«Каждый оборванный горец, сложив руки накрест, или взявшись за рукоять кинжала, или опершись на ружье, стоял так гордо, будто был властелином вселенной… Во всем видны гордость и сознание собственного достоинства», — таким увидел жителя Дагестана русский генерал и военный историк XIX столетия Николай Дубровин. Отчего же горец так горд собой? Откуда эта уверенность в собственном превосходстве? Эти высокие чувства рождены высотой, с которой горец взирал на окружавшее его пространство. Для жителей равнины (а русский человек, как писал Василий Ключевский, — «человек равнины, открытого простора») горы — знак предела географии. Горы — окраина, горы — граница. Но у кавказского горца иные представления. Его мир организован по вертикали.

На Кавказе многие селения имеют парные названия: Верхний Чегем и Нижний Чегем, Верхний Батлух и Нижний Батлух, Верхний Алвани и Нижний Алвани и еще множество подобных топонимов. С одной стороны, это результат естественного расселения человека в условиях горного ландшафта. Но с другой, такая вертикальная структура имеет важное символическое значение. Согласно кавказским легендам, первыми появлялись верхние селения, расположение которых было более удобным. Впоследствии их признали и более престижными в сравнении с нижними поселениями. Антагонизм «верхних» и «нижних» жителей часто приводил к установлению главенства первых над вторыми. Занимать «верх» в пространстве значило властвовать над «низом» в смысле политическом.

Для горца важно было иметь не только свою землю, но и свою гору, которая возвышалась над остальными. И гора эта в картине мира горца располагалась вовсе не на окраине обитаемого мира, а в его центре.

В легендах дело обстояло так. Изначально плоский мир Бога не устраивал. Божественной силой он начал собирать земную твердь к центру, постепенно вытягивая ее в высоту, пока не образовалось нечто отличное от плоскости — гора. Так, по мнению горцев, их горы оказались в центре мира. А равнина осталась периферией, лишенным престижности «низом».

Равнину горец рассматривал в качестве своих «охотничьих угодий». В равнинном, или «нижнем», пространстве он демонстрировал свое удальство, испытывал удачу. Поэтому в XVII–XVIII веках равнинная Кахетия — восточная часть некогда единого Грузинского царства — подвергается многочисленным набегам дагестанских горцев. Кахетия — край земледельцев. Здесь раскинулась знаменитая Алазанская долина с ее виноградниками, урожайность которых делала хозяйство прибыльным. В грузинской исторической традиции многолетние опустошительные набеги леков (лезгин) — так в Грузии именовали всех горцев Дагестана — получили название «лекианоба» — лезгинское иго.

Отправиться в поход на Кахетию, на неверных грузин-гяуров, которые пьют вино и едят свиное мясо, для горца было беспроигрышным средством совершить подвиг и обрести славу. Удальца, вернувшегося с добычей, в родном селении ожидали почет и уважение. Горские песни прямо призывают к походу на жителей Кахетинской равнины: «Желающие купить рай для души своей, приготовьтесь на войну против грузин!»

Но не стоит думать, что горцы Северо-Восточного Кавказа только тем и занимались, что опустошали сопредельные земли. Набеги имели скорее символическое, чем экономическое значение. Основой хозяйства горцев было отгонное скотоводство. Это во многом определило консервативность, традиционность горского общества. Французский писатель Жан Жионо, повествуя о горцах, населяющих прованские Альпы, заметил: «Благодаря этому они стоят в стороне от технического прогресса (и выше его). Никто еще не изобрел машину, умеющую пасти овец…»

В Дагестане занимались и земледелием. Притом земледелием наиболее трудоемким — террасным. «В Дагестане можно видеть интенсивную террасную культуру, идеальную для рельефа гор, максимальное использование каждой пяди земли для земледелия. Можно учиться умению рационально эксплуатировать каждый клочок ценной земли», — такими словами дагестанское террасное земледелие описывал выдающийся отечественный ученый Николай Вавилов. Широко известны еще с эпохи раннего Нового времени и ремесленные центры Дагестана. Кубачи — селение знаменитых оружейников, а Балхар славен мастерами художественной керамики.

Регулярно участвуя в набегах, горцы способствовали формированию представления о себе как о беспощадных разбойниках, жадных до добычи. Грузинские цари долго и безуспешно пытались положить набегам конец. Для их отражения царь Ираклий II (1762–1798) создал регулярную армию, однако ее содержание обходилось слишком дорого, а грузинская казна всегда была пуста. Привлекавшиеся Ираклием II на службу черкесские всадники увеличили обороноспособность восточных пределов Грузии. Но их служба была временной и истекала, как только прекращался звон монет в мошне грузинского царя.

Черкесами исторические документы XVI–XIX веков именуют предков современных адыгейцев, кабардинцев и черкесов. Себя они звали этнонимом «адиге». В отличие от горцев Дагестана, черкесы традиционно проживали на равнинных территориях Предкавказья по рекам Кубани, Тереку и Малке. Турецкий путешественник XVII века Эвлия Челеби в своем сочинении «Книга путешествия» писал, что «страна Черкесстан простирается от склонов Анапских и Обурских гор, примыкающих к горе Эльбрус, вплоть до берегов реки Кубани». Черкесы населяли обширное пространство Центрального и Северо-Западного Кавказа. Их объединяли язык и культура, но разобщали беспрерывные политические междоусобицы.

Французский консул в Бахчисарае и одновременно первый врач крымского хана Ксаверио Главани насчитал в стране черкесов четырнадцать бейликов — самостоятельных округов, лидеры которых проводили независимую политику. Наиболее крупными адыгскими общностями были натухайцы, шапсуги, абадзехи. На берегу Черного моря расселились убыхи. Часть черкесов в поисках пастбищных территорий ушла на Терек.

На рубеже XIV–XV веков черкесы приобрели решающее влияние на расклад сил в Предкавказье. Арабский ученый Ибн Хальдун (1332–1406), описывая народы, населявшие Северный Кавказ, отметил, что «черкесы могущественнее всех». В политически разнородном пространстве Черкесии на первый план вышла Кабарда.

Здесь развились сильная княжеская власть и сословный строй. Первым кабардинским «самодержцем», вероятно, стал князь Инал. Воспользовавшись «великой замятней» в Золотой Орде, где на протяжении всей второй половины XIV века шла жестокая борьба за власть, Инал начал объединять земли черкесов. «Под его твердым и благоразумным управлением прекратились смуты и беспорядки между адыхейцами, — писал о князе Инале черкесский просветитель и историк Шора Ногмов (1794–1844). — Приобрев доверенность народа, он упрочил свою власть и успел примирить враждующие стороны и соединить разъединенные силы». Значение Инала в истории Кабарды сродни значению Андрея Боголюбского и Ивана III в истории России. Как первый, он укреплял свою единоличную власть, а как второй, проводил политику собирания земель.

Имя князя Инала окружают легенды. Одна из них связана с его короной. По преданию, она представляла собой червленую шапку, украшенную серебряным пером и семью зубцами — прямой аналог шапки Мономаха, символа русского самодержавия. Подобные инсигнии подкрепляли «законные» права династии на безоговорочную верховную власть. Корона Инала стала символом единства средневековой Черкесии.

Державу Инала наследовали его сыновья — Жанхот, Минболат, Беслан, Унармес и Кирмиш. В Черкесии установился коллективный суверенитет княжеского рода Иналовичей. Вскоре Черкесия оказалась поделена между различными княжескими домами, каждый из которых вел свое происхождение от Инала. Земли, объединенные Иналом, рассматривались его потомками в качестве патримония — наследственного родового имущества.

Итальянский путешественник рубежа XV–XVI веков Джорджо Интериано оставил такое описание горделивой черкесской аристократии: «Между знатными есть много таких, которые имеют вассалов, и все живут независимо друг от друга и не желают признавать над собою никакого господина, кроме Бога, и нет у них ни судей, ни каких-либо писаных законов. Сила или смекалка или третейский суд разрешают споры между ними».

Многочисленные черкесские аристократы именовались уорками. Высшая знать, обладавшая потомственными правами на земли и подданных, состояла из тлекотлешей и дижинуго. Служилое дворянство представляли беслан-уорки. Они поступали на военную службу к черкесским князьям. Платой за их преданность был уорктын — «дворянский подарок», который включал крестьян, землю, скот, ценное оружие.

Образ жизни благородного горца (если таковым считать проживавшего на равнине кабардинца) красочно описан у того же Интериано: «Они хотят, чтобы благородные не занимались никакими торговыми делами, кроме продажи своей добычи, говоря, что благородному подобает лишь править своим народом и защищать его, да еще упражняться в охоте и военном деле». Участие в военных предприятиях было самым престижным занятием для знатного кабардинца. Черкесские междоусобицы стали благоприятной средой для процветания военно-походного промысла.

Появление служилого дворянства часто укрепляло центральную власть. Основой могущества Османской империи в XVI–XVII веках являлась тимарная система. Тимар — поместье, выделяемое государством профессиональному конному воину — «сипахи». Конник должен был регулярно являться на военные сборы в полном снаряжении. Воины, отличившиеся в бою, получали возможность расширить свое хозяйство дополнительными долями — «хиссе». Офицеры владели громадными поместьями «зиаметами», приносившими высокий доход.

Аналогом турецкого тимара было русское поместье. Иван III начал вознаграждать служилых людей землей вместе с проживавшими на ней крестьянами. Мотивированное войско позволило не только объединить русские земли, но и произвести грозное впечатление на золотоордынского предводителя Ахмад-хана, повернувшего свои тумены вспять от Угры в 1480 году.

Но в Черкесии и в ее восточной части — Кабарде — сильной государственной власти не сложилось. Верховным правителем здесь считался великий князь — «пщышхуэ». Его трудно назвать неограниченным монархом. В своих решениях он должен был учитывать мнение «хасы» — совета высшей знати. Более того, власть великого князя не являлась наследственной. Его избирали на хасе, соблюдая очередность между княжескими домами — различными ветвями рода Иналовичей. Знатный кабардинец был постоянным участником интриг и открытых столкновений в борьбе за власть. В этой игре он мог преуспеть, но ценой поражения была жизнь.

1475 год — важная дата. Пали последние генуэзские колонии в Северном Причерноморье. Их обладателем отныне и на долгое время становится турецкий султан. Тогда же его волю признал осколок Золотой Орды — Крымское ханство. Османская империя начала борьбу за Кавказ.

Один из турецких походов в земли черкесов описан в «Истории дома османов». Ее автор, государственный деятель и ученый Ибн Кемаль, принимал участие в многочисленных военных предприятиях конца XV — начала XVI века. «По приказу государя — завоевателя мира (Мехмеда II Завоевателя, захватившего Константинополь в 1453 году. — А. У.) люди победоносного войска прошли горы, во множестве пересекли Черное море и достигли страны черкесов. В этой стране каждый день храбрецы своими острыми мечами снимали головы мятежникам, тщетно боровшимся против газиев; изрубив на куски тех нечестивцев, бросали их на съедение воронам; опустошив находящиеся на побережье области, хлынули в тот край, подобно океанской волне. В каждом селении страны черкесов пленили по 50–100 красавиц, обратили в рабство множество пленников… С покорением указанных краев, вырвав у мира неверных много областей, возвысили в тех краях знамя истинной веры Мухаммеда. Для поднимающихся на газават та земля стала передним краем…»

Турки прочно обосновались в бывших генуэзских колониях. Столицей османского Приазовья и Восточного Причерноморья сделали Кафу. Здесь находилась резиденция султанского наместника.

Провинцией Азербайджан, входившей в состав Иранского государства, с начала XVI века правили Сефевиды. Еще до того, как Исмаил Сефеви провозгласил себя шахиншахом Ирана. Сила и влияние Сефевидов в Иране быстро росли. Они управляли страной до 1736 года. Но еще до триумфа Исмаила, в промежутке между 1459 и 1488 годами, Сефевиды четырежды ходили войной на горцев Северного Кавказа.

Став вассалом турецкого падишаха, крымский хан выступал его верным союзником в многочисленных войнах. Именно с крымскими татарами черкесы воевали в XVI веке ожесточеннее всего. Массированное крымско-османское наступление преследовало несколько целей. Во-первых, цель стратегическую. Контроль над Северным Кавказом позволил бы султану напрямую угрожать Азербайджану — сердцу владений соперников-Сефевидов. Во-вторых, цель экономическую. Захват новых стран сопровождался обращением части их населения в пленников. А работорговля — один из самых прибыльных видов коммерции. Несчастные черкесы, ставшие военной добычей татар и турок, превращались в живой товар на невольничьих рынках Стамбула, Каира и других мегаполисов Ближнего Востока.

С запада черкесов теснили турки и крымские татары. На востоке горцы Дагестана испытывали растущее давление Ирана. Две могучие мусульманские державы вступали в долгое противостояние. Османы бились с Сефевидами за контроль над важными торговыми магистралями, которые проходили через Кавказ и связывали Европу с Азией.

Ирано-турецкие войны имели и религиозную подоплеку. Противники представляли различные ветви ислама: турки — суннизм, а иранцы — шиизм. Противники воевали почти весь XVI век. Первая война началась в 1514 году и продолжалась до 1555 года. Затем последовала недолгая передышка, которая была прервана уже в 1578 году. Удача сопутствовала османам, сумевшим поставить под свой контроль большую часть Кавказа. Мир султан и шах заключили только спустя двенадцать лет.

Эти войны с участием многотысячных армий разоряли Кавказ и его жителей. Черкесия страдала от опустошительных рейдов крымско-татарской конницы. Монах Доминиканского ордена Джованни де Лука, прибывший на Кавказ с дипломатическим поручением папы римского, отмечал: «Не проходило года, в котором бы татары не производили на их (черкесов. — А. У.) страну какого-либо набега».

Дагестан тем временем стал мишенью для кызылбашского войска Сефевидов. Горцы сопротивлялись отчаянно. Но силы оказались не равны: горцам пришлось признать себя вассалами шаха. Однако зависимость эта являлась скорее номинальной. Горцы признали шаха верховным правителем, но на деле экономически и политически оставались независимыми. И в условиях постоянной политической турбулентности пользовались любым счастливым случаем, чтобы объявить себя свободными.

Стремясь сохранить политическую независимость и просто выжить в водовороте ирано-турецкого противостояния, горец обращает свой взор к северу. Туда, где крепнет и набирает силу Русское государство, готовое вмешаться в борьбу за Кавказ.

В 1550-х годах столицу России начинают регулярно посещать посольства различных северокавказских обществ и владений. Западные черкесы, кабардинцы, подданные тарковского шамхала и тюменского хана ищут поддержки у Ивана IV Грозного, сокрушившего Казанское (1552) и Астраханское ханства (1556).

Чтобы попасть ко двору русского правителя, горец должен был совершить длинный и многодневный путь. Точных данных о маршрутах северокавказских посольств и времени их пути у нас нет. Горцы не составляли записок о своих путешествиях. Но в качестве аналогии можно привести хронологию перемещений по оси «Москва — Кавказ» европейских посланников, которые оставили письменные свидетельства. Так, посол шлезвиг-голштинского герцога Фридриха III Адам Олеарий отправился в 1636 году с дипломатической миссией к царю Михаилу Федоровичу, а затем к иранскому шаху Сефи I. 30 июня 1636 года посольство покинуло Москву. В Иран Олеарий двигался по рекам Москве, Оке и Волге. Достигнуть Астрахани немецким послам удалось аж через 77 дней, 15 сентября 1636 года.

Посланники северокавказских владетелей могли воспользоваться и волжским путем. Однако в любом случае дорога к аудиенции русского царя занимала около двух месяцев.

Большой политический резонанс имело кабардинское посольство 1557 года. В Москву его отправил верховный князь Кабарды Темрюк Идаров. Возглавил депутацию князь Канклыч Кануков. Какой могли увидеть тогдашнюю Москву кабардинские посланники? Вероятно, они были поражены размером города. В Кабарде, в отличие от Дагестана, не было крупных поселений с большим числом жителей. Москва же и по европейским меркам считалась весьма крупным городом. Обширность русской столицы впечатляла гостей из Германии, Польши и других стран Старого Света. Александр Гваньини, уроженец Вероны, служивший Речи Посполитой, составил «Описания Московии». Из него узнаем, какой иноземцу казалась русская столица во второй половине XVI века: «Город Московия выдается значительно на восток, весь деревянный, довольно обширный, и если смотреть на него издали, он кажется обширнее, чем есть на самом деле. Причина в том, что сады и дворы при каждом доме и широкие улицы придают городу большой простор и ширь. Кроме того, за городом вытянулись длинным рядом, образуя широкие улицы, дома ремесленников, имеющих дело с огнем; они перемежаются лугами и полями. Таким образом, огромный город кажется обширным сверх меры».

С чем ехали послы Темрюка Идарова? Они везли предложение о союзе и совместной борьбе с мусульманскими державами и взявшими их сторону северокавказскими владетелями. Союз был выгоден обоюдно. Кабардинцы могли рассчитывать на военную помощь войск Ивана IV, обученных «огненному бою», а русский государь продолжил бы расширять свое политическое влияние мирным путем.

Каков был текст Русско-кабардинского договора, заключенного в 1557 году, нам доподлинно неизвестно. Чтобы судить о его содержании, возьмем за аналог текст «шертной записи» (шерть — от арабского «соглашение, условие») 1588 года, когда кабардинцы принесли присягу уже наследнику Грозного, Федору Ивановичу. Тогда черкесские посланники «бити челом, чтоб их государь пожаловал, взял под свою царскую руку и держал их под своею царскою рукою в своем государеве жалованье во обороне от их недругов по тому ж, как их жаловал, держал под своею царскою рукою отец его государев блаженные памяти великий государь царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси; а они государю учнут служить всякие государевы службы, где государь велит, а к иному государю, к Крымскому и к Турскому и к Шевкальскому, не пристанут».

«Всякие государевы службы» были делом опасным. Уже в 1558 году черкесы приняли активное участие в Ливонской войне, развернувшейся в Прибалтике. Военный историк и «летописец Кавказской войны» Василий Потто писал, что кабардинцы отличились «при взятии города Мильтена и, в особенности, при осаде города Дерпта, под которым они совместно с русскими войсками наголову разбили немецкую конницу, пытавшуюся сделать вылазку из города».

В 1561 году русско-кабардинский союз был укреплен союзом династическим. Иван Грозный вторым браком женился на Гоашаней, дочери Темрюка Идарова, а венчал их «в соборной и апостольской церкви Успения Пречистыя Богородицы преосвященный Макарий митрополит всея Руси». Свадебный обряд случился 21 августа. Шестью неделями ранее, 6 июля, невесту окрестили и нарекли Марией. Дочь кабардинского князя Темрюка стала русской царицей Марией Темрюковной. Царской чете не суждено было вырастить наследника престола: царевич Василий Иванович умер в двухмесячном возрасте. Печальное событие настигло венценосных супругов в мае 1563 года.

Черкесы заняли видное место при российском дворе. Ближайшим подручным Ивана Грозного стал брат царицы — князь Михаил Темрюкович Черкасский. Особенно возвысился он в годы опричнины. В войнах с Крымским ханством (1568, 1570) князь Черкасский командовал большими полками русского воинства. Но в 1571 году царь заподозрил своего любимца в измене. Расправа была скорой и жестокой. «Князь Михаил сын [Темрюка] из Черкасской земли, шурин великого князя, стрельцами был насмерть зарублен топорами и алебардами», — сообщал в «Записках о Московии» немец-опричник Генрих Штаден.

Падение лидера кабардинской партии не остановило вхождение черкесских аристократов в сонм российской знати. Князья Черкасские быстро почувствовали себя своими среди Воротынских, Голицыных, Одоевских, Шереметевых, Трубецких.

Политическая турбулентность Смутного времени дала Черкасским шанс занять русский престол. Претендентом на трон являлся князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский — внук Темрюка Идарова и племянник Марии Темрюковны. Он прославился как сподвижник Дмитрия Пожарского, вместе с ним освобождавший Москву от поляков.

В 1613 году Дмитрий Мамстрюкович выдвигался своими сторонниками в цари, но добровольно отказался от престола. Вместе со своим троюродным братом, князем Иваном Борисовичем Черкасским, он поддержал кандидатуру Михаила Федоровича Романова. О близких родственных связях кабардинцев с русской знатью говорит то, что первый государь из династии Романовых приходился Ивану Борисовичу Черкасскому (внучатому племяннику Темрюка Идарова) двоюродным братом.

Черкес мог оказаться на русской службе, воевать в Европе, участвовать в дворцовых заговорах и интригах. Как и вся Кабарда, он тесно связал свою судьбу с Россией. У дагестанского горца отношения с северным соседом складывались иначе.

Получив союзника на Кавказе, Россия начала вести себя здесь смелее. В 1567 году поставила в долине Терека крепость — Терский город. Фортеция вызвала солидарный гнев турецкого султана и крымского хана, которые потребовали ее снести. Россия тогда была занята тяжелой Ливонской войной. Противостояние на два фронта было чревато катастрофой. Иван Грозный с тревогой читал наполненные угрозами грамоты мусульманских правителей. В итоге уже в 1571 году крепость по царскому повелению разрушили.

Но политическая конъюнктура менялась скоротечно. Спустя семь лет Терская крепость была восстановлена. Влияние России на кавказские дела росло. Появлялись новые союзники, теперь уже по другую сторону Большого Кавказского хребта. Православная Грузия искала союза с единоверной Россией. Наследник Ивана IV Федор Иванович среди прочего именовался «государем земли Иверской, грузинских царей и Кабардинской земли, черкесских и горских князей». В этой формуле было больше претензий, чем прав. Но без первых не бывает вторых. Союз с Восточной Грузией предполагал действия против дагестанского политического конгломерата. Крупнейшие дагестанские владетели — шамхалы тарковские — являлись старинными недругами кабардинских князей. Дагестанские горцы с большой охотой отправлялись в набеги на грузинские земли. Все эти обстоятельства провоцировали первое столкновение горца с русскими ратями.

В 1594 году в поход на столицу шамхальства — город Тарки — выступает русское войско под началом воеводы Андрея Хворостинина. Эта первая экспедиция стала своеобразной моделью многочисленных походов русской армии на Кавказ. Началась она удачно. Полки Хворостинина достигли цели — шамхальской столицы. Далее — тупик. Столица противника взята, но сам он, не признав себя побежденным, отступил. Куда идти, непонятно, но и оставаться на месте нельзя. Вокруг отнюдь не гостеприимно настроенные горцы, а провиант заканчивается. Хворостинин, как и многие другие русские командующие, воевавшие на Кавказе после, принимает решение возвращаться назад — к провиантским складам, арсеналам и безопасности.

И в этот раз, и в других подобных случаях отступление оборачивается гибелью. Горцы зорко следят за передвижением отряда, устраивают засады, внезапные нападения, атакуют отставших, отсекают отдельные группы. Такая тактика становится у горца излюбленной в противостоянии с русской армией. Бороться с ней в открытом полевом сражении трудно. Армия многочисленна, хорошо вооружена. Горец же силен в ближнем бою один на один. Поэтому дети «страны гор» стараются использовать свое главное преимущество — мобильность. Они нападают неожиданно, когда русские полки «зачехлены» в походные колонны. Внезапность горских нападений деморализует воинов «белого царя», а неотступное преследование изматывает и силы, и волю.

Хворостинин теряет три четверти войска. Горцы одерживают победу. Шамхал вправе продолжить политику неприсоединения к враждующим коалициям.

Через десять лет Дагестан вновь увидел русские полки. На этот раз их вел опытный воевода Иван Бутурлин. Одних стрельцов в русском войске было десять тысяч. Кроме них, воевать «шевкальскую землю» шли казаки (терские, донские, яицкие) и отряды северокавказских союзников — кабардинцев и ногайцев.

Горцы отступали. Противостоять такой силе в открытом бою было самоубийством. Бутурлин взял Тарки и начал укреплять приобретение. Русский воевода мог считать себя победителем, но только горцы еще не начинали своей войны.

Цель похода — Тарки, как и в случае с отрядом Хворостинина, — превратилась в ловушку. Царское войско было отрезано от «большой земли». Помощь была далеко, а зима близко. Многочисленный русский гарнизон страдал от бескормицы. Когда положение стало критическим, Бутурлин решил отпустить часть войска на зимние квартиры. Из крепости вышла примерно половина отряда — голодные и уставшие воины. Горцы были готовы действовать. Их лидером выступил талантливый полководец Султан-Махмуд (Солтан-Мут).

Подготовив засаду, они атаковали. Ожесточенный бой продолжался целый день. Полностью разгромить отступавших Султан-Махмуду не удалось, но теперь он мог блокировать обескровленный русский гарнизон шамхальской столицы. Обложенный со всех сторон Бутурлин отчаянно сопротивлялся. Первый штурм горцев был отражен. Стороны затеяли переговоры. Бутурлин согласился оставить Тарки, а горцы обещали пропустить русские полки обратно за Терек.

Горец праздновал победу. Второй крупный поход могучих войск «белого царя» закончился ничем. В лагере отмечали не только победу над неверными, но и свадьбу шамхала с дочерью аварского правителя. Горская молодежь жаждала подвигов. Взвинченная атмосфера способствовала принятию рокового для русских решения. Дагестанские улемы признали соглашение с Бутурлиным необязательным для соблюдения. Правоверный был волен преступить клятву, данную гяуру.

Бутурлина с остатками его войска нагнали и окружили в устье реки Шураозень. Русские сражались яростно: «Сий же храбрый воевода, мужественный Иван Михайлович Бутурлин, князь Володимер Иванович Бахтияров и все воеводы и ратные люди на том сташа, что ни единому человеку живу в руки не датися…» — сообщает нам летопись. Погиб почти весь русский отряд. Погиб сам Бутурлин, сложил голову его сын Федор. Уцелевшие уходили в Терский город, оставляя за собой кровавый след.

Едва сбив наступательный порыв России, горец оказался перед лицом новой опасности. Сефевиды — правители Ирана — мечтали о покорении Дагестана. Для горцев положение осложнялось тем, что российское правительство поддерживало добрые отношения с персидскими шахами. Стороны обменивались ценными подарками. Еще Борис Годунов в 1600 году отправил шаху Аббасу I Великому «два куба винных с трубами и с покрышки и с таганы». Перед нами, очевидно, описание самогонного аппарата. С этого подарка можно отсчитывать историю российской технической помощи восточному соседу: от самогонного аппарата до мирного атома. Шах в долгу не остался: предоставил России заем в 7 тысяч рублей, а в 1625 году прислал царю Михаилу Федоровичу роскошный трон.

Такое добрососедство заставляло горца искать пространство для политического маневра. На протяжении XVII века дагестанские владетели признавали себя подданными как шаха, так и царя. А иногда и вовсе искали поддержки султана. Сильных мира сего манили к берегам Каспия торговые выгоды. С Востока через Дербент, Терский город, Астрахань шли шелковые караваны. Контроль над Каспием открывал дорогу в Среднюю, Южную и Восточную Азию. Держать в руках торговлю шелком — значило контролировать половину мира. Такая грандиозная задача была под силу только человеку, способному переворачивать все на своем пути. На русский трон взошел царь Петр I.

Нет повести печальнее на свете, чем повесть об Александре Бековиче Черкасском. Сейчас имя этого человека знакомо только историкам, а в XVIII–XIX веках было на слуху у многих. История его жизни начинается в самом конце XVII столетия в русской крепости Терки. Здесь кабардинский князь Девлет Гирей сын Бекмурзы рода Жанболата томился на положении аманата, или заложника. Обычай брать заложников был важной составляющей российской политики на Кавказе. Договариваясь о чем-либо с местными аристократами, российские власти требовали заложников (аманатов), которыми становились отпрыски знатных фамилий. Аманат — живая гарантия соблюдения договора и верности слову. Заложники могли находиться в плену многие годы, что и произошло с мальчиком Девлет Гиреем.

Проведя несколько лет на краю российской географии, горец оказывается в Москве. В столице молодого кабардинца берет к себе князь Борис Алексеевич Голицын — знатный вельможа, «дядька» — воспитатель самого Петра I. В 1697 году Девлет Гирей принимает крещение и становится Александром Бековичем Черкасским. Спустя еще несколько лет он начинает военную службу в Преображенском полку. Проявляет себя с лучшей стороны, привлекает внимание государя. Петр отправляет талантливого горца в Голландию — обучаться навигации.

Вернувшись в Россию в 1709 году, Бекович Черкасский занялся делами имения, пожалованного ему царем. Но великий российский реформатор приберег для него особую миссию.

Северная война еще продолжалась, но после Полтавской «виктории» Петр I справедливо посчитал Швецию поверженной и принялся искать новые внешнеполитические цели на Востоке. В 1714 году в Санкт-Петербург прибыл туркменский посол Ходжа Нефес, который рассказал царю поразительные вещи. Он утверждал, что когда-то Амударья впадала в Каспийское море, из которого по реке можно было попасть прямиком в Индию. Но соседи туркмен хивинцы перегородили реку плотиной и поменяли ее течение. Теперь она уже не впадает в Каспий, и ее воды не орошают земли туркмен, ставшие засушливыми и бесплодными. Ходжа Нефес надеялся, что могущественный русский царь сможет вернуть реку в старое русло. Для Петра же сведения туркменского посла значили куда больше. Повернув среднеазиатскую реку, царь, в соответствии с европейскими географическими познаниями того времени, рассчитывал получить прямой путь в Индию. От возможности овладеть сверхприбыльными трансконтинентальными торговыми путями у него закружилась голова.

Петр начал сбор среднеазиатской экспедиции. Главой ее царь назначил поручика гвардии Александра Бековича Черкасского. Два года ушло на разведку и изучение восточного берега Каспийского моря. Петр жаждал скорого открытия водного пути в сказочную Индию.

В 1716 году царь отправил Бековича в путь. Он должен был склонить хивинского правителя к принятию российского подданства, а «также просить у него судов и на них отпустить купчину по Аммударе реке в Индию, наказав, чтоб изъехал ее, пока суда могут идти, и оттоль бы ехал в Индию, примечая реки и озера и описывая водяной и сухой путь, а особливо водяной к Индии тою или другими реками, и возвратиться из Индии тем же путем или, ежели услышит в Индии еще лучший путь к Каспийскому морю, то оным возвратиться и описать…»

Князь Черкасский выступил в поход летом 1717 года. У него было около трех тысяч человек: эскадрон драгун, две роты солдат и две тысячи казаков. По знойной степи люди одолели 1350 верст и достигли урочища Карагач, где по замыслу царя надлежало построить крепость. Но к этому месту подошел и хивинский хан Ширгази с 25 тысячами воинов. Оказалось, что владетель Хивы вовсе не собирается принимать подданство русского правителя.

Бекович Черкасский умело командовал своими людьми. Небольшому русскому отряду удалось отбить все атаки ханского войска. Ширгази предложил Бековичу мир. Русский офицер согласился. В сопровождении армии хана русские проследовали к Хиве. И здесь Бекович допустил роковую ошибку, поддавшись на незамысловатую уловку Ширгази. Хан обещал русским роскошный прием, но заметил, что обеспечить его такому большому числу гостей в одном городе невозможно. Ширгази предложил Бековичу разделить его отряд на пять частей и отправить их в разные города, где местные жители смогут сполна попотчевать новых друзей. Невероятно, но Бекович поверил этой нехитрой лжи и выполнил условие хана.

Хивинцы без труда уничтожили петровскую экспедицию. Большинство солдат и казаков были убиты. Сам Бекович со своими офицерами — изрублен прямо перед ханским шатром. Немногие выжившие попали в плен, а затем были проданы в рабство.

Память о трагической гибели Бековича Черкасского оказалась очень крепкой. Русские военные и дипломаты, которых посылали в Хиву, и через сотню лет после похода кабардинского князя вспоминали его судьбу. А в русский язык вошла скорбная поговорка — «пропал как Бекович». Так говорят о человеке, исчезнувшем внезапно и с концами.

Трагическая неудача Бековича не остановила Петра Великого. От своего посла в Персии Артемия Волынского он знал о тамошних междоусобиях и слабости центральной власти. Волынский не жалел красок для изображения того, как гниет и распадается некогда могущественная держава Сефевидов. Вот что докладывал своему августейшему патрону Волынский о персидской армии: «Я бы не мог поверить никому о войсках персидских и не мнил бы, что они так бессильны». Еще интереснее его оценка способностей шаха Хосейна I: «…он не над подданными, но у своих подданных подданной. И чаю, редко такова дурачка мочно сыскать и между простых, не токмо ис коронованных». Из всего этого русский посол сделал вполне однозначный и, видимо, так ожидаемый самим Петром вывод: «Помощью Вышнего и без великого кровопролития великую часть к своей державе присовокупить можете с немалым интересом к вечной пользе без страха, ибо разве только некоторые неудобные места и воздух здешний противность покажут войскам вашего величества, а не оружие персицкое».

Жребий был брошен, Петр отправился за Терек. Персидский поход (1722–1723) иногда считают началом Кавказской войны, и на это есть свои причины. Преобразованной по европейским лекалам Нового времени русской армии горцы показались странным противником. Русский царь, уже повидавший разнообразные армии, откровенно недоумевал: «Зело удивительно сии варвары бились: в обществе нимало не держались, но побежали, а партикулярно десператно бились, так что, покинув ружье, якобы отдаваясь в полон, кинжалами резались, и один во фрунт с саблею бросился, которого драгуны наши приняли на штыки».

Удивление горцев было не меньшим. Они прекрасно знали, что русские сражаются храбро, но помнили и то, что под их бешеным натиском строй воинов «белого царя» часто ломался, а в ближнем кинжальном бою горцам не было равных. В столкновениях с петровской армией дагестанские вожди рассчитывали повторить успех Султан-Махмуда в Караманской битве. Однако теперь взломать строевой монолит новой русской армии, закаленной в изнурительной Северной войне, горцам оказалось не под силу. Стремительные и, казалось бы, неудержимые атаки, неожиданно легко разбивались о живой волнолом геометрически правильных построений армии Петра Великого.

Персидский поход показал, что Россия, решившая утвердиться на Кавказе, готова к крайним мерам. Повелитель Утамышского султаната Махмуд гордо отказался от предлагаемого ему российского подданства, а русских посланников убил. Таких обид завоеватели не прощают. Разбив войска опрометчивого Махмуда, русские полки, как писал сам Петр, «…проводили его кавалериею и третьею частью пехоты до его жилища, отдавая контр-визит, и, побыв там, для увеселения их сделали изо всего его владения феэрверк для утехи…». Жечь селения непокорных горцев — так будут поступать многие русские генералы эпохи Кавказской войны.

Железные полки русского царя шли все дальше. Несмотря на взятие такого стратегически важного города, как Дербент, и другие успехи, Петр уже осенью 1722 года решил прекратить поход. Причинами этого были трудности со снабжением армии, падеж лошадей и болезни в войсках. Непривычный климат стал самым страшным врагом петровской армии в Персидском походе. Боевые потери были ничтожны, а вот смертность от болезней — угрожающей. Красноречивы слова из петровского приказа войскам: «…чего надлежит остерегаться в сих жарких краях — дынь, слив, шелковицы и винограда, от которых начинаются тотчас же кровавой понос и протчие смертные болезни…».

Ближний бой

«Вся история России сделана казаками», — писал Лев Толстой. Хотя самое известное произведение великого классика посвящено наполеоновским войнам, он успел повоевать на Кавказе в 1851–1853 годах. По мотивам своих впечатлений и приключений Толстой написал серию «кавказских» повестей и рассказов. Одним из самых значительных произведений этого ряда, безусловно, являются «Казаки». Это история молодого дворянина, отправившегося в поисках освобождения от оков «цивилизованного» мира на Кавказ и обретшего свободу в станице терских казаков.

Терские казаки жили на Тереке, но когда они там появились и откуда пришли? Историки продолжают спорить, давая различные ответы на этот непростой вопрос. Учитывая разноголосицу мнений, приведем наиболее популярные из них. Российские историки XIX столетия полагали, что терские казаки были выходцами с тихого Дона, переселившимися на бурный Терек в середине XVI века.

Другая версия происхождения терцев появилась в 1870-х годах, и появилась она не случайно. В это время в Российской империи устанавливались новые пожалования за службу высшего казачьего офицерства. Размер пожалования зависел от «древности» казачьего войска. Штаб Терского войска поручает историку и этнографу Кавказа, генерал-майору Ивану Попко написать историю терского казачества и показать его древнейшее происхождение. Попко вывел первых терских казаков из Рязани, а именно из Червленого Яра — исторической области, расположенной в междуречье Дона и Хопра. Так появление казаков на Тереке стало датироваться 20-ми годами XVI века, и терские казаки перестали считаться младшими братьями казаков донских.

Многие историки прошлого века отождествляли предков терских казаков с известными по русским летописям «бродниками» — полуоседлым населением Северо-Восточного Причерноморья и Северного Кавказа XII–XV веков. Этнограф Лидия Заседателева вывела первых терцев опять-таки с берегов Дона, южных и юго-восточных окраин Российского государства XVI столетия. Эта точка зрения сегодня признается наиболее обоснованной. Однако продолжает пользоваться успехом и версия о рязанском происхождении терских казаков, которой придерживаются некоторые современные историки.

Первые известные свидетельства пребывания вольных казаков на Северном Кавказе относятся к 1563 году. Ногайские мурзы жаловались Ивану Грозному на казаков, разграбивших их имущество. Своевольное поведение казаков часто становилось источником головной боли российского правительства. С одной стороны, казаки были той силой, на которую можно было опереться в противостоянии с соседями, но с другой — своими грабежами всех встречных они провоцировали острые конфликты с Османской империей, Крымским ханством и Ногайской ордой.

Волга, ставшая после покорения Казани (1552) и Астрахани (1556) ключевой российской торговой и дипломатической артерией, привлекала лихих людей, готовых промышлять разбоем. Грабя волжские торговые караваны и посольские миссии, казаки навлекали на себя гнев царя. Чтобы избежать таких конфликтов, Российское государство разделило казаков на «наших» и «беглых». Первых Москва признавала, а от деяний последних тщательно дистанцировалась. Более того, против «беглых казаков», обидевших иноземные посольства, снаряжались военные экспедиции. Вольных казаков старательно выдавливали с Волги, и они начали оседать на Тереке.

Но и здесь они были помехой для Ивана Грозного, всеми способами избегавшего открытого столкновения с османами. За срытием Терского города по требованию султана последовал царский запрет казакам селиться на Тереке. Русский гонец, отправившийся в Стамбул в 1584 году, получил письменную инструкцию, в которой среди прочего было писано: «А ныне людей государевых на Терке нет, а живут на Терке воры беглые казаки без государева ведома. А сее весны государь наш писал в Асторохань к воеводам, чтоб сыскали накрепко тех всех казаков, которые Волгою приходят в Терку, и они б заказ крепкой учинили во всех протоках волжских, чтоб казаки в Терку не проходили. А ныне то яз донесу до государя своего, и государь наш того больши заказ крепкой велит учинить, чтоб на Терке казаки не жили…» Казачью службу Москва охотно принимала, а вот казачью вольницу искореняла всеми возможными способами.

В этих сложных условиях казаки часто меняли свою речную «прописку» и в течение года могли побывать и терскими, и донскими, и волжскими. В 1586 году из Москвы для сопровождения крымского царевича был послан терский казачий атаман Борис Татаринов. Вскоре он присоединился к волжским казакам, а еще спустя непродолжительное время самовольно покинул цареву службу и стал в глазах государства «воровским» атаманом. Борис Татаринов и его товарищи жили на Волге разбойным промыслом несколько лет, но в 1588–1589 годах отряд беглого атамана был разбит ратными людьми царя Федора Ивановича.

В исторической литературе о казачестве Северного Кавказа можно встретить упоминания о гребенских казаках. Прозвище этих казаков объясняется просто: они селились на склонах — гребнях Терского хребта — отсюда и название. Иногда их появление на Тереке датируют ранее времен расселения здесь терских казаков, но, как показали недавние исследования, мнение это ошибочно. Доступные нам исторические документы XVI века не знают разделения казаков на гребенских и терских. В них говорится только о «вольных терских казаках», «казаках с Терка».

Пространство расселения вольных терских казаков было обширным. Они занимали весь бассейн Терека и Сунжи. Казаки селились в прибрежных районах, предгорьях и в степи. Известны названия и расположение казачьих городков. На левобережье Терека находились городки атамана Досая, атамана Парамонова, Верхний и Нижний Черленой, Наурский, Ищерский, Оскин, Шевелев. Правый берег Терека занимали казачьи городки Сарафанников, Шадрин, Степана Москаля, Овдакима Мещеряка, Медвежий. Были у терских казаков и «перелетные» городки, кочевавшие с правого берега на левый и обратно. Такие перемещения объяснялись трудностями и опасностями казачьей жизни. Терские казаки часто были вынуждены покидать свои жилища и отстраивать городки на новом месте. Причиной могли быть как стихийные бедствия — наводнения и пожары, так и набеги ногайцев и других не менее воинственных соседей.

Терское казачество пополняло свои ряды за счет других казачьих общин. Казаки с Дона, Волги, Яика и даже Днепра охотно приходили на Терек. Особенно прочными были связи с донцами. Путь с Дона на Терек занимал у казаков всего 10–14 дней. Донские казаки отправлялись на Северный Кавказ как отрядами, так и в одиночку.

В 1633 году с Дона на Терек пришел донской казак Ивашка Беспалый. Он тайно жил в Терском городе, вероятнее всего, скрываясь здесь от московских властей. Вскоре беглый казак прознал о прибытии в город богатого купца из Персии. Сговорившись с несколькими такими же отчаянными головами, он устроил засаду, в которую и угодила крупная добыча — большой торговый караван. В короткой схватке охрана каравана была перебита, купец разорен, а казаки вмиг сделались богачами. Далее удачливые грабители отправились в один из терских городков, где их принял атаман Ивашка Сарафанников. Здесь прошел дележ добытого добра, и пути подельников разошлись. Беспалый покинул казачью станицу в сопровождении неизвестного горца. Он собирался отправиться в Астрахань, но судьба распорядилась иначе. Более его никто никогда не видел. Возможно, он сам стал жертвой ограбления, а может, просто путал следы и вместо Астрахани ушел в Персию или куда-то еще, где его не настигла бы тяжелая рука государева правосудия.

Пополняли население Терека и беглые холопы, крестьяне, а также обнищавшие дворяне. Их гнала с насиженных мест цепь трагических событий российской истории «бунташного» XVII века: Великий голод (1601–1603), Смута (1598–1613), Соляной бунт (1648), Хлебный бунт (1650), Медный бунт (1662), восстание Степана Разина (1670–1671), церковный раскол (середина XVII века).

Российское государство не смогло положить конец казачьей вольнице на Тереке, казаки обжили бурную реку и любовно называли ее Горынычем. Не сумев избавиться от вольных людей, Москва начинает их «приручать». Терцам была предложена государева служба на заманчивых условиях. За сопровождение посольств и участие в военных экспедициях русских воевод казаки получали денежное и хлебное жалованье, а также оружие и важные припасы — порох и свинец. Все это присылалось из Москвы в Терский город, а отсюда уже распределялось среди казаков. Но главной выгодой службы царю было то, что казаки избавлялись от угрозы, исходившей от крепчавшего Российского государства. Теперь они были с могучими царями в дружбе, а не во вражде. Служилые казаки, охранявшие российские границы, поразительно напоминают акритов — военное сословие, занимавшееся ровно тем же, но на границах Византийской империи.

Несмотря на новый статус, терские казаки оставались во многом самостоятельными. На протяжении XVII века при задержках выплаты жалованья они обычно отказывались выполнять приказы царских воевод, а те не раз в отчаянии сообщали в Москву: «Терские атаманы и казаки вольные в провожатых с послы, не взяв твоего государева жалованья денежного и хлебного, и зелья, и свинцу, в поход не ходят». Казаки придерживались простого принципа: нет жалованья — нет службы.

Россия все увереннее чувствовала себя на Северном Кавказе, а терские казаки все теснее вовлекались в царскую политику. В 1651 году был построен Сунженский острог. Это укрепление в устье Сунжи имело стратегическое значение, поскольку позволяло контролировать все важные переправы в Терско-Сунженском бассейне. Острог окружали казачьи городки, прикрывая его со всех сторон.

Персидский шах Аббас II, хотя и любил проводить свое время за вином в веселой компании льстецов, сумел разглядеть в Сунженском остроге угрозу своему влиянию на Северном Кавказе. Осенью 1651 года на новое русское укрепление двинулись значительные персидские силы. В авангарде шел шамхал тарковский со своими людьми, который надеялся не только уничтожить Сунженский острог, но и идти дальше на Терской город и Астрахань.

Гарнизон Сунженского острога состоял из терских ратных людей, служилых горцев и казаков, возглавил которых кабардинский князь Муцал Черкасский. Численный перевес был на стороне шамхала. Его воины заняли казачьи городки-предместья и пошли на штурм острога. Осажденные встретили атакующих сильным огнем из пищалей и нескольких пушек. Потеряв много славных воинов, шамхал отошел от стен крепости. Повторные атаки также были отбиты. У шамхала не было мощной артиллерии и другой осадной техники, что позволяло князю Муцалу удерживать острог и надеяться на победу. Но шамхалу повезло. Его разведчики смогли отыскать водосток, через который в крепость поступала питьевая вода. Источник был немедленно перекрыт, и гарнизон оказался перед лицом мучительной смерти. Казаки в попытках добыть воду рыли колодцы в самой крепости, но все усилия были напрасны. Шамхал терпеливо ждал, когда защитники острога обессилят и он сможет беспрепятственно занять укрепление, снискав за свое усердие милость шаха.

Шли дни, а крепость все не сдавалась. Осада продолжалась уже больше двух недель. Положение осажденных было критическим. И вдруг в один из тревожных вечеров пошел сильный дождь, наполнивший крепостной ров водой до самых краев. Это сильно ободрило защитников Сунженского острога, их духоподъемные песни были хорошо слышны в лагере шамхалова воинства. Шамхал отступил от крепости и направил свои силы на беззащитные казачьи городки.

Персы и их союзники огненным смерчем прокатились по казачьим селениям на Тереке. Этот поход неприятеля известен в казачьей истории как «кызылбашское разорение». В сохранившихся документах, повествующих о тех трагических событиях, читаем: «казачьи де городки по Терку-реке многие вызжены ж». Казаки, упорно сражавшиеся в Сунженском остроге, вернулись не в родные дома, а на пепелище. Десять городков из числа подвергнувшихся разгрому восстановить так и не удалось, жизнь покинула их навсегда. Обездоленные казаки просили помощи у далекой Москвы.

Сохранилась челобитная атамана Степана Васильева и рядового казака Левонтия Абрамова о том, что их «городок сожгли и многих казаков порубили и жон, и детей, и братью поимали в полон себе». Казаки просили денег для выкупа из плена своих родных: двух сыновей Степана и двух братьев Левонтия. Достоверных сведений о числе убитых и уведенных в неволю нет, известно только, что шамхал отогнал из разоренной им земли до тридцати тысяч голов рогатого скота и лошадей.

Героическое сидение в Сунженском остроге оказалось напрасным. Помощь так и не пришла. Князь Муцал вывел гарнизон из крепости и привел измученных, но не сломленных воинов под защиту укреплений Терского города. Из 200 казаков, принявших первый приступ острога, в Терки пришли только 108. Самовольное оставление крепости нашло понимание в столице, занятой в то время войной с Польшей за Украину.

28 июля 1653 года на имя астраханского воеводы князя Пронского последовала царская грамота, изъявляющая высшую волю «тем гребенским казакам и инородцам, которые в Сунженском остроге в приход кумыцких и кизилбашских людей сидели, сказати, что великий государь за ту их службу и промысел милостиво похваляет… А Сунженского острога до государева указа впредь строить не велит». Злополучный острог был оставлен навсегда.

Спустя 160 лет именно перенесение Кавказской укрепленной линии с Терека на Сунжу Алексеем Ермоловым послужило началом Кавказской войны.

В центре Краснодара возвышается памятник Екатерине II. Императрица расположилась на высоком постаменте, вокруг которого суетятся мужские фигуры: слева — светлейший князь Григорий Потемкин-Таврический, а справа — три атамана Черноморского казачьего войска Антон Головатый, Сидор Белый и Захарий Чепега. Светлейшего князя от казачьих атаманов отделяет текст Жалованной грамоты войску Черноморскому (1 июля 1792 года) «О вспоможении казакам переселяющимся на новопожалованные сему войску земли». Правобережная Кубань стала подарком Екатерины запорожским казакам, лишившимся пристанища после разгрома Сечи в 1775 году. Прибыв на новую землю, казаки основали город, который назвали Екатеринодар (дар Екатерины). Большевикам подарки русских самодержцев принимать было не с руки, а потому город они переименовали в Краснодар.

Если селиться на Тереке казакам российская власть долгое время воспрещала, то казачьему заселению Кубани она способствовала. Почему именно черноморским казакам достался этот край?

В конце XVIII века Россия продолжала упорную борьбу с Турцией, в том числе в Причерноморье. Запорожцы — опытные и умелые воины — могли пригодиться России. Это понимали и казачьи лидеры, и князь Потемкин. В 1787 году Екатерина II совершила свой исторический вояж в Тавриду — тот самый, с которым связана легенда о потемкинских деревнях. Но нам важно другое событие этого путешествия. Добравшись до города Кременчуг, что стоит на Днепре, Екатерина II приняла депутацию запорожцев во главе с Антоном Головатым и Сидором Белым. Казаки заверили императрицу в своей непоколебимой верности и поднесли ей адрес, подтверждавший решимость запорожцев ревностно служить российскому престолу на поле брани.

Очередная Русско-турецкая война началась 9 сентября 1787 года, а 22 января 1788 года Екатерина II подписала указ о создании нового казачьего войска. Потемкин занялся оперативным управлением, а общее командование поручил кошевому атаману Сидору Белому. Казачьи отряды были разделены на две части: конницу — под началом атамана Чепеги и пехоту — под командой войскового судьи Головатого.

Казаки храбро сражались в войне с турками. Они отличились как в морских сражениях, так и в баталиях на суше. О самоотверженности запорожцев в этой войне свидетельствует геройская смерть в одном из боев их предводителя Сидора Белого. Казаки участвовали во взятии таких сильных и, казалось, неприступных крепостей, как Очаков и Измаил.

После смерти кошевого Белого черноморцы разделились на две партии: одна была на стороне войскового судьи Головатого, другая поддерживала атамана Чепегу. Оба пользовались заслуженным уважением. Головатый — «хытруща пысуля», как называли за глаза его казаки, прекрасный администратор и делопроизводитель, через него войско общалось со столичными вельможами. Чепега — напротив, неграмотный, но храбрый воин, талантливый полководец, бывший всегда впереди в ратном деле, настоящий «батька». Долго черноморцы колебались в своем выборе. И все же молодецкая отвага у свободолюбивых и неукротимых казаков ценилась выше, чем талант к бюрократическому делу. Это дало решающий перевес Чепеги над Головатым. Такой выбор их не рассорил, они остались друзьями, понимая, что один без другого не сможет провести черноморцев через все испытания.

За многочисленные победы, одержанные на Черном море, возрожденное казачье войско стало именоваться Черноморским войском верных казаков. Такое название подчеркивало разницу между верными России казаками, геройски сражавшимися в войне с турками, и «неверными» — теми сечевиками, которые не простили обид и ушли в Турцию, где основали Задунайскую Сечь.

Казакам, доказавшим свою верность государыне, были возвращены их регалии: белое войсковое большое знамя, малые куренные знамена, булава кошевого атамана и перначи. Но главное, казаки получили гетмана, которым стал сам князь Потемкин. Оставалось получить только то, без чего невозможно самостоятельное, полнокровное существование любого казака, — землю.

В 1790 году, когда еще громыхали пушки войны с османами, Потемкин получил высочайшее позволение отвести черноморцам берег Черного моря между Днепром и Бугом с правом пользования «рыбными ловлями и всеми выгодами земли». Казаки не просто получали награду за доблестную службу, они обретали дом. Но совершенно неожиданно 5 октября 1791 года по дороге из Ясс в Николаев умирает заступник и покровитель черноморцев князь Потемкин-Таврический. Лишившись гетмана, казаки вновь превращаются в пасынков империи. Помещики, жадные до богатой земли Причерноморья, чинят всевозможные препятствия казачьей колонизации. Черноморцы вынуждены терпеть унижения и несправедливость. Ведь война закончилась, зачем нужны казаки? Любой неосторожный шаг мог привести к повторной ликвидации войска, а значит, и всех надежд на достойное будущее. Поэтому казачья старшина на все многочисленные жалобы отвечала так: «Собраться нам було трудно, а расточать нас чрез неповиновение — легко».

Вожаки казаков, недавно ведшие их в бой, теперь должны были найти способ получить землю, на которой они были бы хозяевами, а не гостями. Незадолго до смерти Потемкин лично даровал черноморцам Таманский полуостров, который отделен от Крыма Керченским проливом. Казачья старшина возложила свои надежды на получение этой земли. В 1792 году в Петербург отправляется депутация черноморцев во главе с Антоном Головатым. Выбор Головатого в руководители ответственной миссии был не случаен. Войсковой судья обладал всеми необходимыми знаниями и опытом. Он учился в Киево-Могилянской академии и бывал ранее в Петербурге. Четыре месяца Головатый добивался положительного решения главного в своей жизни дела. Известный историк кубанского казачества Федор Щербина писал, что Головатый «пустил в ход все: и знакомство с людьми сильными, и малорусскую песню, и чудачества казака-малоросса». Наконец, государыня императрица благосклонно отнеслась к прошению казаков и даровала им Тамань с правым берегом Кубани от устья до Усть-Лабинского редута. Как и прежде, от казаков правительство ожидало честной службы: «бдительно хранить пограничную линию от набегов закубанских горцев, соблюсти имя храбрых воинов и заслужить звание добрых и полезных граждан».

Пока Головатый покорял Петербург, предприимчивые казаки отправили экспедицию для осмотра Тамани и близлежащих земель. Возглавил группу казачьих первопроходцев войсковой есаул Мокий Гулик. Казаки признали землю пригодной для жизни и ведения хозяйства.

Триумфальное возвращение Головатого было широко отпраздновано. Черноморские казаки наконец-то обрели новую родину, до которой, правда, еще нужно было добраться. Их переселение на Кубань проходило в 1792–1793 годах. Черноморцам было жаль расставаться с уже заведенным за Бугом хозяйством и нажитым имуществом. Но времени устроить все дела как надо — не было. Атаман Чепега призвал всех переселяться как можно скорее. Казаки отправились на Кубань двумя группами. Первая, предводительствуемая полковником Саввой Белым, прибыла к новому месту морем на гребной флотилии. Вторая, ведомая самим Чепегой, пришла сухим путем. Головатый некоторое время оставался за Бугом, пытаясь устроить дела семейных казаков.

В первую волну заселения на Кубань переселилось 17 тысяч человек, но уже в 1795 году черноморцев стало около 25 тысяч. Из этого числа подавляющее большинство составляли мужчины. В 1802 году на каждую сотню мужчин казаков-черноморцев приходилось всего 39 женщин. Без представительниц прекрасного пола казак не мог рассчитывать не только на благоустроенное хозяйство, но и просто на продолжение казачьего рода. Женский дефицит преодолевался в Черномории тяжело. Еще в 1809 году министр внутренних дел Алексей Куракин, понимая всю сложность положения казаков, инструктировал екатеринославского губернатора (Екатеринослав — ныне город Днепр): «из числа семейств, желание свое к переселению объявивших, по уважению малого числа женского пола, ныне в Черноморском войске состоящего, предпочитать те, где более девок и вдов, в брак еще вступить могущих». Такие же проблемы испытывали казаки терские, которые даже заимствовали у горцев обычай умыкания невест.

О жизни черноморцев в новом краю историк казачества Прокофий Короленко писал так: «В первое время поселения черноморцев на Кубани житье их было не завидное. Пустынный край неприветливо встретил забугских переселенцев. Они терпели крайний недостаток во всем необходимом для первоначального обзаведения оседлой жизни в степном и безлюдном крае; несли тяжелую, по малолюдству войска, службу; страдали от болезней в новом климате и долго боролись со всякого рода лишениями».

Закубанские соседи казаков — горцы-черкесы помогали новоселам. Автор дореволюционного учебника «Кубанские казаки», предназначавшегося для учеников станичных школ Кубанской области, Антон Певнев писал: «Закубанские горцы весьма дружелюбно встретили появившихся на Кубани черноморцев. Видя, что черноморцы терпели большие невзгоды и нуждались в хозяйственных вещах, горцы на первых порах пришли к ним на помощь». Казак и горец наладили тесные, дружеские отношения. Взаимные посещения казачьих куреней и горских селений стали традицией для добрых соседей. Общаясь с горцем, казак перенимал его одежду, узнавал о подходящих для здешних мест способах ведения хозяйства. Но все изменилось в один трагический день.

Пока в Европе всех поражали события Великой французской революции, у горцев (адыгов) Северо-Западного Кавказа случилась собственная революция. В 1792 году горцы Шапсугии подняли восстание против своих аристократов, лишили имущества и изгнали их. Вскоре революция захватила и земли абадзехов. Местные князья и дворяне также вынуждены были отправиться в эмиграцию. Аристократы-изгнанники нашли приют у бжедугов, которые крепко держались старины и почитали свое дворянство. Горцы-эмигранты не смирились с незавидной ролью изгоев. Организовавшись в сильные отряды, они совершали набеги на селения отказавшегося от них народа. Развернута была и дипломатическая работа. Шапсугская и бжедугская аристократия обратилась за помощью к России. В Петербурге кавказскую политику выстраивали, ориентируясь прежде всего на местную элиту. С отдельными представителями знати всегда было легче договориться, чем с непредсказуемыми народными собраниями горцев. Казакам-черноморцам поручили оказать военную поддержку горскому дворянству. Черноморцы повиновались. Времена вольного казачества прошли безвозвратно, настала пора тяжелой царской службы.

29 июня 1796 года — памятная дата в истории адыгов. Это день Бзиюкской битвы (Бзиюко-зау). Бзиюк — название небольшой речки, на берегах которой горцы сошлись в решающей схватке. Поначалу успех был на стороне народного ополчения шапсугов и абадзехов. Их конница сильно потеснила строй аристократов, едва сдерживавших безудержный натиск их бывших подданных. В самом начале боя был смертельно ранен знаменитый среди адыгов Баты-Гирей — предводитель гордых бжедугов. Это еще больше смутило дворянское войско, а в крестьянскую рать вселило победную уверенность. В этот момент из засады по наступавшим шапсугам казаки открыли пушечный и ружейный огонь. Шапсуги смешались, наступление захлебнулось. Бжедуги выровняли строй и в две волны с казаками бросились на шапсугскую конницу. Шапсугов, еще минуту назад готовых праздновать победу, охватила паника. Очень скоро отступление превратилось в бегство. В страшном беспорядке шапсуги смяли пехоту союзных абадзехов. Напрасно крестьянские вожди пытались остановить своих бегущих воинов. Все было кончено. Предводители дворянского войска поздравляли еще живого Быты-Гирея с победой. «Теперь я умру спокойно», — так по легенде ответил знаменитый черкесский рыцарь.

Но спокойствия в черкесские земли победа дворянской коалиции не принесла. «Она, — заметил кавказовед Леонтий Люлье, — не остановила хода событий, напротив, ускорила его. С того времени вся надежда дворян на успех была потеряна. Права и преимущества их уничтожены, и всенародно объявлено равенство; пеня за кровь оценена одна для всех, и дома простолюдин закрылись для дворян». Часть аристократов осталась в землях бжедугов, другая отправилась искать российского покровительства.

Казаки же потеряли в горцах друзей. С этого времени шапсуги и абадзехи стали совершать регулярные набеги на казачьи поселения, угонять пленников и скот. Захваченных в плен казаков ждала суровая участь. Их продавали в рабство туркам, сидевшим в Анапе, а те отправляли «живой товар» дальше — на невольничьи рынки Стамбула и Каира.

Так добрые друзья стали жестокими и непримиримыми врагами. Это были первые сполохи Кавказской войны.

Был февраль 1785 года. В этот месяц на чеченской равнине нередки сильные морозы. Выдался как раз такой морозный день. Чеченец принимал своего гостя в большой комнате, которая одновременно служила гостиной, кухней и столовой, где за трапезой собиралась вся семья. В другой комнате, меньшей по размеру, обычно проходила жизнь жены чеченца и его детей. Комнаты разделяла глухая стена. Из каждой можно было выйти под общий навес.

Гость отказался от угощения, очень торопился. Семья чеченца слышала, как после недолгой мужской беседы скрипнула дверь большой комнаты. Хозяин дома, набросив на плечи поверх бешмета овчинную шубу, и его гость в длинной бурке из черной шерсти вышли под навес. Еще несколько слов, и визитер сел на коня и, подгоняемый колючим морозом, ускакал прочь.

Проводив задумчивым взглядом фигуру всадника, чеченец вернулся к семье и велел собираться к ужину.

В центре большой комнаты находился священный для каждого чеченца очаг с крюками для подвешивания котлов. Огонь в очаге постоянно поддерживала хозяйка. История чеченского народа знает примеры, когда огонь поддерживался в большой комнате несколькими поколениями.

Очаг — сакральное место для каждого чеченца. Несколько месяцев назад в двери чеченца ворвался израненный незнакомец. Он подбежал к очагу и схватился за цепь, державшую большой котел над очагом. По чеченским обычаям это означало, что человек, которого преследовали мстители, с этого момента является родственником хозяина дома. Теперь его нельзя было выдать. Залечив раны, беглец ушел. У него была одна дорога — стать абреком.

Теперь же, пока жена хлопотала у очага, чеченец, усевшись на невысоких нарах, застланных камышовыми циновками, рассказывал детям старинную притчу о героях. Приготовив все для ужина, хозяйка расстелила скатерть прямо на полу и стала подавать еду в начищенной до блеска медной посуде. Семья рассаживалась. Женщина, по обычаю, заняла место ближе к очагу, чтобы быстро обслуживать мужа и детей.

Чеченцы были умеренны в пище. Обжор и толстух дразнили обидными прозвищами. В будни чеченцы ели сискал-берам (чурек из кукурузной муки с сыром и сметаной) и жижиг-галнаш (баранину с галушками и чесноком). Пищу запивали водой. Ко всему относились бережливо. Если дети неосторожно роняли куски чурека, то старшие строго говорили: «Кто сорит хлебом — не узнает сытой старости» или «Кто не бережлив с пищей — призывает бедность».

Ужиная, как и полагается, в тишине и безмолвии, жена и дети внимательно следили за мужем и отцом, ожидая момента, когда он закончит трапезу и, быть может, расскажет им о человеке в бурке из черной шерсти. Чеченец чувствовал любопытство домашних. И он рассказал.

В селении Алды жил бедный молодой пастух по имени Ушурма. Однажды он вдруг начал проповедовать истинную жизнь. К чему призывал чеченцев новоявленный мессия? Ушурма, вскоре взявший имя Мансур (от арабского «победитель», «непобедимый»), призывал чеченцев отказаться от неправедной жизни. Неправедными он считал грабежи, убийства, кровную месть, междоусобицы. В проповедях Мансур заклинал горцев не пьянствовать, не курить, не прелюбодействовать, требовал отказаться от нечестно нажитого имущества. Он уверял, что отринувший греховную жизнь получит все необходимое от Аллаха, а упорствующий во грехе обретет смертные муки.

Мансур — прекрасный оратор, но когда призываешь человека перевернуть собственную жизнь, одних лишь слов недостаточно. Тем более что аудиторией проповедника были горцы, свято чтившие обычаи предков и готовые положить жизнь на алтарь их защиты. Мансур должен был доказать свое божественное предназначение. Как это сделать? Нужно творить чудеса.

«Чеченцы разно говорят о средствах, предпринятых Ушурмою к возбуждению их фанатизма, — писал один из первых российских кавказоведов Петр Бутков. — По рассказам одних, ночью привиделось ему во сне, что он был поднят ангелами с земли на небо, узрел чудесное сияние и закричал: „Аллах велик!“ Поутру Ушурма объявил братьям своим, что в этот день умрет и снова отправится на небо, где должен окончательно определиться путь его. Он просил не погребать его до следующего утра, потому что через сутки он вернется к жизни. После чего, правда, лег и сделался как бы мертвым. Так пробыл он без дыхания и движения целый день и ночь, а утром восстал — к великому удивлению родных, окружавших его. По сказанию других, Ушурма увидел во сне, что два человека въехали к нему во двор верхом и звали его и он вышел к ним. Незнакомцы после приветствия: „Ассалам алейкум, имам“, то есть „Мир тебе, имам“, сказали ему: „По велению Аллаха пророк Магомет послал нас объявить, что на тебя возлагается обязанность вновь утвердить в Коране народы, ослабевшие в вере и впавшие в заблуждение“. — Ушурма отвечал им: „Народ не послушает меня и не поверит этому повелению“. — „Не бойся, — возразили они, — Аллах поможет тебе и народ уверует в слова твои“. — По преданию, наиболее распространенному в Чечне, Ушурма, пасши скот в поле, уснул днем и видел в сновидении Магомета, который приказал ему провозгласить себя имамом, укоренить в народе ислам и возвестить скорую кончину мира». Об этих видениях Мансур сообщал народу в своих проповедях, разжигая любопытство чеченцев.

Нередко Мансур при большом стечении народа, прямо посреди проповеди внезапно падал и корчился в судорогах. Видевшие это замирали в благоговении. Во многих культурах падучая болезнь считается признаком особого вдохновения человека, «стигматом» избранника.

Мансур был оригинален даже в одежде. Он сшил себе платье из разноцветных лоскутов, а неизменным аксессуаром сделал зеленую шаль. У Мансура появились ученики, которые во всем подражали учителю и готовы были выполнить любой его приказ.

Вскоре популярность вчерашнего пастуха вышла далеко за пределы его родного селения. Учением Мансура заинтересовались другие знатоки Корана — священной книги мусульман. Однажды ученые-муллы посетили дом молодого проповедника, желая поговорить с ним на богословские темы. Вопреки священному обычаю гостеприимства, Мансур отказал гостям в беседе. Он вообще избегал встреч с исламским духовенством, не любил расспросов о смысле своего учения. В лучшем случае он отвечал муллам и кадиям: «Я не святой и не пророк, но мне повелено от Бога утверждать народ в законе Его».

Многие поверили Мансуру, но достаточно было и сомневавшихся. Чеченец, принимавший в своем доме гостя в бурке из черной шерсти, был одним из сомневавшихся. Он рассказал своему любопытному семейству о Мансуре, а затем, немного помедлив, пересказал содержание проповеди, о которой ему поведал недавний гость. 5 февраля 1785 года Мансур в окружении жителей Алды заявил: «Спустя пять дней услышите все глас небесный, от которого задрожит земля. Принявшие мое учение возрадуются возвещению обо мне; не уверовавшие поразятся скорбью и расстройством ума и будут прощены мною не прежде, как по сердечному их раскаянию».

Земля задрожала в ночь с 12 на 13 февраля 1785 года. И не только в Чечне, но и по всему Северному Кавказу. Мансура признали. Люди спешили не восстанавливать свое хозяйство, а увидеть чудотворца. Все считали своим долгом принести дары божественному избраннику. Овцы, лошади, быки, коровы, продукты, драгоценности — все эти подарки Мансур раздал беднякам. О нем говорили во всех селениях, на всех перекрестках. Одни его почитали, другие — боялись, третьи — любили.

Теперь имя Мансура стало произноситься с приставкой «Шейх», указывавшей на непререкаемый духовный авторитет. Шейх — значит законный предводитель правоверных мусульман.

Для чего он явился? Куда он поведет своих последователей? Какие еще чудеса сотворит? Эти вопросы занимали умы чеченцев. Его новых пророчеств напряженно ждали. Шейх-Мансур должен был действовать, чтобы оправдать надежды и не растерять очарования.

Обретя статус шейха и утвердив свое влияние в Чечне, Мансур обратился, как писал Петр Бутков, с такими словами к последователям: «Волею Божиею предстоит нам идти для обращения народов в закон магометанский (в ислам. — А. У.), сначала к карабулакам и ингушам, потом в Кабарду и наконец в русские пределы…» Мансур обещал, что тем, кто последует его призыву, он вручит особое оружие: «Когда предстанет случай сразиться, то каждый из вас получит от меня по небольшому ножу, который при взмахе будет удлиняться и жестоко колоть и рубить неверных…»

Программой Мансура стала священная война — газават. Шейх убеждал горцев в необходимости распространения ислама на территории всего Северного Кавказа. Многочисленных гяуров-неверных следовало либо обратить в мусульманство, либо погубить в войне.

Мансуру нужна была крупная победа, которая закрепила бы за ним репутацию вождя, избранного всевышним. Но главное, такая победа превратила бы проповедника в военного вождя. Мансур получил бы в свои руки не просто духовных последователей, а верную армию. Этот главный инструмент власти мирской всегда прекрасно дополняет религиозный авторитет.

Воины сражаются за своих вождей, их идеи и озарения, за старых или новых богов. Но в любом случае они сражаются за добычу. Трофеи войны — вот что является главной наградой для лихого воина, рискующего своей жизнью в смертоносных схватках. Пленники, богатства, деньги освобождают от оков нужды и выводят из тени безвестности.

Мансур хорошо знал свой народ. Он понимал, что намеченная им перспектива должна указывать на большую награду для победителей. Лучше всего на роль «джек-пота» подходил город Кизляр. Основанный как русская крепость в 1735 году, к концу века город превратился в крупный торговый центр на Северном Кавказе. Кизляр — город многонациональный. Здесь проживали русские, армяне, грузины, кабардинцы, осетины, кумыки, ногайцы, чеченцы. На тесных улицах всегда было полно желавших что-то купить в многочисленных магазинах и лавках. Кизляр был «северокавказским моллом».

Взять такой город было бы сродни чуду с землетрясением. Но как одолеть крупный гарнизон, укрытый за стенами и вооруженный пушками? Этого Мансур пока не мог придумать. Поэтому он медлил с рискованным предприятием. Риск поражения был слишком велик, а неблагоприятный исход мог оттолкнуть горцев от вождя.

Слухи о появлении в Чечне влиятельного проповедника скоро достигли Петербурга, но всерьез эти новости восприняли здесь не сразу. Показательна первая реакция Екатерины II на сообщения с Кавказской линии: «Имама Мансура почитаю за сказку». Российскими войсками на Кавказе в это время командовал Павел Потемкин — двоюродный брат знаменитого екатерининского фаворита. Сведения о деятельности Мансура застали его в столице, где Потемкин готовился к женитьбе. Знатный жених быстро отправил на Кавказ предписание, в котором приказывал генералам «усмирить волнение в самом начале и не дать самой малой искре произвести пламень». Потемкин хотел избежать крови. Согласно его инструкциям, следовало сначала предложить чеченцам выдать «лжепророка» (именно так именовали Мансура российские военные и администраторы). И только в случае отказа применить силу.

Но, как известно, в военных операциях все и всегда идет не по плану. Полковник Николай Пиери, которому было поручено выдвинуть отряд к Алды, решил, что настал его «звездный час». Не давая чеченцам возможности выдать Мансура и избежать военного столкновения, он с барабанным боем и пушечной канонадой пошел на штурм чеченского селения. Его жители не стали сопротивляться и вместе со своим предводителем покинули родные дома. Пиери разграбил и сжег Алды. После чего, считая успех вполне достигнутым, повел солдат обратно.

Как помнит читатель, именно обратное движение русских отрядов, воюющих с горцами Северного Кавказа, очень часто оборачивалось катастрофой. Так случилось и в этот раз. Снова засада была устроена в узком ущелье (на этот раз Ханкалинском), где склоны гор покрыты густым лесом. Как только русский отряд вошел в теснину, лес «ожил», поражая солдат Пиери метким ружейным огнем. «Невзирая на то отряд наш подвигался вперед, пробиваясь сквозь усиливающегося неприятеля, — писал ветеран Кавказских войн Петр Сахно-Устимович, — но когда пришел к тому месту, где оставлено было небольшое число войск для охранения прохода, с ужасом увидел, что все солдаты и офицеры до одного человека были перерезаны, груди были вскрыты и заворочены на лица, кровавые внутренности еще дымились. При этом страшном зрелище солдаты наши дрогнули, и в то же мгновение чеченцы бросились на них со всех сторон с кинжалами. Пушками действовать было не можно, заряжать ружья было некогда, самыми штыками солдаты наши, сражаясь в тесном проходе в густой колонне, не могли действовать успешно. Люди наши, обремененные награбленною в Альде добычей (по большей части медною посудой), утомленные трудным переходом и продолжавшимся несколько часов беспрерывным боем, пришли в изнеможение и были истреблены почти без сопротивления». Некоторым удалось вырваться из ущелья, выйти к реке Сунже, перейдя которую можно чувствовать себя в относительной безопасности. Организовать переправу было совершенно невозможно. Солдаты бросились к спасительному берегу вплавь. Среди них оказалось множество раненых. Потеряв последние силы, они утонули в реке.

В бою погибли полковник Пиери и майор Комарский, а с ними 420 солдат. Еще полторы сотни человек горцы взяли в плен. Правда, все пленники были вскоре выкуплены. Чеченцы захватили две пушки — всю артиллерию отряда Пиери. Уйти из ущелья удалось лишь немногим участникам Алдинской экспедиции.

Шейх-Мансур торжествовал. Значение победы было тем более велико, что в 1758 и 1783 годах чеченцы, поднимавшие восстания против российских властей и их политической клиентуры, терпели быстрые и сокрушительные поражения. И только с Мансуром им удалось победить. Естественно, что народная молва не только разнесла весть об успехе чеченцев, но и приукрасила и без того яркую картину. Мансур стал в глазах многих величайшим из людей, настоящим чудотворцем, по велению которого дрожит земля и сотнями падают сраженные гяуры.

Сомневавшихся в его божественной силе среди чеченцев не осталось. Мансур начал распространять свое влияние на Кабарду и Дагестан. К нему потянулись джигиты, которые прослышали о скором походе на Кизляр.

Горцы никогда не были большими мастерами осадного дела. Взять штурмом крупный город — задача для них совершенно нетривиальная. Мансур верил в свою удачу, но понимал, что только удачей под стенами Кизляра не обойдешься. Поэтому он решил провести репетицию битвы за Кизляр. В качестве декораций он выбрал небольшое укрепление на Кавказской линии — Каргинский редут.

Мансур рассчитывал на многократное численное преимущество своего войска, которое с ходу бросил штурмовать русское укрепление. Но взять редут с наскока горцам не удалось. Дружные залпы немногочисленных защитников Каргинского укрепления отрезвили нападавших. Горцам могли помочь пушки, захваченные у Пиери, но у Мансура не было канониров. Орудия остались бесполезным металлоломом. Спустя год чеченцы вернули их за 100 рублей.

Потоптавшись вокруг редута, Мансур отдал приказ поджечь его. Огонь охватил укрепление. Грянул взрыв. Рванул пороховой погреб, уничтоживший Каргинский редут. Горцы повернули вспять. Вряд ли Шейх-Мансур остался доволен такой пробой сил. Войско нуждалось в пополнении. Чего было не занимать горцам, так это веры в своего вождя.

Мансур занялся кипучей дипломатической работой, призывая владетелей Кабарды и Дагестана к союзу против неверных. Вскоре его войско значительно возросло. В августе, собрав под свои знамена 12 000 воинов, Мансур почувствовал: пробил час долгожданного похода на Кизляр.

Теплым августовским днем Шейх-Мансур наблюдал, как его войско переправляется через Терек. Быстрые пенные воды горной реки с грохотом, таившим угрозу, проносились мимо. Возможно, Мансур догадывался, что эта быстрая вода способна унести все его надежды, оставив только неумолкающий шум.

20 августа горцы атаковали предместья Кизляра и сады, которые раскинулись на подходе к городу. Гарнизон крепости состоял всего из 2500 солдат. Кратное численное преимущество было на стороне горцев. Мансур осторожно верил в успех. Но прежде чем битва перешла в решающую стадию, полководец-проповедник потерял контроль над действиями своих отрядов. Горцы действовали самовольно. Разбредались по окрестностям Кизляра, отгоняли скот местных жителей, проводили несогласованные атаки. Это свело на нет их численный перевес. Напротив, русский гарнизон действовал слаженно, как и положено европейской военной машине.

21 августа Мансур отдал приказ атаковать Томский пехотный полк, который предпринял вылазку. Командир русских пехотинцев полковник Иван Лунин использовал против горцев известный в военном искусстве тактический прием. Встретив атаку и какое-то время сдерживая натиск, Лунин затем начал притворно отступать. Уверенные в успехе горцы в запальчивости расстроили свои ряды, некоторые и вовсе принялись праздновать победу. В этот момент Лунин и его солдаты бросились в бешеную контратаку. Обескураженные воины Мансура в беспорядке отступили.

Ирония истории заключается в том, что основоположником приема, успешно примененного полковником Луниным, является знаменитый арабский полководец, сподвижник пророка Мухаммада Халид ибн аль-Валид, прозванный Сайфуллахом — Мечом Аллаха.

После провальной попытки овладеть Кизляром, авторитет Мансура пошатнулся, особенно в его родной Чечне. Проповедник, которому все так верили, оказался не в силах уберечь чеченцев. Многие семьи не дождались своих сыновей, братьев, отцов. Мансур решил, что возвращаться домой не имеет смысла, и укрылся в Дагестане, в землях кумыков. Не найдя и здесь широкой поддержки, шейх отправился на запад, в Кабарду, где славу его подвигов еще не затмила грозовая туча недавних поражений.

Осенью 1785 года Мансур ведет переговоры с кабардинцами. Их было не просто убедить в необходимости войны с Россией. Кабардинские князья прекрасно знали еще со времен Темрюка Идарова, какова сила северного соседа. Все же часть кабардинской аристократии во главе с князем Долом обещала поддержать Мансура.

Война перекинулась в Кабарду. В октябре противники сходились в незначительных стычках, в которых никто не добился значимого успеха. Российское командование формирует специальный отряд под командованием полковника Лариона Нагеля, которому было поручено найти и разбить войско Мансура, а самого «лжепророка» захватить живым. На исходе октября Нагель отправился на поиски шейха.

Полковник помнил о печальной судьбе Пиери, знал об опасностях горных ущелий, которые уже не раз становились братской могилой для русских отрядов. Именно этого и хотел Мансур. Он отступал, заманивая Нагеля в горы. Кабардинская конница постоянно «маячила» на горизонте, но ближе к себе не подпускала, увлекая наступавшие российские полки за собой.

Средневековый город Татартуп располагался на левом берегу Терека. Его расцвет пришелся на время хана Узбека — правителя Золотой Орды (1313–1341). Здесь стояли мечети с высокими минаретами. К 1785 году от былого великолепия мало что осталось. Мечети превратились в развалины, но над окрестностями продолжал возвышаться один, сильно обветшавший, минарет.

2 ноября 1785 года у Татартупа встретились полковник Нагель и Шейх-Мансур. Горцы рассчитывали на успех быстрой и внезапной атаки. Нагель вынужден был отбиваться на все стороны. На правом фланге Мансур расположил кабардинскую конницу князя Дола, на левом в атаку пошли аварцы, в центре боевым порядком шли чеченцы, а сам шейх во главе кумыков зашел в тыл царского отряда. Горцы особенно опасались пушечного огня и потому катили впереди массивные деревянные щиты, заполненные землей. Завязалась ожесточенная схватка, чаша весов могла склониться в любую сторону. И в этот момент Мансур, неожиданно для своих сторонников, проявил малодушие. Не выдержав накала схватки, он покинул поле боя. Эта страшная новость пролетела над горским войском предвестницей неизбежного поражения. Легендарный предводитель, чудотворец, божественный избранник, непобедимый Шейх-Мансур оставил своих воинов. Почувствовав замешательство противника, Нагель усилил натиск, повел солдат в штыки. Отступление горцев скоро превратилось в беспорядочное бегство.

На закате одного из жарких июльских дней 1791 года в Алды прискакал запыленный всадник. Его когда-то белая рубаха была пропитана кровью и пóтом, а конь тяжело хрипел от долгой безостановочной скачки. Путник остановился у дома знакомого нам чеченца, хозяин встретил его. Выпив воды и немного остыв от изнурительного путешествия, гость рассказал о судьбе Шейха-Мансура.

После Татартупского поражения Мансур и не думал прекращать борьбу. Он надеялся, что еще сможет увлечь людей примером своей праведной жизни. В 1787 году казалось, что фортуна вновь повернулась к нему лицом. Началась очередная Русско-турецкая война (1787–1791). Известный проповедник мог быть полезен туркам, желавшим всколыхнуть весь Кавказ. Мансур пошел на сотрудничество, обещав собрать крупное войско.

В 1790 году турецкое командование планировало большое наступление на Северном Кавказе. Корпус Батал-паши, насчитывавший 30 000 воинов, должен был ударить с запада по Георгиевской крепости — одной из самых сильных русских позиций на Северном Кавказе, в то время как Шейх-Мансур готовился напасть с востока. Но сжать эти тиски туркам и Мансуру не довелось.

30 сентября 1790 года Батал-паша потерпел сокрушительное поражение на берегах Кубани. Турецкое войско разгромил отряд генерала Ивана Германа, десятикратно уступавший туркам в численности. Батал-паша был разбит так быстро, что даже не успел покинуть собственного лагеря, где и был пленен.

В память об этой невероятной победе на правом берегу реки Кубань в 1825 году была основана станица Баталпашинская. Уже в советские времена станица превратилась в город Баталпашинск, который в страшные 1930-е несколько раз менял свое название: в 1934 году — город Сулимов — по фамилии председателя Совнаркома РСФСР Даниила Сулимова, расстрелянного в 1937-м; в 1937 году — город Ежово-Черкесск — в честь наркома внутренних дел Николая Ежова, расстрелянного в 1940-м. После ареста Ежова, еще в 1939 году, его фамилию из названия города выбросили. С тех пор город именуется просто Черкесском.

Но вернемся к Мансуру. В 1791 году он оказался среди защитников турецкой Анапы. 22 июня русский генерал Иван Гудович пошел на штурм крепости. Через несколько часов ожесточенного боя все было кончено: над стенами Анапы взвился российский флаг, а Шейх-Мансур был пленен.

В отличие от турецких офицеров, отправленных домой, Мансура повезли в Санкт-Петербург. Екатерина II желала видеть «лжепророка», которого, по ее приказанию, водили у колоннады Большого Царскосельского дворца.

Затем Мансура заточили в каменный мешок Соловецкого монастыря. 13 апреля 1794 года он скончался. Место его погребения осталось безвестным.

Джавад-хан оказался упрямцем. На него не действовали страшные угрозы Павла Цицианова, отряды которого в декабре 1803 года осадили Гянджу — столицу одноименного ханства.

— Я возьму город, — говорил Цицианов Джавад-хану, — а тебя предам позорной смерти.

— Ты найдешь меня мертвым на стене, — отвечал русскому главнокомандующему азербайджанский хан.

Стены города были крепки, слабые места вовремя, перед приходом Цицианова, усилили. Осажденные отбили несколько приступов. И вот еще одна попытка. Впереди пошла егерская рота храброго капитана Петра Котляревского (впоследствии известного на весь Кавказ). Но атаку егерей воины Джавад-хана встретили прицельным огнем. Рота Котляревского попятилась назад, а сам командир остался на поле боя, раненый в ногу. Спасать любимца русской армии бросился молодой поручик граф Михаил Воронцов, только что прибывший на Кавказ. Поручик поднял капитана и поволок его на русские позиции под сильным ружейным огнем, ведшимся с крепостных стен. Помочь Воронцову решился рядовой Иван Богатырев, но тут же был убит метким выстрелом одного из защитников Гянджи. Воронцову повезло больше: он сумел вынести с поля боя Котляревского и остаться в живых.

Так война за Кавказ началась для будущего царского наместника в здешнем крае и светлейшего князя Михаила Семеновича Воронцова. Он оказался под началом Цицианова не случайно. Главнокомандующего в Грузии (так звучала должность Цицианова) связывали теплые и взаимовыгодные отношения с могущественным кланом Воронцовых. Начало XIX столетия стало временем торжества этой фамилии в петербургском обществе. Отец Михаила Воронцова Семен Романович долгие годы был российским посланником в Лондоне, где вырос и получил образование его сын (ставший самым известным российским англоманом). Еще более влиятельной фигурой являлся дядя — Александр Романович Воронцов — канцлер Российской империи в 1802–1805 годах. Цицианов был человеком придворной партии Воронцовых.

Прибыв из Лондона в Петербург, молодой Воронцов мог бы в свои девятнадцать стать генерал-майором, но вместо этого просит разрешения начать военную службу с нижних чинов. Просьба удовлетворена, и в конце 1801 года граф становится поручиком Лейб-гвардии Преображенского полка. Служба в столице — это бесконечные парады, смотры и прочие показательные выступления. Воронцову скучно. Он мечтает о настоящей армейской службе: походах, сражениях, наградах, славе. Россия в это время (1802–1803) не ведет войн в Европе, где делаются быстрые карьеры, а каждая победа оборачивается оглушительным триумфом. Россия воюет на Кавказе, но об этой войне в столице говорят мало и толком почти ничего не знают. Воронцова это не останавливает. В 1803 году он едет в Грузию, которая всего два года назад добровольно стала частью Российского государства.

Здесь он попадает в число офицеров ближнего круга главнокомандующего в Грузии Павла Дмитриевича Цицианова, с которым и отправляется под стены Гянджи. Правитель Гянджи Джавад-хан был большой проблемой для России. Он совершал набеги на Грузию — теперь уже российскую провинцию. К тому же Гянджа — это северные ворота Персии. Владение ею сулило большие преимущества в столкновении с войсками шаха, которое было неизбежно после вхождения Грузии в состав России.

Присоединение Грузии имело огромное политическое значение. Россия вырвала Закавказье из рук Турции и Ирана, привыкших делить его на двоих. С новыми владениями, расположенными по другую сторону Кавказского хребта, необходимо было иметь надежную связь, а значит — безопасные дороги, стабильную военно-почтовую коммуникацию. Всего этого как раз и не хватало. Между гор — через Дарьяльское ущелье и Крестовый перевал — петляла одна единственная Военно-грузинская дорога. Этот путь был очень опасен не только в силу естественных причин, но и тем, что путник постоянно рисковал нарваться на разбойников. Сделать дорогу безопасной можно было только контролируя все близлежащие земли, селения и людей, их населяющих. Невозможно полноценно владеть Закавказьем, не овладев Северным Кавказом. Так превращение Грузии в одну из российских провинций стало, как писал историк Яков Гордин, «спусковым механизмом Кавказской войны».

История русско-грузинских отношений начинается в эпоху раннего Средневековья. Несколько факторов способствовало знакомству и общению Руси с Грузией. Первый был связан с Византийской империей — важнейшим партнером и могущественным соседом русских и грузинских правителей. Обширное византийское культурное наследие, православная вера — все это было общим для двух народов. При этом в Грузии православие стало государственной религией уже в IV веке, много ранее крещения Руси князем Владимиром в 988 году.

Налаживанию русско-грузинских торговых отношений способствовало завоевание Русью Северного Причерноморья, часть территории которого вошла в состав Тмутараканского княжества. Показательно, что на территории Киевского государства археологи находили монеты, чеканенные в Тбилиси в IX–X веках.

В начале XII века предметом русско-грузинских дипломатических отношений становятся половцы. Для Руси они были опасным противником, угрозой, постоянно нависавшей над южными границами. Для Грузии этот народ мог стать дополнительной военной силой в борьбе с сельджуками за объединение страны. Интерес грузинского царя Давида IV Агмашенебели (Строителя, или Возобновителя) к половцам совпадал с намерением великого киевского князя Владимира Мономаха ослабить своего извечного противника. Результатом общих политических интересов стало переселение 40 тысяч половецких семей в Грузию. Русь на время забыла о степной угрозе, а Грузия одержала победу в Дидгорском сражении (1121).

Внук Владимира Мономаха, великий князь киевский Изяслав Мстиславович (1146–1154), женился на внучке Давида Строителя — дочери грузинского царя Деметре I (1125–1156). Этот брак имел политическую подоплеку. Изяслав отчаянно боролся за киевский престол со своим дядей Юрием Долгоруким, которого поддерживала Византия. Взяв себе в жены дочку царя Грузии, переживавшей эпоху расцвета, внук Мономаха подчеркивал свой высокий статус и международный авторитет.

Первым мужем великой грузинской царицы Тамары стал сын знаменитого русского князя Андрея Боголюбского — Юрий Андреевич (ум. около 1194). Приглашение Юрия Андреевича в качестве принца-консорта было вызвано острым политическим противостоянием в самой Грузии. Феодальные группировки боролись за влияние внутри страны. Царица Тамара рассчитывала на своего супруга как на опытного полководца, способного возглавить царское войско. Но брак оказался неудачным и продлился недолго (1185–1189). Юрий Андреевич был склонен к пьянству и грубости в обращении с придворными. Изгнанный в Константинополь, бывший супруг царицы Тамары даже попытался отобрать у нее грузинский престол, но потерпел поражение.

В XIII веке Русь и Грузия подверглись нашествию монголов, потеряли суверенитет и были подчинены наследникам Чингисхана. Русско-грузинские межгосударственные связи в этот период ослабевают, но не прерываются. Теперь местом эпизодического общения русских и грузинских правителей становится Орда, в которую они вынуждены регулярно отправляться за подтверждением своей власти. По сообщению итальянского миссионера и дипломата Плано Карпини, во время долгого ожидания ханской аудиенции русские князья и грузинские эриставы (от «эри» — народ и «тави» — голова) мрачно обсуждали незавидное положение своих стран.

В то время как формировалось централизованное Русское государство (вторая половина XV века), Грузия в окружении сильных и недружественных соседей (Иран, Турция) распалась на три отдельных царства — Имеретия, Картли и Кахетия. Восточная часть когда-то единого Грузинского царства — Кахетия — стала играть главную роль в возобновлении и развитии регулярных русско-грузинских дипломатических контактов. Во многом это объясняется тем, что она была географически наиболее близка к Руси. Путь из Кахетии через Дагестан в Астрахань стал в XVI веке дорогой, по которой грузинские дипломаты прибыли в Москву для заключения официального договора между двумя странами — Крестоцеловальной записи 1587 года.

В 1586–1587 годах царь всея Руси Федор Иванович и царь Кахетии Александр II обменялись посольствами. Итогом этих и предшествующих дипломатических контактов стало то, что 28 сентября 1587 года Александр II принес клятву верности русскому государю в соответствии с текстом Крестоцеловальной записи, составленной в Посольском приказе. Так нашла свое первое воплощение идея русского покровительства единоверной Грузии. Это знаковое событие по объективным обстоятельствам не имело масштабных последствий, но определило вектор развития отношений двух народов на столетия вперед.

Плодом долговременных связей двух стран стал Георгиевский трактат. Выдающийся царь Картли-Кахетии (Восточной Грузии) Ираклий II добровольно признал верховную власть российских самодержцев, гарантировавших целостность и неприкосновенность территории Грузии. В 1783 году Россия стала для Грузии стеной и оплотом против мусульманских держав (Турции и Ирана). Но в полной мере защитить Грузию не удалось. Противоречия с Англией и Францией в ближневосточной политике сковывали военную инициативу России, что привело к безнаказанному и разорительному для Грузии походу персидского шаха Ага Магомед-хана в 1795 году. Это была месть персов за союз грузин с русскими. Неспособность Георгиевского трактата стать надежной гарантией безопасности Грузии толкала ее правителей на более тесные связи с Россией. Итогом стало вхождение Грузии в состав Российской империи, оформленное Манифестом о присоединении Грузии 12 сентября 1801 года. В нем от имени российского императора Александра I было сказано: «Возбужденная надежда ваша на сей раз обманута не будет. Не для приращения сил, ни для корысти, ни для распространения пределов и так уже обширнейшей в свете империи приемлем Мы на себя бремя управления царства Грузинского. Единое достоинство, единая честь и человечество налагают на Нас священный долг, вняв молению страждущих, в отвращение их скорбей, учредить в Грузии правление, которое могло бы утвердить правосудие, личную и имущественную безопасность и дать каждому защиту закона».

Грузинское царство, выстоявшее и сохранившее независимость в борьбе с мусульманскими Турцией и Персией, было упразднено и превращено в губернию единоверной православной Россией.

Грузию теперь следовало защищать, а это было непросто. Кроме таких противников, как Турция и Персия, страну постоянно тревожили набеги лезгин Джаро-Белоканского вольного общества. Изменившиеся политические реалии мало интересовали джигитов, привыкших искать удачу на просторах Алазанской долины.

Цицианов, занятый осадой Гянджи, рассылал наполненные страшными угрозами письма всем, кого подозревал в совершении набегов на Восточную Грузию. Вот что он писал одному из аварских аристократов: «Вам известно, постель ли я люблю или боевое поле, где кровь льется реками, а головы валятся как яблоки. Следовательно, не слабой мухе, каков аварский хан, против непобедимого русского оружия брать гордый голос и думать устрашить меня, поседевшего под ружьем». Но горцы не боялись бумажных страшилок и продолжали свой набеговый промысел.

Из лагеря под Гянджой Цицианов отдал приказ о походе на Джаро-Белоканы. Во главе шеститысячного отряда был поставлен ветеран екатерининских войн генерал Василий Гуляков, приводивший лезгин к покорности год назад и знакомый с театром военных действий. Цицианов отправил к Гулякову нескольких офицеров, в том числе Воронцова. Граф-поручик был встречен новым командиром радушно, по-отечески. Воронцову доверили одну из рот Кабардинского полка.

1 января 1804 года отряд Гулякова разгромил крупное войско горцев. Русский генерал преследовал отступавших лезгин, которые, казалось, потеряли всякую способность к организованному отпору. Увлекшись, Гуляков сам не заметил, как превратился из охотника в жертву. С храбрым и талантливым генералом случилось примерно то же, что произошло с непобедимым Надир-шахом. Возглавляемый им отряд вступил в Закатальское ущелье. С обеих сторон над русскими солдатами и офицерами нависали горы, покрытые густым лесом. В нем укрылись горцы, ожидавшие сигнала к началу атаки. Русские солдаты и офицеры двигались по ущелью растянутым боевым порядком. Впереди шли грузинские ополченцы, сражавшиеся под флагом новой родины, за ними — сам Гуляков с ротой егерей и одним орудием, далее — Кабардинский полк, а замыкал колонну 15-й егерский полк. Несмотря на одержанные победы, солдаты гуляковского отряда чувствовали себя в теснине Закатальского ущелья жутковато. Природа Кавказа радикально отличалась от привычных русскому широких просторов, открытых насколько хватит глаза.

Грянули выстрелы. Горцы — меткие стрелки. Одним из первых был убит Гуляков. Грузинский авангард оказался быстро смят бросившимися в рукопашную горцами. Отступавшие опрокидывали ряды спешащих на помощь егерей, а затем и солдат Кабардинского полка. На узкой горной тропе началась настоящая давка, некоторые упали в глубокий овраг. Среди них оказался и поручик Воронцов. От смерти при падении его спасло лишь то, что он приземлился на тела других солдат, упавших в яр несколькими мгновениями ранее. Ему и другим офицерам удалось выбраться из злополучной расселины и встать в строй. В страшной неразберихе командование принимает генерал Дмитрий Орбелиани, который, собрав отряд воедино, дает приказ отходить. «Бог знает, как мы оттуда вышли; никто из нас не думал пережить этот день», — напишет Воронцов Цицианову.

15 ноября 1845 года в Закатальской крепости открыли памятник генералу Василию Семеновичу Гулякову. Кавказский наместник Михаил Семенович Воронцов приехал из Тифлиса, чтобы почтить память погибшего сорок лет назад командира. В этот день Воронцов, обводя взором невысокий чугунный пилон, отлитый по проекту Александра Брюллова (старшего брата Карла Брюллова — автора знаменитой картины «Последний день Помпеи»), наверняка вспомнил бой в Закатальском ущелье, погибших товарищей и овраг, едва не ставший его могилой.

Джавад-хан сдержал слово. Его нашли мертвым на стенах Гянджи, которая пала 3 января 1804 года. В Тифлисе победоносного Цицианова ожидали посланники имеретинского царя Соломона II.

Имеретинское царство объединяло земли Западной Грузии. Его появление относится к XV веку, когда единая Грузия (Сакартвело) распалась на несколько отдельных царств и княжеств. Если столицей Восточной Грузии (Картли-Кахетии) был Тбилиси, то царский престол правителей Имеретии находился в Кутаиси — городе на берегу реки Риони, в древности известной под названием Фазис. По этой реке в Колхидское царство за Золотым руном прибыли Ясон и другие аргонавты.

Царь Имеретии не зря носил имя Соломон. После присоединения к России Восточной Грузии, а также соседнего Мингрельского княжества (1803) судьба его царства была решена. А значит, оставалось только выторговать наиболее выгодные условия, на которых Имеретия пополнит число кавказских провинций империи Романовых.

Положение Соломона II осложнялось тем, что на Имеретию претендовал не только российский император, но и турецкий султан. Безоглядно принять российское подданство было невозможно. Грузины хорошо помнили, что заключение Георгиевского трактата в 1783 году не уберегло Тбилиси от страшного разгрома полчищами персидского шаха Ага-Мухаммед-хана. Соломон не мог быть уверен, что эта трагическая история не повторится.

Турецкая угроза была вполне осязаемой. Сераскир (главнокомандующий) Хаджи-Юсуф-паша умел составлять письма с угрозами не хуже Цицианова: «…если вы не исполните волю нашу, тогда лишитесь вашего царства и подковами лошадей избито будет все владение твое. Вы теперь должны повиновение ваше сопрягать с волею нашею, ибо мы желаем добра вам». Турки требовали выступить против России с оружием в руках, а взамен обещали: «получите от высокого двора нашего все что желать будете, останетесь всегда царем и потомки ваши без малейших обид». В словах этих прозрачный намек на незавидную судьбу восточногрузинской царской династии, выбравшей Россию и лишившейся престола.

Соломон затягивал переговоры о вступлении в российское подданство, водил вокруг пальца турок, изворачивался как мог. Через своего посланца в Петербурге он просил личного покровительства Александра I. Стамбульский же посланник имеретинского царя уверял султана в искренней верности своего господина.

Важным условием в переговорах с российской стороной было сохранение за Имеретией Лечгумской области — небольшой территории, недавно отнятой Соломоном у мингрельских князей Дадиани. Принять такое требование Цицианов и другие вершители российской политики на Кавказе не могли. Дело в том, что Мингрелия приняла российский суверенитет еще в 1803 году. Россия взяла на себя обязанность защищать права новых подданных. В «Просительных пунктах» Георгия Дадиани, оформивших вхождение Мингрелии в состав державы Романовых, утверждалось, что «…силою высокославного оружия Его Императорского Величества, всемилостивейшего моего государя и повелителя, ограждены будут мои владения, яко во всероссийском подданстве находящиеся…». В преамбуле этого документа Георгий Дадиани именовал себя в том числе «законным владетелем лечгумским». Признать Лечгум за Соломоном значило уронить авторитет имперской власти.

Увещевать изворотливого Соломона отправили Воронцова. Цицианов писал императору о гвардейском поручике и его предстоящей миссии: «Твердость сего молодого офицера, исполненного благородных чувствований и неустрашимости беспримерной, рвение к службе Вашего Императорского Величества и желание отличиться оным удостоверяют меня, что поездка его будет небезуспешна».

Вполне возможно, Цицианов рассчитывал на успех дипломатической миссии Воронцова. Ведь посылал он не кого-нибудь, а племянника российского канцлера! Вспомним и то, что Воронцов — сын искусного дипломата, а многие таланты наследуются. Но, скорее всего, главнокомандующий не хотел больше подвергать риску отпрыска своих могущественных покровителей. Родственники графа были наслышаны об обстоятельствах сражения в Закатальском ущелье и о том, как их обожаемый Миша сумел избежать страшной гибели. Нет, они не просили Цицианова попридержать рвущегося в бой молодого офицера, но иногда слова не нужны. Павел Дмитриевич все прекрасно понимал. Переговоры с Соломоном — задача ответственная и вместе с тем относительно безопасная.

Царь Имеретии не торопился дать аудиенцию посланнику Цицианова. Воронцов остановился в Гори, где и ожидал встречи. По его письмам видно, что во взглядах на местных правителей и их владения он находился под сильным влиянием Цицианова. Воронцов писал друзьям: «В Гори живем мы уже теперь дней десять, и продолжение пребывания нашего зависит от воли его величества царя Имеретинского: ежели он умен, то отпустит нас скоро в какой-нибудь другой край; а ежели хочет драться, то мы не прочь, и попробуем, чья возьмет. На днях сие будет решено. Кажется, что дело обойдется без драки; да и как можно такому дрянному царству бороться с Россией? Воробьям с орлами не воевать». В этих словах гораздо больше офицерского задора, чем осмотрительности дипломата.

Наконец, 20 марта 1804 года аудиенция состоялась. Подробности переговоров неизвестны, но Воронцов, так или иначе, был вынужден уехать ни с чем. На его предложение подписать бумаги, подготовленные Цициановым, Соломон ответил твердым отказом. Царь желал присягнуть российскому самодержцу, не подписывая присланных ему бумаг. Несомненно, это был серьезный удар по самолюбию честолюбивого графа. Его дипломатическая миссия провалилась, толком не начавшись.

Цицианов взял переговоры со строптивым Соломоном в свои руки. Но и главнокомандующий не смог преуспеть в этом деле. Свидание с царем в местечке Элазнаури, что на границе Имеретии, результата не имело. Соломон продолжал настаивать на оставлении у себя Лечгума. Цицианов прервал переговоры, отписав в Петербург: «С сожалением вижу себя в необходимости иметь с ним уже другого рода свидание, то есть на ратном поле с шпагою в руках».

На следующий же день российские войска начали занимать имеретинские селения. Соломон не располагал силами, способными хоть как-то сдержать продвижение русских полков. Сопротивление стало бы бессмысленной бойней. Имеретинский царь согласился на российские условия и с тяжелым сердцем подписал бумаги («Просительные пункты»), по которым обязывался «всех пленных, взятых из владения князя Дадиани, возвратить, так как и крепости, взятые в Одишской и Лечгумской провинциях с их округами, очистить и никогда не претендовать на них, — одним словом, ни мне, ни преемникам моим до владения князя Дадиани никогда притязания не чинить».

Соломон II оказался последним грузинским царем. Гордость, порожденная древностью и славой династии Багратионов, которые правили Грузией с XI века, то есть за шесть веков до воцарения Романовых, не позволила ему довольствоваться ролью политического статиста. В 1809–1810 годах он возглавлял антироссийские восстания, но всякий раз терпел поражение. Соломон бежал в Турцию, где вынашивал планы продолжить борьбу за независимую и единую Грузию. Он пытался даже вступить в переговоры с Наполеоном, но все усилия оказались тщетными. Последний грузинский царь умер 7 февраля 1815 года в Трапезунде (современный Трабзон).

Цицианов присоединял к России Закавказье. Следующей после Имеретии целью главнокомандующего стало Эриванское ханство, находившееся на территории исторической Восточной Армении (Эривань — современный Ереван). В течение XVII–XVIII веков сюда переселялись мусульмане из Западной и Средней Азии, а численность армянского христианского населения, напротив, сокращалась. После смерти Надир-шаха в 1747 году это владение откололось от Персии.

На протяжении нескольких месяцев Цицианов безрезультатно вел переговоры с Мухаммед-ханом Эриванским о вступлении в российское подданство. Нерешительность правителя Эривани была сродни двойной игре царя Имеретии. Как и Соломон II, Мухаммед-хан пытался сохранить независимость, находясь между двух могущественных держав. Только в его случае вторым «большим братом» была Персия. Бесконечно балансировать в этом положении было невозможно. Тем более что Цицианов не отличался доверчивостью и терпением. В письме к министру иностранных дел Адаму Чарторыйскому главнокомандующий предельно откровенно заявлял о своих намерениях: «Со всем тем удостоверительно почти могу сказать, что ни на какие обещания персидских ханов полагаться невозможно, уверен будучи, что кроме страха, приближением отряда произвести имеющегося, никакие убеждения подействовать не могут». Это послание датировано 29 мая 1804 года, а спустя десять дней (8 июня) Цицианов отправил свои войска на «приближение» к Эривани.

Фетх Али-шах послал на помощь Эриванскому хану крупное войско, которым командовал его сын и наследник престола (шахзаде) Аббас-мирза — последовательный «западник», стремившийся реформировать персидскую армию на европейский манер. Он был известен храбростью и честолюбием, но, к своему несчастью, не имел полководческого дарования. Его попытки преградить путь Цицианову провалились, однако, подойдя к Эривани, русские войска оказались в трудном положении. Воронцов, находившийся в свите главнокомандующего в качестве офицера для особых поручений, писал друзьям в Петербург, что гарнизон крепости составлял 6 тысяч воинов, готовых сражаться не менее упорно, чем отчаянные защитники Гянджи, а неподалеку находился Аббас-мирза с 45 тысячами персов, не перестававших тревожить русские позиции.

Вскоре в персидский лагерь прибыл сам Фетх Али-шах. Присутствие повелителя добавило его войскам смелости и решимости. Столкновения стали ежедневными, но все они заканчивались успехом солдат Цицианова. В боях за предместье Эривани Воронцов проявил храбрость, за что был удостоен ордена Святого Георгия 4-й степени.

Однако более опасным противником стали недостаток провианта и болезни, которые вынудили Цицианова снять осаду Эривани, так и не взяв города. Вот как Воронцов описал причины и ход отступления: «…когда уже совершенно не стало ни хлеба, ни способов к доставлению оного, мы по сей причине принуждены были снять блокаду, персияне не смели почти беспокоить наше отступление, хотя оно было и труднейшее. Обозу весьма много, а лошадей почти не было: всех драгунских и казачьих отдали под артиллерию и под полки, и со всем тем больше везли на руках. К сему прибавить надо страшное число больных, так что в ином полку третьей части не было на лицо, а офицеров еще меньше здоровых, по препорции, нежели солдат».

Цицианов вел своих солдат по безводным степям. Люди страдали от жажды, особенно тяжело приходилось раненым и больным. Однажды прямо в тылу русских войск запылала сухая трава. Сильный ветер гнал пламя к обозу — зарядным и патронным ящикам. Остаться без боеприпасов в окружении превосходящих сил противника — значило обречь себя на верную смерть или тягостный плен. Рядовые и офицеры вместе бросились тушить огонь плащами и мешками. Среди пожарников поневоле был и поручик Воронцов. В этот момент персы пошли в яростную атаку. «Тут было очень жутко, — писал Воронцов об этом эпизоде. — Однако, хотя и с большим трудом, успели, наконец, огонь потушить, а персиан отбить штыками».

Как многие другие офицеры, участвовавшие в эриванской экспедиции, Воронцов подхватил лихорадку. В Тифлисе граф оказался в руках врачей. Канцлер Александр Романович серьезно обеспокоился состоянием племянника и стал уговаривать его вернуться в Петербург. Но не только лихорадка мешала Воронцову оставить Кавказ. Осенью 1804 года Военно-грузинская дорога была перекрыта осетинами, не желавшими безоговорочно покоряться российской власти. Блокада единственной транскавказской магистрали могла привести к самым серьезным последствиям. Корпус Цицианова мог остаться без подкрепления и снаряжения. А ведь Фетх Али-шах своими активными действиями показывал, что готов продолжить противостояние. Трудно было предсказать и поведение османов, помнивших поражения XVIII века и выжидавших подходящего времени для реванша. Все это заставило уже далеко немолодого Цицианова, едва стряхнув пыль предместий Эривани, отправиться в Осетию.

Воронцов остался болеть в Тифлисе. Ему регулярно приходили письма от главнокомандующего, в которых тот не только рассказывал об осетинском походе, но и обеспокоенно интересовался здоровьем Воронцова. Граф несколько раз порывался присоединиться к товарищам в Осетии, но командующий ему запрещал. Некоторые письма Цицианова содержали удивительные истории. Осетины переодели труп одного из русских солдат в офицерский мундир и возили по селениям, уверяя соотечественников, что это не кто иной, как сам Цицианов.

Воронцов покинул Кавказ в феврале 1805 года. Друзьям он писал, что хотел бы остаться под началом Цицианова: «Я так был во всем счастлив в том краю, что всегда буду помнить об оном с крайним удовольствием и охотно опять поеду, когда случай и обстоятельства позволят». Михаил Семенович Воронцов вернется на Кавказ спустя сорок лет. Он станет первым кавказским наместником в самый тяжелый для России период Кавказской войны.

Год спустя после отъезда Воронцова войска под командованием Цицианова стояли под стенами Баку. Русский главнокомандующий ждал депутацию Бакинского хана с ключами от города. Она прибыла вовремя, привезя ключи, но посланники передали Цицианову просьбу хана Гуссейна, желавшего личной встречи для торжественного вручения ключей. Цицианов согласился. Сев на коня и не взяв с собой даже малого эскорта, генерал отправился к назначенному месту. Гуссейн учтиво встретил Цицианова и с полагавшимся победителю почтением протянул ключи от Баку. Павел Дмитриевич с удовольствием принял заслуженный трофей. Выстрел. Стрелял человек хана. Стрелял в упор, наверняка. К раненому Цицианову подбежали еще несколько людей Гуссейн-хана. Саблями они добили ненавистного им генерала, а затем обезглавили тело. Голову Цицианова Гуссейн отправит Фетх Али-шаху.

Кавказская война разгоралась, унося жизни, ломая судьбы.

Убийство Цицианова

Российскому императору Николаю I Кавказская война досталась по наследству. Как и всяким наследством, ею полагалось управлять. Управлять войной для императора значило только одно — побеждать. На протяжении всего своего тридцатилетнего царствования Николай пытался закончить войну победой. Но так и не смог: не успел.

К началу его царствования (1825) делами Кавказа уже девять лет занимался генерал Алексей Ермолов — герой Отечественной войны 1812 года, один из самых талантливых русских военачальников XIX столетия. Ермолов восхищался Павлом Цициановым и его военно-политическими методами «умиротворения» Кавказа. «Со времени кончины славного князя Цицианова, который всем может быть образцом и которому не было там не только равных, ниже подобных, предместники мои оставили мне много труда», — писал Ермолов своему другу Михаилу Воронцову в 1816 году.

Как и Цицианов, Ермолов проводил жесткий курс в отношении местных элит. Пытаясь покорить Кавказ, генерал испробовал множество способов. Военные экспедиции, разорявшие селения и уничтожавшие хозяйства горцев, были обычным явлением. В Петербург Ермолов регулярно сообщал о новых победах русского оружия и бедах, обрушившихся на восставших: «Многих доселе непокорствующих истребил я селения и все запасы хлеба, и долго в памяти их останется наказание за гнусную измену и мятеж».

Ермолов стал первым российским управленцем, практиковавшим массовые депортации коренного населения как механизм военно-административного контроля. Из его письма к Воронцову: «В 1822 году целое население Кабарды сведено с гор и поселено на плоскости. У самого подножия гор устроена цепь крепостей, пресекающих все арбеные дороги». В последующие годы российские имперские власти не раз прибегали к этому методу. Но самыми масштабными стали советские депортации (1943–1944). Тогда из родных мест в Среднюю Азию выселили чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев. Жертвами сталинских депортаций стали более полумиллиона человек.

Совсем в духе современных политических баталий Ермолов практиковал экономические санкции. Он искусственно завышал цену на соль — один из важнейших продуктов в хозяйстве горца. Соль — природный консервант, необходимый элемент в рационе овец и лошадей. Соляные озера, которые обеспечивали едва ли не весь Кавказ, находились на территории Тарковского шамхальства. А шамхалы к началу XIX века стали верными союзниками России, имели генеральские чины русской армии, получали денежное довольствие. Дорогая соль разоряла горца. Кабардинские князья не раз обращались к Ермолову с просьбой снизить цены, но генерал был неумолим: «Цену соли уменьшить не могу».

Несмотря на разнообразие репрессивных мер, Кавказ по-прежнему оставался «горячей точкой» империи. Более того, к 1825 году стало понятно, что ожидать «замирения» горцев в ближайшее время бессмысленно. В горах Чечни и Дагестана начиналась исламская революция, которую историки чаще всего именуют мюридским движением. Мюридами (от арабского «мюрид» — последователь) именуют людей, избравших тарикат — путь к постижению истины. «Основные правила тариката преследуют задачу целиком подчинить волю ученика-мюрида воле его учителя-мюршида (шейха), — писал историк Николай Покровский. — Первым из этих правил является тщательное соблюдение всех требований религии». Мюриды стремятся к повсеместному утверждению шариата («прямого, правильного пути»), а неверным-гяурам объявляют священную войну — газават.

Упавшее знамя Шейха-Мансура спустя тридцать пять лет подхватил другой влиятельный чеченец — Бейбулат Таймиев. Он объявил муллу Магому из аула Майртуп имамом — вождем священной войны, но руководил действиями горцев самостоятельно. Восстание вскоре перекинулось на Дагестан, а затем и Кабарду. Чеченцы совместно с кумыками смогли взять Амир-Аджи-Юрт — одну из крепостей Кавказской линии. Это произвело большое впечатление. Никогда прежде горцам не удавалось взять русское укрепление. Далее на их пути встал Герзель-Аул — еще один ермоловский форт. Бейбулат едва не взял и эту цитадель, но генералы Николай Греков и Дмитрий Лисаневич внезапно подоспели на выручку осажденным и рассеяли горцев. Поражение Бейбулата могло прекратить восстание, но случилась кровавая трагедия.

Лисаневич повелел доставить в Герзель-Аул чеченских и кумыкских старшин, которых подозревали в связях с восставшими. Лисаневич желал узнать зачинщиков и главных пособников и подвергнуть их суровой каре. Греков, напротив, уверял разошедшегося Лисаневича, что делать этого не стоит: время не самое подходящее. Но старший по званию Лисаневич настоял на своем. Встретив группу горцев, одетых в простые рубахи, Лисаневич, сверкая мундиром со множеством наград, начал кричать. Генерал упивался властью, ему не нужны были объяснения или оправдания. Только смирение, только виновато опущенные глаза. Он не хотел понять, что перед ним не кучка деревенских оборванцев, а люди больше всего на свете дорожащие своей честью, свободой и добрым именем. Распекая седовласого горца, Лисаневич едва не ударил его. Это был предел. Горец проворно выхватил кинжал и смертельно ранил Лисаневича, а затем убил наповал стоявшего рядом Грекова. Уже сраженный Лисаневич успел прохрипеть солдатам: «Коли!» Видя смерть своих генералов, они бросились на горцев с ожесточением и подняли всех на штыки. О мире в Чечне и Дагестане пришлось забыть. Горцы, уже, казалось, сломленные поражением под Герзель-Аулом, теперь пылали огнем мщения за смерть своих людей.

В одном из писем Ермолов подвел печальный итог своего управления Кавказом: «Иду к чеченцам, всюду бунт, все под ружьем и давно на меня готовятся кинжалы». «Всюду бунт» — это приговор собственной политике.

Но решающими для Ермолова стали события не в Чечне, а в Петербурге. 14 декабря 1825 года — мятеж реформаторов на Сенатской площади. Великий князь Николай Павлович (тогда еще не император Николай I) имел сведения о связях Ермолова с декабристами. Член Северного общества подпоручик Яков Ростовцев (впоследствии один из архитекторов Великих реформ Александра II) выдал намерения Никиты Муравьева, Николая Тургенева, Кондратия Рылеева и других своих товарищей, жаждавших перемен. Николай Павлович прочитал сообщение Ростовцева, где были и такие строки: «Государственный совет, Сенат и, может быть, гвардия будут за вас: военные поселения и Отдельный Кавказский корпус решительно будут против».

Накануне 14 декабря Николай пишет одному из своих любимцев начальнику Главного штаба генералу Ивану Дибичу, который тогда находился в Таганроге: «Послезавтра поутру я или государь, или — без дыхания. Но что будет в России? Что будет в армии? Я вам послезавтра, если жив буду, пришлю — сам еще не знаю, кого — с уведомлением, как все сошло; вы тоже не оставьте уведомить меня о всем, что вокруг вас происходить будет, особливо у Ермолова… я, виноват, ему менее всего верю».

На Сенатскую площадь, вопреки словам Ростовцева, пришли гвардейские полки, а Кавказский корпус остался без движения. Никаких доказательств политической связи Ермолова с декабристами не обнаружилось, но император не доверял генералу и решил не оставлять его во главе большой армии.

Николай тщательно подбирал людей на важные должности. Поставить лучших, больше всего подходящих, — значит обеспечить государству порядок и развитие. В карамзинской «Записке о древней и новой России» рукой государя подчеркнуты слова: «Полководцы, министры, законодатели не родятся в такое, или такое царствование, но единственно избираются… Чтобы избрать, надобно угадать; угадывают же людей только великие люди…»

У Ермолова в Петербурге было множество недоброжелателей, распускавших о нем абсурдные слухи. Так, говорили о его ужасной лености, что он обычно пьян уже с полудня, а в остальное время до следующей попойки беспробудно спит. Болтали о якобы фантастических злоупотреблениях, допущенных главнокомандующим. Предрекали его скорый арест, надевали на него кандалы, отправляли в ссылку и даже на каторгу, заточали в тюрьму, хоронили в неизвестной могиле.

Недоверие императора, злословие столичных франтов, ослабевшее здоровье, неудачи — все это подавляло Алексея Петровича, об уверенной и победной поступи которого Александр Пушкин писал: «Смирись, Кавказ: идет Ермолов!» В письмах Ермолова появились жалобные нотки, совершенно не свойственные ему ранее: «Положим, что неприятелей число у нас равное; но возможно ли допустить равное число доброжелательствующих? — писал Ермолов Воронцову. — На твоей стороне преимущества происхождения, имени, ознаменованного важными заслугами предков, средств, доставляющих связи и способы утверждать их, и даже множество приверженцев. Мне отказаны все сии выгоды!!!»

19 июля 1826 года началась очередная Русско-персидская война. Ермолов просил царя о подкреплении. Если удерживать подобие порядка на Кавказе он еще мог, то успешно воевать против персидской армии сил явно недоставало. Николай I прислал свежие войска, но вместе с ними и нового командира — Ивана Паскевича.

Поводом к такому решению стало крайне неудачное начало военных действий. Персидские войска под водительством Аббас-Мирзы многократно превосходили русский контингент в приграничной полосе. Быстро выдвинуть резервы к границе было затруднительно. Некоторые отряды остались без прикрытия в очень опасном положении. Три роты 41-го егерского полка не успели вовремя отступить перед лицом наступавших персов и были окружены. Помощи ждать было неоткуда, командир принял решение сдаться.

Пленение егерей разозлило императора. С заметным раздражением он отчитывал Ермолова: «Русских превосходством сил одолевали, истребляли, но в плен не брали». Горький упрек. Этим же письмом Николай I уведомлял, что направляет на войну против персов Паскевича: «Назначив его командующим под вами войсками, дал я вам отличнейшего сотрудника, который выполнит всегда все, ему делаемые, поручения с должным усердием и понятливостью. Я желаю, чтоб он, с вашего разрешения, сообщал мне все, что от вас поручено ему будет мне давать знать, что я прошу делать как наичаще». Да, формально Паскевич подчинялся Ермолову, но действующей армией теперь командовал он, а кроме того, любимец царя мог прямо сообщать ему обо всех приказаниях Ермолова с соответствующими комментариями.

Как Паскевич стал любимцем императора? Он служил в гвардии, был близок к царской семье, а в 1821 году возглавил Первую гвардейскую пехотную дивизию, в которой бригадным командиром был великий князь Николай Павлович, четыре года спустя ставший Николаем I. За время совместной службы Паскевич и Николай Павлович сблизились. Вот как великий князь начинал одно из своих писем к непосредственному начальнику: «Милостивый государь мой Иван Федорович! Поставив себе долгом иметь к вам всегда полную откровенность во всем, не только как к начальнику моему, но и как к человеку, коего дружбой и советами я умею ценить…» Паскевича будущий российский император привык называть «отцом-командиром».

Паскевич прибыл на Кавказ не только командовать армией, но и в качестве ревизора. Это видно из его писем Николаю I: «Генерал Ермолов не дал мне еще до сего времени никакого объяснения на записки мои по гражданской части, но я не могу по ныне переменить прежнего мнения, что есть упущения довольно значительные, но что доносы о злодействах и преступлениях, основанные только на слухах, ничем не доказанные и весьма часто даже по совершенному недостатку причин к злодейскому поступку невероятные, никакой веры не заслуживают». Паскевич вынужден был признать, что столичные небылицы о Ермолове — вздор. Но легче от этого Алексею Петровичу если и было, то самую малость. Он понимал, что Паскевич приставлен к нему соглядатаем, что отставка лишь дело времени. В письме к одному из немногих верных друзей затравленный Ермолов напишет: «Жизнь моя похожа на казнь…»

Ермолов не боролся за свое место. Не боролся так, как мог бы это делать. Возможно, он считал, что сопротивление бессмысленно. А Паскевич тем временем продолжал писать в Петербург царю. Ермолов не скрывал, что образцом для него был Цицианов. Паскевич сумел и это обыграть в свою пользу: «Честолюбие здешних начальников дорого стоит России: честолюбие Цицианова, который с большими способностями, победами и ухищрениями приобрел под покровительство России четыре провинции, — стоило России 10-летней войны; честолюбие нынешнего начальника произвело новую войну…»

Чувствуя, что его обложили отовсюду, Ермолов сдался. 3 марта 1827 года он отправил письмо государю, которым просил отставки. 27 марта отставка была оформлена императорским указом. Николай I писал Ермолову: «По обстоятельствам настоящих дел в Грузии, признав нужным дать войскам, там находящимся, особого Главного начальника, повелеваю Вам возвратиться в Россию и оставаться в своих деревнях впредь до моего повеления».

Ермолов в отставке

Ермолов пробыл в Тифлисе частным лицом еще два месяца. Он прощался с городом, с Кавказом. Новое начальство его не замечало и не скрывало пренебрежения. Ему даже не дали конвоя, который полагался всем офицерам, покидавшим неспокойную южную окраину империи.

После Кавказа Ермолов больше никогда не командовал войсками. Император не нуждался в нем. Ермолову оставалось вспоминать, писать друзьям и скучать. Об этом лучше всего сказано Юрием Тыняновым в романе «Смерть Вазир-Мухтара»: «Так умирал Ермолов, законсервированный Николаем в банку полководец двадцатых годов».

5 октября 1827 года Паскевич взял Эривань — ту самую, от которой отступил Цицианов — ермоловский кумир.

ИНТЕРЕСНО САМОМУ

Николай I был истинным самодержцем. Он пытался самостоятельно вникнуть во все важные политические процессы, решить государственные задачи, контролировать министров и наставлять военных. Этим Николай Павлович напоминал Петра Великого, который верил в силу указов, предписаний, регламентов, производимых им в невероятном количестве и на все случаи жизни.

Делами Кавказа Николай I стремился также управлять лично. Сменив Ермолова на Паскевича, император надеялся на быстрый успех. И действительно, «отец-командир» побеждал. Паскевич разбил персов, следом за ними разгромил турок, взяв Карс, Ахалцихе, Ахалкалаки, Ардаган, Поти и Баязет. Успех сопутствовал Паскевичу и в действиях против горцев. Государев любимец был осыпан наградами, возведен в графское достоинство, произведен в генерал-фельдмаршалы. «Из официальных бумаг вы увидите все мое удовольствие, — писал Николай I своему генералу, — но мне желательно, чтоб мой старый командир знал, что я им сердечно доволен и вечно благодарен буду за то, что поддержал честь русского имени и исполнил мою волю. Спасибо, любезный Иван Федорович; спасибо от всей души».

Новые и быстрые победы Паскевича создавали у Николая I иллюзию скорого и неминуемого успеха. Император ожидал «окончательного покорения горцев» в ближайший год, самое большее два. При этом сам Паскевич, побеждавший всюду и везде, был далек от таких радужных мыслей. Фельдмаршал полагал, что сделать горцев «мирными и полезными подданными» будет трудно: «Предрассудки, нрав необузданный, различие веры, дикая привязанность к независимости и давнишняя вражда с Россией, конечно, позволят достигнуть сей цели не иначе, как постепенно, мало-помалу…»

Одержанные Паскевичем победы не конвертировались в полное «умиротворение края». Они не превратили Кавказ в продолжение внутренних губерний России. Возможно, дальновидный «отец-командир» почувствовал это. В декабре 1830 года Паскевич заболел. Иван Федорович жаловался на беспрерывные и изнурительные походы, которые оставили его без сил, отмечал пагубность местного климата для его организма, ослабленного тяжелыми трудами. Весной 1831 года Паскевич покинул Тифлис. Его ждала мятежная Польша, новые победы и награды.

Довершать дело Паскевича отправили опытного генерала — барона Григория Розена. Николай I был уверен, что осталось только кончить начатое «отцом-командиром». Поэтому действия Розена были определены инструкциями, составленными Паскевичем. Император требовал, чтобы новый командующий придерживался намеченных планов и не своевольничал. Но ситуация менялась столь стремительно, что писанные Паскевичем правила превратились в комплект благих пожеланий. Поставленный в незавидное положение исполнителя чужих замыслов, Розен, человек способный и опытный, мучился осознанием того, сколь незначительна его роль. Но по природе мягкий и незлобивый, барон смирился с уготованной ему участью.

Николаю I от Розена нужно было не просто смирение, а новые победы, которые позволили бы закончить разорительную Кавказскую войну. Ежегодно она стоила российской казне 10–15 миллионов рублей — пятую часть всех расходов на армию. В 1850-х годах цена войны увеличилась до невероятной величины. Шестая часть всего бюджета Российской империи тратилась на войну с горцами. Однако даже таких значительных средств недоставало. «Кавказские» главнокомандующие часто просили выделить дополнительные силы и средства. Просил и Розен — безуспешно. Весной 1834 года военный министр граф Александр Чернышев сообщал барону в ответ на его просьбу о солдатах и деньгах, что ни того, ни другого Розен не получит, «без крайнего обременения государственного казначейства, несущего уже чрезвычайные расходы и пожертвования на вспоможения обширной части государства, в минувшем году неурожаем постигнутой… содержание в оном (на Кавказе. — А. У.) слишком значительного числа войск, по всеобщему неурожаю, ныне невозможно, да и на будущее время, по малонаселенности края и затруднительности сообщений, было бы сопряжено с большими неудобствами и расходами чрезвычайными».

Петербург ждал от Розена известий о громких победах, а не занудных и неисполнимых просьб о кредите из дырявого бюджета. Но не дождался. Напротив, появились признаки ухудшения обстановки. У горцев, сплотившихся вокруг идей мюридизма, появились популярные, а главное, талантливые лидеры. «Шамиль, племянник Кази-Муллы, главнейший из сообщников сего изувера и последователя его Гамзат-бека, приобревший в горах своим фанатизмом и ненавистью к русским всеобщее уважение, после разсеяния мятежных скопищ Гамзата, скрывался в горах, — писал Розен Чернышеву в июне 1835 года. — Когда же страх, наведенный в конце прошлого 1834 года на умы дагестанцев нашим оружием, несколько разсеялся, Шамиль показался среди койсубулинцев, и начал, сперва тайно, а потом явно распространять между жителями Нагорного Дагестана зловредное учение предшествовавших ему мятежников, убеждая к тому и разсеявшихся по разным местам Дагестана мюридов. Невежественные поборники исламизма, признав своим главою Шамиля, ревностно принялись за распространение шариата». Из этой пространной цитаты становится понятно, что с двумя вождями горского сопротивления Гази-Мухаммадом (Кази-Мулла в русскоязычных документах того времени) и Гамзат-беком Розену удалось справиться: имамы были убиты, но их место занял третий имам — Шамиль, поведший борьбу с удвоенной энергией. Война грозила затянуться. Император нервничал.

Отсутствие военных побед дополнялось сведениями о бардаке в гражданском управлении. III отделение канцелярии Николая I (политическая полиция российского государства) регулярно получало сообщения о многочисленных злоупотреблениях и пороках тифлисской администрации. «Несправедливо жаловаться на свойства характера главного начальника барона Розена, он добродушен и снисходителен; доступчивостию и правдивостью в начале привлекал всех, но когда общие желания к устроению не совершились, тогда изменилось расположение, — докладывал тайный полицейский осведомитель в столицу. — По слабости или по несчастию, оказывает излишнюю доверенность некоторым недостойным; выборы его часто ошибочны. Хотя барон старается обнять обстоятельства, хотя недостатки и упущения ему известны, но по нерешимости затрудняется, и не предпринимает полезного, опасаясь, чтобы переменою или исправлением не нанести вреда. От сих разнообразных причин рождается в общем мнении жителей невыгодные понятия, сопряженные с неудовольствием и расстройством».

Разумеется, подобные бумаги попадали и на стол императора, который всегда принимал живейшее участие в «кавказских» делах. В 1837 году монаршее терпение лопнуло. Николай I засобирался на Кавказ.

В ПУТЬ

Адольф Берже, один из отцов-основателей отечественного исторического кавказоведения, сравнил поездку Николая I на Кавказ с Персидским походом Петра I. Довольно точное сравнение. Николай Павлович отправился на Кавказ отнюдь не для того, чтобы попробовать на вкус минеральные воды Пятигорска. Царь чувствовал назревший кризис и хотел разрешить его в свою пользу. Возможно, он понимал: если не закончить войну прямо сейчас (в 1837 году), она может продолжаться бесконечно.

Николай I тщательно готовился к вояжу. Розен и его генералы получили приказ усилить давление на горцев. В 1836–1837 годах Отдельный Кавказский корпус «утюжил» горную поверхность Чечни и Дагестана. Вместе с тем предпринимались и дипломатические маневры, призванные перетянуть на сторону империи колеблющихся, сделать их лояльными подданными.

Намерения августейшего путешествия точно сформулированы в письме военного министра Чернышева: «Государь император, предположив обозреть в течение наступающей осени Кавказскую и Закавказскую области, между прочими видами, решившими Его Императорское Величество предпринятие столь дальнего путешествия, изволил иметь целию присутствием Своим в тех местах положить прочное основание к успокоению Кавказских Горских племен и к устройству будущего их благосостояния наравне с прочими народами, под благотворным скипетром Его Величества благоденствующими».

Путь Николая I на Кавказ пролегал через Крым. Оттуда на пароходе «Полярная звезда» император отправился к восточному побережью Черного моря и 20 сентября 1837 года благополучно прибыл в Геленджик. Здесь царь посетил лазареты с ранеными и больными солдатами. Высокий, статный государь вызывал трепетное чувство у солдат, впервые видевших российского самодержца. Некоторым особо отличившимся в беспрестанных стычках с горцами Николай I положил на грудь заветные Георгиевские кресты.

Но Кавказ встречал императора не ласково. В Геленджике разразился пожар, в тушении которого принимал участие весь гарнизон. Приложив все возможные усилия, огонь побороли. На следующий день во время военного смотра задул страшный ветер. Солдаты с трудом держали строй, фуражки уносило в море, а кричать традиционное «Ура!» было и вовсе невозможно: солдаты закашливались, отворачивали лица в сторону, казалось, они отворачивались от царя.

Далее государь продолжил свое путешествие морем. Из Геленджика отплыл в Анапу, а оттуда — в Редут-кале, где его ожидал Розен. «Честь имею явиться», — такими словами император поприветствовал своего генерала и, держа под козырек, протянул барону руку. Начало, для Розена вполне ободряющее, не предвещало последовавшей драмы. Через Мингрелию царь отправился к Эривани. Прибыв в крепость, от которой отступил грозный Цицианов и которую взял царский любимец Паскевич, Николай I был страшно разочарован: «Какая же это крепость; это просто глиняный горшок», — раздраженно бросил он свите. Наверняка в тот момент император вспомнил триумфальные рапорты Паскевича об удачном штурме этой «неприступной твердыни». Быть может, подумал и о «законсервированном» Ермолове, канувшем в небытие интригами Паскевича.

Из Эривани Николай I отправился в Тифлис. Та осень была особенно дождливой, кавказские старожилы не помнили таких проливных дождей. Дороги превратились в непролазную топь, и царский экипаж едва двигался. На некоторых участках императору приходилось покидать карету и пересаживаться на простую казачью лошадь, с трудом месившую липкую грязь. Все это портило настроение монарха. Но дальше — больше.

Царя, добравшегося сквозь грязевые потоки в Тифлис, встречали все городские начальники: сам Розен, тифлисский военный губернатор Михаил Брайко, грузинский гражданский губернатор Николай Палавандов и городской полицмейстер Александр Ляхов. Однако случился конфуз. Полицмейстер был мертвецки пьян. Разъяренный Николай I немедленно уволил нерадивого чиновника с занимаемой должности, а Розен получил строгий выговор.

После этого царь захотел посетить православную святыню Грузии — Сионский собор, но основной вход оказался заперт. Русскому царю пришлось входить в православный храм через боковую дверь. Но и внутри, к большому удивлению Николая I, его никто не встречал. Как затем выяснилось, архиепископ Евгений, отвечавший за прием императора, благополучно его проспал.

На следующий день император проводил смотр Эриванского карабинерного полка. Им командовал зять генерала Розена князь Александр Дадиани, сын мингрельского владетеля. Дадиани пользовался покровительством Розена и находился под влиянием своекорыстной и порочной дочери барона — Лидии. Это сочетание стало причиной серьезных проступков полкового командира. Дадиани использовал солдат полка в качестве крепостных, заставляя их работать в своих имениях. В пищу солдатам шли отходы, а образовавшиеся денежные излишки полковник присваивал. Наконец, Дадиани был жесток с подчиненными, подвергал их тяжким телесным наказаниям. Обо всех этих прегрешениях розенского зятя император знал еще в Петербурге. Возможно, Николай I закрыл бы на них глаза, но столь избыточный беспорядок заставил его отреагировать.

Разжалованный Дадиани, или гнев царя

Приехав на смотр Эриванского полка, император подозвал к себе Розена и Дадиани. Гневно отчитав провинившегося офицера, государь прямо перед строем приказал военному губернатору Брайко сорвать с трясущегося Дадиани флигель-адъютантские аксельбанты. После, сверля взглядом разжалованного и униженного Дадиани, Николай I произнес суровый приговор: «В Бобруйск». Тут же виновного посадили в тройку и повезли в бобруйскую ссылку. По пути Дадиани было позволено проститься с женой, которая, узнав о случившемся, упала в обморок.

Барон Розен продолжал стоять перед императором, низко опустив голову и обливаясь слезами. Визит Николая стал для него несчастьем, больно ударившим и по его семье, и по карьере. Вскоре Розена отозвали с Кавказа.

Уезжая из Тифлиса, Николай I повелел создать особую следственную комиссию для разбора жалоб населения и злоупотреблений, процветавших при Розене. Жалобу мог оставить и сам царь: на выезде из города экипаж государя наскочил на колдобину и едва не опрокинулся. Монарх вновь был вынужден ехать верхом.

Поездка не оправдала надежд Николая I. Горцы Северо-Западного Кавказа остались безучастны к прокламациям, которые призывали их выразить покорность «белому царю». Шамиль выскочил из ловушек, расставленных царскими генералами, привлекал новых сторонников и угрожал объединить под лозунгом газавата всех мусульман Кавказа.

Спустя годы царь грустно заметит, что во время своей поездки он видел дела, которые «шли все хуже и хуже». Итог высочайшего путешествия: денег потрачено 143 438 рублей 59 копеек серебром, лошадей загнано до 170.

Война продолжилась.

13 октября 1832 года русские войска штурмовали дагестанское селение Гимры. Башня, в которой засели Шамиль, имам Гази-Мухаммед и еще тринадцать мюридов, была окружена со всех сторон. У горцев кончились боеприпасы, солдаты Отдельного Кавказского корпуса подходили все ближе. Башня, сооруженная в родном селении Шамиля, могла стать братской могилой для ее защитников. Но Гази-Мухаммед, которого русские называли Кази-Муллой, не хотел умирать так бесславно. Он призвал своих сподвижников сделать вылазку, попытаться спастись. Мюриды же только подавленно переглядывались. Тогда имам засучил рукава рубахи, затянул пояс, поднял над головой саблю и в последний раз обратился к своим воинам: «Ну, друзья, до свиданья там, пред судом Всевышнего!»

Гази-Мухаммед ринулся на солдатский строй. Поначалу его напор и ярость привели наступавших в замешательство, но скоро имама подняли на штыки.

Шамиль, видевший смерть мюршида (учителя), предложил оставшимся последовать его примеру и если не прорваться, то хотя бы умереть с честью, в открытом бою священной войны. Охотников идти на русские штыки не нашлось. Теперь уже Шамиль готовился к одиночной вылазке. Сильный и ловкий, он далеко прыгнул из башни, оставив позади солдатскую цепь, опутавшую горское укрепление. Поднявшись после прыжка, Шамиль бросился бежать, однако его успели настичь трое солдат. В неравном бою Шамиль сразил преследователей, но и сам получил рану — тяжелый удар трехгранного штыка в бок. Истекая кровью, беглец сумел скрыться в одном из тайных горных проходов. Шамиль здесь родился и вырос, он знал каждую ложбинку вокруг родного селения.

Кроме него, из башни спасся лишь один горец. Он занялся раной Шамиля, заснувшего в изнеможении…

Аул Гимры расположен высоко в горах. В этих местах почти невозможно земледелие и скотоводство. Зато местные жители взращивали сады и виноградники. Недаром территория, на которой находится Гимры, называется Койсубулу или, иначе, — Хиндадал, что в переводе означает «место, где есть фрукты». «В пшенице, сене и дровах койсубулинцы терпят недостаток, — писал кавказовед Адольф Берже. — Первую они покупают, или лучше, выменивают у мехтулинцев, шамхальцев и кумык на фрукты. Оружие они получают из Акуши». Кроме этих особенностей хозяйственного устройства, селение ничем не выделялось на фоне остальных дагестанских аулов. Та же патриархальная атмосфера, тот же неторопливый ритм жизни, те же традиционные устои и консервативные нравы.

Трудно поверить, но еще два десятилетия назад историки никак не могли договориться о дате рождения одного из главных героев Кавказской войны. Называли самые разные годы: 1789, 1795, 1796, 1797, 1798, 1799 и 1801. Еще более странно, что правильный ответ, как выяснилось, был известен еще в 1859 году Мирзе Казем-Беку, выдающемуся российскому востоковеду. Изучив исторические документы, ученый пришел к выводу: будущий имам Чечни и Дагестана появился на свет 26 июня 1797 года.

Шамиль рос в обычной дагестанской семье. Его отец был свободным общинником-горцем (узденем), у него была одна жена и небольшое хозяйство. Шамиль был единственным сыном в семье. При рождении он получил имя Али (в переводе с арабского «высокий», «возвышенный»). Ребенок оказался недужным. Болезни постоянно одолевали его. Несчастная мать испробовала все доступные средства: умывания различными растворами, окуривания, смена спального места. Ничто не помогало. В маленьком Али едва теплилась жизнь. Наконец, отчаявшиеся родители пошли на крайнюю меру. Решено было дать сыну другое имя. Так Али стал Шамилем. Одно из значений этого имени — «выпрошенный у Бога». Мальчик быстро пошел на поправку, стал расти и крепнуть.

Шамиль стремился быть первым во всем. Он много читал, удивляя односельчан своими глубокими знаниями. Главной книгой для него был Коран. Историки полагают, что Коран Шамиль начал читать с шести лет. Много времени Шамиль проводил в физических упражнениях и вскоре стал быстрее и сильнее своих сверстников.

Самым близким другом Шамиля стал Гази-Мухаммед. Он был старше на два года и тоже любил книги. В нем Шамиля привлекала взрослая серьезность и даже некоторая угрюмость. Гази-Мухаммед любил уединение. Целые дни он проводил в размышлениях о природе сущего и месте человека в мире. Дабы ничего не отвлекало от глубокой религиозно-нравственной рефлексии, Гази-Мухаммед затыкал себе уши воском. Единственным собеседником, на которого он мог потратить время, был Шамиль. Но их беседы были коротки, а Гази-Мухаммед всегда оставался немногословным. Шамиль как-то сказал, что его друг «молчалив как камень».

Гази-Мухаммеда интересовало только духовное совершенствование, получение новых знаний и мудрости. Его родители посчитали, что такая одержимость книгами до добра не доведет. Они решили женить любимого сына. Гази-Мухаммед расстроил свадьбу, прилюдно заявив: «Я так рано жениться не хочу, так как думаю учиться».

Пример друга вдохновлял Шамиля. В год совершеннолетия, которое у горцев наступает в двадцать лет, он отправился в Унцукуль — большой аул, где преподавали известные исламские богословы. Здесь уже учился Гази-Мухаммед. Наставником друзей-гимринцев стал Джемалуддин Казикумухский. В молодости он служил местному правителю Аслан-хану и руководил ханской канцелярией, но затем решил сосредоточиться на ученых занятиях. Хан не одобрил перемены, произошедшей в Джемалуддине, однако препятствовать ему не стал.

Джемалуддин учил пути к совершенству — тарикату. Основой этого учения стал духовный опыт суфийского братства Накшбандийа. Суфии — это мусульмане-аскеты, которые объединялись в духовные братства (ордена), облачались в одежды из грубой шерсти — «суф». Целью суфиев было непосредственное приобщение человека к Богу, прямое общение с ним. Иначе говоря, постичь истину возможно было через следование тарикату. Единения с Богом они достигали в состоянии экстаза, или озарения. «Слово „суфий“ я определяю очень широко, прилагая его ко всем, кто верит в возможность непосредственного приобщения к Богу и готов ради этого приложить всяческие усилия, дабы достичь того особого состояния, при котором такое приобщение станет реальным, — отмечал британский исламовед Джон Тримингэм. — Вряд ли многих обрадует подобное определение, но мне оно кажется единственным, охватывающим все многообразие людей, связанных с орденами».

Ядром суфизма является идея внутреннего нравственного очищения — муджахад, или духовный джихад. Джемалуддин проповедовал исключительно духовные занятия, отговаривал своих учеников от насилия и войны.

В то время в Дагестане звучали и другие идеи. Известный ученый Мухаммед Ярагский заявлял, что мусульманин не может жить по законам неверных и их приспешников. Напомним, что большая часть дагестанской аристократии в первой четверти XIX столетия находилась на русской службе, а дагестанские правители признавали верховенство российских царей-христиан. Мухаммед Ярагский настаивал: тарикат для горца невозможно отделить от газавата — вооруженной борьбы с несправедливой и неправедной властью.

Два богослова повели борьбу за умы двух друзей-односельчан. Победителем вышел Мухаммед Ярагский. Сначала адептом его идей стал Гази-Мухаммед, который затем убедил в необходимости войны и Шамиля: «Чтобы там ни говорили Курали-Магома (Мухаммед Ярагский. — А. У.) с Джемалуддином о тарикате, на какой бы манер мы с тобой ни молились и каких бы чудес ни делали, а с одним тарикатом мы не спасемся: без газавата не быть нам в царстве небесном. Давай, Шамиль, газават делать».

Гази-Мухаммед стал собирать сторонников. К 1830 году он мог рассчитывать на поддержку нескольких тысяч мюридов. Что привлекало горцев в идеях Гази-Мухаммеда? Почему они пошли за ним, как ранее откликнулись на призыв Шейха-Мансура? Нет, новый имам не творил чудес, не предсказывал землетрясений. Он говорил о равенстве. Гази-Мухаммед указывал горцам на пороки их повседневной жизни, источником которых была слепая приверженность традициям. Последние воплощались в нормах обычного права — адатах. У каждого общества адаты были свои. Они узаконивали обычай кровной мести, коллективные присяги, выкуп, уплачиваемый родом жениха за невесту (более известный как «калым»). В адатах закреплялось социальное неравенство. За причинение физического, имущественного или морального ущерба вводились штрафы различной величины: оскорбление знатного оценивалось дороже оскорбления рядового общинника, а обида раба стоила дешевле обиды, нанесенной свободному горцу.

Само адатное судопроизводство часто контролировалось аристократией, как это было, например, в Тарковском шамхальстве. Истец обязан был обратиться со своей жалобой к местной элите, от которой зависел не только ход дела, но часто и его исход.

Гази-Мухаммед считал такие порядки воплощением произвола, унижавшим человека. Он предлагал горцам новую жизнь, жизнь по шариату — комплексу отраженных в Коране и сунне пророка Мухаммеда предписаний, которые определяют моральные и религиозные ценности мусульманина. Шариат, в отличие от адатов, един для всех правоверных. Суд по шариату не признает различий в социальном положении, перед его предписаниями все равны. Краеугольный принцип шариатского правосудия — справедливость, которая упоминается во многих стихах Корана: «Если же станешь выносить судебное решение, то суди их по справедливости»; «…И мне велено судить по справедливости между вами». Судьями (кади) могли стать только ученые, всеми уважаемые люди. Ведь в Коране и сунне могло и не быть прямых указаний на справедливое разрешение конкретного дела. Тогда кади должен был проявить способности муджтахида — толкователя норм шариата, чтобы совершить иджтихад — интерпретацию источников исламского права: Корана и сунны.

Гази-Мухаммед фанатично верил в истинность шариата и греховность адата. Этой верой он заражал окружающих. Добавляла привлекательности революционным идеям имама тяжелая обстановка, сложившаяся в Дагестане и Чечне. Российская администрация разрушила привычные торгово-экономические связи горцев. Особенно постарался Ермолов, организовавший блокаду непокорных районов. Аристократы требовали исполнения повинностей и вводили новые подати. Горец нищал.

Гази-Мухаммед ходил из одного аула в другой, призывая их население отказаться от старых обычаев, судиться по шариату, а не по адатам. Имам составил книгу, которая включала тезисы, почерпнутые из Корана и сунны и доказывавшие преимущества шариата перед адатом. Гази-Мухаммед обращался к ней, подкрепляя свои речи надежными цитатами. А выступал он ярко, заводя слушателей своей страстью: «Где времена, когда мусульмане делали джихад на пути Божьем? Где они?! Где времена, когда мусульмане рассекали врагов Божьих? Где они?! Где времена, когда мусульмане поступали по предписанию Корана? Где они?!» Если красноречие не производило должного впечатления, то имам применял силу, но своего добивался.

Расправа с вином

Покинув Кавказ в 1805 году, Михаил Воронцов много воевал. Наполеоновские войны 1805–1807 годов, Русско-турецкая война 1806–1812 годов, Отечественная война 1812 года, Заграничные походы 1813–1814 годов — сражения, награды, слава. В битве при Краоне 7 марта 1814 года он (уже генерал) стяжал славу «победителя Наполеона», устояв перед натиском французского императора. В 1815–1818 годах Воронцов командовал оккупационным корпусом во Франции, а после его вывода сам оплатил долги, которые наделали русские офицеры в многочисленных кутежах.

В 1823 году Воронцова назначили генерал-губернатором Новороссии и наместником Бессарабии. Здесь он многое сделал для развития образования, торговли, промышленности, сельского хозяйства. Как справедливо заметил один из биографов Воронцова: «Трудно назвать какую-либо сторону жизни новороссиян, которую бы он (Воронцов. — А. У.) обошел своим вниманием». Граф превратил Одессу в главный торговый порт Российской империи на Черном море. Один из символов города — монументальная лестница, соединившая Приморский бульвар с портом, была сооружена в 1835–1841 годах по настоянию Воронцова и какое-то время именовалась Воронцовской. Однако благодаря гениальному фильму Сергея Эйзенштейна «Броненосец „Потемкин“» ныне она известна как Потемкинская. Видно, справедливо высказался Ленин: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино».

Шел 1844 год. Воронцов, которому было уже 62 года, не ждал резких поворотов судьбы. Лето и осень он проводил в Алупке, во дворце, который стал для него любимым домом. У Воронцова был строгий распорядок дня. Он вставал рано и уже в шесть часов утра начинал работать: отвечал на письма, диктовал приказы, сочинял проекты благоустройства края, принимал посетителей. В пять часов пополудни губернаторский рабочий день заканчивался, и граф до следующего утра к работе не прикасался. Он отправлялся обедать. Во дворце бывало множество гостей. За обедом собиралось от 70 до 120 человек. После графской трапезы накрывали отдельный стол для многочисленной прислуги, которая обслуживала всю эту орду гостей. Отобедав, Воронцов любил погулять на свежем воздухе. Его немного сутулая фигура в простом зеленом егерском сюртуке неспешно двигалась по таким же зеленым аллеям парка.

Одной ноябрьской ночью, около трех часов, Воронцова разбудил его секретарь Михаил Щербинин. Он сообщил встревоженному графу, что из Петербурга прибыл фельдъегерь с посланием от императора. Взяв письмо из рук секретаря, Воронцов начал читать: «Зная ваше всегдашнее пламенное усердие к пользам Государства, выбор мой пал на вас, в том убеждении, что вы, как главнокомандующий войск на Кавказе и наместник мой в сих областях с неограниченным полномочием, проникнутые важностию поручения и моим к вам доверием, не откажетесь исполнить мое ожидание. Но желая и при сем случае доказать вам особенное мое уважение, я не хотел приступить к объявлению о сем новом вам поручении, не узнав от вас прежде ваше согласие принять оное, в котором, однако, не могу сомневаться. Прибавлю к сему, что поручение сие считая делом, могущим продлиться не менее трех лет, и в справедливом внимании к семейным вашим обстоятельствам, полагаю сохранить вам прежнее ваше звание и главное заведывание Новороссийским краем, тем более что по близкому соседству нахожу совершенно возможным, чтобы вы могли ежегодно проводить по нескольку месяцев на отдохновении в Крыму, в вашем поместье и в кругу вашего семейства. Близость и скорость сообщений совершенно сему способствуют.

С нетерпением буду ждать вашего ответа, по получении которого сообщу вам все подробности настоящего положения дел и мои намерения, ежели не предпочтете лично и изустно их получить от меня здесь, что совершенно представляю вашему выбору.

Примите уверение в искреннем моем к вам уважении и признательности. Николай. Гатчина, 17 ноября 1844 года».

Закончив читать монаршее письмо, граф задумался. Совершенно неожиданное новое назначение, притом в край, охваченный войной, которую не в силах были закончить лучшие генералы: Ермолов, Паскевич, Розен, Граббе. Уже отстроенную Одессу и любимую Алупку нужно сменить на неотесанный Тифлис. Отказаться? Нет, невозможно. Позвав императорского фельдъегеря, Воронцов сказал: «Я стар и становлюсь дряхл, не много жизни во мне осталось; боюсь, что не в силах буду оправдать ожидания царя; но русский царь велит идти, и я, как русский, осенив себя знамением креста Спасителя, повинуюсь и пойду».

Воронцов поехал в Петербург, где его ждали императорские инструкции и новые планы покорения Кавказа. В столице, куда граф прибыл в январе 1845 года, царского наместника встречали тепло. На торжественном обеде в Английском клубе (здесь в неформальной обстановке собирались виднейшие государственные деятели, ученые и писатели) в честь нового назначения графа произносили самые лестные и вдохновенные слова. Вокруг Воронцова было столько улыбок, восторгов, поздравлений, добрых пожеланий, что граф, совсем не «придворный житель», заметно смутился: «Как бы я желал, чтобы это назначение, эта власть, мне предоставленные, все это было бы один сон, страшусь, чтоб непосильны мне были новые труды; страшусь общего разочарования на мой счет».

Николай I вручил в руки Воронцова громадную власть. Кавказский наместник мог принимать решения в обход министров, которые не могли контролировать его действия. Воронцов получал право по всем важным вопросам обращаться прямо к царю, минуя множество бюрократических перегородок. Самовластие графа ограничивалось только мерой императорского одобрения и простиралось на весь юг империи, от Дуная до Аракса.

Дав власть, царь требовал победы. Путь к ней Николай I разработал самостоятельно, а Воронцов должен был реализовать задуманное. Кратко план сводился к трем лапидарным тезисам: «Во-первых, разбить, буде можно, скопища Шамиля. Во-вторых, проникнуть в центр его владычества. В-третьих, в нем утвердиться». Знакомо, правда? Так или почти так против горцев действовали уже многие: Хворостинин, Бутурлин, Пьери, Гуляков, Ермолов, Граббе. И все одинаково безуспешно. Стратегия решительного удара не подходила войне в горах Кавказа. Многие ветераны Отдельного Кавказского корпуса уже тогда это прекрасно понимали.

Очередная экспедиция в горы замышлялась царем еще летом 1844 года, когда войсками на Кавказе командовал генерал Александр Нейдгардт. Он скорее подходил для штабной или «парадной» работы, чем для командования действующей армией. Нейдгардт, опасаясь большого поражения и его катастрофических последствий, фактически саботировал подготовку похода, в успех которого никто на Кавказе не верил. В августе 1844 года командир Самурского отряда генерал Моисей Аргутинский-Долгорукий еще больше пугал и так напуганного Нейдгардта: «Неприятель, по мере движения нашего вперед, будет отступать в глубь страны, хотя, конечно, терпя урон от бою, но не расстраиваясь совершенно. Дальность отступления неприятеля будет зависеть от дальности движения войск наших, и неприятель, без сомнения, пользуясь местностью и большею движимостью, всегда имеет возможность предохранить себя от наших решительных ударов». И вот теперь план, воплотить который не решился Нейдгардт (за что и был отозван с Кавказа), предстояло выполнить Воронцову — первому кавказскому наместнику.

Воронцов стал главной новостью столичной жизни в январе 1845 года. Золотая молодежь Петербурга рвалась в свиту нового главнокомандующего, который отправлялся побеждать таинственного и страшного Шамиля. «Громкая слава и высокое положение графа Воронцова, заманчивость блестящих подвигов и самый характер Кавказской войны всех увлекали», — писал современник. Этих блестящих молодых людей, пожелавших воевать вместе с Воронцовым, возглавлял принц Александр Гессен-Дармштадтский — брат цесаревны и великой княгини Марии, жены наследника престола Александра Николаевича (будущего Александра II).

Воронцов поехал в Тифлис через Москву и Одессу. На вопрос императора: «Зачем в Москву?», — граф ответил: «К Ермолову». Такой ответ мог вызвать августейшее раздражение, но Воронцов был верен не только царской службе, но и старой дружбе.

Изнывавший от вынужденного безделья Ермолов радостно принял «брата Михайло» (так Алексей Петрович называл Михаила Семеновича в письмах). Но кавказский наместник приехал не просто проведать боевого товарища. Воронцов давно не был на Кавказе, ему нужна была информация и мнение опытного Ермолова. Более всего графа интересовали три предмета: состояние правого фланга Кавказской линии (Прикубанье), Чечня и Дагестан, южнокавказские мусульманские провинции. Ермолов долго и пространно говорил о положении на Кавказе и о лучших способах его «окончательного замирения». Возможно, Ермолов напомнил Воронцову о своем давнем пророчестве, которое сбылось. В декабре далекого 1816 года Ермолов, только принявший должность командующего Отдельным Грузинским корпусом, отправил Воронцову, который руководил тогда оккупационным корпусом во Франции, письмо со словами: «Ты, любезнейший брат, редкое существо, обладающее общею всех любовию. Ты должен быть поставлен судьбою для водворения здесь порядка и будешь всеми боготворим. Я предсказываю тебе сие назначение, разве ты сам его не пожелаешь». И вот, спустя двадцать девять лет отставник Ермолов провожал на Кавказ «брата Михайло».

«С молодых лет я научился и привык удивляться подвигам храбрых воинов кавказских, — обращался Воронцов к Отдельному Кавказскому корпусу. — Теперь предстоит мне вновь служить с вами. Ежели нужно будет сражаться с непокорными горцами, вы опять будете те же, каковыми всегда были. С племенами покорными мы будем вести себя мирно и дружелюбно. Жители Кавказа должны столько же любить и уважать нас во время мира, сколько бояться в военных действиях, если таковые на себя навлекут». Слова полны оптимизма и веры в успех.

Поначалу граф действительно верил в план действий, предложенный императором: разбить Шамиля и овладеть центром подвластной ему территории. Оглядевшись в Тифлисе, 25 апреля 1845 года Воронцов написал письмо военному министру Александру Чернышеву: «Если бы даже полученное мною приказание действовать в этом году наступательно… было противно моему мнению, как не согласны с ним все здешние генералы, то все же я бы исполнил его с тем же рвением; но я откровенно говорю здесь всем, что это также и мое мнение и что мне кажется неблагоразумным избегать встречи с Шамилем и возможности нанести ему вред, что устроит наши дела лучше всего».

Оптимизм Воронцова был чужд старым кавказским офицерам. Ворчуны-генералы составили оппозицию, возглавил которую Иван Лабынцев, ветеран Кавказской войны. Вся его служба прошла в войне с горцами. Он начал воевать на Кавказе еще в 1819 году простым прапорщиком. Генерал Лабынцев не отличался образованием, был далек от чтения немецких философов (вспомним Граббе), не имел модных политических убеждений, но обладал огромным опытом войны на Кавказе. Его выразительный портрет оставил современник, также участник многих кавказских походов: «Среднего роста, крепкого сложения с толстою шеей, с простоватым, ничего не выражающим лицом, идущий на маленькой довольно плохой лошадке, в засаленном сюртуке, ситцевой рубашке и курящий отвратительную сигару, которая вас одуряет, — это герой Кавказа, генерал Лабынцов. Он очень скуп, а потому у него и лошадь плохая, и засаленный сюртук, и ситцевая грязная рубашка, и курит он одуряющую сигару. Генерал Лабынцов — грубый брюзга, всегда угрюмый, недовольный, насупившийся, вечно ругающийся. Но если он не любим посторонними и подчиненными, то уважаем ими за мужественную храбрость и неустрашимость. Солдаты его боятся и недолюбливают, но охотно идут с ним в бой, потому что знают, что с ним не попадут в беду; а если и случится беда, то знают, что Иван Михайлович постоит и за себя, и за них. И действительно много опасностей пережил генерал Лабынцов во время продолжительной своей службы на Кавказе, но, кроме контузии камнем при штурме Сурхаевой башни под Ахульго, не был ни разу ранен. Недаром солдаты считали его заговоренным от пуль и ядер».

Лабынцев был почти полной противоположностью Воронцова. Их ничего не сближало, кроме кавказской службы и военного мужества. Несмотря на то что генерал допускал публичную критику действий наместника, Воронцов ценил опыт Лабынцева, его авторитет среди солдат и всегда со вниманием выслушивал его мнение.

Наместник быстро вникал в суть местных обстоятельств. И чем больше он узнавал, тем меньше оставалось у него оптимизма. После Ахульго Шамиль сумел собрать только 200 воинов. Но уже через год в поход под зелеными знаменами ислама готовы были выступить 12 тысяч горцев! Третий имам стал наносить русским войскам поражения. Провалом закончились несколько экспедиций Граббе, который бесславно покинул Кавказ в 1842 году. Генерал Евгений Головин, возглавлявший кавказскую военную и гражданскую администрацию в 1837–1842 годах, под большим впечатлением писал военному министру Чернышеву: «Можно сказать утвердительно, что мы еще не имели на Кавказе врага лютейшего и опаснейшего, как Шамиль. Стечением обстоятельств власть его получила характер духовно-военной, той самой, которою в начале исламизма меч Мухаммеда поколебал три части вселенной».

Проехав весной 1845 года по Кавказской линии, наместник сам убедился, что рассчитывать на скорую победу не стоит. «Будем искать Шамиля; но даст ли он нам случай ему вредить, один Бог ведает, — писал Воронцов Ермолову. — По крайней мере мы сделаем все, что можем, и ежели был бы какой-нибудь благоприятный случай, постараемся им воспользоваться». Далее тон воронцовского письма становится более минорным: «Боюсь, что в России вообще много ожидают от нашего предприятия; но ты хорошо знаешь положение вещей и особливо местности. Надеюсь, что мы ничего не сделаем дурного; но весьма может статься, что не будет возможности сделать что-нибудь весьма хорошее, лишь бы нашей вины тут не было». Если был так не уверен в успехе похода, то почему не отказался? Вопрос справедливый, но как можно отказать царю? Будет большой ошибкой считать Воронцова ловким подхалимом-царедворцем. Граф не был придворным, полжизни он провел в монаршей немилости, которую породили его либеральные взгляды и мнимые подозрения в связях с декабристами. Дело тут в другом. Николай I назначил Воронцова наместником во многом для реализации задуманного плана масштабной экспедиции. В Воронцове император увидел единственного человека, способного полезть в горы и наконец-то добыть ему победу. Царь положился на графа: «Государь ни в каких способах мне не отказывает; дай Бог, чтобы я мог оправдать его доверие», — писал Михаил Семенович. Монаршее доверие — это то, чего всегда так не хватало Воронцову. Теперь он располагал этим капиталом и не решился расстаться с ним. 31 мая 1845 года войска Отдельного Кавказского корпуса выступили из крепости Грозная. Даргинский поход начался.

Эта экспедиция напоминала не только предыдущие российские попытки «замирить» Кавказ, но и кабульский поход англичан в 1839–1842 годах. Шамиль отступал, сжигая за собой селения и все, что могло пригодиться русским. Так горцы уничтожили крупный аул Анди, бывший одно время даже столицей имама. На входе в селение лежал труп местного старосты, который предлагал горцам покориться и сложить оружие. Его забили палками.

Отряд двинулся дальше. В первые дни похода в горах стоял страшный зной. Солдаты с жадностью опустошали походные фляги, надеясь наполнить их холодной водой горных рек, которые в изобилии орошают Нагорный Дагестан. Но вскоре выяснилось, что использовать речную воду нельзя. Горцы забросали истоки падалью, отравившей воду. Томимые жаждой солдаты Воронцова шли дальше.

Сейчас путь от Грозного до Дарго занимает около двух часов. За это время автомобиль по шоссе преодолевает 100 километров. В 1845 году никаких дорог не было, в лучшем случае узкие тропы, над расширением которых должны были основательно поработать саперы, прежде чем пройдут кавалерия, артиллерия и обоз. Один из участников похода вспоминал: «Что ни шаг — то остановка: то вьюк свалится, то надо подтянуть подпруги». Часто приходилось катить орудия на одном колесе, а другое удерживать силой солдатских рук над пропастью. Тоже и с обозными телегами. Эти трудности замедляли движение войск. Случалось, солдаты за день преодолевали только пару километров.

В проходах между гор и в лесу Шамиль устраивал завалы — своеобразные баррикады Кавказской войны. Они составлялись из каменных валунов или деревянных стволов, за которыми располагались горцы-стрелки. Каждый такой завал надо было брать штурмом, всякий раз дорого стоившим.

6 июля Воронцов увидел цель экспедиции — столицу Шамиля Дарго. Путь к ней преграждал густой и темный Ичкеринский лес. Здесь за каждым деревом мог прятаться верный имаму мюрид. Но другого пути не было, сквозь «живой» лес нужно было пройти. К этому моменту отряду, который уже второй месяц находился в походе, остро не хватало боеприпасов и провианта. Причина — страшный падеж транспортных лошадей, которые не выдерживали горного бездорожья и постоянной бескормицы. Обоз сильно отстал от боевых частей. Солдаты стали подолгу отлучаться в поисках пропитания. С подобными же проблемами столкнулись и англичане, наступавшие на Кабул в 1839 году. Отсутствие необходимых средств сделало европейскую армию легкой добычей. Все ее козыри: массированный ружейный огонь, грохочущие артиллерийские залпы, монолитное единство строя — оказывались биты потерей коммуникации с обозом. Вроде дорогого смартфона, оставшегося без подзарядки.

Настроение у солдат, взиравших на близкое Дарго, было не лучшим. Вход в Ичкеринский лес преграждали завалы, увенчанные рядами длинных горских ружей. Уныние охватило войска наместника: пройти через горы, жажду, голод, чтобы погибнуть от пули горца на опушке глухого чеченского леса? Вдруг, не дожидаясь сигнала к общей атаке, на один из завалов устремилась группа всадников. Это блестящая петербургская молодежь, которая последовала за Воронцовым на Кавказ, бросилась совершать долгожданные подвиги. Авантюру возглавил Александр Гессенский. И она удалась! Кавалеристы, не замечая сильного огня горцев, лихо налетели на завал и, размахивая саблями, в несколько мгновений им овладели. Молодецкая атака воодушевила воронцовский отряд. Участвовавший в Даргинской экспедиции ротмистром Николай Беклемишев писал: «Весело и шумно вошли в лес, густой, темный, величественный; закипела пальба, не умолкавшая весь день. Завал брали за завалом, причем приходилось все круто спускаться, что придавало этому движению какую-то поэтическую таинственность». Шамиль не стал сражаться до последнего, отступил. Дарго имам сжег, первым запалив собственный дом.

Столица непокорных горцев была в руках Воронцова. Что делать дальше? Формально цель экспедиции достигнута. Но Шамиль не сдался и был где-то поблизости, постоянно тревожа уставшие русские войска. Преследовать горцев не было ни сил, ни средств. Вскоре в отряде наместника начали голодать. Надежда была только на спешивший из Дагестана обоз с провиантом и боеприпасами.

10 июля спасительная транспортная вереница подошла к Ичкеринскому лесу. Теперь нужно было обеспечить безопасность обоза, сопроводить его через чеченское темнолесье. Эту нелегкую задачу Воронцов возложил на генерала Клюки-фон-Клугенау, который вел переговоры с Шамилем. Позднее операция по прикрытию обоза получила название «сухарной экспедиции» (шли в том числе за сухарями).

Едва солдаты Клюки-фон-Клугенау вошли в лес, началась перестрелка. Авангардом отряда, посланного привести обоз, начальствовал храбрый до безрассудства генерал Диамид Пассек — командир 2-й бригады 20-й пехотной дивизии. За его плечами было множество экспедиций в горы, он не первый год воевал на Кавказе, но для такого задания требовался командир с другими качествами. Хладнокровие, а не храбрость; спокойствие вместо азарта — вот что было нужно. А храбрый, любимый солдатами Пассек увлек за собой передовые части отряда, разорвав связь с центром и хвостом колонны. Этого и ждали мюриды. Из воспоминаний Беклемишева: «Рукопашный закипел ужасный. Чеченцы рубили и кололи с ожесточением фанатизма. Русские защищались отчаянно». Получив численное превосходство благодаря опрометчивости Пассека, горцы разгромили большую часть отряда Клюки-фон-Клугенау, которому оставалось только сожалеть о том, что неудачно выбрал командира авангарда.

После соединения с обозом Клюки-фон-Клугенау должен был возвращаться той же лесной тропой — другого пути не было. Ночью генерал приводил свой потрепанный отряд в порядок, говорил с офицерами, назначал командиров. И вновь авангард поручили Пассеку! 11 июля обоз заполз в лес. Накануне прошел сильный дождь, тропа превратилась в непролазную топь. Солдаты шли по пояс в глинистой жиже, лошадей и повозки приходилось постоянно вытягивать из грязевого плена. И горцы открыли огонь. Мюриды Шамиля стреляли в лошадей, трупы которых преграждали дорогу и нарушали строй колонны. Обозные телеги остановились, солдаты смешались, офицеры растерялись. Генерал Клюки-фон-Клугенау окончательно утратил контроль над происходившим, каждый в его отряде стал биться сам за себя. Пассек, поняв, как трагически ошибся днем раньше, пытался организовать солдат собственным примером. Выхватив саблю, он один пошел на преграждавший путь завал и тут же был смертельно ранен. Геройская смерть командира вызвала у солдат жгучее желание мести. Однако «топлива» этого хватило лишь на то, чтобы взять завал и отбить еще живого Пассека, успевшего обронить: «Прощай, моя храбрая бригада!»

Обозный отряд был полностью разбит. Бóльшая часть вьюков либо потерялась, либо досталась горцам. Прапорщик Куринского полка Николай Горчаков, принимавший участие в Даргинском походе, вспоминал: «Нет слов для описания тех раздирающих душу сцен и картин, которые происходили среди этой роковой бойни между неприятелем и нами, при превосходстве наших сил. Когда беспорядочная толпа наших разбитых войск подходила к лагерю — на помощь ей была выслана вторая половина Кабардинского батальона. Она отстояла нам несколько вьюков, штук сорок скота, несколько раненых офицеров, два чемодана с почтою и клочки изнуренного и окровавленного войска, на которые невозможно было смотреть без сожаления».

Оставаться в Дарго больше не имело смысла. Воронцов начал отступление. Горцы непрестанно обстреливали сильно поредевшие русские войска, а при удобном случае бросались в атаку. Граф постоянно объезжал растянувшуюся колонну, поддерживал дух солдат. Его смелость и распорядительность действовали ободряюще.

В ходе отступления Воронцов вызвал к себе главного критика всех его действий генерала Лабынцева. Явился тот, как всегда, с недовольным видом и стал выслушивать приказания со скептической ухмылкой и ядовитыми комментариями. Вдруг совсем близко от генералов упала граната, которая долго шипела, но не взрывалась. В отличие от князя Андрея Болконского на Бородинском поле, Воронцов совершенно не придал этому зловеще кружащемуся шару значения и продолжал наставлять Лабынцева. Наконец граната разорвалась, ее осколки пролетели мимо. Лабынцев внимательно следил за лицом Воронцова, но у графа не дрогнул ни один мускул. Когда наместник закончил давать приказы, генерал неожиданно обнял его и расцеловал. Так старый кавказский воин признал Воронцова за себе подобного. Возвратившись к своим офицерам, Лабынцев сказал о графе: «Однако он солдат!»

19 июля измученное войско наместника соединилось с отрядом генерала Роберта Фрейтага, который пришел на помощь с Кавказской линии. Даргинская экспедиция завершилась. Она не принесла победы над Шамилем, стала лишь очередной кровавой жертвой. Одних генералов в этом походе погибло трое (Пассек, Фок и Викторов). Тем не менее в Петербурге экспедицию признали совершенно успешной. «Вы вполне оправдали мои ожидания, проникнув в недра гор дагестанских, считавшихся доселе неприступными, — писал император своему наместнику. — Приняв личное начальство над главным отрядом, вы собственным примером непоколебимой твердости и самоотвержения указали войскам путь к подвигам незабвенным».

Воронцов в Даргинской экспедиции

Командующий войсками Кавказской линии генерал Алексей Вельяминов терпеть не мог длинных докладов. Посетителей он встречал в своем кабинете, лежа на кушетке, запрокинув руки за голову.

При Ермолове Вельяминов был начальником штаба Отдельного Грузинского корпуса. Он знал Кавказ и горцев. Даже сотрудничал с Академией наук, но довольно жутким образом. Когда офицеры ехали докладывать Вельяминову, то везли с собой отрубленные головы горцев. Командующий их покупал, а затем отправлял черепа петербургским академикам для антропологических исследований.

В тот день с докладом к нему пожаловал офицер с толстым портфелем. Увидев поклажу, подготовленную к докладу, Вельяминов зло покосился на посетителя и вышел в другую комнату со словами: «Ныне не твой день, дражайший». Через некоторое время генерал вернулся и начал нервно прохаживаться взад-вперед, косясь временами на портфель. Затем с кислой миной спросил: «Да что это у тебя, дражайший, сегодня так много к докладу?» Офицер спохватился и поспешно ответил: «Это, ваше превосходительство, проект покорения Кавказа флигель-адъютанта полковника Хан-Гирея, присланный военным министром на ваше заключение». Облегченно выдохнув, Вельяминов произнес равнодушно: «А, пустоболтанье! Положи, дражайший, на стол, я рассмотрю».

Долго проект нетронутым лежал на столе командующего, покрываясь пылью. Через несколько месяцев Вельяминов умер, так и не рассмотрев его.

Черкесский аристократ Султан Хан-Гирей выполнял в 1837 году роль царского эмиссара. Он должен был подготовить горцев к изъявлению покорности российскому императору, который посещал Кавказ. Из этой затеи ничего не вышло. Но почему именно Хан-Гирею доверили столь важную миссию? Кем он был? И как оказался столь близко к Николаю I?

Хан-Гирей был черкесским аристократом крымско-татарского происхождения. Его полное имя звучит очень торжественно — Крым-Гирей Махмет (Мамат) Гиреев Хан-Гирей. Его отец бжедугский князь Махмет Крым-Гирей еще в 1815 году выбрал сторону России, отказавшись от заманчивого предложения турецкого правительства. Поступив на службу в Черноморское казачье войско, он получил чин войскового старшины (соответствовал майору). К этому времени Хан-Гирей достиг уже семилетнего возраста. «Русская» служба отца стала не только смутным воспоминанием детства, но и примером. Махмет Крым-Гирей служил «белому царю» верой и правдой: сражался с непокорными горцами, участвовал в переговорах, давал дельные советы командованию. В 1821 году в одной из бесчисленных стычек Крым-Гирей получает сразу несколько ранений и вскоре умирает.

Хан-Гирея и других сыновей верного Крым-Гирея не оставляют без попечения и заботы. Хан-Гирей отправляется в Тифлис, где сам Ермолов определяет его на обучение в Тифлисское благородное училище. Юный черкес учился превосходно, быстро схватывая те скромные познания, которые ему могли предоставить в кавказской столице. Заметив и оценив таланты Хан-Гирея, Ермолов способствует его переводу в Петербургский кадетский корпус.

Петербург. Какое впечатление на горца могла произвести помпезная имперская столица? В 1834 году в город на Неве прибыл шапсугский князь и русский офицер Бесльний Абат, на услуги которого в деле «умиротворения» Кавказа очень рассчитывал Николай I. Переводчиком при нем назначили Хан-Гирея. Осматривая Зимний дворец, прогуливаясь по широким петербургским проспектам, наблюдая за гвардейскими парадами, Бесльний Абат с трудом скрывал свой восторг. Но со своим соотечественником-толмачом он был откровенен: «Я удивляюсь всему, что мы видим, потому что ничего подобного мне не случалось встречать, но стараюсь это скрыть от русских, а то они, пожалуй, подумают, что мы вышли из пещеры и ничего не знаем». Давно привыкший к масштабам столицы империи, Хан-Гирей снисходительно улыбался, вспоминая похожие чувства, овладевшие им во время первого знакомства с городом Петра.

Обучение в кадетском корпусе стало водоразделом в жизни Хан-Гирея. Теперь его настоящее и будущее оказалось связано только с Российской империей и с царской службой. Вероятно, именно в это время Хан-Гирей мог почувствовать, как рвется его связь с традиционной черкесской жизнью, как он становится все более чужим и далеким для своих соотечественников.

В этой трагической двойственности мировоззрения заключался парадокс жизни кавказского горца на русской службе. Он словно приобретал второе тело, которое теперь принадлежит императору, повинуется долгу службы. Но первое оставалось телом горца, продолжавшим ощущать узы крови и дух солидарности в борьбе за свободу.

Эти нравственные терзания горца описаны другим черкесом, также обучавшимся в одном из столичных кадетских корпусов, Адыль-Гиреем Кешевым: «…я окончил свое образование точно так, как сотни моих соотечественников, т. е. вступил в жизнь с весьма скудными, поверхностными сведениями. Если я вынес из корпуса стремление к добру и надежды на широкое поприще, то мое полуобразование не обошлось мне даром: оно легло нерушимой стеной между соотечественниками и мною, сделало меня чужим между своими. На меня смотрели не иначе, как на пришельца; даже в родной семье я был скорее гостем, чем необходимым членом. Стоит ли таких огромных жертв мое жалкое полуобразование? Зачем я не отверг его, как чуждый нашей почве плод, как источник постоянных огорчений? Какую пользу оно принесло мне? Какую пользу принес я своим соотечественникам? Не получа никакого образования, я жил бы как и все черкесы, т. е. наслаждался бы вполне счастливым неведением, не заботясь о том, что будет с моими соотечественниками, скоро ли они выйдут из мрака заблужденья, словом, не думал бы ни о чем больше, как о статном коне и красивой винтовке. Все это я сознавал очень хорошо, но отстать от своих привычек, своротить с прямого пути не мог. Да есть ли какая возможность переиначить себя, насильственно уничтожить то, что составляет единственное наше утешение в жизни, наше нравственное бытие? Разве один ханжа способен действовать наперекор своему внутреннему убеждению?»

Судьба горца на русской службе вынуждала его или умертвлять свое природное «кавказское» тело, или отказаться от другого, которое было собственностью империи. При любом раскладе жизнь оказывалась предательством, в первом случае своего народа, а во втором — царя. Хан-Гирей выбрал службу. Он искренне надеялся, что с помощью имперской власти сможет способствовать благоденствию всех горцев.

Хан-Гирей в составе русской армии воевал с персами в 1826–1828 годах, а затем с турками в 1828–1829 годах. В чине поручика он возвратился в Петербург. Здесь служил в Лейб-гвардии Черноморском эскадроне, а затем перешел в Лейб-гвардии Кавказско-горский полуэскадрон, о котором нужно сказать хотя бы вкратце.

Этот полуэскадрон состоял из представителей горской аристократии или горцев, особенно отличившихся на российской службе. Сформирован он был в 1828 году для несения конвойной службы при императорском дворе. Избранные горцы должны были охранять Николая I. Полуэскадрон находился в ведении шефа жандармов и царского любимца Александра Бенкендорфа, который так описывал цели его создания: «Напитанный дикостью и раздражительностью горский народ, враждующий с русскими, не может познать истинной причины беспрестанной вражды и удостовериться в желании Российского государя не уничтожать свободу горцев, а напротив того, даровать благоденствие, каким пользуются и другие его подданные. Чтобы внушить предварительно хотя некоторым из них эти благотворные виды, должно стараться приготовить их в положении, в котором спокойствие души дает возможность человеку выслушать и вникнуть в то, что ему объясняют. На этом основании сформирован был Лейб-гвардии Кавказско-горский эскадрон и, чтобы более доказать горцам желание государя императора прекратить вражду, назначен в Собственный Его Императорского Величества Конвой». Историк Владимир Лапин обратил внимание на ритуальный характер организации горского полуэскадрона, «кумыки, лезгины и чеченцы в царском конвое были зримым и понятным символом присоединения Дагестана и Чечни».

Но здесь можно выделить и другие мотивы. Бенкендорф признавал, что невозможно сразу перевоспитать на нужный империи лад весь Кавказ. Полуэскадрон замышлялся как школа подготовки авангарда по-новому образованных и воспитанных горцев. Выпускники этой школы служили для своих «диких» соотечественников, продолжавших отчаянную и «вредную» борьбу, примером благополучной жизни верноподданных «белого царя». В 1836 году главнокомандующий на Кавказе барон Розен в рапорте военному министру Чернышеву отмечал, что «цель правительства в приглашении на службу горцев состоит в том, чтобы скорее сблизить их с нами, смягчить их нравы, и вместе с тем дать им понятие о силе и могуществе России».

Идея была не нова. Еще австрийская императрица Мария Терезия (1740–1780) «окружила себя лейб-гвардией из венгерских дворян», которых учили почитать династию и быть преданными империи. Таким путем венгерское дворянство превращалось из оппозиции в опору престола Габсбургов.

Хан-Гирей и другие горцы учили русский язык, общались с сослуживцами из других гвардейских частей. Начальство строго следило за тем, чтобы их не обижали. Бенкендорф прописал свод правил обращения с горцами. Вот некоторые из них: «Не давать свинины и ветчины. Строго запретить насмешки дворян и стараться подружить горцев с ними. ‹…› Телесным наказаниям не подвергать… Не заставлять самих чистить свое платье. ‹…› Не препятствовать свиданию с единоплеменниками».

Но случались и скандалы. Некоторые горцы, очутившись вдали от дома, пускались во все тяжкие: драки, дуэли, дебоши и прочие «прелести» молодой разгульной жизни. Начальство было обеспокоено растущим числом подобных случаев. В рапорте военному министру Чернышеву Бенкендорф называл причиной неприятностей то, что во вверенное ему подразделение присылаются «люди низкого происхождения». Шеф жандармов настаивал на «строгой разборчивости» в выборе горцев для службы в гвардейском полуэскадроне, поэтому было решено отправлять на службу в Петербург только представителей тех народов, которые имеют аристократию — князей и дворян. Первых делали юнкерами, а вторых оруженосцами. Так социальная иерархия сохранялась и в императорской гвардии. В этом николаевское правительство видело залог дисциплины и спокойствия. Но неприятности все равно случались.

Хан-Гирей выделялся среди всадников полуэскадрона знатностью происхождения, уже имевшимися заслугами и проявленными способностями. Он приобретает доверие Бенкендорфа, а через царского фаворита становится известным и Николаю I. Хан-Гирей делал успешную карьеру, завоевывал уважение начальства, был на виду. Как писал он сам: «Заслужить хорошее внимание начальства я поставлял всегда первейшею целью моей жизни».

«Le charmant circassien» (очаровательный черкес) — так Хан-Гирея называли в петербургских салонах, всегда открытых для желанного гостя «с Кавказа». Горец завел знакомство с Николаем Гречем — издателем журналов «Сын Отечества» и «Русский вестник». Хан-Гирей приносил свои первые литературные опыты Гречу на дом, куда захаживали «звезды» русской литературы Пушкин и Лермонтов. В «Русском вестнике» публикуются повести Хан-Гирея «Черкесские предания» и «Князь Канбулат». Затем выходит и историко-этнографический очерк «Вера, нравы, обычаи, образ жизни черкесов». «Статья сия не сбор заметок, часто непонятных и обезображенных: она принадлежит тому же автору, который подарил в прошедшем году „Русский вестник“ повестью „Черкесские предания“, и где в живой картине изображены были им также предания, быт и поверья черкесов, — писал Греч. — Черкесия — родина автора, обогатившего себя европейским просвещением, но не оставляющего ни веры, ни быта отцов своих, знаменитых между первейшими черкесскими князьями, хотя почтенный автор ознакомился с жизнью европейцев среди высшего петербургского общества. Нам остается просить его продолжить драгоценные заметки, которые, конечно, обратят на себя внимание не только русских, но и даже иностранных ученых. А какой материал для поэтов!»

1837 год — пик карьеры Хан-Гирея. Он произведен в полковники и назначен командиром Кавказско-горского полуэскадрона. Тогда же Хан-Гирей получает звание флигель-адъютанта и входит в свиту императора. Николай I называет Хан-Гирея, которому нет еще и тридцати, «черкесским Карамзиным», а императрица Александра Федоровна танцует с ним мазурку.

Российская империя не раз пробовала закончить войну с горцами мирным соглашением. Но все эти предложения сводились к требованию безоговорочной капитуляции или, как писали имперские начальники, «безусловной покорности». Накануне царской поездки на Кавказ (1837) для переговоров с горцами решено было послать Хан-Гирея. Почему выбор пал на «черкесского Карамзина», вполне понятно: представитель известного и влиятельного адыгского рода, верный и честолюбивый офицер. Лучшей кандидатуры в PR-менеджеры «белому царю» действительно было не найти.

Сам Хан-Гирей с воодушевлением встретил новое поручение императора. Военному министру он писал, что царское внимание считает «совершенным счастием». Хан-Гирей поспешил предложить собственную стратегию принуждения горцев к миру. Суть ее сводилась к давно известному положению, которое стало одним из принципов российской политики на Кавказе: лучше и легче иметь дело с князьями и дворянством, чем с вольными демократическими обществами. Родовитый аристократ Хан-Гирей писал: «всякого рода сношения с первыми, то есть с коленами, состоящими под управлением князей и подвластных им дворян, будут несравненно успешнее, нежели с последними, то есть с племенами, имеющими правление, похожее на демократическое или народное». Все это полностью соответствовало мнению военного министра Чернышева и императора Николая I. Хан-Гирей наверняка вновь заслужил одобрение начальства.

Прибыв на Кавказ, Хан-Гирей должен был убедить непокорных горцев, которые воевали с русской армией уже как минимум два десятка лет, выбрать депутатов для встречи с Николаем I. Далее эти депутаты, по замыслу Петербурга, «испрашивали у государя императора постоянного управления, которое, состоя под непосредственным ведением российского начальства, обеспечивало бы внутри их благосостояние». Занавес. Кавказская война триумфально окончена. Хеппи-энд по-царски. Таков был план, но это тот случай, когда бумага оказалась дороже написанного.

Опекать и направлять Хан-Гирея в его миссии назначили генерала Вельяминова. Состарившийся на Кавказской войне Кызыл-генерал (рыжий генерал), как называли Вельяминова горцы, сразу разглядел в замысле императорского флигель-адъютанта плоды столичных иллюзий. Алексей Александрович всегда славился своей самостоятельностью в отношении любого начальства. Его кумиром был Ермолов, с которым так неласково обошелся Николай I. Царю, несмотря на обиду, Вельяминов оставался верен, а вот в Хан-Гирее видел не более чем ловкого придворного «фазана», прибывшего на Кавказ за наградами и славой.

Генерал честно проконсультировал «очаровательного черкеса»: посоветовал людей, с которыми следовало встретиться, обозначил лучший маршрут следования, рассказал об особенностях коммуникации с Петербургом. В рапорте военному министру от 14 июня 1837 года Вельяминов написал, что искренне желает Хан-Гирею успеха, но добавил: «успех этот более нежели сомнителен».

Рыжий генерал составил несколько обстоятельных записок о том, как покорить Кавказ и все предлагаемые им меры были рассчитаны на годы методичной работы. Вельяминов предлагал увеличить количество войск на Кавказской линии, заселить край новыми казачьими станицами и планомерно перейти к наступательным действиям. Вместо этого ему предложили помочь присланному офицеру уговорить горцев сдаться и просить милости императора.

У Хан-Гирея ничего не вышло. В обществах, которые уже давно признали власть империи, ему оказали радушный прием. С выборами депутатов здесь тоже проблем не возникло. Так было в Кабарде и у бжедугов, но совсем иначе повели себя непокорные адыги — шапсуги, натухайцы, абадзехи. Они даже не стали слушать своего соотечественника: для них он стал чужим человеком в чужой одежде и с чужими мыслями.

Встреча Николая I с депутатами от лояльных горцев, и без того находившихся под российской властью, была бесполезной и носила печать фарса. Император это понимал, но других депутатов Хан-Гирей дать своему государю не смог. Царь был разочарован. Высочайшая милость быстро сменилась раздражением. Вернувшись в Петербург, Хан-Гирей почувствовал себя лишним при дворе и в обществе, где от былого всеобщего восхищения «очаровательным черкесом» не осталось и следа. В 1841 году Хан-Гирей ушел в отставку и уехал в Екатеринодар, где занялся исследованием быта и фольклора черкесов. Большим ударом для него стал запрет публикации большого труда «Записки о Черкесии», над которым он работал не один год. Николай I «законсервировал» Ермолова, которого подозревал в связях с декабристами, а теперь «замуровал» и Хан-Гирея, провалившего переговоры с горцами.

Хан-Гирей умер в 1842 году. Ему было всего 34 года. На Кавказе ходили слухи, что бывшего царского любимца отравили его же соотечественники, не простившие ему, а возможно, и его отцу русскую службу, которая в их глазах была постыдным предательством.

Слишком много поленьев жестокости полыхало в топке Кавказской войны. Сигналами семафора этот смертоносный локомотив было уже не остановить.

Молодой офицер ехал из Санкт-Петербурга в Тифлис с мыслями о подвигах, крестах и страстной любви красивой черкешенки. Грезить Кавказом он начал после запоем прочитанных романтических повестей Александра Бестужева-Марлинского. «Дико-прекрасен гремучий Терек в Дарьяльском ущелии. Там, как гений, черпая силы из небес, борется он с природой. Инде светел и прям, как меч, рассекший гранитную стену, сверкает он между утесами. Инде, чернея от гнева, ревет и роется, как лютый зверь, под вековые громады: отрывает, рушит, катит вдаль их обломки» — эти и другие строки из бестужевского «Аммалат-бека» офицер знал наизусть и мурлыкал себе под нос по длинной дороге в столицу Кавказского наместничества.

Из Пятигорска он выехал уже не один, а со спутником — убеленным сединой офицером из «настоящих кавказцев», который недолго наслаждался коротким отпуском на водах. О ветеранах казавшейся бесконечной Кавказской войны петербургский офицер кое-что слышал, но никогда ранее не сталкивался лично с этой породой людей. Путь до Владикавказа ушел на осторожное знакомство, но в Дарьяльское ущелье они въехали уже почти друзьями.

«А рассказывали ли вам в академии о Кавказе и здешней войне?» — спрашивал старый «кавказец».

«Да, на лекциях по военной географии. Мне хорошо известно, что самое храброе и враждебное нам племя — это кумыки», — отвечал выпускник Императорской военной академии.

«Кумыки?! Они давно покорены. Впрочем, думаю, вы еще многое для себя откроете во время службы. А пока позвольте дать несколько добрых советов, которые помогут сберечь вашу юную жизнь».

«Буду признателен», — смущенно проговорил офицерик.

«Вы все господа, приехавшие из России, воображаете, что по нашим дорогам можно прогуливаться как по Невскому. Нет, докладую вам, там будочники берегут вашу особу, а здесь надобно надеяться на собственные руки, на умение владеть оружием и никогда на проводников, негодяи при первом выстреле вас оставляют. Никогда в дорогу не ездите без оружия и учитесь им владеть, как владеют горцы: важная вещь, скоро выхватить из чехла винтовку и обнажить вовремя шашку; одевайтесь по-азиятски, и изучайте местные обычаи — пригодится; если есть возможность проехать на коне, никогда не меняйте его на тележку. Верхом вы царь местности — в случае нападения можете отделаться одною джигитовкою; а на повозке вы точно пленник, тут скорее надобно надеяться быть убитым, чем убить. Да не забудьте, что в местах не безопасных, где нужно проехать тихо, не кричите и не болтайте всякой вздор».

Громадные горы мрачно и с затаенной угрозой взирали на путников. Обескураживающие слова «настоящего кавказца» развеяли как дым все мечты молодого офицера. Он ехал на Кавказ за романтическими приключениями, а нашел угрюмых вояк, советующих поскорее расстаться с глупыми грезами и учиться науке выживания.

За перевалом начиналась Грузия. Следуя берегу реки Арагвы, попутчики достигли средневековой грузинской крепости Ананури. Завораживающе красивые виды, вкусный, хотя и незатейливый ужин вернули беседе дружеский тон. Молодой офицер узнал, что причиной раздражения кавказского ветерана была обида на командование, оставлявшее старого воина в старом чине.

«Повышения не дождаться», — сетовал на судьбу «кавказец».

Его уже несколько раз обходили вот такие молодые офицеры — выпускники военной академии или гвардейские питомцы, к которым начальство вынужденно питало особое расположение, опасаясь их высоких столичных покровителей.

В письме к другу Алексею Лопухину поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Лермонтов обещал: «Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетель…» Роковая дуэль у подошвы Машука не позволила Лермонтову сдержать обещание. Прекрасный знаток края, он еще в первую свою ссылку (1837–1838) изъездил его вдоль и поперек — от Кизляра до Тамани. Лермонтов не только участвовал в экспедициях регулярных войск, но и возглавлял полупартизанский отряд, состоявший из казаков и волонтеров.

Лермонтов первым заметил, что на Кавказе сформировалось особое сообщество людей, которых объединяли не государственные границы или верность флагу, а образ жизни на южном пограничье империи. «Кавказец есть существо полурусское, полуазиатское, наклонность к обычаям восточным берет над ним перевес…» — писал Лермонтов в очерке «Кавказец». Лермонтовский герой не просто рядился в черкеску или хвастал дорогим кубачинским кинжалом, «он понял вполне нравы и обычаи горцев, узнал по именам их богатырей, запомнил родословные главных семейств».

Для «настоящего кавказца» служба превратилась в образ жизни. Русский солдат покорял Кавказ, но наблюдался и обратный процесс — Кавказ покорял русского солдата. С ним происходило примерно то же, что и с североамериканским фронтирсменом, который, продвигаясь все дальше вглубь Дикого Запада, переоделся в индейскую куртку, обул мокасины, поселился в бревенчатой хижине, завел дружбу с краснокожими и взял в жены хорошенькую скво.

Чтобы экзотическая окружающая среда запустила процессы мутации («существо полурусское, полуазиатское»), необходимо было время. Его было более чем достаточно.

С материалистической точки зрения категория времени не более чем фикция. Времени, по сути, нет. Существует лишь движение материи в пространстве, а все остальное — проблемы и следствия воображения. Движение материи в первой половине — середине XIX столетия не отличалось по сегодняшним меркам высокой скоростью. Нормативы, установленные для российских ямщиков в 1824 году, составляли от восьми верст в час (около восьми с половиной километров) осенью до двенадцати зимой. Чтобы преодолеть российские просторы, даже в экстремальных случаях, тратилось изрядное время. О вторжении Наполеона в Твери узнали лишь 10 июля — месяц спустя после того, как Великая армия форсировала Неман 12 июня 1812 года.

Кавказская война — один из самых затяжных военных конфликтов в истории. Это противостояние не имеет четких хронологических рамок. Классическая датировка Кавказской войны 1817–1864 годами не раз обоснованно ставилась под сомнение и пересматривалась в сторону расширения. Но даже если принять концепцию «короткой Кавказской войны», то получается, что горцы и русские, служившие на Кавказе, находились в состоянии вооруженного противоборства почти полвека. Большая часть жизни многих из них прошла на фоне Кавказской войны. Эти долгие годы были не только временем войны, но и временем обоюдного узнавания, формирования и расширения каналов мирного общения.

Война — это, прежде всего, ожидание… обеда, выгодного обмена, новостей, походов, сражений, наград и повышений. Ожидание — одна из ключевых характеристик времени Кавказской войны. Петербург ожидал известий об окончательном покорении Кавказа, Тифлис не менее напряженно ждал новых подкреплений для перехода к решительным действиям, сорокалетние поручики и пятидесятилетние капитаны Отдельного Кавказского корпуса безнадежно ожидали производства в следующий чин, а гвардейские офицеры-новички, начитавшиеся повестей Бестужева-Марлинского, ожидали героических подвигов и романтических приключений.

«Кавказ от России далеко…» — заметил в письме 1855 года участник Кавказской войны князь Дмитрий Святополк-Мирский. Кавказ не только воспринимался, но и являлся далекой, почти «заморской» периферией, по которой передвигаться было не только утомительно, но и опасно. Для путешествия по Кавказу необходимо было иметь сильный эскорт, но и с ним нельзя было чувствовать себя вполне безопасно. Офицеры Отдельного Кавказского корпуса иронизировали: «Чтобы видеть в Чечне высокие шесты с кусками на них красной и желтой материи; надгробия наездников; простую саклю кутанов (хуторов) или колючий тын засеянной кукурузою поляны, нужно несколько батальонов и орудий в прикрытие. Так путешествовать не в силах ни один английский лорд; но я, служа в рядах русской армии, видел эти виды за сходную, пустую плату: рискуя потерять голову».

В начале XIX столетия о событиях, происходящих на Кавказе, мало что знали не только в столицах империи, но и в губерниях, непосредственно к нему примыкавших. Молодой Александр Бенкендорф, служивший на Кавказе вместе с будущим Кавказским наместником Михаилом Воронцовым, 5 марта 1804 года писал из Херсона: «На линии по крайней мере говорили о тамошнем крае, но здесь счастливые и беспечные малороссиянки едва знают, что войска наши в Грузии, а еще менее, что несчастный этот край окружен войною».

О жизни на Кавказе образованная российская публика узнавала с большим опозданием, а дошедшие сведения часто бывали ошибочными. В первой половине XIX века географическая периферийность сопровождалась неизменной спутницей — периферийностью информационной. Это хорошо выражено Александром Грибоедовым в «Письме к издателю „Сына Отечества“»: «Теперь представьте мое удивление: между тем, как я воображал себя на краю света, в уголке, пренебреженном просвещенными жителями столицы, на днях, перебиравши листки „Русского инвалида“, в № 284 прошедшего декабря, между важными известиями об американском жарком воскресенье, о бесконечном процессе Фуальдеса, о докторе Верлинге, Бонапартовом лейб-медике, вдруг попадаю на статью о Грузии: стало быть, эта сторона не совсем еще забыта, думал я; иногда и ею занимаются, а следовательно, и теми, которые в ней живут… И было порадовался, но, что же прочел?» Грибоедов негодовал по поводу ложной информации, о якобы происшедшем в Тифлисе восстании. Поэт завершил свое письмо ироничным укором в адрес столичной публики: «…если здешний край в отношении к вам, господам петербуржцам, по справедливости может называться краем забвения, то позволительно только что забыть его, а выдумывать или повторять о нем нелепости не должно».

К середине XIX века положение не изменилось. Жители внутренних губерний Российской империи сохраняли о Кавказе самые смутные представления. В русские гарнизоны, расквартированные в крепостях и редутах многочисленных укрепленных линий, приходили письма с указанием таких адресов, как: «В крепость Новороссию, что в земле горских народов, на Абазинских островах».

Периферийность региона (как и в случае с некоторыми другими окраинами Российской империи) имела не только пространственное, но и временное измерение. Оторванность Кавказа от остальной империи искривляла течение времени. Гарнизоны укреплений, расположенных на Кавказской линии, лишь изредка получали «что-то вроде книг, а иногда и изорванный „Инвалид“ (военная газета, издававшаяся в Санкт-Петербурге в 1813–1917 годах. — А. У.), о котором уже давно забыли в России». Новости доходили до русских солдат и офицеров самым причудливым образом: «…я помню, мы тогда только узнали о поездке государя императора в Англию, когда прочли Высочайший приказ о производстве нашего знакомого, подписанный в Лондоне».

Если в отношении Сибири XIX столетия считается уместной метафора о замороженном времени, которое приостановило развитие огромного края, то на Кавказе бег времени был удушен жарой и заторможен бездельем. Безысходная скука, порожденная ленью и праздностью, рефрен многочисленных записок, заметок и воспоминаний солдат и офицеров кавказских гарнизонов. Скуку можно назвать одной из главных героинь «Очерков Кавказа и Закавказья», написанных редактором газеты «Кавказ» Иваном Сливицким: «Лето 1846 года было самое жаркое и скучное, изо всех которые я провел в Закавказском крае. Жили мы сиднем в Закаталах (территория современного Азербайджана. — А. У.). Эти Закер-Талы, переделанные на русский лад, построенные в 1829 году на месте кладбища разоренного аула, предлагали нам очень немного удобства и веселья. Солдатские домики низкие и тесные, так нерасчетливо приноровленные к жаркому климату, заставляли пóтом чела платить за удовольствие жить под их соломенными крышами. Лихорадка напоминала о себе унылыми звуками барабана и флейты, скорбных прощаний солдат, провожавших своего собрата в последнюю, вечную казарму — могилу. В нагретом до духоты воздухе, казалось, веяло скукою. Подвергаясь климатическому влиянию, мы ленились как кровные азиатцы и скучали как истинные англичане; и чтобы сколько-нибудь разцветить однообразие нашей жизни, изобретали джарские обеды в садах, глазели на торговой улице на шорников, нашивающих русские абазы на татарские женские пояса, и на кузнецов, подковывающих без станка крепких горских лошадей; болтали с лезгинами-чапарами (курьерами), которые прохаживаются целый день праздно, в кошах и заломанных папахах, и купались в Тальском ручье, где всегда было в избытке воды, когда, во время маршей, нам случалось переходить через него, и очень мало, когда хотелось освежить расслабленные жарою члены в его холодных струях. Но скоро и эти средства не скучать невыносимо прискучили». Офицеры Отдельного Кавказского корпуса проводили долгие, жаркие дни «шатаясь из одного угла в другой» в поисках «хоть какой-нибудь крохи для развлечения».

Долгая и изнурительная гарнизонная служба быстро, а главное, совершенно неожиданно сменялась продолжительными и еще более тягостными военными экспедициями в горы. Со временем в солдатской повседневной жизни на Кавказе появились особые приметы. Барометром движения отрядов Кавказского корпуса служили сухари. Офицеры тщательно высчитывали количество завезенных в гарнизон сухарей: «…если привезено на три дня, то не миновать нам оставаться; если же на десять и более, то двинемся вперед».

«Кавказская война не есть война обыкновенная; Кавказское войско не есть войско, делающее кампанию: это скорее воинственный народ, создаваемый Россиею и противопоставленный воинственным народам Кавказа, для защиты России. Такое положение дел не заведено никем, оно создалось силою обстоятельств, после многих неудачных попыток усмирения здешнего края», — другие строки из уже упомянутого письма князя Святополка-Мирского. Отдельный Кавказский корпус (с 1857 года — Кавказская армия) был совершенно не похож на регулярные российские войска, которые несли службу в других регионах империи. Отличия были заметны уже с первого взгляда на «кавказских» солдат и офицеров.

В 1826 году молодой полковник Федор Бартоломей приехал на Кавказ инспектировать войска. Свои впечатления он отразил в рапорте. В пункте «Порядок службы» Бартоломей написал: «Вовсе не существует». «Люди не выправлены, не обучены, и только мундиры, изредка надеваемые (ходят здесь большей частью в разорванных шинелях, бурках, архалуках, в черкесских шапках и проч.), заставляют иногда догадываться, что это должны быть солдаты», — пояснил свой приговор полковник.

Тогда же по Петербургу начала ходить карикатура, изображавшая солдата Кавказского корпуса. Это «пугало» было облачено в изодранный мундир, расстегнутый за неимением пуговиц, его пояс и ноги прикрывали широкие холщовые (из этого грубого материала делают мешки) шаровары синего цвета, заправленные в сапоги, на голове красовалась грязная черкесская папаха, сбоку висел котелок, а вместо фляги болталась травянка — сосуд из выдолбленной тыквы, хорошо сохраняющий воду в сильную жару.

Внешняя неказистость наряда никак не сказывалась на его практичности и удобстве. «Настоящий кавказец» с гордостью носил свои «лохмотья», подшучивая над солдатами-новичками, измученными громоздкими киверами и тяжелыми ранцами. «Имидж — ничто, жизнь — все», — перефразируем рекламный слоган, чтобы точнее описать отношение стариков-кавказцев к солдатской униформе. Внешний вид свидетельствовал о боевом опыте и выполнял роль дресс-кода: «настоящие кавказцы» безошибочно и с первого взгляда отделяли своих от чужих — пришельцев из России.

Кавказская война сделала русского солдата выносливым, прагматичным и самостоятельным.

В сражениях с горцами солдатам чаще приходилось пользоваться топором и лопатой, чем ружьем или шашкой. Именно солдаты валили густой чеченский лес для безопасного прохода армейских колонн и прокладывали дороги в дагестанских горах. Английский журналист Джон Баддели, описывая в книге «Завоевание Кавказа русскими» одну из военных экспедиций, отмечал: «Опять нашлась работа топору, лопате, лому, а военное снаряжение пока использовалось только для охраны работающих от нападений противника. Работа была тяжелой, поскольку горы были крутыми и высокими, лес — густым, деревья — гигантских размеров. К тому же стояла изматывающая жара, которая так же, как мороз и снег, усугубляла тяжесть работ». Кавказский солдат вынужден был стать тружеником, с которым, как писал современник, «никогда не сравнится самый трудолюбивый поденщик».

Особенности службы предопределили и легендарную неприхотливость «кавказских» солдат. Как выразился участник Лезгинской экспедиции 1857 года: «Если бы люди могли гнить и уничтожаться от дождей так, как их платье, то отдельный корпус никогда бы не существовал». При всех трудностях «настоящие кавказцы» редко унывали. В воспоминаниях о Дагестанском походе 1843 года мемуарист отметил, что, несмотря на все лишения и тяжелые условия похода, шли «не усталые ряды воинов, но бодрые и веселые, с пением, музыкой и вечными шуточками балагуров, которых всегда много между нашими кавказскими солдатами».

Прагматизм и самостоятельность характера «настоящего кавказца» проявлялись в повседневной походной жизни. Солдаты экспедиционных отрядов, забиравшиеся в труднодоступные ущелья и высокогорья, не могли рассчитывать на обоз и услужливость маркитантов. Служба на Кавказе приучила их самостоятельно добывать все необходимое. Их практичность была особенно заметна на фоне бытовой беспомощности солдата-новичка: «Зимою в трескучий мороз где-нибудь на горных возвышенностях Чечни, когда от холода зуб на зуб не попадает, кавказский солдат пришел на стоянку, составил ружья и не ждет ни расчета, ни приказания, чтобы сходить по воду, за соломой, за дровами, — скинул с плеч ранец и чрез несколько минут уже тащит полено или хворост, котелок воды или вязку сена: постель, закуска и топливо у него готовы. Пока русских пришельцев соберут и укажут, где и как рубить, что брать в ауле, а чего не брать, кавказец уже закусил и соснул у костра. Когда же пришла очередь стать ему на часы, он встряхнулся и готов, да еще подсмеивается над новичками», — писал военный историк Николай Волконский.

Отдельный Кавказский корпус славился неуставными отношениями. Но это была вовсе не дедовщина, о которой вы, возможно, подумали. Речь идет об особой корпоративной культуре. Солдат для офицера был не бессловесным автоматом, лишь исполнявшим приказы, а скорее компаньоном, пусть и подчиненным, участвовавшим в общем деле. Командиры хотели не только подчинения, но и уважения со стороны низших по званию. Такого офицера солдаты никогда бы не подвели.

Примером солдатского любимца был командир 2-го батальона Кабардинского полка полковник Иосиф Ранжевский, человек могучего сложения и невероятной физической силы. Весь полк обожал Ранжевского, солдаты называли его «железным дедом». Полковник славился редчайшей честностью и вселяющей почти священный трепет строгостью. «Едва ли можно было найти человека храбрее», — написано о Ранжевском в воспоминаниях генерала Василия Геймана. Во время печально известной «сухарной экспедиции» генерала Клюки-фон-Клугенау Ранжевский был ранен, но не покинул строя. На следующий день, продолжая командовать своим батальоном, полковник был убит. Его тело солдаты вынесли с поля боя и похоронили в окрестностях Дарго.

Но не только ратное дело объединяло солдат и офицеров Кавказского корпуса. Вместе они проводили и время отдыха: «На полковых праздниках, кутежах, офицеры, обнявшись с солдатами, разделяли общий разгул, пели в хорах, плясали вместе с солдатами; даже старшие начальники в этом случае подражали молодежи, и нравы эти должны были сильно поражать петербургских посетителей», — вспоминал участник Кавказской войны, а в 1882–1890 годах главноначальствующий на Кавказе князь Александр Дондуков-Корсаков. Такие панибратские отношения никак не вредили дисциплине, Отдельный Кавказский корпус работал как часы. Тот же Дондуков-Корсаков писал: «Никогда почти не было случая неисполнения приказания и неисправности в отправлении службы; в карауле, в пикетах стояли в рубахах, офицеры иногда в фантастических костюмах, солдат говорил с офицером, иногда не вынимая трубки из зубов, но все проникнуты были чувством долга и исполняли осмысленно, усердно и беспрекословно службу, доверяя вполне распоряжениям начальников, заслуживавших их уважения».

Оторванность от остальной страны, необходимость самостоятельно принимать решения при пустозвонстве гвардейских офицеров — все это сделало офицера-кавказца язвительным критиком начальства. В Отдельном Кавказском корпусе офицер, не критиковавший власть, не высмеивавший ее реальных и мнимых пороков, считался человеком робким и льстивым. К нему относились дурно и старались обходить стороной. Страсть к критике начальства, распространенную на южной окраине империи, современники называли «кавказской болезнью».

Этим недугом «болели» и на самом верху кавказской администрации. Воронцов старательно ограничивал влияние столичной министерской бюрократии на кавказские дела. «Предположение заняться в Петербурге преобразованием теперешнего порядка гражданских дел у нас весьма меня пугает; они сделают ералаш», — отметил наместник в рабочем письме своему секретарю.

В 1862–1881 годах кавказским наместником был великий князь Михаил Николаевич, брат царя-реформатора Александра II. Дети великого князя выросли в Тифлисе и мечтали навсегда остаться на Кавказе. Один из сыновей наместника — великий князь Александр Михайлович — спустя годы вспоминал: «Наш узкий кавказский патриотизм заставлял нас смотреть с недоверием и даже с презрением на расшитых золотом посланцев из С. — Петербурга. Российский монарх был бы неприятно поражен, если бы узнал, что пятеро его племянников строили на далеком юге планы отделения Кавказа от России».

Так называлась книга, на рукописи которой 18 марта 1844 года цензор Московского цензурного комитета, университетский профессор права Никита Крылов вывел слова «Печать позволяется». Ее автором была Екатерина Лачинова, скрывавшаяся под псевдонимом Е. Хамар-Дабанов. Муж Лачиновой служил на Кавказе, что позволило автору писать роман с натуры.

В апреле книга поступила в московские и петербургские книжные лавки Ольхина. Спустя еще месяц высшие столичные сферы пришли в обеспокоенное движение. 26 мая начальник штаба Корпуса жандармов генерал Леонтий Дубельт сообщил министру народного просвещения Сергею Уварову: «В этом сочинении является много сомнительных мест, которые не должны быть передаваемы читающей публике». Примерно в эти же дни книгу прочел военный министр Александр Чернышев и, по словам современника, «ужаснулся». Министр вызвал к себе Дубельта и, держа в руках «Проделки на Кавказе», многозначительно произнес: «Книга эта тем вреднее, что в ней — что строчка, то — правда». Вскоре петербургский генерал-губернатор Александр Кавелин отдал приказ об изъятии тиража «Проделок» из продажи. У Ольхина отобрали 906 экземпляров книги, но 294 томика уже разошлись. Больше всего пострадал цензор Крылов. Николай I распорядился об отставке профессора с должности цензора, а также о его аресте на восемь дней.

О чем же была злосчастная книга? Это история двух братьев. Александр Пустогородов служит в одной из казачьих станиц Кавказской линии. Он оказался здесь не по своей воле, его разжаловали и сослали на Кавказ за участие в политическом заговоре. Храбростью и благородством Пустогородов возвращает офицерский чин и становится своим для казаков, привыкших полагаться на своего безупречного командира. Начальствуя казачьей сотней, Пустогородов отражает набеги горцев и сам возглавляет ответные. В романе подробно описано состояние «тревоги» в станицах на Кавказской линии. «Впрочем, каждый год временно воспрещается ночная езда по большей дороге: такое время называется на линии тревогою и продолжается иногда недели две. Тревога состоит в следующем. Лазутчики (военные шпионы) уведомляют, что горцы в таком-то числе собрались в известном месте и намерены вторгнуться в наши пределы: здесь делаются распоряжения для прикрытия пространства, грозимого прорывом, и принимаются меры предосторожности, пока начальник участка, который называется еще кордонным, не сосредоточит легкого отряда и не нападет внезапно на скопище. Меры предосторожности всегда одни и те же: всех казаков, служащих и не служащих, расположенных внутри линии, высылают в пограничные станицы. Эти последние запирают, то есть жителей не выпускают из них на полевые работы, а скот выгоняют на пастбище, лишь когда нет тумана и солнце уже довольно высоко на небе; проезжающих задерживают по ночам и рано утром».

Так течет жизнь Александра Пустогородова — «настоящего кавказца». Он сражается против непокорных черкесов, но это не мешает ему питать чувство глубокого к ним уважения. «Черкесов укоряют в невежестве, — говорит русский офицер. — Но взгляните на их садоводство, ремесла, особенно в тех местах, где наша образованность не накладывала просвещенной руки своей, и вы согласитесь со мною, что они не такие звери, какими привыкли мы их почитать». Получив рану в одном из набегов, Пустогородов не пользуется услугами полкового лекаря, а просит помощи черкесского знахаря из мирного аула. Казачий командир «в Азии уважает азиатские обычаи и оттого изучил их».

Совсем другое дело второй брат — Николай Пустогородов. Любимец родителей, он никогда не имел большой охоты к службе. Рано вышел в отставку, какое-то время кружился в вихре столичной светской жизни, а потом заскучал. Скука погнала его в Персию. Нет, он не вернулся на службу, просто решил попутешествовать, развеяться. Доехав до Богом забытой казачьей станицы, он встречает брата Александра. Тот его даже не узнает: минуло пятнадцать лет разлуки. Вскоре становится понятно, что между братьями пролегли не только годы. Николаю, любимцу родителей, столичному денди и баловню судьбы, люди, населявшие Кавказскую линию, кажутся незначительными, странными и какими-то ненужными. «Николаше очень не нравились собеседники брата, — передает чувства младшего брата Пустогородова автор романа. — Привыкший уважать людей по богатству, по наружному блеску, по почестям, он не мог ценить этих простых, безвестных людей, проводящих жизнь в добродетелях без тщеславия, в доблестях без суетности. В его глазах никакой цены не имела жизнь этих людей, жизнь без блеска, соединенная с трудами, с ежечасными опасностями, с забвением собственных выгод. Эти простые стоические нравы казались ему невежеством».

От местных Николай узнает об особенностях службы на Кавказе. Понемногу он начинает понимать, почему Кавказская война превратилась в бесконечный сериал, и все больше соглашается с мнением полкового лекаря сибиряка Кутьи, что «здесь между людей редко встретишь человека! Расчеты, честолюбие, желание не заслужить, выслужить награду поглощают все истинные добродетели, порождают презрительную и постыдную искательность, обращаются в одно всеобщее сплетение лжи, обмана и каверз».

«Настоящие кавказцы» служат честно и отважно, но этим редко могут заслужить одобрение начальства, поглощенного интригами, сведением счетов и банальной коррупцией. Тот же Александр Пустогородов оказывается мишенью для нападок кордонного командующего. Причиной стал отказ офицера привозить из экспедиций головы убитых черкесов для последующей продажи родственникам. Черкесы считали невозможным хоронить безголовые тела, а потому были готовы платить выкуп. За каждую голову начальник Пустогородова получал по несколько баранов, а то и корову, чем составил себе солидное состояние. Взбешенный самоволием подчиненного, командующий велит передать капитану, что «он раскается, но поздно, в своем труполюбии».

В кордонном начальнике из романа угадывается генерал Григорий фон Засс, в 1840–1842 годах командир правого фланга Кавказской линии. О маниакальной жестокости Засса сообщал в своих воспоминаниях Николай Лорер, разжалованный и сосланный на войну с горцами за участие в деле декабристов. Однажды он заметил генералу, что не одобряет его тактики: «Россия хочет покорить Кавказ, во что бы то ни стало, — отвечал Засс. — С народами, нашими неприятелями, чем взять, как не страхом и грозой? Тут не годится филантропия, и Ермолов, вешая беспощадно, грабя и сжигая аулы, только этим и успевал более нашего. Еще до сих пор имя его с трепетом произносится в горах, и им пугают маленьких детей».

Ставкой генерала Засса служила крепость Прочный Окоп, место страшное, зловещее. Крепость окружал высокий земляной вал, ощетинившийся во все стороны частоколом. По гребню на пиках были насажены головы черкесов, «и бороды их развевались по ветру», — описывал жуткую картину Лорер.

Аулы горцев в огне

Весна 1792 года на Кубани была как обычно теплой. Невысокие деревья покрылись сезонным нарядом, который мутно отражался в водах Кубани — реки-границы, отделявшей Российскую империю от закубанских черкесов. Они считались подданными Османской империи, но власть султана над гордыми и независимыми черкесами была номинальной. По условиям Ясского мира (29 декабря 1791 года), завершившего очередную Русско-турецкую войну, османы обещали, что сумеют полностью прекратить набеги черкесов на пограничные русские крепости и поселения. Но несмотря на это, императрица Екатерина II повелела укрепить правый кубанский берег новыми фортециями и казачьими станицами. Сия монаршая воля стала причиной уныния среди донских казаков. Их службе шел уже третий год и наступившей весной они ждали только одного — возвращения домой на Дон.

Вместо этого казакам велели поселиться на Кубани. Начальство приказало рубить лес и строить избы, чтобы к осени в двенадцати новых станицах могли разместиться по 200 казачьих семей, а в Усть-Лабинской станице — 400 семей. Всего Екатерина II и кавказский генерал-губернатор Иван Гудович рассчитывали поселить на Кубани до 3000 донских казаков с семьями. Всех казаков по спискам канцелярии Войска Донского в это время было 28 314. Таким образом, на Кавказ должны были отправить каждого десятого донца.

Казаки, отслужившие на Кубани свою трехлетку, рубить лес и строить избы отказались. Уговоры офицеров на них не действовали, лишь распаляли недовольство. Собираясь ночами на сходки, казаки обвиняли правительство в грубом нарушении традиций и казачьих прав. Донским казакам и прежде приходилось заселять территории, занятые Российским государством. В 1724–1725 годах казаков переселили на Терек и Аграхань, в 1731–1744 — на Царицынскую линию, в 1770–1775 — в Азовскую, Таганрогскую и Моздокскую крепости. Но каждый раз переселения проводились по жребию или очереди. Теперь же казаки должны были оставить родные места по приказу и целыми полками.

В разговорах и пересудах определился предводитель разгневанных казаков — Никита Белогорохов. Это был казак-кипятильник, способный довести апатичную массу до состояния вулканического горения. Он родился и вырос в Пятиизбянской станице, но еще в 1770-х годах за плохое поведение был выслан то ли в Таганрог, то ли в Азов — точно не известно. Подержав в крепости, власти поселили Никиту во вновь устроенной Екатерининской станице. Но и здесь Белогорохов продолжил буянить, за что и числился у начальства казаком «дурного поведения». «Человек решительного характера, дерзкий, готовый на самое отважное, рискованное предприятие и обладавший способностью подчинять своему влиянию других», — так написал о нем историк Евгений Фелицын.

Силой красноречия Белогорохов убедил многих казаков, что поселить на Кубани их желают не по монаршей воле, а по проискам войскового атамана Алексея Иловайского. Казак предлагал отправить к атаману ходатайство об отмене переселения, подкрепив его по необходимости силой оружия. Белогорохову поверили. Тайком от начальства в Черкасск отправились казаки Фока Сухоруков, Степан Моисеев и Данила Елисеев. Миссия посланцев состояла в попытке выяснить, кто же стоит за ненавистным приказанием о переселении донских казаков на Кубань.

22 мая 1792 года Сухорукова и других казаков принял атаман Иловайский в столице донского казачества Черкасске. Выслушав требования недовольных, атаман велел им возвращаться обратно на Кубань и вручил приказ всем донским полкам на Кубани. В приказе призывал подчиняться начальству, а «повелеваемую к строению станиц работу производить безропотно и отрицательства». Правда, Иловайский обещал в ближайшее время отправиться в Петербург, чтобы добиваться отмены казачьего переселения у государыни.

Белогорохов не стал дожидаться возвращения Сухорукова. Ему удалось подбить казаков трех полков (Поздеева, Кошкина и Луковкина) на неслыханное дело — побег с места службы.

Ночью 19 или 20 мая (точнее не установлено) 778 казаков со знаменами и бунчуками оставили расположение своих полков и под предводительством Белогорохова отправились в Черкасск — добиваться правды.

Пройдя ускоренным маршем через степь, в воскресенье 30 мая мятежные казаки подошли к столице Донского войска. Они стали напротив города, от которого их отделяли воды Дона, необычайно полноводного той весной. Казаки отдыхали после дальней и трудной дороги, когда Белогорохов позвал их обсудить лихое дело, которое и привело их под Черкасск. Как и положено, казаки составили круг, в самую середину его поместили пятнадцать полковых знамен и бунчуков — символ справедливости, законности их действий. Донцы не считали себя изменниками, как раз наоборот, они пытались защитить традиции, отстоять правду, а именно принцип очередности кавказской службы.

Когда все собрались, Белогорохов вышел к частоколу знамен. Казаки прислушались. «Знаете ли вы, отчего мы ушли с линии и зачем пришли сюда?» — спросил зачинатель казацкого возмущения. «Знаем!» — хором громыхнули казаки. Белогорохов предложил казакам дать клятву в том, что они насмерть будут стоять друг за друга и за общее дело. Все согласились и в знак нерушимости клятвы поцеловали знамена. Затем казаки разработали незатейливый план дальнейших действий. Было решено переправиться на другой берег Дона, в Черкасск, и идти к дому атамана, а там требовать доказательств внеочередного наряда на Кубань.

Ранним утром казаки форсировали реку, захватив несколько десятков лодок у местных жителей, которые пасли скотину на левом берегу Дона-батюшки. С поднятыми знаменами беглецы вошли в Черкасск. Не встречая сопротивления, они подошли к атаманскому дому и взяли его в кольцо. По сообщению очевидца, казаки «с превеликим криком» стали требовать к себе атамана. Иловайский некоторое время колебался: к нему пожаловали не трое осторожных послов, а несколько сотен казаков, объятых гневом. Тут было о чем задуматься. И все же он вышел к Белогорохову и его товарищам. Атаман спросил казаков, чего они хотят, зачем обступили его дом, покинули службу. В ответ со всех сторон из толпы закричали: «Вы нас не защищаете, а погубляете! Зачем отдаешь нас на поселение? Этого не будет!» Отступив назад, Иловайский громко сказал, что у него есть повеление государыни императрицы Екатерины II о переселении казаков на Кубанскую линию. Одиночные крики тут же смолкли, все казаки разом выпалили: «Покажи его нам!» Атаман приказал дьяку Мелентьеву прочитать монарший указ. Тот зачитал повеление Екатерины II, но казаки не поверили тому, что услышали. «Вы нас обманываете!» — закричал Белогорохов, подступая к испуганному дьяку. Через мгновение дьяк оказался схвачен сильными казацкими руками. Донцы, «дав несколько ударов, сшибли с ног и отняли все те от него бумаги, а дьяк едва мог выкатиться из толпы и уйти под лестницу, где его защитили», — описывает сцену самосуда современник.

Тот день мог закончиться кровопролитием. Все к тому шло. У Иловайского были верные части, готовые открыть огонь по смутьянам. К чести атамана он не стал стрелять в своих. Иловайский и сам понимал, что требования Белогорохова справедливы. Переговоры возобновились. Казаки получили атаманское разрешение беспрепятственно отправиться в родные станицы на заслуженный отдых, их служба признавалась исполненной. Сам Иловайский вновь обещал ехать в столицу империи и просить императрицу отменить указ о поселении донских казаков на Кубани.

Получалось, что беглецы своего добились: служить на линии их больше не принуждают, можно отправляться к женам и детям. Казаки так и сделали, разъехались в разные стороны. Таким финалом могла удовлетвориться и власть. В конце концов, что такое семь сотен казаков? Они не могли пробить сколь-нибудь значимую брешь в имперской броне, вместо них можно послать других, а можно и вовсе не казаков. Мало ли регулярных войск, пехотных да кавалерийских полков у великой государыни-матушки?

Но важнее было другое. По огромной Российской империи бродил призрак русского бунта. Со времен Емельяна Пугачева самодержавие остро реагировало на любую смуту, которая возникала в толще народа, инстинктивно чувствуя здесь главную опасность.

Белогорохов и другие казаки ослушались императорского указа, бросили властям открытый вызов, заставили начальство удовлетворить их требования. Это послужило примером для других. С начала июня 1792 года с Кубани побежали донские казаки. Небольшими группами по несколько десятков конников они бросали ненавистную пикетно-постовую службу и утекали на Дон, который вновь становился вольным. С Дона выдачи нет.

И покладистая казацкая старшина, обласканная милостями Екатерины II, опомнилась. Казаки Белогорохова не успели еще доехать до станиц, как туда же полетели приказы с требованием возвращения бунтовщиков на «прежнюю службу». Где-то старшине удалось задержать беглецов, но во многих станицах случились серьезные столкновения.

Белогорохов всего несколько дней пожил вольным казаком в родной Пятиизбянской станице. Однажды днем к его дому пришли приставы и затребовали его к станичному начальству. Это был арест. Белогорохова повели в станичную избу, но казаки-беглецы, давшие клятву, отбили своего вожака и ускакали в степь.

Казакам стало понятно, что рассчитывать они могут только на себя. Защищать их законные требования никто не собирался. Донское начальство себя выдало, теперь беглецы верили только в милость Екатерины II. Белогорохов убедил казаков, что избавления от служебного произвола надо искать в Петербурге. С несколькими товарищами казак отправился в столицу империи.

Вместо себя на Дону Белогорохов оставил Фоку Сухорукова, ездившего ранее послом к атаману Иловайскому. Сухоруков собрал отряд в 150 человек и пошел вверх по Дону, надеясь поднять казаков на всеобщее восстание. Донцы не поддержали собратьев-беглецов. Некоторые станицы избрали нейтралитет, но большинство выступили враждебно. Сухорукова преследовал сильный правительственный отряд. Некоторое время казакам удавалось маневрировать, уклоняться от столкновения. Фока тянул время: ждал новостей от Никиты и все еще надеялся на вольный казачий дух. Но на берегах Дона царили апатия и безразличие.

Сухоруков попал в ловушку, казаков окружили. Поняв, что сопротивление бессмысленно, беглецы сдались. Фоку и еще нескольких казаков повезли в Петербург. Нет, не ко двору императрицы Екатерины II. На суд. Там уже находился схваченный ранее Белогорохов.

Никита Белогорохов держался мужественно, как и положено настоящему вольному казаку. Судьям заявил, что изменником себя не считает и вины не признает. Независимость и смелость особенно злили судейских чиновников, всегда стремившихся уловить малейшее дуновение с начальственных высот. Не оставила твердость духа и Фоку Сухорукова, обвиненного в организации вооруженного сопротивления законной власти. Эти двое были признаны судом главными виновниками побега донских казаков с Кубани и последующих волнений на Дону. Белогорохова приговорили к пятидесяти ударам плетьми, Сухорукову назначили на двадцать меньше. Кроме плетей, их ожидала каторга за Байкалом, в далеком Нерчинске. Остальные казаки, по мнению судей, «зла и разврата учинили менее», а «в допросах своих говорили с признанием и раскаянием», что для обвинителей было еще важнее.

Наказать казаков-беглецов решили показательно, на глазах у других донцов. 10 июня 1793 года закованных в цепи Белогорохова и Сухорукова под сильным караулом повезли из Петербурга на Дон в крепость Дмитрия Ростовского. К вечеру 9 июля казаков доставили к месту экзекуции. Здесь они пробыли больше месяца. Власти готовили публичную расправу, рассылали приглашения на казнь. От каждой казачьей станицы затребовали по два представителя.

Наконец 12 августа все было готово. На глазах у 183 казаков Белогорохов и Сухоруков получили назначенные каждому удары плетью. Еще кровь не запеклась на их спинах, а казаков уже везли в Нерчинск.

Расправа должна была показать казакам, что сопротивление бессмысленно. Имперское правительство не собиралось отказываться от переселенческих планов. Но замысел несколько изменился. Если до побега с линии казаков Белогорохова начальство намеревалось навсегда оставить на Кубани шесть донских полков, то теперь планировалось устроить переселение «по древнему донскому обряду». Выбрать казаков-мигрантов поручалось самим донцам на станичных сборах, но это была только игра в демократию.

Чтобы избежать переселения, старшины и богатые казаки стали манипулировать решением станичных сборов или нанимать вместо себя «добровольцев». В самом невыгодном положении оказывались казаки без лишних средств и широких связей. Почти все они были обречены отправиться на Кубань. Ведь переселить собирались три тысячи казаков, а всего в донских станицах в это время находилось немногим более девяти тысяч. Если учесть, что отправлять на кавказскую службу следовало только «здоровых, исправных воинским оружием и дву конь», то таких на Дону и вовсе было только 5832 человека.

Неудивительно, что казачьи станицы заволновались: изгоняли старшин, посланных атаманом для вручения грамот о переселении, отказывались проводить жеребьевку, подвергали некоторых старшин и офицеров обструкции. Так, полковник Степан Леонов вынужден был спасаться от казаков Семикаракорской станицы, которые, «подняв шум, кричали, чтоб грамоту не принять и не читать да из казаков на поселение не дать, выговаривая при том… ему, Леонову, поди ты сам на Кубань, а мы туда итти не желаем». В некоторых станицах местные атаманы, не в силах унять ропот казаков, сложили полномочия, отдав инсигнии атаманской власти — станичную печать и насеку (длинную деревянную трость с серебряным шаровидным навершием). На их место избирались казаки из числа недовольных переселенческим произволом.

В начале ноября 1793 года бунтовали пятьдесят казачьих станиц. Белогорохов с Сухоруковым на это рассчитывали, но так и не дождались.

Центром восстания стали пять станиц-соседок: Есауловская, Кобылянская, Пятиизбянская (родина Белогорохова), Нижне-Чирская и Верхне-Чирская. Большую часть их населения составляли казаки-раскольники, не питавшие никаких иллюзий насчет милосердия власти. Вожаком восставших стал есаул Иван Рубцов из Нижне-Чирской. Казакам он говорил, что атаман Иловайский их предал, и они ему ничем не обязаны. Рубцов планировал идти на Черкасск и не скрывал намерения перевешать всех правительственных чиновников, а затем восстановить казацкую власть на вольном Дону.

Атаман Иловайский забил тревогу. Попытки утихомирить восставших казаков уговорами и посулами провалились. Оставалось только действовать силой. Подавить бунт поручили князю Алексею Щербатову — боевому генералу, который отличился в войнах с Турцией и много воевал с горцами на Кавказе. В январе 1794 года Щербатов получил внушительное подкрепление регулярными российскими полками из соседних губерний. Глава Военной коллегии Николай Салтыков писал Ивану Гудовичу — командующему войсками на Кавказе и начальнику князя Щербатова: «Свирепство на Дону не только не укрощается, но час от часу становится жесточе и наводит сомнение в том даже, что вряд ли и подавшие списки станицы могут быть надежны… Важность сего происшествия неминуемо требует принять все меры к предупреждению дальнейшего зла, приведением в повиновение станиц, открытым образом противящихся. Для чего хотя и командированы уже полки Ростовский и Каргопольский карабинерные и Шлиссельбургский пехотный, но ежели надобно будет более и получите вы отзыв о том князя Щербатова, то без всякого медления, отрядя еще из пехотных один, или сколько нужно, прикажите как можно поспешнее следовать куда от князя Щербатова назначено будет и, состоя у него в команде, приказания его исполнять со всею точностью и без всякого противоречия; дабы зло сие, когда кроткими средствами не укрощено, то силою могло быть опровержено при самом его начале».

Сосредоточив под своей командой 10 тысяч солдат, князь Щербатов той же зимой перешел в наступление. Оказавшись перед лицом такой крупной, хорошо вооруженной армии, вел которую опытный генерал, многие казаки засомневались. Зажиточные станичники покинули Рубцова и бежали в ранее замиренные станицы. Сам есаул пытался организовать эффективную оборону, но силы были слишком не равны. Щербатов умело маневрировал, ему удалось блокировать восставших в отдельных станицах, не дать казакам объединить силы, а затем взять мятежные селения по отдельности. После падения Есауловской станицы готовые к решительной обороне пятиизбянские и верхнечирские казаки сложили оружие.

Утром 11 августа 1794 года у пороховой казны (арсенала) Черкасска было очень людно. Столпившиеся казаки с волнением чего-то ждали. Особняком держалась группа мужчин в расшитых золотом мундирах, сопровождаемая внушительной охраной. Человек в центре принимал поздравления и выслушивал славословия в свой адрес. Было видно, что он вдоволь насытился подобными речами, а потому отвечал кратко, а чаще безмолвным кивком головы. Это был князь Алексей Щербатов — усмиритель казачьего бунта. Скоро на площадь вывели связанного человека. По толпе пробежало волнение, именно ради него все собрались. Это был есаул Иван Рубцов — государственный преступник и изменник, вина которого заключалась в том, что он хотел жить свободным донским казаком. В руках палача засвистел кнут. 251 удар достался Рубцову, а после его заклеймили. Есаул потерял сознание и умер в тот же день около полуночи.

Донские казаки отправились служить на Кубань.

Весной 1841 года донской казак Николай Усачев ехал из Екатеринодара в Новочеркасск. В станице Мечетинской он зашел навестить дальних родственников. Начались расспросы. Усачеву было что рассказать. Усевшись за столом поудобнее, он поведал историю своего черкесского плена.

Промозглым ноябрьским вечером 1840 года казак Усачев пошел на Кубань напоить лошадь, а заодно и посмотреть расставленные рыбные сети. Было очень тихо, только казачий конь жадно глотал речную воду. Усачев подумал о доме, посмотрел на Кубань, которая так не похожа на родной Дон. Казаку стукнуло уже тридцать пять лет, он навоевался. Бесконечные стычки с горцами вкупе с однообразием линейной службы могли вогнать в уныние кого угодно.

Черкесов было трое. Внезапно наскочив на задумавшегося донца, они ловко скрутили его, не дав опомниться, — и вот он уже пленник. Казаку завязали глаза и увезли в горы. Через несколько дней нашелся покупатель. Усачева продали за быка и дорогую шашку. Он оказался в услужении у знатной черкесской семьи. Выполнял домашнюю работу, следил за лошадьми. Казака не истязали тяжелым трудом, но пленник рвался на свободу. Дважды неудачно. Оба раза его вскоре догоняли: Усачев не знал местности. Несмотря на попытки побега, доброе отношение к нему не изменилось. Но казак был упрям, и в третий раз у него получилось.

15 мая 1841 года Николай Усачев прибыл в Новочеркасск. Войсковое начальство уволило бывшего пленника со службы. Казак вернулся домой.

Казаки и черкесы изводили друг друга набегами. В этом и заключалась Кавказская война на правом фланге линии российских укреплений, расположенных по Кубани и ее притокам. Черкесы шли за добычей: скотом, лошадьми и пленниками. Последних можно было выгодно продать соплеменникам или вернуть за выкуп.

6 июля 1840 года отряд из сорока черкесов перешел Кубань и попытался отбить табун лошадей у одной из сотен 42-го Донского казачьего полка, но караульные смогли отстоять боевых коней и отогнали черкесов. Горцы отчасти компенсировали эту неудачу, захватив в плен казака Сергея Сафронова, который мирно косил траву недалеко от места стычки. Караульные заметили, что их товарища увозят за Кубань, и начали преследование. Однако догнать горцев не удалось, камыши и болотистая местность помогли им уйти от погони. Сафронов пробыл в плену меньше года. 7 февраля 1841 года его выкупили, а после вновь зачислили на службу.

Донские казаки тяжело переваривали Кавказ. Они храбро сражались, как, например, в бою у аула Гилли 3 июня 1844 года. Тогда под командованием генерала Диомида Пассека, погибшего через год под Дарго, казаки 38-го Донского полка помогли победить знаменитого Хаджи-Мурата. За это дело Николай I пожаловал донцам Георгиевское знамя — отличительный знак, которым награждался полк, проявивший «примерную храбрость» в бою. О царской милости донской атаман Максим Власов узнал из письма кавказского наместника Михаила Воронцова, которое он написал по пути в злополучный Дарго.

Служба на Кавказе тяжела и однообразна. И кроме побед, славы и наград, было отчаяние, которое казак обильно заливал хмелем. Семью годами позже, уже другому донскому атаману, Михаилу Хомутову, Воронцов написал куда как менее приятное письмо: «В донские казачьи полки, командируемые на Кавказ, назначаются и присылаются офицеры даже в чине есаула неодобрительного поведения, которым не только не может быть поручена никакая команда, но которые оставаясь в должности при штаб-квартирах, производят беспорядки и служат только отягощением для полковых командиров», — раздражался наместник.

Многие донские казаки влачили на Кавказской линии самое жалкое существование и откровенно нищебродствовали. Казачьи полки служили по очереди по три года. На этот немалый срок казак отрывался от дома, хозяйства, семьи и должен был жить на скромное жалованье, часть которого отправлял родным на Дон. Стесненный бытовыми неудобствами, сдавленный непривычным рельефом местности, окруженный чуждым, а часто и неприязненным населением, казак начинал пить. Чаще всего пьяный казак просто вызывал недовольство начальства, но иногда его поступки приводили к трагическим результатам.

Казак Андрей Двойнов служил на Кумыкской линии, которая прикрывала мирных кумыков от набегов непокорных чеченцев. 1 марта 1847 года пьяный Двойнов взял, кроме своей, еще и лошадь урядника, вышел из лагеря под предлогом напоить животных, действительно напоил их, но после, сев на коня урядника, ускакал к чеченцам. Когда казак добрался до первого чеченского аула, его немедленно разоружили и сняли с лошади. Горцы не стали разбираться в мотивах Двойнова, а быстро определили его слугой в один из домов. Такая жизнь не пришлась казаку по вкусу. В мае того же года, сговорившись с пленным русским солдатом-дезертиром, как и он, попавшим в плен, казак бежал.

Возвращаться на службу Двойнов не торопился. Какое-то время два беглеца жили свободно между землями чеченцев и русскими военными укреплениями, но однажды их заметили неподалеку от Герзель-аула. Беглецов поймали и доставили в крепость Внезапную. Двойнова судили. Его признали виновным в побеге «без всяких побудительных причин» и «утрате не принадлежащей ему лошади». 30 сентября 1848 года донского казака Андрея Двойнова расстреляли перед гарнизоном Внезапной.

В марте 1849 года приказ о расстреле казака зачитывался во всех донских станицах при «полных общественных сборах»: «…каждый из слушателей разделит со мною чувство огорчения, произведенное гнусным и оскорбительным для чести всего войска, поступком Двойнова, и что все служащие почтут священным долгом, обычною верностию, усердием и новыми примерами блистательной храбрости загладить и заставить забыть пятно, положенное на них бывшим собратом, заблудшимся и недостойным имени донского казака», — писал атаман Хомутов.

Согласно мусульманским сказаниям о конце света, Даджал, что означает «лжепророк», появится с востока на огромном осле. Он приведет с собой множество неверующих варваров и подчинит тиранической власти весь свет, кроме Мекки и Медины. Лживыми чудесами он покорит души многих правоверных. Его царствование продлится сорок лет, а затем его победят сошедшие с небес настоящие пророки — Иса и Махди.

Даджалом называли горцы донского казака Якова Бакланова. Он воевал на Кавказе с 1834 года, ходил в набеги под началом генерала Засса и уже тогда заслужил репутацию талантливого, но жестокого офицера. В 1846 году Бакланов принял командование 20-м Донским полком, защищавшим Кумыкскую линию.

За годы, проведенные на Кавказе, Бакланов хорошо узнал горские нравы и верования. В боях с чеченцами он рассчитывал не только на ловкость и силу своих казаков, но и на магию. Даджал, как мы помним, должен был появиться верхом на необычном животном — огромном осле. Бакланов купил громадного белого коня и только на нем появлялся на поле сражения. От своих осведомителей казак-ведьмак узнал, что среди горцев известна старинная легенда о хвостатой звезде, упавшей на землю со страшным грохотом. Упав, небесное тело раскололось надвое, и на свет вышел загадочный мальчик-богатырь. Подбежавшая волчица хотела было съесть пришельца, но тот ее скрутил и стал сосать волчье молоко. Местный Маугли вырос и стал править в горах, получив от кузнеца гигантский меч, сделанный из обломков звезды.

Бакланов велел выковать себе большую саблю, рукоять которой украсила голова барса. Не забыл полковой командир и о звезде. Он получил в свое распоряжение ракетную батарею. Толку от нее как от средства огневой поддержки было мало, но в качестве психологического оружия — то, что надо. По горам поползли слухи о страшных чудесах, творимых казаком. Так Бакланов стал Даджалом.

В 1851 году Бакланов повел на Кавказ свой второй полк — 17-й Донской. Находясь уже на Кавказской линии, его казаки получили странный подарок от неизвестного отправителя: шитое серебром черное полотнище, на котором изображен череп и скрещенные кости. Вокруг надпись: «Чаю воскресения из мертвых и жизни будущего века. Аминь». По некоторым сведениям выходило, что сшили это знамя послушницы Старочеркасского девичьего монастыря, но монастырская администрация от зловещего дара открестилась.

Бакланову штандарт пришелся по душе. Теперь он появлялся только под ним. Донцы баклановского полка поначалу недоумевали, но потом привыкли. Как пишет историк донского казачества Андрей Венков, «казакам он напоминал о вечной жизни… а на чеченцев наводил панический ужас». Клин клином побеждая смерть, Бакланов действовал подобно героям поттеровской саги — пожирателям смерти Волан-де-Морту и его приспешникам, использующим черепообразную черную метку.

В походе на Чечню 1854 года полк Бакланова дотла спалил двадцать чеченских селений. Земля Чечни и Дагестана пропиталась кровью, а в воздухе стоял густой запах гари.

Этот человек выступил против могущественной европейской державы. Ему противостояла многотысячная победоносная армия, прошедшая горнило Наполеоновских войн. Ее возглавляли опытные и храбрые генералы, которые стремились к быстрой и решительной победе.

За него была страна, живущая традиционными патриархальными представлениями. Разделенная междоусобицами и замешанными на крови обидами. Вместо войска — ополчение, вместо власти — обязательства. И только одна по-настоящему прочная опора — религия, ислам.

Вера помогла ему сплотить сторонников и повести их за собой. Он жил с заповедью Корана на устах: «Если Аллах окажет вам помощь, то нет победителя для вас, а если Он вас покинет, то кто же поможет вам после Него? На Аллаха пусть полагаются верующие». Он был духовным вождем, политическим лидером и военным предводителем. Его провозгласили «эмиром аль-муминим» — принцем правоверных. А звали его Абд-аль-Кадир.

В 1830–1840-х годах о событиях в Алжире писали буквально все европейские газеты и журналы, в том числе и российские «Современник», «Сын Отечества» и «Кавказ». Многие европейцы были поражены дарованиями и стойкостью Абд-аль-Кадира — лидера алжирской войны за независимость против французской гегемонии. Уже тогда имена Шамиля и Абд-аль-Кадира упоминались в одном ряду тоном нескрываемого восхищения. В 1843 году французский военный министр Николя Сульт сказал, что среди его современников три выдающихся человека, и все они представляют зеленое знамя ислама: Мухаммед Али (правитель Египта), Абд-аль-Кадир и Шамиль.

Прямо сравнивались действия французской армии в Алжире и русской на Кавказе. Французы писали, что условия для европейских армий в двух регионах одинаково тяжелы, и этим объясняются успехи восставших, а также длительность противостояния. Русские с этим мнением никак не соглашались. «Французам несравненно легче вести войну с арабами и кабилами, — уверял читателей газеты „Кавказ“ отечественный естествоиспытатель Эдуард Эйхвальд. — Малый Атлас (горная система на севере Африки. — А. У.) повсюду легко доступен и не имеет нигде неприступных притонов, в которых бы кабилы, под предводительством Абдель-Кадера (так в тексте. — А. У.), могли защищаться. В Африке климат тоже не так суров, как на Кавказе, и если можно страшиться падения снега и ожидать его, то только в свое время и в свое место. Атлас нигде не представляет таких непроходимых лесов, какие есть на Кавказе, отчего война должна быть веденною в нем совсем иным образом».

Абд-аль-Кадир и Шамиль имели немало отличий. Шамиль, как мы знаем, происходил из простой семьи. Абд-аль-Кадир же был сыном уважаемого и влиятельного шейха Махи ад-Дина, который позаботился об образовании и воспитании наследника. Еще юношей Абд-аль-Кадир совершил со своим отцом хадж и поклонился главным исламским святыням. Шамиль отправился в священное для каждого мусульманина паломничество в Мекку только на исходе жизни.

Но у этих вождей исламского сопротивления была общая черта — неутомимость. И тот и другой одерживали победы, но не меньше терпели и поражений. Когда их противникам казалось, что все кончено, они находили в себе силы подняться и продолжить бой. Шамиль пережил кровавую баню Ахульго в 1839 году. Четырьмя годами ранее Абд-аль-Кадир потерпел сокрушительное поражение от маршала Бертрана Клозеля у стен своей столицы Маскары. Алжирское войско было рассеяно, французы торжествовали. С горсткой воинов Абд-аль-Кадир укрылся в родовом имении. Мать принца правоверных попробовала утешить сына, а в ответ услышала: «В жалости нуждаются женщины, но не мужчины».

Князь Владимир Голицын страстно любил карточную игру. Карты, а точнее карточные долги, привели князя на Кавказ. В 1843 году его произвели в генералы. Тогда же он принял командование Центром Кавказской линии, по какому случаю получил прозвище Centre — Центральный.

В Нальчикской крепости картежник Голицын сошелся с другим любителем азартных игр, кабардинским аристократом Магометом-Мирзой Анзоровым, который сделал неплохую карьеру на русской службе. Анзоров был в чине подпоручика, являлся членом Кабардинского временного суда, а в 1844 году даже входил в кабардинскую делегацию, представленную императору Николаю I. Князь совершенно доверял знатному кабардинцу — своему постоянному партнеру по игре.

Вечером 16 апреля 1846 года Голицын, Анзоров и несколько других офицеров беззаботно играли в здании управления центра Кавказской линии. Сослуживцы шутили, все шло как обычно. После очередной партии Анзоров, сославшись на усталость, покинул веселую компанию, но поехал кабардинец не отдыхать, а встречать Шамиля и его мюридов, подходивших к Кабарде.

После Дарго Шамиль решил, что настал момент вовлечь в священную войну весь Северный Кавказ. Имам знал, что западные адыги сражаются с Российской империей на Кубани и в Причерноморье. Туда он и намеревался прорваться.

Оправившись от шока, вызванного неожиданным появлением в Кабарде Шамиля с 20 тысячами мюридов, Голицын быстро и умело организовал оборону своего участка Кавказской линии.

Шамиль рассылал прокламации к кабардинцам и западным адыгам, призывая их присоединиться к нему. Но расчет на всеобщее восстание не оправдался. Не получив поддержки, имам уже 25 апреля начал отступление и вскоре ушел обратно за Терек, возвратившись в Чечню. Больше он не предпринимал масштабных попыток превратить весь Северный Кавказ в сплошной огненный пояс войны против Российской империи. Кавказская война горела на Кавказе двумя большими кострами: первый — Чечня и Дагестан; второй — Кубань и Восточное Причерноморье.

Магомет-Мирза Анзоров ушел с Шамилем и стал его наибом. 19 июня 1851 года он умер от многочисленных ран, полученных во время набега горцев на Сунженскую линию. Двумя годами ранее князь Голицын вызвал раздражение кавказского наместника Михаила Воронцова и покинул Кавказ. Он поселился в Москве, где прожил до 1861 года.

С того апрельского вечера 1846 года они больше не сыграли ни одной партии за общим столом.

Шамиль объединил восставших горцев в имамате — теократической державе, построенной на принципах общественного равноправия и политического единоначалия. Государство третьего имама не имело четких границ. Они то сужались, то расширялись в зависимости от военных успехов непокорных горцев. Но ядром имамата были Нагорный Дагестан и Чечня. Отсюда Шамиль рекрутировал воинов для ведения войны, здесь он скрывался в случае неудач.

Ветеран Кавказской войны, генерал Ростислав Фадеев писал об имамате: «Мы имели теперь дело не с обществами, ничем не связанными между собой, сопротивлявшимися или покорявшимися отдельно: но с государством, самым воинственным и фанатическим, покорствующим перед властью, облеченной в непогрешимость, и располагающим несколькими десятками тысяч воинов, защищенных страшной местностью; с государством, вдобавок окруженным сочувствующими ему племенами, готовыми при каждом успехе единоверцев взяться за оружие и поставить наши войска между двух огней».

Как Шамилю удалось построить это государство? Как оно функционировало, сопротивляясь огромному российскому левиафану?

В марте 1850 года унтер-офицер русской армии Карл Калиновский закончил работу над своими заметками о Шамиле и горцах. Они были написаны под сильным впечатлением от трехлетнего (1846–1849) пребывания-плена в чеченском ауле Ведено — одной из столиц имамата. Калиновский увидел и запомнил многое из жизни государства свободных горцев.

Начнем с резиденции имама. Она не отличалась помпезностью. Это небольшой двухэтажный дом «с колоннадою кругом», отмечает Калиновский. По соседству, в нескольких домах под одной земляной крышей разместилась семья Шамиля. За комфорт и удобство жен и детей имама отвечал небольшой штат прислуги: «трое русских, два грузина и несколько пленных старых и молодых грузинок». Здесь же располагались хозяйственные склады, «шариатный дом», в котором Шамиль вершил суд и расправу, и государственная казна, пополняемая податями с населения. Вот и весь правительственный квартал.

Вся власть в имамате сконцентрировалась на небольшом пятачке скромной резиденции Шамиля. Имам «соединил всю духовную, административную и военную власть», писал другой шамилевский пленник — князь Илья Орбелиани. Но это не значит, что Шамиль правил в одиночку.

Территория имамата делилась на несколько административных единиц, которые именовались наибствами. Их возглавлял военный губернатор — наиб. За все время правления (1834–1859) Шамиль учредил более сорока наибств. Первоначально права наибов во вверенных им областях были почти безграничны. Их власть была властью Шамиля в уменьшенном масштабе. «Шамиль слишком доверяет своим наибам», — сообщают заметки Калиновского. Власть, как известно, развращает. Испортила она и многих наибов имама. Некоторые из них стали руководствоваться в управлении не государственными и общественными интересами, а личными прихотями.

Пытаясь ограничить наибский произвол, Шамиль разработал «Низам» (от арабского слова «дисциплина») — свод законов, который регламентировал различные стороны жизни государства горцев. В кодексе сказано: «Наибы должны оставить решение дел по шариату муфтиям и кадиям и не входить в разбирательство тяжб, хотя бы были и алимами (учеными. — А. У.). Им предоставляется вести дела только военные. Сим низамом запрещается вручать одному лицу две должности для того, чтобы устранить всякое сомнение народа относительно наиба и пресечь всякие дурные и подозрительные помышления о нем».

Обиды, наносимые наибом местному населению, вызывали протест, который, в свою очередь, расшатывал само государственное здание имамата. Поэтому имам пытался контролировать наибов. Он не позволял им принимать важные решения о наказании авторитетных лиц, репрессии которых могли вызвать смуту. Эти особо важные дела Шамиль рассматривал сам, а после отправлял предельно краткие инструкции своим наибам. Как, например, это письмо, написанное наибу Исмаилу в 1845 году: «Привет. Затем. Мы получили письмо салтинского ученого Махмуда, подтверждающее правоту подателя сего письма. Поэтому тебе следует взыскать в его пользу имущество от лица, на которого он жалуется и в чем он принял присягу, не обращая внимания на разговоры последнего. Все».

Шамиль был грозным и жестоким правителем, не прощавшим предательства, не терпевшим пререканий. Иначе и быть не могло. Имамат находился в состоянии военно-политической турбулентности. Селения постоянно конфликтовали. Вот, что пишет Калиновский: «Аулы одного и того же общества враждовали между собою беспрестанно, и в них сильный грабил слабого». Одного религиозного цемента для скрепления имамата и утверждения закона и порядка было мало.

Некоторые аулы и вовсе отказывались признавать Шамиля и его наибов. Если переговоры не приносили успеха, то имам применял силу. «Часто Шамиль напоминал скорее завоевателя, чем властителя», — замечает историк Владимир Дегоев. В 1847 году жителям непокорного дагестанского аула Чох имам отправил послание, которое красноречиво характеризует политическую программу Шамиля в отношении фронды: «Вот я пишу вам второй раз мои наставления и увещевания, зову вас к повиновению благому, если вы примете их и будете повиноваться, то вас ожидает пощада и спокойствие. На земле вы будете пользоваться нашим благословением и земным счастьем, на небесах же вас будет ожидать вечное блаженство. Если же нет, то мы хлынем на вас с неожиданным вами числом войск, разорим ваши дома, обрушим на вас все ужасы, поставим ваше селение вверх дном, и вас постигнет ужасное мучение. Тогда не пеняйте на нас: воля в руках ваших. Мир тем, которые держатся истины».

Но не только аулы-оппозиционеры отвлекали Шамиля от борьбы с Российской империей. Лояльность популярных наибов временами тоже вызывала серьезные сомнения.

Знаменитый Хаджи-Мурат рассорился с Шамилем еще в 1848 году после падения аула Гергебиль. Наиб опоздал к сражению. Сам Хаджи-Мурат объяснял задержку болезнью, но злые языки уже нашептали Шамилю об измене наиба. Имам больше не доверял Хаджи-Мурату.

Голова убитого Хаджи-Мурата

1840 год. На Северо-Западном Кавказе стали привыкать к войне. Черкесы не покорились жестокости генерала Григория Засса и остались безразличны к мирным проектам императорского флигель-адъютанта Султана Хан-Гирея. Непокорные черкесские общества получали поддержку Османской империи, которая снабжала горцев вооружением, военными припасами, а главное, регулярно поставляла самый ценный товар — надежду. Черкесские лидеры прекрасно понимали, что отстоять свободу и независимость без внешней помощи не удастся. Они очень рассчитывали на турецкого султана. Однако венценосные обитатели стамбульских дворцов Топкапы и Долмабахче многое обещали, но мало делали.

Не желая полагаться на султанское малодушие, Россия попыталась отсечь черкесов от черноморского берега, через который они поддерживали связь с османами. «Опыт показал, что военные суда наши, крейсирующие около восточных берегов Черного моря, не могут с желаемым успехом ловить турецкие купеческие лодки, приходящие для торга с горцами, коим доставляют жизненные потребности и другого рода товары, а от них берут пленных, которых потом продают в различных местах Турецкой империи с большою выгодою, — писал командующий войсками Кавказской линии генерал Алексей Вельяминов. — Лодки сии ходят большею частью около берегов и имеют верное пристанище в устьях рек, впадающих в Черное море. Наши суда по величине не могут так близко держаться берега, а вход в устья рек совершенно для них невозможен. Единственное средство решительно возбранять доступ сим лодкам к черкесам состоит в том, чтобы построить укрепления при устьях всех рек, впадающих в Черное море, между Кубанью и Рионом. Мера сия имеет связь с одним из главнейших, по моему мнению, средств ускорить покорение горцев…» Дабы не осталось некоторой недосказанности, заметим, что главным средством покорения горцев Вельяминов считал голод, который мог быть искусственно вызван «континентальной» блокадой черкесских селений.

В 1830-х годах началось строительство Черноморской береговой линии. Ее сооружение должно было оставить горцев один на один с империей Романовых без всяких шансов на успех.

Вожди черкесов не стали дожидаться, пока Российская империя потуже стянет фортификационную удавку вокруг их земель. Они повели горцев на едва возведенные крепости Черноморской линии. Не стоит думать, что укрепления новой линии представляли собой какую-то неприступную стену. Это были наспех сооруженные форты, о которых современник с удивлением и жалостью писал: «Дивишься, как бурные волны не залили их, как буйные ветры гор не сбросили их в море». К тому же любая из этих крепостей почти не имела никакой связи с внешним миром. Дороги отсутствовали, а провиант доставлялся морем всего два раза в год. Выходить за пределы крепостных стен было смертельно опасно: горцы метко стреляли. Чтобы просто нарубить дров в лесу поблизости, комендант организовывал военную экспедицию.

Но все это незначительные трудности в сравнении с настоящим кошмаром крепостных гарнизонов — многочисленными болезнями. Сейчас черноморское побережье — дорогой модный курорт, где ежегодно отдыхают и поправляют здоровье миллионы наших соотечественников. А вот в середине XIX столетия это было едва ли не самое гиблое место во всей Российской империи. Малярия, дизентерия, цинга свирепствовали здесь, отправляя в госпитали тысячи и унося жизни сотен. Русского солдата гораздо чаще губила болезнь, чем пуля или шашка черкеса.

Горцы изматывали черноморские гарнизоны, имитируя попытки штурма. Обычно такие спектакли адыги устраивали ночью. С боевыми возгласами и ружейной пальбой они подходили к стенам русских укреплений. По сигналу тревоги солдаты и офицеры хватали оружие и выскакивали защищаться. Горцы отходили на исходные позиции. И так всю ночь. Читаем в «Воспоминаниях кавказского офицера» барона Федора Торнау: «Черкесы заставляли несколько раз ночью выбегать на бруствер в одной рубашке и по целым часам напрасно ожидать нападения, которое обыкновенно они производили, измучив сперва гарнизон пустыми ночными тревогами, продолжавшимися иногда целыми месяцами». Этот прием был хорошо известен в военном искусстве. Есть его замечательная кинематографическая иллюстрация, созданная режиссером Ежи Гофманом в экранизации романа Генрика Сенкевича «Огнем и мечом». Казаки Богдана Хмельницкого ровно так же измываются над польскими крылатыми гусарами, не оставляя и следа от их парадного великолепия.

В марте 1840 года черкесы подошли к Михайловскому укреплению. Они уже взяли несколько фортов, чем удивили и напугали российскую администрацию, которая принялась спешно усиливать гарнизоны на Черноморской береговой линии. На протяжении нескольких дней, а вернее ночей, горцы изматывали гарнизон Михайловского, угрожая напасть, но не нападая. Русские солдаты и офицеры если и спали, то только в амуниции.

Ранним утром 22 марта черкесы начали штурм. Впереди шла пехота. Горцы соорудили деревянные лестницы, по которым взбирались на стены укреплений. За пехотой шла конница, прикрывавшая штурмовые колонны на случай вылазки осажденных. Несмотря на упорное сопротивление защитников форта, горцы побеждали. Залпы картечи их не смутили, и в рукопашной схватке преимущество было на их стороне. Черкесы воспользовались значительным численным перевесом и окружили оставшихся в живых защитников Михайловского, предложив сдаться и обещая сохранить им жизнь. Комендант форта штабс-капитан Константин Лико, уже раненый и еле державшийся на ногах, отказался.

После трех часов рубки сражение медленно гасло, как догорает оставленный костер. Сопротивление гарнизона уже было сломлено. Все укрепление перешло в руки черкесов.

Вдруг прогремел взрыв. Поднялся высокий столб дыма и пыли. От Михайловского остались только руины. Пораженные горцы отступили и только спустя некоторое время вернулись забрать раненых и убитых. И своих, и чужих в Михайловском укреплении взорвал рядовой Тенгинского пехотного полка Архип Осипов, который поджог пороховой погреб. В его честь назван один из курортных поселков черноморского побережья — Архипо-Осиповка.

Так английский политический агент и путешественник Джеймс Белл назвал Хаджи Исмаила Догомуко Берзека — военного лидера горцев, который командовал штурмом Михайловского укрепления. Почему именно Вашингтон? Хаджи Берзек смог объединить несколько черкесских сообществ (убыхов и шапсугов) в борьбе за свободу и независимость, как отец-основатель США, вдохновивший американцев сражаться против Британской империи.

Хаджи Исмаил происходил из знатного убыхского рода Берзек. Берзеки стали самыми последовательными и упорными противниками Российской империи среди западных черкесов. Они не только ходили в набеги на русские крепости и казачьи станицы, но и активно препятствовали распространению среди других горцев пророссийских взглядов.

Приведем пример бескомромиссности Берзеков. Однажды на берегу черкесской речки Фарс (в переводе — «разливающаяся») встретились две кавалькады горцев. Во главе одной — Хаджи Берзек, славный походами на Кавказскую линию. Другой предводительствовал не менее известный среди черкесов князь Али-бей. Берзек давно искал этой встречи. Про Али-бея ходили слухи, что он передает русскому командованию сведения о планах и передвижениях черкесских отрядов. Убых оскорблял князя последними словами и вызвал его на поединок. Али-бей, которого все знали как отменного храбреца, неожиданно отказался под предлогом того, что не может поднять оружие против мусульманина — брата по вере. То, что произошло дальше, прекрасно описано в книге военного историка Николая Дубровина «История войны и владычества русских на Кавказе»: «Тогда Берзек приказал своей свите окружить Али-бея, сам бросился на него, завладел его лошадью, оружием и обобрал до нитки. Конвой, сопровождавший Али-бея, хотя и не уступал числом партии Берзека, но, по черкесскому обычаю, не считал себя вправе вмешиваться в это дело, так как, отказавшись от поединка, Али-бей признал себя побежденным и предался в руки Берзека. Покрытый стыдом, Али-бей сел на лошадь одного из своих подвластных и уехал домой. С тех пор он потерял всякое уважение между черкесами».

После взятия Михайловского укрепления шапсуги оставили войско Хаджи Берзека, посчитав взрыв дурным предзнаменованием. Предводитель убыхов начал искать новых союзников. И они появились. Другие черкесские общества не желали оставаться в тени чужих побед и славы. Адыги обменивались показательными посланиями. «Вы правоверные и тем тщеславитесь перед нами, называя нас поклонниками дерев, но мы, идолопоклонники, дело свое начали — Бог благословил нас, и мы взяли три укрепления. О чем же думаете вы, правоверные? И не стыдно ли оставаться в бездействии. Теперь наша очередь величаться перед вами», — писали шапсуги натухайцам. А те отвечали: «Мы — правоверные и это докажем; начинаем дело с тем, чтобы превзойти ваши успехи или самим лечь, а жен своих оставить на поругание русским». 30 марта 1840 года пало еще одно укрепление — Николаевское.

В августе Хаджи Берзек собрал семь тысяч убыхов для похода в Абхазию, вошедшую в состав России еще в 1810 году. Но по пути его войско занялось разграблением имений знатных черкесов, которые стали российскими подданными. Обремененные добычей, убыхи повернули назад, так и дойдя до Абхазии.

Убыхское войско наводило страх на российское военное начальство. «Я не знаю, что сделается с Абхазией, если Хаджи Берзек обратится на нее с 15 тысячами человек, как в прошлом году на береговые укрепления… Вторжение Хаджи Берзека будет сигналом восстания, которое остановится только на границах Мингрелии, Имеретии и подвергнет разорению ту и другую», — писал в Петербург командующий Черноморской береговой линией генерал Николай Раевский. Гарнизоны пополнялись, а крепостные стены укреплялись. И не зря. В следующем году Хаджи Берзек повел наступление на два фронта: атаковал черноморские форты и совершал набеги на абхазские селения.

Многочисленные ожесточенные сражения как на суше, так и на море не дали ни одной из сторон решающего перевеса. Часть черкесской знати склонялась к мирным переговорам с российским командованием и владетельным князем Абхазии Михаилом Шервашидзе. Хаджи Берзек допустил ошибку, позволив втянуть себя в эту политическую игру.

12 мая 1841 года некоторые представители убыхской аристократии приняли российское подданство. Этим шагом они ставили крест на борьбе за независимость, которая уже была оплачена жизнями тысяч горцев. Хаджи Исмаил и другие Берзеки, принимавшие участие в переговорах, отказались признать власть российского императора и прекратили переговоры. Народное возмущение самим фактом переговоров было так велико, что Хаджи Берзека арестовали убыхи, которых еще совсем недавно он вел в бой. Через несколько дней его освободили, и он тут же объявил о сборе войска для похода в Абхазию.

Осенью 1841 года новый командующий Черноморской береговой линией генерал Иосиф Анреп предпринял масштабную экспедицию против убыхов. Анреп — личность легендарная. До назначения на Черноморскую линию он командовал Лезгинской кордонной линией. Скучая от служебной рутины, генерал решил отправиться в горы покорять лезгин. Но только не силой оружия, а своим красноречием. Взяв с собой только небольшой конвой, Анреп стал подниматься в горы. В одном из аулов в генерала выстрелили в упор. Чудом Иосиф Романович остался невредим. Стрелявшего схватили, и он ожидал скорой смерти. Однако Анреп отпустил пленника. Весть о странном русском генерале разнеслась по горам. Один из местных жителей спросил Анрепа о его цели. Генерал ответил: «Хочу сделать вас людьми, чтобы вы веровали в Бога и не жили подобно волкам». Горец пожал плечами, странно ухмыльнулся и уехал. Анреп продолжил свою миссию, но совершенно безрезультатно и вскоре вернулся на линию. Лезгины оставили его живым и здоровым только потому, что приняли за сумасшедшего, а обижать помешанных по горским обычаям нельзя.

Вновь примерять на себя роль просветителя Анреп не стал. Против убыхов он повел отряд в десять тысяч солдат и казаков, которых с моря прикрывала корабельная артиллерия. Убыхи готовились к тяжелой битве. Хаджи Берзек поклялся остановить Анрепа, а в противном случае — сбрить бороду и надеть женские шаровары. 10 октября горцы атаковали русский отряд. Бешеная атака убыхов была отражена, а затем Анреп перешел в массированную контратаку. Черкесы не смогли сдержать удар и начали отходить. Уныние охватило даже самого Хаджи Берзека, который после очередной неудачной попытки переломить ход сражения воскликнул в сердцах: «Теперь дерись, кто хочет, а я еду домой». Но битва продолжилась и на следующий день. Берзеки сражались отчаянно. Все девять сыновей Хаджи Исмаила сражались рядом с отцом. Четверо из них погибли. Поле боя осталось за Анрепом, но двигаться дальше генерал не решился. Углубиться в землю убыхов означало остаться без огневой поддержки с моря и лишиться надежд на подкрепление.

Целый месяц Анреп протоптался на месте. Все это время происходили мелкие стычки без заметных результатов. Хаджи Берзек тоже не торопился: «Вы замечаете медленность русских, — они дожидают, что их государь пришлет им награды и корабли, на которых они поплывут по нашим ущельям с большими пушками… если они не перемрут все здесь, так половина их убавится от болезней», — говорил он последователям. 8 ноября Анреп дал приказ отходить. Убыхи отстояли свою свободу.

В последующие пять лет Хаджи Берзек постоянно воевал. Лидер черкесов, которому перевалило за семьдесят лет, лично участвовал в рукопашных схватках и терпел все лишения военно-походной жизни. Он побеждал, терпел поражения, но никогда не сдавался. Умер Берзек в 1846 году. Борьбу убыхов продолжил его племянник — Хаджи Керентук Берзек.

1847 год. Дагестан. К Шамилю прибыли черкесские посланники. Они представляли одно из наиболее многочисленных и воинственных адыгских обществ — абадзехов. На Северо-Западном Кавказе хорошо знали о священной войне имама и о его победах над русскими генералами. Год назад Шамиль пытался соединиться с черкесами, но его мюридов остановили в Кабарде. Теперь сами абадзехи прибыли в Дагестан просить помощи. Им нужен был талантливый предводитель. После смерти Хаджи Берзека черкесы никак не могли найти фигуру, которая смогла бы их объединить и повести за собой. Каждый из знаменитых черкесских наездников желал стать первым, а на это не соглашались остальные. Бесконечные горские распри были на руку российскому командованию, которое строило новые укрепления и расширяло ряды приверженцев.

Абадзехи говорили Шамилю, что их многочисленный народ сможет высоко поднять знамя газавата и водрузить его на руинах русских крепостей. Нужен только наиб Шамиля, которого признают все. Просьба абадзехов сильно напоминает призвание варягов славянами: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет».

Шамиль ранее уже дважды посылал к черкесам своих эмиссаров. Большого успеха они не достигли. Теперь же среди видных сторонников имама не было человека, на которого Шамиль мог бы возложить эту миссию. Все были заняты войной. Поэтому имам отказал черкесам. Абадзехи упрямо продолжили требовать себе наиба. Шамиль снова отказал, ответив, что не может предложить абадзехам достойного предводителя, а назначать на такое ответственное дело человека малоопытного не желает. Последовали новые уговоры, которые на имама не действовали. Но вдруг хранитель печати Шамиля Амирхан Чиркеевский заявил, что оставлять правоверных в тяжелое время без помощи, обрекая их на кровавые междоусобицы и российский произвол, нельзя. Имам тут же предложил ехать к абадзехам самому Амирхану. Хранитель печати смущенно отказался. Возникшую паузу прервал негромкий голос Мухаммеда-Ассиялав. Молодой человек вызвался стать черкесским наибом Шамиля. Имам ценил добровольца, свои письма к нему он подписывал «нашему Мухаммеду верному». Верный по-арабски — «Амин» или «Эмин». Отсюда и имя, под которым наиба знали черкесы и российское начальство, — Мухаммед-Амин.

Шамиль задумался. Его «верный Мухаммед» был храбр и набожен, являлся хафизом, то есть знал Коран наизусть. Но управлять народом — совсем другое дело. Имам сомневался, что это под силу Мухаммеду-Амину. Абадзехские депутаты настаивали на своем: «Когда на том свете пророк встретит тебя с отверзтыми объятиями и поведет в рай, то все мы, абадзехи, ухватимся за полы твоей черкески, не пустим тебя туда и скажем пророку, что ты недостоин блаженства, потому что отвергнул наши просьбы и оставил нас, при жизни, в такой крайней нужде», — с угрозой заявили они Шамилю. И он сдался. Мухаммед-Амин уехал с абадзехами.

Прибыв в Абадзехию в самом конце 1848 года, наиб Шамиля начинает бурную реформаторскую деятельность. Мухаммед-Амин копирует государственные институты имамата. Уже к февралю 1849 года создано небольшое постоянное войско — гвардия муртазеков. В переводе с арабского «муртазек» — избранный, обеспеченный. Эти конные войны содержались за счет населения: каждые десять семейств должны были собрать на службу одного муртазека. Мухаммеда-Амина сопровождали три сотни хорошо вооруженных муртазеков. Как и Шамиль, черкесский наиб высоко ценит военные познания пленных русских солдат, особенно канониров. Из них он формирует артиллерийские команды для обслуживания своих пушек.

Абадзехи, приободрившись присутствием среди них наиба Шамиля, возобновили набеги на черкесские общества, признавшие российскую власть. Меньше чем за год Мухаммед-Амин подчинил своей власти несколько черкесских обществ: махошевцев, егерукаевцев, темиргоевцев.

Укрепив свое положение этими успехами, наиб Шамиля принялся распространять шариат и идеалы равенства. На землях западных черкесов он попытался построить такое же теократическое государство, каким был имамат горцев Чечни и Дагестана. Мухаммед-Амин начал последовательно разрушать традиционные черкесские порядки. Он выступил против наследственных прав аристократических фамилий, старых обычаев судопроизводства и управления. Взамен старому порядку Мухаммед-Амин предлагал подчиниться ему и мусульманскому духовенству. Кроме того, черкесский наиб призвал освободить рабов и прекратить все связи, в том числе торговые, с российской администрацией. Согласиться на все это черкесам было очень трудно. Они не привыкли подчиняться верховной власти, важные вопросы решали на народных собраниях. Авторитетные дворянско-княжеские фамилии были стержнем черкесских обществ, родством с ними было принято гордиться. Многие горцы владели рабами, которые являлись важной частью их хозяйства и материального благосостояния. Черкесы ведь и отправлялись в набеги на Кавказскую линию для захвата пленных и скота. А на русских меновых рынках адыги приобретали столь необходимую им соль. Как отказаться от всего этого? Круто менять свою жизнь никто не собирался.

Проповедь Мухаммеда-Амина сначала встретили безразлично, но когда он начал бросать несогласных с его революционными идеями в ямы, черкесы взбунтовались. Шапсуги отвергли его притязания на власть, выдвинув собственного лидера — Узбаноко Хаджи Кобле. Он даже пошел войной на шамилевского наиба, нанес ему поражение и сжег административные здания, возведенные Мухаммедом-Амином.

К 1852 году казалось, что Мухаммед-Амин полностью провалил свою миссию и сомнения Шамиля на его счет оправдались. Весной черкесский наиб созвал народное собрание абадзехов, на котором заявил, что грядет большая война и Османский султан выступит против Российского императора. Мухаммед-Амин упрекал горцев в междоусобицах, когда так нужно единение. Он уверял черкесов в неминуемой победе газавата и просил покориться его власти. В случае если его слова не оправдаются в ближайшее время, наиб обещал покинуть край. Черкесы поверили Мухаммеду-Амину.

Постепенно он сумел восстановить свою власть. После провала теократической революции Мухаммед-Амин действовал хитрее. Ему удалось привлечь рядовых общинников, которые нашли весьма привлекательной проповедь равенства и отказа от былых прав и привилегий. Наиб теперь не настаивал на подчинении мусульманскому духовенству, а предлагал общинникам самостоятельно выбирать старшин.

Но все же политическое будущее Мухаммеда-Амина зависело от османов и Крымской войны, начавшейся в 1853 году. Турки попытались активно действовать в Западной Грузии, однако войска Селим-паши были разбиты. Большие надежды Мухаммед-Амин возлагал на турецкий десант, высадившийся у абхазского побережья весной 1854 года. Османы взяли Сухумскую крепость, где и расположились. Вместе с турками прибыл черкесский князь Сефер-бей Зан — самый известный адыгский политический эмигрант. Долгие годы он провел в Адрианополе (Эдирне), ожидая возможности вернуться на родину.

Сефер-бей и Мухаммед-Амин вступили в борьбу за власть и влияние. Их противоречия раскололи черкесов. Аристократия пошла за природным черкесским князем, общинники оставались приверженцами шамилевского наиба. Разногласия лидеров и бездеятельность турок вызвали разочарование горцев. Сефер-бей из Сухуми рассылал прокламации, призывая черкесов прийти на помощь турецкой армии. Тем же самым занимался и Мухаммед-Амин.

Черкесы были в сильном недоумении. «Абадзехи и прочие лабинские народы, считавшие турок довольно сильными и ожидавшие от них значительного десанта для вспомоществования им в войне против нас, немало удивлены тем, что эти же самые турки через своих агентов требуют у них помощи и предлагают им собрать пеших и конных для движения в Сухум и действия оттуда против наших Закавказских провинций», — с ехидством отмечал командующий правым флангом Кавказской линии генерал Николай Евдокимов.

Два самых известных черкесских вождя эпохи Кавказской войны предпринимали совместные действия против России уже после завершения Крымской войны. Все они оказались неудачными. Известие о сдаче Шамиля в плен сильно подействовало на Мухаммеда-Амина. Наиб отказался от продолжения борьбы и покинул Черкесию.

Сефер-бей еще пытался объединить черкесов. В декабре 1859 года он отправился к шапсугам, надеясь на их поддержку. Но судьба распорядилась иначе. Знаменитый черкесский князь умер в дороге.

Черкесы остались одни. Без вождей и помощи. Кавказский наместник Александр Барятинский поворачивал русские полки с Терека на Кубань.

«Март месяц был роковым для абадзехов правого берега Белой (приток Кубани. — А. У.), то есть тех самых друзей, у которых мы в январе и феврале покупали сено и кур. Отряд двинулся в горы по едва проложенным лесным тропинкам, чтобы жечь аулы. Это была самая видная, самая поэтическая часть Кавказской войны. Мы старались подойти к аулу по возможности внезапно и тотчас зажечь его. Жителям предоставлялось спасаться, как они знали. Если они открывали стрельбу, мы отвечали тем же, и как наша цивилизация, то есть огнестрельное оружие, была лучше и наши бойцы многочисленнее, то победа не заставляла себя долго ждать. Но обыкновенно черкесы не сопротивлялись, а заслышав пронзительные крики своих сторожевых, быстро уходили в лесные трущобы. Сколько раз, входя в какую-нибудь только что оставленную саклю, видал я горячее еще кушанье на столе недоеденным, женскую работу с воткнутою в нее иголкою, игрушки какого-нибудь ребенка брошенными на полу в том самом виде, как они были расположены забавлявшимся! За исключением, кажется, одного значительного аула, которого население предпочло сдаться и перейти в равнинную полосу, отведенную для покорных горцев, мы везде находили жилища покинутыми и жгли их дотла. Думаю, что в три дня похода мы сожгли аулов семьдесят, впрочем преимущественно небольших, так что совокупное их население едва ли превосходило тысяч пять душ. Для солдата это была потеха, особенно любопытная в том отношении, что, неохотно забирая пленных, если таковые и попадались, они со страстным увлечением ловили баранов, рогатый скот и даже кур. Этот захват покинутого горцами или отбитого у них имущества был приведен в систему», — писал в своих воспоминаниях командир 4-го батальона Севастопольского пехотного полка Михаил Венюков. Впоследствии он стал известным русским географом и писателем, а в 1861 году принимал участие в походах Кавказской армии против черкесов.

Гибель горца

В теплые сентябрьские дни 1859 года Шамиль покидал Кавказ. Он ехал в удобной дорожной карете, которую ему предоставил кавказский наместник князь Александр Барятинский. На следующий день после взятия Гуниба и сдачи имама наместник подписал один из самых коротких приказов в военной истории России: «Шамиль взят — поздравляю Кавказскую армию». Барятинский понимал, что творит историю, а потому не скупился в отношении пленника № 1.

Но вождь горцев тревожился, ему было трудно поверить в искренность его вчерашних врагов. Историк Шапи Казиев приводит интересную деталь. По дороге Шамиль то и дело посматривал на компас — подарок генерала Александра Врангеля, штурмовавшего твердыню Гуниба: не в Сибирь ли везут? Но стрелка, не отклоняясь, показывала на север.

Доехав до крепости Темир-Хан-Шура (ныне город Буйнакск), Шамиль временно расстался с семьей и далее продолжил путь в сопровождении сына Гази-Мухаммеда и трех преданных мюридов. Долгой получилась остановка в Чир-Юрте, где Шамиль пробыл три дня. Здесь был расквартирован знаменитый на Кавказе Нижегородский драгунский полк, которому посвящена одна из картин князя Григория Гагарина. Командир полка граф Иван Ностиц принял Шамиля очень гостеприимно. Он развлекал гостя граммофоном и фотоальбомами. Ностиц был страстным любителем фотографии и, конечно же, мечтал запечатлеть легендарного имама.

Шамиль расположился в саду, и Ностиц стал наводить объектив, но ничего не получалось: имам сидел неспокойно, постоянно оглядывался и хватался за кинжал. Граф испортил уже несколько фотопластинок, когда понял в чем дело. Его преданный адъютант, узнав, что командир останется один на один с грозным предводителем горцев, велел нескольким драгунам спрятаться в кустах с примкнутыми штыками. Они должны были защитить Ностица в случае, если Шамиль покусился бы на жизнь полковника. Драгунам же очень хотелось увидеть живого Шамиля. Имам сразу их заметил и, разумеется, подумал недоброе.

Спустя десять лет Шамиль и Ностиц встретились вновь. Имам, вспоминая историю своей первой фотографии, признался: «Я был уверен, что меня лишат жизни, и полагал, что тебе дан приказ расстрелять меня; да и кто же мог бы это лучше исполнить, как не командир „шайтан-драгунов“? К тому же ты мне сделал новую одежду, а так поступали у нас с наибами, которых я приказывал казнить: их всегда одевали во все лучшее и новое. Ты меня посадил на стул в уединенном саду, навел на меня маленькую пушку и велел сидеть смирно: я думал, что если ты не попадешь, то меня добьют стоящие в десяти шагах твои шайтаны-драгуны. Бог спас тогда тебя; рука моя была еще сильна, и я готов был вонзить кинжал в твою грудь. Убили бы меня, но и ты в живых не остался бы».

Фотография все-таки получилась. Граф приказал драгунам отойти, а Шамиля попросил успокоиться. Снимок стал популярен и разошелся по всей России. Ностицу удалось настоящее «вирусное» фото задолго до глобальной сети. Все доходы от распространения шамилевского портрета пошли на лечение раненых драгун, а также на помощь семьям погибших.

Не менее радушно Шамиля принял Ставрополь. Карета Барятинского с пленником-легендой 7 сентября въехала в город. По воспоминаниям современников, встречать Шамиля вышло все ставропольское население. Имам оправдал ожидания людей, так много слышавших о предводителе горцев, но даже не надеявшихся его когда-либо увидеть. Шамиль свободно прогуливался в городском саду, удивляя всех скромностью наряда, которая не мешала выглядеть ему внушительно благодаря гордой осанке и неторопливым движениям. Вечером Шамиля пригласили посетить театр, затем дали бал в его честь. Необычный ставропольский день закончился красивым фейерверком на городской площади.

Следующая важная остановка случилась 15 сентября в Чугуеве — маленьком городке неподалеку от Харькова. Здесь Шамиля ожидал император Александр II, завершивший Кавказскую войну, которая продолжалась все царствование его отца Николая I. Император одарил имама золотой саблей и сказал покровительственно: «Я очень рад, что ты наконец в России. Жалею, что это случилось не ранее. Ты раскаиваться не будешь. Я тебя устрою, и мы будем друзьями». Затем они вместе наблюдали блестящий военный парад. Шамиль, провожая взором очередной полк русского царя, наверняка удивлялся, как он смог сопротивляться этой силе так долго, как его небольшой имамат, притаившийся в горах, держался против этой огромной, бескрайней страны.

22 сентября Шамиль приехал в первопрестольную. Москва поразила его своими размерами, величественностью Кремля. В один из вечеров, когда имам был почетным гостем очередного бала, ему довелось поговорить с седовласым старцем — генералом Алексеем Ермоловым, которому было уже за восемьдесят. О чем говорили главные герои драматической Кавказской войны, неизвестно, но им явно было что обсудить.

Культурным шоком для Шамиля стало посещение балета «Наяда и рыбак». Полуобнаженные балерины, выделывавшие странные кульбиты, светские дамы в не менее чувственных нарядах очень смутили имама. Зато его сын Гази-Мухаммед проявил заинтересованность представлением, высоко оценив пластическое искусство танцоров.

В Петербург приехали 26 сентября 1859 года. Пленников разместили в гостинице «Знаменская», которую осаждали газетчики и толпы любопытствующих. При появлении имама на улицах раздавались крики «едет», «вот он», и у коляски Шамиля тут же вырастал длинный «хвост» из желавших поближе разглядеть «Наполеона Кавказа», как назвал его столичный журналист. Привыкнув к доброжелательности, проявляемой военными и чиновниками, имам все еще удивлялся теплому приему прочей публики. «Ваши мальчики радуются, видя меня в плену, но они не сердятся на меня и не желают мне зла — это очень хорошо, а у меня не так: наши мальчики закидали бы пленного грязью…» — сказал он одному из сопровождавших офицеров.

В столице Российской империи случилось несколько примечательных встреч. 28 сентября в половину двенадцатого дня Шамиля и Гази-Мухаммеда принимала семья великого князя Константина Николаевича, младшего брата императора Александра II и главного архитектора Великих реформ 1860–1870-х годов. Шамиль и его сын произвели впечатление на великого князя: «Замечательная наружность», — записал великий князь в дневнике. После короткого разговора гостям устроили экскурсию по залам дворца, реставрацию которого только-только закончил архитектор Александр Брюллов. Шамиль задержался в Турецкой комнате великокняжеского дома, где были надписи на арабском языке. «Тут я ему подарил мой Коран и скамейку для чтения, и он был очень доволен», — отметил в дневнике Константин Николаевич.

В Петербурге Шамиль встретился со знаменитым ученым Александром Казембеком — одним из основоположников российского востоковедения. История жизни профессора Казембека заслуживает хотя бы нескольких слов. Мухаммед Али Мирза Казем Бек родился в семье уважаемого шиитского богослова и законоведа. В 1821 году российская администрация, подозревая отца Казембека в политической неблагонадежности, выслала всю семью из Дербента в Астрахань. Здесь юный Мухаммед Али сошелся с шотландскими миссионерами, которых учил восточным языкам, а сам постигал азы английского. Шотландцы не теряли времени, и уже в 1823 году обратили Казембека в христианство и нарекли Александром. Казембек так объяснял причины своего религиозно-нравственного переворота: «Я решил отойти от магометанского мира. Этот мир и питающая этот мир философия Магомета представляются мне сейчас слишком фанатичными». Потом была успешная карьера в Казанском университете, а в 1849 году — переезд в Санкт-Петербург.

Имам слышал о восточном мудреце на русской службе и сам попросил свидания с ним. Шамиль с сыном переступили порог квартиры профессора Казембека в полдень 3 октября. «Благодарю тебя, знаменитый имам, которого знает по имени почти весь свет, многие именитые люди позавидовали бы теперь мне, беседующему с таким гостем», — высокопарно приветствовал вождя свободных горцев Александр Касимович.

После обычных комплиментов начался серьезный разговор, украшенный трапезой из восточных сладостей. «Меня более всего поразила в нем любовь к разговору о науках… Шамиль со своим сыном, почти столь же, как он, сведущим в восточной мудрости, попеременно расспрашивали меня о различных мусульманских ученых, об их сочинениях, о том, какими книгами я руководствуюсь в моем преподавании; учу ли я толкованиям Корана, известны ли студентам мохаммеданские (исламские. — А. У.) законы, по изданному ли мною курсу юриспруденции я читаю свои лекции», — вспоминал Казембек.

Шамиль долго скользил взглядом по корешкам восточных книг обширной казембековой библиотеки. Некоторые он с удовольствием листал, пояснял их содержание сыну. С Казембеком они стали добрыми друзьями и еще не раз виделись, неизменно разговаривая на научно-религиозные темы.

В статье «Муридизм и Шамиль», опубликованной спустя два месяца после первой встречи с имамом, Казембек писал о нем: «Главную черту его характера я понял так: исполнение всего того, что внушало ему убеждение, он подчинял правилам, диктованным холодным умом с малым участием сердца, если не вовсе без этого участия».

Несмотря на радушие окружавших, интересные встречи и подарки, Шамиль все же был пленником. В Петербурге ему сообщили, что местом его ссылки определен тихий провинциальный город Калуга. Также его познакомили с офицером, который был приставлен для наблюдения за имамом и его семьей. Им оказался служивший на Кавказе штабс-капитан Аполлон Руновский. После знакомства Шамиль в задумчивости повторял имя пристава: «Афилон, Афилон…»

Обязанности пристава и его помощника определялись специальной инструкцией от военного министерства. «Пристав и его помощник, в качестве лиц, которым правительство вверяет надзор за Шамилем, должны в этом звании быть советниками и руководителями его, ограждать от всего, что могло бы отягощать его положение и в уважительных просьбах быть за него ходатаями», — читаем в первом пункте документа. А вот как сформулирован второй: «Присмотр за Шамилем и его семейством должен быть постоянный, но для него не стеснительный». Кроме контроля контактов и писем имама (особенно на Кавказ и обратно), пристава обязали вести дневник для записи содержания разговоров с Шамилем. Так появился дневник Руновского — ценный и информативный источник сведений об имаме Чечни и Дагестана и просто о горце Шамиле из Гимров.

В город-ссылку Шамиль прибыл 10 октября 1859 года. Некоторое время он проживал в гостинице Кулона. В доме Сухотина, который был назначен местом пребывания почетного пленника, никак не заканчивалась внутренняя отделка.

Гостиницы, дома, передвижения. За какие это деньги? Все оплачивалось из российской государственной казны. Шамилю была назначена колоссальная пенсия в размере десяти тысяч рублей серебром в год. Отставной генерал русской армии получал всего 1430 рублей серебром в год. Один пленный Шамиль обходился российской казне дороже, чем шесть заслуженных генералов-пенсионеров. Поистине царская щедрость.

Своим собеседникам ссыльный имам говорил, что Калуга ему очень нравится. Удивительно, но Шамиль нашел окрестные леса похожими на чеченские пейзажи: «Чечен! Валла! Чечен!» — приговаривал он во время прогулок.

Теперь у предводителя горцев было много свободного времени, и он с удовольствием погрузился в чтение. Специально для него переводили популярное в те годы сочинение журналиста Евгения Вердеревского «Плен у Шамиля…», посвященное судьбе грузинских княгинь Анны Чавчавадзе и Варвары Орбелиани. Это их горцы похитили из прекрасного Цинандали, а затем обменяли на старшего сына имама Джамалуддина. Шамиль назвал книгу правдивой и, задумавшись, добавил: «Теперь только я вижу, как дурно содержал княгинь, но я думал, что содержал их очень хорошо». Спустя несколько дней он вновь вернулся к этой теме: «Я не так содержал русских пленных: до какой степени я это чувствую, сказать не могу». Напрасно Шамиль так терзался. Условия его ссылки не идут ни в какое сравнение с тем, что приходилось пережить рядовым горцам-пленникам. Их годами держали в крепостях и укреплениях Кавказской линии, ожидая случая обменять на пленных солдат и офицеров. Или же отправляли в Новочеркасск для поселения на Дону, а могли отправить еще дальше. И эти путешествия были отнюдь не столь занимательны, как вояж Шамиля.

И все же тоска, тяжелые мысли иногда одолевали ссыльного имама. Руновский очень обеспокоился меланхолией пленника. Вывести Шамиля из мрачного настроения удалось с помощью музыки. Имам оказался меломаном, что очень удивило его пристава. Руновский знал о запрете музицирования в имамате. Шамиль объяснил это противоречие так: «Музыка так приятна для человека, что и самый усердный мусульманин, который легко и охотно исполняет все веления пророка, может не устоять против музыки; поэтому я и запретил ее, опасаясь, чтобы мои воины не променяли музыки, которую они слушали в горах и лесах во время сражений, на ту, которая раздается дома, подле женщин».

Развеяв тоску музыкой, Шамиль начал совершать визиты. Он посетил дома видных калужских горожан, а также некоторые казенные учреждения. Побывал он и в армейских казармах. Имам удивился их чистоте и благоустройству. Тут же вспомнил, что и у него служили русские солдаты из числа пленных и дезертиров. «Я не в состоянии был предложить им этих удобств, потому и летом, и зимою они жили у меня под открытым небом», — печально заметил имам.

Карл Калиновский, проведший в плену у горцев три года (с 1846 по 1849), писал о двух тысячах русских беглецов в имамате Шамиля. Положение их было различно. В Ведено была солдатская слобода, население которой составляли примерно две сотни русских «военспецов», преимущественно артиллеристов. Но жили здесь и мастеровые: кузнецы, плотники, слесари, столяры, сапожники и портные. Имам очень ценил полезные практические знания и умения. Это была, как пишет Калиновский, «русская команда» Шамиля. Все необходимое для жизни она получала из имаматской казны, но довольствие было очень скромным: «рубашки, шаровары… получают ежегодно по две штуки, папахи, черкески и шубы выдаются им тогда только, когда окажется в этой части одежды необходимость; хлеб получают ежедневно в натуре мукою, на каждого в день по лопатке, имеющей в квадрате четверть аршина (17,78 см. — А. У.), соль ежемесячно в достаточном количестве, говядину же когда и как попало», — рассказывают «Заметки о Шамиле и горцах» Калиновского. Большинство же русских беглецов, не владевших ремеслами и другими полезными умениями, влачили жалкое существование. Чаще всего они становились прислугой в домах горцев и работали за еду. Шамиль старался им покровительствовать, но горцы их презирали.

Подолгу беседуя с пришедшимся ему по душе «Афилоном» Руновским, Шамиль в красках рассказывал о сражениях, в которых ему приходилось бывать, об устройстве возглавляемого им когда-то государства, о горцах, беззаветно преданных своему имаму. Пристав удивлялся прозорливости Шамиля-политика, изворотливости Шамиля-полководца, вдохновленности Шамиля-пророка. Однажды Руновский спросил, найдется ли еще на Кавказе человек, способный вновь превратить его в неприступную крепость. Шамиль долго смотрел на своего пристава, а потом ответил: «Нет, теперь Кавказ в Калуге…»

4 января 1860 года у Шамиля сильно чесалась левая бровь. С довольным видом и веселостью в голосе он рассказал об этом приставу Руновскому. Имам был уверен: это хорошая примета, верный знак скорого приезда дорогих, давно ожидаемых людей. Примета оправдалась: на следующий день в Калугу приехала семья Шамиля.

Шесть экипажей, потрепанных российскими дорогами и погодой, тяжело вкатились во двор дома. Шамиль не мог выйти встречать семейство — не полагалось по горскому этикету. Поэтому он напряженно вглядывался в лица уставших путников из окна своего кабинета.

В Калугу приехали две жены Шамиля — Зайдат и Шуанат. Вообще Шамиль любил женщин, за всю жизнь у него было восемь жен. Имам мог себе позволить жениться и по расчету, и по любви. Некоторые жены становились лишь небольшими эпизодами в насыщенной жизни горского вождя, другие много значили для него на протяжении всей жизни.

С первой женой, односельчанкой Хорией, молодой Шамиль прожил всего три дня. Одной из любимых жен имама стала Патимат, дочь целителя Абдул-Азиза. Ее отец вылечил раненого Шамиля после боя за Гимры в 1832 году, когда погиб первый имам Гази-Мухаммед. Патимат родила имаму пятерых детей: сыновей — Джамалуддина, Гази-Мухаммеда и Мухаммеда-Шефи; дочерей — Нафисат и Патимат. Летом 1845 года, в разгар сражения за столицу имамата Дарго, Шамиль получил известие о болезни любимой жены и, поручив войско наибам, немедленно поспешил к ней. Он оставался с больной Патимат до ее смерти.

Еще более трагичной была судьба третьей жены Шамиля, Джаварат. Она стала женой имама незадолго до кровавого сражения за Ахульго (1839). Во время осады этой горной твердыни Джаварат погибла вместе со своим двухлетним сыном Саидом. Джаварат не была безразлична Шамилю. По сообщению Мухаммеда Тахира аль-Карахи, имам пожелал узнать место гибели своей жены и затем приходил на ее могилу.

Большое политическое значение имел четвертый брак Шамиля. В середине 1840-х годов имам взял в жены Зайдат — дочку своего знаменитого учителя Джемалуддина Казикумухского. «Она с полным правом могла называться первой дамой всего Северного Кавказа эпохи имамата… Шамиль прислушивался к ее советам даже по политическим делам, что являлось редкостью не только на Кавказе, но и на всем мусульманском Востоке», — отмечает историк Вадим Муханов. Зайдат управляла домом имама. Дети и прислуга подчинялись ей так же, как самому Шамилю. Почти идеальная Зайдат была лишена важного для женщины качества — красоты.

Зато ею отличалась другая жена Шамиля — Шуанат. Жена воинского начальника Калужской губернии генерала Михаила Чичагова Мария запомнила Шуанат такой: «Цвет лица ее нежный, щеки румяные (вероятно, не без помощи славящихся кавказских румян), черты лица правильные, глаза голубые и вообще вся наружность ее была симпатичная. Неудивительно, что она была царицей сердца Шамиля…»

Шуанат родилась в семье очень богатого армянского купца из Моздока. В 1840 году шестнадцатилетнюю Анну захватил в плен наиб Ахверды-Магома и в качестве подарка преподнес красавицу имаму. Шамиль влюбился. Анна приняла ислам и получила имя Шуанат. Родственники пытались выкупить пленницу, предлагали за нее десять тысяч рублей. На это предложение имам категорично ответил, что не отдаст свою Шуанат и за миллион. По статусу она была второй после Зайдат женой Шамиля, но стремилась ни в чем не уступать сопернице: «иметь такой же, как у нее (Зайдат. — А. У.) браслет, архалук и тому подобное», — отмечал в своем дневнике Руновский.

Жены Шамиля и в Калуге продолжили борьбу за первенство. У каждой были козыри. Зайдат пользовалась авторитетом в семье, а Шуанат, владевшая русским языком, лучше адаптировалась к жизни в почетном плену. Чичагова так описала калужскую повседневность имамских жен: «Зайдата вовсе не говорила по-русски и очень мало понимала. Шуанат говорила свободно на нашем языке и служила Зайдате переводчицей. Я их расспрашивала об их жизни в Калуге, и они жаловались мне на то, что не переносят климата, и что многие из них (членов семьи Шамиля. — А. У.) сделались жертвой его, и что даже теперь есть еще больные; они сознавались, что скучают, сидя целый день в комнате; только по вечерам они гуляли на дворе в саду, обнесенном сплошным, высоким забором. Иногда, когда смеркалось, катались по городу в коляске. Зимой же не выезжали потому, что не выносили холода».

Зайдат и Шуанат почувствовали перемену своего статуса: из жен всесильного правителя имамата они превратились в спутниц хоть и уважаемого, но все же пленника. Руновский заметил, что, увидев во время одного из визитов бриллианты на знатных калужских дамах, жены Шамиля горько плакали по своим драгоценностям, навсегда утерянным еще во время отступления имама к Гунибу.

Приехали к Шамилю и сыновья. После смерти первенца, Джамалуддина, у Шамиля осталось два сына, оба от брака с Патимат — Гази-Мухаммед и Мухаммед-Шефи (уже в Калуге Зайдат родила имаму еще одного сына — Мухаммеда-Камиля). Жизнь развела их по разные стороны.

Вот какое впечатление на пристава Шамиля произвела внешность старшего сына имама: «Наружность Гази-Магомета, с первого взгляда, покажется неприятною: высокий рост и выдавшиеся в обе стороны плечи сильно бросаются в глаза, при общей, совсем не пропорциональной худобе тела. Точно также неприятною может показаться и его безбородая физиономия, составленная из большого продолговатого лица и маленьких глаз, которые, по совершенной близорукости, он очень часто щурит. Но, вглядевшись в него пристальнее, вы убедитесь, что рост и плечи служат выражением необыкновенного развития мускулатуры и присутствия физической силы, что обещает сделать из него впоследствии Шамиля, с которым он имеет к тому же разительное сходство; а что касается физиономии, то, при первом мало-мальски интересном разговоре, она оживится и истребит в вас всю неприятность первого впечатления».

Гази-Мухаммед не только сын, но и политический преемник отца, пользовавшийся огромной популярностью среди горцев и рассчитывавший занять пост имама. Сильный, храбрый, щедрый, приветливый, он с трудом переживал калужский плен, лишивший его славного будущего.

В июле 1861 года Гази-Мухаммед вместе с отцом во второй раз посетил российские столицы. Из Москвы в Петербург они ехали на поезде, который привел их в восторг: «Подлинно, русские делают то, чего правоверным и на мысль не может прийти… Чтобы сделать то, что они делают, надо иметь слишком большие средства, а главное, слишком большие знания, которые, не знаю почему, отвергаются учением нашей религии», — говорил впечатленный Шамиль. Целью путешествия было свидание с императором Александром II.

Царь тепло принял Шамиля, расспросил о жизни в Калуге, о здоровье родных. Имам учтиво отвечал на вопросы монарха и всякий раз подчеркивал свою благодарность за проявленные императором щедрость и внимание. У Шамиля была одна просьба, с которой он приехал на аудиенцию. Он просил разрешения совершить хадж — отправиться в Мекку и Медину по святым для каждого мусульманина местам. Немного подумав, император ответил, что обязательно исполнит просьбу Шамиля, но не теперь. Почему царь отказал? Шел 1861 год, война на Кавказе еще продолжалась, черкесы отчаянно сопротивлялись. «Командировка» Шамиля была слишком рискованной. Простой слух о чудесном освобождении вождя горцев из русского плена мог вновь всколыхнуть весь Кавказ.

Шамиль и Гази-Мухаммед вернулись в Калугу. 1862 год стал очень печальным для Гази-Мухаммеда. От чахотки умерла его любимая жена, красавица Каримат. Старший сын имама загрустил. Мухаммед-Шефи отправился на Кавказ за невестой для безутешного брата. Второй женой Гази-Мухаммеда стала дочь известного в Дагестане оружейного мастера Даудилава из аула Чох-Хабибат.

26 августа 1866 года в зале Калужского дворянского собрания Шамиль с сыновьями присягнул на верность российскому императору. Скорее всего, имам решился на этот шаг для исполнения своей мечты — паломничества по святым местам. Он хотел как-то доказать, что более не опасен Российской империи.

Гази-Мухаммед мрачно повиновался воле отца, но присяга не остановила его в желании продолжить борьбу с российским владычеством на Кавказе. В декабре 1871 года он добился разрешения отправиться в Стамбул. В Россию Гази-Мухаммед уже не вернулся. Он поступил на службу в турецкую армию и начал быстро продвигаться в чинах. Русско-турецкую войну 1877–1878 годов он встретил уже генералом.

«Стыдитесь! Вы, которые обладаете четвертой частью всего мира, где же ваши хваленые богатства, если вы залезли в наш пашалык и цепляетесь за каждый вершок земли, когда не успеваете пахать даже свою землю! Ваша жадность столь велика, что скоро даже собаки будут плевать вам вслед. Придите сюда хоть с сотнею батальонов, и мы все равно не станем уважать вас!..» — такие слова вложил в уста Гази-Мухаммеда писатель Валентин Пикуль в одном из эпизодов романа «Баязет», где сын Шамиля допрашивает пленного русского офицера.

Говорил ли он действительно что-нибудь подобное неизвестно, но мы точно знаем, что он был в турецкой армии, осадившей крепость Баязет, которую защищал небольшой русский гарнизон. Да, Гази-Мухаммед нарушил свою присягу на верность русскому царю. Обида и гордость оказались сильнее. Он так и не признал себя побежденным.

Баязет устоял, и это стало концом карьеры сына Шамиля. После войны, неудачно закончившейся для османов, Гази-Мухаммеда отправили в отставку. Он доживал дни в Медине и умер в 1902 году.

«Несмотря на то что немного объемистая полнота тела портит несколько грациозность его фигуры, взамен того, детский огонь в небольших карих и совсем масляных глазах, подвижность и свежесть лица, очень приятная шепелявость языка и, наконец, сами жесты, когда их не связывает присутствие отца, — все говорило, что ему еще очень хотелось поиграть, пошалить…» — таким описал Мухаммеда-Шефи Руновский.

Младший сын Шамиля был не менее романтической фигурой, чем старший. Чичагова рассказала историю его первого брака: «Женитьба его несколько оригинальна; юношей он был в гостях у Чохского наиба Энкау-Хаджио. Во время беседы с Шафи-Магометом Энкау кликнул свою дочь, бывшую в соседней комнате. Веселая восемнадцатилетняя Аминат распевала песенки, не подозревая, что у отца сидит гость; она выбежала к отцу без чадры, столкнулась лицом к лицу с красивым молодым человеком, вскрикнула, закрыла лицо руками и выбежала из комнаты при громком смехе старика отца. Шафи-Магомет также сконфузился; шутка Энкау разыгралась свадьбой».

Мухаммед-Шефи попросился на русскую службу. 8 апреля 1861 года он стал корнетом Лейб-гвардии Кавказского эскадрона Собственного Его Императорского Величества конвоя. Вместе с семьей он переехал в столицу. По жуткому совпадению в том же 1862 году, когда старший брат лишился любимой жены, от чахотки умерла и дорогая сердцу Мухаммеда-Шефи Аминат.

Шамиль

«Вы пожертвовали Муравьевым в угодность Воронцову (рука не слушается, чтобы назвать его князем) и гнусным его клевретам. Сердце обливается кровью, когда подумаешь, что делалось за Кавказом при помощи мужчин и женщин. Ленивый только не брал денег из государственной казны или земель из казенного управления. О наградах чинами и орденами и говорить уже нечего: их сотнями бросали на всех, кто умел подбиться к любимой или к любимому. Также точно раздавались и места: люди, неспособные быть даже писцами, достигли мест вице-губернаторских и председательских и обвешаны всеми возможными орденами. Все это делали деньги, или женщины, тоже не без денег, а пресловутый „полу-министр, полу-невежда“ подписывал все, знаемое и незнаемое, в угодность своей и жениной партии. Чтобы удовлетворить своим и жены своей слабостям, Воронцов, как старый плут, под гнетом которого давно уже, прежде 1845 года стонал и весь Новороссийский край, тактически размерял все свое управление за Кавказом, и зная преступные свои и любимцев своих привычки, заранее, при самом отъезде своем в Грузию, в 1845 году, испросил от вашего отца индульгенцию, и вас самих тогда же поставил свидетелем, чтобы никого не преследовать, кто будет беззаконничать и обирать и казенные, и частные деньги и имения».

Вы одолели пространный отрывок из анонимного письма, которое было отправлено в августе 1856 года в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии — политическую полицию Российской империи. Адресатом письма был император Александр II, взошедший на престол чуть более года назад. Автор послания скрылся за пафосной подписью «преданный отечеству сын». Письмо посвящалось отставке с поста кавказского наместника генерала Николая Муравьева, пробывшего в этой должности менее двух лет (1854–1856). Но в нем больше говорилось о Воронцове и его «клевретах».

«Преданный отечеству сын» даже использовал перевранный кусок знаменитой пушкинской эпиграммы на Воронцова, которая в оригинале выглядит так: «Полу-милорд, полу-герой, полу-купец, полу-подлец, и есть надежда, что будет полным наконец». Или в другой редакции вот так: «Полу-милорд, полу-купец, полу-мудрец, полу-невежда, полу-подлец, но есть надежда, что будет полным наконец». Солнце русской поэзии, увлеченно преследовавшее жену Воронцова Елизавету Ксаверьевну (дело было еще в 1824 году в Одессе), намекал в своих сатирических миниатюрах на англоманство Воронцова («полу-милорд»), на страсть графа к развитию торговли и промышленности («полу-купец») и на его неприятие модного тогда Джорджа Байрона («полу-невежда»).

Отставку Муравьева и назначение наместником князя Александра Барятинского автор анонимки описывает как почти личную трагедию, сокрушаясь, что теперь «все управление пойдет по воронцовской колее». Такому пути писавший противопоставлял традиции Алексея Ермолова, приверженцем которой он считал Муравьева. Это ложный взгляд. Вряд ли стоит видеть в старых приятелях Ермолове и Воронцове политических оппонентов, лидеров каких-то различных направлений или кланов. Ведь именно на свидание с отставником Ермоловым поехал Воронцов перед тем, как отправился покорять Кавказ.

Столкнуть некие забытые идеалы ермоловских времен с воронцовским наследием попытался сам Муравьев. В январе 1855 года он написал Ермолову письмо, в котором не поскупился на упреки в адрес своих предшественников (в первую очередь Воронцова) и их окружения: «В углу двора обширного и пышного дворца, в коем сегодня ночую, стоит уединенная, скромная землянка ваша, как укоризна нынешнему времени. Из землянки вашей при малых средствах исходила сила, положившая основание крепости Грозной, покорению Чечни. Ныне средства утроились, а все мало да мало. Деятельность вашего времени заменилась бездействием; тратящаяся ныне огромная казна не могла заменить бескорыстного усердия, внушенного вами подчиненным вашим для достижения предназначаемой вами цели». И вот еще: «Исправить в короткое время беспорядки, вкоренившиеся многими годами беспечного управления, а в последнее время и совершенным отсутствием всякой власти и управления, — труд великий, поздних последствий которого я не увижу и который доставит мне только нарекание всего населения. Но вы, зная меня, убедитесь, что это меня не останавливает: если не достигну конца, то дам направление сему великому делу, поглощающему силы и кару России. В землянку вашу послал бы их учиться; но академия эта свыше их понятий». Муравьев попрекал высшее «кавказское» офицерство и чиновничество бездействием, сытостью и роскошью.

Так получилось, что письмо разошлось по всему Кавказу. Читали его и в столицах. Офицеры-кавказцы, служившие с Воронцовым, восприняли эпистолу Муравьева как вызов, грубое оскорбление. Более того, письмо-пасквиль было написано человеком, едва приехавшим на Кавказ. Новый наместник осудил всех огульно и скопом. Скоро стало понятно, что письмо — ошибка, явный просчет.

«Но неужели мы, кавказские служивые, должны безропотно покориться этому приговору и со стыдом преклонить пред ним голову?» — с негодованием вопрошал адъютант Воронцова князь Дмитрий Святополк-Мирский и сам отвечал: «Нет! Наша совесть слишком чиста для такого унижения… Мы не обманывали России в течение четверти века, она смело может гордиться нами и сказать, что нет армии на свете, которая бы переносила столько трудов и лишений, сколько кавказская! Нет армии, в которой бы чувство самоотвержения было бы более развито; здесь каждый фронтовой офицер, каждый солдат убежден, что не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра он будет убит или изувечен… а много ли в России кавказских ветеранов? Их там почти нет, кости их разбросаны по целому Кавказу!»

Перепалка погубила Муравьева. Уже летом 1856 года его заменили на Александра Барятинского — друга императора Александра II и наследника воронцовской системы управления Кавказом.

Воронцова критиковали не только авторы анонимок, но и очень талантливые, умные офицеры. Лучше всего это выразил генерал Григорий Филипсон: «У князя Воронцова было много поклонников, но были и люди, для которых он был не без причины несимпатичен; я был в том числе». Откуда возникла эта антипатия? Если внимательно вчитаться в строки филипсоновых воспоминаний, посвященные Воронцову, то можно обнаружить две причины. Первая — подчеркнутое и нескрываемое англоманство наместника. Филипсон называет Воронцова человеком «без веры и без национальности», упрекает его в пренебрежении русскими офицерами и чиновниками, пристрастии к иностранцам. Вторая — склонность наместника к фаворитизму. Филипсон негодует на Воронцова, расплодившего вокруг себя любимчиков-болванов.

Воронцов действительно мог показаться русским офицерам человеком чужим и чуждым. Жесткий распорядок дня, умеренность во всем, тщательный присмотр за собственным здоровьем. Это отнюдь не те черты, которые могли вызвать восхищение в офицерской среде. Добавьте к этому ледяную сдержанность. Никаких эмоций, только дежурная улыбка на лице. Нравится? Скука. Такому человеку трудно было стать своим для «настоящих кавказцев». И все же многих он со временем очаровал. Князь Барятинский, говоря о заслугах Воронцова, заметил, что тот «первым показал и убедил всех, что можно быть отличным кавказским офицером, не нося мазаных дегтем сапог и не выпивая при всех по несколько рюмок водки». Особенной популярностью наместник пользовался среди местного населения, в особенности в Грузии.

Еще несколько слов об улыбке Михаила Семеновича — она того стоит. Служивший на Кавказе и хорошо знавший наместника граф Владимир Соллогуб привел в своих воспоминаниях поразительный и довольно жуткий эпизод. Накануне Крымской войны Кавказ наводнили турецкие шпионы и разведчики. Наместнику ежедневно докладывали о поимке очередного османского лазутчика, которого ждал лишь один приговор — виселица. Однажды утром, едва Воронцов зашел в приемный зал своего дворца, к нему с пронзительным воплем бросился молодой человек. Упав перед наместником на колени, он стал на ломаном русском рассказывать, что его совершенно несправедливо обвинили в шпионаже. «Жалко было смотреть на несчастного: страх, ужас совершенно изуродовали красивые и довольно тонкие черты его лица; он весь трясся, как в лихорадке, и посиневшие губы его так пересохли, что он едва мог произносить слова», — вспоминал Соллогуб. Воронцов приветливо протянул руку просителю, поднял его и стал внимательно слушать оправдания. Затем еще приятнее улыбнулся и сказал, что все это какая-то ошибка, обещал навести справки и разобраться. Пройдя в свой рабочий кабинет, Михаил Семенович занялся совершенно другими делами. Развязку истории Соллогуб описывает так: «„Ваше сиятельство, что прикажете насчет этого татарина?“ — спросил наместника дежурный адъютант, присутствовавший при вышеописанной сцене. „А, этот татарин?.. Он очень вредный, по докладам, шпион… Поступить с ним по обыкновению, повесить его…“ — все не переставая улыбаться, возразил Воронцов».

Что касается воронцовского фаворитизма, то и это замечание имело основания. Наместник был человеком тщеславным и любил, когда другие признавали его первенство. Некоторые пользовались этой слабостью, например генерал Николай Завадовский, которого в 1848 году назначили командующим войсками на Кавказской линии. «Он до того умел ходить на задних лапках и прикидываться тихим простачком, что очарованный его скромностью и безграничной покорностью граф Воронцов видел в нем честнейшего и преданного слугу царского, тогда как Николай Степанович Завадовский радел более о собственной, нежели общей пользе, заботясь извлекать выгоды для своего кармана из правых и неправых дел, что и доказывало оставленное им по смерти огромное состояние», — читаем в записках генерала Милентия Ольшевского.

Но среди приближенных наместника были и очень достойные люди. Своим выдвижением они во многом обязаны Воронцову, разглядевшему их способности и таланты. Таким человеком был ученый-востоковед Николай Ханыков, которого Воронцов поставил помощником председателя Кавказского отдела Императорского русского географического общества. Вся научная работа отдела велась под руководством Ханыкова, который вскоре приобрел европейскую известность.

В конце 1853 года семидесятиоднолетний Воронцов стал быстро терять силы и физическую бодрость. Наместник отпросился в отпуск. Когда об этом узнали в Тифлисе, город заволновался. Грузинская аристократия, обласканная Воронцовым, не хотела отпускать своего заступника. Переубедить его послали самого заслуженного из грузинских генералов, старого князя Георгия Эристова. Тот принялся горячо убеждать наместника, что он не может покинуть свой пост во время Крымской войны, что он нужен Кавказу, нужен армии, нужен царю и нужен народу. Воронцов улыбался.

4 марта 1854 года Михаил Воронцов покинул Тифлис. Кавказская война для него закончилась. «Помните ли, как мы привыкли все после двух часов постоянно встречать его на коне, с казаком или с берейтором, едущим одиноко в Колонию, в Куки (пригороды Тифлиса. — А. У.), или на ферму, или куда-нибудь, куда призывала его забота или развлечение после усидчивых кабинетных занятий. Тифлис так сроднился с ним, край так привык к нему — и его не стало…» — так с искренней грустью о смерти первого кавказского наместника Михаила Воронцова (6 ноября 1856 года) сообщала газета «Кавказ».

И о нем не забыли. 25 марта 1867 года на деньги, собранные буквально «всем миром», в Тифлисе открыли ему памятник. Образ наместника создавали скульпторы Николай Пименов и Вячеслав Крейтан. Трехметровый Воронцов взирал на Тифлис с надеждой. Его изобразили в шинели, накинутой поверх парадной формы, с папахой и фельдмаршальским жезлом в руках. Известный тифлисский журналист Николай Дункель-Веллинг, присутствовавший на торжественном открытии памятника, написал: «Пройдут десятки и сотни лет, поколения сменят поколения, еще громаднее расширится Тифлис, с тем же величием и приветом будет смотреть на него изображение покойного фельдмаршала, как бы радуясь его развитию и преуспеванию».

Словам этим не суждено было сбыться. Того памятника в современном Тбилиси вы не найдете. Его разрушили большевики в 1922 году. Воронцова, как и многих других, тогда посчитали царским сатрапом, душителем свободы и угнетателем народа. Но нынешние тбилисцы вспоминают имя первого кавказского наместника с теплотой, а многие даже всерьез говорят о необходимости восстановления его памятника. Михаил Воронцов — один из самых любимых русских в Грузии.

«После покорения Кавказа народилось уже новое поколение, чуждое воинственным тревогам прошлого…» — писал оставшийся неизвестным автор о положении дел на южной окраине Российской империи. Удалось ли Романовым превратить Кавказ в тихую и благополучную губернию?

Разрушив имамат, отправив в калужскую ссылку Шамиля и выселив адыгов, имперская администрация принялась за реформы. В отчетах кавказского наместничества все выглядело благополучно. Великий князь Михаил Николаевич с гордостью писал старшему брату, императору Александру II: «Кавказский край весьма заметно двинулся вперед как в отношении экономического и вообще гражданского его развития и преуспеяния, так и в смысле упрочения в нем правительственной власти, и хотя еще много требуется заботы и целый ряд последовательных мер для того, чтобы срастить Кавказ с Россией в смысле экономического и духовного единения, тем не менее сопоставление настоящего с недавним еще прошлым может служить залогом того, что, быть может, и не очень далекое будущее увидит Кавказ не только по факту, но и по естественному тяготению всех его духовных и материальных сил, неразрывной частью общего государственного организма, увидит его не предметом затруднений и жертв для России, а источником новой силы и вознаграждения ее за те жертвы, которые были принесены ей для обладания им».

Особенно Михаил Николаевич рассчитывал на железные дороги: «Только железная дорога может прикрепить Кавказский край и Закавказье к России навсегда прочными и неразрывными узами; тогда быть может не в дальнем будущем Кавказа не станет, а будет лишь продолжение южной России до азиатской границы ее», — отмечал великий князь в январе 1869 года. И дороги строились. Ростово-Владикавказская связала Дон и Северный Кавказ; Поти-Тифлисская — столицу наместничества с черноморским побережьем.

16 тысяч километров телеграфных проводов опутали покоренный Кавказ. Впечатляет. Все это многих убеждало, что прежнего Кавказа с набегами горцев, отсутствием дорог, вечным страхом сгинуть в пути больше нет. С особенной радостью в это готовы были поверить в российском Министерстве финансов: модернизация Кавказа стоила очень дорого. Мало того что все доходы наместничества тратились только на нужды Кавказа, Михаил Николаевич ежегодно получал внушительную дотацию в 400 тысяч рублей серебром (из них расходы самого наместника не превышали 30 тысяч рублей), которую тратил по собственному усмотрению. Кавказ, по сути, имел отдельный бюджет. Министр финансов Михаил Рейтерн дважды предпринимал попытки ограничить финансовую самостоятельность наместника: в 1867 и 1869 годах. Но одолеть кавказскую элиту, возглавляемую братом царя, правительственному технократу не удалось.

Логично, что именно чиновники Министерства финансов упорно распространяли убеждение, что Кавказом уже не следует управлять как-то по-особенному, край вырос из наместничества и вполне может обойтись без него. Этот миф об успешной модернизации Кавказа, проведенной в первые десятилетия после войны, оказался выгоден сильным группировкам в правительстве и новому императору Александру III.

В 1881 году великий князь Михаил Николаевич переехал в столицу империи председателем Государственного совета. Найти подходящую кандидатуру на должность наместника было нелегко. Слишком многое должно было сойтись в одном человеке: опытность, знание Кавказа, а важнее всего — доверительные отношения с императором. Переехать в Тифлис предложили военному министру Дмитрию Милютину, ранее возглавлявшему штаб Кавказской армии, но тот отказался.

В это же время Александра III осаждал неугомонный Михаил Рейтерн, занимавший уже должность председателя Комитета министров. Глава правительства доказывал новому императору, что «ныне не представляется более поводов к сохранению тех отношений в устройстве местного управления Кавказа, которые вводились в несуществующих уже исключительных условиях, и что цель предстоящих преобразований состоит главным образом в достижении сокращения расходов, в упрощении управления и в его объединении с существующим строем остальной части России».

Судьба наместничества была предрешена. Властных наместников сменили слабосильные главноначальствующие, жаловавшиеся царям на отсутствие полномочий, денег и произвол министров. Эти начальники Кавказа не управляли им, а скорее сторожили неприкосновенность имперской гегемонии. Как писал современник: «Главноначальствующие могли все пресечь и воспретить и почти ничего — создать и вызвать к жизни».

Застой в развитии обернулся недовольством населения. Местные чиновники отправляли в Петербург отчаянные послания, в которых уподобляли тяжко завоеванный Кавказ бочке с порохом. Трудные времена вернулись.

В 1905 году Кавказское наместничество восстановили. Наместником стал троюродный племянник Михаила Воронцова, к тому времени уже опытный государственный деятель, граф Илларион Воронцов-Дашков. «Граф Воронцов человек немудреный, но благородный, честный, благонамеренный», — такую оценку новому наместнику дал Сергей Витте, знаменитый российский реформатор.

Как и первый кавказский наместник, Воронцов-Дашков возглавил неспокойный край в почти преклонном возрасте: ему было шестьдесят восемь лет. С его портретов на нас смотрит уверенный в себе человек с правильными чертами открытого лица. Он принимает вызов, словно стоит на носу корабля, идущего навстречу шторму.

1905–1907 годы — время Первой русской революции. Крупные кавказские города сотрясают выступления рабочих и межнациональные конфликты. Наместник старался действовать энергично, быть всюду, контролировать каждый шаг администрации и армии. Но проблем было слишком много, а сил — мало. «Переживаем, но не знаю, переживем ли крайне безотрадное время», — с этой печальной формулы Воронцов-Дашков начинал многие свои письма в первый год наместничества.

Наместник был совсем не похож на головореза, каким многие в Петербурге хотели его видеть. Он боролся со смутой и беспорядками не только силовыми методами, но и проводил различные примирительные встречи, гуманно обходился с попавшими в его руки революционерами. За это в столичной прессе его стали именовать «красным». Открыто неистовствовали монархисты. Депутат российского парламента Владимир Пуришкевич, обвиняя Воронцова-Дашкова в растрате казенных денег, излишней мягкости, заявил с думской трибуны, что наместник «так стар и слаб, что иногда с конфеткой во рту засыпает над своими делами». Пустозвон Пуришкевич едва избежал судебного преследования за свои бредни. Полубезумные черносотенцы были для наместника лишь досадной неприятностью в сравнении с главной угрозой — абреками.

Утром 27 марта 1910 года русский крестьянин встретил неподалеку от Кизляра на мосту через Терек полусотню казаков Кизляро-Гребенского полка. Казаков вел офицер с широкими золотыми погонами. Это был Зелимхан Гушмазукаев — самый известный абрек в истории Кавказа. Переодевшись в казачью форму, он и его люди смогли беспрепятственно войти в Кизляр. Их целью было городское казначейство.

В полдень «казаки» — абреки приступили к ограблению. Охрана казначейства, состоявшая из десятка солдат Ширванского полка, обедала в караульном помещении. Шедшего первым Зелимхана встретил только рядовой Кривопустов, который отдал казачьему офицеру честь. «Чести не надо», — сказал Зелимхан, подойдя ближе к замершему солдату, и тут же выстрелил в него из револьвера. Услышав выстрелы, кизлярский казначей Копытко спрятал ключи от кладовой, в которой хранилось около полумиллиона рублей. Во время перестрелки храброго казначея убили, но найти заветные ключи абреки не смогли. Зелимхану пришлось довольствоваться лишь четырьмя тысячами рублей.

Нападение на Кизляр стало самой известной акцией абрека Зелимхана. Воронцов-Дашков объяснялся в своих донесениях председателю Совета министров Петру Столыпину: «Главной причиной успеха этого преступного предприятия, столь возмутительного по своей дерзости и грандиозного по числу жертв, явились: преступное бездействие власти, крайняя нераспорядительность и вообще весьма небрежное отношение к делу службы, проявленные некоторыми чинами местной администрации (преимущественно Кизлярского отдела), как в деле предупреждения готовившегося преступного акта, так и в деле преследования разбойников после совершенного ими нападения на казначейство». Наместнику никак не удавалось поймать неуловимого абрека.

Зелимхан Гушмазукаев из чеченского селения Харачой стал абреком поневоле. Он имел большое хозяйство, жил в достатке, но российское начальство вмешалось в его кровный конфликт с другой чеченской семьей. В результате Зелимхана арестовали и посадили в тюрьму, из которой он вскоре бежал. Так мирный горец превратился в абрека.

Секрет неуловимости Зелимхана был прост: народ его любил. Для многих жителей Северного Кавказа он был не просто удачливым бандитом, но борцом за справедливость. Иногда его имя связывали с имамом Шамилем и его газаватом. Российская агентура даже имела сведения, что старейшины селений Терской и Дагестанской областей еще в 1909 году провозгласили Зелимхана святым и великим имамом.

Абреку удавалось скрываться от властей до 25 сентября 1913 года. В тот день дом, где находился Зелимхан, был окружен отрядом поручика Георгия Кибирова. Неравный бой продолжался несколько часов. Зелимхана убили. На фотографии, сделанной победителями, над распростертым телом абрека плотными рядами сидят и стоят бойцы кибировского отряда.

Воронцов-Дашков пробыл наместником еще два года. В 1915 году император Николай II как человек честный и благородный (хотя и лишенный таланта государственного деятеля) принял командование русской армией в трудный период Первой мировой войны. Дядя императора великий князь Николай Николаевич, возглавлявший ранее российские военные силы, был отправлен наместничать на Кавказ. Воронцов-Дашков остался не у дел.

Предпоследний кавказский наместник прожил после отъезда из Тифлиса еще меньше, чем первый. Илларион Воронцов-Дашков умер 15 января 1916 года в алупкинском дворце, который построил Михаил Воронцов.