмитрий закончил выступать и покинул место сбора, она устремилась к нему. Он ломал ей все планы! Она не могла это оставить просто так.
– Безумие? Нет. Это Спарта! – сверкнув глазами, ответил царевич.
– Что? – удивленно переспросила графиня с округлившимися глазами.
– Ой, не будь такой скучной, – небрежно ответил Дмитрий. – И не делай такое лицо. Умное лицо еще не признак ума. Именно с таким выражением лица делаются все глупости на земле…
Улыбнулся и пошел дальше к своим командирам. Марина внимательно на них посмотрела и застыла. Они не были поражены и смущены произнесенной Дмитрием речью. Скорее сосредоточенны и собранны. Она нервно сглотнула. Секунда. Другая. Третья. И девушка вздрогнула – из-за спины донесся нервный гогот князя Мстиславского.
Минуту, может быть, чуть больше продолжался этот неистовый смех. А потом вдруг резко оборвался. Князь встал. Снял с себя горлатную шапку и с усмешкой бросил ее на землю. Потом скинул шубу. И, чуть помедлив, стал прыгать на них, вбивая в пыль под дикими взглядами окружающих.
Успокоился.
Перевел дыхание.
Обвел всех взглядом. И произнес:
– Да, мы его убьем! Наверное. Но, черт возьми! Я хочу попробовать! Год! Всего год ему понадобился, чтобы сделать прекрасное войско! И разбить две многократно превосходящие армии! Практически без потерь! Это невероятно! Это не может быть правдой! Однако это правда… И я хочу видеть его своим царем!
После чего он сел на свое место, опустошенно уставившись куда-то в пустоту. То, что он сказал Земскому собору, не было тем, что он подумал. На самом деле князь просто понял, насколько Дмитрий ненавидит их всех. Люто, бешено, неистово. Вспомнил тот отстраненный, безжалостный взгляд, с которым он добил Шуйского. И пришел к выводу, что парень готовится залить тут все кровью. Да так, что самые мрачные дни опричнины покажутся чем-то добрым и светлым. И он ждет нападения. Да чего уж там – хочет, дерзко и хитроумно выманивая жертву из своей норы. Как тогда на поле под Москвой. Это очевидно. А значит, оно обречено – его пехотная бригада страшна в бою…
1 сентября 1605 года, Москва
Дмитрий подошел к Успенскому собору, не очень веря в происходящее.
Вокруг толпа народа. Все что-то кричат. Вроде бы даже радостно и приветливо. А он не может отделаться от мысли, что сейчас вынырнет неприметный человек с пистолетом в руке или кинжалом и убьет его под всеобщее ликование и улюлюканье. Этакая навязчивая мысль…
Он остановился у порога собора, и в его голове всплыли события двухнедельной давности…
Провоцируя Земский собор, Дмитрий рассчитывал совсем на другое его поведение. Прежде всего на внутренний конфликт. Он подкинул людям провокацию и надеялся выставить носителями зла бояр. Стравить их с остальными, ведь именно их он фактически обвинил во всех бедствиях, что постигли царство. А потом, когда станет слишком жарко, ему останется только навести покой и порядок с помощью своей пехотной бригады. Ну и заставить утвердить республику ну или что-то в этом духе, став ее пожизненным диктатором.
Не так уж и сложно.
Ну не лежала у него душа к венчанию на царство. Слишком отчетливо он понимал, насколько чудовищны совпадения и насколько далеко мнение большинства от правды. Он не был чудесно спасшимся царевичем Дмитрием, рожденным Марией Нагой от Ивана IV Васильевича. Но все, и даже мать, по какому-то дикому стечению обстоятельств считали иначе. ВСЕ! И ему от этого становилось стыдно и неловко. И даже более того – Дмитрия преследовала навязчивая мысль о том, что, как только он внутренне согласится со своей ролью, тут же всплывет что-то, его компрометирующее. Что? Совершенно не ясно. Да и как – тоже непонятно. Ведь он попал в эту сборку реальности через какую-то пространственную аномалию. Ну, по крайней мере он сам так для себя решил. А значит, никаких высших сил, никаких тайных замыслов… Одна беда – слишком много совпадений…
Вот он и пытался уйти от своей внутренней моральной проблемы. А также от страха того, что уже весной-летом следующего года им выстрелят из пушки, как и должно поступить с Лжедмитрием.
Впрочем, несмотря на все прилагаемые усилия, его затея сорвалась. Не прошло и пяти часов с момента выступления, как к Дмитрию явился патриарх в сопровождении выборных от собора, дабы сообщить – его единогласно избрали на царство.
– Но почему?! – не сдержавшись, воскликнул он и осекся, встретившись с лукавым взглядом Иова.
Старый конь борозды не испортил. Да, много что упустил, но главное – заметил. И, хотя Дмитрий планировал не то, о чем подумал патриарх, тот решил подстраховаться. Превращать Земский собор в резню ему не хотелось. Вот и вышло, что, когда царевич ушел, сначала чуть-чуть поюродствовал Мстиславский, а потом выступил патриарх. Да весьма в струю. А далее двинулись видаки, приглашенные Иовом. Этот видел это. Тот – то. Почти все эти пять часов люди, идущие сплошной чередой, рассказывали о делах и поступках Дмитрия, отвечая на вопросы делегатов. Патриарх постарался коснуться всего. И усмирение бунта под кремлевской стеной, когда тот в одиночку вышел против толпы. И защиту от разбойников, где Дмитрий бросился спасать Ивана Басманова, рискуя жизнью. И битвы… о да! Битвы! Их расписывали в красках! И, наверное, батальные сцены и решили исход всей затеи.
Тут нужно пояснить.
Полвека не минуло с момента одной из самых страшных войн в истории России всех времен – Ливонской. Начиналось-то все замечательно. Иван IV Васильевич, вдохновленный успехами своего войска против иррегулярных бандформирований степи, решил побороться за лакомый кусочек – Ливонию. Вот только беда, Литва, Польша, Швеция и Дания тоже имели виды на этот регион. И войска у них были куда как совершеннее.
Что представляли собой вооруженные силы Русского царства в те годы?
Прежде всего – поместное ополчение. Классический, раннефеодальный вариант мобилизации. К нам он пришел вместе с Софьей Палеолог, ибо применялся в Византии в пике ее могущества – давно, очень давно. Однако все равно стал вводиться в обиход уже при Иване III. Даже несмотря на то, что устарел к тому моменту веков на пять-шесть минимум. Собственно, в чем главный недостаток этого метода в наших условиях? Бедность населения. Оно не могло должным образом обеспечивать поместных, а те, как следствие, были отвратительно снаряжены. Обычный степной комплект – уже неплохой уровень. Львиная же доля представляла собой своего рода воинствующих бомжей от горе-кавалерии на убогих степных лошадках. Разумеется, столкнувшись с немецкой наемной пехотой и польскими крылатыми гусарами, такая кавалерия ничего сделать не могла. Ну разве что погибнуть, чем она истово и занималась. Вполне себе смелые люди просто не могли прыгнуть выше своей головы в силу системных ограничений формации – метода снаряжения и комплектования.
Вторым, но не менее массовым компонентом войска Ивана Грозного были стрельцы, то есть практически ничему и никак не обученная иррегулярная пехота милиционного типа[73]. В столкновениях со степняками она неплохо себя зарекомендовала. В конце концов – практически поголовно вооружена огнестрельным оружием. Этого оказалось достаточно против обычных шаек, способных только крестьян грабить. Когда же потребовалось воевать с более цивилизованными соседями – люто, бешено страдала. Требовалось трех-четырехкратное численное преимущество, чтобы она на равных держалась против той же немецкой наемной пехоты, массово и активно нанимаемой королем Польши. Да и шведские пехотинцы не сильно немцам уступали.
Были и другие составляющие[74], но эти два стали фундаментом и основой.
И вот с такими войсками Иван IV Васильевич полез бодаться со своими западными соседями. Закончилось все печально – у царя «кончились негры», то есть молодые люди, которых можно было бы поверстать в войско. По степени удара по демографии и, как следствие, экономике Ливонская война вполне в состоянии потеснить Великую Отечественную. Не по абсолютным цифрам, разумеется. По относительным. Это был кошмар! Коллапс! Чудовищный кризис, повлекший за собой продолжительный период нестабильности в государстве. Даже вековой враг, татары, поблек и отошел на второй план в сознании многих людей – боль и потери вошли практически в каждую семью.
А тут Дмитрий гоняет ссаными тряпками войска, что создали столько проблем. Люди просто не могли поверить. И видакам приходилось раз за разом рассказывать…
В общем – шок и трепет.
Избрали.
Дмитрий даже сразу не нашел что сказать. Это было ТАК неожиданно для него.
В какие-то мгновения его захлестнула волна страха, балансирующая на грани паники. Ведь… вот он, момент истины. Он соглашается. И его уличают во лжи. А потом убивают, сжигают и выстреливают из пушки. Дмитрий просто не мог взять и отмахнуться от судьбы того Лжедмитрия из истории. Там, правда, все было по-другому. Но вдруг точки бифуркации все одно будут пройдены одинаково? Вон – Бориса убили плюс-минус месяц. Федор последовал за ним. Ксения же… ну да – промах. Да и патриарх в результате всех этих переворотов не потерял власть. Не говоря уже о Василии, который вообще нигде и никак не фигурировал. Ду и Шуйские погибли раньше срока да в товарных количествах. Минута на грани паники с удивительно спокойным «покерфейсом».
Отпустило. Немного. Но все равно – страшно. Очень страшно. Однако понимая, что все его существо против такого решения Земского собора, он попытался сорвать выборы иначе. И потребовал заменить «эту азиатскую шапку»[75] на нормальную корону. Согласились.
Потребовал изменить ритуал венчания на царство. Согласились.
Потребовал зафиксировать факт избрания в письменном виде за подписями всех членов собора. Согласились.
Потребовал внести в этот акт наставление от собора к царю – «улучшать и реформировать» державу. Согласились.
Дмитрий опешил еще больше. Чуть потупил и пошел на крайность – потребовал права венчать свою будущую царицу, дабы обеспечить преемственность власти в случае своей смерти и пресечь беспорядки и драки за регентство. Согласились.
Этого не могло быть, потому что не могло быть. Как? Почему? Так же обычно поступают, когда можно давать любые обещания, ибо соблюдать их не обязательно… Но тут он осекся, встретившись с хитрым взглядом патриарха. Взглянул на своих командиров. Те, словно того и ожидая, преклонили колено. Оно и понятно – он ведь им замысла не разглашал. Никому ничего не рассказывал сверх того, что человеку требовалось знать для дела… Тяжело вздохнул и понял – выбора у него нет. Просто нет. Или в могилу, или на трон. Причем в могилу еще нужно постараться попасть…
Дмитрий мотнул головой, отгоняя дурные воспоминания и, перекрестившись, вошел в Успенский собор. Там уже было все готово. И новая корона[76], и патриарх, и гости.
3 сентября 1605 года, Москва
Коронационные торжества были в самом разгаре. Дмитрий постарался – выкатил простому люду горячительных напитков и еды, угощая. Сколько мог. Впрочем, после стольких лет голода и это было неплохо.
Сам же он лишь изредка мелькал на людях, продолжая рефлексировать.
Стук в дверь.
– Государь, – заглянул дежурный[77]. – К вам графиня Мнишек.
– О боже! – тихо прошептал Дмитрий, потирая виски. После того как его избрали, эта девица от него натурально не отставала, стараясь быть везде рядом. Насколько это вообще возможно для пленной женщины, которую, впрочем, все давно воспринимали высокопоставленной гостьей и вероятной супругой царя. Что Дмитрия несколько злило, ибо он чувствовал, что терял контроль над ситуацией.
– Ладно. Пусть войдет.
Дежурный кивнул и шире раскрыл дверь, услужливо пропуская внутрь Марину.
– Достань все оружие и положи на стол, – произнес Дмитрий, когда дежурный удалился, закрыв за собой дверь.
– У меня нет оружия, – чуть вскинув подбородок заявила девушка.
– У тебя и нет? Не верю.
– Может быть, мне раздеться донага, чтобы убедить тебя? – с вызовом произнесла она.
– Раздевайся, – невозмутимо пожал плечами Дмитрий, в упор смотря на нее.
Она оказалась удивлена и потрясена ответом. Он… выходил за рамки ее ожиданий.
Долгое вязкое замешательство. Холодная усмешка. И Марина начинает раздеваться. Впрочем, не сильно спеша. Один элемент гардероба за другим. Но, будучи одетой по польской моде, особого выигрыша эта тактика ей не принесла. Особой мороки в обнажении там не имелось.
И вот она осталось только в нижней юбке, задорно и провокационно вздымая обнаженную грудь при каждом вздохе. Дмитрий повел бровью, и Марина, чуть дрогнувшими руками, избавилась и от этого элемента одежды.
– Ты доволен?
– Вполне, – кивнул государь. – Признаться, я удивлен. Думал, что такая женщина, как ты, должна всегда носить при себе оружие. Хотя, идя ко мне, возможно, это было бы неразумно. Где ты обычно его прячешь?
– Я…
– Кинжал, я полагаю?
– Да, кинжал, – чуть помедлив, ответила Марина, а потом добавила, прямо смотря в глаза. – Я тебе не нравлюсь?
– Ты? Хм. Обернись разок, только не спеша.
Марина послушалась.
– О нет! Сказать, что ты мне нравишься, я не могу. – Ее губы дрогнули, но она смогла удержаться от проявлений ненужных эмоций и комментариев. – Это было бы неверно. Тут скорее нужно говорить о том, что ты – оживший идеал моего вожделения.
– Что?! – не сдержалась она. – Но… как?
– Твое тело, твое лицо, твой голос, твой характер – все мне по душе. Да настолько, что просто пугает. Словно какое-то волшебство. Так не бывает.
– Я… я… – попыталась что-то ответить Марина, собираясь с мыслями.
– У тебя было много мужчин?
– Ни одного.
– Серьезно? – скептически переспросил Дмитрий.
– Государь может лично в этом убедиться, – сказала девушка. – Девственность в моем случае слишком дорогой товар, чтобы отдавать его по дешевке. И уж точно не та жертва, которую должно платить за недолгое удовольствие. Я думала об этом и решила повременить. Хотя желающих хватало, несмотря на мою скромную внешность. Я… я… вообще не понимаю, почему ты называешь меня идеалом. Мое тело слишком дохлое. Я пыталась стать красивее. Но, кажется, все во мне сгорает без толку.
– Потому что ты стройна и здорова. То, что сейчас называют красивым, мне не по душе. Не говоря о том, что девочек жаль, столько жира – это болезнь с массой неприятных последствий.
– Это приятно слышать… – тихо произнесла она, задумавшись.
– А теперь одевайся, – сказал Дмитрий. – Полагаю, что пришло время все прояснить.
– Одеваться? А государь разве не желает меня? Мне показалось…
– То, что я тебя буквально вожделею, не значит, что ты сможешь поймать меня на этой слабости. Я вполне контролирую свои желания. Твое обнаженное тело услаждает мой взор, но… лучше бы ты оделась. Так мне будет легче с тобой разговаривать. Ты справишься или тебе помочь?
Минут пять спустя полностью одетая Марина села на небольшой диван рядом с Дмитрием.
– Итак, – мягко улыбнувшись, произнес Дмитрий. – Мне прекрасно известно о том, что твой отец дал много денег Сигизмунду для похода на Москву. Цель проста – сделать тебя царицей. Мне также известно, что ты даже не попыталась сбежать во время захвата лагеря под Смоленском. Надо тебе говорить, что я не сильно горю желанием становиться чьей-то марионеткой?
– Я понимаю, – чуть нервно ответила Марина.
– Ты понимаешь, что я избавился бы от тебя уже давно, если бы ты меня не привлекала?
– Да.
– Хорошо. Меня пугает моя страсть к тебе. Неразумно идти у нее на поводу. По крайней мере слепо. Поэтому я попробую решить эту задачу иначе. Хм. Я предлагаю тебе выбор – участвовать в задуманной мной затее или нет. Если ты откажешься, то я выделю тебе сопровождающих и отправлю к отцу. Просить за тебя денег я не смогу.
– А что за затея?
– Я дам тебе год на то, чтобы ты смогла придумать, почему мне нужно взять тебя в жены. Если ты сможешь это сделать, я выполню твое желание и сделаю царицей. Если же ты не справишься, я прикажу отрубить тебе голову.
– Что?! – воскликнула она, расширив глаза. – Хм. А как мне тебя убеждать?
– Тут я ничего подсказывать не стану. Ты же хочешь стать моей женой, а значит, должна понять это сама. Скажу сразу – попытки убедить меня через близость не пройдут. Скорее это окажется твоим провалом. Мне нужно понять – насколько ты умна, находчива и предприимчива. Брать в жены дуру я не желаю. Я не в том положении, чтобы позволить себе такую слабость. Мне нужна сообщница и соратница, которая смогла бы понять мои замыслы и помочь в них, а не тупая курица. Кроме того, от глупых женщин рождаются глупые дети. Полагаю, ты понимаешь, что это плохая идея для царя. Я вообще не понимаю, почему так модно брать кротких и пустоголовых девиц в жены. Это же портит породу.
– Я… – начала было говорить Марина, но осеклась. Чуть помедлив, она поинтересовалась. – А почему в случае провала ты хочешь отрубить мне голову?
– Тебе будет позволено со мной много общаться. Многое спрашивать. Ты сможешь хорошо меня узнать. И станешь оружием против меня. Моей слабостью. Ты и сейчас-то пользуешься слишком многим из-за моей тяги к тебе. А так – казнь станет единственным способом защиты. Интересы державы для меня важнее своих собственных.
– Ясно, – после минутной задержки ответила Марина.
– И какой будет твой ответ? – повел бровью Дмитрий. – Надеюсь, ты достаточно благоразумна, чтобы отказаться.
– Я не смогу отказаться, – мягко улыбнулась она. – Если я так поступлю, то всю жизнь себя стану корить и есть поедом. Думаешь, там, под Смоленском, я не рисковала жизнью? С дюжину шальных пуль пробили мой шатер – любая могла убить меня. Окончить свои дни на плахе. Страшно. Очень страшно. Но я надеюсь, что смогу тебя понять.
– Ну что же, – немного нахмурившись, ответил Дмитрий. – Теперь ты можешь приходить ко мне в любое время. И, если будут позволять обстоятельства, я стану уделять тебе внимание. Ступай. Или, может быть, у тебя есть уже вопросы ко мне?
– Кто такая Йеннифэр?
– Оу… Ты не забыла?
– Конечно, нет. Мне показалось, что ты ее безумно боишься.
– О нет. Не боюсь. Просто было совершенно невероятно ее увидеть.
– И кто же она?
– Очень могущественная ведьма из тайной ложи чародеек.
– Что?! – удивленно переспросила Марина.
– Очень могущественная ведьма из тайной ложи чародеек.
– Так, значит, инквизиторы не зря стараются…
– О нет! Даже не думай об этом, – улыбнулся Дмитрий. – Поверь, они не сожгли ни одной ведьмы и ни одного колдуна.
– Откуда ты это знаешь?
– В этом мире нет магии. Ну так сложилось.
– В этом мире? Что ты имеешь в виду?
– Мы летим на пылинке, сквозь бесконечную пустоту, тьму и холод, освещаемые лишь лучами пылающих звезд. Было бы странно предполагать, что мы созданы всевышним в единственном экземпляре, если только обозримая нами Вселенная состоит из мириад звезд, и вокруг каждой крутится по несколько планет. Это либо беспредельная наивность, либо всепоглощающая гордыня, затмевающая разум и принуждающая корчиться в приступах греховного самолюбования.
– А? Хм. Я… ну…
– Не бери в голову. Просто прими как данность, на кострах горели кто угодно, кроме ведьм и колдунов. Впрочем, если ты увидишь маленькую рыжую девочку, летающую на метле и выкрикивающую что-то в духе «Вингардиум Левиоса» или «Авада Кедавра», – дай мне знать. Когда же заметишь маленькую, но весьма надменную блондинку, сидящую на огромном драконе, – можешь начинать паниковать.
– Ты серьезно? – дико округлив глаза, переспросила Марина.
– Нет, конечно, – совершенно невозмутимо ответил Дмитрий. – Сама подумай, что в этой дыре могли забыть Гермиона и Дайнерис?
С этим комплектом вооружения Дмитрий прибыл в прошлое.
1.
2. Три двуствольных
3. Два одноствольных
1.
2.
3.
Легкое полковое орудие «Единорог» образца 1604–1605 годов
Аналог трехфунтового (78 мм) опытного единорога 1808–1812 годов.
Калибр 78 мм. Длина ствола 11 калибров (858 мм) без торели и вингарда. Ствол бронзовый, без украшений, но с надписями: название («Единорог»), год и калибр. Плюс клеймо мастера – Чохова. Лафет в духе полевого лафета русской армии начала XVIII века с клином вертикальной наводки. Колеса довольно большого диаметра, что облегчает перекатывание орудия руками по полю и преодоление неровностей на марше. Имеются цапфы, «дельфины», вингард и прочие части классической гладкоствольной пушки. Масса ствола пушки – 91 кг, масса установки в боевом положении – 158 кг, масса установки в походном положении с передком – 262 кг.
Ассортимент выстрелов включает в себя ближнюю и дальнюю картечь. Все выстрелы упакованы в унитарные картузы (так называемые – «полуготовые заряды») с размещением их в промасленные камеры зарядных ящиков, которые ставят на передок упряжки и на зарядную двуколку.
Полная упряжка походного положения тянется парой обычных лошадей. Плюс еще одна лошадь везет двуколку с запасными боеприпасами.
Ставка на 78-миллиметровый «Единорог» была обусловлена тем, что Дмитрию требовались максимально легкие, дешевые и маневренные «картечницы» для сопровождения войск в бою. Потом можно будет подумать и сделать иные орудия.
Вооруженные силы Русского царства (к 1600 году)
Все войско состояло из шести частей.
Все дело в том, что данный формат мобилизации войска к началу внедрения на территории Руси уже безнадежно устарел. Да и в принципе не очень подходил для региона в силу экономических и демографических причин. Низкая производительность труда, плохие доходы населения и малая его плотность приводили к тому, что уровень оснащения поднимаемого войска был хуже, чем у франков в VIII веке. Львиная доля поместного войска представляла собой воинствующих «бомжей» (стеганый доспех) на мелких и дохлых степных лошадках. Позволить себе лошадей хороших пород (того же ахалтекинца, что относился к линейным породам[79]) и годные доспехи с вооружением могли очень немногие – только самые богатые.
К проблемам комплектования и мобилизации добавлялся кошмарный фактор смены тактики применения.
Тут нужно пояснить, что примерно с IX века и вплоть до внедрения поместной системы на Руси действовал более прогрессивный принцип княжеских дружин. То есть князь (или боярин) нанимал себе тех, кто жаждал воевать. Вооружал-оснащал-содержал их за свой счет, а те, соблюдая свою часть сделки, сражались за него. Это привело к тому, что уже к XIII–XIV векам на Руси действовали отряды вполне годной линейной кавалерии, упакованной в самобытный чешуйчатый доспех (крупная чешуя типа «торжок»). Такая кавалерия была в целом аналогом крылатых гусар и была способна вполне эффективно воевать натиском. Да, ее было немного по сравнению с поместной кавалерией, но она была намного сильнее удельно и действовала куда как эффективнее. Так вот, переход, осуществленный с подачи Софьи Палеолог, привел к тому, что у Русского царства полностью пропала линейная кавалерия европейского образца, заменившись на легкую кавалерию степного (казацко-татарского) типа, переняв тактические приемы степи. А та не была способна к натиску. Максимум – преследование отступающей пехоты…
Противостоять татарам такое войско могло. Несмотря на все свое убожество, поместное войско получалось более многочисленным и лучше снаряженным, чем воины степи, в силу того, что опиралось на существенно более мощную экономическую и хозяйственную базу, чем степь. Воевать же против более продвинутых видов кавалерии поместные уже были не в состоянии. Крылатые гусары (линейная кавалерия) были в состоянии легко опрокидывать такое войско, даже при существенном численном превосходстве последнего.
Они являются попыткой создать институт янычар на отечественной почве, но с массой искажений. Прежде всего у стрельцов был изменен способ комплектования и полностью проигнорирована многолетняя воинская подготовка янычар. Вместо выращивания в закрытых интернатах детей в любви к своей вере, стране и монарху «русских янычар» фактически превратили в помещиков-однодворцев или что-то в этом духе. Им выделялось небольшое довольствие (деньгами и тканью на кафтан), а также давались серьезные льготы, позволяющие выгодно держать лавку и заниматься ремеслом, с чего и жить. Взамен требовалась служба. Как несложно догадаться, при такой системе набора и мотивации никакого интереса к службе они не имели. Вся их жизнь крутилась вокруг их «малого бизнеса» и льгот на него. Фактически они с первых дней своего существования превратились в нахлебников и паразитов на теле общества. Из чего проистекала и их критическая воинская слабость, и дивная политическая нестабильность – в отличие от помещиков, стрельцы сразу стали базовым топливом для разнообразных бунтов и беспорядков.
В сражениях с воинами степи зарекомендовали себя хорошо прежде всего потому, что были почти поголовно вооружены огнестрельным оружием. Для степных туземцев этого хватало за глаза. Столкновения с более современной пехотой они уже не выдерживали. Тут и практически полное отсутствие воинских навыков у большинства стрельцов, и отсутствие дисциплины, и необученность строевому шагу и организованному маневрированию на поле боя. Про развитое обозное хозяйство с тыловыми службами и речи не шло – оно каждый раз создавалось практически с нуля из подручных средств. Поэтому подвижность и управляемость данной пехоты были ничтожны. В общем и целом стрелецкое войско представляло собой вооруженное и практически неуправляемое стадо. Работать им можно было только от статичной обороны. В среднем для противостояния на равных войску, состоящему из крылатых гусар и немецкой наемной пехоты, их требовалось в три-четыре раза больше. Конечно, тут еще сказывался фактор снаряжения. Стрельцы, как правило, были вооружены и снаряжены хуже своих визави из немецких земель. Например, они очень редко использовали доспехи из-за бедности, в особенности крайне полезные пехотные кирасы и шлемы. Однако янычары, также защищенные преимущественно одним тряпьем, могли с теми же самыми противниками в то же самое время воевать на равных.
Из европейских наемников к 1600 году было сформировано несколько так называемых немецких (пехотных) рот. Кавалерийские отряды наемников практически отсутствовали либо встречались эпизодически. Так, например, во время битвы при Молодях Иван IV имел в Южной армии[80] роту рейтаров.
Местные наемники представляли собой в основной массе казаков, которые, в свою очередь, делились на пехоту и кавалерию.
Казацкая пехота была лихой, неплохо индивидуально подготовленной, но феерически недисциплинированной и ненадежной, плохо управлялась в бою, могла перейти на сторону врага без серьезных причин. Однако если принимала бой, то выступала очень недурно. По своей природе и духу была близка к пиратам – безрукие выбивались быстро, остальные быстро матерели в боях и становились опасными. Конечно, до немецкой наемной пехоты ей было далеко из-за слабого снаряжения и практически полного отсутствия дисциплины (и, как следствие, отсутствия строевой подготовки и управляемости). Но стрельцам она могла дать прикурить по полной программе.
Казацкая кавалерия относилась к легкой кавалерии степного (казацко-татарского) типа. Кроме общего блока недостатков, которые характеризовали казаков (степных пиратов и разбойников), добавлялся фактор очень плохого уровня снаряжения. Среди многообразия конкурентов эта кавалерия была одной из самых слабых. Даже татары и те были крепче.
Картина, описанная выше, выглядит довольно кошмарно. Однако тут важно понимать, что легко судить о правильных путях развития и выборе направления только с высоты столетий. В реальности же люди всегда очень сильно ограничены своей парадигмой мышления и кругозором. Когда Иван IV доводил до ума систему поместного войска и вводил стрелецкие полки, он опирался на самые свежие и толковые
Безусловно, можно с уверенностью сказать, что сделанные ставки оказались одной сплошной ошибкой. Но Иван Грозный о том не знал и упорно, последовательно и системно претворял задуманное в жизнь. Он молодец. Серьезно. Он проявил удивительное трудолюбие, находчивость и упорство в реализации задуманного. Ошибался? Ошибался. Зато как старался!
Единственное, чем его можно укорить, так это последовательным нежеланием «держать нос по ветру». Сначала он самостоятельно и вполне осознанно усугубил в царстве системную и идеологическую самоизоляцию, а потом началась Ливонская война, и эта изоляция стала еще и технической. Ведь Балтику теперь блокировали шведы, а сухопутный путь в Европу – поляки, литовцы и крымские татары. Он сам себя загнал в тупик, ограничив источники поступления новых знаний. Но и тут осуждать Ивана можно с оговорками, ибо священнослужители православия в те годы последовательно отстаивали мнение, что знания из земель, в которых вера недостаточно чиста, могут отравить душу. Царь вырос в обстановке, которая считала западные знания и новинки ересью, ядом и тленом, а потому странно требовать или ожидать от него иного подхода.
Могла ли Россия пойти по другому пути?
Полагаю, что могла. Точкой бифуркации в данном случае является прибытие Софьи Палеолог в Москву и ее венчание с Иваном III. Если бы данный проект сорвался и вместо Софьи супругой Великого князя оказалась девушка из другого культурного пула, то все могло бы пойти иначе.
Как?
Кавалерия, скорее всего, продолжила бы прогрессировать по пути ударной линейной и во времена Ивана IV, склонного к наведению порядка, претерпела систематизацию, аналогичную той, что в Польше провел Стефан Баторий. То есть мы бы получили восточный аналог крылатых гусар.
Как бы изменилась пехота? Сложно сказать. Совершенно очевидно, что своим появлением стрельцы обязаны греческому духовенству, которое делилось своими впечатлениями и наблюдениями. И тут дело могло вполне повториться в том формате, в котором его провели Василий III с сыном (Иван IV). Однако если отбросить фактор Софьи, заменив оный на что-то более продуктивное, есть приличный шанс начала комплектования «полков солдатского строя» или чего-то аналогичного на век-полтора раньше. Что, безусловно, принесло бы куда больше пользы для Отечества, чем толпы стрельцов.
Но что сделано, то сделано. И я особо хочу подчеркнуть – сам Иван и его отец с дедом действовали в рамках своей парадигмы мышления и кругозора. Они хотели как лучше и честно старались этот вариант реализовать максимально полно и качественно. Другой вопрос, что ограничения, вызванные системно-идеологической самоизоляцией (православие) и случаем (Софья Палеолог – шерше ля фам), привели к катастрофе Ливонской войны и, как следствие, к острому экономическому и социально-политическому кризису последующих десятилетий (включая так называемое Смутное время, ставшее пиком наивысшего напряжения кризиса).
Стрельцы – первые части Русского царства, вооруженные огнестрельным оружием. Были пешие и конные (стремянные). Какая-то их часть была сведена в первые регулярные воинские формации России.
Алексей Михайлович (1629–1676) – второй русский царь из династии Романовых. Правил в 1645–1676 годах.
Полки Нового (солдатского, рейтарского и прочего) строя – на протяжении всего XVII века в Русском царстве проходили последовательные попытки преобразовать вооруженные силы по передовому образцу. В 1609, 1630, 1638 годах и далее вплоть до реформ Петра Великого, завершившего столь важное дело.
Рейтары – наемные конные полки Европы XVI–XVII веков, носившие не только хороший доспех (как и кирасиры), но и вооруженные несколькими тяжелыми крупнокалиберными пистолетами. Представляли собой тяжелую стрелковую кавалерию.
Тридцатилетняя война – военно-религиозный конфликт в Европе в 1618–1648 годы, в который были вовлечены практически все державы Европы. Сражения шли преимущественно в Священной Римской империи.
Позиционируясь на роль западноевропейского наемника Русского царства, Дмитрий не поскупился сделать себе в достатке реплик монет как Священной Римской империи, так и Русского царства – конца XVI – начала XVII века. Серебряные копейки и серебряные крейцеры были основным объемом таких монет. Хотя имелось и несколько крупных монет, как золотых, так и серебряных. Само собой, эти монеты были не в подвесном кошельке, а аутентично припрятаны в поясе, одежде и поклаже.
Басманов Иван Федорович – дворянин при дворе русских царей Федора I и Бориса I, царский окольничий и воевода Рязанский периода Смутного времени. Был сыном опричника Федора Басманова, фаворита Ивана Грозного, впавшего в немилость и казненного, когда Иван был еще младенцем. Был воспитан В.Ю. Голицыным, который взял в жены его мать. В августе 1603 года выступил с сотней стрельцов против бунтаря Хлопка Косолапа. В сентябре того же года, попав в засаду войск Хлопка, погиб, однако армию Косолапа разбили (с большими потерями для стрельцов), его самого пленили и позже казнили.
Рейтпистоль – тяжелый пистолет, занимавший промежуточное положение между собственно пистолетом и карабином. Назван в честь рейтаров, которые им преимущественно и вооружались.
Дмитрий имел арсенал довольно опытного рейтара. Кроме холодного оружия в его распоряжении была легкая аркебуза, 3 двуствольных тяжелых седельных рейтарских пистолета, 2 малых легких пистолета самообороны. Все огнестрельное оружие выполнено в едином стиле одним мастером и было оснащено довольно совершенными колесцовыми замками, сменными каморами и было нарезным. Конечно, все оружие являлось холощеным, но предельно формально, а потому легко приводилось к бою «на коленке» в полевых условиях.
Рейтшверт – рейтарский меч с длинным клинком и развитой гардой.
Подробности смотри в приложении.
Имеется в виду Шильонский замок в Западной Швейцарии на берегу Женевского озера. Дмитрию он просто первым вспомнился, потому что в свое время понравился. Только потом его память подсказала, что в Шильоне в те годы уже держали высокопоставленных пленников. Но отступать уже было поздно – слово не воробей. Дмитрию оставалось только надеяться на то, что в Москве никто не знает ничего про этот замок, а то уж очень многозначительно получалось.
Борис Федорович Годунов (1552–1605) – 3-й царь Русского царства. Избран Земским собором после смерти Федора Ивановича (второго царя).
Немцами на Руси в те годы называли не выходцев из Германии, а всех европейцев.
Жак Маржере (1550–1619) – французский капитан, нанятый русским посланником на русскую службу в 1600 году. Борис Годунов сделал его капитаном немецкой роты – конного отряда иностранных наемников.
Патриарх Иов (1525–1607) – 1-й патриарх Русской православной церкви (с 1589 года).
Золотой крестик был долгое время символом высокого статуса либо принадлежности к старшим чинам духовенства. Особенно на золотых цепочках. И дело не столько в доступности, сколько в символическом значении.
Единорог в традиционной геральдике изображался, как лошадь с рогом во лбу. Единорог был личным гербом Ивана Грозного и до второй половины XVII века фигурировал на государственных печатях (Иван IV, Борис I, Михаил I, Алексей I), а также изредка на монетах, где он заменял Георгия Победоносца, символическое значения которых в те годы на Руси было общим.
Гиреи – правящая династия в Крымском ханстве в те годы.
Ваза – правящая династия в Речи Посполитой и Шведском королевстве в те годы.
Речь идет об императоре Священной Римской империи Рудольфе II, правящем с 1576 по 1612 год.
Шпаги не нужно путать с современными спортивными рапирами-прутиками. Первые боевые шпаги появились в XVI веке, являясь, по сути, обычными мечами с развитой гардой для удобства применения сложных техник фехтования. Таковыми они и оставались до XVIII включительно, совершенствуясь и прогрессируя.
Дага – вид кинжала.
В те годы в Ирландии англичане устроили фактически апартеид, удерживая его более трех столетий и совершенно вогнав ирландцев в ничтожество, грабя, убивая и безжалостно эксплуатируя.
Дестреза – испанская техника фехтования. Основные движения во время боя построены на аспектах логики и геометрии. Истоки дестрезы относятся к 1569 году, так что на Русь в 1603 году техника еще не пришла даже в теории. Да и развита была очень скудно. Долгие годы была самой совершенной везде, где требовалось индивидуальное мастерство боя, прежде всего для дуэлистов (бретеров) и наемных убийц. На принципах, близких к дестрезе, выстроены многие виды современного ближнего боя. Дмитрий же изучал дестрезу в ее наиболее развитом и совершенном виде, вобравшем в себя немало приемов и тактик главного конкурента – итальянской школы.
Пользуясь отцовскими деньгами, Дмитрий был при шпаге с пламенеющим клинком – дорогим и статусным оружием, наличие которого не сочеталось с образом «бедного рейтара». Но Дмитрий не мог отказать себе в этой слабости.
Кошкодер – одноручный меч, типичное оружие ландскнехтов для ближнего боя.
Пуффер – легкий вариант пистолета, ходил параллельно с рейтпистолями.
Размер окон в те годы – признак статуса. Крестьяне могли вообще окон не иметь или довольствоваться «бойницами». В то время как Московская торговая компания англичан была в Русском царстве самым богатым торговым домом. И дом имела с подходящими для такого положения окнами.
Иван Иванович Годунов (убит в 1610 году) – дальний родственник Бориса Федоровича Годунова (четвертое колено, племянник).
Титул «царевич» в указанный момент времени использовался для обозначения сына царя. С XVIII века его сменили на «великий князь». В Европе аналогом данного титула был, например, «принц крови». Официальное именование таким титулом при дворе обозначало признание Дмитрия сыном Ивана IV Васильевича.
Речь идет о великом князе Иване III.
Речь идет о Софье Палеолог, супруге Ивана III, матери Василия III и бабушке Ивана IV. Она приходилась племянницей последнего императора Византии. Монархи Византии в период Палеологов и несколько ранее именовались Басилевсами (в том числе).
Ладога, согласно данным археологов, действительно была основана в районе 750 года выходцами из Скандинавии.
После ухода Скьёльдунгов с политического поля Дании в середине IX века установилось междуцарствие. Разные силы боролись за власть. Победил в итоге Кнуд I Хардекнудсон, приходящийся правнуком знаменитому Рогнару Лодброку. Его династия боролась за Данию с середины VIII века. Он смог впервые объединить Данию в единое государство. Его сын Кром Старый стал первым королем Дании.
Русь от «руотси». Это вполне себе доминирующая научная точка зрения. Аналогичное преобразование имело место со словами чудь, мерь, водь и прочими.
Описание внешности дано с опорой на мнение князя Ивана Катырева-Ростовского. К описываемому моменту Ксении уже 21 год.
К описываемому моменту Федору 14 лет.
Немецкая слобода на Яузе «Кукуй» была основана еще при Иване IV после сожжения в 1571 году крымским ханом Девлет I Гиреем старой немецкой слободы в Замоскворечье, основанной еще Василием III в самом начале XVI века (1510-е годы). В 1578 году Иван IV подверг «Кукуй» погрому. В правление Федора Ивановича она не только восстановилась, но и разрослась чрезвычайно. Однако в годы Семибоярщины «Кукуй» выжгли дотла и возродили только в 1652 году усилиями Алексея Михайловича.
Часть песни группы «Ария» – «Жить вопреки». Призыв «жить вопреки» в данном контексте аборигены бы восприняли, как противостояние дьявольским проискам и бесовским соблазнам. Ибо «мятежный и непокорный дух» в их понимании – это именно падший ангел. То есть весь фрагмент фактически призывал жить истово, праведно, несгибаемо.
Фрагмент текста из песни группы Любэ «Батька Махно».
Название «мушкетон» пришло в Россию при Петре I. До того они относительно регулярно употреблялись с середины XVII века, называясь дробовыми пищалями или дробовиками. Эпизодическое их употребление прослеживалось и ранее с теми же названиями. В XVI веке стрельцы часто сами стреляли с обычных пищалей крупной картечью, поэтому в источниках не всегда можно проследить, где что употреблялось. Также в этой роли нередко использовали ручные мортирки из-за недостатка гранат.
Семен Никитич Годунов (умер в 1605 году) – троюродный брат царя Бориса Годунова, третий сын окольничего Никиты Даниловича Годунова. При Борисе и его сыне Федоре возглавлял политический сыск. Организовал расправу над Романовыми. Имел прозвище – «правое ухо царя». Человек энергичный, но грубый, пользовался дурной репутацией в народе. Вел активную политическую игру на продвижение своих людей даже вопреки интересам династии, а то и во вред.
Андрей Чохов (1545–1629) – пушечный и колокольный мастер, литейщик. С 1590 года занимает лидирующее положение среди литейщиков Пушечного двора. Отлил знаменитую Царь-пушку. Специализировался на больших и осадных орудиях. Занялся малыми только из-за того, что заказ сделал царевич, причем довольно необычный и в какой-то мере новаторский.
Анна Алексеевна Колтовская (1554/1556–1626) – четвертая жена Ивана Грозного, на которой он женился в 1572 году. Брак был особо одобрен церковным собором, ибо в те годы больше трех браков заключать было нельзя. Все остальные жены Ивана Грозного считались греховным сожительством. Брак продлился с мая по сентябрь (менее полугода), после чего по непонятным причинам Иван Грозный заключил жену в монастырь.
Выбранецкая пехота – род войск в Речи Посполитой. Вооружением ничем не отличалась от стрельцов Русского царства. По комплектованию являлась сельским ополчением, собираемым только для войны.
Сигизмунд III Ваза (1566–1632) – король Польши и великий князь Литвы с 1587 года. Король Швеции с 1592 по 1599 год.
Станислав Жолкевский (1547/1550–1620) – польский полководец XVII века, к 1605 году – польный («полевой») гетман коронный.
Пятигорцы – род войск в Речи Посполитой. Легкая литовская кавалерия, набираемая изначально из черкесов, позже из литовской шляхты, не способной из-за скудости кошелька служить в крылатых гусарах. Классическое степное вооружение.
В классической европейской геральдике, с которой Дмитрий был неплохо знаком из-за изучения эпохи, демонстрация фаллоса на гербе (если там это имело смысл композиционно) не имела непосредственной связи с мужской природой и амбициями самца. Все проще. Это говорило о том, что владелец герба не был уличен в нарушении вассальной клятвы. То есть он верен своему слову и долгу. Хотя, возможно, все еще проще, и автору приятно увешивать гербы своих героев «пиписьками» для придания им неповторимого колорита человека, чуждого мракобесной асексуальности и пошлой стыдливости.
Зрительные трубы начали массово производить в 1620–1630-е годы. До того они были весьма дорогим удовольствием, поэтому были доступны только самой верхушке общества. Так что в ставке весьма влиятельного монарха Сигизмунда таковых было едва ли с десяток. Не у каждого крупного командира. Дмитрий же притащил зрительную трубу с собой из будущего. Она была выполнена под старину, но отличалась совершенно уникальными для XVII века оптическими и механическими качествами, что и неудивительно для «стекла» Zeiss и швейцарского уровня исполнения «подделки».
Гранаты того времени – чугунные шары с фитилем. Масса 2–3 фунта (0,97–1,36 кг). Начинялись черным порохом.
«Единорогами» Дмитрий назвал легкие полковые орудия. Подробнее о них можно прочитать в приложении.
С этим исполнением British Grenadiers Song можно ознакомиться вот здесь https://www.youtube.com/watch?v=PGrxHO-B2TY и здесь https://www.youtube.com/watch?v=CbBojWrOV2Y. Поперечные флейты и военные барабаны пришлось закупать в Немецкой слободе, там же нанимать музыкантов.
Дмитрий сделал даже ротные штандарты для удобства управления.
Рокош – право шляхтича на законный бунт (официальное восстание) против короля в Речи Посполитой.
Волчий час – самое сонное время с 4 до 5 утра.
Бригаду он разворачивал, ориентируясь на формулу: бригада – это один полк, реже два, со штатными частями усиления. Природа, правда, знала бригады до четырех и более полков. Так, например, весь XVIII век в России существовали бригады, которые формировали из 2–3 полков на время военных действий. Но Дмитрий ориентировался на более привычные ему критерии.
Огненник, или пламенник, или халдей – особый вид клирика в свите московских патриархов в XVI–XVII веках. Являлись его вооруженной охраной, телохранителями и доверенными лицами для особых поручений. Не участвовали в церковных богослужениях, ибо проливали кровь.
Контратенор и сопрано – самые высокие тональности мужского и женского голосов.
В данном случае речь идет о баптистах с их традицией петь и танцевать на службе.
Обращение «царственный брат» или аналогичное было принято де-факто среди монархов. Здесь Дмитрий поступает слишком вульгарно и фамильярно. Он не являлся царем, а потому не имел права так обращаться к Сигизмунду, так как формально был ниже его по социальному статусу.
Здесь Дмитрий шутит, потому что «вечный мир» редко длился дольше 5–10 лет.
Иван Кольцо – казачий атаман, ближайший сподвижник Ермака. Погиб не то в конце 1583-го, не то в начале 1584 года, попав в засаду мурзы Карачи. Но истории там были мутные, так что автор позволил себе одного из деятелей того похода воскресить.
Муцио Вителлески (1563–1645) – один из выдающихся деятелей ордена иезуитов. В 1588–1589 годах преподавал в Римском колледже логику, в 1589—1590-х – натурфилософию, в 1590–1591-х метафизику. Позже стал профессором теологии и префектом исследований. В 1615 году был избран шестым генералом ордена иезуитов, оставаясь на этом посту очень долго (10 679 дней), став одним из двух генералов-долгожителей, что чрезвычайно способствовало развитию ордена.
В 1606–1609 годах и без этого поражения имел место рокош Зебжидовского. Причиной этого восстания была не интересная шляхте война со Швецией и неудовольствие внутренней политикой короля, который стремился к укреплению своей власти. Кроме того, неудовольствие вызывали и иезуиты, открыто поддерживавшие короля.
Мощи Дмитрия Солунского в те годы находились в аббатстве города Сан-Лоренцо-ин-Кампо (с 1520 года).
Муцио, безусловно, рано или поздно докопается до трудов Тита Лукреция Кара «О природе вещей», в которых будут озвучена очень близкая концепция о «Законах Божьих». Однако это никак не объяснит низведение Священного Писания до уровня остросюжетного романа о приключениях сына Божьего и его последователях. Такие вещи могли иметь место только в рамках концепции игностизима, родившейся как дальнейшее развитие агностицизма во второй половине XX века.
Мстиславский Федор Иванович (где-то в конце 1550-го –1622 года) – последний князь Гедиминович из рода Мстиславских. Один из руководителей думской аристократии, боярин (с 1576 года). Один из самых влиятельных и деятельных аристократов своего времени. Водил войска против Лжедмитрия I, потом ему служил. После падения Лжедмитрия служил Василию Шуйскому. Водил войска против Болотникова. После падения Шуйского возглавил Семибоярщину. Участвовал в избрании царем Владислава Сигизмундовича, а после изгнания поляков – Михаила Романова.
Для местных Марина не была красива, из-за чего ее таковой и не считали. А вот для Дмитрия была, напоминая ему чрезвычайно героиню компьютерной игры «Ведьмак» – ведьму Йеннифэр. И внешне, и характером. Конечно, это отличалось от ее известного портрета. Но в XVI–XVII веках искусство портрета делало только свои первые шаги и было способно едва-едва обозначать общие черты. И это не считая того, что с натуры Марины Мнишек не было нарисовано ни одного портрета. Все – либо со слов, либо с воспоминаний, либо с индивидуальных фантазий. Хотя устный портрет (весьма разрозненный и в какой-то мере противоречивый) вполне соответствовал тому, что Дмитрий увидел, встретив вживую. Красивая, целеустремленная и умная стерва, то есть не женщина, а гарантированный геморрой. Все, как мы любим!
Дмитрий понимал, что в данной конкретной ситуации нужно убивать хотя бы ради своего выживания. Но понимать и принимать – разные вещи. Он просто не привык убивать, тем более в таких количествах. Ведь убитых по его приказу в бою и после него он также заносил на свой счет, считая, что командир в полной мере отвечает за подчиненных.
С полной версией «Советов Тристана» можно ознакомиться здесь https://www.youtube.com/watch?v=IvUBSF98l0M
Создавая стрельцов, Иван копировал янычар. Но решил опустить тот момент, где их много лет обучают с самого детства воинскому делу, а потом переводят на довольствие султана. Из-за чего экономный вариант янычар получился крайне бестолковый. Да, обходились казне эти стрельцы дешево. Но и ценности военной не имели практически.
Подробнее о войске Ивана IV и причинах формирования его именно в таком виде можно почитать в приложении.
Шапка Мономаха представляет собой обычный среднеазиатский головной убор – борик, который был, скорее всего, подарен ханом Узбеком Ивану Калите в знак своего расположения. Стилистически не имеет ничего общего с византийской ювелирной традицией венцов. Да и Константин IX Мономах не мог чисто физически подарить ее Владимиру Всеволодовичу Мономаху, потому что умер, когда тому было всего 2 года и шансы на Киевский престол у него были довольно призрачны (детская смертность в те годы была очень высокой). То есть дар был лишен смысла, даже если бы Константин пожелал подарить Владимиру некий трофей среднеазиатской ювелирной традиции.
Корону Дмитрий заказал ювелирам довольно скромную (но вполне изящную), пустив шапку Мономаха и кое-какие иные ценности на нее в качестве сырья. Больше всего новая корона напоминала корону Вильгельма II, изготовленную в 1871 году. Да, огранка камней была крайне примитивна, не умели толком еще их обрабатывать. Но их форма и расположение вполне позволяли корону довести до ума позже. В остальном же получилась аккуратная, изящная и лаконичная корона европейского образца. Иных реликвий, увы, не получилось изготовить, да оно и не требовалось пока. Главное – венчаться на царство, остальное подтянем.
После избрания на царство Дмитрий озаботился своей канцелярией. Поэтому создал секретариат, позволяющий внятно работать с документами. Дежурный по секретариату должен был работать с посетителями, обеспечивая их фильтрацию, сортировку и предварительный опрос, о котором письменно докладывать Дмитрию. Кто, когда и зачем желает с ним пообщаться. Ну и выполнять заодно функции царского привратника. В ситуации с Мариной дежурный нарушил установленный порядок приема, просто опасаясь, что, если эта женщина станет царицей, она ему все припомнит.
Оружие подобного типа можно посмотреть на видео – https://www.youtube.com/watch?v=beOgmCxeh7A Тут представлен образец 1625 года, однако первое упоминание таких конструкций автор нашел для 1540 года. Работу довольно совершенного колесцового замка образца 1630 года лучше посмотреть в этом ролике https://www.youtube.com/watch?v=aUm34qiRiHo.
Деление кавалерии по тяжести производится по массе лошадей. Легкая – до 450–500 кг. Средняя – от 450–500 до 600 кг. Тяжелая – свыше 600 кг (в Средневековье и Ренессансе – свыше 800 кг). Нередка путаница, вызванная популярными ошибками. Так, например, улан нередко относят к легкой кавалерии, хотя фактически они являются линейной (средней) из-за довольно мощных лошадей, что диктуется тактикой их применения – натиск на поле боя. Или, к примеру, крылатых гусар, бывает, называют тяжелой кавалерией, вероятно, из-за доспехов. Однако лошади у них линейных пород.
Южная армия сражалась собственно с татарами. Северная, не уступающая ей по мощи, стояла под Новгородом, куда перевезли казну и готовились отражать наступления Речи Посполитой в том случае, если она решит воспользоваться моментом, или шведов.