Здравствуй, читатель. Сразу скажу, что чтение этой книги приравнивается к долговременному сидению на электрическом стуле. Ну, в том смысле, что будет тебя во время чтения изрядно потряхивать и от самой истории, и от стиля её изложения. Я ведь не писатель в чистом виде, а разнорабочий в грязной робе, живущий то в городе, то на ферме.

Знаешь, а я всех надул. Присягнул друзьям и товарищам, что повесть будет носить спокойный характер, но уже вижу, что опять широко загуляю, что пылу и жару на страницах нового опуса вновь будет с горкой. Что в очередной раз помчусь я по строчкам со скоростью страха, высоко подпрыгивая на предложениях и резко поворачивая на абзацах, как будто гонится за мной по пятам дорожка пулемётной очереди. Нет, не уйти мне от неуёмной, кипучей, дерзкой, весёлой и мятежной натуры своей, знаю себя. Да и не надо, наверное, уходить, только руки себе свяжу. Я ведь, читатель, жизнь утверждать буду. Наглым макаром и любой ценой. А это в наше времечко ой как непросто. Для такого, на мой взгляд, святого дела свободным надо быть от всяких литературных и житейских условностей, что там — самим собой быть. Если возникнет настоятельная необходимость в мертвецах, чтобы утвердилась жизнь — будут и мертвецы. По крайней мере, трупы животных гарантирую, повесть о степи, а в изумрудной шири забой и гибель скота — обычное дело. А вот насчёт мёртвых людей пока ничего не скажу, хотя мне известен весь расклад в этом плане. Замечу только, что будет надо — пойду и по их трупам…

А расскажу я тебе, читатель, легенду, которая случилась в наших краях в июльское пекло прошлого года. Для любителей статистики замечу, что год это был 2010-ый. Легко запомнить. Круглый год. Как солнце. Не заходящее солнце, как неправильно подумали пессимисты, а самое что ни на есть восходящее, как правильно решили оптимисты и японцы. Не знаю, как тебе, читатель, а мне 2010-ый запомнился борьбой с коррупцией, засухой в европейской части России, стройкой олимпийских объектов в Сочи и зарождением новой жизни в чреве моей невестки. Чувствую, как гражданин во мне на последних словах предыдущего предложения скукожился и истаял, и на месте гражданина явился тупо дядька, которого сила фамильной гордости моментально вознесла ввысь и превратила в Останкинскую башню, которая в мае 2011 года (время появления девчушки на свет) даст заметный пизанский крен. Потому как мы с братом намерены здорово обмыть нового человека. Словом, теперь пойдём в обратном порядке, двинемся от главного к второстепенному, то есть от частного к общему, конечно. Прошлый год запомнился мне зарождением новой жизни в чреве моей невестки, стройкой олимпийских объектов в Сочи, засухой в европейской части России и борьбой с коррупцией.

Ну да вернёмся к легенде. Все привыкли, что таковой должно быть не менее сотни лет. Ну, уж никак не менее полтинника, это точно. Перед глазами сразу встают какие-то патриархальные старцы в устном и письменном слове, эдакие ветхозаветные мудрецы в ослепительно-белых одеждах с посохами в руках, несколько даже гранитно-окаменелые для пущей интересности и назидательности.

Нашей же легенде, простите, всего несколько месяцев отроду. Это просто-напросто здоровая, улыбающаяся и розовощёкая малышка, которая вот уже который месяц не сходит с рук жителей Алтайского района республики Хакасия. Малютку тискают, берегут от сглаза, носятся с ней, как с писаной торбой, от деревни к деревне. Понятно, что кроха сама за себя пока сказать не умеет, поэтому в настоящий момент за неё это делают простые пастухи, чабаны, пахари, доярки, комбайнёры и чиновники районной администрации, которые по большому счёту ещё не осознали всей глубины и красоты произошедшего у них под носом. Много в легенду уже привнесено хоть и прекрасного, но не соответствующего действительности, как будто её участниками были не обычные люди, а какие-то герои, которые даже и в туалет-то по малому и большому не ходят.

На данный момент Алтайский район уже возомнил себя местом легенды и хочет полностью узурпировать её. Недавно администрация даже отрядила одного прыткого чиновника-крючкотворца, который начал сбор подписей в пользу чисто алтайского происхождения истории, несмотря на то, что одним из её героев является житель города Абакана, а половина событий произошла в соседнем с Алтайским — Бейском районе.

Извини, читатель, но тут я субъективен, как мать в отношении родного чада. Держу сторону Алтайского района. Дело в том, что я три года прожил в аале Хызыл-Салда, который разваливается именно в Алтайском районе. Разваливался бы в Бейском — был бы за бейцев, вот такой я человек. В борьбе за своих не остановлюсь и перед ложью. Бейский чинуша (заметь, читатель, у нас чиновник, а у них уже чинуша), который тоже запасается закорючками (у нас — подписи, у них — закорючки) в пользу бейского происхождения легенды, подделал сто двадцать четыре загогулины. Крестик девяностолетней старушки Завьяловой вообще не действителен, так как вышить сяким манером по официальной бумаге любой дурак сможет.

Видишь, читатель, как детально вру в количественном и качественном отношении. После этого мне нельзя не поверить. Пока районы бодались (почти сразу в борьбу за отцовство втянулся ещё и город с его более опытными и бойкими служками), легенда-малышка росла и ширилась, укрепляя слабых, урезонивая сильных. Где-то пару месяцев назад девчушка начала самостоятельно ползать и быстро расползлась во все стороны, как материя на китайском ширпотребе. В общем, теперь во всех без исключения районах Хакасии, в таёжной и степной зоне, в городах и сёлах, где соберутся люди по двое и более — поминается малютка добрым словом. Всяк норовит поставить себя на место героев легенды и задаётся вопросом: «А смог бы я»? И отвечает: «А чё не смог бы»?

Сто тысяч человек (округлил до меньшего) заверяли меня, что нет в наше время места подвигу, что эпоха неэпическая, что всё кругом несвобода, неправда, издевательство над личностью, — словом, полная дрянь. В этом плане я всегда всем поддакивал и даже нелениво добавлял новые факты несвободы, неправды и глумления над личностью. Мне правильно казалось, что так я оберегал лучших людей от преждевременного рассекречивания, дурацких насмешек и нечистых прикосновений.

Мне вообще всегда везло с лучшими людьми. Всё началось ещё в венгерском детстве, в котором старая мадьярка спасла меня, сына советского офицера, от гибели. Я чуть не принял смерть от удовольствия, конфетой, короче, подавился. Тогда, в 1988-ом, моя молодая мама растерялась, а венгерка — ни на секунду, как будто каждый день спасала давившихся леденцами детей оккупантов. Сейчас я понимаю, что мадьярка была совсем не старой, ей всего-то лет сорок было. Просто для нас, детей молодых командиров, — живших с родителями в закрытых военных гарнизонах Южной Группы Войск и не знавших, что такое лыжня, папа-не-офицер и пожилой человек, — все люди старше тридцати лет казались стариками. Если теперь я слышу по новостям о событиях в Венгрии, то мне кажется, что эти события напрямую коснулись моей мадьярки. Ну, тут я недалёк от истины. Венгрия всего-то 200 на 400 км.

И далее по жизни мне постоянно везло на людей. И в многочисленных школах фартило, и в институте, и даже в армии, хотя в этом месте удача, казалось бы, должна была полностью отвернуться от меня. Да, по «духанке» она отвернулась от меня на девяносто восемь процентов, но это же не полностью. Аж два процента мне осталось, маневрируй — не хочу, как говорится.

Знаешь, читатель, я даже устал от обилия замечательных людей в своей жизни, потому что мне поневоле приходилось подстраиваться под их принципы и идеалы, а это для такой гвардии бестии, как я, не очень-то легко. Уж до того я нынче распоясался, что в существование плохих людей верю меньше, чем в сказки. Намедни один человек здорово меня подставил. Я аж обрадовался. Слава тебе, Господи, думаю. Есть, значит, и подлецы на белом свете. Однако доверяй, но проверяй. В общем, давай я человека на чистую воду выводить, есть у меня способы. И что же вы думаете? Как соскрёб я щетину со свиньи, то не какой-нибудь там человек с большой буквы, а прямо бесценный клад мне открылся, который сразу так и захотелось сдать в полицию и получить от государства положенное вознаграждение в размере двадцати пяти процентов.

И везде меня преследует народная красота, прямо житья от неё нет. На сегодняшний день я уже не сомневаюсь в её существовании. Теперь меня волнует другое: откуда она взялась после такого-сякого прошлого века и почему люди не замечают её ни в себе, ни в других? Вот относительно недавний пример. В конце июня 2010-го мы с Пижоном крыли крышу кошары рубероидом и матом. Пижон — рабочий моего отца и по совместительству — бомж и конченый алкоголик. Пекло, помню, было страшное. Кровь кипела в жилах. От горизонтального хранения на складе рубероид слипся, как иная сука с кобелём. Чтобы при размотке рулонов не сделать в них дыры, мы работали медленно, аккуратно и предельно внимательно. Расслабился на секунду — получай прореху. К обеду от изнеможения, перегрева и однообразной работы я пал духом.

— Кое-где можно и с дырами, — говорю. — Овцы под дождём вообще до нитки промокают и ни фига. Ну, просочится на них три капли с крыши и чё? Не помрут, поди.

Пижон вскидывает на меня удивлённый взгляд. Смотрю, он реально не понимает, о чём я вообще.

— Батя не узнает, — продолжаю.

Теперь Пижон всё понимает. Он хмыкает с усмешкой и возвращается к работе.

— На себя всё возьму, ты не при делах, — решаю идти до конца, хотя уже вижу, что моя настойчивость не вызовет в напарнике ничего, кроме презрения.

— Дуй с крыши, без тебя управлюсь, — отвечает.

— Ген, ты чё? — говорю.

— Чё слышал, — отрезает и через пару секунд добивает: «Не боись, бате не сдам».

Я начинаю сгорать не только от жары.

— Больше не буду, — говорю после продолжительной паузы.

— Ничё, ничё — бывает, — отвечает Пижон, поднимает глаза к небу, щурится от слепящего солнца и радостно улыбается, как будто мы тут его крышу кроем, как будто он та овца, на которую теперь ни одной капли дождя не упадёт.

В тот день провозились мы на кошаре до ночи. А ведь назавтра Гене надо было рано вставать, раньше меня, хотя мне тоже в начале шестого. Признаться, после этого разговора шестерил я перед товарищем конкретно, старался ему во всём угодить, предупреждал все его желания. Не от страха шестерил, что он заложит меня отцу. Из уважения, конечно.

А вот ещё случай. Тут мне один сибирский мужик написал о том, что у нас старики брошены и что пенсия у них такая, что инфузория не прокормится. Типа, я не знаю. Сижу и снисходительно улыбаюсь в монитор, он всё равно не увидит. Славный чудак. В общем, печатаю ему скрещёнными пальцами, что я с ним полностью согласен. Видишь ли, читатель, этот мужик рулит одной (единственной) в Сибири премией, влияет, так сказать, на умонастроения нации. Может, от его вопля души и впрямь что-нибудь изменится, может, действительно пенсии поднимут, — откуда мне знать? Вот как его разочаровать?! Как пустить эшелоны его железных выкладок под откос?! Что я партизан какой-нибудь?! Между тем так и есть, хоронюсь в переписке под ником. Что он фашист разве?! Ну, фашист не фашист, а сибирский сепаратист в отставке (запасе) — это точно. Словом, рука у меня не поднимается написать господину N о том, что государство в вопросе о пенсионерах вообще не при делах, а потом привести ему в пример своего знакомого, который просто взял старых родителей к себе и убил несколько зайцев.

— Ты зачем, — спрашиваю у знакомого, — нам всё с ног на голову поставил? Мы, значит, на государство стариков хотим скинуть, а ты, стервец эдакий, домой родителей взял! Ведь, по твоим словам, теперь у тебя не только родители довольны! Ты ведь, оказывается, и в детсаде, в котором, видите ли, нет мест, перестал нуждаться, — дед с бабкой у тебя с внуками сидят! Но тебе и этого мало! Говоришь, вы с супругой ещё и высвободились на пятьдесят процентов, когда детей на воспитание старикам отдали! Теперь вы с женой без помех занимаетесь карьерой, получаете образование, ходите к друзьям, ездите на Багамы!

— Я уж молчу, что решился квартирный вопрос моего брата, — добавляет. — Он с женой теперь в родительском доме живёт.

— Рано радуешься, — говорю. — У тебя дети без детсада не социализируются. Им общение со сверстниками нужно.

— На то и дед, — отвечает. — Он и не даёт пацанам за компом засидеться, на улицу их гонит, а там они где за мячик подерутся, где уже и за правду — так и социализируются мало-мало.

— Сукин ты сын, — говорю.

— Куда там, — скромничает. — Просто тупо взял и подогнал своё решение по родителям под заповедь «Почитай отца и мать», а потом как-то сам по себе начал нарастать положительный снежный ком: пристроенные дети, высвобождение времени, карьерный рост, увеличение доходов, учёба, счастливый брат.

Вот такой у меня народ, а не такой, как у некоторых. С выдумкой народ. Из дерьма конфету с чёрной начинкой созидающий (что-то не любят у нас конфеты с белым нутром).

Ну и бомба напоследок. Запаливаю фитиль. У нас тут китайцы под боком лес валят. Законно. То есть я совсем не уверен, что законно, но пусть будет законно — дадим китайцам фору, бог с ними. В полукилометре от этого безобразия лесничий Кондратий Христолюбов с тремя сынами живёт. И что вы думаете? Полагаете, егерь писульки стал кропать в высшие инстанции, что, мол, пропадают лёгкие планеты почём зря? Ага — щас! В том месте, где китаец один мачтовый кедр спиливает, семейная сборная лесничего два саженца втыкает. Вот такая арифметика. Главно, без бабских склок у них там, здоровая конкуренция какая-то, задорно всё, весело, по-спортивному зло. Может, чистый таёжный воздух влияет — не знаю. Словом, живут бойцы лесного фронта рядышком, обедают за одним столом, кашеварят по очереди, общаются преимущественно на китайском.

Почему на китайском? Ну, во-первых, наши меж собой покумекали и решили, что язык супротивника знать надо, а вот супротивнику русский язык знать не стоит. Во-вторых, средний сын лесничего после школы решил на ин. яз поступать; языковая практика, стало быть. В-третьих, сибирское гостеприимство, которое вам не какое-нибудь там крепостное право. В смысле, никто наше гостеприимство не отменял и, надеюсь, не отменит.

Случается, и подшутят наши таёжники друг над другом, не без этого.

— Лес ваша убиваем, — добродушно улыбается бригадир китайцев.

— Так давно обновить надо, — откусывается лесничий. — Сейчас рубите, а потом долго вас не увидим. За саженцами вам не резон вертаться, а в них будущая тайга высиживается.

Так и живут бок обок. И до того в последнее время русско-китайский союз окреп, что команда лесничего спокойно отлучается по своим хозяйственным и охотничьим делам без опаски за посадку.

— Уходим с пацанами на неделю, — предупреждает в таких случаях Христолюбов. — Дичи привезём, на одном рисе вам тайгу не потянуть. А вы уж тут за нас подежурьте. И чтоб без халтуры.

Трудолюбие, дисциплина и старание у китайцев в крови. Один раз даже пересолили они, чтоб угодить русским товарищам, цельным хороводом из пяти саженцев каждый срубленный пенёк окружили. Ох, и блажил же на них лесничий за это.

— Золотые вы мои дуболомы! — заходился. — Я ж вам чё сказал?! Блюсти расстояние между саженцами, сказал! Не частить, говорил! Сказано — два втыкать, значит, два! Это ща они прутики, а послезавтра где им развернуться?! Задушат друг дружку в объятьях веток!

Наорать-то наорал, но потом, однако, младшего своего отрядил за гостинцем.

— Сходи, сынок, до хаты, — сказал, — Принеси вражинам брусничного варенья. Подрумяним желтолицых витаминами, а то совсем зачахли, план не выполнят.

Такое дело, читатель. Абзац о тайге — ложь и провокация. Вот такая я конченая свинья. Но ведь чистосердечно признался же, значит, свинья уже не конченая, а порядочная. Больше скажу: даже и не хочу, чтобы в тайге всё было так, как я тут впопыхах тиснул, ведь стоит только размечтаться, загадать что-нибудь наперёд, и обязательно всё сорвётся.

Ну чё, Васёк… Замолвил я словечко за твой кедрач? Замолвил. Поборолся за него малость? Поборолся. На государство бочку катил? Нет. Может быть, ныл? Не дождёшься. В общем, с тебя пузырь, как условились. Жека Васильев по прозвищу Вася — это мой закадычный друг, бывалый охотник, один из девяти моих читателей и… КЛАССНЫЙ ПЕВЕЦ (на правах рекламы, вдруг число моих читателей увеличится на одного музыкального продюсера).

А если совсем по-честному, то мне на тайгу вообще плевать, хоть и по орехи в неё гоняю. Вот так. Для меня ведь она вроде любовницы. Приеду, выпью, по-быстрому получу от неё то, что мне надо, и весь исцарапанный и приятно опустошённый сваливаю домой. Мне даже не хочется знать, что у тайги какие-то там проблемы. Это вроде как она мне звонит, когда жена рядом, и говорит: «До меня тут китайцы домогаются». Домогаются и домогаются, мне то что? У неё парень есть. Это ты, Вася, если что.

А я на степи женат. Мы с ней состоим в браке по расчёту с 2007-го года. У нас сложный союз, несколько раз дело даже до развода доходило. Может быть, всё потому, что она, девственная и чистая, была взята мной без любви, силой взята. И не только мной, но и многими другими горожанами, решившими стать фермерами, когда произошли два чуда. Первое чудо заключалось в том, что рынок взвыл нечеловеческим и в то же время самым что ни на есть человеческим голосом: «Разнесло меня на одной вашей торговле во все стороны — скоро вдребезги разнесёт!» Вторым по счёту чудом стал нацпроект «Сельское хозяйство». Это чудо было малость в перьях, но дарёному коню, как говорится, в зубы не смотрят.

Короче, моё дело — степь. И не вся, а шмат в тысяча двести сорок гектаров, до которого можно добраться минут за двадцать-тридцать, если выехать по просёлочной дороге из села Аршаново на юго-запад, потом повернуть направо на двенадцатом столбе ЛЭП и протрястись по ухабам до урочища «Берёзки».

Теперь специальный абзац для гостей нашего хозяйства. На территории КФХ «Изых» всякий случайный путник — брат нам. Ровно до границы наших владений — брат. А за границей — брат одного из наших южных, северных, восточных или западных соседей. Словом, кому-нибудь — да будет братом! Не обольщайтесь — пока что только двоюродным. В общем, ещё слабовато в Хакасии в плане степного братства, ведь у нас всё только началось после развала 90-ых, даже пограничные столбы фермерских хозяйств ещё не пустили корни, не зазеленели листвой. Вот в соседней с нами Тыве степные традиции гораздо древнее, и оттого — человеколюбивее и строже. Один из моих товарищей был в тувинских степях по делам, и вот что он рассказал:

— Сидим, значит, обедаем. Вижу, скачет по полю всадник. Подъехал к нашему костру, молча сел, молча наложил себе баранины из казана, молча поел, молча попил чаю, молча покурил, стрельнул парочку сигарет, вскочил на коня и был таков. Кто такой? — спрашиваю у тувинцев.

— Человек какой-то, — отвечают.

— Вы это сейчас серьёзно? — спрашиваю.

— А что не человек разве? — дивятся.

Вот такая показательная история об отсутствии праздного любопытства. А теперь — к легенде!

Тпру-у-у — разогнался! Подождёт легенда. Надо сначала ввести читателя в местность, степь описать; так все маститые литераторы делают. А я хочу быть маститым. И чтоб масть была вороная, как у нашего жеребца Цезаря. Он авторитет по праву: сам беспрестанно ржёт, а табуну не до смеха.

Прямо не знаю, что и делать. По идее сейчас надо щедрой рукой швырнуть на страницу россыпь степных красот, распространиться на пяти с половиной листах о бескрайности пространств и уникальных каменных стелах на пупках курганов. Так вот это не ко мне, читатель. Это тебе надо идти к местным поэтам, приезжающим в степь в качестве гостей. Для них она и красивая, и бескрайняя, и широкая, и какая там ещё. Для меня же и моих товарищей степь — это трава да трава. Вон там — добрая. Там — средняя. Там — никудышная. Там — выбитая скотом. Там — под покосы пойдёт. Там — веники одни. Там — болотиной отдаёт, овца забракует. И много ещё разных «там» с массой информационных, хвалебных и уничижительных оттенков.

Какая уж там степная красота — не знаю даже. Накладывали мы как-то с хакасом Лёхой Боргояковым сено на телегу. Весной дело было. За зиму сено в зароде сильно спрессовалось, выдёргивали его на волю клочками, буквально по волосинке, если сравнить зарод с человеческой шевелюрой. Когда на телеге образовалась приличная копна, над нами журавлиный клин показался. Мы на минуту оторвались от работы и подняли глаза к небу.

— Красиво, — подмигнул Лёха с воза, чтобы угодить мне, потому что в его понятии для городского человека да ещё писателя клин в небе — это красиво.

— Ага, — ответил я, чтобы не разочаровать Лёху, хотя после чистки загонов и загрузки сена никакой красоты в клине не видел.

— Шестнадцать их, — произнёс Лёха. — Три пятёрки и один на остатке, — ещё раз пересчитал он журавлей для верности, как пересчитывал овец в расколе.

— Да какая разница, — сказал я. — Количество для красоты неважно.

— Как это неважно? — не согласился Лёха. — В прошлом году двадцать одна голова в клине была, сейчас — шестнадцать. Убыло же, уже не так красиво.

— Может, это вообще другой клин, — заметил я. — Чё клиньев на свете мало?

— Ни фига, это прошлогодний клин, — упёрся Лёха. — Просто вашенские шмаляют по журавлям почём зря.

— Типа, вашенские не шмаляют, — вступился я за городских.

— Нашенские — по зайцам да по лисам, сено накидывай давай, — зло произнёс Лёха, и я понял, что беседа окончена.

Разговоры людей, живущих и работающих в степи, как правило, носят прикладной характер. Однако как много могли бы почерпнуть для себя поэты, любящие степь в отдалении, если бы послушали препирательства бывалых чабанов о том, где надо пасти скот. Перо рафинированных рифмоплётов онемело бы от живости и сочности языка пастырей, от обилия тех художественных средств, которые идут в ход, когда, например, Лёнчик доказывает Петрухе, что пастьба за Бездонкой — скоту на погибель, курам на смех и хозяину на фиг. И даже запестрят в воздухе «калории», «продуктивности», «белково-углеводные балансы» — пусть и не к месту употреблённые, но такие вкусные, что хоть со сметаной макай. Если перед спором мужики выпьют, то можно не только записывать за ними, но и снимать их. Бурьян в двухстах метрах от Волчьей пади очень бы удивился, если бы узнал, что он что-то вроде прекрасной дамы, из-за которой Лёнчик разодрался с Петрухой.

При этом пастухов надо именно подслушать, не показываясь им на глаза. Пугливый они народ. Зайдёте в лобовую атаку с камерой, диктофоном, записной книжкой, и мужики заблеют, замычат что-то невнятное под стать своим питомцам, но, скорей всего, вообще замолчат. Желание у них будет одно: удрать от вас за тридевять земель. Сразу явятся какие-то непоеные телята, сбитая спина кобылы, которую надо срочно подлечить, совхозный зерноток, на который необходимо сию минуту ехать за отрубями, так как на смене кум-сват-брат, он не обидит, отпустит, как для сэбэ.

В общем, никакая степь не широкая, не бескрайняя и подобное. Она разная. Это универсальное определение даёт ей право быть крайней и бескрайней, как тёща, осенней и весенней, как воинский призыв, ветреной и постоянной, как девушка, тоскливой и весёлой, как уж придётся.

Разгар июля. Ни ветерка. Пекло. Два юных всадника — хакас и русский — наискосок пересекали так-себе-озерцо с буйными зарослями камыша. Их кони по-хозяйски вспенивали воду и разрезали высокую траву, создавая сильный шум. Парни двигались спина в спину. По уверенности и безбоязненности, — с которыми они косились на недовольных рыбаков, — можно было сказать одно: едут местные.

— Эй, потише, всю рыбу распугали! — не выдержал мужик, сидевший в надувной лодке и проверявший сеть.

— Обрыбишься! — огрызнулся хакасский паренёк. — Вы наше озеро через сито процеживаете, икре подрасти не даёте, а мы вам звук убавляй!.. Но, пш-ла-а-а!

— На пользу же Вам! — дружелюбно откликнулся русский парнишка. — Мы ж карася с камыша гоним!

Ребята выбрались на берег и остановились. Одеты они были одинаково: в джинсы, рубашки в крупную клетку, кеды и красные бейсболки с логотипом крестьянско-фермерского хозяйства «Тарпан».

В сёдлах они сидели прямо. Но хорошая осанка русского (звали его Володей Протасовым) выглядела фальшиво, потому что выставлялась напоказ. Если на парня никто не смотрел, он становился вялым, переставал контролировать себя и сгибался в рыболовный крючок, на который безбоязненно наживлялись мухи, комары и оводы. Спина хакаса Сашы Челтыгмашева была небрежно-прямой от рождения, внимания к себе привлечь не старалась, поэтому смотрелся он на своём вороном так, как и полагается кочевнику в тридесятом поколении.

— Время скока? — спросил Санька. — Поди, на связь пора выходить.

Вовка нарочито-ковбойским движением схватился за ременной чехол от телефона, выдернул мобильный, как кольт, взглянул на экран и бросил:

— Двенадцать без двадцати.

— Звякни деду, что всё норма, — попросил Санька.

— Не выйдет… Как от Лёнчика отъехали — связь пропала.

— Тогда СМСку катай и мобилу — в небо, — сказал Санька. — На высоте по любой отправка сработает.

— Ни фига, — возразил Вовка. — Мы на озёрах, — не забыл? Да и «БиЛайн» у нас.

— Рыбаков в ихней конторе, что ли, нет? — расстроился Санька. — Говорил, надо было на «Мегафон» переходить. Там по любой мужики работают. А в «БиЛайне» что? Одно бабьё! Оно специально сюда связь не проводит, чтобы мужиков под юбкой держать.

Саньке хотелось выглядеть знающим жизнь и женскую природу. А мужик, знающий жизнь и женскую природу, в его понимании, должен был вести себя цинично и пренебрежительно по отношению к жизни и прекрасному полу. Весь его вид говорил: «Плавали — знаем». Однако дальше буйков, если говорить о тех же женщинах, Санька ни разу не заплывал. А выводы о безбрежном море скопировал у не самых лучших деревенских из числа бывалых. Трепет и романтику он в себе подавлял. Чем выше поднималась в нём волна тепла и нежности в отношении знакомых ему девушек и вообще людей и событий, тем развязнее он себя вёл.

А ведь с рождения у Саньки была другая природа: мягкая, волнительная и отзывчивая. Она прорывалась и гасилась. От постоянной борьбы с собой он всегда был внутренне взлохмачен. Эта борьба зачастую порождала странные ходы мыслей и поступков и оригинальную болезненную словоохотливость.

— Сань, да с «БиЛайном» всё просто, — улыбнулся Вовка. — Не выгодно просто.

— С чего это? Кругом глянь. Рябит от рыбаков с баблом, по снастям сужу. У таких на балансе бабок — не то, что у нашего брата. Они и базарят без экономии. Со смехом, если требуется. С философией навроде той, что нам дед задвигает. С паузами, если тупят. Они могут себе позволить тупить, — прикинь? И таких мужиков взяли и лишили общения!

— Пять минут назад они тебя напрягали, — заметил Вовка.

— Так то пять минут назад! А сейчас гляжу — отличные ребята без связи сидят. Зря мы их накалили на переправе. Нахаркали в колодец, с которого можно было деду звякнуть. Надо было через раз шуметь — местами. Не у всех же «БиЛайн». Вон тот, зырь, базарит из камыша… Ёперный театр — с берегом! Насчёт ухи, что ли, консультирует? — Санька аж привстал на стременах. — Блин, тут доехать-то!

— Чё делать-то будем? — перебил Вовка.

— Судьбу накалывать, чё. Главно, повыше мобилу кидай. Так, чтоб она в небе прописалась, как тётка у меня в хате. — Санька вперился в сторону деревни Аршаново и процедил: «В смысле — временно. А то б я давно уже из дома навинтил — всю кровь свернула».

— Ну, подкину, а потом запчасти по земле собирай.

— У тебя ж «Samsung», даже если шмякнется, — осклабился Санька. — Степная модель, такой хрен чё сбудется.

— А давай ты со своей мобилы, — предложил Вовка.

— Ага — щас! — И без того узкие азиатские глаза Саньки вдруг стали пунктирными линиями. — У тебя батя кто?.. Миллионер! У «Тарпана» такое поголовье, что это уже ни фига не поголовье. Это, извини меня, подотряд или вид — не помню, как там по биологии. А у меня батя кто?.. Лётчик! С рождения не видал. Командировка, типа. Денег не шлёт. — Cанька делано-браво улыбнулся. — А чё — за идею работает, не то, что твой.

— Чё ты язвишь всё время? — обиделся Вовка. — Отцом попрекаешь. Типа, я не на равных с тобой комаров кормлю.

— Ладно, — примирительно произнёс Санька. — Это я так — жрать просто хочу. Бросай мобилу, а потом обмозгуем, как харч добыть.

Вовка спрыгнул с коня и взошёл на ближний курган, чтобы получить выигрыш в метрах.

— Не подведи, родная. Чирикни там, наверху, — прошептал он и набрал в СМСке: «Идём по графику, дед».

— Поехали! — крикнул Санька.

Телефон взмыл в небо взапуски с мальчишескими молитвами. Метрах в десяти от земли, ещё на взлёте, мобильный пропиликал.

Ушла! — выдохнул Санька и бросил: «Лови!»

Но Вовка и без друга видел, что телефон, подброшенный дрогнувшей от волнения рукой, полетел вверх под углом, который выстраивают рукой пионеры, готовясь к подвигу. Он молча бросился к озеру, в которое камнем падал мобильный. Самоотверженный прыжок — и Вовка с зажатым в руке телефоном ушёл под воду.

— Погиб при исполнении, — сказал Санька, когда его друг вылез на берег.

— Фигня — высохну, — улыбнулся Вовка.

— Не ты, дура… Мобила!

Всадники въехали на курган, который недавно был Байконуром. В животах у обоих посасывало. Санька достал бинокль из притороченного к седлу вещмешка и без спешки осмотрел озеро.

— Вон та компания нам в самый раз, — не отрываясь от бинокля, изрёк он, указав на группу оживлённых людей на другом берегу. — Таких хлебом не корми — дай на конях прокатиться. Может, и заработаем на пожрать… Пять пацанов, водяра, закусь нехилая… Девчонки в палатках. — Санька сплюнул. — Блин, девчонок на рыбалку! А потом ноют, что карась на их червя кладёт с прикладом!

— Девчонки нам на руку, — аккуратно заметил Вовка. — Парни покрасоваться захотят.

— Да знаю, знаю, — отмахнулся Санька. — Это я так — на себя злюсь. Потому что через убеждения переступать придётся.

— Сильно, бухие? — спросил Вовка.

— Как надо, — подмигнул Санька. — Нам… Средняя стадия, само то… Короче, надо товар лицом показать. Работаем так. КРС поим возле этой компашки. Но не сильно близко, а то заминируем поляну, с которой самим же жрать. Собираем стадо не как положено, а на скоростях, с поворотами, с дыбами, как в хреновых фильмах о нашей работёнке. Но без перебора. Если городские забоятся коней — голодом останемся. Подтяни подпругу у Лынзи — провисла. Заходим по широкому кругу, с разных сторон. Бурёнки на Васильковое поле выдвинулись. Как знали, что надо будет их на глазах сгуртовать… А теперь пусть готовят мобильнички. Будут им ещё и фотки. В как там его? Ну ваш, этот.

— «ВКонтакт»? — спросил Вовка.

— Не.

— «Одноклассники»?

— Ни фига.

— Типа, ты разбираешься! — психанул Вовка.

— Третий вариант называй! — сверкнул глазами Санька.

— «Фэйсбук»?

— Ну.

— Чё «ну»?

— «Фэйсбук», чё.

— И чё «Фэйсбук»?

— Ты ж сам говорил, что он круче, — сказал Санька. — Нафига нам в хреновых местах светиться?

— Типа, нас кто-то спрашивать будет, — усмехнулся Вовка. — Куда захотят, туда и выложат.

— Это смотря, как покажем себя, — сказал Санька. — Тебя, может, и в «Контакт» запихают, как начинающего. А я пастух с опытом. Они не дураки — увидят.

Вовка закатился от смеха.

— Чё ржёшь? — уставился на друга Санька.

— Просто, — сквозь хохот выдавил Вовка.

— Думаешь, я тупой?

— Не.

— А чё ржёшь?

— Весело, — промычал Вовка.

— Я, по-твоему, клоун? Или, мож, мой конь — клоун?

— Ты — нет, а Орлик — тем более, — искренне заверил подавивший смех Вовка.

— То есть ты животину выше седока поставил.

— Сань, я просто хотел сказать, что ты… ну, другой.

— Сам ты другой!

— Ну, относительно тебя — да.

— Относительно меня ты относительно никакой, — заключил Санька, поднял коня в дыбы и рванул с места в карьер.

Метрах в ста от озерца всадники с улюлюканьем стали сбивать стадо КРС в кучу. Пятиколенные бичи звонко полосовали раскалённый воздух. Коровы на рысях послушно устремлялись в круг.

А вот телята взбудоражились и вышли из повиновения. Они привыкли к спокойному поведению людей на конях. Бурное вторжение всадников было воспринято ими как призыв к игре. Подняв хвосты, брыкаясь и скача, малыши начали носиться друг за другом. Скоро в гонки с частыми сменами направления и резкими торможениями было вовлечено всё ребячье население стада. Телята рассыпались по полю.

Подчинившись беззаботно-весёлому настроению отпрысков, впали в детство и два неразлучных быка-производителя породы герефорд. Тонные туши вдруг потеряли всякое понятие о статусе отцов поголовья. Квадратный приземистый Матуська упёрся безрогим лбом в массивную ляжку Кеши и принялся с пробуксовкой толкать брата по кругу. Лоно природы стало клоном природы. Классическая картина превратилась в постмодернистскую мазню.

В разгаре солнечного дня блистали местечковые звёзды — кентавры Санька и Вовка. Оба выкладывались. Это были разные кентавры. Искушённый в верховой езде Санька был конь конём. Менее опытный Вовка — человек человеком.

— Реальные кадры, — сказал молодой рыбак в дорогой амуниции, снимающий сбор стада на телефон. — Навернутся — цены не будет.

— А не жаль тебе их? — спросил у него товарищ, подкладывая дрова в костёр.

— Ну, их работа случайно стала моим развлечением. А твоим нет?

— И моим…

— А может стать в интернете развлечением тысяч, если один из них полетит кувырком. Знаешь, люди устают после работы, где их дрочит начальство, где им платят гроши. Одни развлекутся перед трудовым днём и запасутся поводом для бесед с коллегами. Другие посочувствуют, бросятся кропать в блоги, увлекутся, собьются с темы, но таки соберут мильён для кошачьего питомника под Мухосранском. Третьи узрят на видео нарушение условий труда крестьян и начнут строить гражданское общество на сломанном копчике нашего пастуха. Чтобы стать героем — парню надо всего лишь навернуться перед глазком моего телефона. Кстати, я за это не получу ничего. Я статист.

— Но это цинично…

— Назови качество, за которое меня выдвинули на коммерческого директора.

— Высокий профессионализм.

— Вот я тебе и говорю как профи: для полноты картинки надо, чтобы хотя бы один из них грохнулся. Не вру, не строю из себя святошу, а говорю, как есть. Даже как надо.

— Далеко пойдёшь.

— Я украл что-нибудь?

— Нет.

— Подставил кого-нибудь?

— Не припомню.

— Если кто-нибудь из них сломает себе шею, первую помощь окажу?

— Да хорош уже…

— Тогда чё те надо?!

— Андрюха, ты не такой ведь…

— Куда там.

— А чё на Мальдивы не поехал? Уж и конторе всей в картинках описал, куда лыжи навострил. А пятый день на «Сороказёрках» торчишь. Жена ему названивает: «Милый, ты же обещал». А он ей: «Потом, Оля»… Так хоть бы клевало! Хоть бы не любил её!

— Отвянь.

— Признайся же, что тебе тут по кайфу. Вот так вот заплыть на лодке и высиживать в камыше непонятно что.

— Не знаю.

— Не знает он… Пятые сутки уж пошли, как не знает. Днём ещё ладно, а вот ночью особенно притихнет и не знает… Ну, когда деревенские мужики на соседней стоянке уловами при царе горохе хвастают.

— Причём тут мужики вообще?

— Притом… Так говорят, что вспоминаешь то, чего с тобой сроду не было. И хочется подойти к ним и задать вопрос жизни и смерти: «Мужики, закурить не будет?». И узнать, что початая пачка с истиной вон там — под дождевиком лежит, чтоб не намочило.

Проделав цирковые номера, юные всадники съехались для совещания.

— Может, оно им и не к спеху, на конях-то, — подумал Санька. — Сытые, пьяные. В нашу сторону и не смотрят.

Ему вдруг стало обидно, что ради брюха пришлось взбудоражить скотину на такой жаре. Отыгрался он на Вовке.

— Чё гонял, как ненормальный? — так спросил Санька у товарища, как будто сам был изначально против своей же идеи устроить представление. — Чую — пожрали с подливом.

— Может, срастётся ещё, — сказал Вовка.

— Ага — щас… У них по любой сейчас одно на уме: ночи дождаться и заняться сам знаешь чем. Сдалось им твоё катание.

— Так одно другому вроде не мешает.

— Не до нас им, тебе говорят, — с видом знатока произнёс Санька и понёс речь, заимствованную у кого-то из деревенских сидельцев. — Бабы двигаются и разговаривают с прицелом. Чтобы понравиться. Стало быть, незамужние. Ржут и ржут. Не голосом — утробой хохочут. Думаешь, им смешно? Ни фига. Вслушайся. Одним вообще не до смеха, годы уходят. Другие просто — для сотрясения воздуха. Рожать самая пора.

— Точно, — с восхищением сказал Вовка.

— Обращайся, если чё, — доигрывая роль бывалого, небрежно ответил Вовка, но удовольствия от спича не ощутил. — Закурить дай.

Курить парни начали недавно и капитальной зависимости от табака ещё не приобрели. Дымили они больше друг для друга, чем для самих себя. Санька впервые взял в руки сигарету за полгода до описываемых событий — упрочивал лидерство среди сверстников. Вовка нашёл в пускании дыма что-то мечтательно-философское месяца три назад и на переменах стал бегать за гаражи. Курили они тоже по-разному. Санька делал это как мужик, стеснённый по времени. Он прятал сигарету в кулак, а потом неглубокими и частыми затяжками скашивал её до самого фильтра. Вовка курил, как английский джентльмен в клубе для рождённых править Британией. Он делал это не спеша, затягивался глубоко, окутывал себя дымом и, добравшись до середины сигареты, небрежно закруглялся.

— Опять бычок не затушил, — попенял Санька другу. — В какой раз уже. Хошь, чтоб степь полыхнула?

Вовка молча слез с коня и направился к дымившемуся окурку.

— Давай — скажи ещё, что зелёнка кругом, — наседал Санька, — что негде палу зародиться.

Вовка не реагировал.

— Игнорируешь меня? — психанул Санька. — Давай, давай! А я тебе пока про шалгиновскую дойку расскажу. Горела, как ненормальная. Пока вся не выгорела — фиг успокоилась. Два трупа — кассирша и управляющий. И это без доярок и животины, — кто их там считал!?

— Так там вообще проводка замкнула, — не выдержал Вовка. — Некорректный пример.

— Хорошо. Сейчас мы поедем в Шалгиново, и ты всей деревне скажешь: «Куча трупов — это некорректный пример». А я в сторонке постою и посмотрю, чё с тобой сделают… Короче, закон о куреве знаешь?

— Знаю.

— Забудь.

— Как?!

— КАком!.. Нет такого закона. Есть заповедь. Закон — это когда перед другими отчитываешься, заповедь — перед собой отчёт. В воде по горло стоишь — и то затуши.

Молодецкий свист со стороны подвыпившей компании…

— О-па, — замерев, произнёс Вовка. — Про самцов-то ты и забыл в своих наблюдениях. Кажись, клюнули.

— Я ж говорил! — вмиг воскрес Санька и затараторил: «Главно — не кипишись под клиентом. Видать, не зря ты чуть два раза не навернулся! Короче, самим не стоит подъезжать, а то подумают, что оно нам надо. Пусть сами подходят, хотя опять же вдруг им лень».

— Заткнись уже, — улыбнувшись, обрубил Вовка.

— Здорово, пацаны, — обратился к нашим верховым худощавый высокий парень, одетый в военные штаны и футболку. — Нам бы прокатиться. Как смотрите на это?

— Там нам это — некогда, — ответил Санька. — Скотину надо гнать.

— Да пусть пока тут попасётся, — сказал парень. — Поди, ничё.

— Трава на этом пятаке беспонтовая, — возразил Санька. — Калорий — ноль. Не пожрут нормально — в зиму падежа жди.

— Да мы всего один час покатаемся!

— Ща каждый час — на вес золота. Поголовье вес набирает. А не наберёт — отрыгнётся потом. Знаешь, чё такое ослабевшую корову подымать? — В разгар жары Саньку обдало холодом, он вспомнил страшную зиму 2008-го, колхозный гурт, себя пятнадцатилетнего. — Одну оглоблю — под передние ноги, вторую — под задние. И вчетвером поднимали, значит…

А тут телёнок ещё трётся. Пытается к вымю подлезть. К лежачей-то. А мы её подымаем, а она опять падает. Мы её подымаем, а она — опять. Мы её на бок кантуем, чтоб молоко сдоить. А молока — хрен! Откуда ему взяться? Схудала, сил у неё нет. У неё сил, а у нас — кормов. Неурожай, сена на четыре дня осталось. Вставай, сука, орём. Телёнок у тебя. Лупим её, значит. Но её уже ничто не спасёт, все знают. Даже дроблёнка. Хоть в задницу пихай — толку ноль. Понос от дроблёнки откроется, ещё быстрее сдохнет. А потом…

Потом забиваем её. Телёнок орёт голода. И медленно умирает. Сутки, а то и двое. Это для вас две головы — не потеря. Канеш, когда целое стадо по кругу бродит. Вы и не заметите, если десяток-другой исчезнет. А для пастуха потеря одной головы — конкретная брешь в стаде. Глаз режет, как видать, что 37-ой нет. И маешься…

А ведь не одна голова тогда слегла. По утряни боялись КРС подымать. Идёшь и думаешь: «А вдруг и эта не встанет?» Когда все лежат спросонья, вроде как кажется, что у всех всё нормально. Но вот поднялась первая, вторая, десятая. А двадцатая полёживает, жвачку жуёт.

— Орбит, — попытался разрядить атмосферу Вовка. Неудачно.

Повисла тишина. Задумались кто о чём. Мёртвый телёнок неплохо создал атмосферу.

— А всё равно — круто вы гарцевали, — первым очнулся парень.

— Фигня, наши кони ещё не то могут, — хвастанул Вовка. — Могут и скинуть запросто.

Санька зыркнул на друга и стал выправлять ситуацию:

— Они резвые, когда мы их специально раскочегарим. А так — клячи клячами. Орлику сто лет. Идёт — спотыкается. Того и гляди — завалится и придавит ненароком. — Санька понял, что переборщил. — Правда, ни разу так и не упал. Ага, даже крена маломальского не даст. Не дождётесь, говорит. Дурацкий, короче, конь. Всех любит. Кормишь его, поишь, а эта дура неблагодарная всех готова на спину усадить: что хозяин ему, что Вася Петров.

— Говоришь, старый, а зубы вон — как фарфоровые, — с недоверием произнёс парень.

— Так вставные, — нашёлся Санька.

— Не гони. Чё-то не слыхал я про конских стоматологов.

— Ты и про педикюр конский сто пудов не слыхал, — встрял в разговор Вовка.

— За базаром следи, напарник, — сказал Санька. — Может, твой Лынзя и педикюр, а Орлик — мужик.

— Я про ковку копыт, неуч. На человечьем языке — педикюр.

— А-а-а, — с пониманием протянул Санька.

— А твой тоже спокойный? Не сбросит? — спросил парень у Вовки.

— Мой вообще пьяных любит, — соврал тот, увидев, как их нового знакомого чуток повело в сторону. — Это всё прежний хозяин. Он бухал каждый день, но за Лынзей смотрел, как надо. Вот ты сейчас дыхнёшь на коня — он как с хозяином прежним повстречается.

— Так я это махом, — сказал парень и подошёл к Лынзе.

— Лучше не надо, — сдав назад, предупредил Вовка. — У коня стресс может случиться. Сердце у него того — хоть и с арбуз, а всё же не каменное. Он уж тыщу лет хозяина не видел, а тут на тебе — яркая весточка в нос. Обширный конский инфаркт — не шутка. За ветеринаром ехать придётся. А у Дим Димыча одна микстура — забой. В общем, постепенно надо Лынзю к встрече с хозяином готовить. Пошатываться, горланить песни, материть райсобес.

— Прикалываешься? — почуял парень подвох.

— Если бы, — вошедши в роль, буркнул Вовка. — Сам не рад. Сопьюсь ведь с Лынзей с этим. Да и претензий к райсобесу не имею. Чё это вообще такое — «райсобес»?

— Это вроде грыжи, — уверенно заявил Санька.

Посмеялись и поехали к стоянке, где расположилась компания. Познакомились легко и просто, как это всегда бывает на природе да ещё под градусом.

— Лен, конь — само спокойствие, никакой нервной деятельности, — уже через пять минут расхваливал Санька своего Орлика фигуристой симпатичной брюнетке в майке и шортах. — Росинант, одним словом. Его в своё время Петруха Ахпашев обкатывал. Для своего годовалого сына. То есть даже для дочки. Для Любки, значит. Чтобы бережно возил и так далее.

— А почём прокатите? — улыбаясь, спросила брюнетка.

— Поели бы, а так — бесплатно.

— Как бесплатно?

— Ну как — ну так, — пожал плечами Санька.

— Так не бывает, — со знанием жизни улыбнулась брюнетка. — В Абакане, к примеру, за круг на лошади сотню берут.

— Да ну! — вскинул брови Санька. — В натуре?

— По праздникам даже больше.

— Это чё ж получается… Я вчера на миллион, чё ль, накатался?

— Тебе виднее.

— Нет, ну если я в седле с шести утра до одиннадцати вечера проторчал, значит, где-то на миллион. Вов, слыхал! — просияв, крикнул Санька другу, который расписывал Лынзю под гжель двум парням на другом конце поляны. — Мы с тобой, короче, миллионеры получаемся! В городе сотню за круг берут!

— Не понял! — откликнулся Вовка.

— Я говорю — в городе сотню за катание берут! За один круг, — прикинь?! А мы можем себе позволить весь день с коней не слазить! И мы позволяем! А куда деваться — пешком же не натопаешься! Олигархи мы с тобой, короче!

— Точняк!

— Не, ну ты победнее, конечно, будешь! Ты так — богач просто!

— С фига ли я просто богач?! — возбух Вовка. — Если чё, мы с тобой одно время верхом проводим!

— Ты про вчерашнюю ночь забыл! Ты дрых, а я за овсом до дойки гонял! Тыщ на семьсот, однако, прокатился!

— На четыреста! — запротестовал Вовка. — Больше за такое расстояние не дам!

— Кого четыреста! По объездной гонял, чтоб на глаза никому не попасться!

— Ах, вон оно чё! Опять тырил! — вскричал Вовка.

— Кого тырил?! Взял в долг надолго! — отбрехивался Санька.

— На воре бейсболка горит!

— У тебя такая же! — осклабился Санька. — На лбу — «Тарпан»! Вместе полыхаем!

— А ты меня под свои дела не подписывай! — бросил Вовка.

— А ты скажи своему отцу, чтоб кормами вовремя снабжал! — крикнул Санька. — Кони — не станки, не выключишь! Им при такой нагрузке каждый день овёс нужен!

— Проехали! — сдал один пункт Вовка. — А чё ты про вчерашний обед не вспоминаешь?! А?! Ты седло чинил, а я КРС за барханами подворачивал! Знаешь, сколь километров на копыта намотал?! На миллион потянет!

— Не надо ля-ля! Там езды тыщ на триста — не больше!

— Тебе говорят — стадо аж до Кирбы растянулось! Спасибо Марлоске! Я её потом здорово прогнал, чтоб не уводила!

Забыв обо всём, всадники съехались на центр поляны и продолжили перепалку. Городские оторопели. Они ничего не понимали. Растерянность, однако, совсем не помешала двум отдыхающим включить камеры на мобильных телефонах и начать съёмку. Они выбрали позиции, вытянули руки и стали сосредоточенно фиксировать происходящее. Операторы преследовали разные цели.

Девушка в топике не была лишена художественного вкуса. Её интересовала, прежде всего, картинка. Она даже чётко представила музыку, которую позже наложит на видео.

Лохматого парня в красной футболке с портретом команданте Че на груди занимала не столько картинка, сколько звук. И даже не столько реплики героев, сколько ожидаемые комментарии к ним на форуме в Живом журнале.

Пастухи постепенно раздухарились. После пяти минут перепалки они сошлись только в одном: расценки на катание должны зависеть не только от расстояния. Время суток, скорость перемещения, ландшафт местности, физическое и моральное состояние коней, погодные условия — всё это, по их мнению, необходимо было подвергнуть учёту и переучёту.

Отдыхающая молодёжь в испуге отпрянула назад, когда в какой-то момент воинственно заржали, взвились в дыбы и едва не сшиблись грудями кони, как их далёкие пращуры под сёдлами Пересвета и Челубея на Куликовом поле.

Неизвестно, чем бы закончился словесный поединок, если бы не подгадил Лынзя. Он выдал из-под хвоста целую ленту сарделек и тем самым понизил градус страстей. Вовка от стыда за своего подопечного стушевался и не ввёл в бой убийственный, по его мнению, аргумент, заключавшийся в том, что Лынзю во время галопа стабильно относит в сторону от заданного направления, благодаря чему увеличивается на треть любое расстояние.

Поляна покатилась со смеху… И вдруг — протяжный стон из палатки, стоявшей в отдалении…

С криком «Аня!» парень с портретом Че Гевары на футболке бросился внутрь. Минут через пять он вышел из палатки и с тревогой посмотрел на друзей. Парень был бледен. Пастухи, привязавшие коней к бамперу «шестёрки» и курившие на бревне, заметили, что окружающие как будто сразу поняли, что произошло. Две девушки, переглянувшись, быстро проследовали в палатку. Остальная компания, сгрудившись вокруг парня, стала в полголоса совещаться.

— Надо в город срочно.

— Не довезём.

— Под шафэ мы.

— Надо скорую вызвать.

— Я ж хотел её на свежий воздух, на природу. Ещё же целых два месяца!

— Если везти, растрясём.

— Сюда же довезли.

— Так сюда как черепахи ползли, — услышали пастухи реплики.

Через минуту брюнетка, которой Санька расхваливал Орлика, вышла из палатки и сообщила:

— Рожает. Я говорю: «Тебе же не срок». А она: «Оступилась, Валь».

Санька присвистнул и тихо шепнул Вовке:

— По ходу — отёл у них тут. До чего ваш город иногда безмозглый. Рожа-а-а-ет, тебе же не сро-о-о-ок, оступи-и-и-илась, — в сердцах передразнил он брюнетку. — А ведь по любой крутую шарагу закончила. Вроде умные, да с одного бока.

— Ну всё — забрюзжал.

— Природки им захотелось, — сплюнул Санька. — Какая-то безалаберность, сколь раз замечал. На десять лет планы строят, а на десять часов вперёд заглянуть не хотят. Захотели — поехали. А чё — деньги есть, время есть, машина есть — и поехали. Погода отличная, палатки от дождя есть и зашибись. А тут нате вам! Погода отличная, палатки от дождя есть, а человека рожать приспичило. Короче, пора сваливать. Хавчик я уже заныкал.

— Когда успел?

— Все вопросы — к рукам, — сказал Санька. — Они у меня сами по себе.

— Правша? — спросил Вовка.

— Ага.

— Значит, зачинщицу уже знаю.

— Не скажи. В школе училка была. Трухлявая, как пень. Реальная Изергиль. Надо, говорит, правой писать, а не левой. Я переучился. С тех пор, не обламываясь, пакощу обеими.

Парень с фотографией команданте Че на футболке метался по лагерю, не зная, за что схватиться. Из палатки снова послышались стоны. На поляне забегали. Одни девушки собирали вещи, другие пытались дозвониться до скорой. Парни сворачивали палатки. На лицах людей была растерянность.

— Роды же принимал? — понаблюдав за суетой и что-то решив для себя, как бы невзначай спросил Вовка у друга.

— А то не знаешь, — ответил Санька, приторачивая вещмешок с провизией к седлу.

— А с проникновением, — Вовка замялся, — ну, туда?

— Бывало, и там шарился, если голова не проходила или какой другой косяк.

— Ну и как там?

— Приплод говорил — жить можно, — пошутил Санька. — До года… А чё — находишься на полном довольствии, только мокровасто и темно.

— Ясно… Короче, ты сейчас пойдёшь и поможешь ей.

— А, вон ты к чему, — наконец, смекнул Санька и посерьёзнел. — Нет. Нельзя. Человек всё же. — Он вскочил в седло, и Орлик заиграл под хозяином, готовый сорваться с места. — Пора нам. Отару не вижу. Надо поискать, где заныкалась.

— Ты примешь ребёнка! — громко произнёс Вовка, чтобы все слышали. Чувствуя собственное бессилье, он как бы искал сторонников.

— Хочешь — давай! А я — нет!

— Только попробуй удрать!

— А то чё?

— Через плечо!

— Ты вообще знаешь, чё такое роды?!

— Я — нет! Ты знаешь!

— И чё?! — воскликнул Санька. — Это не жеребёнок. Не телёнок. Не ягнёнок тебе. Ребёнок это!

— Тот же ягнёнок, только двуногий! Слазь!

— Да пошёл ты!

— Уволю же!

— Вот ты и вскрылся, папенькин сынок, — презрительно улыбнулся Санька и резким движением распустил бич на боевую длину. — Вся натура твоя на поверхность вышла. Люди для твоей семейки — пыль, тварь двуногая. Держи метку!

Свист бича. Восьмёрка в воздухе. Щелчок с оттяжкой. Глухой стон рухнувшего на землю Вовки. Истошный крик роженицы. Шок у городских.

Сплюнув, Санька спешился, привязал Орлика и направился к палатке.

— Куда?! — вырос перед ним парень с фото команданте Че на футболке.

— В п…у, — доложил Санька.

— Не пущу! — сказал парень, и челюсть его затряслась, в глазах наметилась влага.

— Э, давай без истерик.

— Назад!

— Да пойми ты, дурень.

— Назад!

— Заклинило?

— Назад!

— Вован! — не сводя с парня глаз, крикнул Санька. — Кончай боль свою лелеять! Видишь — дурак! Скажи, чтоб рассосался!

Отбросив обиду, Вовка поднялся с земли и утёрся рукавом. Его лицо было наискось перечёркнуто красной чертой, как орфографическая ошибка в диктанте. Все взгляды устремились на него.

— Он спец! — сказал Вовка. — Ему без разницы! Что семечко из подсолнуха! Что яйцо из курицы! Что жеребёнка из кобылы! Он может такое…

— Короти речь, роженицу глянуть надо! — перебил Санька.

— Короче, у вас нет выбора! — послушно закруглился Вовка.

— Слыхал? — сказал Санька стоявшему перед ним парню. — У тебя нет выбора, поэтому будешь делать, что скажу. Конкретно тебе нужно звонить в скорую, а не стоять у меня на пути. «БиЛайн» тут не берёт. Другой оператор нужен. Какой — не знаю. — Санька указал на противоположный берег. — Рыбака видишь в камыше? Засекай место. Он оттуда базарил по мобиле. Сгребаешь сотовые с разными операторами и дуешь туда на всех парах. Может, рыбак уже переместился с нужного пятачка. Тогда тупо курсируешь вдоль берега и ловишь связь. — Видя, что парень близок к нервному срыву, Санька похлопал его по плечу. — Не боись — поймаешь. Когда всё закончится, свечку за «Мегафон» поставишь. Или там за «МТС». Всем трезветь. Иди».

Санька вошёл в палатку и бегло осмотрелся. В центре на синем надувном матрасе лежала девушка. Вокруг роженицы громоздились какие-то сумки, вповалку валялись вещи. Ноги девушки были согнуты в коленях и широко расставлены, глаза — закрыты. Она тяжело дышала. Схватки временно отступили.

— Здравствуйте, Аня, — сказал Санька. — Так же Вас зовут, кажется. Я Ваш акушер буду.

— Вы? — открыв глаза, спросила девушка и, отвернувшись, простонала: «Уйдите… Мне в город надо».

— Вы, наверно, смущаетесь? Не надо этого. Я небрезгливый, да и дело житейское.

— В город… В город отвезите…

Санька присел на корточки, мельком взглянул между ног девушки, быстро переместился, взял роженицу за руку и весело сказал:

— А у дитя, скорей всего, другие планы. Тута, говорит, буду вылазить — в Сашкиной степи.

Губы Ани тронула усталая улыбка.

— Тебе лет-то сколько, Сашка?

— Восемнадцать без одиннадцати месяцев. Скоро в армию. А тебе?

— Девятнадцать… Не бросишь меня?

— Бля буду, — присягнул пастух, как умел, и скрепил слова лёгким пожатием ладони роженицы.

— А справишься?

— Вместе справимся, — успокоил Санька. — Я пастух. Знаком с родами с детства. У меня такой опыт, что я на тебя сейчас смотрю и еле зевоту сдерживаю. Настолько всё привычно… Сколь месяцев отходила?

— Семь.

— Нормально, — махнул рукой Санька, ничем не выдав подступившего к сердцу холодка. — Легко ходила?

— На сохранении одно время лежала.

— Ничё страшного, бывает, — подбодрил Санька.

— Это ты на поляне ругался?

— Не ругался… Так — поспорили малость… Рабочий момент…

— А-а-а, — вдруг застонала девушка и в крик: «Ма-а-а-ма-а-а-а!»

— Держись, Ань, — бросил Санька. — Блажи на всю степь, легче будет. Я махом.

Пастух вышел на улицу, наклонами головы хрустнул шейными позвонками и подошёл к компании. Молодёжь обступила его.

— Короче, так, — сказал он. — Палатка, в которой она лежит, под роддом не канает, не развернуться в ней. Вот вы, пацаны, большую разобрали. Зря. Собирайте опять, туда её перенесём. Ещё полотенце чистое нужно, в которое я младенца заверну.

— Так замажется же, — вырвалось у одной из девушек.

— Вот твою вытиралку и возьму, — ухмыльнулся Санька. — Ты, гляжу, та ещё чистоплюйка. Нам такие стерильные сейчас ой как нужны… И воду вскипятить надо будет.

— А где её взять?.. С озёра, что ли?.. Водопровод не покажешь? — посыпались реплики.

— В степи всё есть, — самоуверенно улыбнувшись, выдал Санька. — А чего нет — довезут. Сливайте с радиаторов. Мало будет — у рыбаков возьмёте.

— Тебе бы самому не мешало грязищу смыть, — сказал Вовка.

— То загар… Ну да ладно. Водяру на руки польёшь.

— Дезинфекция?

— Блажь… Нас, богатых, не поймёшь. На конях на миллионы наматываем, водкой руки моем. — Санька обратился ко всем: «Пятнадцать минут на подготовку даю. Время есть. А на крики забейте, это нормально всё».

Молодёжь забегала, но уже осмысленно. В полевых условиях стало возводиться родильное отделение. Санька взял бинокль и прошёл к озеру. Поймав в перекрестье мужа роженицы, увидел, что рука у парня приложена к уху, а губы шевелятся.

— Кажись, дозвонился, — облегчённо вздохнул пастух и подозвал друга: «Иди сюда. Я насчёт водки не шутил. Тащи всю. И мыло».

— Думаешь, всё получится? — вылив вторую бутылку на руки Саньке, спросил Вовка.

— Если на небе грех с водярой простят.

— Я серьёзно.

— Не знаю… Дрожь в руках чё-то, вибрация нездоровая.

— Чё это?

— Да девчонка хорошая. Не овца какая-нибудь.

— Разве это те помешает?

— А ты думал… На автомате действовать не получится. Как с родной придётся. А сердце при таком деле в отключке должно быть. Красивая к тому же… Блин, одни минусы!

— Ты в своём уме? Какая красивая! Там же кровища, слизь всякая.

— К дерьму я давно привык, а к красоте — никак.

— Ещё скажи, что она тебе нравится в таком состоянии.

— И чё такого, — сказал Санька. — Она сейчас настоящая, вся фальшь с неё слетела. Ну да ты не поймёшь.

— Почему же?

— Потому что у нас разные миры. Ты ж до сих пор не догоняешь, как Петруха объезжает дикого жеребца, а в городе дорогу боится перейти. Тут примерно то же самое. Я в палатке с таким столкнулся, что до сих пор как чумной. Прикинь, девчонка как бы и стесняется тебя, и тут же готова впустить сам понимаешь «куда».

— Это от боли всё. У тебя бы так — и ты бы так.

— Не всё так просто. Глаза у неё странные. Там будто страшно мудрое животное сидит. Интересно, что это?

— Фиг знает, — сказал Вовка. — У Лёхи с «Изыха» потом спросим. Он же вроде как писатель, должен знать.

— У Леснянского-то?.. Не, он по любой не в курсях. Да и никакой он не писака. Разве на седле можно что-нибудь толковое накалякать? Для такого дела добротный стол нужен, кабинет специальный, усидчивость опять же. А этого по всей степи носит, как перекати-поле. Нормальные писатели пять минут абзац пишут, а этот — пять километров по пересечённой местности.

— Так он кочевой, может, литератор, — предположил Вовка. — Такие тоже наверняка бывают. Типа, разновидность.

— Ни фига. Писатель должен сидеть за дубовым столом в городе Москве, на крайняк — в Туле. Так у писателей заведено. А этот один раз возле навозной кучи пописывал. Для духовитости предложений — не иначе. Нет, он, конечно, не виноват, что туда его овец потянуло, а всё же.

— Если чё, у него именные путинские часы имеются, сам видал.

— Спёр, — сделал вывод Санька. — Хотя нет. В этом плане он такой же лупень, как и ты — ни украсть, ни покараулить. Подделка, значит.

— А вдруг прогремит он. Бывает же.

— Чабан этот?.. Ни в жизнь. Объясняю. Мы с ним тут сцепились, когда наши отары чуть не смешались. Моя вина была. Ему бы сказать культурно, если он такой уж прям писатель: «Александр, Вы, пожалуйста, следите за своими грубошёрстными проказницами, не подпускайте их так близко к моим тонкорунным шалуньям». А он так трёхэтажно выразился, что я сразу понял — не Пушкину он коллега, а мне…

…Потом ещё чекушку с ним раздавили за благополучный исход. А потом на овец блажили, душу отводили. За тупость ихнюю. И вообще у писателей борода лопатой. Подборной. Толстого видал? У нас в кабинете лит-ры висит. А главное… Главное — Леснянского здорово оприходовали в клубе три года назад.

— Ну это-то тут причём?

— Притом, что у Лёхи мозгов нету. А без мозгов какой он писатель? Сам подумай: какой городской попрётся на танцы, не проставившись нашим? Вот ты бы сунулся?.. А этот ещё и с брательником.

— Не писатель, — согласился Вовка.

— Он не писатель, а ты ещё хуже, — перевёл тему Санька. — Ты меня из любопытства в роды втянул. Разнообразия захотел, впечатлений на летних каникулах. Для тебя всё — игра, всё — понарошку. А то! За спиной — батя, гроза степи. А у меня в тылу никого. И дурость твою мне расхлёбывать, хоть я уже и не против.

— Прости, Cань.

— Да я не об этом… Со мной пойдёшь. Для урока.

— Тужься, тужься, тужься, — приговаривал Санька, как заведённый.

— Не могу-у-у-у, — выла Аня.

В палатке от жары и напряжения все взмокли. Участники таинства были отделены друг от друга импровизированной ширмой. Ей стало подвешенное на крючки большое махровое полотенце, на котором розовым по голубому была вышита загорающая на пляже девица.

Ширма делила палатку надвое. В одной части (ближе к входу в роддом) находился Санька, в другой (ближе к окошку) — Вовка. Аня расположилась с обоими пастухами разом: ноги — с акушером; туловище, руки и голова — с ассистентом. Безымянный человек нуля годов отроду тоже был в палатке вместе со всеми, но пока прятался.

После детального изучения таза роженицы и её бёдер, которые показались Саньке вполне себе широкими, он твёрдо решил, что девушка справится самостоятельно, и успокоился. Такая уверенность тут же дала рецидив на уши пастуха. Его слух замылился, и в душераздирающих криках девушки он уже не слышал ничего, кроме тупых воплей здоровой матки, не желающей произвести дитя на свет.

Другое дело Вовка. Шумные страдания Ани до того разбередили парню сердце, что ему хотелось только одного: заткнуть ей рот кляпом, а потом как-то убедить себя в том, что нет крика — нет боли. Он страшно завидовал напарнику, искренне полагая, что на другом конце палатки звук тише, чем совсем рядом с девушкой. Когда роженица начинала орать, парень даже отклонялся назад, чтобы выиграть хоть пять сантиметров. Ладонь Ани стала браслетом, защёлкнувшимся на запястье Вовки. Длинные отполированные ногти девушки, инкрустированные в салоне миниатюрными цветами, как пасхальные яйца, были поломаны о кисть пастуха. Но не зазря. Вовка рассчитался венозной кровью за причинение ущерба женской красоте. И ещё приплачивал страдалице поглаживаниями.

Шло время. Дело не продвигалось. Маленький человек не казал даже темечка. Санька несколько раз выходил покурить. На все расспросы он коротко отвечал «идём по плану» и до самого фильтра всматривался в степной шлях — не наклюнется ли вдали скорая.

Когда Санька вышел подымить в пятый раз, напряжение на поляне достигло апогея. Молодые люди едва не сшибли пастуха. Санькина фраза «идём по плану» на этот раз никого не устроила. Парни и девушки принялись обвинять акушера в некомпетентности. Санька ничего не отвечал. Он курил и всё смотрел вдаль поверх голов окруживших его молодых людей.

Гомон нарастал. Три прокурора неожиданно переквалифицировались в адвокатов, а Санька катал в пальцах фильтр и всё молчал, но смотрел уже не вдаль, а в себя. Он напряжённо думал о том, что в проёме может запросто показаться ступня, а не голова, и тогда ему всё-таки придётся вмешаться. «Ещё час тебе даю, мамаша, чтоб сама», — отбросив свалявшийся фильтр, принял решение акушер.

— Заткнулись все, а то свалю, и сами тут разруливайте, — сказал Санька. — Радовались бы лучше, что спокоен я — само то для родов. Здесь такое происходит, что это ведь только в фильмах, а в жизни не бывает. Поэтому и спокоен, наверно. Если бы всё было пореальней, я бы, может, и растерялся.

Вот хоть что возьми, хоть убийство детей. По всей республике матери своих малышей убивают и на помойку выбрасывают. Несколько случаев уже, по новостям передавали. Это в башке не укладывается. Но это всё равно реальней, чем роды в степи у благополучной с виду пары. Короче, ничему тут не верю, всё — нереальное враньё, потому — как удав.

Даже о родах могу не думать. Легко. Вон там рыбак меняет червя. На втором крючке. Нижнем. А вон Марлоска опять стадо за собой повела. Курва, а люблю. Вот сейчас полюбил, потому что она ни за что своего телёнка не бросит. Он уже, проглот такой, с неё ростом, а она всё кормит его. Тут по правде сказать — дура дурой, ведь у неё уже второй растёт, а она ещё первого не отлучила. Прошлёпаешь — загнётся младший. Опять же чужих к себе подпускает. Ей же, социалке чёртовой, невдомёк, что своим молока не достанется. Вот и следишь — следить за всем этим надо!.. И это будете делать вы, раз я тут завис.

Молодёжь притихла. Пастух пошёл от человека к человеку.

— Ты, — ткнул он пальцем в одного из парней. — Профессия?

— Супервайзер.

— Кто это?

— Кто «торпедами» рулит.

— Кто такие?

— Торговые представители.

— Теперь ты пастух, супервайзер. Будешь рулить коровами. Берёшь Орлика и держишь стадо рядом с озером. У меня на глазах.

— Ты, — Санька кивнул одной из девушек. — Чем занимаешься?

— Допустим, бухгалтер.

— Понятно. Будешь постоянно пересчитывать коров, пока супервайзер пасёт. Их двести пятьдесят семь. Это с телятами.

— А ты? — подошёл Санька к шоколадной шатенке в белом топике и чёрных очках.

— Менеджер по персоналу.

— Это как?

— Кадровик, — пожала плечами шатенка. — Так, наверно, по-вашему.

— Так бы сразу и сказала… Пойдёшь и проверишь супервайзера с бухгалтерией в деле, а то вдруг я ошибся с должностями.

— Ты? — обратился Санька к парню в белых бермудах с пальмами.

— Бармен.

— Прикинь, а мы в степи сами разливаем, — хлопнул себя по ляжкам Санька.

— И чё ты хочешь этим сказать?

— Что ещё никто не перетрудился.

— И дальше что? — надвинулся на пастуха парень.

— Ну, глядя на тебя — или махач, или мы вспомним о родах.

— Сам себе дело найду, — процедил бармен и отошёл в сторонку.

— Ты? — вопрос к полной девушке в лиловом купальнике.

— Безработная.

— Учишься?

— Нет.

— Работу найти не можешь?

— У меня папа работает, — вызывающе улыбнулась девушка.

— Кем?

— Министром.

— Круто… Родной отец-то?

— А тебе какое дело?

— Если родной, значит, и ты не дура. Можно смело на овец ставить. А если отчим, то я ещё подумаю. Зачал кто?

— Ну ты и борзый.

— Прости, не мастак слова подбирать… Ну так семя чьё?

— Физрука… Когда меня делали, папа ещё физруком был. Это сейчас он Минспорт возглавляет, а заделал меня простой учитель. Устраивает?

— А почему нет, — сказал Санька. — Овцы теперь спят. Скорей всего, вон за тем барханом в ложбине. — Он указал примерное место лёжки отары. — Пройдись дотуда и просто прикорни рядышком в полглаза. Они будут в отрубе, пока жара не спадёт.

— А клещи тут есть? — спросила бухгалтерша.

— Куда без них, — ответил Санька.

— А вдруг укусят.

— Своих не трогают.

— Так я ж не своя.

— Ни фа се!.. А кого я только что в штат взял?!

— Так это же просто слова, они ничего не значат.

— Вот это номер… То есть ты на мои слова забила? То есть как бы пасти ты не будешь?

— Ты меня неправильно понял.

— Нет, я всё правильно понял. Тебе по фигу на меня, на подругу, на всех.

— Да нет же! — с негодованием воскликнула бухгалтерша.

— Верю. Молодца. Вопрос закрыт.

Так Санька сплавил с поляны всех. Напоследок молодым людям было велено передать окрестным рыбакам, чтобы те (за исключением врача, если таковой найдётся) тоже на поляну не совались.

Будущий отец никак не хотел уходить. Санька не хотел его оставлять — слишком уж возбуждён парень. Пастух терпеливо уговаривал его. Он не нервничал, что перед ним сразу несколько дел: и уговоры, и роды, и пастьба. Такой всегда была его степь. К примеру, задавая сено овцам, Санька научился не замечать призывный ор голодных телят, как сейчас за разговором с парнем он не слышал криков роженицы — она получит свою порцию внимания позже.

— Давай пишу расписку, что взялся за роды добровольно и если что не так — сяду, — вдруг предложил Санька. — В здравом уме и трезвой памяти — или как там говорится? Если бы не был уверен в себе, фиг бы такое предложил, кому охота баланду хлебать. Оформим бумагу чин чином. Поставлю число, подпись. Заснимем всё на мобильный, чтоб потом без придирок.

После начала родов все стали, как помешанные. Люди находились в состоянии стресса и оценивали происходящее не совсем адекватно, и предложение Саньки показалось парню вполне себе.

И вот пастух уже сидел на бревне за раскладным столом перед листом бумаги. Вокруг него сгрудилась молодёжь с включёнными камерами на мобильниках и наперебой вносила всё новые и новые пункты, которые должны были обеспечить срок пастуху в случае неудачного разрешения Ани от бремени. Стараясь избавиться от всех как можно быстрее, Санька с готовностью записывал всё, что ему говорили. Молодые люди не упускали ни одной мелочи, и акушер одобрительно кивал их уму. Почти каждый пункт он дополнял. И пусть зачастую не в свою пользу, зато ему было приятно осознавать, что он тоже не лыком шит. Таким нестандартным подходом к собственной судьбе Санька быстро заслужил расположение окружающих.

Некоторые пункты удивляли пастуха. Тогда он отрывался от письма и вопросительно смотрел на молодых людей: уж не шутят ли, не издеваются ли над ним? Но общее выражение на лицах успокаивало Саньку. Они вовсе не шутили и не издевались над ним, а были совершенно серьёзны в своём желании упечь его за решётку. И деревенский подчинялся воле городских. Он уважал этих пришельцев только за то, что они пришли из незнакомого, недоступного ему мира, который, по мысли Саньки, был продвинутый и чудесный, ведь в город при первой возможности уезжали все…

— Тужься, тужься, тужься, — приговаривал Санька, а потом давал роженице роздых: «А теперь — дыши, дыши давай. Глубже».

Пастух вытер пот. Перед глазами встала кобыла Белоноска…

…Лошади редко жеребятся на глазах у людей. Многие бывалые пастухи не могут похвастать тем, что видели, как появляется на свет жеребёнок. А Санька не просто видел. Дело было в конце августа. Под вечер жерёбая кобыла пришла из степи и улеглась в сеновале. И тогда напарник сказал Саньке: «Плохой знак, что к людям пришла, быть беде».

В час ночи был вызван ветеринар. Он выпростал правую руку из рукава рубашки, пошерудил внутри ослабевшей от родов Белоноски и вынес вердикт: «Забивайте, мужики. Плохо дело. Голову мальцу загнуло». Пастухи не стали спорить и, сунув ветеринару чекушку, проводили его до границы. Вернувшись к Белоноске, вызвонили двух чабанов с летней дойки, попросили их навалиться на кобылу и держать её что есть силы.

После этого в лоно кобылы по самое плечо вошла намыленная рука Саньки. Он долгое время пытался развернуть продолговатый череп жеребёнка к проходу. Безуспешно. Кобыла билась снаружи, сокращалась внутри, не давая работать. А потом палец Саньки вошёл во что-то мягкое. «Глаз», — прошептал парень, и его вырвало. Но руку он не вынул, сказав: «Спасаем мать». За ноздри голова жеребёнка была развёрнута в нужном направлении. Потом Санька втиснул в лоно аркан и закрепил петлю на одном из копыт жеребёнка.

Четверо мужиков возили Белоноску по кругу и тянули рывками. Малыш вышел разорванный. Через несколько месяцев Белоноска вновь понесла плод…

За час словно пролетела тысяча лет. Показалась маковка человека. Санька подмигнул проклюнувшемуся малышу. Как бы ободряя нового человека на дальнейшие действия, он погладил мизинцем его головку. Затем вскинул над ширмой кулак с поднятым большим пальцем, сказав: «Идёт родной». Вовка чмокнул Аню в лоб. Все уже привыкли друг к другу лет шестьсот пятьдесят назад, ещё при Рюриковичах, и, не стесняясь, открыто выражали чувства. Истекающие потом люди спаялись в одно целое.

Аня проходила через контрольную муку и быстро теряла силы. Ей казалось, что у неё расходится таз, и вместе с ребёнком лезут наружу внутренние органы.

— Сволочь! — исторгла она. — Ненави-и-ижу-у-у!

— Кого? — отпрянул от роженицы Вовка.

— Мужа!.. Наду-у-ул!

— Кокну вруна, — не задумываясь, пообещал Санька за ширмой.

— Да живот наду-у-ул! — взвыла девушка.

Санька хмыкнул. В другой ситуации он сказал бы, что за прошлогоднее октябрьское удовольствие надо платить, но сейчас Аня была его боевой подругой, которой всё прощается за общее пережитое.

— Теперь не просто кокну, — произнёс Санька. — Сложно.

— Буду участвовать, — сказал Вовка. — К кресту, как Христа, пришпандорим.

— Не надо, мальчики! — закричала Аня. — Он хоро-о-оши-и-ий!

Такая внезапная смена настроения удивила пастухов.

— Он парень-то… ещё как посмотреть, — посмотрев на роженицу, сторожко произнёс Вовка.

Слабая улыбка была ему ответом.

— Отличный просто парень, — заявил ободрённый Вовка.

— Барана ему за это, — присоединился за ширмой Санька.

— Двух.

— Трёх — и живём на твою зарплату.

— Четырёх — и не берём аванс в августе.

А степь продолжала жить своей жизнью. Плыли в раскалённом воздухе древние курганы. Пережидая жару, мелкая живность попряталась под землёй, крупная искала тень и, не находя её на открытых пространствах, залегала, где придётся. Даже незначительная работа мышц вела к перегреву, поэтому все передвижения в степи свелись к минимуму. Лишь в иссиня-голубом небе, над самой палаткой, парили коршуны. Радиусы их кругов постепенно увеличивались.

Роженица не нравилась Саньке. Она обессилила и стала затихать. Там, где Вовка нашёл возможность для отдыха ушам и сердцу, Санька видел большую проблему. Перекрывая слабые стоны роженицы, в палатку вошёл уверенный звук действия: вжик-вжик. Санька пошёл ва-банк.

— Ты чё там? — спросил Вовка.

— Нож острю.

— Нафига?

— Не тупи.

— Не надо, — поняв, взмолился Вовка. — Ну не надо!

— Фу, — поморщился Санька. — Сыклявый ты. Короче, хошь, чтоб я потянул с кесаревым — гони «бабки». Пять минут — «косарь».

— Я согласен!

— А я передумал.

— Это не по-пацански!

— Это пох.

Санька прорезал в ширме два отверстия и приник к ним глазами.

— Достала ты меня, — сухо сказал он роженице. — Молись теперь.

— Нет! — вскрикнул Вовка и бросился к другу.

— Стоять, — выставив нож, пригрозил Санька.

— Сядешь же!

— Напугал коня овсом… У нас полдеревни сидит. Уже и не поймёшь, где реальное Аршаново: тут или в тюряге.

— Мама-а-а-а! — взревела роженица. — Мамочка-а-а-а!

И ребёнок пошёл… Шоковая терапия, организованная Санькой, принесла результат. Мать поднатужилась, головка в проходе сплющилась, протиснулась на свет, распрямилась, и младенец киселём стёк в подставленное полотенце. Аня потеряла сознание. От перенесённых треволнений впал в полуобморочное состояние Вовка.

И только Санька был огурцом. Как и полагается — с пупырышками; прыщи в семнадцать лет никто не отменял.

— Девка, ништяк, они живучей, — взглянув куда надо, пробормотал Санька и: «Кричи!»

Но взрыва тишины не последовало. Пастух положил малышку на пол. Он снял с её лица слизь, чтобы воздух мог свободно проникать в лёгкие, и стал дуть ребёнку в нос и уши — вдыхал жизнь. Подобное Санька проделывал с родившимися телятами и ягнятами. Безрезультатно. Молчок.

А потом всё происходило как во сне. В палатку залетел жирный овод и приземлился на ширму. Он отдыхал и умывался примерно полгода, если перевести недолгий насекомый век на человеческий. Взмыв с вертикального аэродрома, вампир нарезал три круга под куполом палатки и спикировал на ногу малышки.

— Вот тварь! — произнёс Санька и поднял руку для прихлопа.

Но тварь, не раз выметаемая со своих полевых кухонь лошадиными и коровьими хвостами, уже знала, что нельзя терять ни секунды. Овод сходу вогнал шланг-жало в тело девочки и стал перекачивать алый бензин в брюшные баки. Это была первая боль малышки в жизни. За ней тут же последовала вторая — Санькин шлепок. Овод унёс в могилу приобретённый три секунды назад гепатит «B». Новорождённая засучила ножками, пискнула, хлебанула воздуха и зашлась от крика.

— Есть, — выдохнул Санька и, улыбнувшись, бросил: «Громче!»

— Уа-а-а-а.

— Ещё!

— Уа! Уа-а-а-а!

— Вот теперь держи кардан, — удовлетворившись, слегка потряс Санька руку малышки двумя пальцами. — А теперь от мамки тебя отключим.

Он набрал водку в рот и тщательно прополоскал его для дезинфекции. Потом хотел было сплюнуть жидкость, но передумал и проглотил. После чего перегрыз пуповину…

— Сейчас тебя сполоснём, — на радостях засуетился Санька над девочкой, обтирая её полотенцем. — А то скажут — грязнуля, эти могут. — Он шуткой погрозил кулаком в ту сторону, где, по его предположению, должны были находиться «эти».

Санька прошёл за ширму, привёл в чувство роженицу, растряс очумевшего напарника и, сутулясь от усталости, вышел на улицу. Посмотрев на шлях, горько усмехнулся. Плавно переваливаясь на кочках с боку на бок, как пышнотелая базарная торговка, двигалась вдалеке скорая…

Из соединительных колышков палатки пастух соорудил высокое древко, привязал к нему чью-то жёлтую футболку и помахал импровизированным флагом из стороны в сторону.

Из степи сломя голову побежали к стоянке люди…

— Ёлы-палы! — въехав на высокий бархан и обозрев окрестности в бинокль, крикнул Санька оставшемуся у подножья другу. — Ну и денёк!

— Чё опять?! — спросил Вовка.

— Жвачные гости к нам!

— Откуда?!

— С трёх сторон!

— Много?

— Хватает! — сказал Санька. — С Аршаново — голов триста! С Шалгиново — полтораста где-то! Кирба — я фиг знает, голов семьдесят навскидку! Но это не все, часть — в низине!

— Мёдом и тут намазано, что ли?! Трава вроде везде зелёная!

— Для коров наша трава — окрошка летом, зимой пельмени! — объяснил Санька.

— Ты как ляпнешь тоже!

— А чё — как будто удобряем да пропалываем!

— Траву-то?! — прыснул Вовка.

— Нет, блин, жирафа! — улыбнувшись, ответил Санька и вернулся к делу: «Со стороны Кирбы и Шалгиново — пока норма, время есть! Растянуты по фронту! Скорость так себе — пасутся! Но их один чёрт сюда сносит, мордами к нам повёрнуты!.. А аршановские — те колонной шуруют! Ни одна голова в траву не воткнута, скоро жди!

— Пастухи с ними?!

— Пастухов не-е — не видать! Забухали по ходу!.. Подымайся, заколебался орать!

— Скопом, что ли, забухали? — подъехав к напарнику, спросил Вовка. — Есть же договорённость: зарплата на фермах — в разные дни.

— Скооперировались, наверно, — предположил Санька. — Продуманы в этом плане. Типа, сегодня на мои пьём, завтра — на твои, послезавтра — чермет сдадим, — Он снова посмотрел в бинокль и прокомментировал западное направление: «Аршановские вообще рядом, развалины кошары прошли… В струнку растянулись. Титьками степь метут, дойный гурт на марше. С выводком… О, и Король с ними! Ну и бычара! В шнобеле — обруч в натуре. Хоть баскетбольные мячи кидай».

— Скачем, Сань. Покосы потравят.

— Куда?

— До аршановских, куда.

— А если кирбинцы с нашими соединятся? — предположил Санька. — Или шалгиновские? Об этом не думаешь?

— Походят вместе да разделятся, твои же слова, — сказал Вовка.

— Ну, мои, — не стал спорить Санька. — В тот раз просто уже смешались, поэтому так и сказал. Чтоб сердце не рвать. Бог пасёт, как говорится. Повезло нам, короче… А вообще нельзя, чтоб соединялись. Часть наших запросто может с чужими упороть. Отбивай потом рожь от пшеницы».

— И чё делать?

— Аршановских на себя возьми, а я остальных, — предложил Санька.

— А почему тебе два направления, а мне одно?! — восстал Вовка.

— У меня опыта поболе.

— А когда я, по-твоему, наберусь опыта, если я всё время на подхвате?

— Вот те раз, — всплеснул руками Санька. — Это покосы-то — подхват? Это даже главнее, чем у меня.

— По фигу на твои покосы! — психанул Вовка.

— Это твои покосы, если чё.

— Спасибо, что напомнил!

— Не начинай — а!

— Нет, но…

— Чё «но»?! — зыркнув исподлобья, перебил Санька. — Не игры тебе — работа. Мы договор подписали. Мы бате твоему обещали. Ну чё «но»?!

— Но, пш-ла-а! — со злости вонзив пятки в бока Лынзи, гикнул Вовка и рванул, куда было указано.

Две точки на кургане стало быстро относить друг от друга — сразу перешли всадники на галоп, который, к слову, не часто используется в пастушьем ремесле. Берегут степняки лошадиную силу, не насилуют её по пустякам. Всего одна у них кобыла под капотом-седлом.

Многие по неопытности боятся галопа. Зря. Лёгкая и мягкая езда. Как на американских горках, только без захвата духа и закладывания ушей. Сам я с этим аттракционом не знаком, читатель, сужу по рассказам знакомых. Траектория движения всадника в седле — волнистая линия под прилагательным; чем выше скорость — тем меньше рябь.

Жаркий ветер, созданный скачкой, вымокал пот на телах всадников, как горячий блин сметану. Развевались гривы и хвосты. Раздувались рубахи. Отлетали от копыт ошмётки земли. Ужами извивались в траве распущенные бичи. Гибла в авариях степная авиация — встречные и поперечные насекомые.

Первым на передовую вынесло Саньку. Вынырнув из оврага, он напоролся на старую красно-пёструю корову с дряблым выменем, провисшей спиной и рогами, смотревшими вразнобой: одно — вверх, другое — вперёд. Корова оторвалась от сочного пырея и, не дожидаясь окрика, медленно, как танковая башня, начала разворот. Санька замахнулся на неё, но не тронул, только землю бичом обжог, бросив:

— То-то, мать!

Работая рукой и глоткой, пастух помчался вдоль линии фронта командующим отступление фельдмаршалом. Лениво слушались разморенные на пекле, разбросанные на большом пространстве коровы.

В конце весны пригнали кирбинцы скотину на летние выпасы весёлому тридцатилетнему хакасу-выпивохе Димке Побызакову — приверженцу вольного стиля пастьбы.

Этот стиль, на первый взгляд, прост, как шлёпанец. Заключается он в том, что коровы большую часть времени предоставлены сами себе: едят, пьют и отдыхают, когда и где захотят. Не загоняются на ночь в загоны, чтобы те, кто из-за духоты и мухоты не насытился днём, могли пастись в ночное. Разворачиваются только тогда, когда заходят в чужие владения, и пересчитываются, разве что, во время санобработок. Однако подобное отношение к делу позволяют себе лишь степняки милостью Божьей, которая нисходит на них после многолетних наблюдений за повадками животных и природными явлениями. «Вольники» в пику «классикам» считают ниже своего достоинства кружить поголовье, держать его в куче, а дают ему разбрестись и самостоятельно решать, как и где пастись. В итоге деревенское стадо возвращается с выгонов на редкость справным.

Есть у вольного стиля и минус. Коровы теряются. Потом большинство из них находится, но часть всё же пропадает с концами. В нулевые годы Алтайский район продолжают оставаться зоной воровства — уже, правда, рискованного: одних пересажали, другие сделали выводы. В аалах даже стали поговаривать, что не за горами тот счастливый день, когда в один ряд с лихими людьми можно будет поставить болота, болезни и хищников.

— Ну, Димас, ну, Димас! — блажил Санька. — Распусти-и-ил!

Пастух понимал, что сделать стадо послушным можно только одним способом — сбить его в кучу. Но сейчас на это не было времени. Там, на севере, наползала на земли «Тарпана» ещё одна тучная рать. Всё, что в сложившейся ситуации было в силах Саньки — это сбить темп кирбинцев и скакать к шалгиновским, чтобы приостановить их и вновь вернуться к кирбинцам. И так бросаться от одного стада к другому, пока, вспенившись, не рухнет запалившийся Орлик.

Сначала Санька работал бичом филигранно. Коровы из первой линии, растянувшиеся метров на триста, представлялись ему чем-то вроде стрелок на часах, которые надо повернуть на двадцать минут, чтобы ещё десять они проволоклись по инерции и остановились в том направлении, откуда пришли. Пастух добился косметических результатов: три четверти хвостов переместились туда, где раньше были рога. Затем Санька через фланг вторгся в центр стада и, полосуя бичом по хребтам, дезориентировал всех, кто попал под руку. Наступление временно затормозилось, и парень рванул на север — к шалгиновским.

Вовка слёту, как кавалерийский рубака, ударил в первую шеренгу аршановской колонны. Будь на его месте Санька, он перешёл бы перед стадом на шаг и, двигаясь зигзагом, потихоньку погнал бы голову колонны к хвосту. Вовке же вздумалось погарцевать, и он с бичом наголо пошёл в лобовую. Коровы молочного направления стали ёлочкой расступаться перед Лынзей, как вода перед носом катера, а потом снова смыкались за конём. С высоты птичьего полёта всадник был похож на кусок пищи, рысивший по пищеводу чудо-змеи.

В районе змеиного желудка у седла ослабла подпруга. Иона Протасов стал съезжать набок. Он только и успел, что выдернуть ноги из стремян. Падение…

Оклемавшись, Вовка поднялся с земли. Он потёр ушибленную руку и заскользил мутным взглядом по кругу. Лынзя с седлом под брюхом ускакал к своему другу Орлику. Коровы благополучно ушли травить покосы. Но не все. Одна осталась. И на том спасибо, произнёс пастух, и вдруг, всмотревшись, с ужасом понял, что перед ним не одна… Один!..

В тридцати метрах от Вовки с налитыми пурпуром глазами стоял Король. Он бил землю копытом. Кожный мешок на его шее трепыхался, в носу раскачивалось кольцо.

Вовку парализовало. Вмиг его сердце надулось, как резиновая лодка, и заняло весь объём тела. К голове пастуха прихлынула кровь. Она окрасила глаза в свой цвет, выдавила их из глазниц, породила в ушах уфологические шумы и, расставив двух барабанщиков у висков, отхлынула.

Пожалуй, впервые в жизни парень поминал имя Господа не всуе. От страха в стратосферу вознеслась горячая молитва. И так много наобещал в ней Вовка по поводу реформирования своего характера и становления на путь истинный, наворотил таких гор о грядущих самопожертвованиях во благо человечества, что наверху как-то засомневались в способности человека всё это выполнить и вынести, и продолжили испытывать молотившееся сердце шустрого на клятвы юноши.

Король низко опустил голову, подался грудью и стартовал. Тонная туша сотрясалась, как потревоженный студень. Сложно было поверить в то, что этот красивый и плодовитый бык-производитель, этот венец симментальской породы, на белоснежном лбу которого колосились безобидные кудряшки, способен причинить вред.

Вовку затрясло. Он не мог пошевелиться. Перед его глазами пронеслась муха, потом — жизнь. Как выяснилось, семнадцать лет прошли по-серенькому. Перед глазами промелькнули двенадцать фотографий из семейного архива, с пяток снимков из школьной жизни и видеоролик, в котором он закидал снежками Алёнку из параллельного класса, свою первую любовь. Словом, и проноситься-то было особо нечему: ни ярких поступков, ни тяжких проступков. А если добавить, что далеко не все фото были цветными, что на многих из них парень ютился с краю под сенью рогов, а в конце видеоролика выхватил от благородного Костяна из 10 «Б», — то вообще и не о чем говорить. Жизнь уже промелькнула, а бык-то всё бежал, он не покрыл и половины расстояния до жертвы.

И тут произошло нечто. Перед глазами Вовки стали мелькать чужие жизни — жизни книжных героев. Парень воспрял духом. Никак не думал он, что от чтения литературы с компа от не фиг делать может быть польза. Парень мысленно салютовал придуманным людям. И хоть бы один персонаж из реалистической прозы! Нет, перед Вовкой плыли сплошь капитаны Немо, Жаны Вальжаны, Атосы и прочая романтическая братия, не знавшая трусости и слабости.

Вовка распрямился и твёрдым шагом пошёл навстречу Королю. Эйфории, однако, не было. Парня угнетало, что красной смерти на миру не будет. Ведь никто не увидит, думал он, ни один человек не узнает, героем я погиб или нет, бык просто столчёт меня в пюре и всё. Подливало масла в огонь и то обстоятельство, что к семнадцати годам Вовка уже понимал, что защита собственной шкуры, пусть и доблестная — это всё равно мельче спасения утопающего и даже перевода бабушки через дорогу.

Да ещё мать тут некстати вспомнилась. Поди, хватит у них ума, терзался парень, похоронить меня в закрытом гробу, чтоб не расстраивать её творожной массой. Поди, достанет у них мозгов, ныла его душа, в первое время держать возле неё сестрёнок, чтобы она видела, что из троих детей у неё осталось больше половины. А потом он уже ни о чём не думал — всего пять метров отделяли зёрнышко от жернова.

Вовка остановился, развернулся боком к быку, как дуэлянт, и отвёл назад сжатую в кулак руку. Три метра. Два. Один. Выброс кулака и…

…Шах Королю. Бык лежал на боку и месил копытами воздух. Рядом с ним бился на земле Орлик. В паре метров от животных валялся Санька, применивший первый таран в Новейшей истории степи. Парень на скорости зашёл тельцу во фланг и за миг до столкновения катапультировался из седла.

Вдохновившись подвигом невесть откуда взявшегося Гастелло, Вовка подскочил к упавшему быку и, не дав одыбаться ярмарочному призёру, зарядил ему пыром в морду. Так вышло, что нога подцепила кольцо в бычьем носу и выдернула его из ноздрей с говядиной. Взревевшая от боли граната рванула. Наутёк. Мат Королю…

Санька не оказался бы рядом с Вовкой, если бы не профессиональная зоркость чабана КФХ «Столыпин» Васи Астанаева. Наша степь — не беспризорница какая, она всегда под присмотром. За перемещениями поголовья в ней следят множество пар глаз в бинокли и один глаз без пары — в подзорную трубу. Направляясь по своим делам в Кирбу, Вася Астанаев по прозвищу Циклоп въехал на бархан и, осмотревшись, заметил скученность скота на северо-востоке. Через двадцать минут он уже скакал рядом с Санькой. Пастухи обговорили дальнейшие действия. Санька попросил Васю придержать стада на двух направлениях, а сам поехал на помощь Вовке. Дальше читатель знает.

Отогнав коров и поблагодарив Циклопа, наши герои поехали к отаре.

— Сань, спасибо, — сказал Вовка. — Ты мне жизнь спас.

— Брось, — махнул рукой Санька. — Это, типа, мой долг. Так, типа, на моём месте должен был поступить каждый.

— И всё равно тебе за такое медаль полагается.

— А разве дают за такое?

— Сто пудов.

— За спасение дебилов-то?

— Ты неисправим, — улыбнулся Вовка.

— А чё — я бы учредил, — сказал Санька. — Часто ведь так. То по пьяни тонут, то по глупости горят, то под быка-четырёхлетка лезут. И все такие спрашивают: «За что медаль?» А ты такой мнёшься, глаза опускаешь. И все думают: «Надо же, какой скромняга».

Подъехав к отаре, пастухи заняли рядом с ней стратегическую высоту, чтобы видеть окрестности, спешились и стреножили коней. Сбившиеся в круг овцы спали. Только несколько десятков голов продолжали пастись, но, повинуясь стадному инстинкту, далеко от отары не уходили. Санька достал из вещмешка продукты, сворованные у отдыхающих. Улов оказался небогатым: булка хлеба и апельсиновый сок.

— Вор-то из тебя никакой, — посетовал Вовка. — Хлеб да вода.

— Не ресторан тебе, точи, чё дают, — заметил Санька и не удержался от шпильки: «А родаки твои сейчас, небось, устриц в майонезе трескают. В Испаниях-то всяко кормёжка ништяк».

— Не трави.

— Ага, лежат себе на раскладушках и лимонад из трубочки тянут, — не унимался Санька.

— На шезлонгах, дура.

— Звякни им и поздравь от меня с приличным загаром. Ну, не с таким, как у тебя, короче.

— Бивень, сгорел просто, — покосившись на пузо в струпьях, сказал Вовка. — А так-то наш загар зачётней каталонского.

— Бздишь.

— Отвечаю.

— Лучи там, что ль, прохладней наших? Иль модификации не той?

— Сам ты лучи, ешь давай.

Санька набил рот хлебным мякишем и спросил:

— За чё тя в стэп сли?

— Прожуй сначала.

— За чё, говорю, в степь сослали? — проглотив комок с булькающим звуком, повторил Санька. — На учёбу забивал?

— Мимо.

— Мамку бесил?

— По себе людей не судят.

— Уж не за здоровьем ли заслали?

— Теплее.

— Сколь метров от печки?

— Не знаю.

— Ну дак измерь.

— Ты как маленький… Ну, допустим, два.

— Б-7 тогда, — отхлебнув из пакета, деловито произнёс Санька.

— Чё за Б-7 опять?

— Морской бой. Бью по четырёхпалубному.

— Ты, блин, мёртвого достанешь, — рассмеялся Вовка. — Я здесь практику прохожу. Типа, опыта набираюсь, даже в Красноярский аграрный поступил. Отец в 90-ые начинал. Говорит, тогда многие его друзья сыновей потеряли. Девочки, клубы, наркотики. А тут я от этого застрахован, так батя думает. Ну и здоровье заодно приобретаю. Свежий воздух и всё такое.

— С воздухом ты загнул, он уже не тот, что раньше, — театрально вздохнул Санька. — Загазованность в нём имеется. Тебя не виню. При встрече с Королём кишка самовольно расслабляется.

— Вот же сволочь! — воскликнул Вовка. — А сам-то!

— Врать не буду — и моим испугом в атмосфере напахнуло, — подмигнул Санька.

— Значит, тоже боялся.

— Боялся-то боялся, только страхи у нас разные: у меня — бесцветный, у тебя — коричневый. Благо, Орлик не подмог, а то бы вообще радиация началась. Я ему перед тараном рубаху на глаза накинул, чтоб быка не видал.

— Продуманный.

— А знаешь, почему бычара тебя не грохнул?

— Просвети, — сказал Вовка.

— Новичок потому что… Любит степь таких, ковыль стелет на месте падения. Помню, как город деревню запрудил. И ведь ни черта вы в животине не шарили, а фартило вам. От государства — субсидии, от погоды — поблажки, от скота — падежа по минимуму. Когда проблемы начались, вы уже опыт заимели. Не без нашей помощи. А такие тупни поначалу были, не знали, с какой стороны к корове подлезть. Мужики за животы хватались.

— А теперь мы над вами ржём.

— Кто ж думал, что вы выживете, — пожал плечами Санька.

— А мы вот взяли и не сдохли. И теперь это наши земли.

— Это земли хакасов, — процедил задетый за живое Санька.

— Были, — отрезал Вовка.

— Надо было отдать тебя Королю.

— Надо было участки оформлять, а не ждать, когда мы их за бутылку скупим.

— Воспользовались нашей простотой.

— Не простотой — пьяной тупостью.

— Нет, ну куда вам столько площадей?! Ну куда?!

— А то не знаешь… Поголовье растёт — степь сужается.

Да, не так уж и широка степь, как её малюют… Стоит пожить на травных просторах несколько месяцев, и расстояния начинают скрадываться сами по себе. Вот простой пример. Допустим, чабан гонит отару домой. Следуя за овцами, человек движется не по прямой линии, а змейкой — подгоняет вперёд отстающие крылья. Там, где отара пройдёт километр, чабан сделает все два. При этом мыслить он продолжает прямыми линиями. Если рыбак спросит его: «Далеко ли до Турпаньего озера?», то чабан ответит: «Та не-е, восемь км всего». Это с отарой — да, аж шестнадцать, а без неё — всего лишь восемь, налегке — пять секунд и на месте.

Кроме того, в поле чабан является мозговым центром поголовья. Он как бы разрастается до его объёмов и, соответственно, думает уже более крупными категориями. Это Ефремке надо топать до крайней овцы целых два километра, а чабан Ефрем Ананьевич мысленно уже рядом с ней, осталось только пару шагов сделать.

Насколько узка степь, настолько и густо населена людьми. А всё потому, что передвигаются пастухи по ней не абы как, а по невидимым тропам — кратчайшим расстояниям от точки до точки. Трассы эти не то чтобы очень оживлены, но и не обезлюдишь толком, всё кто-нибудь попадётся навстречу или обгонит. Всегда знал, что степь можно уподобить только небесам, и вот опять к слову пришлось. В облаках ведь тоже и дорог нет, и просторно на все четыре стороны, а самолёты пересекаются, сам в иллюминаторы видел. А зимой, раз уж заговорили, степь с небом вообще как двойняшки. Отличий мало. Вот, разве что, в побелке. Наверху синьку в раствор добавляют, внизу без неё обходятся.

— Гады вы городские, — истощились аргументы у Саньки.

— Дерёвня, — оскудел на них и Вовка.

Мёртвой хваткой вцепился Санька в горло друга. Азиат повалил европейца, и евразийский союз кубарем покатился с бархана. Через пару минут Санька без труда положил Вовку на лопатки.

Хакасы — отличные борцы. Из наших степей, если что, два бронзовых олимпийских призёра вышло. А уж чемпионов более мелкого пошиба и не сосчитать. В республике своя, не имеющая аналогов школа подготовки «вольников» и «классиков». Её уникальность в том, что в будние дни борцы тренируются обычным порядком. Другое дело — праздники, во время которых, казалось бы, можно и отдохнуть. Ан нет. На гулянках наши борцы почему-то начинают ощущать особенную ответственность перед малой Родиной, которая выдвинула их на греко-римскую, вольную и курес-борьбу с другими племенами и народами. Патриотическую прыть спортсменов какое-то время пытаются унять друзья и родственники. А потом р-р-раз — и все вокруг становятся спарринг-партнёрами, и профи от любителя уже не отличить. Во славу спорта ломаются шеи, руки, ноги, уши. Наши чемпионы куются везде: в избах, сараях, курятниках и предбанниках. От нашей любви к борьбе даже рождаются дети, если кто-нибудь под воздействием допинга схватится с противником противоположного пола.

— Ещё рыпаться бушь? — спросил Санька.

— Буду! — заёрзав под противником, выплеснул Вовка.

— Руку же сломаю.

— Пожалеешь.

— Неужто застучишь?

— Да не. Просто из строя выведешь — в одну каску пасти будешь.

— Резонно, — сказал Санька и отвалился от Вовки.

Борцы поднялись на бархан и очистили одежду.

— Не там тебе засада мерещится, — отдышавшись, сказал Вовка. — Посмотри на степь, потом внукам расскажешь, какой была. Всё, что ты сейчас видишь — всему этому конец. Не от абаканцев, Сань. Москва сюда добралась. Помнишь, Лёнчик говорил, что чуть копнёт землю — и уголь там. Мы всё смеялись, — помнишь? В общем, здесь будут разрезы, добыча открытым способом. Через год здесь всё будет в угольной пыли, чёрной станет степь. Докуда хватает глаз — чёрной. БелАЗами всё подавят, ЖД-путями поизрежут. А фигли — инфраструктура. Информация стопудовая. Батя по своим каналам пробил. Всем хана. Всем ближним совхозам и КФХ.

— Допрыгались, — обведя степь злым взглядом, неизвестно к кому обратился Санька. — Прям хоть динозавров теперь ненавидь. Вот чё, спрашивается, отложились тут? Другого места, что ль, найти не могли? Есть же Аскизский район, Таштыпский, в конце концов. Нет, им надо было именно в Аршановском сельсовете окаменеть… Чё батя твой мозгует?

— А чё мозгует… От угля налоги рекой потекут.

— А природа?.. Чё с ней будет?! Чё с «Сорокозёрками» будет?! С журавлями теми же? Ты ж говорил, они в Красную книгу занесены. Где им потом летать?

— Сам говоришь — есть же Аскизский район. Таштыпский, в конце концов.

— Ага — щас, — буркнул Санька. — С тех районов нам хоть одного медведя дали?! Даже бурундука вшивого не подкинули. Или ты, мож, кедр таштыпский тут встречал? На всю степь — одно дерево, и то — тополь. Ни хрена они нам, Вова, не дали. Так с фига мы им журавлей должны подгонять? Да и не приживутся птицы там. Я у дядьки в Абазе одно время жил. Порожняк там, а не местность. Одна красота тупая. Кедры, кедры… Негде глазу разгуляться, в препятствия тычешься.

— Ты просто степняк до мозга костей, — улыбнулся Вовка и вздохнул: «Эх, если б тут сделали заповедник типа «Хакасского».

— Уж лучше тогда разрез, чем заповедник твой, — поразмыслив, заявил Санька. — Вот только бы чухнул, что здесь заповедник наметили — сам бы шахтёрам звякнул. Ройте, сказал бы. Хошь — открытым, хошь — тайным способом. Сам бы с киркой возле ихних экскаваторов встал. За баланду бы батрачил. А чё — ковырял бы уголь на растопку планете, и моя совесть была бы чиста, как бабкина изба перед Пасхой. А то, что рожа чёрная — это ерунда, узаконим банные дни не только по субботам и всё. От заповедников же никакого обогрева ни для тела, ни хоть для души. Они заперты на замок. Нет, я всё понимаю, что для детей природу сохранить надо. Только вот полыхнёт «Хакасский» — пальцем не пошевелю. Потому что не работал я в нём, не ходил, не ночевал, ноги, извини, не отмораживал.

— А я бы встал на защиту степи просто так, хоть ничего в ней и не отмораживал, — легковесно и хвастливо заявил Вовка, как говорят не нюхавшие пороху юнцы. — Вот люблю её просто.

— Так уж прям и люблю, — усмехнулся Санька. — Она его комарами шпыняет, пахать заставляет, а он её вдруг полюбил.

— Да иди ты.

— А хули красивыми словами разбрасываться? Такие слова — дупло: снаружи вроде дерево, а внутри — пусто. А то и осинник. Лучше бы по делу сказал, как можно тормознуть пришлых. Ты ж вроде как сам из них.

— Так-то есть способы, — сказал Вовка. — К примеру, в прошлом году рядом с Абаканом кремниевый завод хотели замутить, вредное производство…

…В 2009-ом одна республиканская газета решила поднять рейтинг на антикремниевой кампании и тиснула разгромную статью «Но пассаран!» на первой полосе. После выхода еженедельника в печать всё сразу зашло слишком далеко. И вроде бы ничего страшного для газеты не случилось. Статья приобрела тысячи друзей и всего три врага. Но зато какие это были враги! Прямо былинные чудо-богатыри, которые махнут направо — улица, налево — переулочек. Про богатырей этих доселе в городе нет точных сведений. Поговаривают только, что силушка их таилась не в мышцах и что после поражения ушли они пробовать удаль в соседний регион.

Поначалу газетный главред, конечно, струхнул. Но у него всё-таки достало мозгов продолжить антикремниевую кампанию просто потому, что врагов он уже нажил, а друзей мог и потерять. И пошли скакать статьи яркие, хлёсткие, солёные, — словом из тех, которыми вытирают одно место в туалете только после прочтения.

В конце июня — начале июля по столице Хакасии прокатилась волна флешмобов. То тут, то там сговорившиеся подростки, выбрав место почище, замертво падали наземь, олицетворяя налетевшую бурей экологическую катастрофу. Оживали чернобыльцы только после того, как им надоедало валяться. Происходило это далеко не сразу. А что — полёживай себе за идею, нагнетай зелёные настроения.

А потом была Первомайка… Десять тысяч человек (это по скромным подсчётам прокремниевых СМИ), размахивая транспарантами и флагами, скандировали на главной абаканской площади «Нет кремнию!». Звучало это воистину как «Распни его!», и несчастный химический элемент проклял тот день, когда завёлся в недрах Хакасии с желанием обогатить её народ.

Активисты крыли с трибуны городские и республиканские власти на чём свет стоит. Один оратор, который потом повесился (по другому мнению — повесили), до того увлёкся, что обвинил мэра в разведении парков, скверов и фонтанов. Так прямо и заявил: «Булкин превратил Абакан в чёрт знает что, в какой-то, простите, курорт!» И толпа поддержала оратора так единодушно, что даже ежу стало понятно: Абакан задумывался не как зелёный курортный, а как серый рабочий город. И только одна пятнадцатилетняя курносая пигалица шепнула подружке на ушко: «Зато мои дети будут расти в саду, их даже можно будет меньше воспитывать».

В тот день пришёл на площадь и Вовка. Не от боли за будущее города — от субботнего безделья. Парень накричался досыта, так что в конце митинга даже охрип. Орал он просто так — от избытка жизненной энергии, от того, что орать было весело и радостно. В какой-то момент Вовка хотел прорваться на трибуну и сказать мэру пару ласковых, но не решился. Во-первых, стеснялся. Во-вторых, уважал градоначальника, на которого за двадцать лет у руля нарыли только один компромат и тот спорный.

После Вовка долго вспоминал одного человека — сотрудника корпорации «Лайф». Это был тридцатилетний наёмник крупного капитала с ястребиным носом и глазами-буравчиками, центурион топ-менеджеров, несший с товарищами по когорте все тяготы и лишения после неудачного вторжения на территорию региона. Высокий и подтянутый, закованный в латы своего подразделения — чёрный костюм и белую рубашку с галстуком — он взошёл на трибуну, как Дантон на эшафот. Не по приказу хозяев. Из уважения к «современно-русскому Козельску», как он потом назвал Абакан в отчёте перед советом директоров корпорации.

Топ-менеджер говорил о рабочих местах, налогах в бюджеты всех уровней, социальной ответственности бизнеса и твёрдо верил в то, что говорил. Толпа, конечно, озверела и наверняка растерзала бы врага, если бы не камень, брошенный в менеджера одним из противников тяжпрома. Ранение спасло оратора от гибели. Булыжник попал ему в рот, став жирной точкой в предложении «Петровские реформы тоже принимали в штыки». В толпе — вздох сочувствия. От удара голова мужчины запрокинулась назад, но уже через секунду вернулась на место, как ванька-встанька. На глазах людей у гладко выбритого менеджера стала отрастать красная борода и клочками выпадать на белоснежную рубашку. Боли он не выдал. Мужчина обвёл взглядом толпу, поводил языком в ротовой полости и, подсчитав потери, размашисто улыбнулся, знакомя абаканцев со звериным оскалом капитализма.

— Прошу простить, если теперь моя речь кому-то покажется несколько беззубой, — сплюнув крошево, сказал он и продолжил о Петровских реформах уже в гробовой тишине.

Как же Вовка завидовал отваге этого менеджера! «Один против всех, и такой человек наш враг», — подумал тогда он. Когда менеджер закончил, прокуренный бас с площади:

— Брат, слышь, прости меня! Но дети дороже — уходи!

— Нет, — был ответ. — Твои дети — люди. Мои — заводы.

— Сколько Вам платят за Ваших детей? — гневно спросила учительница начальных классов, кажется, из Хакасской национальной гимназии-интерната имени Н. Ф. Катанова» (на правах социальной рекламы).

— Достаточно, чтобы спокойно сносить незаслуженные проклятья.

— У Вас вообще есть мама? — серьёзно осведомился двенадцатилетний белобрысый гаврош из-за частокола спин.

— Это к делу не относится, — отрезал менеджер.

Невидимый гаврош кивнул, явно прояснив себе что-то.

— А жена? — справилась студентка-первокурсница, заворожённая статью стоявшего на эшафоте.

— А может, всё-таки вернёмся к кремнию?! — высек менеджер с таким раздражением, как будто был он не агрессором, а единственным деловым человеком среди дивизии пустомель.

— Хорош ломаться!.. Девчонка неспроста спросила!.. К чёрту завод!.. Давай к нам!.. Переходи! — забурлил демос.

— Не фанатик экологии, — честно ответил менеджер, и тут железный голос его размяк до бронзы, лицо раздвинулось в наивной улыбке. — Люблю производство, звук фабричного гудка, запах машинного масла. Кроме того — связан трудовым договором.

— Тогда убирайся! — взревела толпа, как обманутая любовница.

…Всё это Вовка поведал другу…

— Н-да, — молвил Санька. — Если у воротил хотя бы пять процентов таких, как этот типок — труба-дело.

— Просто так не сдадимся, они тоже понесут потери, — заметил Вовка.

— Вы чё-то не сильно понесли, когда спёрли у нас степь.

— Мы корень жизни не трогали. Ты как пас, так и пасёшь.

— Тоже мне должность. Мы ведь по-городскому типа дворников, — так?

— Ну, типа того.

— А теперь станем шахтёры, всё уматней.

— Вас не возьмут на разрез, туда спецы нужны.

— Ничего — и мы обучимся.

— Хлопотно вас обучать. Никто на это не пойдёт.

— Я сам на это пойду. Шарагу по шахтам закончу.

— Давай, давай! Всё с тобой ясно, Сашок.

— Только не надо вот этого. К нам не фашисты идут: вон — враг, вот — друг. Поэтому я пока кумекаю, чё к чему. Вот с чего ты, к примеру, решил, что деревенских обломают с работой?

— Батя говорил.

— Кроме вас при базаре кто-нибудь присутствовал?

— А это так важно?

— Ещё как… Одно дело, когда батя только сыну расклад даёт. Он не будет скрывать правды, всё, как есть, скажет. Другое дело, если при этом будет присутствовать левые, которые потом разнесут всем. Забыл, как это называется по-умному.

— Создание общественного мнения.

— Вот-вот — мнения… Можешь мне точно сказать, чё батя говорил?

— Сказал, что аршановские алкаши не продержатся на разрезе и месяца. До первой зарплаты, короче.

— Врёт твой батя всё… Не протянут и двух недель. Канут с первым авансом.

— Не забывай, что аванс может прийтись на пятницу, — возразил Вовка. — Разрез — это уже городские правила, есть два выходных, это тебе не деревня. А до понедельника мужики успеют пропиться и проспаться.

— Ну и какая вероятность, что аванс на пятницу придётся?

— Невысокая, да. Но ведь можно же условия олигархам выдвинуть: аванс и з/п — только перед выходными. А если работа посменная, то расчёт после окончания смены. Надавить на это — и всё!

— А ты уже почти за разрез, — улыбнулся Санька. — Или мне показалось?

— Сам-то тоже не определился.

— Может, определился, может, нет, может, тебя прощупываю, — прищурившись, сказал Санька. — Только мои карты вскрыты, а твои рубашками кверху лежат.

— Батя может получить за участки колоссальные бабки, — потупившись, сказал Вовка. — Это такие цифры, которые даже на алгебре не проходят, потому что в жизни не пригодятся.

— Другой разговор, а то про любовь к степи мне тут чесал, про заповедники.

— Но могут же пробросить! Не только батю — всех! В том числе — совхозников с их паями! Недооформленными! Говорил всем батя — нет ничего дороже земли! Каков бы ни был, а не скрывал! Оформляйте, говорил! Помогу, говорил! Когда достаточно участков набрал, ничего не скрывал! Себя забывал, только землю помнил! Посмеивались, не верили, по старинке хотели — на дурочка! Лучше бы сразу знать, что кинут батю, местных, всех! И действовать!.. Но есть в сутках такие минуты, есть в сутках, слышишь меня, такие минуты, когда я сдохнуть за степь готов! Как захлестнёт волной — сил нет! Они, эти минуты полторы — столетия вмещают! Меня аж трясёт, как Лёнчика с бодуна! Мне как бы и плохо, как Лёнчику! И хорошо, как фиг знает как! Как тому же Лёнчику во время запоя! Я никогда не бываю так счастлив, как в эти минуты! Я только не умею их растягивать! Они у меня сквозь пальцы, как песок! Я не могу их удержать! Веришь?!

— Верю, — тихо сказал Санька. — Ну, что бывает такое и что нельзя удержать.

— Да и появляются-то эти минуты из ничего, из ниоткуда! — вновь заискрился наэлектризованный Вовка, как будто боялся, что больше ему не представится случая говорить на эту тему. — Когда телёнок вымя сосёт, к примеру. Когда ягнята в траве резвятся. Когда закатное солнце во всё небо. Ну чё к чему, да? — Вовка подскочил. — А вдруг полезен разрез будет! Ну, вдруг! Ну, не девяностые же — нулевые! Ведь заранее не определить, как бизнес себя поведёт! Вдруг олигархи по уму сделают: работу дадут, зарплаты, социальную сферу подымут, за экологией проследят! Вдруг и власти на нашу сторону встанут! Не могут же — не звери же эти чиновники, чтобы целую деревню с такой местностью не за фиг собачий в пасть олигархам сунуть!

— Фиг его знает, — сказал Санька. — Позырим за всеми на первых порах, а там видно будет.

— Пока зырим, они тут ям нароют!

— Заровняем — не переломимся… А если вдруг что не так пойдёт — свистим пастухов, седлаемся и прём в Абакан на Первомайку вашу.

— Схватят.

— Сперва пусть догонят, — оскалился Санька, обнажив плетень редких мелких зубов. — Погарцуем, бичами пощёлкаем, заминируем отходы, обснимаемся на мобилы — и врассыпную. А потом всё это дело — в интернет ваш. Ты говорил, что там пока свобода.

— Менты лица запомнят.

— Платками закроем.

— Типа, ковбои? — расцвёл Вовка.

— Да, но не ради игры, — осадил Санька. — Просто совпало так.

— А сейчас чё делать?

— Спать, — был ответ под протяжный зевок. — Рубит чё-то. Полдник обеда мудренее. Ветра нет. Можно.

— А почему мы о судах забыли? — укладываясь удобнее, спросил Вовка. — Зачем площадь, митинги эти? Через суд же можно — по закону.

— У судов — своя жизнь, у нас — своя, — весомо ответил Санька. — Накосячим — посадят, и довольно с них. Отбой.

Накрыв лица бейсболками, спали намаявшиеся парни: Санька — разбросавшись звездой, Вовка — свернувшись калачом. В это время на западе спарились воздушные массы разной температуры, и родился ветерок, который будоражит и гонит степной скот не хуже заправского ямщика. Это был не порывистый Том Сойер, а тихоня Сидди. Он аккуратно подошёл к отаре и начал деликатно перебирать серебристое руно, словно девчонка. Спавший чутко Санька почувствовал лёгкие поглаживания по коже и дал себе ещё двадцать минут — опасность была не явной. Это была не описка — грубая ошибка чабана. В полудрёме он забыл, что этим летом ему поручили лёгкую на подъём и быстроходную породу овец.

Кто сталкивался с курдючной короткожирнохвостой, тот знает, что такое «дальнобойный рывок тувинки». Тут расписывать сильно не стану, потому что почти все из девяти моих читателей с короткожирнохвостой так или иначе знакомы. После посещения Малыги так вообще четыре дня искали «тарпановскую» отару, спали на седлах, ели с ножей, пили из копытных следов. Помнишь, Витёк, как дорого нам обошлась гулянка на соседском летнике, когда все жаловались, что «чё-то не цепляет»? Как провалились в сон? Как, продравши глаза, поняли, что «три миллиона рублей» ушли в неизвестном направлении? Как отливали друг друга колодезной водой, чтобы прийти в чувство? Как за минуту научился ты седлать? Как разъехались с мужиками от седого кургана на все четыре стороны, словно былинные витязи, давши себе слово не возвращаться, пока отара не будет найдена? Как несли потери, как те же витязи: кто — коня потерял, кто — себя, кто — и то, и другое? Но эта легенда, стартовавшая от стопки и ей же финишировавшая, в нашей рекламной повести не к месту. Нельзя её на страницы выбрасывать, ибо уверен — многих прельстим. Одна встреча Андрюхи Тюкпиекова с лешим чего стоит. И это в степи-то…

Разве что, Юльке Бочаровой надо рассказать, что такое есть тувинская короткожирнохвостая порода. Она ни разу в аршановской степи не была.

Так вот, Юлька. Когда в Хакасию завезли первые партии тувинских ярок, фермеры диву давались их неприхотливости, скорости, выносливости и необразованности в плане пастьбы. О необразованности подробней. Представляешь, эти овцы в горных районах Тувы высокую траву ни разу не проходили, не задавалась она им и в виде сена. Там её просто нет. Так — двухдневная щетина из-под земли торчит и всё; правды ради надо добавить, что калорийная. Для овечьей молодёжи высокая трава представлялись чем-то вроде забора, и легче было прополоть местность, чем прогнать молоденьких ярок через заросли доброго пырея или ковыля.

А рывки, Юлька! Чабаны не имели возможности присесть. Все уже было смирились, что марафоны эти навсегда. Но прошло несколько месяцев, и сытные пастбища с народившимися ягнятами прибили повзрослевших овцематок к земле, как дождь прибывает пыль на шляхах. Петрами Великими и Василиями Блаженными зажили продержавшиеся первое время скотоводы Пети и Васи. Овцы стали плодиться и размножаться сами по себе. Утрирую, конечно, работы всегда хватает, но всё же. Да и сбыт у наших фермеров наладился, когда Хакасия соседское мясо распробовала — тувинская баранина рассыпчатая и почти не пахнет при варке. Как говорят сами тувинцы: наша овца — овца, ваша — соляра.

О том, что такое вывезти короткожирнохвостую из Тувы — это вообще отдельная история. Диалог тебе один приведу, ставший чем-то вроде анекдота в среде наших фермеров и шофёров.

— Почём ярок из Тувы вывезти? — спросил фермер у дальнобойщика.

— Район?

— Монгун-Тайгинский.

— 20 000.

— А не жирно?

— А ты там был?

— Может, всё-таки скинешь?.. Без работы же стоишь.

— Можно и скинуть… Со мной ты поедешь?

— Я.

— 19 900 плюс похороны за счёт твоей жены.

И дело не столько в дорогах, Юлька, сколько в другом времени. Тува в отдалённых районах — это средние века, припорошенные двадцать первым столетием. Законы вроде российские, но с множеством неписаных подзаконных актов. Словом, и зарезать могут. В Урянхайском крае целые эпохи в гармошку собрались, как вереница машин в гололёд. К примеру, рядом с традиционной квадратной юртой можно запросто увидеть привязанного коня и припаркованный джип. Стоят себе бок обок, ждут, кого хозяин выберет.

Однажды из подобной юрты вышел паренёк-скотовод и оседлал условный джип, проще говоря — современность. Ныне он известен всем как спасатель всея Руси Сергей Шойгу. В то время как всё вокруг рушилось, кочевое министерство тувинца только закаливалось в бесчисленных огнях и водах, как дамасский клинок в кузнице. Если бы Шойгу доверили что-нибудь оседлое и в плане быта менее суровое, то не знаю, не знаю, Юлька…

Взъерошенные ветерком, поднялись овцы-застрельщицы. Похрюкивая (тувинки делают это почти по-свински), пригнув к земле горбоносые сайгачьи носы, они стали отходить от отары и опять возвращаться к ней, каждый раз прихватывая с собой с десяток-другой соплеменниц. Через пять минут овечий лагерь снялся с места.

— Подъём! — закричал Санька.

— Что? — вскочил чумной ото сна Вовка.

— Отара на хода встала!

— А кони где?

— Сука! — выругался Санька.

— И они?

— Но!

— Бинокль?

— С Орликом утопал!

— Ветер со стороны Шалгиново, Сань. Туда надо!

— Они ж не по линейке идут! Могли сместиться! К тому же кругом барханы — ни черта не видать!

Возбуждение пастухов сменилось растерянностью. Они топтались на месте, не зная, что предпринять. Санька увидел овцу, волочившуюся метрах в пятидесяти на одних передних ногах. Пастухи подбежали к ней.

— Зад отнялся, — склонившись к овце, сказал Вовка. — Моя любимая расцветка: напополам белая с коричневым.

— Второй сорт, — заметил Санька. — Надо, чтоб вся белая.

— Интересно, а как овцы сами друг на друга смотрят? Есть у них понятия «красивый — некрасивый»?

— Как будто спросить больше не о чем, — пробурчал Санька. — У него отара ушла, а он…

— Ну, ушла! И чё теперь — застрелиться?

— Внукам моих правнуков теперь задарма вкалывать, а так-то ничё, конечно.

— Так-то мы вместе за отару отвечаем — напополам.

— Это радует, что где-то в районе правнуков всё закончится, — произнёс Санька. — Красота, говоришь… Нет в отарах всего такого. Есть течка и всё. В этот время они все друг для друга — первый сорт. Самая паршивая овца без внимания не останется. А кончилась течка — стали безобразные. Хоть ты там мисс степь-2010, барану по барабану.

Вовка поставил овцу на ноги, но она сразу завалилась на бок. Всё ясно, подумал он, и криво усмехнулся. В его взгляде, как линь в реке, блеснула фамильная сталь Протасовых.

— Эту тут оставим, отара дороже, — произнёс он сухо до наждачной ангины в горле.

— Ты чё, Вов? — от удивления округлились глаза у Саньки. — К летнику её надо.

— Не стоит с одной возиться.

— Больная же, Вов. Больная же!

— И чё, что больная?

— Ну как чё, Вов?! Ну как чё?!

— Ты совсем уже? До стоянки четыре км по барханам.

— Барханы — это не только подъёмы, Вов. Барханы — это и спуски, а с горы и поросёнок — жеребец.

— Идём за отарой, всё.

— Я не могу, — замотал головой Санька. — Не могу я.

— Не может он! — воскликнул Вовка. — Думаешь, мне не жалко?! У тебя матиша в школе есть?! Соображаешь, насколько тыща больше одного?! В Бейском районе — бешеные лисы, стая диких собак объявилась! Если отару порепают, разобьют на тыщу осколков, чё говорить будем?!

Санькино лицо вдруг сделалось тупым и покорным. Это означало, что он согласен со всем сказанным и пойдёт искать отару. Однако Вовка уже знал, что при видимой старательности, которую Санька проявит в деле, поиски будут специально провалены и подытожены с укором: «Лучше бы овцу понесли».

— Опять броню накатал, — сказал Вовка. — Где-то такой продвинутый, а где-то — тупень тупнем, хоть кол на голове теши.

— Так к стоянке? — победоносно улыбнулся Санька.

— Типа, у меня выбор есть. Местность всё равно плохо знаю.

— Эт ничё, эт ничё, эт всё фигня, — угодливо засуетился в речи великодушный победитель. — Скоро лучше меня всё изучишь. Вот хоть батю твоего взять. Тоже ведь городской пять лет назад был. Байка тут про него ходит. Короче, на зимнике дело было, года два назад. Однажды пастухи хотели его надуть. Запрет, значит, был на пастьбу возле лесополосы, берегли траву на ближних подходах к зимнику, на окот оставляли. Как отара домой вернулась, батя твой с вопросом: «Где пасли?» Мужики ему: «За Бездонкой, как сказали». А он им: «Врёте, тащите сюда вон того барана». Приволокли ему барана, а он вытаскивает ветку из шерсти и говорит: «В лесополосе отара паслась». Мужики заднюю: «Эта коряга век назад в руно попала». А он её туда-сюда погнул на гибкость, а потом ещё и кору содрал для верности, а там — молочная зелень.

— Да уж, мне до бати ещё далеко, — вздохнул Вовка.

— Четыре версты по барханам, — подмигнул Санька. — Первым понесу, на плечи только взвали.

Выдвинулись по сорокаградусной жаре… Без ропота нёс Санька свой живой крест весом в пятьдесят два кило. Пастух тяжело дышал. Его губы потрескались, глаза загноились. Тело чесалось от пота и шерсти. Сердце учащённо колотилось. Саньку тошнило от вонючего руна и мартеновской температуры, нагнетённой живым шерстяным шарфом. Овца вскоре обмякла, и её вес увеличился. Она то и дело сползала, и Саньке приходилось подпрыгивать, чтобы выровнять её на плечах. Делал он это бережно, чтобы зря не тревожить больную. Шли молча, с короткими привалами.

С каждым шагом идти было всё тяжелее. Уставший от перехода, одуревший от жары и вони Санька несколько раз хотел бросить овцу и сделал бы это, если бы не шагавший рядом свидетель. Санька благодарил судьбу, что присутствие Вовки не даёт ему сломаться, и одновременно злился на товарища за то, что не просит сменить, за то, что просто не поймёт, если после такого марша и всех разговоров перед этим овца не будет донесена до лагеря. Смесь из противоречивых чувств была хорошим подспорьем. Она наливала мускулы силой. Потом в раствор из благодарности и злости замешалась ещё и жалость к другу, шагавшему с виноватым лицом. «Знает, что не выдержит, обламывается, — подумал Санька, и ему захотелось ободрить товарища, не ущемив его самолюбия. Но в воспалённую от жары голову ничего не приходило, и к смеси разных чувств добавился ещё и псих, на котором открылось четвёртое по счёту дыхание и осталось позади полкилометра.

— Саша! — не выдержал сгоравший от стыда Вовка. — Устал, поди.

«Как мамка назвал, — подумал Санька. — Если так дальше пойдёт, Александром Василичем кончу».

— Хурда! — собрав последние силы, крякнул носильщик. — Весу ваще ни о чём, шагай да шагай.

— Да вроде справная.

— Чё б ты понимал в животине-то. Дутая, а не справная.

— Всё равно моя очередь.

«Вот чё за гребень?» — подумал Санька. — Делай, что можешь, и не выёживайся, степь же». Вдруг в глазах пастуха потемнело. Чтобы не упасть, он остановился и широко расставил ноги. Закружилась голова, и в неё, как в центрифугу стиральной машины, залетело яркое воспоминание и завертелось там…

…Наткнулись они с Вовкой две недели назад на камлавшего в степи шамана. Припрыгивая то на одной, то на другой ноге, разряженный в цветастые тряпки низкорослый хакасский мужичонка бубнил околесицу и бил в бубен. Накрапывал дождь. Всё небо было затянуто свинцовыми тучами, ни одной голубой заплатки не проблёскивало через хмарь. Понаблюдав за ритуалом, Вовка вежливо сказал: «Интересны всё это, конечно, все эти традиции, обычаи и всё такое, только нет никаких духов. Если сейчас в небе появится радуга, то она будет и то реальней». Санька, языческая душа, ядовито хмыкнул, мол, что ты вообще понимаешь. Но в этот момент налетел порыв ветра, тучи раздвинулись, как занавес в театре, засияло солнце, и огромная разноцветная подкова раскинулась над головами людей…

— Наносишься ещё, — переварив этот случай, произнёс Санька. — Не для того в степь послан.

— А для чего?

— Скоро за всё ответишь.

— За отару-то?

— Дурак ты — за всё.

— Как это за всё?

— Если б знал, ты бы овцу нёс. Быстрей всего набирайся — не рассусоливайся. Не овцу понесёшь — бегемота. А то и слона. Хрен доучишься в шараге, это как пить дать. Сука — без вышки придётся, — выругался Санька.

— Не понимаю.

— Твои проблемы, — отрезал Санька. — Поставь где-нибудь затесь, что с разрезом придут шабашники. Начнётся резня между нашенскими и заезжими. Следующая зарубка — много баб незамужних в Аршаново, матерями-одиночками станут. Следующая — взрывы. Днём и ночью землю будут рвать, это стресс для животины. На окоте и то стараешься лишний раз в отару не заходить, чтоб маток не тревожить. Всё как у людей: и молоко потерять могут, и в весе поубавиться. Про ветер запомни. Он с разреза почти всегда будет дуть на Аршаново, лёгкие деревенские выплюнут. Запомни, что быковать не надо, если воротилы на уступки пойдут. И самое главное: могут извалять тебя в полном дерьме. Все. И наши тоже. Тогда топай один. Потом поймут.

— Ты чё мелешь?! — вылупился на друга Вовка.

— ХэЗэ, — брякнул Санька.

Дальше пастухи шли молча. Они часто и шумно дышали. Их ноги заплетались. Парней одолевали мухи и оводы и мучила жажда. Напились они из попавшегося на пути болота, но это не принесло облегчения. Их замутило от вонючей и горькой воды. Вовку с желчью вырвало. Никакой жалости к овце у обоих пастухов уже не было. Осталась только инерция движения.

Вовка проклинал день, когда начал работать в степи. Несколько лет подряд он навещал ферму отца только как гость. Прокатываясь с одноклассниками на конях мимо пасущихся стад, фотографируясь на природе, ему всегда казалось, что вот она — сказочная жизнь. Разве он мог предположить, что по вечерам зелёная брезентовая роба может стать пепельной от комаров, способных превратить в дуршлаг любую броню — стоит только материи где-нибудь плотно облечь тело? Что перегон скота — это не интересная возбуждающая скачка под щёлканье бичей и крики напарников, а скучный, усыпляющий шаг в арьергарде бредущего поголовья. Что его, Вовку Протасова, обессилевшего после восемнадцатичасового рабочего дня, будут выталкивать в ночную, стегаемую дождём степь на поиски тёлочки, подбодрив в спину по-свойски: «Не переживай, паря. Со всяким случалось. К утру, даст Бог, найдёшь». И что после ухода во мрак (а он так боится темноты!) никто не будет за него беспокоиться, чего не скажешь о тёлочке, в разговорах о которой мужики до облатки сотрут языки. Что можно получить нагоняй за то, что не напоил коня, а через два часа огрестись за то, что напоил. Что от непонимания и обиды станешь возмущаться, а тебя спокойно одернут: «Ты как маленький. Взмыленному коню воды не дают — угробишь».

— «Проклятая степь, — думал Вовка. — Проклятая жара, проклятые мухи. Ненавижу тут всё, ненавижу!»

Санька увидел, как вдалеке, метрах в трёхстах, выплыло из-за бархана молочное облако. Клубясь, оно двигалось навстречу. Намётанным глазом степняка Санька быстро вычислил, кому принадлежит отара. Усталость у него как рукой сняло.

— Ленча! — замерев, сказал он.

— Какой ещё Ленча? — равнодушно промямлил продолжавший плестись Вовка.

— Не какой — какая!

— Да хоть никакая, мне-то.

В этот момент сбоку от парней выросла хакасская амазонка на белом коне в серых подпалинах. Красоты девушка была неописуемой. В прямом смысле, читатели. Вот уже второй час сижу на кургане перед тетрадкой и не могу подобрать слова, которые бы дали вам зрительный образ сельской прелестницы. Измаяла она меня, как и многих парней в округе. Кто-то в драках за неё без зубов остался, кто-то безуспешно покусился на собственную жизнь, кто-то рискует потерять отару из вида, как вот я сейчас.

И ведь мне не в чем себя упрекнуть. Ещё спозаранку, до выгона скота, знал я, что дойду в рукописи до места, где выскочит на коне деревенская красавица. А потому нарочно приторочил к седлу словари Ожегова и Даля, чтобы помогли мне с эпитетами и сравнениями. Но то ли не там искал я, то ли зря мы с напарником пустили на розжигу бесполезные, на наш взгляд, буквы «х» и «э» — словом, ничего достойного Лены Аевой не нашлось. Чего греха таить — была мысль выложить сюда её фото. Была да сплыла, потому как это нечестная игра, «не крикет», как говорят англичане.

Что делать — ума не приложу. Пожалуй, схожу ва-банк, а то уже овец не видать. Пусть читатели мужского пола представят свою первую любовь. Принцессы получились разные, согласен. Но думаю, что никто не разочаруется в своих Маринах и Олесях, если я постригу (наращу) их волосы до плеч и выкрашу в ядерную смоль с отливом. Может быть, для чьей-то первой любви и операция эта не понадобилась, кто знает. Далее — глаза. Сделаем их смородиновыми, с узким азиатским разрезом, насмешливыми и не накрашенными. Теперь попросим Марин и Олесь улыбнуться. В глаза сразу ударяет молочная белизна. Словом, зубы хорошие, как в плохих дамских романах c ахами и охами. На щеках красавиц будем выкапывать и закапывать неглубокие ямочки: улыбнулись — делаем две лунки под картошку, закончили улыбаться — присыпали лунки.

Читателям женского пола просто скажу, что Лена Аева им не конкурент. Сдаётся мне, что суждено ей прожить вдали от города, успеха, соблазна и всякой другой дряни, в которой вращаются ваши бой-френды, женихи и мужья.

Спору нет — описание девушки далеко от совершенства, зато оно с аграрным уклоном. Через молочные зубы пристёгнуто животноводство, через картофельные лунки — растениеводство, через город — деревня. Словом, тон сельскохозяйственной повести выдержан. Не пришпилено, разве что, рыбоводство. Только не знаю, стоит ли его касаться — в Хакасии оно пока находится на стадии любительской рыбалки окуньков да пескариков. Но так и быть — привяжем и рыбоводство. Лена Аева не была молчалива, как рыба. Напротив — за словом в карман не лезла, потому что вращалась среди мужиков, которых надо было осаживать за сальные намёки и шуточки. За это её побаивались, но всё же любили — она была лёгкого и доброго нрава.

Появление чудного миража произвело благотворное действие на обоих пастухов. Как будто свежий морской бриз обдул их раскалённые тела. На душе у них мигом прояснилось.

— Изэн[1]! — энергично заговорил мираж. — Хайда[2] путь держим?

— На кудыкину ферму, — грубовато поставил себя Санька, чтобы кое-кто не возомнил о себе.

Вот козёл, подумал мираж, и хотел было пришпорить коня, но заинтересовался Вовкой. Повод остаться был тут же найден — больная овца. Ленча спешилась и подошла к животному.

— Бедняжка, — погладив овцу, ласково произнесла девушка. — Замучили тебя совсем.

— За своими смотри, — заметил Санька.

— Дурак! — вздёрнув носик, сказала, как отпела, Ленча и обратилась к Вовке: «Ей срочно антибиотик вколоть надо, а вы её по жаре тащите. На коне разве отвезти не могли?.. Кстати, где ваши кони? И отары не вижу.

Санька незаметно метнул взгляд на Вовку и провёл рукой по горлу, мол, расколешься перед этой — пеняй на себя.

— Отара в ложбине отдыхает, кони при ней, — соврал Вовка. — Просто решили прогуляться, достало весь день в седле.

— Всё же лучше быстрее отвезти бедняжку, совсем плоха, — посоветовала Ленча. — Берите моего коня, если хотите.

— Наша овца! — резко выпалил Вовка. — Хотим — на себе несём, а захотим — глотку вскроем. Была овца — станет баранина.

Читатель, наверно, уже успел упрекнуть парня в жестокости. Между тем Вовка просто находился под сильным впечатлением от девушки. Насколько она была красива, обаятельна и женственна, настолько ему хотелось быть твёрдым, сильным и мужественным. Но парню лишь недавно стукнуло семнадцать. Понятия о мужских началах в нём ещё не выкристаллизовались, поэтому и занесло его не в ту степь да конкретно. Увидев, как девушка вздрогнула от его слов, как болезненно исказилось её лицо, — Вовка возненавидел себя.

— У этого рука не дрогнет — Протасова сын, — вдобавок усугубил Санька, приревновавший девушку к другу.

В это время людей обступила отара так отара по количеству и качеству овец. Это было оливье из разных пород и возрастов — Ленча пасла частный скот. Однако режущей глаз пестроты не наблюдалось. Наоборот, казалось, что каждая овца — часть мозаики в детском калейдоскопе, который как ни крути, а всегда выйдет красивый узор. Об ухоженности поголовья и говорить не приходится. Во всём чувствовалась заботливая женская рука. Отличить ярочек от барашков можно было не только по стрижке, но и по алым и голубым бантикам, привязанным к шерсти. Особую категорию составляли валушки — кастрированные барашки. Эти носили на спинах синие банты в красный горошек. Ленча особенно любила и жалела евнухов, потому что не все удовольствия были им доступны. Кроме того, кастраты первыми шли на мясо. Ни одну овцу Ленчи нельзя было назвать моделью. Жир и мясо — вот два слова, отражавших суть девичьей отары.

Ленча вскочила на коня. Она была подавлена.

Совесть поедом ела Вовку.

— Лен! — не выдержал он.

— Да, — обернулась девушка.

— Прости меня!

— Не меня, то есть не его — нас! — засуетился Санька.

— Мальчики! — только и вскрикнула Ленча и была такова.

Пастухи пошли дальше в хорошем настроении. Овцу нёс Вовка. Стоило парням вспомнить о Ленче, и улыбки озаряли их лица.

Тем временем, видео о родах благополучно доехало до Абакана и выбросилось в интернет, не как рыба на берег. Благодаря рассылкам и скачиваниям, оно быстро перешло границы России в нескольких местах и начало победоносное шествие по континентам, заглядывая во всякую страну, где словосочетание «всемирная паутина» звучит чаще словосочетания «бусы вождя».

Пастухи очень бы удивились, узнав, что два энтузиаста уже начали переводить их речь на язык басков и даже успели затроить, будучи не в силах состыковать степной ландшафт с репликой: «А не шли бы вы все лесом».

Не меньшее удивление вызвал бы у Саньки с Вовкой тот факт, что принятые ими роды вызвали раскол в сообществе акушеров. Автор наверняка рассказал бы, что послужило тому причиной, если бы его не поразило совершенно другое обстоятельство. Обычно партии и общественные группы раскалываются на две-три части, так вроде как принято. Однако в нашем случае раскололись на семь. При этом четыре осколка приняли сторону пастухов, один занял нейтральную позицию, ещё два предали юных акушеров анафеме.

Не обошлось и без национального вопроса. Кинокритики старой школы были возмущены тем, что главную роль в степной ленте сыграл азиат, а не европеец. Консерваторы от киноиндустрии требовали всё переснять, а именно: 1) сделать супергероем Вовку;

2) переозвучить текст на американский английский;

3) изменить пол и возраст новорождённого.

Если в интернете в основном фигурировал Санька, то в устных рассказах гремел Вовка. Их смысл сводился к тому, что в хакасской степи объявился крайне мужественный батыр, обративший в бегство (по другой версии, замочивший) известного на всю степь быка Короля. Тут, пожалуй, сразу к примеру.

Койбальская степь. Урочище Солонцы. В пятидесяти четырёх километрах от местонахождения наших героев.

— Гришака, по-твоему, врёт про Аршановского пастушка?! Врёт, по-твоему?! Врёт, да? — напустился щуплый ветеринар Лившиц на своего друга, ражего комбайнера Заливашко, как тойтерьер на сенбернара. — Как же! Ага! Перед смертью, поди, не врут!

— Чё ж ты Гришаку раньше срока хоронишь? — покачал головой Заливашко. — Мужику сорокета нет. Поживёт ещё, поплатит кредиты.

— Людка про его шашни с бухгалтершей прознала. На всю контору блажила: «Молися, вымпел переходящий и обладатель твой!»… Ох, не будет Гришаке жизни! Суток мужик не протянет!

— Мож, выкарабкается ещё.

— Куда там — рак у него!

— Ну, это знаешь, — отмахнулся Заливашко.

— Чё знаешь?! Чё опять не слава Богу?!

— Через бабу вперёд крякнет, вот чё, про рак мог и не упоминать.

— Дубина, я ж только для пущей верности про рак-то! — рассердился Лившиц. — Для контрольного, так сказать, выстрела!

— Лишнее, говорю, — спокойно настаивал Заливашко. — Гришака и после Людки не жилец. Вот если б ты с рака рассказ повёл, то Людку надо было для контрольного выстрела подтягивать, а так…

— С рака тебе? — перебил Лившиц.

— С рака, с рака.

— Всё у тебя к одному сводится! Значит, не веришь, что пацан одной правой производителя уложил?

— Это опять же смотря куда бил.

— А не всё ли равно?

— То-то и оно.

— По-твоему, так даже не герой он вовсе. Так, да? Так?

— Выходит, так. Если в оное место попал, тогда просто грамотный, можно и силу особо не прикладывать.

— Дундук ты! В какое ещё место?

Заливашко указал. А Лившиц возьми и тюкни товарища в указанную точку костяшкой указательного пальца со словами: «Чё ж не падаешь на четыре кости, знахарь? А ну-ка рухни на практике в доказательство теории!».

Тем временем Санька и Вовка с горем пополам вскарабкались на Сторожевой бархан, с макушки которого уже были различимы сборные загоны летника. Ребята почувствовали прилив сил. Впереди был дом. Пастухи испытывали ровно то же чувство, какое горожанин испытывает при въезде в родной район. На площади в три квадратных километра каждую пядь земли они знали на копытный или ножной ощупь, суслика — по имени-отчеству. В самом центре равнины, раскинувшейся у ног ребят, стоял ржавый вагончик и два деревянных загона без крыш. К этой не развитой, но до боли родной инфраструктуре на радостях и припустились пастухи.

— Сань, слышь, чё-то овца вообще не шевелится, — сказал Вовка, притормозив у подножия Сторожевого бархана. — Укачало, поди.

— Сдохла, — был преспокойный ответ.

— Ни фа се, — аж присел Вовка. — И долго я труп тащу?

— С километр где-то.

— И ты молчал?!

— А хули… Тут хоть заорись.

— Нет, а нафига я волоку дохлятину?!

— Для отчётности.

— Какая, твою мать, отчётность?!

— Твоего отца, — поправил Санька. — За каждый труп — отчёт. Не забыл? Ну, типа, не продали, не пропили, не прожрали.

— Ну я же тут!

— И чё?

— Я его сын! Я сам себя не обкраду!

— А вдруг ты со мной в сговоре.

— В каком ещё?

— В преступном.

Психанув, Вовка сбросил овцу с плеч и пошёл прочь.

— Стоять, — сказал Санька. — Вернулся и поднял.

— Ещё чего.

— Тогда скажу твоему бате, что овцу пропили.

— Ты спецом меня дрочишь?

— А как ещё!.. Впредь бушь знать, как команды твоего отца отражаются на хребтах пастухов.

— Окей! — закричал Вовка. — Овцу донесу, но не для отчётности! Не для отчётности, пол, да? Собакам скормлю!

— Не скормишь, — улыбнулся Санька.

— Скормлю!

— Не скормишь.

— Увидишь! — бросил Вовка.

— Хапнут крови — отару начнут рвать. Ну так как?

— Чтоб ты сдох!

Скрестив ноги, перед вагончиком сидел кряжистый дед с узкими щелками выцветших глаз и клиновидной азиатской бородкой. На нём была бежевая, подпоясанная синим кушаком хакасская рубаха, казацкие штаны с красными лампасами и яловые сапоги. По цвету и морщинистости лицо старика-хакаса напоминало растрескавшуюся от засухи почву Черноземья. На вид ему было лет семьдесят. Он плёл бич.

Санька и Вовка стояли перед стариком, опустив глаза долу. Они мяли в руках бейсболки и молчали, не зная, с чего начать.

— Дед, — наконец, решился Санька.

— Ну, — помолчав, ответил старик.

— Отара, дед.

— Иди за грибами… С картохой пожарим.

— Но дед!

— За шампионами, сказано.

Санька не заставил старика повторять трижды.

— Дед, — приступил Вовка, когда друг ушёл.

— Ну.

— Дед, ты, видно, Саню не понял…

— Отара?

— Но.

— А говоришь, не понял. Картоху иди чисть.

— Но дед!

— Шуруй, шуруй.

Пастухи ели молча, без спешки, дед не любил ускорений в этом деле. Юношество успокоилось. Рядом с многоопытным стариком, хранившим невозмутимость, потеря отары стала казаться парням уже не такой страшной. По грязному поту на коже пастухов хлюпала нахальная босоногая мухота. Обедали в вагончике на колёсах, нехитрое убранство которого берусь описать с большим удовольствием. Дело в том, что раньше он принадлежал нашему крестьянско-фермерскому хозяйству. Мы с товарищами прожили в нём одно счастливое и два тяжёлых лета. Потом продали его «Тарпану» со всем скарбом. Хороший такой вагончик. Утеплённый. Внутри — печка-буржуйка, драный диван, обеденный стол у окна с видом на загоны (всегда с видом на загоны, кому бы ни принадлежал), двухъярусная кровать с армейскими одеялами. На стене — политическая карта мира, грамотно загаженная мухами-славянофилами: в США чёрные точки — где попало, в России — исключительно в местах нахождения городов и деревень — как существующих, так и будущих. Не забыла мухота обозначить на территории РФ и места залегания полезных ископаемых — как разведанных, так и нет. Словом, ни одной праздной точки.

Плотно отобедав, стали пить чай, пошвыркивая: пацаны — с молоком из-под Марлоски, дед — без забелки.

— Ты-то куда смотрел? — обратился старик к Вовке.

Парень опешил. Дед впервые отвёл ему главную роль в пастьбе. Вовка был польщён. Санька, почуяв потерю позиций, набычился.

— У нас это — такой день выдался, такой день, — пролепетал Вовка, задыхаясь от счастья, на миг забыв, что старшим он стал в проблемное время. — Городские эти, роды, скот отовсюду лез.

— Не мямли, — вернул дед на землю.

— Так-то я там тоже был, — напомнил о себе Санька.

— Не с тобой разговор, — отбрил старик.

— Отрубился я, дед, уснул, как убитый, — твёрдо произнёс Вовка.

— Не только ты! — опять влез Санька.

— Только я.

— А я, по-твоему, что делал?

— Ты бдил.

— Если я бдил, как тогда отара упорола?!

Выходила нестыковка. Внимательно наблюдавший за разговором дед, посмеиваясь про себя, одобрял поведение младших товарищей. Потеря овец его не особо тревожила. На его длинном пастушьем веку пропаж и находок скота было почти поровну. Если бы не лихие люди, вода да волки, то дебет с кредитом сошлись бы полностью.

— Докладать наверх будем? — открыл дед совет в Филях.

— По-хорошему надо бы, — начал Санька. — Нас, конечно, вздёрнут, но сначала людей подкинут. Надо скопом на степь наваливаться, цепью прочёсывать. — Пастух сплюнул. — Блин, жаль не перекрытые! Хоть за водярой заряжайся!

— Вот чё к чему? — сказал Вовка.

— К тому, что люди не поймут, — объяснил Санька. — Как можно по трезвяни тыщу овец прозевать? А так бы сказали — залили шары и приспали отару, как пьяная Зинка своего ребёнка. Под градусом всё можно, общий это грех, родной. А другие отмазки не проканают. Начальство меньше распекать будет, без базара, но люди… люди — нет, не поймут. Синька — первый адвокат на деревне. Ей хоть вор, хоть убийца, хоть насильник, хоть кто — она всех подчистую отмажет. Никто потом камня не бросит. Для виду, конечно, покастерят, но в душе простят, посочувствуют даже.

У Вовки по спине пробежал холодок, взъерошивший волосы.

— Ты, случаем, не того, крыша не потекла? — осведомился он. — Синька — это отягчающее. По закону даже!

— А по сердцу, Вов? — тихо спросил Санька.

— Вот это да-а, — покачал головой городской, брови его поползли вверх. — Ты ведь шутишь? — Он посмотрел по сторонам в поисках свидетелей неслыханного. — Это ведь такой КВН из-под печки, — да?

— Куда там, — горько усмехнулся Санька и как-то разом спёкся, голос его упал. — Чабан без поголовья. Всадник без коня. Какие, нафиг, КВНы?! Только бухло теперь и спасёт. Вот на дух не хочу, а силком залью — один для меня выход! У нас, у хакасов, иммунитета на водяру нет, дураками в пьянке делаемся прямо по науке. Скажут, зашибись, что ещё не зарезал кого. Короче, сразу говорю — трезвым на людях не появлюсь.

— А я?! — воскликнул Вовка. — Мне что делать?! Обкуриться?! Упороться?! Дед, почему молчишь?! Что он мелет такое?!

— От стыдобы буровит, голый он, — молвил старик.

— Сань, ты вообще откуда? — обратился к другу Вовка.

— А ты, Вов? — задал встречный вопрос Санька.

Помолчали, наполнив перерыв табачным дымом, не стесняясь деда.

— Решайте всё сами, — взял старик самоотвод после перекура. — Стар я на дальние переходы, обузой буду. Да ведь и КРС остался, за ним приглядеть надоть. А отару найдёте, такой мой сказ. Можете несколько голов на выходе не досчитаться, а отара отыщется — не канет. Овцы держатся кучно, сами в курсях. Попробуй в поле одну отбить — время даром изведёте. Ну, лихой человек отщипнёт от цельного, болота дань возьмут, ещё какая напасть, а цельное никуда не денется. Людей в полях поспрошайте, на то и язык во рту. Кто-нить обязательно видел, подскажут. Края у нас на глазастых людей знатные. А ежели чего — скотину свою продам, домишко, покроем недостачу. Не жил богато — неча начинать. За это не терзайтесь. Может, ещё и обойдётся всё. Не маленькие вы уже. Да и не зима вьюжная — июль в зените. Я семнадцати годков уже десять годков как отпахал, сызмальства со скотом. Война…

Собирались в дорогу. Парни набивали вещмешки провизией, тёплой одеждой и держали совет. Постановили на подмогу никого не звать — покосы в разгаре. У людей в страду каждый солнечный день на счету, отрывать их от работы нельзя. Да и времени много уйдёт на сборы. Сотовые сели (Вовкин так вообще барахлил после озёрного нырка), зарядить их можно было только на летней дойке, а это четыре километра по пересечённой. А потом пока дозвонишься до соседей (что не факт вообще), пока растолкуешь им ситуацию, пока дождёшься расшвырянную по всей степи пешую и конную помощь — часы и часы утекут.

Пока пацаны собирались, дед шаманил над картами озёр. Был он заядлый рыбак, на дух не переносивший лов на сети и по-своему приучавший мужиков к удочке. Собираясь на смену, старик обязательно наведывался в совхозную контору и просил распечатать ему подробные карты окрестных озер в десятках экземпляров. Далее затаривался пятком мешков отрубей, мешком зерна и ехал на работу. В свободное время рядом с вагончиком готовил приманку. Для этого брал мучные отруби, замешивал их с заранее распаренными зернами, катал из этой массы шары и при случае разбрасывал подкормку на озёрах под нужное словцо. Затем на картах обозначал православными крестиками места силы. Рыбаков через вагончик проезжало порядочно, им и раздавал «рыбные» листы. Условия у старика было одно: никаких сетей. Мужики из корневых слово держали, так как ехали не за карасём да карпом, а отвести душу. А браконьеров дед вычислял сразу по чересчур бесцеремонной или, наоборот, хитро-мудро-интеллигентной манере себя подавать. Иной раз не ленился и с инспекцией на озёра выехать. Увидев бесчинство (что редко случалось), не корил, лишь бросал «Эх, вы-ы-ы» и оставлял шабашников наедине с совестью.

Перед уходом дед не стал запирать вагончик — лишь на проволоку дверь привязал, чтобы от ветра не хлопала. На столе рядом с аккуратными кипами карт с рыбными могилками была оставлена записка:

Мужики!

Берите карты (кому какую надоть) и рыбальте с Богом. Жор у рыбёхи нынче так себе, аппетита у неё нуль с минусом, берёт она в основном на тесто, проверено. Сетёхами не балуйте, динамитом не промышляйте — грех. Если кто забыл соль иль спички — ищи в ящике под кроватью. Подбросите нам с пацанвой крупы ли, вермишели или какой другой твёрдый припас — мы не гордые, будем рады. Разжился бы и табачком. Так-то ничаво, да мои разбойники покуривать зачали, таскают втихаря «Примы» мои. Не знаю уже куда прятать — Санька везде найдёт, нюх у подлеца отцовский. А картошки и лука нам — спасибо — не надо, урожай в прошлом годе добрый, грех жаловаться. Вернёмся ли сегодня с ребятами, нет ли — не ведаю, небольшие загвоздки. Оставайтесь с ночёвкой, кому приспичит. Дрова под вагончиком.

Дед Архип

Прощались…

— О плохом не думайте, а то беду накличете, — напутствовал старик. — Пока она ведь что, отара-то? Пасётся она. Сытая, привитая, постриженная, в креолине купаная. Вольготно ей сейчас. Куды хочет — туды бредёт, травку подходящую выбирает. Без человека ей даже сподручней: никто не тревожит, не заворачивает, направление не задаёт. Это она ведь только для нас потерялась, в трёх наших головах, а для самой себя — нет. Хорошо ей на вольном промысле. Самоуправство у неё там образовалось: ведуньи полковниками стали, матки — сбоку, ягнятки — по центру… Ну, с Богом!

— Бога нет, — брякнул Санька. — Фигня всё это. Его придумали для олигархов, чтоб простой народ в кулаке держать, чтоб не рыпались и своё место знали.

Где это Санька вычитал, выслушал или высмотрел — покрыто мраком. Не беда. Должна же быть хоть какая-то тайна в легенде, а то всё как в степи — на ладони. Дед словил в траве кузнечика и предложил атеисту:

— Ну-ка состругай мне такого же. С такими же ногами-циркулями да кишками в нитку. И чтоб сердечко с точку. И стрекотал чтоб мне в траве, жопкой двигал, скакал козлёнком, а не Тимошкой валялся. Состругаешь — Бога нет, ты над всем хозяин.

— Ага, пусть сострогает, — поддакнул Вовка и сразу получил от деда подзатыльник.

— Не подсирай, негоже, — сказал старик, перекрестил ребят и, сгорбившись, подался к коровам.

…Отправились в путь и парни…

Читатель, ты когда-нибудь шагал налегке? Ну, когда нет у тебя в подчинении ни овец, ни КРС, ни свинства, и ты сам по себе? Сладостное, доложу тебе, ощущение. Год в степи поживи — как болид залетаешь, ручаюсь. И главно — без устали. Может, и навалилась бы усталость, но Бог для такого случая специально ночь придумал. В степи, например, она часто густая, поневоле приходится ложиться на боковую. Словом, кромешная мгла быстрее настанет, чем ноги у тебя сдадут.

А если в городе тебя, читатель, тьма настигнет — не беда. Рассчитывай на то, что свет вырубят. У нас в Абакане с этим прямо беда — редко без электричества сидим. И все фонари на улицах, как назло, горят и только кое-где подмигивают. Хоть бы уж в бурю при свечах предков вечер скоротать, так нет же — махом порванные ЛЭП заштопывают. Дал же Бог мэра. У всех мэры как мэры, а у нас — не приведи Господь. А всё потому, что понаехал он к нам из Томска и давай волчьей масти город в ренессансные цвета размалёвывать, Рафаэль нашёлся. А чё — не своё же. До того докатились, что на кухнях посудачить не о чем, темы перевелись, только благодаря управляющим компаниям и не онемели.

Но это ещё Бог с ним. Томский варяг детство моё похерил, а такое не прощается. На болоте в четвёртом микрорайоне, — где раньше устраивались сечи между потешными полками окрестной пацанвы, — выстроил градоначальник Преображенский кафедральный собор и разбил парк с фонтанами, скульптурами, клумбами да лужайками. Там, где прежде ковались бойцы для Чечни и Колымы, раздавались крики и стоны — теперь резвятся ребятишки, звучит заливистый смех. Кем-то станут новейшие эти дети? Поэтами? Художниками? Врачами? Учителями? Священниками? Не иначе… Бывало, гуляем с Малыгой по дорожкам Преображенского, и я скажу: «А помнишь, брат?» Ничего не ответит на это Малыга, только вздохнёт да волосы своему вихрастому потомку взъерошит.

До переезда в степь хотел я купить машину, а теперь ни к чему мне она. Пешком в городе передвигаюсь быстрее автобусов и троллейбусов. Закалка, читатель. Разве что, автомобилям несколько минут проигрываю. Вижу, как ты подумал, что общественный транспорт по катетам ездит, на светофорах время теряет, в пробках, на остановках, пока бабушки на подножках корячатся, а автор наверняка использует гипотенузы и нигде не стопорится. Врать не буду — так и есть. А тебе что мешает сэкономить воздух для города и четырнадцать рублей на карманные расходы?

Но это я всё для красного словца, читатель. Чтоб ты меня умом, честью и совестью эпохи считал и всё такое. Улыбнись. У меня ведь просто денег на тачку нет, всё в кабаках спускаю, когда из степи вырываюсь.

В абаканских барах очень любят твоего нескромного слугу девушки и хозяева заведений. За деньги. Зовут его там не пастухом, а на американский манер — ковбоем. Это — бесплатно.

У барных стоек я вдохновенно лгу про романтику прерий и баснословные прибыли от продаж скота. Так поднимаю престиж животноводства. Мозгами меня Бог не обделил, имею за плечами экономическую вышку, — словом, верят мне. Согласись, читатель, легко подпасть под обаяние одетого по последнему писку, сорящего деньгами специалиста по пиар-технологиям.

Масса добрых молодцев и красных девиц повелись на мои басни, оставили город и врюхались в сельское хозяйство. Не сладко им потом пришлось, многих земля отторгла, но были среди городских первопроходцев и такие, которые пустили дубовые корни на застолблённых гектарах и составили славу подростковой, но жадной до успехов дотационной республики. Короче, я по-своему финансирую аграрный сектор и, между прочим, теряю на этом здоровье. Поди, никто не осудит мои методы. А осудит кто — я не в обиде. Пашни пустуют, пастбища. Им пионеры нужны. Никто не умрёт, если попробует стать крестьянином, скорее — подтянет здоровье. А главное — скучно мне в сельской местности. Я человек общительный, а степь в плане людей разрежена. Бывает, сутками молчком, или лошадиный язык разучиваешь. Подтягивайся, короче, кто может…

Налегке молниеносно перемещались парни, внимательно смотря по сторонам: Санька — на запад, Вовка — на восток. Остановились на границе Алтайского и Бейского районов, на родовом кургане Санькиных пращуров — Арши. Открывшийся впереди пейзаж был всё тот же. Тот да не тот. Трава в незнакомых местах показалась ребятам не густой, а реденькой; суслики — не весёлыми торчками, а вражьими разведчиками; небо — не крышей, а ситом (с востока подволакивало).

Несмотря на переход границы, парни чувствовали душевный подъём — словно в набег шли. Органы чувств обострились, мозги заработали быстрей и качественней. Пастухи отнюдь не чувствовали себя мурашами на просторах. Повторюсь — в степи живёт не так много людей, каждый кочевник на подкорке ощущает себя полновластным хозяином обширных зелёных владений, а не серо-бетонных квадратных метров, как горожанин. Отсюда и гулливерство степняка. Он наравне с весенним разливом рек, летними палами, зимними буранами. Вон хоть у Михи Иптышева спросите, он подтвердит. Кто такой? А приезжайте и познакомитесь. Этого мужика и через сто лет застанете. Пять раз разбойника хоронили, в 2009-ом сам к нему с венком приходил, долго жить будет. Светлая душа. Как соскучится по всем — пускает слух о своей кончине, другим-то способом народ ведь не соберёшь. Зато после чудесного воскресения такой сабантуй, что свадьбы бледнеют, Тун Пайрамы детскими утренниками смотрятся.

И тут случилось такое, что подвергают сомнению критики легенд. И даже не из самых яростных. Поначалу не хотелось и мне вставлять в книгу начикнувшийся по хронологии эпизод. Но позавчера на одной из степных троп съехались мы с Володиным отцом грудь коня в грудь коня и после дежурных вопросов: «Как поголовье?», «Как сами?», «Устоит ли погодка?» — я спросил: «Было такое-то или брешут люди про ваших?».

— Всё книжки свои пишешь, — хмыкает Василий Иванович.

— Прозвучало, как хернёй маешься, — говорю.

— Потому что пустое это, Лёха, — снисходительно сочувствует он мне. — В песок воду льёшь, никто ведь не читает.

— Есть и другие, — отвечаю ему.

— Три калеки?

— Девять здоровых.

— Кропал бы лучше научные статейки о животноводстве, — советует. — А за беллетристику и гонорары-то, наверно, не платят. Ненужное чтиво.

— А ведь я диалог с Вами вставлю, — бросаю холодно.

— Пугаешь? — усмехается Василий Иванович.

— Есть такое.

— Что ж я неправду разве сказал?

— Истинную.

— А какого тогда пугаешь?

— А такого: у Вас своя правда, у меня — своя.

— И какая твоя? — спрашивает.

— А простая, — отвечаю. — Такого-то числа, такого-то месяца, такого-то года Василий Иванович говорил о книгах так-то и так-то. Ничего лишнего не прибавлю. Да и личного.

— А смысл?

— А смысл — через десять лет ваша правда может провонять.

— Полагаешь, через десять лет вдруг зачитают с перепуга?

— А кто думал десять лет назад, что город степь подомнёт? — подмигиваю.

— Хитё-ё-ёр, — хвалит.

— Второе место после Вас держу, — не остаюсь в долгу.

— Наверно, и про то напишешь, как русаков тут не любят, — испытывает, щурясь. — Правда же? Да чистая! Как ты под дулом стоял за семнадцать га на заливных — правда. Как хари чистил за пьянку. Как сам под забором валялся. Как лишал зарплаты за потерю телёнка. Как затрахал всех проверками, замордовал сверхурочной, когда батя тебя управляющим поставил.

— А Вы, Василий Ваныч, разве не грешили таким?

— И я.

— А Стрельченко?

— И он.

— А братья Гаршины?

— Не меньше остальных, — не спорит. — Выхода у нас, сам знаешь, не было. Что раньше десятилетками строилось — мы в пять лет подымали, город прибыли ждать не привык. Теперь темпы эти отрыгиваются.

— Простят нас мужики, Василий Иванович, — успокаиваю. — Незлобивый они народ, по-хорошему наивный, чистый в сердцевине. Пройдёт время — всё быльём порастёт.

— А кто деревенским виноват, что они сами за землю не взялись? А, Лёха? Ну кто им не давал?! Кто?! Да и разве мы сами не пахали вровень с рабочими?! Не вровень — больше!

— Вот уже и оправдание себе ищите, Василий Ваныч… Да и я этим страдаю. Без оправданья давно бы пулю в лоб пустил. Как сейчас помню. Второй год степи. Конец ноября. Сумерки. Увязший в болоте гаршинский бычок. Дождь со снегом. И Гаршин-средний полосует пастуха Саяна Токоякова бичом. Куда попало. Без разбора. А Саян стоит навытяжку, не уклоняется, вздрагивает только. Не телом — одним лицом. Вздрагивает и: «Виноват, виноват, виноват». И я не мешаю расправе. Я в тот момент считаю, что Саян и правда должен был гнать КРС через конюховку, а не срезать путь домой. Я не хочу видеть, что тряпки на Саяне не по сезону, что хоть грязевые ванны на нём принимай — полстепи налипло. Он по-честному допас скот, но на концовку его не хватило, и он решается через болота — измёрз за день человек. И я ненавижу — презираю его за то, что он не железный, что смиренно сносит побои, что мы торчим в этой треклятой болотине, и это придаёт мне силы. Как-то же надо было вынести это всё. Первое время вывозил на злости, мощная штука… Не отмыться нам за годы прорыва, Василий Иванович, не отмыться. У нормальных людей ягнята, телята, жеребята рождались, а у нас — пять, пятнадцать, двадцать косарей потенциальных…

— Не пиши про это всё, не надо, Лёх, — просит. — Подставимся ведь.

— Бог не выдаст — свинья не съест, — не обещаю. — Ладно, забыли. Лучше давайте к Вашим пацанам вернёмся. Встречали они лосей или враньё это?

— Да лучше б враньё.

— Чё так?

— Один спорный случай на всю историю тень роняет.

— Типа, остальные моменты — капец, какие реальные, — говорю. — Если б не видео, вообще бы засыпались… Слава о наших пацанах по всему миру прокатилась. Через интернет. Много и устных свидетельств. Уже паломничеством напахнуло. По слухам, заезжали тут к нам туристы. Боюсь, как бы до срока степной Меккой не стать. Два пацана больше Минздрава, Минкульта, Минрегиона сделали. Затравить-то гостей затравили, а что кроме той же травы предъявим? Чем французов с нижегородцами ублажать? Сеном? Султрыгой? И в средней полосе всего этого навалом…

…Или не заморачиваться, — а?.. Вот это стелы на курганах. Скифская культура. Можно даже потрогать — чё камню сделается? А вот вам, пожалуйста, кони пасутся. Всё, как при Чингисхане. А вот это — заклание овец. Всё, как в библейских притчах. А так свиньи себя ведут. Как сейчас, всё. Вот это заброшенная кошара, её азера в 70-ых строили, от них наш директор совхоза Резалиев родился. А вот это — наше единственное дерево-тополь, пастуший ориентир. Всё, что до него — степь нижняя, а после него — вышняя. Мы его так ценим, что даже поливаем. Из собственного нутра. Это, что ли, предъявлять интуристу?..

В абаканском зоопарке уборщик забыл закрыть клетку, и два лося — самец и самка — поздней ночью сбежали. Потянув носами загазованный вольный воздух, они переглянулись, потёрлись друг о друга и задали такого стрекоча через Советскую улицу, что только их и видели. Полтора таксиста. Один не в полный счёт, так как, приняв всё за галлюцинацию, припарковался у обочины и со словами «всех денег не заработаешь» лёг спать.

Другой позвонил в полицию, там ему сразу поверили и попросили подождать. После чего до утра мурыжили на предмет алкогольного опьянения. Между тем дорвавшиеся до свободы лоси бежали без остановки восемнадцать километров вдоль трассы, разминая застоявшиеся в вольере члены, припарковывая на стоянку фуры сонных дальнобойщиков, чем — не исключаем — спасли несколько мужских жизней и коробки с маракуйей для многообеспеченных семей. За селом Белый Яр лоси остановились и спарились. Зачав сохатого, ушли в степь…

— Ух, ты! — воскликнул Вовка. — Лоси! Глянь — реальные лоси! Ста метров нет!

Санька был удивлён не меньше напарника, но виду не подал и, махнув рукой, выдал:

— Да у нас их как земли.

— Не ври — не живут лоси в степи!

— А это кто, по-твоему? — указал Санька на любовную парочку.

— Мираж, наверно.

— Щипануть? — предложил Санька и ну врать: «Это ещё чё, я года два назад снежного барса видал. С Саян, видать, спустился попастись. В горах в тот год навалило снега, марал оголодал и вниз ушёл, барс — следом».

— Бздишь. До Саян, наверно, тридцать километров будет. Как же он досюда дошёл?

— Лапами, как… Когда барс вниз спустился — марал опять в горы поднялся. Их, маралов, не поймёшь, метаются вверх-вниз с голодухи, глупая дичь. Помыкался барс и ушёл в степь по овец. Овцу чё не поймать-то? Пять сек делов. Погулял он тут, скажу, нехило. — Отдавшись на волю узорной лжи, Санька уже не мог остановиться и, припомнив герб Хакасии с барсом на входе в школу, внёс коррективы в символ республики. — Помню — жирный такой кошак. В пятнах весь, как ветрянкой больной. Тот же леопард почти что, только белый. Шкура, правда, грязноватая, в плешинах вся. Линял, может — к весне дело шло. А может, чесотка, «Ивермек» бы ему внутримышечно. Вот ещё примета — уха правого нет. Видать, мать оборвала в детстве за страсть к бродяжеству. Но это не утверждаю. Мож, до последнего с маралом бодался, тот его и порепал.

— Гонишь ты всё, — сказал Вовка. — Ещё скажи, что жирафов видел.

— И видал, — Рожа у Саньки — сама невинность. — По телеку. Идимешев в Аршаново тарелку поставил, словили «Нэшэнэл география», там про жирафов базарили. Главно — печка у Идимишева дымит, крыша худая, зато пластиковые окна и тарелка… Чудной народ у нас.

— Слышь, чё, — продолжал пытать Вовка. — Барсов так-то всего два десятка на всю страну. Вероятность встречи с ними ничтожна. Все учтены. Под номерами.

— Врать не буду — тавра не приметил, — не сдавался Санька.

— Да я не про клеймо на шерсти, дубина. Это тебе не коровы. У барсов спутниковые ошейники. Они животные настолько редкие, что у одного даже имя есть. Монгол. Путин его лично опекает.

— Не убедил, — произнёс Санька. — Подумаешь, имя. Мы коровам тоже кликухи даём. Марлоска, к примеру, Апрелька там, Пеструшка. А насчёт опеки — зря. Путину чё — опекать больше некого? Сам говоришь, два десятка барсов осталось. Отцы с детьми случаются. Так и так выродятся. Помню, мой ногу подволакивал, уже вырождается по тихой. Баранов и то через три года меняем, а тут — барс.

В это время лоси стояли на месте и с любопытством посматривали на людей, поочерёдно втыкая голову в траву. Парни осторожно направились к ним.

— И не шугаются, главно, — прокомментировал Санька. — Слышь, возможно, дед и прав насчёт Бога-то. Глянь, у самца дерево из головы растёт. С ветками, как положено. Ещё бы листья с яблоками и всё — Бог есть.

— Фома ты, — улыбнулся Вовка.

— Кто такой?

— Да так — апостол один. Пока, говорит, Христа не потрогаю — не поверю, что Он воскрес.

Санька нарвал травы, по его мнению, на вполне лосиный вкус и, попросив Вовку остаться сзади, направился к животным. Те не убегали. Через минуту сохатые уже ели из рук человека.

— Дура ты, животина тупорылая, — ласково поругивал Санька самца. — Чё ж такой доверчивый? А ну освежую тебя. Два движенья — и каюк. Вован, подь сюды! — подозвал Санька друга. — Ручные совсем!

Санька передал охапку травы подошедшему напарнику и достал из вещмешка нож.

— Ты что задумал? — спросил Вовка.

— Лосятинки захотелось.

— Сань, они же нам доверились…

— Разве лось вроде барса по редкости?

— Нет, но не в этом дело.

— Ну, раз частый зверь — можно забивать, — потёр Санька руки. — Мясо на костре сварганим. Жаль, котелка чогл[3], махан бы замутили. Махан, конечно, только из коня здраво выходит, но и лось прокатит.

— Тронешь его — убью, — пригрозил Вовка.

— В какой раз за день? — криво усмехнулся Санька, подошёл к морде лося и острием ножа уколол животное в нос.

Сохатый шарахнулся от людей и, лягнув воздух задними копытами, дал дёру. Вслед за ним ударилась в бега и его подруга. Вовка поставил Саньке подсечку и навалился сверху. Руки городского взяли в сталинградский котёл аистовую шею деревенского и стали сжимать кольцо. Санька не сопротивлялся, лежал полешком и улыбался.

— Чему ты лыбишься, ну чему ты лыбишься?! — взревел Вовка.

— Радуюсь, — прохрипел Санька.

— Чему, ну чему ты, гад, радуешься?! — кричал Вовка.

— Лосей… спас-ли, — закатив глаза, еле прошептал Санька.

Вовка ослабил хватку и процедил:

— От кого ещё?

Санька долго откашливался и потирал шею.

— От людей всяких, — внёс он ясность, когда смог говорить. — Не все им навильник сена предложат, могут и вилы в бок… А я лосю на носу зарубил, что такое человек, — всосал?.. Если кто спросит про эту парочку, скажешь: «Видели, как тебя» и укажешь в другую сторону… А теперь слазь с меня.

— Сразу не мог сказать, живодёр чёртов? — встав с друга, попенял Вовка.

— Лень было.

— А если б я лося прогнал, чтоб ты его не того? — спросил Вовка.

— Я ж видел, как ты им залюбовался, не хотел расставаться, — ответил Санька и улыбнулся вослед улепётывавшим в сторону Саян животным.

Долго ли, коротко шли пастухи, а пейзаж не менялся. Всё те же холмы и курганы. Трава, правда, улучшилась, звала парикмахера. Траектория передвижения парней менялась от направления ветерка — шли строго на него. Вдали замаячил питон степного шляха.

— Зырь! — вскинул Санька указательный палец. — Тачки. Раз, два, — четыре штуки! Колонной идут.

— И впрямь, — оторвав взгляд от ползавшей по руке божьей коровки, сказал Вовка. — И чё они тут посеяли, интересно?

— Давай проследим, — предложил Санька. — Только без палева, мало ли.

Скороходы ещё протрусили какое-то расстояние и трансформировались в пластунов. Залегли в высокой траве у дороги. Четыре чёрных джипа с бородавками мигалок протряслись мимо парней и остановились поодаль. Из машин вышли одетые в строгие костюмы мужчины и женщины. Пастухи невольно покосились на свои продранные джинсы и уханьканные, выцветшие рубашки. Подивились парни и автомобильным номерам, набрав которые можно было вызвать скорую, полицию, пожарных, службу газа. Ребята подползли к джипам на расстояние броска гранаты из лежачего положения и спрятались за холмом.

Читатель, а ведь я знаком почти со всеми белыми воротничками, опроставшими автомобили. Одно время имел пятиметровый доступ к их телам, а были месяцы, когда и до трёх метров доходило. По уму надо бы набросать портреты этих людей, написать про их морально-волевые, цвет глаз, прошлое, поступки, но я не стану. И пускай проиграет от этого повесть, пускай мне придётся перейти из ярого наступления в глухую оборону, сдать какую-нибудь Москву какому-нибудь Наполеону и что там ещё, а ничего про них не скажу. Или самым минимум отделаюсь, потому что в малышовой хакасской легенде эти люди — герои проходные, кометные, одиннадцатого плана, словом, герои — где-то за клещом идут, и даже не энцефалитным, который в момент описываемых событий как раз зарывался в затылок Володи. Обмолвлюсь только, что в будущем с каждым из этих, в целом, хороших мужчин и женщин я готов иметь дело. Но только по отдельности. В куче же — никогда… не говори никогда…

— Офигеть, — прошептал Вовка. — Губер собственной персоной.

— Иди ты, — присвистнул Санька и зашнырял глазами. — Кто из них?

— Вон тот — в синем галстуке.

— Который на братка смахивает?

— Да не, браток — это его зам Ликургов. А губер — справа.

— Чё-то дэцельный, — разочаровался Санька. — На бригадира тянет — не больше. Край — главный агроном.

— Зато вес какой, — прыснул Вовка. — И политический, и вообще.

— Вов, а чё они тачки не глушат? — спросил Санька. — Сколь бенза в трубу вылетает.

— Наверно, так по инструкции положено, — предположил Вовка.

— Бабки распылять?

— Тачки не глушить, — разжевал городской. — Губер всё-таки. А может, кондёры чтоб работали. Это тебе не Т-150 — «круизёры». Сел в машину Викентич — ему прохладно.

— Вот бы в ихней тачиле жарень переждать, — размечтался Санька.

— На десять метров не подпустят, — произнёс Вовка.

— Уже, — подмигнул деревенский.

Главный по республике давал интервью на камеру собственного крепостного телеканала. Ветер доносил до пастухов обрывки фраз. Как белые горлицы, выпархивали из губернаторских уст и поднимались ввысь «макроэкономические показатели», «валовые внутренние продукты» «профициты бюджета», «Алтайско-Бейские агломерации», «инвестиционные климаты», «инновационные технологии», «налоговые поступления» и «сырьевые гиганты».

— Переведи, — приказал Санька-Марат-Казей.

— О разработке месторождений базар, — доложил Вовка-Валя-Котик.

— Значит, землю доить собираются, — перевернувшись на спину, произнёс Марат. — Рвануть бы всю их гопку.

— Они ж вроде свои, — сказал Валька.

— А хрен ли тогда шкеримся?

И тут случилось то, о чём до сих пор судачат в Сером доме. Санька поднялся в рост и вышел из-за холма. Увидев его, губернаторские охранники срочно засунули лапищи в пиджаки. Не за платочками полезли, смекнул пастух, и поднял руки вверх. Страха Санька не испытывал, но волнение присутствовало. Что-то у него от учащённого сердцебиения, видно, замкнуло или, наоборот, разомкнуло, но только заговорил он с главой региона на хакасском языке, чем вогнал в ступор напарника.

— Во даёт, — подумал затаившийся за холмом Вовка. — А говорил, всё понимаю, только сказать не могу.

К сожалению, не знаю язык титульной нации, поэтому в повести почти его не использовал. А ведь в книге Санька пересыпал русскую речь хакасскими словами. Бывало это не так часто, но всё же случалось. Любопытствующим могу даже указать места, где Санька впрыскивал гомеопатические дозы хакасского, которые заменялись мной русскими аналогами. Вымарыванием правды всё это не считаю, ведь язык малого народа действительно вымирает, несмотря на судорожные попытки его реанимировать.

Да и пусть вымирает! Пусть! Бог с ним! Идёт естественный отбор. Пока более-менее держал себя в узде, было у меня девять читателей. А теперь вижу — аж одиннадцать. Приплюсовались два хакаса и открыли на меня охоту. Этих не боюсь, максимум — тёмная, а там, как повезёт. А вот и двенадцатый. Этого — страшусь, под стрелой стою! Платиновый земляк. Нисколь не обидно, что плюнул он в меня, вышел вон из повести, швырнул её в топку и сделал делом своей жизни сохранение родного языка и культуры. Надеюсь, крепко занозил его. Верю, придёт время, и докажет он, что теория Дарвина применима только к таким животным, как я. Желаю всего этого из чистейшего эгоизма. Обнищаю ведь, если не будет на русскую культуру хакасского напластования. И пусть нахлёст этот лишь фоном у меня идёт, но подчас важнее он центральных звеньев картины. Да, ни бельмеса по-хакасски, и всё же когда слышу этот язык в захолустье — такие белоснежные образы голову заметают, такой силой наливаюсь, что чувствую — или смету все преграды нахрапистым русско-ордынским стилем, или привяжут меня к четырём кобылицам и растиражируют во все стороны.

Преподаватель республиканского госунивера, молодой КМСник по филологии Аурика Гусейнова справедливо упрекала меня в том, что в повести почти нет национального колорита. Писала, что если бы она была Леснянским (а оно тебе надо, Аечка?), то переделала бы не только Санькину речь. Моего героя, который по паспорту самый что ни на есть Александр, окрестила бы Саяном. На хакасский манер. Как вам, — а? В общем, обдумав всё, я не последовал совету девушки. Кроме того, писала она, «твои герои таковы, каковы могли бы быть жители любого другого региона России». Безусловно, она указывала на отрицательный момент, на то же отсутствие национального колорита, но я услышал то, что хотел услышать. А хотел я услышать, что Санька и Вовка — герои РФ, а не только РХ. Тесновато мне в любимой республике, дальними плаваниями, вылазками в космос сны тюнингованы…

Лилась из Саньки хакасская речь. Была она пламенна, сумбурна, с сурдопереводом — руками размахивал, как матрос-сигнальщик. Всё, что надо и не надо, сгребал парень в кучу, не умолкал ни на миг. На его лице то и дело менялись два выражения: то улыбался Санька, то, можно сказать, куксился. Всё, как у младенца — невинно и, казалось, невпопад. И смотрели на пастуха соответственно — с непониманием и умилением.

В губернаторской свите была молодая хакаска — выпускница МГУ, уроженка аала Чёрный Катамор, что всего в двух часах на рысях от места описываемых событий. Светлана Канзычакова была против строительства разрезов. Она понимала, о чём говорит земляк, и с замиранием сердца, след в след ступала за его словами.

Когда Санька закончил, глава региона попросил девушку перевести. Она вздрогнула. Различные мысли обуревали её. Тут и желание угодить литературным переводом начальству из карьерных соображений, и боль за землю предков, и возможность без опаски высказать собственное мнение через взявшегося из складок местности пастуха. Только без опаски ли?! Не выдаст, чаем?! Девушка посмотрела Саньке в глаза. Нет, кремень-парень, настоящий батыр, женским чутьём определила она. И обжёг людей перевод с милого на родной…

Талантливо был подставлен Санька. Девушка отшлифовала и дополнила пастуший спич, сделала его строгим и стройным, оснастила кочевой, идущей от седла поэзией. Шокировал парня перевод, но он и бровью не повел. Стоял себе колом и сёк за окружающими, изредка подтверждая слова девушки кивками, мол, всё точно глаголет, знаю русский не хуже вашего. В одном месте, забывшись, Светлана дала петуха — мелькнул в речи Цицерон.

— Жеребец с третьей фермы, — выручил пастух девушку, увидев, как губернаторское окружение стало с недоверием переглядываться.

…Тишина. Слышно дыхание степи. Проняло до ливера министров и замов. Не рты у них — буквы «О». Забыли они на время о своих высоких постах и зарплатах, вспомнили, что русские люди они, что всем в свой час помирать и держать ответ перед Богом. Однако длилась святая оторопь у чиновников недолго, зависела от круга обязанностей.

Уже на второй минуте вышел из-под влияния Санькиной-Светланиной речи министр регионального развития — господин Новак. Врёшь — в лаптях республику не оставлю, подумал он. Дольше всех держался министр природных ресурсов и экологии — господин Венвальсов. Это и понятно. Парадокс сидел в самой его должности: встанешь за экологию — оставь ресурсы в недрах, и наоборот. Видя впечатление, которое произвела его речь (Санька не сомневался, что именно его), парень совсем освоился среди незнакомых людей, волнение улетучилось.

— Что-то не похож ты на пастуха, — сказал глава республики.

— А Вы на губернатора, — парировал Санька.

— Значит, вразрез по разрезам идём, — улыбнулся глава Хакасии.

— Получается, так, — подтвердил Санька.

— В школе, наверно, хорошо учишься?

— Тройбаны в основном.

— И какие, интересно, у вас отличники, если такие троечники?

— Не держим таких, — сказал Санька. — Был один, да в нацгимназию свалил. В племенные хакасы подался. Дыра, говорит, ваше Аршаново, сами быкам хвосты крутите… Но бьём не за это! — неизвестно для чего грозно добавил Санька.

— А ты так не считаешь? — поинтересовался губернатор. — Ну, что дыра?

— Бывает, и считаю, — честно признался Санька. — А вообще сравнивать не с чем. Дальше Абакана не был.

— Учись тогда, и всего добьёшься, — похлопав пастуха по плечу, покровительственно произнёс республиканский глава. — Парень ты неплохой, данные у тебя замечательные. Вон как красиво говорил — заслушались. Запишем твои координаты, поможем, чем сможем.

— А что — это можно, — сказал Санька. — Выучусь — Вами стану. Порулить охота. Я о машине Вашей. Классная.

— То, о чём говоришь, сынок, — в управленческом деле не главное, — с отеческой лаской произнёс глава республики.

Это он зря, безотцовщине-то. Не прошла нежность, обратный эффект возымела. Конечно, не мог знать губернатор, преисполненный благими намерениями, что у пацана неполная семья, что больная задета тема. Ну да не суть. Случилось, что случилось. Как говорят в наших краях — забрало у Саньки упало…

— Бе-бе-бе, — передразнил пастух. — Отец нашёлся! — вскрикнул он и завертелся затравленно. — Нету у меня отца! Нету! И ты мне не отец! Вова, прости! Предал! Всего добьёшься — он мне, я и поплыл! Умеют они — как же! Чё смотрите?! Вы все! Слышите! Вы! — захлёбывался Санька, брызгал слюной.

— Сумасшедший…

— К нему с добром, а он…

— Ненормальный…

— Лечиться надо…

— Невоспитанный…

— Псих, — загомонили губернаторские соратники.

Охранники переглянулись и двинули к Саньке. Тут необходимо упомянуть об одном обстоятельстве. Молодая корреспондентка правительственного телеканала с чабанского выступления так и не соскочила. С восторгом глядя на пылкого юношу, вспомнила журналистка славные годы студенчества, когда клялись они с товарищами по ТГУ говорить народу галимую правду.

В общем, решилась девушка на честный репортаж с ироничной подкладкой и проигнорировала приказ губернаторской пресс-службы прекратить съёмку. Оператор ей попался опытный. Он зафиксировал картинку, не вызвав подозрений. В итоге в телеэфир вышло всё, как надо, а в интернет всё, как есть (во всемирную сеть были выложены исходники).

Вот пишу это всё, а сам психую: «Каким местом ты думала, Оленька? Как могла ты забыть о своей трёхгодовалой малышке? Об ипотеке опять же? Ну ладно — Санька с Вовкой! У них ни забот, ни хлопот — геройствуй себе в удовольствие, спасай Отчизну по мере возможности. Ты-то куда полезла? Снимала бы о цветочках, несчастных стариках, брошенных детках, не лезла бы в пацанское дело. Так нет же — надо было в степь у главреда напроситься, на стратегический сюжет. Сеном ей, видите ли, захотелось подышать. Эка невидаль! Знали бы с ребятами — копну бы к твоему подъезду притаранили». Да что теперь говорить. Короче, с огорчением вынужден констатировать, что герои у меня начинают плодиться. Герои и технички. Ну, хоть не герои и зэчки — и то хорошо…

Два мизинца в рот. Разбойничий посвист. Взгляды губернатора и его соратников — на холм, брови — треуголками, рты — в ямах.

— Тута я, брат! — гаркнул Вовка. — Текай!

Отступали по всем партизанским канонам. Санька драпал со всех ног. Вовка прикрывал товарища, поэтому медленно отходил лицом к неприятелю, огрызался словесным огнём.

— Ещё вернёмся! — разорвалась первая граната, а далее вторая, третья, десятая: «Даёшь угольный референдум!.. Вся власть — сельсоветам!.. Президенту сольёмся!.. Инет натравим!.. Каждый дом — крепость! Чабан — улан! Трактор — танк! Принтер — типография! Мобила — телефон-телеграф! Посмотрим!

Элиты не контратаковали, блюли достоинство. Секьюрити, было, погнались за пастухами, но в это время губернатор метнул единственную гранату. Да как-то косорото — дрогнул у главы голос, лимонка в пяти метрах шлёпнулась. Подорвались охранники, остановились. Посекло осколками и губернаторских сподвижников, и самого.

— А пацанва-то получше нас будет! — отметил глава Хакасии (он всегда только отмечал, заявлял, подчёркивал, знаменовал собой). — Вот бы с кем строить! Они ещё лет десять за идею будут лопатить! А это две пятилетки для республики! Две пятилетки — подвиги да девчонки на уме! Потом обженятся, обрастут всякой всячиной и исчезнут для региона. Но это будет потом. А сейчас!.. А что сейчас?! Ума у них сейчас нет — вот что! Есть романтика, а мозгов — нет! А появятся извилины — уйдёт романтика! Спокон веку так! — И тут региональный глава чертыхнулся на дурацкую природу человека.

Парни скрылись… Утверждаю — это были самые заурядные юнцы, читатель. Не забывай — они мои северо-восточные соседи, знаю их, как облупленных. Опустим ребят немного, лишним не будет. Раньше мы бы прошли мимо них и даже не заметили. А две недели назад инициативная группа представила наших степнячков ажно к ордену «За заслуги перед Хакасией».

Недавно и моему бате такой же навесили. Восемь баранов на районный сабантуй по доброте душевной отвалил — и на тебе награду республиканского значения. Отказываться неудобно — принял на грудь и орден, и по поводу. Теперь имеем не семейную реликвию, но родовую цацку. Как проблемы навалятся — достаём висюльку из серванта и смехом спасаемся. Надеюсь, потомки мои тоже будут с КВНистой искрой, улыбнутся деяниям пращуров и с весёлым настроем продолжат серьёзно жить и строить.

К чему я всё это? Да к тому, что людское разочарование во всём и вся достигло апогея, и уже совсем не требуется становиться чопиком в амбразуре дзота — можно и малой кровью славу добыть. Планка подвига упала, курица перешагнёт и не запнётся. Не перевёл бабулю через дорогу — уже молодец, пусть дома сидит, а не по трассам шляется. Перевёл — сверли дырку под орден. Перевёл и десятку сунул — рассчитывай на койко-место в пантеоне героев под бочком у Суворова и Кожедуба.

Ты там, поди, озлился на меня, читатель. Брось. Я за другим всё это черканул. Вдохновить тебя желаю, распахнуть ворота в новейшую эпоху. Если хочешь податься в народные вожди, стать хоругвью поколения — слушай сюда. Чтобы сравниться с Данко или Бонивуром, уже не нужно вываливать сердце на всеобщее обозрение, как раньше. Благодари за это лихие девяностые, они тебе почву взрыхлили. Сегодня достаточно быть просто честным и порядочным малым, и за тобой потянутся, как миленькие. Позволяется даже не быть чеспормалом, а просто выглядеть. А вот болтать о том, что ты сейчас прочёл, не рекомендую. Посуди сам: если все начнут бабушек через дорогу переводить, то планка доблести взметнётся на исымбаево-бубкины высоты, и придётся тебе налипать на гусеницы танков, рыбачить на самого себя, вытаскивая горняков из забоев. Как тебе перспективка посмертной славы? Правильно — мы с тобой за пожизненную… Покамест…

— Ну и пастух пошёл, совсем не знаю республику, — размышлял губернатор. — К лучшему. А я-то всё думал, как уравновесить силы, чтоб капиталисты по беспределу не сыграли? А контрагири сегодня сами явились. Только вес у них против тонн — граммовый. Ничего — начштабами их усилю, без моих людей много не навоюют… «Белым» поклянусь, что за «чёрное» золото я, за налоги и рабочие места — но эти люмпены! А «красным» намекну, что я «зелёный», радею за крестьянство — но эти буржуи! Главно — шумихи побольше, резонанса. В итоге выкатим олигархии километровый список: от ремонта аршановской школы до строительства ледового дворца в Абакане. Всё с магнатов высосу, с яхт на сушу перейдут.

Губернатор отозвал переводчицу в сторону.

— В 17:00 зайдёте ко мне для серьёзного разговора, — сказал он.

— Вы ведь всё поняли, так? — спросила она.

— А то… Хорош перевод, ничего не скажешь.

— Почему же тогда не прервали?

— А ждал, когда Ваша глупость во всей красе раскроется, — ответил губернатор. — Не люблю недалёких подчинённых. Порывы простительны девочкам со скакалочками, но не государственным жёнам. В Вашем возрасте уже пора понимать, что некоторые детали по угольной добыче пастухи знать не могут. Даже такие не дураки, как наши. Слышали же, как один из них про угольный референдум орал. Знакомо же разбойнику такому и слово «референдум», и где его применить… Вы пошли на поводу у эмоций, поселили сомнения в головах моих людей. А если разрезам быть? Коли так, то вскоре моим подчинённым придётся идти против общественного мнения, на таран идти. Тут гранитом надо быть, а не плюшем. А вот Вы всех взбудоражили.

— Как я поняла, Вы больше не нуждаетесь в моих услугах, — сказала девушка.

— Я и раньше в них не нуждался, среди коренного населения рос, — по-хакасски ответил губернатор.

Светлана вспыхнула.

— Удивлены? — спросил губернатор.

— Да, очень, — ответила девушка. — Только вот акцент.

— Вам не угодишь.

— Придираюсь, простите, — опустила глаза Светлана.

— Мою позицию по разрезам знаете? — задал вопрос губернатор.

— В ней есть неопределённость.

— Не будьте наивной, это меня раздражает.

— И всё же какова Ваша позиция?

— Личная позиция может быть только у пастушков, — резко сказал губернатор. — А у меня её нет и быть не может. За меня наверху давно всё решили. В том числе — по угольным копям. Хочешь, чтобы твой субъект ходил в любимчиках, мечтаешь о доп. финансировании — нравься и потакай центру, лижи зад, кому следует. И я лижу. Лижу получше, к примеру, Архангельской и Орловской областей. Они, видите ли, гордые. Они не лижут! Поэтому они, извините, сосут… Как губернатор я могу лишь попытаться набить достойную цену за право на угольную добычу. И то эта игра на грани фола. Почуют неладное капиталисты — сдадут меня своим покровителям, и тогда хрен республике, а не перинатальный центр. Забудем тогда о новых дорогах, детсадах, школах и ФАПах.

— Так я уволена? — вопрос под гордый и чистый взгляд.

— Размечтались… Будете противостоять мне, но уже официально. Бестолково будете противостоять — уволю. Подбирайте команду. И никому ни слова.

— Карманная оппозиция?

— Простите, но идите уже к чёрту, — ругнулся губернатор, но так чистосердечно и по-свойски, что обидеться могла, разве что, круглая дура.

Мало кто видел, как образуется степной пал… Обычно прожорливый вепрь является зрителям уже во всём своём великолепии. Завидев днём чёрный дым, оранжевое зарево ночью — замирают степняки от страха и восторга. Во время огненных испытаний, когда обступали нас со всех сторон полки красного петуха, часто приходилось мне слышать от серьёзных вполне мужиков, что пожары возникают от грозовых молний, посланных Богом на землю за людские грехи.

И главно, в такие минуты веришь товарищам, нельзя, глядя на фронтовой размах стихии, не верить им, хоть и доподлинно знаешь, что возгорания исходят не от Бога (Он милосерд), а от беспечности Его любимых тварей. Десятки профессиональных огнеборцев и ДНДшников будут сражаться со случайным порождением какого-нибудь слабосильного подростка, но дело не выгорит, а выгорит всё. Дотла.

При разборе полётов на Страшном суде, где предъявят людям грехи вольные и невольные, многих праведников ждут сюрпризы. Не крали, не убивали, любили ближнего, скажут они. Всё так, ответят им, а потом посадят перед экраном, включат проекторы и покажут фильмы об их жизни. И вот ты, праведник из праведников, видишь, как едет по трассе твоя не скоромная, а самая что ни на есть скромная машина, скорость в пределах положенного, ты трезв. Всё нормально, думается тебе. Здесь не должно быть подвоха, уверен ты, ведь даже не помнишь, где едешь, а значит — ну точно всё в порядке. Ведь если бы сбил, например, человека, то помнил бы наверняка. Но вот открывается водительское окошко, из него вылетает окурок, и архангел Гавриил берёт его крупным планом. И вот уже не бычок это, а олимпийский факел, который, упав на обочину, даёт слепящий сполох. А дальше на экране передают новости, и репортёр бесстрастно сообщает о выжженной степи, обугленных аалах, разорённых фермах. Ты прекрасно помнишь эти новости, их обсуждали все вокруг, но ты никак не думал, что информационный повод создан тобой. Но и это ещё не всё. Неожиданно к тебе подходят два негра. Они счастливо улыбаются, по всему видать — ребята из рая. И всё бы ничего, но у негров европейские черты лица, в руках — пожарные каски. И один из них спокойно говорит: «В тот день жарко было нам, скоро будет тебе»… Страшен степной пал…

— Дым! — бросил Вовка и указал направление. — Валом валит!

— Не было печали, — сплюнул Санька.

Пастухи остановились, пригляделись. По левую руку от них, в полутора километрах, поднимался к небу чёрный густой столб, по ширине — как из заводской трубы.

— По ходу копна занялась, — сказал Санька.

— Чё делать будем? — спросил Вовка.

— По-твоему, так тушить, конечно, — пробурчал Санька.

— А по-твоему?

— А по-моему, два чабана на отару забили, — проворчал Санька. — Не знаешь таких? Готовы заниматься, чем угодно, кроме поисков.

— Так ведь покос же горит, — тихо произнёс Вовка.

— Твой? — спросил Санька.

— Нет.

— А хули тогда?

— А если б у нас пожар?! — взбрыкнул Вовка.

— А если б, а если б, — проворчал Санька. — Если б у бабушки был стручок, она была бы дедушкой. Думаешь, там одна копёшка стоит? Без соседок, думаешь? Хера с два! Скоро огненная эстафета начнётся. Пока добежим, вся округа заполыхает. Потушить — не потушим, а время угрохаем… Идём, куда шли. Шалят нервишки — налево не пялься. Вперёд вон смотри — в светлое будущее. А стемнеет — под ноги.

— Это по-свински, — бросил Вовка.

— Э, только лечить меня не надо, — пробубнил Санька. — До фига правильный, что ли?

В это время раздался протяжный звук тракторного гудка.

— Люди там! — крикнул Вовка и со всех ног побежал на пожар.

Санька постоял, помялся и поковылял за товарищем. Пройдя метров двадцать, переключился на полуспортивную ходьбу (это без виляния задом которая). Через сто метров Санька уже был бегун на средние дистанции. Бежал он не быстро и не медленно, а так, чтобы не рухнуть снопом за финишной чертой и пободаться с огнём. Задав себе темп, выровняв дыхалку, стал прибрасывать, с чем ему придётся столкнуться на пожаре. За этими мыслями поравнялся с запыхавшимся Вовкой.

На пути парней выросло озеро Утиное размером с два бассейна. В сомнениях — обогнуть или напролом — Вовка притормозил и растерянно заметался по берегу. Санька форсировал жидкую преграду ходом, как и полагается бегуну, который в душе всегда был двоеборцем. Вдохновившись решительностью товарища, прыгнул в воду и Вовка.

И вот уже пловцы. Ну как пловцы? Вовка-то — спору нет — пловец, наминал вразмашку. А Санька — не пойми что, стилизовался под шавку и так отчаянно загребал руками и ногами под водой, как будто хотел взбить её в масло. Никак не ожидалось такого фортеля от «двоеборца в душе», прям подговнил чертяка. Отметём-ка эту распространённую в наших краях версию переправы и скажем, что деревенский плыл по-морскому. И пусть попробуют опровергнуть! Детскость движений скрывала озёрная гладь. Докажи теперь, что по-собачьи, а не по-морскому!

Что-что — а Санька уж точно не заморачивался, как он выглядит со стороны, оставив это актёрам из американских блокбастеров. Возможно, в своё время так же не очень эффектно, зато эффективно форсировал наш мужик Днепр, Дунай, Одер, Вислу, чтобы на другом берегу с маху вступить в схватку с гитлеровской нежитью.

Первым на берег выполз Вовка. Из его вещмешка стекала вода. Тряся головой вправо-влево, припрыгивая то на одной, то на другой ноге — он слил из ушей воду. В это время Саньке оставалось преодолеть ещё треть озера.

— Резче греби, тормоз! — прокричал Вовка другу, окрылившись от промежуточной победы.

Вода вокруг Саньки взбурлила — видно, газанул с психа.

— Потерпи, Тортилла! — подбадривал-подкалывал Вовка. — Перевернись на панцирь, перекури! Можешь даже карася на медляк пригласить — всё без нас не потушат!

— Без меня беги, дурак, — не имея сил сказать, подумал Санька.

Далее пересекали пастухи минное поле, то и дело подрываясь и матюгаясь. Всему виной — кочки, которые оставил в советскую эру безвестный тракторист. Местность, по которой бежали парни, одно время распахали под овёс. Не сдался целяк в первые два года — буграми вздыбился, а потом совхозное руководство опять порешило вернуть земли под выпасы скота. На захрясших кочках и падали ребята. Не обошлось без лёгких ранений. Уже перед самым концом минного поля Вовка рухнул пластом и выбил палец на правой руке. Схватившись за больное место, закатался по земле.

— А-а-а-а! — скулил он.

— Чё стряслось? — подбежав к напарнику, спросил Санька.

— Ничё!

— Тогда не фиг валяться!

— Да палец! — воскликнул Вовка, видя, что стойкость его не оценена и жалости не дождаться.

— Какой?

Вовка показал факью.

— Вырву же, падла, — позеленел Санька.

— Сам, сам, про-просил, просил по-показать, — от боли, но больше от обиды стал всхлипывать Вовка.

— Давай палец!

— Ага, а ты его, а ты его, — заикался Вовка.

— Посмотрю только, — перебил Санька.

— По-поклянись!

— Бля буду, — сказал Санька и в подтверждение слов колупнул зуб ногтем.

Только Вовка подчинился, как Санька тут же преступил клятву, резко дёрнув за палец. Раздался щелчок. Палец был вправлен. Вовка взвыл и забился в конвульсиях. Однако операция прошла успешно, и боль постепенно стала притупляться…

— А утихает, Сань, — заискивающе улыбнулся Вовка. — Спасибо. Только чуть-чуть тюкает.

— Зарастёт, как на Казбеке, — ободрил Санька. — Только потом надо будет палец обоссать и перевязать. Народное средство.

— А без этого никак? — спросил Вовка.

— Никак, — ответил Санька. — Предупреждаю сразу: копи мочу, а то сам обоссу — член не дрогнет.

Пастухи выбежали на линию огня и затормозили. Полыхало около двадцати копён. С десяток из них огонь уже догладывал. Стоял треск, как будто сотни мальчишек переламывали сучья о колено. Жар от пламени, помноженный на и без того высокую температуру воздуха, был нестерпим. Прячась за дымовую завесу, используя остатки сена и неубранные валки как плацдармы — огонь расползался по степи. Ветерок хоть и не принимал активного участия в пожаре, но для вида второй фронт всё же открыл. Тактильный союзник крепил красно-оранжевых больше морально, но и ему отдадим должное скромное. Он же всё-таки раздувал. В основном — собственную значимость, а не пламя. Словом, действовал в лучших традициях второго фронта и автора повестёнки.

Сквозь дым и гарь наши ковбои увидели, как на противоположном конце покоса, в нескольких метрах от огненной границы, синел трактор Т-150. Он не горел, так как стоял в зелёнке.

— Как в кинчиках, — зачарованно прошептал Вовка.

— Манал я такие кинчики, — процедил Санька и бросился к трактору напрямки.

Парни бежали по горящей земле. Это были натуральные рыцари пожаров. Ну, в том плане, что их облегали доспехи против огня — мокрые джинсы и рубахи. Не удивительно, что пламя шипело от злости там, где пребыстро ступали ноги отважных ландскнехтов. Кое-где в их латах уже зияли боевые дыры — подсыхала одежда на солнце и огне. На покосе воняло не только гарью. Напахнуло и братством народов. Желтокожий Санька и бледнолицый Вовка протянули руку чёрной расе, окрасившись под головёшки. И вот уже кабина трактора. Санька дёрнул за ручку и ахнул. В кабине был труп, обмякшее, навалившееся на руль тело.

— Эй, ты живой? — тряс тракториста Санька. — Живой или угорел?

— Поправишь — воскресну, — не отрывая головы от руля, промямлил покойник.

— Ну-ка дыхни, — схватив тракториста за пшеничный чуб, приказал Санька и поднёс нос к усатому рту.

— Под дых те ща дыхну, — не открывая глаз, промычал труп.

— Ещё и залупается, — усмехнулся Санька и бесцеремонно поволок тракториста к выходу.

Здесь начинается моё любимое место в повести. Думал, ни в жизнь не доскачу. Ведь у кого из степняков не было своего пала? Нет таких, читатель. Вот вроде опашку каждую весну и осень проводим, обжигаем территорию по кругу, а всё бестолку. В общем, были и у меня возгорания. Особенно помнится первое и во всех смыслах — самое яркое. Был я тогда полугородской или недодеревенский. Таким, правда, и остался: кто-то скажет — недоделанным, полукровкой, а правильный ответ — универсальным. На третьем году степи (у нас там своё летоисчисление), пятого ноября, ночью, штурманул огонь нашу ферму. Всей Хызыл-Салдой на тушении пластались, с горем пополам отвели беду.

А заметили пал случайно. Спасибо малой нужде. В начале второго ночи именно она вытолкала на улицу босого Андрея Григорьевича, старшего смены. «Ебит твою мать, в наших границах», — выбранился он, отблагодарил бдительный мочевой опорожнением и поднял тревогу. Слава Богу, все наши были на местах, так как назавтра запланировали мы всем кагалом летний лагерь разбирать, чтобы за зиму его по брёвнышкам не раскатали. Вскоре подтянулись и хызыл-салдинцы. В общем, приняли рукопашный бой всем нашим маленьким миром.

Тушили на подступах к ферме, сколь могли, а как конкретно припекло — все куда-то смылись. Был народ — и в раз почти никого не стало. Помню, как я по глупости тогда так и подумал, что все сбежали. А оказалось, что люди, не дожидаясь команды, устремились туда, куда позвали их сердца — на спасение животины и техники. Что примечательно, у пастухов, к примеру, и мысли не возникло спасать трактора и грузовики. И впрямь, что им до машин, с которыми они ни радости не знали, ни горя не мыкали (пусть, типа, шофера о технике пекутся). Да и пастухи внутри себя размежевались. Конюхи (свои и чужие) не побежали к овцам, хоть открыть им ворота было и ближе. Они рванули к лошадям. Пастухи (хорош делить, все свои) — к КРС. Чабаны (братья и сёстры во Христе) — к МРС. Если взглянуть на панораму ЧС с высоты птичьего полёта, то разделение труда не хуже, чем на японских автомобильных концернах. Так всю скотину и технику из-под огня вывели, подстраховались.

Два товарища со мной всё же остались. Видно, не было у них никаких сердечных привязанностей. Славян Торосов (разнорабочий) и Миха Чебахчинов (уборщик навоза) раскатали шланги, врубили движок, а я стал землю и постройки поливать, на которые нацеливался огонь. Потом и остальной народ подключился. Паники, помню, никакой не было. Спокойное поведение, которое люди подхватили от кого-то одного (дай Бог ему здоровья!), как бы говорило: «Всё под контролем, терпимая духовка, вспомните 97-ой». Пал 97-го вошёл в новейшую историю степи, как ноль на градуснике. Теперь любой пожар с этим зеро сравнивается. Выше ноля — пожар, пожарище, распожарище; ниже — костёр, костерок, угольки.

Реплики в ушах до сих пор стоят. Были они какие-то обыденные, что ли. «Ванёк, подразбери-ка угольник малёха, нехорошо в спину смотрит, — ага?!». — «Ильич, ты засветился, занялся бы правой штаниной!». А огонь метрах в пятидесяти от построек! Ползёт, ползёт! Напряжение внутри — тыщи вольт, а снаружи — «заходи, кум, почаёвничаем». От одного этого пал должен был пасть. И пал, читатель! Между хозпостройками и сеновалом прошмыгнул и утоп в озерце, которое отделяет наше хозяйство от аала Хызыл-Салда.

Пожарные ощущения свои помню. Ты становишься не ты, а какой-то, можно сказать, сверхчеловек. Вдруг приходит к тебе не в теории книжной, а на практике, наяву, что всё нажитое тобой ни полушки не стоит, так как если бы имело крепкую цену в глазах Вселенной, то не могло бы испепелиться так быстро и, словно в насмешку, — феерично. А раз грош цена всему материальному, значит, и цепляться за него не стоит. Не забыть мне, как в угаре я даже подумал: «Да гори оно всё синим пламенем, если даже не враг, а незнакомый проезжий на „шестёрке“, бросив в траву окурок, может в одночасье загубить годы и годы труда, лишений, нервов, сомнений». Сомнения особенно жалко. Мне иногда кажется, что только они и подняли тысячи молодых КФХ по стране. Не раз затевались среди нас с товарищами такие разговоры: «Всё — завязываем, ребята! Давайте только до осени дотянем, пусть скот вес наберёт, а то за бесценок уйдёт». И дотягивали до осени. А потом опять: «Закругляемся, хлопцы! Давайте только до весны перекантуемся, на сносях скотина — удвоится поголовье». И так осень за осенью, весна за весной.

Мысль, что всё суета и тлен, не только не сделала меня пассивным и слабым, а напротив, наделила активностью и мощью мирного атома. Я не чувствовал усталости. Был всюду и везде. Казалось, одним своим взглядом вызывал контрпал и выбивал клин клином. После пожара много раз пытался ощущение всесилья вызвать искусственно, но всякие мысли-сошки по типу того, что надо бы прикупить квартирку, обзавестись иномаркой, сделать литературную карьеру, — мешали мне. Вот хоть нового пожара жди да позабористей, чтобы опять почувствовать и уже закрепить в душе то, что открылось мне в ту ночь с четвёртого на пятое ноября. Счёл это чудом. Вот схождение Благодатного огня в Пасху — чудо. И ощущение, что сам можешь высечь огонь из глаз — тоже чудо. Первое чудо — внешнее, второе — внутреннее. Ко второму через сытую и счастливую жизнь не придёшь, нужны хождения по мукам…

Санька завёл трактор и опустил грабли. Осмотрелся. С трёх сторон, заключил он, опасности нет — изумрудная от сочности мурава. А вот на заходе солнца докуда хватало глаз лежало скошенное, сухое сено, принадлежавшее соседям поддатого тракториста. Приграничные участки и вознамерился спасти Санька. Для этого их надо было отсечь от пожара.

Что ж — адекватное решение. Даже похвалил бы пастуха, если бы не его крестьянская жадность. Ему бы не цепляться за каждую пядь, заехать куда подальше и, выскребая территорию до зелёнки тракторными граблями, создать широкую полосу отчуждения. Но не таков был наш сельскохозяйственный жмот. Куркуль от животноводства чересчур любил скотину, чтобы отдать огню лишний клочок травы. Один Бог знает, как он умудрился поделить приграничные покосы на декабрьское, январское, февральское, мартовское и апрельское сено. Что совсем уж необъяснимо, как чёртов эконом распределил сухой корм по числам, не забыв мысленно обвести в кружок красные даты, в которые любил порадовать подопечных лишним навильником. В общем, ему бы начать сражаться где-то за 17-ое января и далее. Но нет — скряга решил драться за уже полыхавшее 8-ое декабря, хотя прекрасно знал, что можно и нужно было сдать часть позиций. Дело в том, что степь у нас — бестия продувная, прошлогоднюю траву — спасибо ветрам — в зимы не заносит снегом, скот пасётся круглогодично и на земляном сухпайке способен протянуть до Рождества.

Трактор дымился, как подбитый танк. Будучи твёрдым троечником по истории, Санька понятия не имел о танковом сражении на Огненной дуге под Курском. О своём деде, механике-водителе Т-34-ки, пастух тоже ничего не слышал, но был весь в него. Генетическую память пока никто не отменял. Если уж какая-то вода, как бают, несёт в себе всю информацию об окружающем мире, то чего уж говорить о терновом венце природы — человеке. Так вот в 43-ем Санька был семенем семени, потел в паху замасленного танкового комбеза вместе с батей, дядькой, двумя тётками, многочисленными братьями и сёстрами, жёг вражеские «тигры» и «пантеры». Тут бы и выделить Саньку из общей массы, но кто из нас, извините, не прел в галифе дедов и прадедов, не прошагал в подштанниках пол-Европы, не поливал из трубы дома своего донские степи, леса Белоруссии, бараки немецких концлагерей, не заглядывал под юбки пани и фрау…

Ну, раз нет таких, скажу о другом. На беду походил внук на деда, как помидор на томат. Родственники делали слишком уж одно дело: и танкист зажигал, и его клон. И если механика-водителя Т-34-ки за это по праву наградили орденом Отечественной войны I степени, то пастушку за то же самое следовало бы оборвать уши. Огонь, получавший дополнительный приток кислорода из-за того, что Санька ворошил тракторными граблями горевшее сено — перестал есть округу и взялся её жрать…

По всему трактор должен был вспыхнуть, но каким-то чудом не загорался. Зато задымление и температура в кабине были приличными. Санька коптился, как окорок. Его глаза, разъедаемые дымом, поточно выпускали слёзы, туша разгоревшиеся от борьбы щёки. За раскосые зенки тоже можно было не опасаться — сверху их заливал лобовой пот. Да и вообще обильная роса выступила по всему телу пастуха, латая доспехи там, где они подсохли после озёрного купания. Трактор раскачивало на кочках, парня бил кашель. От этого Саньку кидало по кабине во все стороны, как будто извне лупили бронебойными. Из-за этого движения тракториста выходили неточными, рычаги и тумблеры включались с опережением или опозданием. Словом, внук танкиста продувал сражение на своей местечковой Огненной дуге. Видать, досталось ему от деда одно только геройство, на остальное хромосом не хватило.

Тем временем, Вовка сражался с пожаром в пехотном строю. Проку от его действий было примерно столько же, сколько от понедельников, в которые начинают новую жизнь. Не будем строго судить парня. Всё-таки надо понимать, что Огненная дуга — бойня, главным образом, танковая. В кипише мастодонтов дело пехотинца вшивое — не быть раздавленным и приглядывать за такими же, как ты, неприятельскими вшами. И они, таки, явились под хакасским Курском в лице-роже-морде пьяного тракториста. Очухавшись, он обвёл степь соловым взглядом, поднялся и, раскачиваясь, побрёл к технике…

— Куда? — перерезал ему путь Вовка.

— Ласточку верните — сгорит, — глядя поверх парня, угрюмо сказал тракторист.

— Ласточка — это трактор, что ли? — усмехнулся Вовка.

— Ну да, и чё?

— Занята твоя ласточка, — произнёс Вовка. — Гнёзда вьёт из сена, — не видишь?

— С дороги, умник, — разозлился тракторист.

— Не вижу асфальта, — вызывающе бросил Вовка.

— Не блатуй, две секунды даю, — достав монтировку из-за голенища кирзача, предупредил тракторист и включил таймер.

Вовка подался назад, на его лице, как прыщ, соскочил испуг.

— Не надо, брат, — дрогнул он.

— Брат? — делано изумился тракторист и, повертев в руках монтировку, съязвил: «Неужто железяка породнила?»

— Пожалуйста, не надо, — тихо повторил просьбу Вовка.

— Не боись, братан, — успокоил тракторист. — Я тебя слегонца окучу — по-родственному. Жениться же в ближайшие год-два не собираешься?

— Не-нет, — подзаикнулся Вовка.

— Так «не нет» или «не да»? — допытывался тракторист.

— Не нет в-вроде — не собираюсь.

— Значит, заживут до свадьбы мои метки, — заключил тракторист.

— Забыл — девочка из параллели нравится! — пулемётом выпалил Вовка. — Алёнка Берхмиллер! 11 «Вы-Вэ»! Думал после инстика предложение сделать! Как на ноги встану! А теперь решил — не надо тянуть! Уведут!

— Берхмиллер… — задумчиво произнёс тракторист. — Фашистка, что ли?

— Не фашистка — русская немка в пятом поколенье! С Поволжья предки! — протараторил Вовка, толком не понимая, кого защищает: девушку или себя.

— Любишь её? — торжественно, по-пасторски осведомился тракторист.

— Люблю! Люблю, брат! — с придыханием вымолвил Вовка.

— А она тебя?

Вовка отрицательно покачал головой.

— Ну, раз накрывается свадьба, значит…

— То есть не то чтобы не любит, а не совсем как бы! — перебил Вовка. — Не полностью! Можно даже сказать, что любит, но не обожает, сказать! Но шансы есть! Есть!

— И не урод вроде, — оглядев Вовку с головы до пят, сказал тракторист. — Значит, не казак просто. Таких братовьёв воспитывать надо. Вдоль хребта… Или уйди по добру. Сгорит техника — по миру пойду. Работы в совхозе нет — калымлю. А у меня, брат, дети. Племяши твои, выходит. А?

Вовка обернулся назад, на разливавшееся по степи красное море. У парня захватило дух. Жил он в российской державе, в морозной федерации сверхидей и задач, где во все времена судьба каждого отдельного тракториста, хлебопёка или там сталевара — ничего не значила по сравнению с покорением Сибири, прорубанием окна в Европу, победой над фашизмом, первым полётом в космос, БАМовскими стройками, олимпиадой в Сочи. Хотел того Вовка или нет, но он был носителем гудвинского менталитета — столь же великого, сколь и ужасного.

Пастух посмотрел на тракториста, потом — снова на пожар, затем опять на тракториста и вновь на пожар. С каждым поворотом дробь с мужиком в числителе и его детьми в знаменателе сокращалась, пока не стала единичкой, жалкой палочкой трудодня по сравнению с тем астрономическим делом тушения, которое вершили они, Вовка с Санькой.

И начал Вовка расти над собой и ситуацией чрезвычайной, пока не стал могучим таёжным кедром в урожайный год (в том плане, что шишек на макушке обещало повыскакивать порядком). И показалось ему вдруг, что в руках у тракториста вовсе не монтировка, а ивовый прутик, с которым аршановская бабка Филимониха ходит по коз. Страх испарился. Вовка удивился, что не стыдится недавнего малодушия, как не гордится и отвагой, низошедшей на него сейчас. Пастух не понимал, почему так. А всё объяснялось естественным образом жизни, который он вёл в степи. Для природы страх и бесстрашие — это два обычных состояния, как сон и бодрствование: первого же не стыдимся, как и не кичимся вторым. Кроме того, в степи человек почти всегда один на один со своими падениями и взлётами — словом, девочки не засмеют, мальчики вожаком не сделают. Вовка скинул с плеч набитый едой и одеждой вещмешок, накрутил его на правую руку, превратив в щит, и бросил:

— Пробуй пройти, брат.

И понеслась… В деревнях если уж дерутся, то дерутся насмерть. Никаких спортивных правил, рыцарских кодексов и прочей мишуры. Тут много от гуманизма. Если бы, например, во время войн не брали пленных, добивали раненых, не раздавали награды, а приравнивали убийцу врагов к серийному маньяку, то, может, военных конфликтов и поубавилось бы. Но это всё из области фантастики, конечно.

В общем, сельская драка — это не бокс, где в пах не бьют, и не борьба, где для положенного на лопатки всё заканчивается. Принцип простой: если уж причиняешь боль, то причиняй так, чтобы противник запомнил её надолго и лишний раз не ввязывался в потасовку. Ну и сам, соответственно, будь готов к тому, что тебя изнахратят до неузнаваемости, а то и прибьют в запале.

Мужик теснил парня к огню. Хоть и отступал Вовка, а не зазря. В поединке чётко прослеживался закон сохранения энергии, по которому ничто не возникает из ниоткуда и не уходит в никуда. Проигрывая пространство, Вовка выигрывал время для Саньки. Шквал тупых и колющих ударов обрушил тракторист на противника. Как только Вовка понял, что пощады не будет, так сразу в нём проснулся пусть и примитивный, зато ловкий и смелый первобытнообщинный человек. Неандерталец зевал и потягивался, пока не пропустил удар по ляжке. Гортанными звуками боли и ярости огласился воздух. Всё же надо сказать, что речь Вовки быстро эволюционировала. Правда, слишком уж споро, посему — спорно (уже вижу, как ханжи со ссылкой на СаянАл и СШГЭС нарекут эволюцию мутацией). Звуки и междометия сменил мат. Спустил бы и я алабаев на пастуха, если бы не бранился он в специально отведённом для этого месте. Для курения — курилки, для брани — поле. Чисто. Не прикопаешься.

К слову, наш мат берёт начало не от бесстыдства. Он происходит от искренности народа, от его открытости, которых нельзя добиться без снятия трусов с души и тела. Русский мат сродни непорочному младенцу, который пачкает пелёнки и словно лепечет нам: «Вот я гажу вам, но не в душу же». И вообще со всей ответственностью заявляю, что в этом месте рукопись вышла из разряда провинциальных и приобрела московский апломб. Спасибо брани, которая быстро раскалилась в устах Вовки до красно-площадной.

Было в нашем Протасове (чтоб фамилию не забыли) что-то от библейского Лота. Улучив момент, он посмотрел назад, чтобы прибросить, как там дела у Саньки, за что тут же был наказан руцей мужицкой. Получив монтировкой по плечу, Вовка не издал ни единого звука, даже не сдвинулся с места, как и полагается всякому порядочному соляному столпу. Он был поражён увиденным. Огонь за его спиной перешёл всякие границы и отправился в гастрольный тур по степи.

— Дурак твой дружбан, — бросил тракторист. — Он же не тушит — разжигает он!

— Это пофигу! — сверкнул глазами Вовка.

А вот автору совсем не пофигу. Раз Санька не тушил, а разжигал, выходит, — не за правое дело бился. А вот специально он занимался вредительством или нечаянно — меня как-то мало колышет. Миллионы гитлеровцев, пришедших к нам с мечом, тоже творили зло не потому, что были его фанатами. В общем, на пожаре произошла перестановка. Тракторист стал олицетворять светлые силы, пастухи — тёмные. Белое превратилось в чёрное, чёрное — в белое.

Тракторист вновь попросил Вовку уступить дорогу и получил решительный отказ. Всё зашло слишком далеко, чтобы закончиться в один момент. Схватка продолжилась. Вовка просто перезагрузил мотивацию. Если раньше он сражался в большей степени с пожаром, то теперь — только за Саньку, у которого тракторист порывался отнять технику. При этом Вовку совсем не волновало, что они с другом волею судеб воюют на стороне огня. В своё время не без опоры на подобное боевое братство германские солдаты поработили пол-Европы. Верность фронтовому товариществу позволила миллионам фашистов-поневоле не упасть ниже плинтуса и остаться людьми хотя бы в рамках собственного народа.

Всё — оттягивать развязку больше нельзя. Врать не буду — страхово. От этого могу даже описаться с ударением на «а». Короче, тракторист загнал Вовку в огонь. Парень загорелся. Тракторист кинулся его спасать, и сам воссиял гирляндой. Ровно в это же время вспыхнул в тракторе Санька. Он на ходу выпрыгнул из машины, покрутился волчком, как дервиш, и, швырнув тело на землю, закатался по черноземью в попытке сбить пламя. Ничего нового, на пожаре как на пожаре.

Что смотришь, читатель? Я тебя предупреждал — не привыкай к героям. То есть напрямую я, конечно, об этом не болтал, сохранял интригу. Но на протяжении нескольких страниц занимался планомерной дискредитацией пастухов, чтобы расставание с ними прошло безболезненно. И вообще, случаем, не ты ли, Кондаурова, плакалась мне, что настоящий мужик в Расее повывелся? На, получай двух нефальшивых мужичков семнадцати лет. И пусть они хреново таскали каштаны из огня, зато погибали, как следует — молча. Это я тебе со всей ответственностью. Потрескивали себе, как дровишки, да и всё.

Янка! А ну вытри слёзы или уж реви в три ручья, чтобы капитально залить пылающие страницы с погорельцами в абзацах. Не стоят парни твоих слёз, Ян. Все мы по старой злой традиции — сволочи. Посуди сама. Ты вот образцово-показательная мать, вон какая девчушка у тебя растёт, даст Бог — крёстным стану. Так вот думаешь, что пацаны вспомнили о мамках? Ага, размечталась. Перед смертью хлопцы думали исключительно о зазнобах. На их губах, как костровые картошки, запекались имена Алёночка и Светик. Спрашиваешь, откуда такие подробности? А мне сверху видно всё, ты так и знай. Имею в загашниках видео с высоты птичьего полёта. Жму «play»…

Шли пастухи. Строго на ветер шли. Если стихия стихала до дуновения, то Санька вмиг отыскивал её. Для этого достаточно было облизать указательный палец и ткнуть им в небо. Вроде нехитрая манипуляция, а указательный палец тотчас превращался в указующий перст.

Вот так же, как и наши герои, в поисках блудных овец странствовали пастухи и чабаны всех времён и народов. Если бы у Саньки с Вовкой были силы и желание для беседы, то они, быть может, и поговорили бы, к примеру, о том, что их профессия — самая первая в мире. И в плане древности, и в смысле важности — первая. Но парней измотали дневные труды и приключения. Им было совсем не до Авеля, который, например, основал пастушье ремесло задолго до того, как древнейшая, по общему признанию, проституция шагнула из мира животных в мир человека. Что касается важности профессии пастуха, то так-то далеко не пиар-менеджеры фигурируют в одной мудрой, пестрящей от притч книге. И ныне, и присно, и вовеки веков не сталевары, букмекеры или президенты, но библейские пастыри и легенды о них — навигаторы для миллионов и миллионов заблудших овец всех рас и сословий.

Я неслучайно сделал небольшое отступление. Одно из самых сильных удовольствий в моей жизни — это рассказать или напомнить, что я чабан, и наблюдать за реакцией человека. По глазам собеседника, по его сочувствующей, снисходительной или презрительной улыбке видно, что такой профессии и вовсе даже не бывает, несмотря на то, что в его рационе таки присутствует мясо. Если человек обо мне ничего не знает, то я для него не чабан, а неудачник. Если же осведомлён, что у меня, к примеру, есть высшее экономическое, то я — или лузер, или бездарь, или дурак, или сумасшедший, или шут, или даже герой, похоронивший себя в деревне ради призрачных идеалов. Между тем я просто чабан. Просто есть такая профессия — овец пасти. Тяжёлая и тонкая профессия. Достаточно сказать, что в своей отаре мы с товарищами быстро вычислим чужую овцу, даже если она одной породы с нашими. И это не потому, что мы остроглазые. Просто каждая овечка в тысячной отаре прошла через наши с товарищами пупы пять раз минимум: окот, стрижка, купка, клеймение, санобработка.

Через весь Бейский район, — в котором можно было, не стеснив местное население, разместить полтора Люксембурга и четыре Ватикана, — пролегал маршрут пастухов. Когда у районного головы что-то не получалось, он так и говорил: «А попробуй-ка дать ума пятку с лишним государств с моим сельповским бюджетом».

По тернистому пути через холмы, лога, озёра и болота шагали, бежали, плыли ребята. Попадались им и деревеньки. В большинстве из них и живым не пахло. Мерзость и запустение, скажут одни. Идите уже к чёрту со своим нытьём, ответят им другие, и будут правы, так как самое страшное для села уже произошло. Хуже точно не будет. Деревня упала на самое дно и не разбилась, а стоит себе живёхонька, нищетой отсвечивает. Это вселяет уверенность. Теперь может быть только лучше или на крайняк — так же. При любом раскладе.

Во многих аалах, в которых мне доводилось бывать, деревенские покупают в магазинах мясо, молоко, сметану, картошку, лук, огурцы. Ядерная бомба в центре села произвела бы меньший разор, чем эти покупки. До такой степени деревня не опускалась даже во время ВОВ. Огород-то уж могли бы засадить…

Нечем вспахать, нет техники — лопатой взрой, крестьянин! И оформляй участки. Не сделаешь это — пеняй на себя сам. Придут городские, присвоят луга и пашни и правильно сделают. А на совхозы не рассчитывай — не спасут они ни тебя, ни деревню. В них соляра рекой льётся, ничему учёта нет. Пьянство, грабёж и разгильдяйство в твоих совхозах. Могу порадовать только одним — эти безумные, дряхлые старцы умрут своей смертью. Ни у кого не поднимется рука добить историю, ведь и в ней радовались и страдали, любили и ненавидели, жили и умирали.

Крестьянин (надеюсь, тебе покажут это место в рукописи)! Давно не видел барина — узришь! И барина не изнеженного столетьями барства. Если тебе не больше восьмидесяти, то ещё на своём веку захватишь помещика в первом поколении — поджарого, энергичного, сильного, смелого, цепкого, хищного. Будет он схож с древнерусскими князьями, кои не протирали штаны на тронах, а шли «на вы» и ничем, кроме титула, не отличались от дружинников. Как бледнолицые на землях краснокожих — напоят горожане своих коней из твоих колодцев-журавлей и выкупят, а то и попросту выбьют почву из-под ног твоих, и останется тебе только воздух. Придётся тебе учиться летать, потому что ходить по частным владениям тебе никто не позволит. Не переживай — всё у тебя с левитацией срастётся. В твою перелётную, без Родины и флага будущность очень верю, опыт не пропьёшь, ведь последние десятилетья ты только и делаешь, что витаешь в облаках. И попробуй только спуститься с небес на землю — напорешься на оброк. Да-да, ты и это подзабытое слово вспомнишь. А лет, эдак, через двадцать про то, как ты профукал землю, снимут первые остерны, и симпатии зрителей будут не на твоей стороне. Чай, не индеец. А твоих Сидящих Быков (появятся и такие) рассадят по тюрьмам, потому что закон (но даже чёрт с ним, он у нас что дышло), а главное правда будет на стороне пришлых. Едем тут как-то по весне со знакомым киргизом мимо пашни, и я говорю: «Глянь, вспахано как. Комок на комке». А он мне: «Мине бы эта земля — я бы каждая комок ротом пережувал». Ты слышишь — ротом, а я всё заигрываю с тобой, лопату предлагаю. Знай, что в каждой строчке о тебе — мат на мате и матом погоняет. Не у тебя нахватался — много чести. В степь я приехал уже с ним, — понял? А выкосил нецензурщину только потому, что среди девяти моих читателей ребёнок есть. Хоть и под сраку лет ему, а всё одно как дитя малое. До сих пор в тебя, дурака, верит и меня заставляет.

Крестьянин! Авангарды горожан уже орудуют у тебя под носом, а ты и не чешешься. Кстати, я у них певчим подвизаюсь. Давно хотел сказать, что не твой я трубадур. Ищи себе других Кобзонов. А я менестрель нарождающейся фермерской касты. Ты картошку в магазине покупаешь и в засуху, и в урожайный год. Кто ты после этого? Не доводи до греха — сам придумай себе названье. Ещё скажи спасибо, что не написал, на какие шиши покупается картошка. А, тихушник?.. Восемьдесят страниц крепился и не вынес — плеснул кипятком в зенки твои бесстыжие. И не жалею. Прости, но голос у меня низкий и грубый, лира варварская — для сечи. А ведь иной раз так охота спеть про любовь. Я ж не старик тебе, право!

И ведь масса возможностей тебе нынче предоставляется, черносошная твоя душа. Столыпинская аграрная выглядит ребячьей игрой в земельки по сравнению с путинской. Канолевые трактора ценой в миллион рублей даром по программе даются. Выделяются субсидии на содержание поголовья, на закупку кормов и т. д. Не с луны всё это беру — от нашего хозяйства отталкиваюсь. Не хватает мозгов на оформление бумаг и подбумаг — ищи толкового помощника, должен же быть хоть один такой в твоей семье, не все ж мозги пропили. И заводи железный сейф. Комод, шкаф или какое другое деревянное хранилище разлезется от бюрократии, проверено.

И напоследок, крестьянин. Говорю тебе напрямую — идёт передел земель сельхозназначения. Ты сейчас типа малька. Тебя поедает щука вроде нашего КФХ. А нас пожирает акула вроде угольного разреза. Вот такая пищевая цепочка нулевых и десятых. И запомни: никто из хищников не подавится, пасти у всех — дай Бог. На знамёнах щук и акул написано: «Земля — обрабатывающим её!». Знаешь, крестьянин, сейчас всё, как в 17-ом. Друг на друга пошёл. Не надо далеко ходить за примером. Я — «белый», мой одноклассник Серёга Исаев — «красный». «Белый» я не потому, что пушистый. А потому, что сто процентов проиграю другу детства, когда сшибёмся в суде за гектары. Серёга — юрист разреза «Аршановский», профи экстра-класса. Мы с ним договорились, что в прениях сторон не будет никаких истцов и ответчиков. А будет так: «Мой друг Серёга, у которого я сдирал по алгебре, ошибочно считает, что…» Или: «Мой друг Лёха, который является крестником моего первенца, имеет неверное представление о…». ТВшников соберём, нам скрывать нечего. Может, зритель хоть немного задумается, когда увидит, какая сучья свадьба идёт. По крайней мере, такой у нас с Исаем расчёт. Условились также, что никаких поддавков, война так война. Это значит, что Серёга, съевший в юриспруденции собаку, в конечном итоге разделает меня под орех. Но я всё равно пободаюсь. Поверхность по закону принадлежит нашему КФХ, недра (тоже по закону) — разрезу. Никакой трагедии в том, что скоро схватимся с другом, не вижу. Нам с Серёгой не привыкать. Это будет просто драка, как в 91-ом за жёлтый фломастер или в 99-ом за Наташку Старченко. Это нормально между пацанами. А в конце процесса мы с Исаем пожмём друг другу руки, как после случая с фломастером или той же Наташкой. Раздрая никто не дождётся. Поколение 80-ых всё контролирует — пришло наше время…

Пастухи стояли на маковке высокого древнего кургана тагарской эпохи. Степь лежала у их ног. Ветер, который служил ребятам компасом, предательски стих. Полный штиль. Не радовало пастухов и небо в такое-то пекло. Уже три дня оно было иссиня-голубым, как Борис Моисеев. Ни одной суровой тучи. Ни хоть облачка. Впрочем, небо всегда было среднего рода.

До рези в глазах всматривались Том Сойер и Гек Финн хакасского разлива в безбрежную даль родных пространств. Ничто не препятствовала обзору, ни малейшего преткновения для глаз. Степная поверхность была плоской, как земля по представлению древних. Даже площе. Как шутка Петросяна. Отары нигде не было видно. Одежда пастухов превратилась в грязные лохмотья, зато души их, очищенные в горниле испытаний, можно было смело выставлять на парад.

— Ветер, как от комариных крыльев, — посетовал Вовка. — Кончился волшебный клубочек. Всё — приплыли!

— Не гнуси, — сказал Санька.

— Стока протопали, и всё зря, всё зря, — запричитал Вовка.

— А я говорю — заткнись! — сказал Санька. — Ветер — стихия вольная. Хочет — дует, хочет — нет. Я на него и не рассчитывал так-то.

— А на что — на что ты рассчитывал?! — воскликнул Вовка.

— На удачу.

— Ты чё — совсем? — остолбенел Вовка. — На какую ещё удачу?!

— На простую, — ответил Санька. — Ты дурак. К тому же новичок. Таким, сам знаешь, везёт.

Вовка впился в глаза товарища. Как обычно, ничего он в этих щелках не прочёл. Лицо Саньки было непроницаемым, и невозможно было определить, шутит он или говорит всерьёз.

— Значит, я типа такой талисман? — недобро прищурился Вовка.

— Ну, типа подкова, ага, — подтвердил Санька.

— Ну и где отара тогда?! — взорвался Вовка. — Где она?! Где?!

— А я знаю? — развёл руками Санька. — Может, ты уже не дурак вовсе. Или не новичок.

— Вот спасибо за комплимент, — отвесил юродивый поклон Вовка. — Что делать-то сейчас?

— Ну, если б точно знал, что ты теперь не дурак — мозги бы тебе вышиб, чтоб ты снова дураком стал, — сказал Санька. — Но вдруг в новичке проблема, определи теперь… Хотя нет — не в новичке. Огонь и воду ты прошёл — без базара. А медные трубы — ни фига. Их давно на цветмет сдали.

— Весело, да? — спросил Вовка.

— Так весело, что лучше б сгореть на пожаре, — помолчав, вздохнул Санька.

— Это — да, — вздохнул и Вовка. — Вертушка чёртова. Даже погибнуть спокойно не дают. Не степь — душевая.

— Не душевая — баня, — подрихтовал деревенский. — Сначала парилка с райцентр, потом окатили с неба. Всё-таки мы с тобой олигархи, как ни крути. Это ж каких деньжат стоит банька такая?.. Ну и денёк. Роды приняли, лосей спасли, Короля победили, с губернатором закусились, в супербане попарились… Знаешь, после всего этого я готов разговаривать только с Богом…

Вовка вздрогнул… Он внимательно посмотрел на друга, примерил на него пришедшую в голову мысль и тихо предложил:

— Помолимся, Саш?..

— Ещё чего! — забегали глаза у деревенского.

— Помолимся, а? — мягко настаивал Вовка.

— Попа во мне увидел?!

— Саша.

— Некрещёный я! — сопротивлялся Санька.

— Крест сниму, чтоб на равных.

— Как два придурка будем! — брыкался Санька.

— Никто ж не увидит, — нажимал Вовка.

— Что Бога напрягать — сами дебилы!

— Ну хоть сообщим просто, в известность Его поставим.

— А то Он без тебя не знает, что мы в дерьме!

— А зачем, по-твоему, тогда молятся?! — задал вопрос Вовка и сам же ответил: «В курс Бога вводят — вот зачем! Не Его даже — секретарей, ангелов разных. У них просьбами всё небо завалено, скоро самолёты забуксуют. Сначала разбираются просьбы поважнее, про войну, про экономические кризисы. Потом те, что поменьше. Типа отары нашей. В конце рассматриваются пустяшные мольбы. Ну там мелюзга всякая ролики клянчит или чтоб за двойку не пороли. Давай встанем в очередь, зарегистрируемся. Спробуем, — а?

— А-а, чёрт с тобой! — сдался атеист. — Ничё другого всё равно не остаётся… Молитвы знаешь?

— Наизусть — нет, но мама в степь иконку дала, с собой таскаю. Там на обратной стороне молитва. Сейчас в вещмешке погуглю.

— По чё?

— Поищу.

Парни встали на колени, возвели глаза к небу, вздели руки, перекрестились, как умели, и склонили головы…

— Отче наш, иже еси на небесех, — приступил Вовка.

— Чего-чего? — Лоб Саньки, как у шарпея. — Какие ещё «на небесех»? — повернувшись к другу, проворчал он. — По-нормальному читай. Что за слова вообще?

— Старославянские, — объяснил Вовка.

— Пожалей Бога-то, — с укором произнёс Санька. — Нету у Него, поди, переводчиков по такой белиберде. Да и мы не бельмес по-старославянски. Это примерно то же самое, что немец японцу по-собачьи блеет. Бог так и скажет: «Сами не знают, чё хотят». «Отче наш» — еще куда ни шло, но «иже еси на небесех» — это ж капец какой-то. Какой, блин, небесех? Что за запчасть такая? Я, например, колотушку представляю. Бам-бам по тыковке… Не, давай лучше своими словами. Что, мол, так и так — потеряли отару, хотим найти, что вспомнили о Тебе, когда к заднице припекло, что завязываем с косяками.

— Думаю, можно и своими словами, — сказал Вовка. — Только я слышал, сначала надо покаяться в грехах, чтоб молитва дошла. Как бы исповедаться. Вслух.

— А про себя можно? — спросил Санька.

— Не — только вслух, — ответил Вовка. — Такие правила. Обычно батюшке исповедуются. Но раз его нет, надо друг другу, наверно.

— А я бы твоему батюшке ничего и не сказал, — пробубнил Санька. — Видал как-то одного попа на джипяре. Комбайны в совхозе освящал, чтоб молотили без поломок. А они всё равно ломались. Но попа не виню, техника есть техника, имеет свойство ломаться. Помню, ходит такой важный весь, водой брызгается, как будто Иван Купала ему. В перстнях весь такой. Холёный. Пузом в баскет резаться можно. Полтора косаря с совхоза срубил, — прикинь? У нас, блин, полмесяца за эти деньги вкалывают, а он за полчаса. За полчаса слов и воды! Это, конечно, его дело, я не лезу. Умеет крутиться, мутить на свечках — пожалуйста, я не против. Ему тоже жить хочется. Но душу я ему ни в жизнь не открою… Он меня, Вова, ментам сдаст за бабки. Или шантажировать станет. Есть у меня такие эпизоды, за которые до десяти лет корячится.

— Опять понтуешься?

— Ну ладно — до трёшки, но больше ни дня не скину, — сказал Санька. — Раз полагается в таких случаях в грехах сознаваться, то я лучше тебе. Доверяю, значит. Ты хоть и лупень, а не сдашь. Ну, еслиф только по глупости… Кстати, всё хотел узнать: в аду удо есть? Ну, к примеру, упекли за грабёж, а потом освободили пораньше за хорошее поведенье. Или там только пожизненные срока?

— Там только посмертные, — улыбнулся Вовка.

— Выходит, я больше тебя в Бога-то верю, — задумчиво произнёс Санька. — Ты вот Его злым выставил. А Он, если есть Он, по любасу добрый, может и скостить срок, так считаю. Но я Его добротой пользоваться не буду. Когда сдохну, подойду к Нему и скажу: «Если мне рай выпадает, то спасибо — не надо. За то-то и то-то хочу помучиться лет двести двадцать. Просьбы две: водички хоть раз в год попить и с мамкой свиданку раз в пятилетку. А коль строго тут у вас — ничего, перебьюсь».

Искренне, истово каялись пастухи. В каких грехах — понятия не имею. А и знал бы — да не сказал, тайна исповеди всё-таки. Словом, здесь в легенде белое пятно, пусть каждый закрасит его в меру своей испорченности. Теперь можно только догадываться, чем пастухи делились друг с другом и Богом. Ну, например, нам известно, что парни принадлежали к разным социальным прослойкам, а это уже зацепка. Один был беден, другой — обеспечен. Один получил сельское образование, другой — лицейское. Один был безотцовщиной, другой рос в полной, счастливой семье. Отсюда смею предположить, что Санька каялся только в том, что сделал, а Вовка ещё и в том, что мог бы сделать при его-то стартовом капитале, но не сделал — в этом тоже каяться надо и ещё как.

И до того разошлись ребята в своих излияниях, до того раскарябали себе души, что целебные слёзы закапали из их глаз, словно из капельниц, и, упав на землю, основали солончак-пробник, которого бы на разок хватило полугодовалому бычку. Также имеются сведения, что уже в середине исповеди пастухи не только не хотели найти отару, но желали за свои грехи потерять ещё и стадо КРС, и даже табун лошадей за исключением Лынзи и Орлика — эти два коня оставлялись на развод породы. Видно, забыли хлопцы, что при таких потерях оставят без работы не только себя, но и ветеринара, вторую смену пастухов, конюха, трёх сакманщиц и так далее по штатному расписанию КФХ вплоть до поварихи Людки.

Поведав друг другу всё, что только можно и нельзя, парни затеяли спор, кто из них грешнее. Это общеизвестный факт в легенде, так что можно смело приоткрыть завесу тайны исповеди. Абсолютным победителем в теологическом диспуте стал более изворотливый Санька. У Вовки хватило ума лишь на то, чтобы раздуть собственные проступки. Санька же пошёл дальше. Он вспомнил все нераскрытые деревенские кражи и взял их на себя. Не успокоившись на этом, вернулся к кражам раскрытым, сказав, что совершил их он, а засадили невиновных. Мало. Придумал разбойное нападение на деревенскую почтальоншу, которая просто не стала заявлять, так как приходится роднёй по материнской линии. Но и этого Саньке показалось недостаточно, и он наваял контрольное преступление, которое, по его мнению, должно было расставить все точки над «и».

В этом месте Вовку разобрали конкретные сомнения по поводу правдивости оппонента. Они терзали его и раньше, но сейчас он наотрез отказывался верить в то, что Санька, выставивший себя виновником аварии, мог сбежать с места ДТП, оставив на обочине трёх раненых, среди которых умудрилась затесаться трёхлетняя девочка-инвалид.

— У тебя же даже тачки нет, — сказал Вовка.

— У друга из ограды свистнул, — прикрылся Санька свежим грехом.

— Ты ж иномару сроду не водил.

— А чё там водить — две педальки.

— Чё ж тогда аварию сделал, раз две педальки? — спросил Вовка.

— Под шафэ был, — вылупился на свет ещё один грех.

Словом, Санька вышел из дебатов более грешным, а Вовка лишь более-менее. Если бы в небесной канцелярии не умели разбираться в странных порывах человеческих душ, не смыслили в самых изощрённых сердечных движениях, то наши герои наверняка были бы причислены к гитлерюгенду и прокляты во веки веков. Не смею утверждать, но осмелюсь предположить, что ангельские чины всё же имеют наивысшее духовное образование, посему быстро скумекали что к чему и махнули рукой: «Ох уж эти русские, опять за старое».

Между тем пастыри Евразии добрались до эверестова пика самобичевания и, не удовлетворившись, переключились на самоотречение. Санька про себя помолился, что пусть ему оторвёт ноги, и он будет всю жизнь ростом с пенёк — лишь бы нашлась отара. Вовка же не попросил, но прямо потребовал себе страшной или, на крайний случай, позорной смерти, но только чтоб поиски овец увенчались успехом. Можно подумать, Богу нужны были их ноги и труп…

Цистерны воды обрушились на пастухов. Пелена дождя была тёмной и густой, как гречишный мёд. Миллионы серых трассеров пробовали на прочность растрескавшуюся и загрубевшую от засухи кожу земли. Какое-то время почва сопротивлялась, и дождевые пули плющились об неё, оставляя чернильные кляксы. Но вода и камень точит. Всё новые и новые пули впивались в слоновью кожу степи, рыхля шершавый эпителий, и мм за мм, см за см влага стала просачиваться вглубь земли — навстречу мантии и ядру. Огнь вод был столь сильным и плотным, что из нор выливались суслики. Колонии муравьёв переживали личную трагедию — великий муравьиный потоп. Травы взахлёб пили воду, давились и радовались ей.

Ребята не поднимали головы. Сцепив руки в замок, они с закрытыми глазами продолжали творить молитву. Их секло ливнем, но они ничего не чувствовали — настолько ушли в себя. Теперь им всё казалось возможным. Их рядовые души, только-только начавшие духовную карьеру в миру, рвались к патриаршему сану. Сразу — к патриаршему. Никаких промежуточных звеньев в виде дьячков и архиепископов. Об этом можно было судить по тому, что отрёкшись от себя, они не сочли нужным просить за родных и близких (это показалось им маловажным), а сразу перескочили на молитву за весь мир. Свет их душ с габаритов сразу переключился на ослепляющий дальний, и некому было мигнуть тварям Божьим, что, мол, вспомните о ближнем. И если Вовка хоть как-то разделил человечество на голодных африканских детей, инвалидов войны в Боснии и Герцеговине, жертв глобализации, то у Саньки не было и грамма конкретики. Деревенский по сотому кругу гонял одно да потому: пусть там, за лесами и морями, все люди, животные, птицы, рыбы, растения и кенгуру (последние почему-то были выделены в отдельное царство) живут долго и счастливо.

Ливень шёл ровно столько, сколько требовалось озёрным обитателям, чтобы они почувствовали себя хозяевами степи. Был явно четверг, рыбный день. В сухой закон беспрерывно вносились поправки за поправками. В водоёмах расширялось и углублялось жизненное пространство. Глухонемой мир переселялся из коммуналок в сталинки и предавался веселью. Карпы и сазаны, тряся рыбьим жиром, подмачивали себе репутацию, вертясь вокруг затопленных рыбацких рогатин, как стриптизёрши вокруг шестов. Караси сорили икрой. Стайки окуней, ельцов и сорог играли в волейбол, перебрасываясь подкормкой из теста под браконьерскими сетями. Ливень сковал в единую цепь сорок звеньев-озёр, расположенных в древнем русле Енисея, и железный занавес пал. Рыбы оформляли загранпаспорта и отправлялись в соседние водоёмы на других хордовых посмотреть и себя показать. Убедившись, что два затравленных щукой малька (уроженцы озера Адайколь) нашли политическое убежище в Окельколе, — небесная прачка закончила выжимать облака и развесила их на следах от самолётов.

Воссияло солнце… Поблёкшие в засуху травы вновь окрасились в яркие и насыщенные малахитовые, салатовые, изумрудные и бутылочные цвета. Прополосканный воздух посвежел. Присмиревшие во время ливня насекомые заползали, запрыгали, залетали туда-сюда. Исполинский семицветный транспортир раскинулся над степью как яркое напоминание, что второго всемирного потопа не будет.

— И сейчас, и всегда, и всегда-привсегда, — вслух завершил Вовка молитву, как легло ему на сердце.

— По любой! — закончил и Санька, приоткрыл один глаз и… оторопел.

Далеко-далеко впереди, прямо под радугой, паслась отара. Санька раззявил рот. Сердце затарабанило в грудную клетку, как затопленный сосед в квартиру этажом выше. У пастуха спёрло дыханье. Он протёр глаза, ткнул напарника в бок и прицелился пальцем в бело-серое пятнышко под висевшим в синеве коромыслом. Вовка навёл резкость и впился в указанную точку; ему показалось, что он тоже различает впереди что-то, очень похожее на отару. Видение длилось одно мгновенье и исчезло. Пастухи переглянулись.

— Не домолились, — сказал Санька.

— Или пере, — предположил Вовка.

Надеясь догнать блудных носителей руна, хакасские аргонавты со всех ног припустились к радуге. Она разрушалась на глазах. Краски на арке облупливались и бледнели, от неё откалывались куски, и вскоре от броского ориентира не осталось и следа. Несмотря на это, ребята продолжали погоню на немыслимой для человека скорости. Для человека — да, но не для пастухов, которых за людей никто не считает. Это был беспрецедентный галоп по азиям. На средних и дальних дистанциях устанавливались олимпийские и мировые рекорды, у которых не было свидетелей, кроме Иеговы. Но усталость всё же взяла своё. На восьмой версте пастухи повалились наземь. Через пять минут выяснилось, что не замертво. По-стариковски кряхтя, парни поднялись и пошли пешком. Ну как пошли — поковыляли по ковылю. А спустя какое-то время и ковылять уже не могли — отказали ноги. Оставалось одно — ползти. И надо отдать должное доблестной дурости пастухов: желая сократить расстояние до отары хотя бы на несколько метров, они поползли на коленках, как семимесячные. Затем ребята впали в ещё более глубокое детство, когда вроде и тело-то канолевое, и без пробега будто, а всё равно лежишь, как парализованный, ещё и рот пустышкой заткнут. Словом, делать нечего — парни стали продвигаться вперёд мысленно. А потом и мысли выдохлись и потухли — пастухи забылись сном…

Здравствуйте (хак.)

Куда (хак.)

Нет (хак.)