Я видел его раньше. Старик, лет семидесяти пяти на вид, может быть, даже восьмидесятилетний. Узловатые пальцы, искривленные от артрита. Голос курильщика, высаживающего по четыре пачки в день. Хлопково-белые волосы, пожелтевшие на концах. Морщинистая кожа цвета черного дерева. Дряхлое тело. Он носил потертые брюки в серо-голубую полоску, некогда бывшие частью шерстяного костюма, и засаленную белую рубашку с пристежным воротничком, застегнутую на все пуговицы. Ансамбль довершали классические двухтонные оксфордские туфли. Белая часть потускнела и потрескалась, но то, что осталось от черного, было отполировано до зеркального блеска.

Он со своей гитарой явно прошагал немало дорог. Это был старый «Гибсон Джей-45», и старик пробренчал сквозные отверстия над резонатором и внизу, поэтому крепежные поперечины частично обнажились. Он даже обмотал изолентой задник и борта гитары. Колки были разного цвета, а струны даже издалека выглядели ржавыми. Но когда этот старик расходился, то оживал вместе со своей гитарой. Он притопывал ногами в такт движению ведущей руки, добавляя ударный ритм, предполагавший, что когда-то ему доводилось играть и на барабанах. Улыбка на его лице говорила, что когда-то он был счастливым человеком. Или считал, что был таким.

Я не особенно разборчив во всем, кроме гитар. Шестиструнные инструменты — это моя страсть. Полифонический концерт, в котором каждая величавая струна имеет свой голос. Честно говоря, меня завораживает идея о том, что мы умеем склеивать разнородные кусочки дерева в коробку формы песочных часов, прикреплять гриф, крепежи и струны из фосфористой бронзы, а потом с помощью давления и перебора в нужных местах создавать голос, значение которого несравненно превышает сумму частей, из которых он состоит, а выразительность определяется руками играющего. Глубокие, гортанные, глухие, басовито-низкие, гармонично сбалансированные, акцентированно-высокие голоса… я могу найти аргументы для звучания каждого из них.

Гитара старика утратила свой голос. Подобно ему, она отыграла свое. Он, возможно, забыл уже достаточно много мелодий, но его пальцы ничего не забыли. В том, в ком большинство прохожих видели бродягу-пропойцу, я видел бывшего музыкального гения. Когда-то у этого старика было имя в музыке.

Последние несколько суббот он появлялся на главной улице Лидвилля, усаживался на скамью и играл до тех пор, пока редкие подаяния не покрывали дно гитарного футляра. Тогда он закрывал футляр и исчезал в бутылке примерно до четверга. В пятницу он уже жаждал добавки, практически иссыхал на глазах.

Прямо как сегодня.

Я замедлил ход вместе с уличным движением и подъехал к парку. Сегодня тротуары были заполнены народом, что обещало ему неплохую выручку. Я припарковал автомобиль, засунул свой блокнот куда-то между копчиком и поясным ремнем, отхлебнул из бутылочки пепто-бисмола[1], добавил две таблетки от боли в желудке, подхватил свою гитару и услышал его голос еще до того, как увидел его. Он сидел на скамейке возле популярной бензоколонки для байкеров.

Лидвилль — жаркое местечко для бойцов выходного дня из Вэйла, Аспена, Стимбота, Брекенриджа и даже Форт-Коллинза. Дорогие хромированные мотоциклы без глушителей и почти без пробега служили парадными конями для мужчин среднего возраста, выставлявших напоказ свои разукрашенные, отлично смазанные и ухоженные игрушки. Лидвилль — это старый шахтерский городок, один из самых возвышенных в США, поскольку он расположен на высоте более десяти тысяч футов. Некогда поставлявший большое количество серебра, теперь он превратился лишь в оболочку своего былого величия. Количество жителей сильно колебалось в зависимости от времени года. Здесь проводится «Лидвилль-100», изнурительная однодневная гонка для горных велосипедов. Здесь готовят «высокогорный пирог» — пожалуй, лучший вид пиццы в Скалистых горах, а «Меланзана» — маленькая частная компания, которая производит лучшие в мире флисовые куртки и свитеры, — держит свой магазин прямо на главной улице. Почти все настоящие уроженцы Колорадо носят «Мелли». Увидите такого — значит, есть все шансы, что вы имеете дело с аборигеном… или с тем, кто собирается стать таковым.

Старик сидел напротив салуна у фонаря на другой стороне улицы, поэтому звуки его музыки проецировались на бар. Умно придумано. Он выбрал хорошее место, но у него оставались две проблемы, первой из которых был запах. Он не мылся и не пользовался дезодорантом уже несколько недель. А возможно, и месяцев. Второй проблемой были негармоничные звуки, исходившие как из его рта, так и от его гитары. Люди могли бы дать ему немного денег из жалости, но он не мог рассчитывать на большее.

Мой следующий ход был немного рискованным. С любой точки зрения, это был его личный фонарь, а я был чужим псом, вынюхивавшим, где бы задрать лапу. Фокус заключался в том, чтобы подобраться поближе к нему и создать у него впечатление, словно он парит на ковре-самолете из чьих-то нот. Я хотел, чтобы ему понравилось мое присутствие еще до того, как он узнает, что я нахожусь рядом. На меня работало то обстоятельство, что он сосредоточился на очередной бутылке, поэтому его периферийное зрение было задействовано минимально. Против меня работало то обстоятельство, что он мог полезть в драку, если бы посчитал, что я помешаю ему выпить следующую бутылку.

Я знал песню, которую он играл, так что быстро подобрал тональность, а поскольку он играл (или, скорее, жестко бил по струнам), я начал наигрывать сопроводительные аккорды. Для его слуха это был комплимент, а не досадная помеха. Примерно через минуту он заметил меня, немного напрягся, развернулся ко мне плечом и стал петь и играть еще громче. Звуки, исходившие из его рта, не совпадали по тональности с его гитарными аккордами, и, судя по всему, он вот-вот должен был перестать улыбаться. Он явно заблудился в воспоминаниях о том музыканте, которым был когда-то.

А я придумал вот какую уловку. У меня было четкое ощущение, что раньше он играл с другими музыкантами и понимал, когда кто-то старался сделать его исполнение лучше. Он играл в ми миноре, поэтому я просто сел в сторонке и перебирал струны в ответной ровной гармонии. Он нахмурился, приподнял бровь и взял несколько сильных риффов, которые еще помнили его пальцы, но разум давно позабыл. Я заиграл на каподастре и наполнил воздух ударными переборами, придававшими ритмичность и яркость старым блюзовым риффам в его размытом исполнении.

Раздосадованный, он изменил тональность и начал выкрикивать старинную балладу, которую, наверное, исполнял уже десять тысяч раз. Я отрегулировал каподастр и заиграл мелодичное инструментальное сопровождение, дополняющее его аккорды, не привлекая к себе особого внимания. Это был элегантный танец. Резкое усиление громкости с его стороны говорило о том, что он не слишком хотел быть моим партнером. Особенно если нам придется делить выручку.

Он повернулся на заднице и смерил меня взглядом, когда какой-то парень в черной коже бросил двадцатку в его футляр. Старый пройдоха заметил это, еще раз взглянул на меня и практически перестал играть, чтобы дотянуться до нее. Но когда я отодвинулся чуть дальше от него (и его футляра), этот намек запечатлелся в его затуманенном сознании, и он продолжил свою песню.

Когда она закончилась, он смотрел на сорок пять долларов в футляре, и я видел паническое выражение в его глазах; он сорвал джек-пот и теперь взвешивал возможность схватить свою удачу и дать отсюда деру.

Убедившись, что я вот-вот потеряю его, я встал и бросил две двадцатки в его футляр.

— Не возражаешь, я если я поиграю рядом?

Он зацепил футляр правой ногой и подтолкнул его между своими ногами, а потом указал на свое правое ухо.

— А?

Я наклонился, задыхаясь от вони.

— Я не причиню беспокойства.

Он посмотрел на меня, на собравшуюся толпу, потом снова на меня. Наконец его взгляд остановился на моей гитаре.

— «Джей-45»? — прокаркал он.

Я кивнул. Он ткнул пальцем, приказывая мне вернуться на прежнее место, за пределами огней его рампы. Я повиновался.

Я ехал на юг, снова и снова вспоминая слова мальчика. Зеркало заднего вида ловило мое отражение, подтверждая правду, которую я уже давно старался похоронить. Грязные светлые волосы до плеч. Более темная борода с проблесками седины. Первое впечатление — потрепанный. Другое впечатление — охотник. Определение бездомный тоже не стало бы натяжкой. С годами я научился скрывать шрамы на груди, спине, шее и правом ухе. Когда я находился «под прикрытием», люди более благосклонно ко мне относились. По правде говоря, я и впрямь выглядел немного пугающе. Мой взгляд упал на правую руку, лежавшую на руле. Я выпрямил пальцы, сжал их в кулак и снова разжал. С этим ничего не поделаешь, разве что придется носить перчатку. Некоторые вещи просто нельзя скрыть.

Бензин в моем джипе был на исходе, поэтому я остановился у бензоколонки на окраине города. Воздух был плотно насыщен фоновыми звуками: чавканьем бензина, закачиваемого в бензобаки, шумом двигателей грузовиков на автостраде и низким шуршанием шипованных покрышек. Мужчина и девушка о чем-то спорили у выхода из минимаркета. Трейлер проехал по канализационному люку сначала передним колесом, потом задним. Бульдозер и экскаватор работали в тандеме на автостоянке позади меня. В нескольких кварталах отсюда выла сирена, потом ей начала вторить другая. Дети где-то за моим плечом играли в баскетбол.

В этом смешении шумов трудно было уследить за каким-то отдельным звуком. Например, за комариным писком над площадкой для барбекю. Но каждые несколько секунд шум уменьшался, и сквозь него пробивалась мелодия. Кто-то пел.

Я посмотрел на дорогу и увидел женщину, стоявшую на грязной обочине. Большой палец поднят в воздух. Слишком далеко, чтобы разглядеть ее черты, но я заметил, что она не молода. Обесцвеченные пергидролем светлые волосы, падавшие на лицо из-под красной лыжной шапочки. Небесно-голубая пуховая куртка. Выцветшие джинсы, заправленные в поношенные ковбойские сапоги. У ног лежит рюкзак и футляр для гитары. Немного худая; судя по всему, ей бы не помешал чизбургер.

Я бы не сказал, что ее голос был особенно сильным. В сущности, он казался усталым. Но, так или иначе, он обладал особенностью, которой лишены многие другие голоса: почти безупречным основным тоном, не говоря же о совершенном владении голосовыми связками.

Пока я наблюдал, перед ней остановился ржавый зеленый «Форд» с длинным кузовом и прикрепленным спереди снегоочистителем. Достаточно распространенное зрелище для позднего сентября в Колорадо. Впереди сидели три человека, еще двое сзади. Я видел, как женщина кивнула, подняла рюкзак и гитару и залезла в кузов, продемонстрировав силу, грациозность и незаурядную уверенность в себе. «Форд» покатился в долину в облаках бензиновых выхлопов.

Заблудившись в обрывках воспоминаний о чем-то знакомом, но неопределенном, и пытаясь удержать в голове последние исчезающие ноты, я внезапно вернулся к реальности: бензин лился из бака на мою обувь. На такой высоте воздух разрежен, и внимание бывает трудно сконцентрировать.

Кроме того, я всегда испытывал слабость к женщинам, которые умеют петь.

Я выехал на дорогу, и передо мной открылся один из наиболее великолепных видов, которые можно наблюдать через ветровое стекло в Колорадо: дороги на запад и юг из Лидвилля к Буэна Виста. Солнце заходило над заснеженными вершинами Ла-Платы, горы Элберт и горы Массиве. Между ними пролегал живописный исторический перевал Индепенденс, ведущий к модным курортам Аспена и Сноумасса, где жизнь отличалась неторопливостью и расслабленностью.

Колорадо похож на девушку, которую я знал когда-то. Он прекрасен при любом освещении. Каждый раз, когда меняется угол падения лучей, появляется что-то новое. Иногда обнаруживается что-то скрытое от глаз. В конце сентября и начале октября палитра Колорадо начинает меняться. Снег ложится на горные пики. Буйство красок достигает кульминации и начинает тускнеть. Увидеть Колорадо осенью — все равно что заглянуть в тронный зал. Колорадо зимой представляет собой воплощенное величие. Можете считать это признанием в любви.

Когда Бог создавал это место по своему слову, Он явно здесь задержался.

Кофейня — главное место утренних встреч в Буэна Висте, эпицентр городской деятельности почти что до полудня. Оттуда народ лениво переходит через улицу в «Трейлхэд», — здешний хозяйственный магазин с кафе, где подают фермерский ланч, — а уж там люди меняют кофе на местное светлое пиво. Здесь же многие из «временно незанятых», то есть безработных, проводят целые дни, сидя за столиками с видом на улицу, глядя в свои телефоны и пытаясь изобразить, будто они занимаются чем-то важным. По большей части они раскладывают пасьянс «косынка».

Обеденные варианты включают и «Эддилайн» — титулованную мини-пивоварню, где готовят приличную пиццу. В «Азиан Пэлэс» подают удивительно хорошую темпуру и суши, что выглядит несколько странно, учитывая расстояние до побережья. В стратегически верно расположенном продуктовом фургоне продают посредственные кукурузные лепешки с рыбой, а за соседней дверью человеческая страсть к самогонке может получить вполне достойное удовлетворение на винокурне «Дирхаммер». Местный любимый напиток называется «Черный бизон». Судя по всему, несколько лет назад в город приехал какой-то литератор, который внес тонкие изменения в рецепт «Буффало негра»[5], и в наши дни «Черный бизон» стал популярной визитной карточкой Буэна Висты. Он появился в меню Стимбота, Вэйла и Аспена, и люди приезжают сюда даже из Флориды, чтобы попробовать его.

Подобно большинству населенных пунктов в верхнем Колорадо, Буэна Виста зародилась как поселок самогонщиков с шахтерским довеском, и с тех пор мало что изменилось.

В семь утра, когда открылась кофейня, я был первым в очереди. Я заказал два тройных кофе с «Хони бэджером»[6] и медленно поехал к больнице, пытаясь отговорить себя от визита в это заведение. Когда я остановился и выключил двигатель, то все еще продолжал спорить с собой. Наконец я приказал себе заткнуться и вошел внутрь. Там я поднялся на лифте на четвертый этаж, и медсестра показала мне, как пройти в палату 410.

Когда я вошел в комнату, свет был выключен, но в окно струился мягкий солнечный свет. Делия сидела и смотрела в окно; ее правая рука была плотно забинтована и лежала на коленях. Два пальца заметно опухли. Шишка на голове исчезла, но багровый след остался. Когда она повернулась и увидела меня, у нее буквально отвисла челюсть. Она закрыла рот, ее глаза заблестели от слез.

— Кууп… — выдавила она надтреснутым шепотом. — Ох, боже мой…

Она подтянула колени к груди, словно привыкла обнимать себя. Я подошел к краю кровати, поставил кофейные кружки на столик и сел, сложив руки на коленях, так что наши глаза оказались на одном уровне.

Несколько минут она просто сидела, качая головой. В ее глазах стояли слезы. Ее глаза всегда были круглыми, как у негритянки, и большими, как мячики для гольфа. Большие глаза — большие слезы. И одна из них вырвалась на волю и побежала по ее щеке.

Она положила руку на одеяло ладонью вверх. Своего рода приглашение.

— Как поживаешь?

Я протянул руки над кроватью и взял ее ладонь. Она изучила шрамы на моей правой руке и провела по самому длинному кончиком указательного пальца. Вторая слеза покатилась следом за первой.

— Нэшвилл?

— Да, — тихо ответил я.

— Она в порядке?

Я пожал плечами и попытался улыбнуться. Потом сжал и разжал кулак.

— Работу делать может. Напоминает мне, когда приближается гроза.

— А ты… ты еще?.. — неуверенно спросила она.

Я кивнул:

— Иногда. Когда могу.

Она потянулась и едва не прикоснулась кончиками пальцев к моему горлу, но потом передумала.

— У тебя совсем другой голос. Как у крестного отца.

Я кашлянул.

— Это бывает полезно, когда мне звонят люди и пытаются что-нибудь продать.

Она тихо рассмеялась, и груз, давивший на ее плечи, подкатился к краю и заколебался. Либо он упадет наружу и освободит ее, либо упадет внутрь и сокрушит то, что от нее осталось. Она растерянно огляделась по сторонам.

— Ты знаешь, как я сюда попала?

— Я остановился у светофора и увидел, как ты ухватилась за парковочный счетчик. Потом ты упала, и я подхватил тебя. Я не знал, что это ты, пока не отнес тебя в джип и не приехал сюда.

Она с трудом пыталась сложить кусочки головоломки.

— Ты здесь живешь?

— Ну да. — Я отхлебнул кофе.

Она выглядела смущенной.

— Ты подобрал мою гитару?

— Там остались лишь куски да щепки на тротуаре. Но я забрал твой рюкзак.

Она осознала утрату. Я предложил ей кофе.

— Это из нашей местной кофейни. Туда добавляют бальзам под названием «Хони бэджер», который, если смешать его с тройным кофе, позволяет человеку начать день так, как предписывал Господь.

Она отпила и кивнула, но хотя кофе и начал рассеивать медикаментозную дымку, он ничего не мог поделать с гориллой, сидевшей у нее на плечах. Мы сидели молча. Я передал ей бумажную салфетку и указал на ее губу:

— У тебя там пена…

Она вытерла рот, промокнула глаза и попробовала усмехнуться:

— Я оставила ее на потом.

— Куда ты направлялась? — спросил я, чтобы прервать неловкое молчание.

— В Билокси. Мне предложили площадку в казино… и комнату. Я могу и столики обслуживать… — Она неуклюже повела плечами; дальше можно было не продолжать.

— У тебя есть вторая гитара?

Она покачала головой.

— Как ты туда доберешься?

Она улыбнулась и подняла в воздух большой палец.

— У тебя есть место, чтобы остановиться на какое-то время?

— Я не собиралась останавливаться. — Она указала на свой рюкзак. — У меня есть карта хостелов. Иногда по вечерам я могу играть в баре или… откладывать немного денег, чтобы доехать до следующего города. Только до тех пор, пока я не доберусь до Миссисипи.

В палату вошел доктор Билл.

— Как вы себя чувствуете этим утром? — Он достал стетоскоп из кармана белого халата и стал слушать ее сердце. Она посмотрела на него, прищурив один глаз.

— Было бы лучше, если бы мир перестал кружиться перед глазами.

— У вас здоровенная шишка на голове. — Он посветил ей в зрачки и подержал запястье, считая пульс, потом осмотрел ее руку.

— Здесь больно?

— Болезненно.

— Примите что-нибудь от боли. Приложите лед. Вам нужно несколько дней покоя. Ничего страшного, но лучше поберечься. У вас есть вопросы?

— Я могу уйти?

Он повесил стетоскоп на шею и посмотрел на пустой пакет с жидкостью для вливаний на капельнице над кроватью.

— Дайте мне несколько минут на подготовку ваших бумаг, и вы можете быть свободны. Но никаких поездок в ближайшие несколько дней. Никаких волнений. Никакого яркого света. Никаких компьютеров и набора текстов. Отдых — ваш друг.

— Ты голодна? — спросил я, когда он вышел.

Ее плечи немного расправились, и груз упал. Наружу.

— Я могла бы перекусить.

Когда медсестра убрала капельницу и помогла Делии одеться, мы вышли в вестибюль и направились к выходу, где солнце сразу же прожгло дыру в моей сетчатке. Я протянул Делии темные очки:

— Возьми, это поможет.

Она надела очки. Когда створки дверей раздвинулись в стороны, мы сразу увидели громилу со стежками на голове. Он запыхтел и громко прорычал:

— Вот эта су…

Если мне показалось, что ей грозят неприятности, то меня ожидал сюрприз. Он едва приоткрыл рот, когда Делия врезала ему сапогом в пах. Вероятно, этот мужик весил около трехсот фунтов, но ее удар сбил его с ног, и он рухнул на колени, где тут же начал блевать. Пока он корчился, извергая на пол свой завтрак, она вылила ему на голову остатки кофе из пластиковой кружки.

— Это за мой «Хаммингберд»[7], ты, жирный, грязный, вонючий, гнилозубый ублюдок.

Ее немного пошатывало, так что я подхватил ее под руку, и мы вышли на автостоянку. Я попытался улыбнуться.

— Кажется, доктор велел не волноваться.

— Я совершенно не волнуюсь.

Я помог ей залезть в джип.

— Тогда мне бы не хотелось увидеть тебя взбудораженной.

Мы устроились в кабинке кофейни, где Делия пила вторую порцию кофе с «Хони бэджером» и понемногу откусывала от запеканки.

— Ты прав, это действительно здорово.

— А ты бог знает на что потратила половину первой порции.

— Извини. — Она изучила меню, висевшее над нами. — Если бы я знала, сколько это стоит…

— Никаких проблем. — Круги под глазами говорили о том, что она уже давно не спала нормально. — Что произошло?

— Ну, он стоял там на коленях, и я подумала…

— Нет, вчера вечером. В зеленом «Форде».

Она смягчилась.

— Просто парочка скотов, которые вели себя как скоты.

— Откуда ты ехала?

— Вчера вечером выступала в одном салуне в Лидвилле. Вообще-то, начала еще днем. Исполняла популярные кавер-версии для байкеров. Но потом… — ее лицо помрачнело, — потом меня подставили два парня на улице. Из-за них бар опустел. Один из них был и впрямь хорош, так что я осталась наедине с барменом, вся публика ушла слушать их. Поэтому я собрала вещи и стала голосовать на обочине.

Я не стал рассказывать ей о своей роли в этом событии.

— А при чем тут твоя гитара?

— Этим скотам нужно было больше, чем поговорить. — Она откинулась на стуле и пожала плечами. — Решили, что они могут отобрать ее. — Она резко сменила тему: — Так ты жил здесь все это время?

— Первые несколько лет я путешествовал, но в конце концов вернулся. Это дом.

Она размазывала запеканку по своей тарелке.

— Купер…

Я поднял руку.

— Не надо. Прошло много времени, и много воды утекло под тем мостом. Скажи, что ты предполагаешь предпринять в ближайшее время?

Ее верхняя губа снова покрылась пузырчатой молочной пенкой. Она подняла кружку, задумчиво глядя на ее содержимое.

— Я думала о том, чтобы переехать сюда и устроиться на работу. Мне могут платить за такие вещи. — Она со смехом протянула руку и показала квадрат медицинского пластыря, закрывавшего прокол от капельницы. — Пусть капают в ту же вену. — Ее смех был непринужденным и глубоким, как и ее голос. — Как там называется этот городок? Дольче Вита? Вита Лока?

Я рассмеялся:

— Буэна Виста.

— Почти угадала.

— У тебя есть где остановиться?

Она покачала головой.

— Если тебе нужно место, у меня есть городская квартира.

— У тебя есть дом где-то еще?

— Я провожу время поровну между своим домом в горах, там, за облаками, — я указал на запад, по направлению к соляным утесам и перевалу, который вел за Сент-Эльмо, — и моей здешней квартирой. Место, где я остаюсь ночевать, часто зависит от погоды.

— Расскажи мне об этом. — Она оперлась головой на руку. — Поспать было бы хорошо… если не возражаешь.

Описание музыки — каверзная штука. Я не уверен, что ее можно описать так же, скажем, как роман или картину. Хотя картина или роман пробуждают чувства, они делают это посредством наших глаз. Образы, которые мы видим, или слова на странице попадают в мозг через зрительные каналы и обрабатываются интеллектом, различающим оттенки смысла, а затем наступает эмоциональная реакция. Первая часть этого процесса заключается в осмыслении и понимании, а вторая часть — в чувствах и эмоциях.

Судя по моему опыту, музыка действует иначе. Музыка попадает в наш разум через уши, откуда кратчайшим путем перебирается к энергетической системе наших эмоций. Потом она достигает интеллекта, где мы можем найти в ней «какой-то смысл». Музыку сначала чувствуют, а обрабатывают или понимают на другом уровне. Это не значит, что нельзя пользоваться интеллектом для ее описания… но я сомневаюсь, могут ли наши слова адекватно описать ее. Это все равно что описывать запах числа 9.

Музыка предназначена для восприятия, а не для описания.

Музыка имеет собственный язык, понимаемый и разделяемый музыкантами. Это такой же настоящий язык, как греческий или латынь, и такой же сложный, если вы не знакомы с ним. Ключом к расшифровке музыкального языка служит последовательность «до-ре-ми». Да, это просто, прямо как Роджерс и Хаммерстайн[10].

Для вас, немузыкальных людей, эта последовательность называется «музыкальной гаммой».

Гаммы — это строительные кирпичики. Это изначальный строй музыки. Они так же реальны, как гравитация, и зашифрованы в нашей ДНК. Они похожи на предварительно загруженные топографические карты. Доказательством этого служит наша способность угадывать музыкальное развитие мелодии, когда мы впервые слышим ее. Для певца или музыканта вызов состоит в том, чтобы пальцы, руки и голос производили соответствующие звуки. Отсюда следует пункт номер два. Для настоящего исполнения музыки или владения языком требуется одно необходимое условие.

Практика.

Люди могут обманом пробираться наверх в разных областях жизни. Они могут красть, давать взятки, уничтожать конкурентов или принимать стероиды, чтобы стать сильнее или быстрее. Но в музыке нет кратчайших путей, и точка.

Сфальшивьте, и вас закидают тухлыми помидорами. Слушатели могут за милю почувствовать обман, поэтому исполнение на сцене или пение на тротуаре может быть довольно дерзким предложением. Поэтому тех, кто поет под фонограмму, лишают наград, а потом четвертуют на городских воротах. Несмотря на эпоху всеобщей терпимости, мы не терпим мошенничества на сцене. Мы ценим музыку, ценим исполнение и ожидаем того же самого от тех, кто поет или играет.

У меня всегда был превосходный слух. Я один из тех людей, которые обладают врожденной музыкальностью. Мой отец говорил, что я начал петь раньше, чем говорить. Поэтому, когда Делия открыла рот, мой вопрос был очень простым. Это был не вопрос «что это за песня?», а вопрос «в какой тональности ты поешь?»

Моя задача заключалась не в соперничестве, не в том, чтобы показать ей свое мастерство, не в том, чтобы доказать ей, как я хорош или был хорош. Мне нужно было соорудить полку. Помост. Строительные леса. Воздушную структуру, на которую она могла бы надежно опереться.

Делия улыбалась. Оставив Дасти Спрингфилд позади, она начала хлопать по правому бедру обеими руками, создавая «каторжный» ритм, и завела песню Джонни Кэша[11] под названием «Бог сразит тебя». Ниже. Глубже. Гравий, смешанный с содовой водой.

Я улыбнулся и перешел в новую тональность одновременно с ней. Каждый раз, когда вы начинаете петь песню Джонни Кэша, то вступаете на священную землю. Я не забывал и о том, что Человек в черном[12] чаще всего играл на гитаре «Мартин D-35».

Она развлекалась, как ребенок на площадке для игр. Очевидно, подумав о каком-то другом месте, куда ей хотелось отправиться, она вздернула подбородок и отступила в сторону от мелодической линии. Я пощипывал струны и прислушивался, желая понять, куда она клонит. Начиналась весьма интересная игра в музыкальные кошки-мышки.

Ее голос смягчился: меньше гравия, больше золота. Это была моя вторая любимая песня Элвиса, «В гетто». Любой, кто берется за исполнение Элвиса, должен иметь определенную наглость. Но не такую запредельную, как тот, кто подступается к Майклу Джексону. Я едва успел поравняться с ней, когда она снова пересекла стратосферу и сбросила окалину. На этот раз не осталось никаких посторонних примесей. Простые смертные не поют «Я буду там»: это все равно, что выйти на ринг против Годзиллы. И глазом не успеешь моргнуть, как тебя подадут на ланч.

Судя по всему, никто не потрудился сообщить об этом Делии. Со всей тщательностью и сосредоточенностью человека, обхаживающего свои ногти наждачной пилкой, она открыла рот, и, — Господи, помилуй, — мне показалось, что король поп-музыки собственной персоной вскочил на капот джипа. Как только она закончила припев, то перенеслась в прошлое, возможно, в 1930-е годы, и выдала «Чикаго, мой милый дом» Роберта Джонсона[13]. К тому времени, когда я подхватил, она устала от этой песни и перепрыгнула на встречный поезд к Хэнку Уильямсу[14] с песней «Я так одинок, что хочется плакать». И пока звучал ее одинокий голос, я усомнился в том, могла ли ночная песнь козодоя звучать с такой же тревожной чистотой.

Люди, проходившие по тротуару, останавливались послушать, пока мы путешествовали от «Полуночной реки» братьев Оллмэнов[15] до южного гимна «Линэрд Скинэрд»[16] и «Нет, женщина, не плачь» Боба Марли. К тому времени, когда она завела «Нет такой высокой горы» Марвина Гэя[17], уже собралась приличная толпа. Какая разница? Если я думал, что ее радует, что она поет для меня, присутствие слушателей лишь придало ее исполнению новую глубину. После «Высоко в Скалистых горах» Джона Денвера[18] и «С мыслями о Джорджии» Рэя Чарльза она победно финишировала с «Удачливым сыном» от CCR[19].

Сказать, что она сохранила свой вокальный диапазон, было бы преуменьшением библейских пропорций. Мелодичность и разнообразие потрясали воображение. Единственное, что казалось еще более волшебным, — это ее способность непринужденно сливаться с каждой композицией и делать ее своей. Вы понимаете это в обществе необыкновенно одаренного человека, когда кавер-версия, которую он исполняет, может сравниться с оригиналом. Когда она закончила, то просто закрыла рот и положила здоровую руку на бандаж. Она даже не запыхалась, а ведь Буэна Виста расположена на высоте восьми тысяч футов.

В течение двадцати минут игры «Исполни эту мелодию» моя задача заключалась в том, чтобы выглядеть хорошо, но не слишком хорошо. Я хотел, чтобы она думала, что я смогу подыгрывать ей в баре. Не более того. Я держался на заднем плане, не привлекая к себе внимания. И ни разу не выступил в роли ведущего.

Она минуту помедлила, постукивая указательным пальцем по верхней губе и прищурив один глаз. Я знал, что она подбирает следующую песню, и подумал: «Это будет хорошо».

На ее лице появилась озорная улыбка, когда она села, скрестила руки и начала «Я распадаюсь на части» Пэтси Клайн[20] с такой же легкостью, как ребенок, поющий «Я копаюсь в грязи».

В этот момент мужчина в ковбойской шляпе подошел поближе и опустил двадцать долларов в футляр моей гитары. Делия встала и обняла его, — в ответ он добавил к деньгам свою шляпу, — и при этом не пропустила ни одной ноты или интонации.

Пока она стояла, привлекая внимание большинства людей на главной улице, я думал о двух вещах. Ее голос, хотя и не такой, как раньше, по-прежнему был очень хорош, а вокальные возможности и кураж стали даже еще лучше. Но проблема, над которой я ломал голову, не имела никакого отношения к ее таланту, зато имела прямое отношение к ее выбору песен. Все песни, которые она спела, стали знаменитыми благодаря уже умершим исполнителям. Среди них не осталось ни одного живого артиста. А еще бросалось в глаза, что она не исполнила ни одной собственной песни.

Ни одной.

Пока я об этом размышлял, она повернулась ко мне:

— Есть какое-нибудь место, куда я могу пойти, и чтобы ты не последовал за мной?

— Наверное. Но нам потребуется много времени, чтобы найти его.

Она посмотрела на мою руку, потом на меня.

— Когда ты снова начал играть?

— Через несколько лет после возвращения.

— Но я думала, что твоя рука…

— Так и было.

— Что ты сделал?

— Девять или десять тысяч повторений пяти или шести разных упражнений.

— Сейчас ты играешь лучше, чем тогда. — Теперь она повернулась спиной к улице; народ решил, что шоу закончилось, и стал расходиться.

— Не знаю. — Я внимательно посмотрел на свою руку, выпрямил пальцы, потом сжал кулак. — Тогда мне казалось, что я играю замечательно.

Она коротко кивнула:

— Так и было.

— Кстати, о гитарах, — сказал я. — Что случилось с тем «Макферсоном»?

Ее подбородок опустился, глаза забегали. На смену уверенному трубадуру моментально пришел недотрога или, хуже того, неудачница. Она коротко пожала плечами:

— Нужны были деньги за аренду.

— Жаль. Мне нравилось, как она звучит.

Мы тыкали щупами по краям давно сложившейся истории. Если бы этот разговор зашел глубже, то мы бы содрали коросту, нараставшую в течение двадцати лет, и я был совершенно уверен, что мое сердце этого не выдержит.

Она сменила тему.

— Знаешь, твои длинные волосы, корявая рука и механический голос на самом деле маскируют тот факт, что ты так же хорош, как раньше. В этом городе ничего не знают, верно?

— Время от времени я где-то играю.

Она посмотрела в направлении «Лэриэта», расположенного в нескольких кварталах от нас, потом снова взглянула на меня. Вид у нее был немного смущенный.

— Пятьдесят на пятьдесят, ладно? Но этот, как-его-там, берет себе десять процентов.

— Бери себе. — Ее предложение говорило о том, что Фрэнк рассчитывает на большее. — И дай мне подумать, что я могу предпринять насчет денег.

Ее следующий вопрос застал меня врасплох:

— Ты когда-нибудь был женат?

— Что? — я посмотрел на солнце.

Она ощетинилась, как в тот раз, когда увидела мистера Громилу в больнице. Защитный механизм, выработанный в силу необходимости. Она надавила еще раз.

— Ты когда-нибудь был женат?

— А что?

— Потому что мне нужно знать, что в следующую минуту я не увижу, как миссис О’Коннор целится мне в лицо, поскольку считает меня старой пассией, раздувающей новое пламя.

Справедливый вопрос.

— У тебя есть опыт такого рода?

— Кое-что имеется.

— Нет.

— «Нет», то есть «нет никакой миссис О’Коннор», или «нет, она так не подумает»?

— Не женат и никогда не был женат.

Ее голос поник, голова опустилась.

— Хорошо. — Она разглядывала свои руки. — Не то хорошо, что ты никогда не женился. Я имела в виду, это хорошо, потому что сегодня я слишком устала для драки.

Эмоциональная поза Делии очень подходила женщине с закатанными рукавами. Не имея покровителя или защитника, она была вынуждена сражаться за себя, и то, что когда-то было мягким и нежным, обросло толстой шкурой, готовой всякий раз ощетиниться. Сидя на этой скамье, она исполняла роль Клепальщицы Рози[21], примирившейся с тем фактом, что Джо никогда не вернется домой.

Двадцать лет назад, когда я смотрел в потолок больничной палаты и мысленно перебирал свои возможности, эта не пришла мне в голову. Мне она не понравилась.

Я взглянул на часы.

— У нас есть еще несколько часов, прежде чем понадобится быть в «Лэриэте», а я должен заехать в еще одно место. Не возражаешь, если я подброшу тебя…

— Я могу поехать с тобой?

— Это не самое воодушевляющее место.

— От меня не будет хлопот.

— Запах может быть немного… ошеломительным.

Она хихикнула:

— Видел бы ты некоторые места, где мне приходилось выступать.

— Это может потребовать некоторого участия.

— Я в игре.

Я улыбнулся:

— Это будет здорово. Ей понравится.

— Ей?

— Моей подруге.

Делия оцепенела.

— Кажется, ты говорил, что у тебя нет ни с кем отношений.

— Нет. — Я с улыбкой поднял палец. — Я сказал, что никогда не женился, но не говорил, что у меня нет подруги.

Новая порция колючек. Ее спина стала прямой, как палка.

— Она поладит со мной?

— Думаю, ты можешь на это рассчитывать, — ответил я, забираясь в джип, пока она продолжала стоять рядом.

— Почему ты так уверен?

— Просто догадка.

Центр «Ривервью» — жилое учреждение на сорок коек, расположенное на пяти акрах земли напротив гранитного выступа горы Спящего Индейца. Живописные клумбы и ровно подстриженные газоны одновременно поддерживаются в порядке и вытаптываются огромным стадом оленей, которые едят цветы и траву. Это место граничит с рекой Арканзас, постоянное журчание которой дарит безмятежность и покой.

Я пересек короткий мост через Арканзас, проехал по парадной аллее с рядами огромных тополей и остановил машину. Уже перевалило за полдень, и большинство обитателей либо дремали, либо сидели в своих комнатах и смотрели телевизор. Я оставил джип на стоянке и вышел, Делия последовала за мной. Ее спина стала более гибкой, и она была уже меньше похожа на дикобраза.

Мы миновали прихожую и поплутали по коридорам, пока я не нашел комнату Мэри. Дверь была закрыта. Я толчком распахнул ее и увидел, что она спит, так что мы присели и затихли. Это был один из моих любимых моментов в обществе Мэри. Когда она спала, то не дергалась.

Делия осмотрела комнату, увешанную настенными украшениями.

— Ты должен был рассказать мне, — прошептала она.

— После того как я снова начал играть, то стал искать надежное место, чтобы попробовать свои силы. Здесь люди просто благодарны за компанию и не слишком придирчивы, если ты будешь кое-где пропускать ноты или фальшивить. Кроме того, они довольно внушаемы. Мэри была одной из первых, для кого я играл. Чем больше времени мы были знакомы, тем больше я понимал, что у нас есть кое-что общее.

— Например?

— Мы оба поклонники Делии Кросс.

Делия изучила стены, обклеенные плакатами с ее атрибутикой.

— Правда, она упертая фанатка, — добавил я. — Иногда это граничит с навязчивостью.

Темные волосы Мэри упали на ее лицо, и струйка слюны стекала на подушку. Я заправил ей волосы за ухо и промокнул уголок рта. Она заморгала, улыбнулась, и нервный тик немедленно вернулся.

У Мэри сильный страбизм — проще говоря, косоглазие. Когда один глаз смотрит на вас, другой смотрит перпендикулярно, так что виден лишь белок. Фокусировка глаз чередуется слева направо и в обратном порядке. Ее правый глаз сосредоточился на мне, и она подняла голову, позволив подложить вторую подушку. Ее голос был хриплым и прерывистым, как у Кэтрин Хепберн.

— Ты только что мне снился.

Я придвинул к кровати стул из нержавеющей стали и положил руки рядом с ней на кровать.

— Да, и что там было?

— Как ты первый раз играл для меня.

— По правде говоря, я думал, что играю для всех, кто собрался в холле.

— Да, но ты не мог отвести глаз от меня.

Я рассмеялся.

— Это верно. — Ее правая рука начала хлопать по матрасу, как выброшенная на берег рыба, поэтому я подсунул снизу свою руку и удержал ее. — И до сих пор не могу.

За годы Мэри перепробовала множество препаратов, замедляющих развитие и эффекты церебрального паралича. Мало что помогало, и почти ничто не могло удержать ее тело от непроизвольных судорог.

Кроме одного средства. Когда я играю, она вообще не дергается. И говорит, что боль «смывается» из нее.

Мэри пробыла здесь большую часть своей взрослой жизни. Она местная любимица и редко о чем-либо просит.

Медсестра постучалась и вошла в комнату. Оглядевшись, она помахала мне:

— Привет, Купер.

— Привет, Шелли. Как Питер? — Я встал и помог перекатить Мэри на бок, а потом отрегулировал раздвижную ширму, чтобы Шелли могла сменить ей подгузник. Шелли делала это несколько тысяч раз. Она могла делать это даже во сне.

— Этот маленький проказник переключился с тубы на барабаны. Говорит, что у него больше чувства ритма, чем у трех ударников вместе, и что пора бы всем узнать об этом.

Рука Мэри поднялась из-за ширмы и оттолкнула мой подбородок от кровати, чтобы я не смотрел на нее.

— Лучше не смотри. Я, знаешь ли, еще женщина.

Я заговорил, глядя в стену:

— В любой группе нет более важного участника, чем барабанщик. Все живет и умирает в ритме. Ударники не всегда пользуются большим уважением, но они связывают остальных в одно целое.

Шелли повернула Мэри на спину и понесла сырой подгузник к двери.

— Может быть, и так, но кролик из рекламы «Энерджайзер» не внушает доверия. Единственный ритм, который он может услышать, — это моя нога, пинающая его по… — Последнее слово она произнесла одними губами.

— Тут я ничем не могу помочь.

Шелли вышла, оставив нас с Мэри смеяться над шуткой. Но смех вызвал у нее сдавленный кашель — этого я уже давно не слышал. Она еще немного покашляла и отхаркалась.

Я сурово посмотрел на нее:

— Доктор Джордж слышал, как ты кашляешь?

— Он был здесь на прошлой неделе и еще раз сегодня утром. — Она указала на бутылочку на столе рядом с собой. — Ядерный антибиотик. Предположительно, он должен убить эту заразу.

Фокусировка ее глаз перескочила справа налево, и она увидела Делию, сидевшую на стуле у стены. Мэри удивилась, обнаружив в комнате еще одного человека.

— Ой, привет. Я вас не заметила. — Она потянулась к очкам с чудовищными линзами и водрузила их на переносицу. Ее голова склонилась набок, пока она изучала лицо Делии. Потом она наклонила голову в другую сторону и, наконец, вернула ее в среднее положение. — Это вы.

Делия встала и протянула руку:

— Привет, я Де…

Мэри схватила ее руку обеими руками.

— Я знаю, кто вы такая. — Она трясла и раскачивала ее руку. — Просто не могу поверить, что вы стоите в моей комнате.

Одно из моих занятий — развлекать людей. В сущности, это мое единственное занятие. Выполняя эту миссию, я починил отцовский автобус и отвозил на концерты в окрестностях столько медсестер и пациентов, сколько мог увезти. Без ночевки, только туда и обратно. А Делия Кросс была здесь любимой певицей. Каждый раз, когда она собиралась выступать в пределах нескольких часов от Буэна Висты, я получал запросы на автобусную экскурсию. После каждой экскурсии Мэри сохраняла корешки билетов, программки и афиши, и теперь каждая из них была вставлена в рамку и висела на одной из окружающих нас стен. Живой мемориал Делии Кросс.

Мэри посмотрела на меня, смахнула с лица волосы и потянулась за помадой, которая лежала на тумбочке рядом с ее кроватью.

— Ты должен был сказать мне.

— А ты бы мне поверила?

— Нет. Но тебе следовало попытаться.

Она свинтила колпачок, но ее рука слишком сильно дрожала. Это грозило неприятностями. Делия опустилась на кровать рядом с ней.

— Можно мне?

Мэри пыталась лежать тихо, пока Делия накладывала помаду на ее губы. Ее тело выражало эмоцию, которую не могло выразить ее лицо. Когда они закончили, я положил футляр с гитарой в ногах ее кровати, отпустил тормоз, удерживавший колесики, и покатил ее к широкой двери.

— Ты готова, милая?

— Полагаю, ты не собираешься рассказать мне, что происходит?

— Нет.

Она держала Делию за руку, пока мы шли по коридору.

— Купер О’Коннор!

— Да, мэм.

— Ты у меня в долгу.

Я рассмеялся:

— Тогда считай это умилостивлением.

Она задрала нос.

— Уми-лости… что?

Коридор выходил в большую открытую комнату, где большой чернокожий мужчина в костюме и черных лакированных туфлях потихоньку разминал пальцы на клавиатуре пианино.

— Умилостивление, — произнес он через плечо.

Мэри повернулась к нему:

— Только не ты тоже!

Он заиграл громче.

— Его отец любил это слово, — сообщил он. — Постоянно его использовал.

Мэри заговорила, перекрывая музыку, и расстояние между ее зрачками уменьшилось.

— Знаешь, я не поспеваю за тобой, когда ты начинаешь произносить эти слова по пятьдесят долларов за штуку. Что это значит?

— Это означает воздаяние, которое искупает все долги. А также искупительную жертву, но это уже другая история.

— Биг-Биг, — обратился я к нему. — Это Делия Кросс.

Пианист улыбнулся, приподнял огромные руки над клавишами и с трудом оглянулся через плечо.

— Мисс Делия Кросс. Я знавал это имя. Как поживаете, золотко? Добро пожаловать на пение гимнов.

Сестры располагали пациентов на кроватях, в креслах-каталках и на любимых стульях по окружности, в центре которой находилось пианино. Мисс Фокс сидела с вязаньем на коленях и тихонько бормотала себе под нос что-то насчет Ренни и о том, когда он приедет и заберет ее отсюда. Мистер Барнс стоял в углу в своих обычных ботинках с высокой шнуровкой и в халате: больше ничего. Мисс Филипс сидела в кресле-каталке, вынимая свои зубы и вставляя их обратно. Мистер Андерсон спал в постели, которую сестры откатили к стене. А мистер Симпсон сидел на табурете и выжидающе смотрел на меня. Остальные тихо переговаривались между собой. Несколько мне известно, этих людей объединяло лишь то, что все они жили в «Ривервью» и знали моего отца.

Я залез в стенной шкаф и достал несколько дополнительных инструментов. Я расставил перед мистером Симпсоном три пятигаллоновых ведра донышками вверх и вручил ему палочки. Потом я передал один тамбурин мисс Фокс, а другой положил рядом с рукой спящего мистера Андерсона. Мисс Филипс получила колокольчик. Потом я начал настраивать свою D-35.

Биг-Биг не стал дожидаться ответа от Делии.

— Теперь просто сядьте рядом со мной и дайте мне послушать этот ангельский голос, о котором я столько слышал, — сказал он. — Давайте покажем этим молодым неучам, как должен звучать настоящий голос.

Биг-Биг до сих пор был достаточно независимым, но несколько лет назад он продал свой городской дом, и я помог ему перебраться в одноквартирный домик из тех, что разбросаны вокруг «Ривервью». Эти домики с прекрасными видами на горы расположены достаточно близко, чтобы жильцы могли получать при необходимости помощь. Но он приходил и уходил отсюда по своему усмотрению и либо готовил у себя, либо ел здесь с кем-то еще. Это был независимый образ жизни для человека, который не знал, как долго еще он сможет поддерживать свою автономность.

Одна из сестер включила проектор и сидела за лэптопом, прокручивая слайды, проецируемые на стену. Делия устроилась рядом со мной и уже собиралась что-то прошептать, когда Биг-Биг завел один из моих любимых напевов. Его голос был скроен, как будто по мерке, именно для этой песни: «Когда объявят перекличку в небесах…»[22]

Я вступил следом за ним, заполняя пустоты своей гитарой, пока его миролюбивый рев проникал в меня и исправлял все, что было неправильным. Через несколько секунд Делия тихо присоединилась к нам, созвучно подпевая. Биг-Биг улыбался и покачивал головой. После того как все проснулись, он исполнил «Я буду солнечным лучом»[23] и неизменный местный хит «В саду».

Вскоре Делия уже стояла рядом с Мэри, распевая и хлопая в ладоши. Мистер Симпсон держал почти идеальный ритм на ведрах-барабанах, а группа перкуссии прекрасно справлялась с тамбурином и колокольчиком. В какой-то момент у мисс Филипс выпала вставная челюсть, отлетевшая по полу к пианино. Удивленная, но не особенно смущенная, Делия подняла ее и протянула обратно. Мисс Филипс быстро вернула зубы на место и продолжила своевременные вступления с колокольчиком. Находясь под впечатлением от ее инициативы, мистер Барнс вышел в центр комнаты, протянул руку и предложил Делии станцевать под припев к «Благословенному обещанию». Она скромно согласилась и сохранила достоинство в танце с девяностодвухлетним стариком, постоянно сбивавшимся с такта. Правда, она едва не остановилась, когда он повернулся, и задняя часть его халата разошлась в стороны. Она закрыла рот одной рукой и указала другой на явившийся ее глазам неожиданный сюрприз.

— Бог ты мой!

Я покачал головой:

— Иногда он надевает халат задом наперед.

Она засмеялась и отвела взгляд.

— Не надо, пожалуйста!

Все это время Мэри лежала в постели с неподвижным лицом и шеей — и это при том, что она распевала во весь голос. Биг-Биг завел «Явись, источник всех благословений»[24], и я начал ощупью продвигаться через вступление. При этом мисс Фокс поднялась на ноги, начала хлопать в ладоши, глядя в потолок, и подпевать Делии. Когда мы достигли четвертого куплета, Биг-Биг заиграл потише и отступил на задний план, предоставив возможность солировать мисс Фокс. «Блуждая во тьме, Господи, я чувствую это…»

Услышав звук второго женского голоса, — теперь уже Делия подпевала ей, — осмелевшая мисс Фокс провела нас через заключительную строфу. Хор центра «Ривервью» явился во всем блеске и почти не фальшивил.

После должного признания ее бесценного вклада, когда мисс Фокс опустилась на место под аплодисменты увеличивающейся группы медперсонала и пациентов, Биг-Биг исполнил «Сколь велика Твоя праведность»[25]. Потом он оглянулся через плечо на Мэри, которая сидела с сияющим лицом в ожидании собственного сольного выступления. Биг-Биг сыграл еще несколько аккордов и затих, положив руки на колени и позволив мне заполнить место вступлением для ее соло.

Когда я закончил перебор, то начал тихо бренчать по струнам в ожидании выхода Мэри. Она безупречно рассчитала время, и ее трепетный голос завел: «Когда я вижу крест чудесный, где Князю Славы было суждено…» Непроизвольные аплодисменты заставили ее улыбаться еще шире. Делия подошла к изголовью кровати и стала тихо подпевать ей. Мария нажала кнопку сервомотора, приподнявшего ее голову и плечи больше чем на сорок пять градусов, взяла Делию за руку, и две новые лучшие подруги завершили песню.

Биг-Биг поблагодарил собравшихся за участие, сделал объявление о дружеской встрече с мороженым завтра вечером, напомнил о запрете кормить оленей, а потом, когда в комнате наступила тишина, начал вступление к последней песне. Он повернулся к Делии и спросил:

— Мисс Кросс, могу я попросить вас сесть рядом со мной и спеть для нас?

Она прошла между кроватями и села на скамью спиной к его левому плечу. Потом она открыла рот и запела так чисто и пронзительно, как я уже давно не слышал:

— «О, Господи, когда я пребываю в дивной власти…»[26] — Когда она достигла четвертой строфы, — «Когда придет Христос под ликованье…» — многие сотрудники центра уже вели съемку на сотовые телефоны. Все остальные перестали петь, а Биг-Биг сидел с закрытыми глазами. — «Сколь Ты велик… сколь Ты велик». — Последняя звенящая нота сорвалась с ее губ, взлетела к потолку, и в наступившей тишине можно было услышать упавшую булавку. Потом мистер Барнс захлопал, и все остальные присоединились к нему.

Не знаю, какое воздействие эта песня оказала на присутствующих, но знаю, что когда Делия встала и поцеловала Биг-Бига в щеку, ее плечи расправились, морщинки в уголках глаз исчезли, и какие бы рефлекторные барьеры она ни носила в себе, теперь они рухнули и рассыпались у ее ног.

Биг-Биг встал, поклонился Делии и сказал:

— Пожалуйста, мисс Кросс, приходите еще. — Он указал на меня: — Он играет лучше, когда вы здесь.

Мы выкатили кровать Мэри в коридор и повезли в ее комнату. Шелли предложила сфотографировать ее вместе с Делией, пообещав вставить снимки в рамки и повесить на стены, где и так оставалось мало свободного места. Воспользовавшись моментом, Делия залезла на кровать к Мэри, и они стали позировать, как две давно разлученные сестры при первой встрече. Мэри сияла от удовольствия.

Когда мы выходили, Мэри окликнула ее:

— Делия?

Делия повернулась к ней. Мэри потянулась к столу возле кровати и взяла обложку компакт-диска.

— Вы подпишете это?

Это был второй альбом Делии. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как мы записали этот альбом в Нэшвилле, незадолго до пожара. Делия подписала обложку и протянула обратно, задержавшись у кровати и глядя на меня. Она постучала пальцами по поручню, удерживавшему Мэри от падения на пол, и спросила:

— Мэри, Купер рассказывал тебе об этом диске?

Мэри покачала головой:

— Что вы имеете в виду?

— Он когда-нибудь говорил, что принимал участие в записи альбома?

Мэри выпучила глаза.

— Нет! — Она посмотрела на меня. — Этого он никогда не говорил!

Делия кивнула:

— Так я и думала. — Она пододвинула табуретку, села и повертела в руке обложку компакт-диска. — А он говорил тебе, что сочинил восемь композиций для этого альбома?

Мэри едва не свалилась с кровати.

— Что?

Пока говорила, Делия двигала пальцем по обложке.

— Он написал вот эту, и эту, и эту, и эту… — Когда она указывала на каждую песню, глаза Мэри становились все более круглыми. — И на гитаре везде играет он сам.

Мэри посмотрела на Делию:

— Это значит… Куп сочинил пять лучших хитов?

— Да, — кивнула Делия.

Мэри повернулась и швырнула в меня подушкой.

— Купер О’Коннор! Я уже двадцать пять лет лежу здесь и вмерзаю в эту кровать, а ты даже не чирикнул об этом. Даже ни разу не предложил сыграть одну из твоих собственных песен! — Она бросила вторую подушку. — Не могу поверить, что ты все это время молчал!

Я пожал плечами и положил обе подушки на кровать, чтобы она не смогла до них дотянуться. Делия похлопала ее по руке.

— Просто подумала, что тебе захочется узнать.

Мэри скрестила руки на груди и улыбнулась.

— Я намерена серьезно побеседовать с ним, когда вы уйдете, и я не буду выглядеть дурой, когда начну орать во все горло.

Когда мы предприняли очередную попытку уйти, Мэри окликнула меня:

— Купер?

Я сунул голову обратно в комнату.

— Мы квиты.

Когда я закрывал дверь, она заливалась хохотом.

— Мы даже не начинали…

Делия молчала, пока мы не подошли к автостоянке. Мы забрались в джип. Я завел двигатель, надел темные очки и собирался включить заднюю передачу, когда Делия мягко накрыла ладонью мою руку. Она откинулась на подголовник и покосилась на меня:

— Спасибо тебе.

— За что?

Она кивком указала на здание, откуда мы только что вышли:

— За это.

— Нет, это тебе надо сказать спасибо. Ты сделала многих людей счастливыми на целый день. А у Мэри был самый радостный день за целый год. Возможно, за десять лет. Весьма вероятно, что сейчас видео с тобой как вирус распространяется на YouTube.

— Я ничего не дала им по сравнению с тем, что они дали мне. — Делия закрыла глаза. — Прошло уже много времени с тех пор, как кто-то размещал где-то видео с моим участием.

Когда солнце зашло за гору Принстон, прохлада начала выползать из теней и расселин. Здесь, наверху, холод никогда не уходит полностью, даже в летние месяцы. Он всего лишь прячется за скалами и таится в воде до захода солнца. Но сейчас, на пороге октября, он немного быстрее выползает из-за камней.

Отъезжая с автостоянки, я посмотрел в зеркало заднего вида. Биг-Биг стоял на лужайке и смотрел нам вслед.

Он улыбался.

Хотя Буэна Виста угнездилась за Колледжиэйт Пикс[27], это не зимний горнолыжный курорт, как Вейл, Аспен или Стимбот. Зимняя жизнь здесь тихая и размеренная. Город почти не затронут внешними влияниями. Летом дела обстоят немного иначе. С учетом близости к Континентальному водоразделу[28] с первоклассными возможностями для пеших и автомобильных экскурсий, рафтинга, плавания на байдарках и каяках и поездок на горном велосипеде, население увеличивается на пару тысяч любителей приключений из соседних колледжей, которые составляют команды для рафтинга, наводняют магазины, торгующие снаряжением, разбивают летние лагеря и ищут приключений на природе. Несколько тысяч местных жителей, которые называют «Бьюни» своим домом, терпимо относятся к притоку и оттоку любителей путешествий, как к таянию снега весной.

Это необходимость.

Театр «Птармиган» был построен как церковь в 1860-х годах. Сооруженные из гранитных блоков, высеченных из горной плоти, его стены четырехфутовой толщины поднимаются изнутри к сводчатому потолку и террасе с видом на сцену с причудливой резьбой. Около 1900 года в связи с резким сокращением количества прихожан церковь была секуляризирована, и местный антрепренер превратил ее в театр с местами на двести человек. Так продолжалось до закрытия театра в 1929 году, после чего он потихоньку ветшал и разрушался в течение пятидесяти лет. От него осталась только внешняя оболочка.

К 1990 году, когда мой отец выкупил дом на городских торгах с понижением цены до десятков пенни за доллар, стены были покрыты граффити, большинство витражных стекол были разбиты или вынесены, крыша протекала, а местные сквоттеры притаскивали сюда матрасы, где скоро расплодились крысы. Для зимнего обогрева некоторые наиболее решительные посетители сожгли несколько церковных скамей и почти все оставленные Библии и сборники духовных гимнов.

Но из-за того, что мой отец называл «конструктивной ошибкой», здешняя акустика была превосходной. Он не знал или никогда не говорил, что хочет сделать с домом, но не мог вынести мысли о том, что разрушение продолжится. Помню, как он стоял на парадном крыльце и качал головой. «Как можно секуляризировать церковь?» Отец не мог этого понять.

В чем бы ни заключались его планы насчет бывшего театра, они так и не осуществились.

Когда я впервые вернулся в Буэна Висту, то почесал затылок, внимательно посмотрел на «Птармиган» и решил закончить начатое отцом дело. По крайней мере, моим рукам найдется какое-то занятие, пока ум не придет в порядок. «Птармиган» был назван в честь высокогорной птицы, похожей на рябчика, которую окрестили «снежной курицей», за способность сливаться с окружающей действительностью, но которая, как выяснилось, называется белой куропаткой. Она предпочитает скалистые горные склоны, а ее голос похож на громкое кваканье.

Идеально подходит для меня.

Но попытка вернуть «Птармигану» его былую славу сталкивалась с одной насущной проблемой. Деньги. Когда я покинул Нэшвилл, то мало что имел при себе. С одной стороны, Джимми, с другой — воспоминания, многие из которых были болезненными. Добавьте к этому наше пронзительное расставание; поэтому я предполагал, что в борьбе между вероломным продюсером и ожесточенной Делией все деньги от написанных мною песен были безвозвратно потеряны. Потом я позвонил в свой банк в Нэшвилле.

Очевидно, наша размолвка была не первым кровавым разводом в Музыкальном Городе. Когда банкир сообщил мой баланс, я едва не уронил трубку. «Прошу прощения?»

За пять лет после моего ухода мои комиссионные накапливались, и на них насчитывались проценты. Я не мог купить реактивный самолет или особняк в Хэмптон-Корт, но у меня были возможности для выбора.

За несколько лет я снова превратил бывшую жемчужину Буэна Висты в притягательно старомодный театр на двести мест. Кроме того, я модернизировал галерку и превратил ее в жилую квартиру, где останавливался зимой, когда снег и лед выдворяли меня из хижины в горах. По собственной прихоти я также установил довольно изощренное оборудование для звукозаписи.

Вскоре «Птармиган» стал известен как акустическая сцена для местных постановок, школьных рождественских мюзиклов и выступлений концертирующих хоровых групп.

Сделав кое-что для «Птармигана», я обратил внимание на «Лэриэт», или «Канат». В этом заведении каждый вечер звучит живая музыка, и оно заработало себе имя среди авторов и исполнителей акустической музыки к западу от Скалистых гор. Платят там немного, но посетителей в избытке, а благодаря летнему наплыву жаждущих студентов новости распространяются быстро и широко. Желая сохранить свое участие в безвестности, я создал ООО под названием «Тимпан и свирель» и выкупил «Канат». За исключением моего юриста, никто не знает, что я его владелец, и это мне нравится.

«Канат» расположен в старом кирпичном здании с двумя просторными, гулкими помещениями. Потолки выше пятнадцати футов, что объясняет, каким образом добровольческая пожарная бригада № 99 умудрялась держать там пожарную машину с выдвижной лестницей в 1950–1960-е годы. В одном помещении подают пиво и полуправду, а в другом играют музыку и говорят другую половину правды. Акустика неплохая, и чем больше пива выставляет Фрэнк, тем лучше она становится.

Фрэнк Грин — это нынешний главный управляющий. Я проинтервьюировал и нанял его по телефону, так что, по его разумению, он никогда не встречался со своим боссом лицом к лицу. Он из местных, и если не считать того, что он лжец, обманщик и воришка, который недоплачивает музыкантам, он вполне хорош для своей работы. Он лысый, с кустистыми бровями, в последние годы заметно раздался в талии, редко отводит глаза от пола, водит двадцатилетнюю колымагу, которая извергает клубы белого дыма, и прикарманивает от трехсот до пятисот долларов в неделю из кассового ящика.

Их он тратит на оплату химиотерапии для своей жены и логопеда для своей дочери.

Полночь быстро миновала, когда мы выехали из Буэна Висты на запад по шоссе 306, свернули на юг по шоссе 321 и двинулись вокруг национального парка Хот-Спрингс у горы Принстон, мимо меловых утесов и по гравийной дороге, ведущей к заброшенному шахтерскому городку Сент-Эльмо.

Сент-Эльмо расположен на высоте примерно двенадцати тысяч футов. Этот городишко процветал во времена серебряного бума. После принятия Серебряного акта[35] цена на серебро устремилась вниз, как и численность населения Сент-Эльмо. Все случилось во многом так же, как это произошло в Лидвилле. За две недели 90 процентов жителей собрали свои вещи, заколотили дома и выехали из города. Но когда кто-то добрался до основной рудной жилы в верхней шахте Мэри Мэрфи, народ вернулся, и Сент-Эльмо снова расцвел. Кто-то должен был обрабатывать руду, а ни одна шахта не была более продуктивной, чем Мэри Мэрфи. С учетом высоты, зимой город становился почти недоступным. Немногочисленные закаленные старожилы умудрялись перезимовать, но нужна была особая стойкость, чтобы пережить местную зиму.

И до сих пор нужна.

Делия во время поездки почти все время молчала; казалось, она наслаждается тишиной и лунным пейзажем. К тому времени, когда мы завершили длинный поворот и миновали спуск к ревущему водопаду Чок-Крик, она свернулась на сиденье боком и задремала. Я изо всех старался объезжать ухабы и не смотреть на нее. С ухабами мне удавалось неплохо справляться.

Пергидроль оставался для меня загадкой. Когда-то у нее были прекрасные, шелковистые темные волосы. А теперь кожа на ее руках потрескалась, а ногти были обкусаны до мяса. Под рокот двигателя и шорох покрышек я различал ее тихое сопение.

Мы поднялись между рядами ясеней к Сент-Эльмо и повернули на грунтовую дорогу 295, которая вела к шахте Мэри Мэрфи и дальше. Здесь дорога начинает круто подниматься, поэтому я остановился, переключился на четвертую пониженную передачу и сбавил обороты.

Она проснулась, вытерла слюну в уголке рта и застегнула ремень безопасности.

— Ты здесь живешь?

— Недалеко отсюда. — Я переключился на вторую передачу. — Это было одно из любимых мест моей матери. Отец смеялся и говорил мне, что Бог сотворил меня здесь, под ясенями. У меня ушло несколько лет, чтобы понять, о чем он говорил. Они находились в процессе строительства домика, когда она заболела. Весной мы с отцом похоронили ее и приехали сюда, когда мне было пять лет. С каждым годом лето затягивалось дольше, и мы оставались здесь до тех пор, пока снег не выгонял нас отсюда. Когда я… когда я уехал из Нэшвилла, то отправился на запад. Провел несколько лет, глядя на Тихий океан, пока мое тело выздоравливало. Когда немного поправился физически, то стал заниматься мелкой работой. Всем, что могло отвлечь, что могло занять руки и ум на несколько недель. Потом я столкнулся кое с чем, что напомнило о прошлом, и снова отправился в путь. — Еще одна пауза. — Еще несколько шишек, и оказалось, что я хожу кругами вокруг единственного дома, который когда-либо знал. С тех пор я здесь.

Она накрыла ладонью мою руку и попыталась заговорить, но слов было слишком много, и она слишком устала. Делия выглядела не так, как будто ей нужно было хорошенько выспаться и проснуться отдохнувшей. Она выглядела так, как будто ей нужно было проспать шесть недель, проснуться, поесть, а потом поспать еще шесть или восемь недель.

Через милю мы сравнялись с линией гор, а затем пересекли ручей под хижиной. Мамины ясени росли по обе стороны от дороги. В кронах играл легкий ветер, заставляя листья тихо шелестеть, оставляя белые и зеленые проблески в свете фар.

— Слышишь? — спросил я. — Отец в шутку говорил, что это единственные аплодисменты, в которых он нуждается.

Когда она увидела хижину, выраставшую на склоне холма, то указала на нее:

— Твой отец это построил?

— Он начал, когда еще ходил на свидания с моей матерью. После ее смерти мы закончили постройку. — Я улыбнулся. — Все удобства в наличии. Электричество, горячая и холодная проточная вода. И мобильная связь нормально работает, если стоять в нужном месте на крыльце.

Мы поднялись по ступеням крыльца, где она остановилась в ожидании, что я отопру дверь. Но мои руки были заняты.

— Входи, не заперто, — произнес я, едва удерживая четыре пакета с продуктами.

Я отнес продукты на кухню, зажег огонь, чтобы стало теплее, а потом нашел ее на заднем крыльце, созерцающую мир. Была ясная ночь, и луна высоко стояла в небе. Я протянул руку и указал пальцем:

— Вон тот пик находится в двухстах милях от нас. Отец стоял на том же месте в такие же ночи и говорил: «Здесь Божий покров особенно тонкий».

— Он был прав, — прошептала Делия.

Она прислонилась ко мне и взяла меня за руку, слишком усталая для разговора. Я отвел ее в свободную спальню, где приоткрыл окно, а она сняла сапоги и легла. Я накрыл ее одеялом, выключил свет и встал у двери.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

— О чем угодно.

— Почему ты сегодня вечером не спела ни одной своей песни?

— Когда я работала над своим третьим альбомом, Сэм решил, что мне нужно стать более резкой. Более… — она подняла пальцы и обозначила кавычки в воздухе, — более современной. Прошло несколько лет, и я стояла на сцене где-то в Калифорнии или, может быть, в Вашингтоне и вдруг осознала, что слушатели в зале не знают песен. Не знают слов. Не подпевают. И, учитывая огромное количество прожекторов, лазеров, грима и сценических хлопушек, я не могла их винить. В этих песнях не было ничего хорошего. Просто барахло. К чему и было беспокоиться? Я определенно не беспокоилась, и они это понимали по тому, как я пела. Но мне нужно было зарабатывать на жизнь, поэтому я стала исполнять вещи, которые они знали. Кавер-версии. Песни, которые нравились публике. — Короткая пауза. — Этого хватало на оплату счетов… какое-то время.

— Кстати, о Сэме: как он поживает?

Она опустила глаза.

— Мы долго не разговаривали. Когда я позвонила ему, он позвал меня назад, но… Не думаю, что он простил себя за то, что стрелял в тебя. Если бы он знал, что это ты, то никогда бы не нажал на спусковой крючок. Он думал, что это просто двое парней…

Я оставил эту историю без комментариев. Решил, что сейчас не время корректировать ее взгляд на события.

— Что между вами произошло?

Я слышал замешательство в ее голосе.

— Я смотрела на Сэма как на взрослого дядю. Он смотрел на меня, как на… в общем, я была молода. Мне понадобилось время, что понять, что мужчина на тридцать лет старше меня может хотеть от меня чего-то более интимного. — Она пожала плечами. — Через несколько месяцев после твоего отъезда он пришел ко мне в некотором волнении и заявил, что собрал коллекцию действительно великих песен и теперь хочет сделать дополнительную запись вслед за успешным альбомом, который мы с тобой сделали. Так мы и поступили. И он был прав, это была превосходная коллекция баллад. Прямо в яблочко. Два платиновых альбома, пять первых мест в списках хитов. Мы оседлали волну. На первый взгляд все шло замечательно.

Потом он развелся с Бернадеттой. Когда я вернулась домой после турне, меня ждал ужин при свечах, он сидел в рубашке, расстегнутой до середины груди, и это выглядело как романтическое свидание. Он положил руку на мое бедро, но я оттолкнула его и сказала, что отношусь к нему совсем по-другому. Я съехала с квартиры, которую он снимал для меня, и отдала ему ключи. Чувствовала, что это лучше для наших отношений. Мне надо было оставаться на профессиональном уровне. Он повел себя очень хорошо… сказал, что его устроит любой вариант, лишь бы я была счастлива.

Она села на кровати и подтянула ноги к груди, обхватив себя за колени.

— Потом я пришла в студию для записи четвертого альбома. Его помощник вел мой «Мерседес», и песни, которые я должна была записать, были не похожи ни на что из того, что я делала в прошлом. Они были безжизненными. Поверхностными. Попсовые карамельки. Когда я связалась с Сэмом, он сказал, что современный список доступных песен весьма ограничен. Такое случается в бизнесе. Жизнь в Нэшвилле — это производное от того, кто пишет лучшие песни. Это было лучшее, что он мог предложить. — Она взглянула на меня. — Потом он нашел новую девушку, и она сделала запись, где некоторые песни были больше похожи на мои, чем на ее. Потом появились еще две девушки, точно такие же, как она. Несколько песен имели реальный успех.

Траектория карьеры Делии к этому времени резко пошла вниз, поэтому я продолжил расспросы:

— Что случилось с твоим четвертым альбомом?

Она прислонила голову к изголовью кровати.

— Индустрия изменилась. Около года я проболела. Какая-то зараза в горле плюс непреодолимая усталость. Мне делали инъекции в голосовые связки, чтобы я могла хотя бы выполнять свои обязательства. Это не помогало. Мне хотелось только спать, как будто я страшно устала. Я могла только открывать рот, но звуки были безжизненными.

Я долго хотел узнать, что произошло после того, как я уехал из Нэшвилла. Теперь я знал. Двадцать лет она ходила по земле, принимая Сэма за доброжелательного дядюшку, не держа никакой обиды и попросту веря в то, что она была талантливой певицей, которой не повезло с записями. Сэм был хорошим парнем, который «по ошибке» стрелял в меня и чувствовал себя виноватым. Именно поэтому он замял это дело. Так и не выдвинул обвинения в преступлении, которое, как он утверждал, было совершено. Более того, он защищал Делию и ее карьеру, — по крайней мере, она так думала.

Это был один из возможных сценариев, который не приходил мне в голову.

Она моргнула. Из уголка ее глаза выкатилась слезинка и поползла по носу. Она еще ближе подтянула ноги к груди.

— Я высматривала тебя в толпе, — прошептала она.

Я открыл окно, задернул занавески и положил к ее ногам еще одно одеяло.

— Здешние горы поют нежные песни. Они убаюкают тебя.

Она заснула, прежде чем я закрыл дверь.

Я добавил в камин дров, а потом взял полотенце. Потом я пошел к ручью, разделся при свете луны, забрел в воду по уши и отмокал до тех пор, пока ледяная вода не стала казаться теплой.

С учетом снеготаяния, температура воды в ручьях и речушках вокруг Буэна Висты зимой остается немного ниже пяти градусов по Цельсию. Добавьте к этому силу течения, которое омывает вашу кожу с постоянной скоростью, и вы получите нечто вроде упаковки тела в сухой лед. Здесь, на заднем склоне горы Антеро и горы Принстон, где сходятся горы Боулдер, Мамма, Гризли, Циклон и Уайт, образовался странный феномен. Это глубокая каменная чаша с высокими стенами, которую мой отец любовно называл «Божьим тазиком для бритья».

Независимо от августовской жары, в этой чаше каждый год лежит снег, и так было всегда на людской памяти. Есть вероятность, что там до сих пор лежит снег, выпавший пятьдесят лет назад. Как бы то ни было, талая вода из «Божьего тазика для бритья» течет в озеро Болдуин и озеро Померуа. Чтобы попасть туда, она пробивает природную скважину в горной породе, образуя водопад высотой в десять футов, и наполняет второй каменный бассейн как раз над нашей хижиной. Отец называл его «Божьей тарелкой каши». Думаю, он был голоден, когда придумал такое название. Оттуда вытекает ручей, образующий веерный душ, под которым трудно стоять, принимая во внимание холод и давление воды. Чувствуешь, как будто тысячи игл вонзаются под кожу. «Божья тарелка каши» имеет размеры среднего плавательного бассейна и полна нежнейшей шестидюймовой форели, которая мечется вокруг каменных выступов и, насколько мне известно, не встречается больше нигде в мире. Ледяная вода переполняет чашу и начинает головокружительный спуск в долину, где в конце концов тонкой струйкой впадает в реку Арканзас.

Для меня было ценным то обстоятельство, что «Божий тазик» создавал равномерный поток воды, которая была в формальном смысле холоднее льда и находилась лишь в ста футах от моей задней двери, независимо от того, насколько жарким был летний воздух.

Первые тридцать-шестьдесят секунд были наиболее болезненными. После этого я практически ничего не чувствовал. По правде говоря, через пять-шесть минут разум начал подсказывать мне, что я согрелся.

В первый день она крепко спала. Даже не переворачивалась с боку на бок. На второй день я проверил, нет ли у нее лихорадки, откинул с лица рассыпавшиеся волосы и сел рядом на кровати, вдыхая ее аромат. Я оставался там целый час, может быть, два часа. Я много думал о том, что она знала, о том, чего она не знала, и о том, будет ли хоть какая-то польза от правды.

На третий день я приподнял ее голову, накормил куриным бульоном и заставил съесть тост с арахисовым маслом. Когда она закончила, то откинулась на подушку, закрыла глаза и выпростала руку из-под одеяла. Она потянулась ко мне. Я взял ее руку в ладони и держал, пока она не уснула. Ее рука была огрубевшей, и если по ней можно было прочитать какую-то историю, то это была не история нежности.

Когда она проснулась на четвертое утро, я услышал, как она разговаривает по моему стационарному телефону. Я не мог разобрать слова, но ее тон был извиняющимся, как будто собеседник на другом конце линии был недоволен. Она повесила трубку и тут же позвонила еще раз. Судя по голосу, она хотела получить какую-то информацию. Когда она появилась несколько минут спустя, я так и не пришел к определенному решению. Правда о нашей жизни могла лишь открыть ящик Пандоры, и я задавался вопросом, не будет ли так еще больнее. Она и без того много страдала.

Ее глаза были затуманены после долгого сна, она надела один из моих флисовых пуловеров от «Меланзаны». Она налила себе кофе и нашла меня на крыльце с Джимми на коленях. Не знаю, как долго она простояла там, когда я увидел ее у дверного косяка.

В долинах под нами проплывали облака. В ста милях к западу темный облачный фронт угрожал первым в этом году снегом. Когда она заговорила, ее голос был мягким, но не безмятежным. Беспокойство вернулось вместе с защитной оболочкой. Она как будто оправдывалась передо мной.

— Слушай, я… я просто поговорила с ребятами из Билокси. Они теряют терпение. Предполагалось, что я приеду туда позавчера. Они сказали, что по Интернету гуляет видео, где я пою в баре. Масса просмотров, и люди уже звонят, чтобы узнать насчет меня. Музыкальные площадки начинают продавать билеты. Это может быть неплохой шанс.

Пока она говорила, я рассматривал ее. Он сняла бандажную повязку. Ее рука была еще припухшей, но синяк стал уже темно-лиловым. Между тем круги под глазами исчезли, и в них снова теплился свет.

— Мне очень жаль… Я узнала расписание автобусов. Могу я попросить тебя, чтобы ты подбросил меня до автобусной станции?

Мое сердце испытало чувство, которое оно не испытывало уже очень долгое время. Пожалуй, самым близким словом для его описания было «боль». Я отложил Джимми и надел ботинки.

— Разумеется.

Она смотрела на Джимми, сдвинув брови. Когда она прикоснулась кончиком мизинца к дырке от пули, я снова увидел, как вопрос вертится у нее на языке. Должно быть, она передумала, потому что сказала лишь:

— Я быстро приму душ.

Когда она вернулась из душа с влажными волосами и благоухая мылом, я положил в карман ключи от джипа.

— Готова?

На ней была ее одежда и полупустой рюкзак.

— Да.

Мысль о том, что она приедет в Миссисипи без инструмента, не давала мне покоя.

— У тебя есть еще три минуты? Хочу тебе кое-что показать.

На ее лице появилось умоляющее выражение, которое я не знал как истолковать.

— Да, конечно.

Рядом с кухней находилась тяжелая деревянная дверь с тремя замками. Я отпер все три, включил свет и распахнул дверь.

— Когда мы с тобой познакомились, я не мог оторвать руки от твоей гитары. — Я рассмеялся. — С тех пор не так уж много изменилось.

Она вошла в комнату, словно в больничную палату; движения ее челюсти и бровей находилось в противофазе. Она начала считать, поводя пальцем вверх-вниз от одной стойки к другой.

— У тебя шестьдесят четыре гитары? — спросила она, когда закончила.

Количество удивило меня самого. Это звучало впечатляюще.

— Даже сам не знаю, как так получилось…

Она огляделась по сторонам и пробормотала себе под нос:

— У тебя их так много, что ты сбился со счета.

Я обшил комнату панелями из западного красного кедра и установил осушитель воздуха. Он автоматически включался, если влажность превышала 50 процентов, но с учетом аридного климата это случалось не часто.

Делия двинулась по комнате, прикасаясь к каждой гитаре. Тут были «Мартины», «Макферсоны», «Гибсоны», несколько «Коллингзов», «Тейлоров» и другие. Она выглядела искренне потрясенной.

— Это прекраснейшая коллекция, какую мне приходилось видеть. Ты настоящий гитарный скопидом.

— Меня называли по-разному, но это новое прозвище. — Я отошел в сторону, пока она продолжала расхаживать между рядами. Гитары висели на стойках одна над другой, как одежда в прачечной.

— Если я играю слитно, ничто не сравнится с «Макферсоном». Знаешь, как говорят: ты можешь взять аккорд, сходить на ланч, а когда вернешься, гитара еще будет звенеть. Гармоническое совершенство. Но иногда мне нужно, чтобы нота затихала, а не продолжала звучать, так что если я пощипываю струны или играю перебором, ответ зависит от того, какой сегодня день недели. — Я пожал плечами. — Трудно превзойти D-28 или D-35.

Она повернулась ко мне:

— Я ужасно рада за тебя.

Я махнул рукой в сторону гитар:

— Выбери одну.

— Что?

— Любую, какую захочешь.

Она отступила назад.

— Пег, я не могу.

Она впервые назвала меня Пегом. Это прозвище естественно и бездумно слетело с ее языка. За один удар сердца мы стали на двадцать лет моложе. Мой голос остановил ее отступление.

— На чем ты будешь играть, когда попадешь туда, куда собираешься?

Она отмахнулась, но я понимал, что эта мысль ее беспокоит.

— Спасибо, но у меня есть какие-то деньги. Я что-нибудь подберу.

— Ты не очень хорошая лгунья.

Она прошла между рядами, прикасаясь к колкам.

— Они говорят, что я смогу что-нибудь позаимствовать у них.

Значит, она уже договорилась с людьми из Билокси. Это доказывало мои подозрения; она беспокоилась из-за инструмента. Я выбрал «Макферсон» и протянул ей:

— Это Роза. Ее голос подходит к твоему. — Я положил инструмент ей на руки. — Пожалуйста.

— У нее есть имя?

— У всех моих гитар есть имена.

— Но, Купер…

— Пожалуйста, — повторил я. — Ради старых времен.

Она повернула гитару в руках.

— Я не могу себе позволить…

— Это подарок. Тебе не нужно платить.

Осторожно, чтобы не повредить руку, она исполнила несколько аккордов, потом снова повернула гитару и сказала:

— Она прекрасна. — Подойдя ближе, она поцеловала меня в щеку. — Спасибо тебе. — Она поцеловала меня еще раз, на этот раз ближе к уголку рта. — В самом деле, я не знаю, что…

Я снял с полки жесткий футляр и положил туда гитару, добавив несколько наборов легких струн и дюжину медиаторов, и направился к джипу. Она тихо пошла за мной.

Спускаясь по склону, она грызла ноготь и старалась не смотреть на меня. Но у нее не слишком хорошо получалось.

Я доехал до дома. Медленно и тихо. Я собирался открыть окна и двери, но остатки аромата Делии и «Коко Шанель» до сих пор витали в воздухе, так что я не стал ничего открывать и просто прошелся по комнатам, глубоко дыша. Мне не хотелось есть. Наконец я вошел в ее комнату, сел рядом с ее кроватью, откинул голову и закрыл глаза.

Эпизоды, пережитые мною за последние двадцать лет, стали возвращаться чаще, почти без предупреждения, и продолжались дольше. Сидя у кровати, я почувствовал приближение еще одного. Я быстро направился к ручью, снял рубашку и вошел в воду. С годами я обзавелся привычкой не снимать штаны, поскольку если дела обернутся плохо, то кто-нибудь выловит мое тело из воды за брючный ремень.

Дальнейшее происходит волнами. Сначала приходит холод. От него буквально перехватывает дыхание. Потом приходит боль, и мозг не знает, как интерпретировать ее, потому что он получает сигналы «вытащи меня отсюда» от каждого дюйма тела. Я стараюсь не обращать на это внимания. Третья стадия — нечто вроде вялого паралича, сопровождаемого странным ощущением колючего тепла. Через две-три минуты боль проходит, и вы больше не чувствуете тепло или холод. Вы просто оказываетесь в помещении с темными стенами и светом впереди. Когда стены начинают смыкаться, пора либо выбираться из воды, либо двигаться к свету.

Я услышал, а может быть, почувствовал, как кто-то подошел к каменному бассейну, а потом меня накрыла тень. Огромная рука ухватилась за мой ремень и вытащила меня из воды, как стрела подъемного крана, а потом аккуратно опустила на берег. Я открыл глаза, откашливаясь и отплевываясь, попытался вернуть подвижность окоченевшим конечностям и увидел Биг-Бига, смотревшего на меня сверху вниз.

— Я сказал твоему отцу, что буду присматривать за тобой, но это становится все труднее.

Я принял позу зародыша и спросил, стуча зубами:

— Как ты сюда попал?

— Я стар. Но еще не умер. — Он протянул мне полотенце.

Он натаскал дров для костра, начиная с растопки, потом сломал несколько крупных веток через колено и сложил пирамиду. Потом он зажег сосновые иглы, опустился на колени и тихо подул на пламя. Когда оно занялось, он постепенно стал кормить его новыми веточками. Через несколько минут костер трещал и ревел. Я потихоньку подвинулся ближе.

— Собираешься вот так сидеть здесь? — Судя по тону, он был не слишком рад. — Скорбеть о ее уходе?

Я не ответил.

— Если она оказалась избитой и без денег в твоем городе, на твоем перекрестке, перед твоим джипом, то ты считаешь это огромной вселенской ошибкой?

Я снова промолчал. Он покачал головой.

— Твой отец бы погнался за этой девушкой. Помчался на всех парах.

— Мой отец умер. А я скоро последую за ним.

Он сплюнул.

— Вопрос не в том, будешь ты жить или умрешь. И ты точно не знаешь насчет отца. — Биг-Биг несколько оживился. — Эта девушка заслуживает правды. Она должна знать, что все это не имело никакого отношения к ней. Что причина заключалась в другом.

Я покачал головой:

— Я не могу просить ее, чтобы она полюбила умирающего мужчину.

— Ты умирал с тех пор, как вернулся на эту гору двадцать лет назад. Хочешь потерять еще двадцать лет? Ты живешь, как отшельник, в этих холмах. Любовь создана для того, чтобы ее отдавать. Почему ты держишься за свою любовь?

— Правда обо мне лишь причинит ей боль.

— Раньше я думал то же самое. Думал, что если буду держать это при себе, то смогу защитить тебя. Но правда… — Он покачал головой и снова сплюнул. — Правда — это единственная вещь, которая не причиняет боли. Правда — это огромная рука. Она одновременно освобождает и крепко нас держит.

— Ты сам это придумал?

— Нет, это твой отец. — Он сцепил руки, подыскивая слова. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Его тон изменился. Я ждал, пока в теле закипала боль. Он со свистом втянул воздух сквозь зубы.

— Твой отец умер в этой воде. Он утонул прямо здесь.

Я выпрямился. Это была совсем другая история.

— Кажется, ты говорил, что он умер дома от сердечного приступа.

Он кивнул:

— Да, его сердце остановилось, но другое дело, почему это произошло.

— Хорошо… почему оно остановилось?

Биг-Биг уставился на меня.

— Осложнения.

— От чего?

Взгляд Биг-Бига метнулся вправо, потом влево и остановился, пронзая меня насквозь.

— Просто оно было разбито.

Судя по его виду, он хотел сказать что-то еще, но решил не продолжать. Вместо этого он достал из кармана жилета видавшее виды письмо и осторожно положил его рядом со мной. Когда-то я держал его жирными пальцами. В другой раз я пролил на него кофе. Однажды я разорвал листки пополам. Теперь они были склеены скотчем. Почти каждый раз на них оставались мои слезы.

— Твоя очередь, — сказал Биг-Биг.

Мой отец написал это письмо ночью после моего отъезда. Биг-Биг нашел его лежавшим на столе после его смерти, как будто отец хотел, чтобы письмо нашли. Это я знал и раньше. После моего возвращения Биг-Биг отдал мне письмо, и я долго относился к этим листкам, как к сокровищу, запоминал все, что на них написано. Последние слова моего отца. Через несколько лет Биг-Биг попросил перечитать письмо. Я видел, как сгорбились его плечи, когда он держал листки. Видел безжизненное выражение его глаз. Так мы стали по очереди держать это письмо при себе и передавали его друг другу примерно через год. Со временем нежность улетучилась, и, наверное, однажды я взбесился. Отсюда и клейкая лента. Теперь мне не нужно было читать письмо, я и так знал все слова наизусть. Я перечитывал его столько раз, что мог процитировать хоть задом наперед. И хотя оно отвечало на большинство вопросов, возникающих в моем сердце, но не отвечало на один, который еще оставался в моей голове.

Биг-Биг повернулся и мягко положил руку мне на плечо. Он тепло прошептал:

— Купер?

Я знал, что он собирается сказать. Он уже говорил это раньше. Я накрыл ладонью его руку.

— Ты не можешь сказать мертвому человеку, что тебе жаль.

Я развернул письмо и в тысячный раз окунулся в звуки отцовского голоса.

Рукописное письмо на трех страницах. Я знал его наизусть. Вода для страждущего в пустыне.

Отец пять раз подписал письмо: два раза синими чернилами и три раза черными. Дату наверху соскребали пять раз и вписывали новую. Все это происходило в очередную годовщину моего отъезда. Это означало, что отец каждый год доставал письмо, перечитывал его, потом изменял дату и ставил новую подпись.

Может быть, мысль об этом была наибольшим утешением для меня.

Я сложил письмо и убрал в конверт. Спустя двадцать пять лет эхо слов моего отца все еще продолжало звучать. Эхо его последних слов, обращенных ко мне. И когда они утвердились в центре моего существа и я снова осознал, что слова, которые мне так долго хотелось сказать, слова, с которыми я вернулся домой, никогда не будут произнесены, но останутся в горьком безмолвии, где они будут резать мою душу, как осколки витражного стекла, то я расплакался, как ребенок.

Когда я подрастал, отец практически не говорил о моей маме. Дело не в том, что он не хотел этого делать. Думаю, ему просто было слишком больно. Он рассказал мне, что они познакомились в баре, где он играл, а она обслуживала столики. Через несколько недель она перестала подавать ему пиво, потому что влюбилась в его голос, и говорила, что он слишком чистый для того, чтобы отравлять его большим количеством алкоголя.

Она не знала, что он заказывал пиво лишь ради того, чтобы она подошла к нему. Дело в том, что он не любил вкус пива, поэтому когда она отходила в сторону, он выливал кружку в щель между досками пола. Отец сказал, что обрадовался ее мнению, потому что он предпочитал кофе, а во время выступлений ему наливали бесплатно, так что он мог чаще видеть свою возлюбленную.

Однажды вечером она поставила кофейник на стол и спросила:

— Почему ты не пригласишь меня погулять? Никто на свете не может пить столько кофе.

Он говорил, что эти ее слова тоже были очень кстати, поскольку ему приходилось каждые пять минут бегать в туалет.

Еще он рассказывал, что когда мама была беременна мною, он пел по ночам для ее живота. Прижимался губами к ее коже. Он пел «Иисус любит меня» или любой из старых гимнов. Я бы солгал, если бы сказал, что помню это, но у меня есть смутное осознание, что я слышал пение до того, как услышал человеческую речь. Думаю, поэтому я запел раньше, чем заговорил. Я носил в себе мелодию еще до того, как впервые произнес слова «мама» или «папа». Когда я все-таки заговорил, то, к восторгу моего отца, моим первым словом было «Джимми».

Джимми был свадебным подарком отцу от моей матери. На эту покупку она потратила все чаевые, сэкономленные за год. «Мартин D-28». Если вы играете на гитаре, то не нуждаетесь в объяснении. Если нет, это просто. D-28 — это гитара, по которой судят обо всех остальных гитарах, и точка. Независимо от того, знаете ли вы это или нет, но когда вы думаете о гитаре, то думаете о D-28. Принимая во внимание историю и родословную, Джимми всегда был самым ценным предметом в нашем доме.

В результате я вырос в доме, где музыка и пение были такими же естественными, как дыхание. Попросить меня представить жизнь без музыки было все равно, что попросить рыбу представить жизнь без воды. Когда мне еще не исполнилось одного года, отец усаживал меня на колени и учил координации. Детская еда в одной руке, медиатор в другой. Нет, я не помню этого, и, конечно, я не понимал сути этих действий, но мой мозг как-то реагировал на это. Как пение у маминого живота, эти уроки сформировали в моем мозге канал, через который я начал воспринимать и осмысливать мир, окружающую обстановку и свои чувства посредством музыки. Отец говорил, что я стал брать аккорды на укулеле[37] еще до того, как научился ходить. У меня сохранилось мало воспоминаний о маме, и я не могу видеть ее лицо, кроме как на фотографиях, но иногда я слышу ее пение. Отец говорил, что он просто таял от ее голоса и что ближайшим его подобием, которое ему приходилось слышать, был мой голос в раннем детстве.

Наша хижина расположена на высоте около тринадцати тысяч футов, на склоне горы недалеко от вершины. Иногда бывает трудно добраться сюда или выбраться отсюда. Немногие люди бывали на такой высоте. Даже шахтеры, раньше добывавшие поблизости серебряную руду, не думали, что здешняя земля стоит того, чтобы с ней возиться. Поскольку она оказалась никому не нужна, моим родителям удалось купить ее.

До недавних пор это мало что значило. Хотя земля действительно не имеет большой ценности, этого нельзя сказать про права на воду. А она здесь в изобилии. Вода может показаться не таким уж важным капиталом, но в Колорадо люди убивают друг друга ради возможности пользоваться ею. С учетом того, что мы владели горой, включая вершину и любой ручей или источник внутри ее, никто, кроме нас, не имел прав на эту воду.

Моя мама полюбила моего отца в том числе и из-за его профессии. Он был странствующим проповедником. Он немного занимался горными изысканиями, когда мы были дома, но его настоящей работой были проповеди. Его ривайвелистские[38] выступления были популярны в Колорадо и окрестностях, поэтому мы много путешествовали. Дело не в том, что он не верил в церкви, построенные из кирпича и известки, но он чувствовал себя как дома в храме, который не имел стен. Его стиль общения с прихожанами привлекал людей из самых разных слоев общества, включая многих, кто чувствовал себя неуютно под сводами церкви. Татуированные байкеры сидели рядом с немытыми хиппи, мужчинами в ковбойских шляпах, распевающими гимны, и женщинами в платьях до лодыжек и волосами, собранными в пышный узел с начесом. Я вырос среди этого, и тогда все это казалось мне нормальным. Теперь я думаю, что, должно быть, это больше походило на передвижной цирк, чем на церковное собрание.

Когда мне исполнилось три года, к отцу начали поступать предложения от церквей в соседних штатах, из Техаса и Нью-Мексико, поэтому в среду или четверг мы собирали вещи и ехали всю ночь, чтобы он мог выступать с проповедями от вечера пятницы до утра воскресенья. Иногда воскресная утренняя проповедь затягивалась до середины дня или даже до вечера, поэтому к тому времени, когда он снимал свой шатер, складывал стулья и грузил пианино, мы возвращались домой во вторник только для того, чтобы снова уехать в четверг. Отец был рослым мужчиной, но и ему было трудно в одиночку справляться с погрузкой и разгрузкой. Потом он встретился с Большим Айвори Джонстоном.

Поскольку проповеди в основном происходили по вечерам, отец проводил массу времени в городках, где он проповедовал, подогревая интерес к своим выступлениям. Он ел в местных кафе, беседуя с официантками, брился в местной парикмахерской, приносил кучу белья в прачечную самообслуживания. Кроме того, поскольку местные жители были довольно увлеченной публикой, разговоры о нем проникли в местные тюрьмы. Так он познакомился с Большим Джонстоном, который отбывал пятилетний срок за разбойное нападение, которое, принимая во внимание его размеры, не составляло для него особого труда. Большой Айвори Джонстон был шести футов и шести дюймов роста, весил около двухсот восьмидесяти фунтов, и, хотя его зубы были белыми, как слоновая кость, его кожа была кофейно-черной. Когда его выпустили, отец оказался единственным человеком, который предложил ему работу.

Отец ожидал Биг-Бига, когда тот вышел из тюрьмы. По словам самого Биг-Бига, отец опустил окошко водительского сиденья в своем автобусе и спросил: «Есть хочешь?»

«Я посмотрел на этого белого и решил, что он рехнулся, — сказал Биг-Биг. — Но у меня подвело живот от голода». Их дружба началась с завтрака.

Мне трудно говорить «Айвори», поэтому я называю его Биг-Бигом. С того дня наш автобус никогда не выезжал без Биг-Бига, сидящего за рулем или на месте штурмана.

Мое первое важное воспоминание о влиянии моего отца на других людей и о том, чем он на самом деле занимался, относится к восьмилетнему возрасту. Он становился все более известным. Люди приезжали из Калифорнии, чтобы послушать его, и он начал искать более просторные площадки. Мы наняли четырех работников только для того, чтобы парковать приезжающие автомобили, и люди собирались уже не в одном шатре, а в пяти, они были соединены в форме креста с центральной сценой. Каждый шатер мог вместить более двухсот человек, и по вечерам все места были заняты. Более того: люди, которым не хватило свободных мест, стояли по краям в четыре-пять рядов. Дети сидели на плечах у отцов, матери нянчили младенцев, старики приезжали в креслах-каталках.

Проповеди отца имели большой успех, поэтому отцу приходилось искать новые места для роста.

Он продолжал долгие пешие прогулки, когда можно было подумать в тишине и покое. В нескольких милях к югу от Буэна Висты отец нашел каньон с высокими стенами у подножия горы Принстон, вызвавший у него острый интерес. Он достал топографическую карту и показал мне. Сверху это выглядело так, будто кто-то из склона горы вырезал кусок пирога. Участок в форме воронки площадью сорок-пятьдесят акров выходил из каменных стен, вертикально поднимавшихся на несколько сотен футов. Для отца, который регулярно обращался к сотням, если не к тысячам людей одновременно, это была превосходная сцена.

Оставалась лишь одна проблема. Этой землей кто-то владел. Желая показать мне это место, отец провел меня мимо бесчисленных табличек, где было написано: «Вход воспрещен». Мы поднялись через хвойный лес национального парка, граничившего с нашей землей, на высокий скальный карниз с видом на ранчо внизу. Открывался вид будто бы с высоты птичьего полета. Отец указал вдаль.

— Мы установим сцену вон там, где каньон начинает сужаться. — Он указал в другую сторону. — Все наши шатры будут располагаться недалеко от автостоянки и передвижных туалетов. — Он потер ладони, будто стряхивая пыль. — Пара пустяков.

Я почесал затылок.

— Но, папа, это ведь не наша земля.

— Так или иначе, она кому-то принадлежит, — отмахнулся он.

На следующей неделе отец нанес визит землевладельцу мистеру Тому Слокомбу — скотоводу, чья семья владела этой землей более ста лет. Мы с Биг-Бигом проехали загон для скота и остановились перед ранчо. Отец обратился к нам обоим:

— Пойдемте. Если я не понравлюсь мистеру Слокомбу, может быть, вы ему понравитесь.

Отец постучался, и нам открыл низенький, жилистый человек в шляпе, сапогах со шпорами и пряжкой ремня размером с его голову. Он поочередно смерил нас взглядом, задержавшись на фигуре Биг-Бига. Судя по его виду, он был не в настроении беседовать с нежданными просителями.

— Чем могу?.. — буркнул он.

Отец пожал ему руку и объяснил, кто он такой, и чего он хочет. Мистер Слокомб слушал, с поразительной ловкостью перекатывая во рту зубочистку. Каждые несколько секунд он переворачивал зубочистку и засовывал ее в уголок рта, где она еще несколько минут торчала неподвижно, после чего его язык снова принимался за работу. Где-то на середине отцовской речи он запустил руку в задний карман и достал кисет с жевательным табаком. Он открыл кисет и запустил туда пальцы, как будто перемешивал салат. Тогда я заметил, что у него нет указательного пальца на правой руке. Когда он как следует перемешал свой салат, то извлек здоровенный комок коричневого листового табака и заложил за щеку. Со стороны казалось, будто он жует мячик для гольфа. И пока он слушал отца, из одного уголка его рта свисала зубочистка, а другая половина смачно пережевывала табак. Я ждал, когда он сплюнет, но так и не дождался.

Когда отец замолчал, мистер Слокомб посмотрел на меня, потом на него, потом на Биг-Бига, потом снова на меня и наконец остановился на отце. Он немного сдвинул шляпу на затылок и засунул большие пальцы в петли для ремня.

— Давайте-ка повторим для ясности, — сказал он. — Вы случайно оказались на моей земле, где я расставил двести табличек, на которых написано «Вход воспрещен», и случайно набрели на мой славный зеленый лужок вон там. И вы подумали: здесь будет отличное место для проповедей о возрождении в Царствии Небесном, где вы поставите сцену и волшебным образом разобьете свои шатры. А этот парень, — он указал на Биг-Бига, — этот парень, который больше любого человека, которого мне приходилось видеть, будет играть на пианино, пока вы… — он взглянул на меня, перевернул зубочистку и уставился на отца, — пока вы будете призывать огонь и серу на головы нескольких сотен, а может быть, нескольких тысяч самозваных и внимательных грешников, которые как по волшебству нагрянут сюда со своими автомобилями, пикниками и зонтиками. И ради того, чтобы послушать ваши проповеди, все эти люди будут маршировать через мое пастбище и ставить автомобили на траве, которую я собираюсь пустить на корм скоту, прежде чем ляжет первый снег.

Он немного помолчал и сглотнул.

— И в довершение всего, вы собираетесь все это делать, не принимая пожертвований, не хотите брать никаких денег. Вы не будете никому рассказывать, что если они не дадут деньги, то украдут их у Господа нашего. — Он указал вверх: — Все верно?

Отец кивнул:

— Это весьма точный пересказ.

Скотовод рассмеялся.

— Мистер, у вас больше… — Он покосился на меня. — У вас они больше, чем у моего быка в загоне. — Он закатил глаза и повернулся к Биг-Бигу: — Парень, какой у тебя размер обуви?

— Пятнадцатый, — сразу же откликнулся Биг-Биг.

Мистер Слокомб со свистом втянул воздух сквозь зубы.

— Этому можно поверить. — Потом он указал на дорогу, выходившую на шоссе примерно в миле от нас: — Видите этот плакат вдалеке? Такой большой, вроде киноафиши, который вы миновали, направляясь к моему дому?

Отец кивнул.

— На тот случай, если вы не прочитали, там написано, что эта земля, которой владели три поколения моей семьи, продается вместе со всеми моими коровами, потому что у нас нет воды.

Я не мог понять, в чем дело, так как по его земле, несомненно, когда-то протекала река, от которой теперь оставалось лишь сухое русло.

— Что случилось с вашей рекой? — спросил я.

— Это хороший вопрос. Я много раз подряд спрашивал о том же. — Он указал на извилистое русло, заросшее бурьяном: — Здесь текла чистейшая вода. Сам Адольф Курс[40] не нашел бы лучшей воды, чем здесь, и, думаю, она текла здесь с тех пор, как Бог выжал воду из этой горы. Но потом какой-то городской хлыщ с юридическим дипломом порылся в старых законах и выкупил землю к северу от меня. — Он показал рукой. — И, как выяснилось, его права на воду предшествуют моим, так что… — еще один переворот зубочистки, — так что я в заднице. Как и мои коровы.

Я почесал голову.

— Куда же ушла вода?

Он махнул рукой в северную сторону.

— На его поля. — Он повернулся к шоссе. — Она впадает в более крупную реку примерно в миле отсюда.

— А вы остаетесь наверху, — заключил мой отец.

— Точно. Моя река пересохла, коровы пьют из грязных луж, а сена не сыщешь и в помине. Так вот что я вам скажу, мистер проповедник. Если вы сумеете наполнить это сухое русло и дать моим коровам глоток воды, то можете пользоваться моим лужком наверху, пока вам есть что проповедовать. Если же нет… — он протянул руку ладонью вверх, — то мне нужно десять тысяч долларов. — Он улыбнулся, приоткрыв пожелтевшие зубы. — Иначе вам не повезло.

Отец изогнул шею, глядя на возвышенную часть ранчо, где речное русло уходило к вертикальным утесам.

— У вас есть бульдозер? — спросил он.

Мистер Слокомб пожал плечами:

— Двигатель изношен и стучит, но, в общем, на ходу.

— Можно на время одолжить его?

Скотовод даже не ответил. Он просто смотрел на отца и жевал табак.

— Если я добуду воду, вы откажетесь от десяти тысяч и разрешите нам пользоваться вашим лугом?

— Мистер, вы собираетесь щелкнуть пальцами и добыть воду?

Отец пожал плечами:

— Можно сказать и так.

Его недоверие ощущалось почти физически.

— Вы хотите сделать то, чего не удалось сделать адвокатам за три года бесконечных апелляций и шестьдесят тысяч долларов?

Отец не ответил.

— Вот что я скажу, мистер проповедник, если вы дадите воду для моих коров, то я сам помогу вам парковать эти чер… — он основа покосился на меня, — эти автомобили. Иначе… — Он протянул руку. — Иначе десять тысяч долларов.

Отец пожал его руку.

— Договорились.

Он приподнял бровь.

— Достанете мне десять тысяч долларов?

— Нет. — Отец смотрел на гору. — Я достану вам воду.

Мы с Биг-Бигом выехали на автомобиле, а отец управлял бульдозером. Мы следовали за ним две мили по шоссе с включенными аварийными огнями, поскольку он вихлял по дороге, как пьяная змея, стараясь приноровиться к рычагам.

— Теперь я видел все, — с улыбкой произнес Биг-Биг.

Когда мы достигли Т-образного перекрестка, отец послал нас в город, чтобы мы наполнили дизельным топливом все пятигаллонные канистры, пока он будет добираться до хижины. Через два часа, когда мы вернулись, он уже вовсю трудился над руслом нового ручья. К вечеру третьего дня он сжег массу солярки и вырыл траншею глубиной четыре фута, спускавшуюся по спирали с нашего склона горы. Это был бы отличный ручей, если бы в нем появилась вода. Когда я спросил отца, откуда он собирается взять воду, он ответил:

— Попробую пробить дыру в дне «Божьей тарелки каши».

На четвертое утро мы доехали до ранчо старого скотовода и постучались в парадную дверь. Он встретил нас точно так же, как и раньше, перекатывая зубочистку во рту.

— Вы не прочь немного покататься? — предложил отец.

Он недоверчиво посмотрел на нас, но согласился, и отец отвез нас на дальнюю сторону его участка, где русло пересохшей реки встречалось с гранитными утесами горы Принстон. По прямой наша земля находилась менее чем в одной миле от его надела, но по дороге путь занимал полчаса. Как говорил отец, иногда нужно обогнуть локоть, чтобы дотянуться до большого пальца.

Отец вышел из автомобиля и посмотрел на часы. Потом он начал расхаживать по речному руслу с поднятыми руками. Мистер Слокомб прислонился к капоту, скрестил руки на груди и с некоторым интересом наблюдал за передвижениями отца. В 10.30 отец отсчитал десять шагов от стены утеса до середины пересохшего русла, где он поставил небольшой круглый камень. Он специально сделал так, чтобы скотовод хорошо видел все это. Потом он тоже прислонился к капоту автомобиля и скрестил руки на груди.

— Сколько вы потратили на судебную тяжбу? — небрежно спросил отец.

Мистер Слокомб даже не моргнул.

— Шестьдесят три тысячи восемьсот четырнадцать долларов.

Отец кивнул, глядя на утес. После 10.35 скотовод махнул рукой в сторону речных камней:

— Может быть, вам нужно еще походить или станцевать? Спеть гимн или что-нибудь еще?

Отец продолжал смотреть на утес. В 10.40 мистер Слокомб спросил:

— Мистер, вы это серьезно?

Отец покачал головой.

— Пожалуй, что нет, но… — Он посмотрел на утес и улыбнулся. — Я знаю, где найти воду.

Пока он говорил, сверху донесся рокочущий звук, который сменился ревом, словно приближающаяся буря. Я стоял сзади и слышал нарастающий шум, так что предпочел укрыться за задней дверью кузова.

Через несколько секунд поток воды шириной с автомобиль устремился, как пушечное ядро, через край утеса, вылетев на восемь-десять футов в сторону от каменной стены и приземлившись прямо на камень, поставленный отцом. Первый удар вырыл яму в песчаном ложе, которая, по мере поступления воды сверху, наполнила русло до краев.

Когда вода обрушилась сверху, у скотовода отвисла челюсть, жеваные табачные листья вывалились наружу, а глаза округлились, как пятидесятицентовые монеты. Он подошел к берегу, посмотрел вверх, потом вниз на воду, потом на крошечные брызги, оседавшие на его лице и плечах. Он стоял так некоторое время, пока рев новорожденного водопада заполнял наши уши.

Когда вода достигла определенного уровня, с ней произошло то, что происходит со всеми реками. Она устремилась вниз по склону, следуя своим естественным курсом через пастбище и мимо загона с двумя тысячами голов жаждущего скота. Систер Слокомб в абсолютном изумлении смотрел на утес, на воду, а потом на шестидесятифутовый водопад, низвергавшийся на его землю. Он простоял так две минуты, словно ожидая, что все закончится так же неожиданно, как и началось.

— Так оно и будет? — спросил он, увидев, что вода по-прежнему льется.

Отец кивнул.

Мистер Слокомб снял шляпу, вытер лоб и швырнул шляпу на землю.

— Ну, не будь я старым простофилей! Мистер проповедник, вы это сделали! Вы и впрямь это сделали! — Он рассмеялся и бросился в воду, доходившую ему до середины бедер. Потом он пошел против течения к водопаду, открыл рот и вытянул руки. Вес воды, обрушившейся ему на плечи, столкнул его в бассейн, где он начал кататься и резвиться, как дельфин.

Наконец он встал, брызгаясь, хохоча и отплевываясь.

— Здесь достаточно воды, чтобы напоить пятьдесят тысяч голов, а не то что две тысячи! — Он поднес сложенные ковшиком руки ко рту, сделал несколько больших глотков, с удовольствием сплюнул и стал танцевать джигу.

Я хотел спросить, что стало с остатками его табака в кисете, но не успел. Поскольку температура воды была близкой к нулю, он недолго пробыл в воде. Мистер Слокомб выбрался на берег, поднял мятую шляпу и нахлобучил ее на голову. Потом он без предупреждения заключил моего отца в медвежьи объятия, что выглядело довольно забавно, поскольку отец был как минимум на две головы выше его. Потом он вцепился обеими руками в руку отца и принялся трясти ее.

Отец рассмеялся.

— Мы начнем ставить автомобили на парковку в пятницу, в четыре часа дня.

Скотовод в ответ рассмеялся.

— Мистер, я помогу вам припарковать все автомобили до единого.

Одним из непреднамеренных итогов стало то обстоятельство, что водопад был виден с шоссе за целую милю и представлял собой легко заметный ориентир. Слухи распространились, название прижилось, и наш первый уик-энд у Водопада стал памятным событием.

Мы начали расставлять шатры в четверг, а устанавливать сцену — утром в пятницу. После полудня у ворот уже выстроилась очередь автомобилей. Отец любил парковать автомобили и говорил, что это как держать руку на пульсе своей паствы, не считающей его врачом. Он открывал дверь, подавал руку и спрашивал людей, как они поживают. К шести вечера они на пару с мистером Слокомбом припарковали несколько сотен автомобилей.

Во время паузы перед службой мистер Слокомб вытер потное лицо полотенцем и спросил:

— Вам нравится это делать, мистер проповедник?

Отец пожал плечами.

— Много лет назад я научился задавать один вопрос так, чтобы человек мог излить пятнадцать лет душевной боли за три минуты. Даже замкнутые люди открывают двери в свое сердце. И когда они делают это… я пытаюсь слушать, — он помедлил, — своим сердцем.

Он одолжил полотенце мистера Слокомба, вытер лицо и махнул рукой в сторону пастбища:

— Люди приезжают в такую глухомань не для того, чтобы их развлекали. В других местах есть развлечения получше. Нет, они приезжают сюда потому, что им больно. Потому, что они страдают.

Он указал на шатер:

— Вы думаете, это какой-то чудной цирковой шатер, а я — просто бродячий шарлатан и знахарь, который продает змеиное масло. — Он покачал головой и надолго задумался. — Нет, это полевой госпиталь. Здесь мы останавливаем кровотечения.

Я никогда не видел так много автомобилей или так много людей. Биг-Биг начал играть на пианино. Несколько ламп, освещавших сцену, качались в ритме с внезапно налетевшим ветром. Некоторые женщины обмахивались веерами. Все ждали. Я не знаю, чего они ждали, но не сомневаюсь, что их ожидания были вознаграждены.

Сзади донесся гулкий голос отца. Со своего стула на краю сцены я мог видеть его лицо, блестевшее от пота. Полотенце, перекинутое через шею. Грязная обувь. Ни костюма, ни яркого галстука, ни золотых колец. Он держал в руках Джимми, ремень был переброшен через плечо. Я решил, что отец сделал это специально, потому что когда люди видели его, то сразу же понимали, что он один из них, такой же, как они.

Отец не спеша вышел вперед, медленно выстукивая ритм по корпусу гитары. Барабанщик и гитарист одновременно. Мы никогда не раздавали листы с текстами песен, потому что это было дорого, потому что большая часть бумаги оказывалась после службы выброшенной в грязь и еще потому, что если вы играете хорошо знакомые вещи, людям не нужны тексты.

Отец продвигался к сцене, как штопор, ввинчивающийся в пробку. Когда он вышел на помост, все уже стояли и пели так громко, что в нем нужды и не было. Он запустил волну с такой кинетической энергией, что она могла докатиться до побережья. Многочисленные дети стояли на стульях или сидели на плечах у отцов. Под шум нестройного хора отец отложил Джимми, опустился рядом со мной и вытер лоб полотенцем. Биг-Биг продолжал играть на пианино. Звуки достигли такой силы, что у меня заныло в ушах.

Женщина рядом с нами поднесла младенца к груди. Ему было не больше нескольких недель от роду. Мать медленно покачивалась, закрыв грудь тканью подгузника. Дети, стоявшие группой впереди, взялись за руки и начали петь и танцевать в круге. Мы с отцом сидели на краю сцены, окутанные пением. Биг-Биг заиграл тише, и голоса хора слились в мерном гудении. Вскоре этот звук распространился на всю толпу. Отец положил руку мне на плечо, глядя на толпу, — больше тысячи человек, и все они смотрели на него. Он улыбался детям.

— «Из уст младенцев Ты устроил хвалу…» — произнес он.

Иногда мне казалось, что отец говорит загадками. Половина слов принадлежала ему, другую половину он находил в Священном Писании. Это была одна из тех загадок, которые я разгадал лишь спустя много лет. Отец посмотрел на выражение моего лица и прикоснулся кончиком пальца к моему горлу.

— Бог дал нам голос по важной причине, — прошептал он.

Я был слишком мал, чтобы уследить за ходом его мыслей.

— По какой причине?

— Музыка освобождает людей. — Его указательный палец прикоснулся к моей груди. — Она лишает голоса то, что пытается убить нас.

Его слова еще звучали в моих ушах, когда ветер внезапно изменил направление. Он дул справа налево, но когда отец замолчал, ветер стал дуть слева направо, словно кто-то закрыл одну дверь и открыл другую. Ветер закружился, и это могло означать лишь одно.

Надвигалась гроза.

Поздней осенью грозы приходят быстро и неожиданно, почти без предвестников. Я увидел, как зачес на голове лысеющего мужчины внезапно встал торчком, а потом температура упала примерно на пятнадцать градусов[41]. Отец нахмурился, и его лоб покрылся морщинами. За время, пока можно было исполнить несколько куплетов, небо почернело, как китайская тушь, и над вершинами гор засверкала паутина молний. Мне оставалось лишь гадать, что будет делать отец. Через несколько секунд рваная пелена дождя сбоку ворвалась в шатер и хлестнула мне в лицо. Ветер приподнял шатер, словно парус, и туго натянул веревки, привязанные к колышкам. Две веревки лопнули с громким щелчком; угол шатра оторвался и полетел в потемневшем небе, словно огромный диск для игры в фрисби.

Это был первый грозовой шторм в моей жизни.

Над нами вспыхнула молния, и одиночный разряд ударил в сухую ель рядом с утесом. Дерево засияло, как свеча, которую окунули в бензин; с веток на шатры полетели искры, поджигая парусину. Когда потолок превратился в стену огня, люди начали разбегаться, как тараканы. Сущий ад на земле. Люди толкались и карабкались друг на друга, стараясь поскорее добраться до своих автомобилей. Они скользили и падали, сбивая друг друга. Это было жуткое зрелище.

Дождь был не похож ни на один из тех, что мне приходилось видеть. За несколько минут выпало несколько дюймов осадков, однако вода как будто не оказывала никакого воздействия на огонь. Потом пошел град размером с мячики для гольфа, оставлявший вмятины на крышах и капотах автомобилей и загнавший большинство прихожан под прикрытие шатров. Пролилась кровь. Один мужчина вбежал в шатер с окровавленным лицом, кровь капала на его белую рубашку; он кричал что-то об апокалипсисе и конце света.

Я забился под скамью перед пианино, оставленную Биг-Бигом, пока он пытался закрепить углы шатра. Из-за ветра отключились все источники питания света, кроме одного. Единственная лампочка, подключенная к аккумулятору автобуса, болталась над пианино. Я был свидетелем второго пришествия Ноева потопа, где единственными сухими вещами на площади в пять квадратных миль оставались Джимми и это пианино.

Пока бушевала гроза, неистовствовал ветер, жалил дождь, а град крушил ветровые стекла, я лежал, свернувшись в позе эмбриона, дрожа и зажимая уши обеими руками, чтобы не слышать пронзительного завывания ветра.

На какой-то момент я потерял отца из виду. Когда я снова открыл глаза, он стоял на коленях и смотрел на меня сверху вниз. Вода капала с его ресниц, носа и волос. Тьма и огонь создавали за его спиной мрачный антураж. Его правая рука опустилась, как ковш огромного экскаватора, обвила меня и вытащила наружу. Я хотел прильнуть к нему, но он усадил меня на скамью рядом с собой. Ветер дул с такой силой, что мне приходилось наклоняться вперед, чтобы сидеть прямо. Отец откинул с лица мокрые волосы, кивнул в сторону пианино. Он произнес только два слова:

— Выпусти его.

Мне пришлось кричать, чтобы услышать собственный голос:

— Что?

Он наклонился ближе и медленно сказал, чтобы я мог читать по губам:

— Выпусти его.

Я оглянулся и посмотрел на собравшихся людей. Везде испуганные лица. Везде гнев и страх. Я чувствовал себя беспомощным и обвил ногой ножку скамьи, чтобы ветер не сдул меня с лица земли. Я попытался прикоснуться к клавишам, но у меня тряслись руки. Отец посмотрел на меня:

— Пег?

Я не ответил. Мне было слишком страшно. Как и всем остальным, мне хотелось убежать отсюда. Он наклонился ближе, так что его нос почти касался моего:

— Сын?

— Да, сэр.

Он осторожно положил мои руки на клавиши.

— Выпусти это.

Я посмотрел на свою грудь, куда он недавно указал, и прокричал в ответ:

— Что выпустить?

Он улыбнулся:

— То, что создает песню.

Так я и сделал.

Мои дрожащие пальцы ударили по клавишам, извлекая аккорды, и я заиграл со всей силой испуга и отчаяния, скопившейся внутри. Чем сильнее дул ветер, чем выше вздымалось пламя, чем громче хлопала парусина у меня над головой, тем крепче я цеплялся за ножку скамьи и тем громче я играл. Темная гроза растянулась на десять миль во всех направлениях, постепенно успокаиваясь лишь на окраинах скотного выпаса мистера Слокомба, расположенного за нами.

Можно сказать, нам еще повезло. В прерии, на расстоянии пяти миль от нас, молния ударила в бак с пропаном, размером с двухколесный прицеп. Издали это выглядело как белая вспышка, разорвавшая завесу тьмы. Последовавший за ней звуковой удар едва не оторвал меня от скамьи. Все чувства, которые я испытывал, слетали с моих пальцев; наверное, это был защитный механизм художественного самовыражения. Я играл так громко и энергично, как только мог.

Я не сознавал, что хотя гроза полностью завладела моим вниманием, все остальные, кто находился в шатре, сосредоточились на другом. Они больше не кричали, не толкались, не опрокидывали стулья. Они просто стояли и смотрели. И большинство из них смотрели в мою сторону. Я взглянул на Биг-Бига, гадая о том, какую песню он бы хотел сыграть, но он стоял и тоже смотрел на меня. Он не пел, даже не открывал рта. Я посмотрел на отца, но он тоже не пел, а сидел, положив руки на колени. Потом я посмотрел на остальных людей, и хотя вокруг бушевала гроза, дождь здесь, под металлическим каркасом шатра, на котором лишь кое-где болтались куски парусины, прекратился. Вода текла по моему лицу, но на вкус она была соленой. Мои пальцы были скользкими от влаги, но пианино оставалось сухим, и вокруг него тоже было сухо. Значит, вода появилась не от дождя.

Потом я услышал звук, очень красивый звук. Мне казалось, что я уже слышал его раньше, но, может быть, только во сне. Он был похож на эхо за углом. На звук далекой сирены. Лишь когда я закрыл глаза, то осознал, что звук исходит от меня. Я пел, — пел так громко, как только мог: «Господь, мой Бог…»

Звук собственного голоса удивил меня.

Отец встал, вынул из кармана медиатор, повесил Джимми на плечо и начал мне подпевать. Его глубокий баритон заполнил нижний регистр, куда не мог дотянуться мой ломающийся голос. Биг-Биг заново собрал разбежавшийся хор, и я толком не знаю, что произошло потом. За тридцать шесть лет, прошедших с тех пор, я не раз пытался отыскать смысл произошедшего, но не смог. Мой рациональный разум не мог этого постичь. Так всегда происходит, когда речь идет о музыке. Человек воспринимает ее сердцем, а не разумом.

Я не знаю многих вещей, но одно знаю совершенно точно: гроза отступила прямо у нас на глазах, и ливень стих так же быстро, как и начался. Небо прояснилось, десять миллиардов звезд смотрели на нас, и в воздухе появился терпкий привкус сырой земли, какой бывает только после дождя. Люди вернулись, расставили опрокинутые стулья, расселись и вели себя вполне миролюбиво. Не знаю, как долго я играл, но помню, что потом отец часто шутил: «Первой песней, которую мой сын исполнил перед публикой, был хит Элвиса Пресли».

Мой отец любил Элвиса.

Вслед за грозой отец произнес проповедь «Мы не одни». Это было вполне разумно с учетом того, что мы недавно наблюдали первый раунд грядущего Апокалипсиса. Но пока отец говорил о том, как «некоторые принимают ангелов» и «поэтому мы окружены великим множеством свидетелей», мое внимание было сосредоточено на человеке, сидевшем на пианино. Он забрался туда во время грозы. Когда отец дошел до четвертой главы Откровения Иоанна и описал картину тронного зала Господа, где все небесные сонмы поют «свят, свят, свят», мне захотелось поднять руку и сказать: «Нет, сэр, они не там». Но я был совершенно уверен, что если я сделаю это, то все вокруг, включая моего отца, решат, что я спятил. Поэтому я держал рот на замке, но не сводил глаз с человека, сидевшего на пианино.

Несколько часов спустя, когда все разошлись, и отец с мистером Слокомбом вытащили на тракторе несколько завязших автомобилей и прицепов, я по-прежнему сидел на скамье перед пианино, не касаясь ногами земли или педалей. Отец положил руку на мое плечо.

— Пора в постель, здоровяк.

— Но как же… — Я показал пальцем.

Отец выглядел озадаченным. Он поскреб подбородок и уселся рядом со мной.

— Ты о чем? — спросил он.

Я устал, глаза начинали слипаться. Я махнул рукой.

— Что мы будем делать с ним?

— С кем?

Парень сидел всего лишь в нескольких футах от меня. От него пахло розмарином. Мускулистый, длинные светлые волосы, зеленые глаза. Он улыбался. Последний час или около того он приплясывал и тряс тамбурином, поэтому его рубашка пропиталась потом. Время от времени он поглядывал на меня через плечо.

Я снова указал на него:

— С ним.

Отец положил ладонь на мой лоб.

— Как он выглядит?

— Он выглядит в точности как этот парень, — немного раздраженно отозвался я.

— Хорошо, но опиши его для меня.

— Ты его не видишь?

— Я просто хочу убедиться, что мы говорим об одном и том же парне.

— Голубые джинсы. Шлепанцы. Белая рубашка. Светлые волосы, собранные в хвостик. Кольцо на пальце.

— Он большой? — спросил отец.

Я прикинул размер.

— Больше, чем Биг-Биг.

— Он пугает тебя?

— Да.

— Он выглядит так, словно хочет тебя обидеть?

— Нет.

— Как он сюда попал?

— Он вошел во время грозы. Как только я начал играть.

— Что он сделал, когда ты перестал играть?

— Уселся вон там.

— А что он делает сейчас?

— Он что-то строгает карманным ножом, и стружки падают к его ногам.

Отец улыбнулся, поднял меня со скамьи и отнес к автобусу. Было почти два часа ночи. Я положил голову ему на плечо и пробормотал с закрытыми глазами:

— Папа, но мы не можем так просто оставить его.

Отец рассмеялся:

— Он никуда не денется. Такие парни, как он… они никогда не уходят.

В первые недели после грозы я слышал несколько прозвищ, обращенных ко мне. «Ребенок, который остановил бурю». «Ребенок, который играл под дождем». «Мальчик с девичьим голосом». Я превратился в какую-то сценическую диковинку. Люди приходили посмотреть на меня, и это означало, что у меня появились почитатели и критики.

Однажды вечером после службы, когда я убирал мусор, меня окружили пятеро мальчишек. Они принялись толкать и пихаться. Я не успел опомниться, как их вожак, который был на голову выше меня и носил кольцо в носу, прыгнул мне на спину и свалил лицом в грязь. Мне было трудно дышать, потому что грязь залепила нос и рот. Поэтому я и на помощь позвать не мог. Они хохотали и по очереди пинали меня по ногам и под ребра, пока вожак держал меня за волосы.

Потом появилась тень, и парнишка с кольцом в носу вдруг оторвался от земли. Я перекатился на спину, четверо других ребят разбежались в стороны, а мой дружок-задира продолжал висеть на стреле крана, который был рукой Биг-Бига. На его виске выступила жилка, пульсировавшая в такт ударам сердца. Я встал, сплюнул кровь и грязь изо рта и вытер лицо рукавом.

Биг-Биг посмотрел на меня сверху вниз:

— Ты в порядке?

— Да, сэр.

Биг-Биг поднял мальчишку еще выше.

— Ты уверен? — Когда я кивнул, он поставил паренька на землю и рявкнул: — Брысь отсюда!

Мальчишка исчез среди автомобилей, пока его приятели улюлюкали и обзывали Биг-Бига. Между тем он помог мне отряхнуться, а вена по-прежнему пульсировала у него на виске.

— Я сказал твоему отцу, что присмотрю за тобой. — Он вытер мне лицо носовым платком. — Похоже, я не очень хорошо справился.

Подошел отец, и некоторое время мы молча стояли втроем. На лице Биг-Бига застыло мрачное, угрюмое выражение, как у человека, знающего темную сторону человеческой натуры.

— Пег, этот парень не оставит тебя в покое, — сказал он. — Задиры всегда так поступают. Они не дерутся честно, поэтому он привел своих дружков. — Он опустился на корточки напротив меня. — В тюрьме то же самое. Когда он в следующий раз подойдет к тебе, лучше врежь ему прямо в зубы, прежде чем он успеет что-то сказать. Просто заткни ему пасть. И не бей один раз; бей до тех пор, пока не устанешь. Это единственный способ заткнуть их.

Биг-Биг посмотрел на отца, потом снова на меня. Отец кивнул.

— А как же насчет того, что нужно «подставить другую щеку»?

Отец прищурился.

— Когда кто-то хочет помыкать тобой, ты не должен это терпеть. Нужно давать сдачи. В Библии ничего не говорится о том, что нужно быть тряпкой.

На следующей неделе отец отвел меня в сторону и протянул руку. На его ладони лежало мужское серебряное кольцо с выгравированным дубом. Он выстелил ободок изнутри тонкой замшей, чтобы оно подошло для детского пальца.

— Надень на правую руку, — сказал он.

Я надел кольцо. Отец посмотрел мне в глаза.

— Не снимай его.

— Да, сэр.

На той неделе парень с колечком в носу зажал меня в углу кафетерия. Он опрокинул меня на пол, украл мои карманные деньги и загоготал, как гиена, а его друзья стояли вокруг и смеялись. Потом он начал танцевать по кругу и пинать меня.

На этот раз Биг-Бига и моего отца рядом не было. Я кое-как встал, и мальчишки стали перебрасывать меня, как шарик для пинбола. Наконец я оказался лицом к лицу с вожаком, который весил примерно на пятьдесят фунтов больше меня. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но я не дал ему такой возможности. Я ударил его так быстро и сильно, как только мог. А поскольку я был напуган, то не стал останавливаться на достигнутом.

Когда продавщица из кафетерия оттащила меня от него, другие гиены разбежались, а его нос съехал в сторону и был похож на лопнувший красный шарик. Женщина крепко вцепилась в мою руку, впившись ногтями, и встряхнула меня:

— Что ты творишь?

Я не потрудился ответить, а шагнул вперед и вырвал колечко из носа мальчишки, повредив носовую перегородку. Женщина схватила меня за шиворот и отвела в кабинет директора, откуда они позвонили моему отцу.

Я сидел в кабинете, глядя на окровавленное кольцо на своей ладони. Вскоре явился тот самый хулиган вместе со своим отцом. Он прижимал к лицу пакет со льдом и скулил: «Как больно!»

Мой отец приехал через несколько минут, и директор собрал нас вместе.

— Мистер О’Коннор, я на три дня отстраняю вашего сына от школы за драку, — сказал он. — Он получит неудовлетворительные оценки по всем предметам за эти дни. Я решил, что вы должны знать это, чтобы как следует наказать его.

— Спасибо, — с улыбкой ответил отец и повернулся ко мне: — Что случилось?

Я посмотрел на мальчишку.

— Он затолкал меня в угол, отобрал деньги на ланч и начал пинать меня.

— Это неправда, — промямлил мальчишка.

Я указал на его правый передний карман:

— Два доллара.

— Это правда? — спросил директор. — Ты забрал у него два доллара?

— Нет! — взвизгнул мальчишка.

— Ты покажешь, что лежит у тебя в кармане, сынок? — спросил директор.

— Но вы же не думаете… — вмешался его отец.

Директор подождал, пока мальчишка не выложил на стол две мятые долларовые бумажки.

— Вы оба отстранены от занятий, — сказал он. — Я не потерплю такого поведения в школе. Все ясно?

Отец положил руку мне на плечо и повернулся к отцу мальчишки:

— Позвольте объяснить: если это повторится, то мой сын набросится на вашего, как бешеная обезьяна. Более того, он сделает это с моего разрешения.

Директор начал было возражать, но отец поднял руку.

— Теперь, поскольку его на несколько дней отстранили от школы, мы собираемся съесть чизбургер и отведать мороженого, а потом отравимся на рыбалку. Возможно, даже сходим в кино. Это ясно?

Он легким толчком направил меня к выходу.

— И вы называете себя богобоязненным человеком! — вслед ему крикнул директор. — Проповедником!

Отец повернулся и кивнул:

— Вот именно. Но я никогда не использовал слово «тряпка» вместе с этим определением.

Съев половину второго чизбургера, я посмотрел на отца:

— Папа?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Ты поэтому дал мне то кольцо?

— Да. — Он подцепил вилкой маринованный огурчик.

Я кивнул и посмотрел на кольцо.

— Папа?

Отец отхлебнул корневого пива[42].

— Да?

— Спасибо тебе.

Отец серьезно занимался моей музыкальной подготовкой. Если он учил меня стилю блюграсс, то Биг-Биг был моим наставником в блюзе. Он вырос в Мемфисе, ходил по Бил-стрит и кое-что понимал в блюзовой музыке дельты[43]. Одним из достопримечательных моментов его молодости было знакомство с музыкой Роберта Джонсона, и он рьяно утверждал, что мистер Джонсон не продавал душу дьяволу: «Он не мог этого сделать. Любой, кто так играет, не принадлежит дьяволу».

Но отец полагал, что в моем музыкальном образовании не хватает одного важного элемента, и этим элементом была ненавистная классика. Я терпеть не мог Моцарта, Баха и Бетховена и ненавидел портреты с белыми париками.

На мой десятый день рождения он преподнес мне два подарка. Первым, и крайне нежеланным, была мисс Вермета Хэгл. Мисс Хэгл тридцать лет играла с разными филармоническими оркестрами. Отец платил ей за мучительные четырехчасовые уроки, на которые я каждую среду отправлялся, как на казнь.

Посещение зубоврачебного кабинета казалось куда мне более привлекательным. Она была ужасной. Ее уроки были ужасными. Ее манера убеждать была ужасной. Ее дыхание было ужасным. И она сидела с таким видом, будто ей в спину вогнали шестифутовый кол. Она никогда не была замужем, и я понимал почему.

Как я ни умолял и ни прикидывался больным, какие бы предлоги я ни выдумывал, отец был непреклонным, как скала.

— Ты не можешь нарушать правила, пока не узнаешь, в чем они заключаются, — сказал он.

— Но почему я не могу учиться у тебя и Биг-Бига?

— Потому что ты уже знаешь больше, чем мы оба, вместе взятые. Я не жду, что тебе это понравится, но хочу, чтобы ты научился этому, причем как следует.

Почти восемь лет я изнывал под властью этой ужасной женщины с ее желтыми зубами, глазами-бусинками и линейкой, которой она постоянно хлопала меня по рукам. Но это были лучшие уроки, которые преподал мне отец. Если бы я сегодня встретился с этой женщиной на улице, то поцеловал бы ее в губы.

Вторым подарком отца на юбилей была гитара. Он понимал, что я уже довольно давно играю на гитаре и вошел во вкус. Это не было мимолетным увлечением. Проблема заключалась в том, что для меня Джимми стал эталоном, когда я сравнивал этот инструмент с другими гитарами.

На гитаре, подаренной отцом, были натянуты нейлоновые струны, поэтому когда он вручал ее мне, то, должно быть, заметил мое беспокойство.

— У гитар, как и у людей, есть свой голос, — поспешно объяснил он. — Если правильно играть, то нейлоновые струны могут звучать более выразительно, чем стальные. Более эмоционально. Знаю, ты любишь Джимми, но у тебя слишком широкий диапазон для моей гитары, а эта как раз подойдет.

Я изучил гитару. Корпус был поменьше, так что ее было легче держать, но гриф был шире, а струны толще тех, к которым я привык. Нечто вроде компромисса. Я пробежался пальцами по струнам и попытался скрыть душевную боль от того, что он не стал дарить мне Джимми. Но играя на этой гитаре, я понял, о чем говорил отец. Мне не нужно было прикладывать столько усилий, чтобы извлечь такой же глубокий звук, что было явным преимуществом, принимая во внимание длину и силу моих пальцев. Я назвал гитару Коротышкой.

Половое созревание привело к определенным изменениям в моем голосе. Большинство из них выглядели вполне благоприятно. Я мог лучше контролировать свой голос, петь громче и мощнее, при этом странным образом сохранив способность брать высокие ноты и расширив способность извлекать более низкие. Обратите внимание: я сказал более низкие, а не низкие. Мой голос был выше, чем у отца. За следующие два года отец и Биг-Биг возложили на меня большую часть ответственности за музыкальное сопровождение. Я обрел собственную популярность, и число слушателей заметно увеличилось. Довольно скоро люди стали приходить больше для того, чтобы послушать меня, а не отца. И, хотя отец старался защитить меня от этого знания, я все понимал.

И это не всегда было хорошо.

Наш график оставался неизменным. В зависимости от расстояния, мы выезжали в четверг или в пятницу утром и возвращались домой вечером в воскресенье или утром в понедельник. И раз в два месяца мы уезжали на целую неделю или на десять дней. Я привык к дороге, и в Юте, Вайоминге, Небраске, Канзасе, Техасе, Нью-Мексико и Колорадо осталось мало мест, которых я не видел. Хотя отец знал, куда он направляется, и мог добраться туда с закрытыми глазами, он предоставил мне право быть штурманом. Это означало, что я научился читать карты и постоянно занимался этим во время наших переездов. Это доводило мою учительницу по географии до белого каления, потому что я отсутствовал на уроках большую часть первой четверти и все равно получал высшие баллы по этому предмету. Она еще больше оскорбилась, когда я правильно ответил на все экзаменационные вопросы, включая два дополнительных.

Отец беседовал с моими учителями, которые были более чем раздосадованы моими регулярными отлучками, но они не могли оспорить результаты моей работы или дисциплину. Отец щелкал хлыстом, и пока они с Биг-Бигом по очереди вели машину, я занимался уроками.

Или что-то вроде того.

Пока отец и Биг-Биг сидели впереди, мы с Джимми растягивались на заднем сиденье. Бывали дни, когда я играл по двенадцать часов без перерыва. Бывали продленные четырехдневные уик-энды, когда я в общей сложности играл по сорок часов. Отец с Биг-Бигом находили коротковолновые радиостанции с евангельской музыкой или блюграссом, и я подыгрывал на гитаре. По мере того как проходили месяцы и годы, мне достаточно было услышать первые несколько нот, и я уже знал тональность мелодии и ее дальнейшее развитие. Мой слух был так настроен, что я мог мысленно проигрывать музыку, замедлять ее и слышать отдельные ноты и аккорды на гитаре. Когда отец слышал, как я исполняю довольно сложную мелодию на заднем сиденье, он говорил: «Хорошо, а теперь попробуй исполнить то же самое на Коротышке». Тогда я не понимал этого, но отец предлагал мне выражать и акцентировать разные эмоции в одной мелодии. Он учил меня новому языку, музыкальному языку гитары.

По мере развития моих музыкальных способностей я все больше интересовался людьми, исполнявшими музыку, и пытался подражать им. Отец осторожно отвлек меня в сторону от рок-н-ролла. По его словам, все необходимое для себя я мог усвоить из блюза, блюграсса и классической музыки. И, разумеется, из евангелических гимнов.

— Освой эти четыре направления, и каждый в рок-н-ролле захочет оказаться на твоем месте, а не наоборот, — сказал он.

Я бы не сказал, что мой отец придерживался жестких взглядов на что-либо, кроме одного: прослушивания «Гранд Ол’Опри»[44] на ночных радиостанциях, пока мы колесили по стране. Если он сидел за рулем, а там шла соответствующая программа, он всегда слушал. Я познакомился с огромным количеством музыки в стиле кантри. Многие лучшие гитаристы в мире выросли из музыки блюграсс, и большинство из них принимало участие в записях для «Опри». Это означало, что каждый вечер я знакомился с лучшими и наиболее известными композициями. Выучить песни было нетрудно: чаще всего они состояли из трех-четырех аккордов, средней модулирующей части и припева. Я мог услышать мелодию, и мои пальцы воспроизводили ее с точностью до единой ноты. Отец и Биг-Биг переглядывались друг с другом и качали головами.

— Это нечестно, — говорил один.

— Пусть нечестно, зато интересно смотреть, — говорил другой.

Вечерние передачи по четвергам были самыми любимыми, потому что тогда выходили лучшие подборки. Отец никогда не пропускал их. Мы устанавливали посменные графики в соответствии с передачами, которые он называл «Райман-радио». По четвергам играли самые классные музыканты, и некоторые передачи продолжались по два-три часа. Когда особенно великий музыкант исполнял песню или играл мелодию, доступную лишь немногим, отец увеличивал звук и похлопывал по приборной доске.

— Подумай обо всех великих людях, стоявших там, где сейчас стоит этот мальчик. Монро. Скраггс. Уильям. Кэш. Кинг.

Несколько раз, после особенно хорошего концерта, он выключал радио, понимающе кивал и смотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Когда-нибудь ты будешь выступать в «Раймане», — говорил он.

— Это верно, — поддакивал Биг-Биг.

Я никогда не мечтал о таких вершинах.

— Вы так думаете?

Долгая пауза. Еще один взгляд.

— И это будет лишь началом.

Как-то летом, после окончания десятого класса, мы возвращались с уик-энда в окрестностях Таоса, и Биг-Биг учил меня виртуозному перебору Роберта Джонсона. Он сказал что-то насчет того, что Джонсон был одним из первых зарегистрированных членов «Клуба 27».

— Что это за «Клуб 27»? — спросил я.

— Музыканты, певцы и авторы песен, умершие в возрасте двадцати семи лет.

Я подумал, что он говорит о какой-то болезни.

— Отчего они умерли?

— Некоторые по глупой случайности, но большинство — от наркотиков или же покончили с собой.

Отец почесал затылок.

— Я никогда этого не понимал. Зачем покидать шоу, чтобы накачаться наркотиками или упиться до смерти? От чего они все убегали? Они же играли музыку. Что в этом страшного?

Во мне закипало нечто такое, чего я не мог описать. Скорее это было похоже на глухой ропот. Я не мог сказать, что двигало мною, откуда и почему оно пришло, но я чувствовал, что отец удерживает меня на месте. Давит меня, как мошку между пальцами. И я все больше от этого раздражался.

— Папа, ты хочешь сказать, что я никогда не смогу записаться на студии?

— Нет. Надеюсь, ты сделаешь пятьдесят записей, и я куплю каждую из них. Но то, что ты сейчас делаешь с инструментом, — всего лишь половина твоего дара. — Отец указал на черную записную книжку, которую я привык носить на спине за поясом. — Я видел, как реагируют люди, когда ты исполняешь собственные песни. Ты пишешь слова, которые проникают глубоко в души. Когда человек в блестящем костюме придет к тебе с кучей денег и предложит записать твои песни именно так, как ты хочешь петь их, именно так, как ты захочешь играть их, сила будет на твоей стороне. Используй ее. Мы с Биг-Бигом будем сидеть в первом ряду и аплодировать тебе. Но до тех пор береги твой дар и твою записную книжку. Придет день, когда ты обнаружишь, что она бесценна.

То один, то другой менеджер или рекрутер проявляли ко мне интерес. Они слышали о моих инструментальных композициях и о том, как мои пальцы порхают над грифом гитары или бегают по клавиатуре пианино, а поскольку они никогда не слышали ничего подобного о столь юном музыканте, им хотелось убедиться во всем своими глазами и ушами.

Но поскольку мне было семнадцать лет, отец оставался привратником у моих врат. Эти люди приходили к нему, обменивались рукопожатиями, старались уговорить его. Проблема состояла в том, что они обладали особыми технологиями, а поскольку я был не особенно пригоден для нее в своей тогдашней форме, они хотели взять от меня вещи, которые им больше нравились, пропустить их через свою музыкальную мясорубку, а потом запихнуть остатки моего бездушного тела в расфасованную упаковку.

Их намерения были очевидны даже для меня, хоть мне и не хотелось этого признавать. Они хотели полностью стереть любой привкус проповеди и евангелических песнопений. И искупать меня в дешевом одеколоне своих коммерческих уловок. Сделать из меня звезду рок-н-ролла. Длинные волосы, ирокез и тушь для ресниц. Облегающие кожаные штаны.

В конце концов они стали посылать менеджеров среднего звена с наличными в портфелях. Со временем пачки денег становились все толще. Отец слушал, оценивал их позицию, и когда они отказывались принимать «нет» в качестве ответа, закрывал перед ними дверь.

Однажды особенно настойчивый менеджер нашел нас в заброшенном шахтерском городке на севере Колорадо. На нем была забавная шляпа, он имел при себе толстую пачку долларов и решил провернуть дело за спиной у отца. Он ошивался поблизости, пока не увидел, как я привязываю угловые веревки шатра. Он не произнес ни слова. Просто послюнил палец и начал пересчитывать купюры. Я так сильно хотел купить электрогитару, что едва не чувствовал ее на вкус, поэтому зрелище пятидесяти стодолларовых купюр произвело на меня опьяняющий эффект.

— Ты умеешь читать ноты? — спросил он.

Благодаря мисс Хэгл я умел читать ноты не хуже, чем английские тексты. Я кивнул.

Он развернул передо мной нотные листы.

— Можешь это сыграть?

Это было примерно так же сложно, как исполнить «С днем рожденья тебя». Поэтому я подписал какие-то бумаги, взял деньги и согласился встретиться с ним в городе через несколько часов. Я нашел его на заброшенной автозаправке с гитарой «Фендер Телекастер», подключенной к усилителю, и чем-то похожим на дорогое устройство для звукозаписи. Парень оказался хитроумным: он написал на гитаре мое имя. Несколько минут я к ней приспосабливался, а потом он разложил передо мной партитуру. Я сыграл несколько композиций по нотам один раз, повторил некоторые композиции, а потом он решил дать мне волю и спросил: «Как бы ты сам сыграл это?» Тогда я увидел идеальный стык трех краеугольных камней моего музыкального образования. Когда я заиграл по-своему, он заулыбался во весь рот.

Так продолжалось около часа. Должен признать, это было очень весело. В какой-то момент он извинился, подошел к таксофону и воодушевленно поговорил с кем-то, кто казался не менее воодушевленным. Они разговаривали несколько минут, и мой новый друг то и дело прихлебывал из стальной фляжки. Повесив трубку, он вернулся ко мне и с улыбкой протянул фляжку:

— Глотнешь?

Кому это могло повредить? Я взял фляжку, запрокинул ее и сделал вид, что я такой же крутой, как и он. Вскоре я понял, что это было совсем не круто.

Мы отыграли еще один час. Он отхлебывал, я играл, потом отхлебывал и играл еще. Я отлично расслабился. Наконец, когда я исполнил все, что только он мог пожелать, он улыбнулся, убрал аппаратуру в багажник своего автомобиля, захлопнул крышку и отсалютовал мне шляпой.

— Будь поближе к радиоприемнику. Я свяжусь с тобой.

Мир вокруг меня вращался с поразительной быстротой, но я держал его за вожжи… по крайней мере, мне так казалось. Я невозмутимо кивнул. Мужчина забрался в автомобиль и включил зажигание, но обнаружил, что у него появилась проблема. Это была проблема ростом в шесть футов и четыре дюйма и весом около двухсот сорока футов. Она стояла перед его автомобилем с неодобрительным выражением на лице. Раньше я уже видел это выражение.

Мужчина вжал голову в плечи, посмотрел на пришельца из-за рулевого колеса и неловко рассмеялся. У меня в голове стоял туман, но я понимал, что в этом смехе не было веселья. Он нервно закурил сигару.

Отец смотрел на него, но указал на меня:

— Ты спросил, сколько ему лет?

Тот ответил, перекатывая сигару во рту:

— Мне до крысиной задницы, сколько ему лет. — При этом из его рта вырвался клуб дыма, и последние слова было трудно различить.

— Например, семнадцать, — тихо проговорил отец.

Менеджер понимал, что угодил в пекло. Но он не собирался сдаваться без борьбы, поэтому вдавил в пол педаль газа, стряхнув отца с капота, и с визгом покрышек умчался со стоянки туда, где вскоре налетел на дорожное заграждение из четырех патрульных машин.

По мере того как наши выступления собирали все больше людей, отец стал обращаться к местной полиции за помощью в поддержании порядка. Это расположило к нему местных шерифов, которые получали неплохую работу за сверхурочные выезды, где им нужно было всего лишь носить солнечные очки и выглядеть официально. Поэтому когда он сказал им, что какой-то коммивояжер облапошил меня, они проявили искреннее желание защитить мои интересы. Пока менеджер сидел за рулем и прикидывал варианты действий, отец практически вытащил его из автомобиля и достал «подписанный контракт» из кармана его пиджака. Потом он отволок менеджера к багажнику, извлек пленки с моими записями и встряхнул парня, как тряпичную куклу. Его блестящая фляжка выпала и с лязгом подпрыгнула на асфальте.

— Это все?

Полицейские сдерживали улыбки. Менеджер, не на шутку рассердившийся, начал изливать яд:

— Я тебе не мальчик, су…

Судя по всему, он собирался сказать «сударь», но отец так сдавил ему горло, что остальное вышло неразборчиво, и я остался в неведении.

Отец приподнял его на вытянутых руках и подождал, пока он не задрыгал ногами, а его лицо не приобрело черничный оттенок. Наконец менеджер кивнул, и отец отпустил его. Потом отец бросил пленки на землю и растоптал их. Потом он забрал у парня сигару и поджег бумажный контракт. Менеджер остался недоволен и стал говорить отцу, что вскоре с ним свяжется его дорогой адвокат из Лос-Анджелеса.

Отец усадил его в автомобиль, натянул шляпу ему на лицо, воткнул окурок сигары ему в штаны и протянул руку ко мне, ладонью вверх. Я вложил в его руку пять тысяч долларов, которые отец одним движением запихнул в рот незадачливому менеджеру и помахал ему на прощание. Потом он сделал то, чего я боялся.

Он посмотрел на меня.

И ничего не сказал.

Мне хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила меня на этом самом месте. Это был один из тех редких моментов самосознания, когда я видел всю свою жизнь как ясное и быстрое слайд-шоу. Несмотря на реальные тяготы, которые начались со смерти моей мамы, мой отец делал для меня только хорошее. Он все делал бескорыстно. У меня всегда было все необходимое. Я имел лучшее музыкальное образование, чем студенты из Беркли. Я больше ездил по стране, чем любой из моих друзей, большинство из которых в то или иное время присоединялись к нам и говорили: «Ты делаешь это каждые выходные? Это круче всего, чем я когда-либо занимался».

Единственной вещью, которую отец не отдал мне, был Джимми, и то потому, что это был мамин подарок.

После рассерженного взгляда, который запомнился на несколько лет и пробурил дыру в моей душе, отец вышел из одной из патрульных машин вместе с заместителем шерифа и вернулся к службе. Пока они не уехали, я не сознавал, что по-прежнему стою на месте с тупым «Телекастером», висевшим у меня на шее. Когда я посмотрел вниз, то увидел свое отражение в лужице, растекшейся из фляжки у меня под ногами.

Я выставил большой палец, и вскоре около меня остановилась пожилая женщина.

— Тебя подбросить, солнышко?

— Да, мэм.

Милю спустя у нее лопнула передняя покрышка. Я помог ей заменить колесо, но, не будучи механиком, вскоре испачкался в смазке от кончиков пальцев до локтей. Она немного скривилась, когда я попытался забраться обратно. Я не винил ее. Я отвернулся и пошел прочь; пятимильная прогулка предоставляла достаточно времени на размышления.

Мне хотелось бы сказать, что разговор с отцом решил все наши проблемы. Но этого не случилось. Прошел еще один год. Мне исполнилось восемнадцать лет, я вырос еще на два дюйма, что почти уравняло нас в росте, и моя голова пухла от постоянного сравнения моего таланта с другими в нашем сравнительно небольшом болоте музыкальных дарований. Нам продолжали названивать из звукозаписывающих компаний, и довольно скоро я стал прислушиваться к голосам, критикующим отца и питающим мое недовольство. Мне хотелось иметь то, что они предлагали: деньги и всеобщее обожание. Во мне нарастала молчаливая озлобленность и ожесточение. Я хотел получить собственную сцену. Эти мысли вращались в моей голове, образуя торнадо, которое в конце концов должно было найти выход в словах. Историю моей жизни можно найти в 28-й главе Книги Иезикииля[45].

Не люблю рассказывать о том, что случилось потом.

Дело было в среду. Мы находились в Нью-Мексико. Отец ехал всю ночь, чтобы доставить меня домой для четырехчасового урока с мисс Хэгл. Я разучивал композицию Баха, и для него было важно, чтобы я не пропустил этот урок. Днем мисс Хэгл работала, поэтому мои занятия проходили с шести до десяти часов вечера, а потом я гулял с приятелями. Я возвращался домой между полуночью и часом ночи, и отец обычно уже спал. Я рассчитывал, что встречусь с ним на следующий день.

Я ошибался.

Я подъехал к светофору на перекрестке Мейн-стрит и шоссе 24. Дом мисс Хэгл находился в нескольких кварталах к востоку от центра города. Но когда зажегся зеленый свет, я повернул направо и помчался в Салиду, как летучая мышь из ада, потому что там готовилась к представлению моя музыкальная группа. Я не был у мисс Хэгл уже три месяца, и хотя я изучил эту композицию Баха вдоль и поперек, у меня не было желания когда-либо исполнять ее.

Я остановился у мексиканского бара-ресторана Педро, вошел через заднюю дверь, взял свой «Фендер», купленный в ломбарде на деньги, выделенные отцом для платы мисс Хэгл, добавив еще тысячу, которую я умыкнул из денежной коробки, — выбежал на сцену и отыграл два с половиной часа действительно хорошего рок-н-ролла.

Примерно год назад несколько ребят из средней школы сколотили группу, игравшую рок-н-ролл и музыку кантри, и предложили мне стать ведущим гитаристом. Мы играли у Педро уже почти полгода, и аудитория постоянно росла. Сегодня вечером зал был набит так, что остались только стоячие места, а у дверей выстроилась очередь на вход, так что Педро улыбался, как Чеширский Кот.

Три месяца назад какой-то музыкальный критик проводил здесь отпуск и вместе с семьей пришел в мексиканский ресторан. Как выяснилось, он писал колонки для нескольких популярных музыкальных журналов. Когда вышла статья, то я прочитал, что он сравнивал скорость моих пальцев на грифе гитары с порханием крылышек колибри. Мое лицо украшало обложку, а заголовок гласил: «Пег — следующий Великий». Хорошую новость можно было расценить двояко: мое имя засветилось в прессе, но журнал был таким, что отец мог узнать о нем лишь по нелепой случайности. По крайней мере, не до тех пор, когда я вернусь в блеске славы и докажу, что он ошибался, показав кучу наград и хвалебных отзывов. Такой сценарий представлялся мне наилучшим.

Мы играли около трех часов. Педро пребывал в экстазе. В зале было гораздо больше народу, чем позволяли правила пожарной безопасности, и нас трижды вызывали на бис. Когда представление наконец закончилось, я нервно посмотрел на часы и прикинул, сколько времени мне понадобится, чтобы вернуться домой, предварительно искупавшись, чтобы избавиться от запаха дыма. Я отдал гитару на хранение нашему барабанщику, сказал ребятам, что встречусь с ними на следующей неделе, и с визгом покрышек стартовал с автостоянки. Выехав из Салиды, я притормозил у обочины и при свете луны искупался в мелком пруду. Я запихнул прокуренную одежду в пакет для мусора, надел заранее припасенные штаны и рубашку, снова поддал газу и прибыл домой около половины третьего ночи. Когда я поднимался на крыльцо, в доме было темно. Единственной необычной вещью был запах, но я не мог определить, откуда он исходит.

Я толкнул дверь, и отец обратился ко мне со стула в темном углу веранды:

— Для тебя есть ужин. Он еще теплый.

— Ох. — Я остановился, стараясь приноровиться к полумраку. Отец сидел с тарелкой на коленях, заправив салфетку под воротник. Я постарался говорить спокойно: — Почему ты не спишь?

Он что-то откусил и заговорил с полным ртом:

— Как там мисс Хэгл?

Я неестественно рассмеялся:

— По-прежнему шлепает меня линейкой.

— А Бах?

Снова смех, в надежде, что отец не заметит мою нервозность.

— По-прежнему мертв.

Он указал вилкой в сторону города:

— Ты заплатил ей?

— Да. — Откровенная ложь тянула мою голову вниз, как мельничный жернов, повешенный на шею.

На этот раз вилка указала в сторону кухни.

— Хочешь есть?

Я так проголодался, что мог бы съесть корову. А еще мне нужно было сменить скользкую тему.

— Пожалуй, я бы что-нибудь съел.

— Ужин тебя ждет, — повторил отец и откусил еще кусок.

Я вошел на кухню, включил свет, и к моему горлу подступила желчь. Меня едва не стошнило. Ужин был едой на вынос… из ресторана Педро.

Я испытал несколько чувств одновременно: острую боль в сердце, стыд, замешательство и ярость.

Я стоял на кухне и раздумывал, что сказать отцу, когда услышал, как за спиной отворилась сетчатая дверь. Отец вошел в комнату, снял салфетку, вытер рот и прислонился к столешнице, а я сунул руки в карманы и прислонился к другой столешнице. Несколько минут мы стояли молча. Я не мог на него смотреть. Наконец он мягко спросил:

— Хочешь поговорить?

Я не ответил; просто ушел в свою комнату и закрыл дверь. На кровати лежал экземпляр того дурацкого журнала, который бестолковый критик выслал по моему адресу. Мое идиотское лицо глазело на меня с обложки. Я спекся, и никакое сладкое пение вместе с отцом не могло облегчить боль этого предательства.

Той ночью я почти не спал.

В Нэшвилле мне понадобилось около суток, чтобы узнать то, о чем уже знали почти все. Концентрация талантов в Городе Музыки выше, чем где-либо еще на земле. И хотя я выделялся из толпы, стоя на сцене в ресторане Педро, в Нэшвилле я был всего лишь очередным наивным юнцом с шестью струнами и мечтой.

Прошла неделя, но я ничего не достиг. На собственной шкуре я быстро убедился, что дело не в том, как много ты знаешь или как ты хорош, а в твоих связях. Я никого не знал. С учетом того, какую часть своей жизни я провел в дороге, я имел некоторое понятие об экономии. Комната в мотеле стоила двенадцать долларов в сутки, если я снимал ее на неделю вперед. Если питаться лапшой быстрого приготовления и консервированными бобами, я мог рассчитывать на то, что протяну пару лет, хотя и сброшу несколько фунтов.

В конце очередного бесплодного дня я открыл дверь своей комнаты.

Когда я уходил, то всегда брал Джимми с собой, но деньги хранил за задней панелью кондиционера. Я решил, что нужно как-то устроить свои дела, прежде чем возиться с открытием банковского счета. Знаете, тщательно выбрать банк, и все такое. Меня успокаивала мысль, что заднюю панель кондиционера можно было снять, пользуясь специальной отверткой с шестигранной головкой, которую несложно подобрать по размеру в хозяйственном магазине. «Никто не станет просто так носить в кармане такую отвертку, — думал я. — Мои деньги будут в надежном месте, ведь так?»

Не так.

Когда я вошел, то сразу же заметил, что я был не первым, кому пришло в голову прятать деньги за панелью кондиционера. Панель была отвинчена и лежала на полу, а болты были аккуратно сложены рядом.

В тот вечер управляющая мотелем, миниатюрная дама, носившая передник и завязывавшая волосы в узел на голове, заглянула в мой номер за еженедельной оплатой. Она обнаружила меня сидящим на кровати, с головой, опущенной на руки.

Реальность жизни ударила меня, как скоростной поезд, когда я уселся в своем автомобиле и пересчитал все деньги, какие у меня остались: семь долларов и сорок девять центов. И хотя это зрелище было болезненным, но далеко не таким мучительным, как более глубокое осознание: пройдет много времени, прежде чем я смогу вернуться домой.

Ту ночь, как и многие другие после нее, я провел в автомобиле, положив руки на футляр Джимми и думая о том, что я сделал со своим отцом, почему я принимал все за чистую монету и как все, что говорил отец, оказалось чистой правдой.

После двухнедельных попыток продать свою душу любому, кто был готов выслушать меня, и не думать о том, что бы я отдал за то, чтобы оказаться в автобусе вместе с отцом в любом другом городе, я получил работу в прачечной самообслуживания. Да-да, десять долларов плюс чаевые в «Спин энд Твирл». Один вечер в неделю. Кроме того, мне разрешили бесплатно стирать одежду, а прачечная находилась в двух милях от автостоянки, где я мог принимать душ за один доллар.

За несколько недель моя репутация укрепилась, и я получил предложение работать во второй прачечной «Флафф энд Фолд». Через три недели у меня даже появился инициативный работодатель: Дитрих Мессершмидт, владелец автомойки под названием «Мыльный шницель». Нет, я не выдумал это название.

Он ездил на огромном зеленом «Кадиллаке», носил жуткий парик с высоким зачесом и даже имел маленькую немецкую таксу, принимавшую участие во всех его рекламных акциях. Это была самая мерзкая и раздражительная псина на свете. Думаю, если бы я жил с таким хозяином, то тоже был бы вечно сердитым.

Дитрих практически имел монополию на автомойку с хот-догами в баварском стиле в Нэшвилле. Несмотря на немецкое имя, он явно не знал, что такое настоящий венский шницель, и я не стал исправлять его ошибку. Кроме того, его бизнес неплохо работал. Если вы заказывали мойку категории «люкс» или «платинум», в придачу к этому шло бесплатное пиво и футовая сосиска за полцены, пока вы ждали.

На этих трех работах я получал примерно пятьдесят долларов в неделю. По крайней мере, я не голодал. Или, во всяком случае, я медленно худел, но моя машина и одежда оставались чистыми, и я больше не мог бы привести в замешательство своего отца, если он приедет на опознание моего тела.

Однажды вечером я посмотрел вниз с маленького возвышения в «Шницеле» и узнал мужчину, которого видел до этого три недели подряд. Он был аккуратно одет и определенно имел свой стиль: широкие брюки от «Сансабелт», белые туфли, зеленые носки, шляпа, рубашка поло на трех пуговицах. Крупный нос, кустистые брови и волосы в ушах скрывали полголовы. Каждую неделю он покупал три «шницеля» и просил приготовить их следующим образом: один с луком, перцем и острой горчицей, а другой с капустой, луком и тем странным сыром, который пахнет, как грязь, выковырнутая из пупка. Он укладывал шницели на две тарелки с двумя салфетками и двумя порциями пива, потом садился и молча съедал один из них. Время от времени он удостаивал вниманием второй шницель.

Когда он заканчивал трапезу, то вставал, вытирал салфеткой уголки рта, аккуратно складывал ее и заворачивал все, — включая нетронутую сосиску, — в алюминиевую фольгу, на которой ее подавали, и выбрасывал в мусорное ведро. «Вот куда приходят умирать одинокие люди», — думал я.

В тот вечер вид пожилого человека, безмолвно разговаривавшего с кем-то невидимым, причем уже давным-давно, наконец достал меня, и я спросил:

— Сэр, могу я для вас спеть?

Он вытер рот, сложил салфетку, медленно повернулся на ягодицах и кашлянул.

— Ты знаешь «Дэнни-бой»? — с легким акцентом спросил он.

Я сглотнул.

— Да, сэр.

Старик снял шляпу и покосился на нетронутую сосиску.

— Это была одна из ее любимых песен.

Усевшись на табуретке в заведении Дитриха, сочетавшем достоинства автомойки и сосисочной, я запел «Дэнни-бой».

Я пел во весь голос. Когда я поднял голову и посмотрел, автомойка в буквальном смысле замерла. Кто-то потянул за рычаг, останавливавший механические гусеницы, по которым двигались автомобили, и теперь все смотрели на меня.

Когда я дошел до последнего куплета и пропел «и я буду спать спокойно, пока ты не придешь ко мне…», старик встал, положил стодолларовую купюру у моих ног и улыбнулся. По его лицу, скатываясь к дрожащим губам, катились слезы. Потом он надел шляпу и вышел. Больше я никогда его не видел.

Когда он выехал с автостоянки, я посмотрел на мусорное ведро, гадая о том, будет ли бесчестьем для его жены, если я съем ее нетронутый обед. Так или иначе, я разорвал фольгу и сожрал сосиску. С учетом того, что я жил, как бродяга, и ночевал в автомобиле, газы и запахи мало что для меня значили.

Ночью я бродил по местному Бродвею и слушал музыкальные группы. Весь Лоуэр-Брод растянулся примерно на полмили, включая два квадратных здания, где, как сардины, напиханы разные бары и притоны. В любое время суток там выступает более сорока певцов, музыкантов и композиторов. Они играют в четыре смены: дневная работа идет в три смены, а в четвертую все играют за чаевые. В некоторых барах есть три или четыре этажа, на каждом из которых идет свое представление.

Двумя моими любимыми заведениями были бар «Орхидея» Тутси и «Мир Запада» Роберта. Оба славились талантливыми музыкантами, выступающими на их сценах, и считались престижными «конюшнями», откуда вышли некоторые величайшие исполнители. Я не мог позволить себе есть или пить внутри, поэтому стоял снаружи и слушал.

Однажды ночью какой-то тип вышел из заведения Роберта и уронил бумаги. Я поднял их и вручил ему:

— Извините, сэр, это ваше.

Он был слишком пьян, чтобы заметить пропажу.

— Можешь забрать их, малыш. Это ключи от царства.

Он ушел, пошатываясь, а я посмотрел на бумаги, которые держал в руках. Это были записи песен, но не такие, как я видел раньше. Я смотрел на страницу, словно мартышка на кубик Рубика, а потом сообразил, что это, должно быть, Нэшвиллская система счисления. Я слышал о ней, но никогда ее не видел. У меня просто не было повода. Однако я понимал, что если это язык общения для местных музыкантов, то мне нужно выучить его.

На следующий день в общественной библиотеке я обложился книгами и выяснил, что все не так сложно, как кажется на первый взгляд. В принципе это имело здравую основу. В 1950-е годы многие нэшвиллские музыканты, которые записывались на студиях, не умели читать ноты и не понимали общепринятую нотную грамоту. Они были феноменальными музыкантами, но формальная музыкальная транскрипция для них была такой же тарабарщиной, как нэшвиллское нотное письмо для меня.

За день нужно было обеспечивать музыкальное исполнение для четырех или пяти исполнителей, и часто приходил артист, для которого нужно было играть музыку в другой тональности по сравнению с записанной. Студийным музыкантам нужно было найти быстрый способ изменять тональность без нудного переписывания партитуры. Поэтому кто-то придумал числовую музыкальную систему, и так родилась Нэшвиллская система счисления. С учетом простоты и возможности решать проблемы еще до их появления другие музыканты адаптировали систему и разработали целостный метод записи мелодий и комбинаций аккордов, сочетающий нэшвиллскую скоропись и официальные нотные стандарты. В НСС используются целые числа вместо названий аккордов, круглых скобок, диезов и бемолей, кружков, верхних и нижних стрелок, подчеркиваний, плюсов и минусов, долей, двоеточий, точек с запятой и других знаков пунктуации. Это больше похоже на математическую задачу, чем на нотную запись.

Вскоре мои ночные визиты на Лоуэр-Брод дополнились набросками структуры песен в блокноте с помощью новой системы. Но книги не могли научить самому главному. Мне нужно было видеть настоящие листы с записями песен и комментариями на полях.

Стоя на Бродвее, слушая музыку и пытаясь мысленно записывать ее в НСС, я подумал: «А ведь не каждый уносит свою музыку домой. Что-то должно отправляться в мусор».

Я был прав. Мусорные ящики за решеткой стали для меня золотоносной россыпью — там было полно выброшенных листов с музыкальными записями. Сначала я щипал с краю, но вскоре уже стоял по колено в отбросах, копаясь руками в надкусанных лепешках и куриных косточках.

От меня не ускользнуло, как низко я пал. От полированных клавиш из слоновой кости на сцене с отцом и Биг-Бигом, играя для пятнадцати или двадцати тысяч человек и делая то, что особенно хорошо умел, до копания в прокисшем пиве, в плавленом сыре над мусорным бачком. Каждый раз, когда я закидывал ногу через край и спускался в мусорный контейнер, то слышал эхо отцовской проповеди о «грязных руках».

Вышибалы вышвыривали меня наружу, принимая за пьяницу, но однажды ночью один из них из заведения Тутси заметил, как я держу скатанные листы бумаги, политые кетчупом. Этот парень выглядел так, словно родился в зале для занятий тяжелой атлетикой. Я отскочил в сторону.

— Знаю, знаю, я уже ухожу.

— Парень, на этой неделе я каждую ночь выставлял тебя отсюда. Либо ты самый отпетый алкаш на Бродвее, либо ты реально голоден.

Я немного отряхнулся.

— Я голоден. Наверное, я мог бы проглотить половину коровы с рогами и копытами, но, честно говоря, я искал вот это. — Я показал листы.

— Ты копаешься в дерьме… ради этого?

— Да.

— Ну, тогда ты первый, кто додумался до такого. — Он окинул меня взглядом. — Ты местный?

Я покачал головой:

— Из Колорадо.

— Играть умеешь?

Вонь от меня поднялась вверх с такой силой, что я поперхнулся.

— Да.

— И ты хорош?

Забавно, как такой простой вопрос может обозначить самую суть дела. Я мог бы рассказать ему о тысячах моих представлений, о сотнях тысяч моих слушателей, о моей музыкальной подготовке и глубоких познаниях, о мастерстве игры на гитаре и на пианино. О том, что я так много возомнил о себе, что ударил отца кулаком в лицо, отнял у него все самое дорогое, разбил ему сердце и уничтожил его доверие ко мне, а потом проехал тысячу двести миль, потому что считал себя лучше всех. Я мог бы рассказать ему о своем доме, куда, как теперь стало ясно, я больше не вернусь, пока не стану тем, кем надеялся стать. О том, как я строил всю свою жизнь на предпосылке, что могу играть не хуже великих музыкантов. О том, что стоило мне открыть рот и запеть, как самые жесткие сердца начинали таять, и люди верили, что все, о чем я пою, — чистая правда.

Но у музыкантов есть одно простое правило. Не рассказывай о том, что ты знаешь. Не рассказывай, как ты хорош. Просто играй. А поскольку я не мог этого сделать, стоя перед мусорным баком в бродвейском переулке, и поскольку я был не в настроении рассказывать слезливую историю, вроде тех, которые он уже сто раз слышал раньше, а еще потому, что я не хотел оставлять свой автомобиль пустым на стоянке посреди ночи, я только и сказал:

— Да.

Он смерил меня взглядом с головы до ног, а потом поднял палец.

— Подожди здесь. — Он исчез внутри и вернулся через три минуты со стопкой чистой, белой, аккуратно сложенной бумаги. — Когда захочешь еще, найди меня.

— Спасибо. — Я повернулся, чтобы уйти, но он остановил меня.

— И еще, парень. Прими душ, потому что если ты будешь так вонять, то не найдешь себе девчонку в этом городе.

— Еще бы.

Я добрался до реки, прошел несколько кварталов и повернул за угол, где оставил автомобиль на грунтовой стоянке за доллар в день. Если платить за месяц вперед, обходилось вдвое дешевле.

Автомобиля не было.

Я подошел туда, где оставил его, и не увидел ничего, кроме чахлых кустиков травы. Я повернулся, осматривая стоянку; мне все еще казалось, что я ошибся. Потом я посмотрел на номер, прикрепленный к ограде. R07. Достал квитанцию из кармана. R07. Мне хотелось кричать, ругаться, потрясать кулаками, но в чей адрес?

Никто не заставлял меня приезжать сюда.

Я слишком устал для протестов. Я нашел гравийную площадку рядом с оградой, лег, положив руки и одну ногу на футляр Джимми, и проспал урывками следующие несколько часов. Когда начало светать, я больше не мог выносить свой запах. Я прошел по Второй авеню к церкви, где находился магазин подержанной одежды, и за три доллара купил джинсы, футболку, полотенце и слегка поношенные тенниски. Потом я зашел в соседний магазин фиксированных цен и купил дезодорант, зубную щетку и три комплекта нижнего белья по одному доллару. Можете считать меня чудаком, но я не могу носить чужое нижнее белье.

С новой одеждой, сложенной в пластиковый пакет, я пошел по Каммерс-стрит к реке Камберленд и мемориальному парку форта Нэшборо. Рядом с красиво подстриженными газонами и рекой городские власти обустроили собачью площадку с купальней для животных. Я разделся до нижнего белья и воспользовался бесплатным шампунем от блох и чесотки, чтобы уничтожить воспоминания о мусорном баке. Я как раз намыливал подмышки, когда подошла дама на высоких каблуках с тремя ухоженными тявкающими собачками и злобно уставилась на меня.

— Доброе утро! — крикнул я. — Давайте этих щеночков сюда, я их вымою.

Что-то в моем облике показалось ей неуместным, и она не приняла мое предложение.

Следующие две недели прошли без заметных улучшений. Стопки бумаги, полученной от вышибалы, хватило на довольно долгое время. Я знал песни, потому что исполнял их и мог мысленно воспроизвести каждую. Труднее всего было понять значение символов и тем более музыкальные инструкции. Для того чтобы выяснить это, я играл песню и изучал символы, пытаясь раскрыть их смысл. Благодаря учебе у мисс Хэгл этот процесс происходил довольно быстро.

Единственным плюсом от кражи автомобиля было то, что больше не приходилось покупать бензин для заправки. Но я остался без места для ночлега, и это превратилось в насущный вопрос. Я спал в парках и торговых складах, в лесном уголке, где нашел отсыревший матрас под гнилым брезентом, несмотря на то что укрытие находилось под мостиком. Мне не нравились ночлежки и приюты для бездомных, и если вы хотите знать почему, то отвечу: мне не хотелось признавать, что я так сильно опустился. Эти ребята достигли дна, а я нет. Или, по крайней мере, я не был готов это признать.

Моя единственная потребность была простой: нужно было, чтобы меня заметили. И я стал сомневаться, что это произойдет в одной из двух прачечных самообслуживания или в душной промасленной автомойке, совмещенной с закусочной. Какой уважающий себя сотрудник звукозаписывающей студии или продюсер станет туда заходить? Нет, ключевым местом для меня был Бродвей.

За время моего короткого пребывания в Нэшвилле я заметил, что парни вроде меня, которые не имели доступа к сцене, выступали на уличных перекрестках. В любое время на Бродвее можно было встретить музыкантов, стоявших на перекрестках улиц, примыкавших с севера и юга, и поющих за ужин.

Отчаяние — великий учитель, поэтому как-то в среду в восемь часов вечера я выбрал перекресток Второй авеню и Бродвея. Почему это место? Потому что оно было пустым. На другой стороне улицы находился трехэтажный кабак, до отказа набитый людьми в шляпах и ковбойских сапогах. Коллектив, заводивший публику песнями в стиле кантри, состоял из трех человек под руководством детины в огромной шляпе и с дурным голосом. К его чести, он обладал большим сценическим обаянием, заставлявшим забывать о том, как плохо он играет. Я смотрел в окна на всех этих людей с кружками пива в руках и думал: «Когда-нибудь им будет нужно выйти, и есть все шансы, что они выйдут через эту дверь».

Поэтому я достал гитару и начал играть. Примерно через двадцать минут вокруг меня собралось десять-пятнадцать слушателей. Через полчаса передо мной стояло от сорока до пятидесяти человек, бросавших десятки и двадцатки в футляр от гитары.

Я сорвал банк. Мне казалось, что моя звезда взошла.

Пожилой тип с синяком под глазом и коростой на лбу подошел поближе и указал на деньги в футляре.

— Лучше убери их, — сказал он. — Поверь мне на слово.

Я так и сделал.

К десяти вечера сто человек стояли тесным кругом вокруг меня, и хотя я получал удовольствие от своей игры и выполнял просьбы слушателей, но стал немного беспокоиться. Фактически я выгонял клиентов из баров, и у меня было смутное ощущение, что владельцы баров и музыканты, которые там выступали, не особенно рады этому обстоятельству. Но, разумеется, если это их злит, они могут пригласить меня, чтобы я играл внутри… поэтому я продолжал выступление.

В конце концов я увидел полицейский автомобиль, остановившийся на улице к западу от меня, и копа, направлявшего уличное движение в объезд толпы, высыпавшей на улицу. Офицер выглядел достаточно миролюбиво, и я понял, что это не первый случай в его жизни, но я не мог отделаться от неприятного покалывания в затылке. И когда ковбой в большой шляпе и с дурным голосом вышел из бара, он направился прямо ко мне и сказал: «Хорошая гитара; очень жаль, что таких больше не делают», — а потом исчез в толпе, то мои волосы встали дыбом.

В одиннадцать вечера я поблагодарил собравшихся и торопливо направился по Первой авеню, оглядываясь через плечо. Проблема состояла в том, что я смотрел не туда, куда надо. Помню, как я остановился у Банк-стрит, посмотрел в обе стороны и шагнул на проезжую часть, а потом что-то взорвалось у меня в затылке, и кто-то выключил свет.

Когда я в следующий раз открыл глаза, было уже утро, и полицейский офицер подталкивал меня носком ноги.

— Эй, парень, ты живой?

Кровь запеклась у меня на шее и затылке, и все, что находилось выше плеч, невыносимо болело. Я попытался открыть глаза, но один глаз совсем заплыл. Единственное, что я видел — это шесть фисташковых скорлупок, валявшихся на асфальте рядом со моей головой, словно кто-то бросил их так же безразлично и равнодушно, как и разделался со мной.

Потом я потянулся за Джимми.

Но Джимми нигде не было.

Санитары наложили мне повязку и предложили отвезти в клинику, но я отказался, понимая, что не смогу оплатить счет. Кроме того, от моей боли не было никакого лекарства.

Тот, кто украл Джимми, не просто украл отцовскую гитару. Он украл мое желание. Попытка играть на гитаре была бы слишком болезненным напоминанием о моем идиотизме. Поэтому я настраивал гитары, мандолины и банджо, не думая об игре. Я проводил дни и многие вечера, работая с Риггсом. В конце рабочего дня я поднимался на крышу, садился на стул и ужинал, прислушиваясь к звукам Бродвея. Но ничто не могло сравниться со звуками, которые доносились из «Раймана». Я жил над гудками, повседневными делами и головорезами нижнего мира. Когда мне хотелось покоя, я поднимался на крышу. Со своего насеста я видел не так уж много людей и был уверен, что никто из них не видит меня. В одном квартале от нас находился отель, и иногда я видел кого-нибудь, стоявшего на балконе, но по большей части мир над улицей принадлежал мне одному.

Прошло полгода. Все шло, как обычно: мы с Риггсом работали, он наблюдал, как я играю гаммы на гитаре, пытаясь выяснить неполадки в ее звучании. По мере нашего сближения я немного расслабился и иногда позволял себе наигрывать на гитаре, чтобы услышать качество звука.

Однажды он кивнул в сторону «Раймана»:

— Ты бывал на представлениях?

— Нет.

— Никогда?

— Нет, ни разу.

— Один из тех, кто выступает сегодня вечером, — мой старый клиент. Он дал мне два билета. Хочешь пойти?

У меня практически не было сменной одежды. Риггс наклонился над верстаком, поправляя инструменты.

— Я собираюсь сходить в магазин и выбрать себе несколько рубашек. Почему бы нам не закрыться пораньше и не купить тебе новую рубашку или что-нибудь в этом роде? Нельзя отправляться в главный храм музыки кантри в таком виде.

— Мне бы очень этого хотелось.

Пока мы ехали, Риггс спросил:

— Ты когда-нибудь слышал «Опри»?

— Когда я рос, мы с отцом тысячу раз слушали эту станцию.

Риггс любил читать биографии. Они бы замечательно поладили с моим отцом.

— Ты знаешь историю? — спросил он.

— Здание похоже на старую церковь.

Он поменял руку на рулевом колесе.

— Около 1890 года странствующий проповедник Сэм Джонс совершал ривайвалистские службы в передвижном шатре для простых людей, работавших на берегах реки. Парень по имени Райман был владельцем тридцати пяти пароходов, и он, как и остальные горожане, услышал про вдохновенного Джонса. Райман был абсолютным скептиком, но однажды вечером он спустился в район доков посмотреть, из-за чего поднялась такая шумиха. Что-то произошло, и он вернулся другим человеком.

Он потратил свое состояние на то, чтобы построить «Скинию» для Джонса, и в 1892 году строительство Объединенного евангельского храма было завершено. Это была популярная церковь, но кроме того, там проводились музыкальные мероприятия. Здание имело превосходную акустику, и скоро все захотели там играть. Люди называли его южным Карнеги-Холлом. Здесь проходили не только музыкальные выступления, но и балетные постановки, политические дебаты, бродвейские мюзиклы.

В 1943 году, когда мир нуждался в поддержке и воодушевлении, Райман сдал свою площадку в аренду местной радиостанции для выступлений по субботним вечерам. Шоу «Гранд Ол’ Опри» проводилось здесь в течение тридцати лет. Хэнк Уильямс, Пэтси Клайн, Джонни Кэш… даже Элвис. Все они выступали здесь. — Он постучал указательным пальцем по приборной доске. — К 1974 году шоу «Опри» переросло «Скинию» и переехало в другое место; разумеется, Сэм Джонс к тому времени уже давно умер.

Двадцать лет «Скиния» простояла запертой. Она начала гнить, крыша протекала. Я проникал туда через черный ход и ходил внутри среди запаха плесени и гниющего дерева. Я надеялся услышать эхо великих голосов, но слышал только голубей. Я поднимался на священную сцену, смотрел на ряды пустых мест и гадал, что в мире пошло не так, если пришлось избавиться от чего-то такого хорошего и правильного.

Он вздохнул.

— Наконец музыканты собрали деньги и заново открыли «Райман». Теперь здесь играют разные люди. Некоторые заслуживают этой сцены, другие — нет. Но еще не так давно люди стояли на этой сцене и пели песню, которая была не о них. Это было нечто прекрасное, соединявшее людей. Мне хочется думать, что еще есть люди, которые могут это сделать, потому что такая песня — это нечто особенное. Подобные люди рождаются не часто.

В тот вечер я сидел на балконе вместе с Риггсом и пытался скрыть слезы. Отцу бы это понравилось.

Когда мы выходили после представления, Риггс представил меня одной женщине:

— Джен, это Купер О’Коннор. Проходит под именем Куп, но если ты лучше познакомишься с ним, он разрешит называть себя Пег по причине, которую я до сих пор не понимаю.

Мы обменялись рукопожатием, и Риггс продолжил:

— Он работает со мной и живет над моей лавкой. Он честный малый, очень способный работник и может оказаться для тебя полезным.

На следующий день, когда мне исполнилось девятнадцать лет, я стал работать по вечерам в «Раймане».

Я начал трудиться в сценической бригаде. Мы разбирали одни декорации, чтобы поставить другие для следующего вечернего представления, и дело часто затягивалось далеко за полночь. Много раз у меня оставалось лишь два-три часа на сон, прежде чем Риггс открывал свой магазин.

Работа с Риггсом имела для меня еще одну выгодную сторону. Он был широко известен, имел процветающий бизнес, и в результате через его руки проходило много величайших гитар, на которых мне приходилось играть. «Мартин», «Гибсон», «Тейлор», «Коллинз».

Я по-настоящему влюбился в гитару ручной работы «Макферсон», но с учетом того, что цена на эти инструменты начиналась от семи тысяч долларов, я лишь любовался ими издалека. Дизайн «Макферсона» был создан инженерным гением, который сместил в сторону резонаторное отверстие. У большинства гитар резонаторное отверстие находится посередине, прямо под струнами. Но сам Макферсон утверждал, что центральное расположение заметно снижает резонанс, поэтому сместил отверстие в сторону, увеличив резонирующую поверхность верхней крышки.

Он также совершил другую перемену, решительно отличавшую его гитары от всех остальных, а именно сделал консольный гриф. У большинства гитар гриф соединен с корпусом в «ласточкин хвост», но Макферсон говорил, что это глушит звук. Почему бы не навесить гриф над корпусом для более свободного движения звука и лучшего резонанса? Это сработало. В результате получалась одна из наиболее мелодичных, звонких и певучих гитар, на которых мне приходилось играть. Она как будто обладала собственным голосом. Многие из тех, кто играет в стиле блюграсс, не очень любят «Макферсон» из-за слишком сильного резонанса. Им нужно, чтобы сыгранная нота поскорее затихла, чтобы они могли перейти к следующей. Но те, кто играет виртуозным перебором, певцы и исполнители ритм-энд-блюза и студийные музыканты, которые ценят объем и создают звуковое кружево, любят «Макферсон».

Возможность играть на таком множестве гитар заставляла меня часто вспоминать о Джимми. Каждый раз, когда я перебирал струны, то сравнивал звук с Джимми. Я гадал, где он теперь. Заботится ли о нем кто-нибудь? Играют ли на нем? Может быть, его заложили в ломбарде? Бросили с моста? Поставили в угол? Из всех вещей, которые я сделал своему отцу, — ударил его по лицу, украл его деньги, угнал его машину, — моя самая глубокая боль была связана с Джимми и с моей неспособностью о нем позаботиться.

Я не мог вернуться домой без него.

Работа с Риггсом в дневное время и в «Раймане» по вечерам стала моей жизнью. Я познакомился с некоторыми завсегдатаями «Раймана» и, прежде чем мне исполнилось двадцать лет, увидел, наверное, около ста представлений и научился ценить музыку в качестве зрителя. И это было хорошо. Это дало мне массу опыта, который я не смог бы получить на сцене. Я узнал, как взаимодействовать со зрителями, что привлекает или отталкивает их.

Но, прежде всего, я усвоил одну вещь, о которой отец сказал мне еще очень давно, хотя тогда я не оценил его слова по достоинству: «Великая музыка, которая трогает сердца людей, — это дар. Ее невозможно подделать, и те, кто слушает музыку, лучше всего знают об этом».

Я также подтвердил для себя еще одну отцовскую истину: великие музыканты велики не потому, что могут заворожить вас перебором, похожим на трепетание крылышек колибри. Они завораживают слушателей, потому что знают, какие ноты нужно сыграть, а какие оставить в покое. И чаще всего именно пропущенные ноты делают их великими.

Миновало почти три года с тех пор, как я уехал из дома. Риггс познакомил меня со своей семьей и каждое воскресенье угощал меня обедом. У него были жена и сын. И загородный дом. И «Харлей», который он приобрел в период кризиса среднего возраста и на котором жена не разрешала ему ездить. За эти годы я старался не думать о Колорадо. Об отце и Биг-Биге. О шатрах. О шорохе автобусных покрышек, когда он едет по шоссе. О солнце, восходящем над горами. О голосе отца среди ясеней. О снежинках у меня на лице. О Джимми.

Это было одинокое время.

Но это не означало, что мое образование было навеки утрачено. Я держал глаза и уши открытыми и познакомился с разными людьми.

Либо благодаря личному опыту, либо из-за рекламы мы считаем бар местом, где люди хорошо проводят время. Так воздействуют на нас неоновые вывески и медийная бомбардировка. Но подумайте, какие эпитеты мы для них придумываем? «Кабачок». «Водопой». «Клуб». «Место отдохновения». Звучит заманчиво, не так ли?

Подумайте о рекламе вина, пива или крепких напитков, которую вам приходилось видеть. Очень умные и хорошо оплачиваемые менеджеры потратили десятки миллионов долларов на то, чтобы вы, подобно собаке Павлова, истекали слюной при виде или звуках их рекламы. Телевизионные шоу с броскими тематическими названиями делают то же самое. Кому не захочется пойти туда, где все знают ваше имя? Где вы можете хорошо отдохнуть и посмеяться вместе с друзьями. Снять груз с плеч абсолютно незнакомых людей. Хотя бы на час повернуться спиной к внешнему миру.

Чем дольше я жил на Бродвее, тем яснее это для меня становилось. По правде говоря, люди часто ходят в бары, чтобы полечиться. Они заходят в бар с какой-то нерешенной проблемой, которая после нескольких порций алкоголя становится более понятной. Алкоголь — великий разоблачитель. Он похож на экскурсию за кулисы. На то, что раздвигает занавес, ведущий в страну Оз. В алкоголе можно утонуть… или выплыть.

Второй главный урок, который я усвоил, состоял в том, что эстрадные артисты проживают три жизни. Они проживаются в нисходящем порядке, и, подобно силе тяготения, никто не может избежать неизбежного. Первая жизнь — самая лучшая: это восхождение. Ракетный старт. Тогда они ежедневно питаются с шведского стола надежды и обещаний. Это то, о чем все говорят и любят вспоминать.

Блеск славы бывает разной интенсивности, но, для того чтобы стать звездой, нужен ракетный старт. У некоторых топливо выгорает быстро, у других сгорает равномерно. Звезды бывают разной величины, и некоторые светят дольше, чем другие. Но независимо от силы и блеска топливо заканчивается у всех. Это заложено в природе ракеты. По мере затухания славы бывшие властители сердец вращаются вокруг казино, наполненных сломленными людьми, которые поставили свою судьбу на рычаг игрального автомата, колесо рулетки, бросок костей или карточный расклад, умоляя: «Да минует меня чаша сия…» А поскольку казино хорошо умеют отнимать чужие деньги и оставлять людей в худшем виде, чем когда они вошли в игорное заведение, там предлагаются живые выступления, чтобы врачевать болезни. Или смягчать удары.

Независимо от ярких вывесок, казино — это вторая жизнь для эстрадного исполнителя. И хотя существуют исключения, казино — это кладбища для эстрадных исполнителей. Места, где гаснут звезды. От Билокси до Атлантик-Сити и Лас-Вегаса казино платят «бывшим» за то, чтобы еще раз показать, кем они были когда-то. Или кем они никогда не были. Гаснущие звезды берут деньги, которые они клялись никогда не брать на гребне волны, и устраивают антрепризы для редеющих слушателей и потускневших воспоминаний, в слишком облегающей одежде, с нетвердыми голосами. Потому что какие-то аплодисменты лучше, чем никакие.

Цикл казино для одних продолжается дольше, чем для остальных, но тоже подходит к концу. Это последняя остановка перед черной дырой. Хотя многие начинают карьеру в кабаке или в придорожном ресторане, никто не начинает заново в баре. Те, кто возвращается в бары, пропадают навеки. Для певца, автора песен, эстрадного артиста или поп-звезды, обращающегося за поддержкой на излете карьеры, барная сцена — это хоспис, а тихие пьяные хлопки — порции морфия, на которые они только и могут надеяться.

Третий и, наверное, самый ценный урок, который я извлек из жизни в те годы, заключался в следующем: умами людей во многом владеют оценивающие и критические голоса. Сравнивая одно с другим, мы узнаем, какое место оно занимает на пьедестале почета по отношению к остальным. В человеке живет неустанная потребность разделять и сравнивать. Эксперты в этой области жонглируют определениями вроде «вокальные качества», «тембр», «гнусавость», «диапазон», «верхние ноты», «гортанный объем», «грудной регистр», «вибрато» и так далее. Когда критики разбирают чей-то вокал, пытаясь понять, почему звук получается таким, каким он получается, и в чем заключаются его возможности, разобранный на части голос становится похож на подергивающийся труп на тротуаре. Разобщенные части, не похожие на целое. Животное, сбитое автомобилем.

Я не понимаю языка, которым пользуются критики. Зато я понимаю, какие чувства вызывает музыка. Посмотрите на любую группу парней с Юга, когда они слышат первый рифф песни «Милый дом, Алабама». Что они делают? Встают, снимают шляпы, крестятся одной рукой и поднимают кружку пива другой рукой. Без обсуждений. Без предисловий. Они связаны одной нитью, и музыка тянет за нее.

Музыка проникает в людей на уровне ДНК. Опять-таки, отец был прав. Музыка показывает, кто мы есть и перед чем мы преклоняемся.

В моем понимании, наивысшая похвала, которую слушатели могут дать музыканту, состоит в следующем: последняя нота звучит и цепляется за небесные стропила, где она звенит и резонирует перед тем, как умолкнуть. И зал отвечает абсолютной тишиной. Неверием и благоговением, за которым раздаются растущие, оглушительные аплодисменты, которые звучат еще долго после того, как музыкант уходит со сцены.

Тогда вы понимаете, что музыка — это не ваша заслуга. По правде говоря, так никогда и не было.

Однажды в среду около полуночи я оказался в тихом уголке за кулисами рядом с телефоном, висевшим на стене. Я стоял там, покручивая между пальцами узловатый шнур. Я небрежно пританцовывал, делая вид, что мне все равно. Еще через час я набрал номер.

— Алло? — услышал я в трубке.

Мне хотелось многое сказать и объяснить. Но больше всего я хотел услышать его голос. Я тихо стоял, держа трубку в руке. Вокруг меня сгущалось молчание. Прошло тридцать секунд. Когда он заговорил, его голос был очень тихим:

— У тебя все в порядке?

Меня раскрыли, поэтому я едва не повесил трубку, но вовремя остановился.

— Да, сэр, — выдавил я спустя какое-то время.

Я услышал, как он опустился в скрипучее кресло на кухне. Я мог себе представить, как он сидит, положив локти на кухонный стол, и смотрит на запад через горные хребты. Я слышал запах кофе в фильтровальной машине.

Он откашлялся. Мягкий тон его голоса обнял меня, как бархатистые руки:

— Ты нашел карту?

Перед моим мысленным взором возникла комната мотеля, где на полу лежала задняя панель кондиционера и выкрученные болты. Воспоминание о том, как я потерял все отцовские сбережения, пронзило меня.

— Да, сэр.

Он помедлил, и я услышал, как его рука поглаживает бакенбарды на небритом лице.

— Хорошо. Это хорошо.

Я повесил трубку на рычаг и сполз по стене, прижавшись головой к облезлым обоям. Мой взгляд упал на календарь, висевший на стене. Это был мой двадцать первый день рождения.

Делию Кросс обнаружили на конкурсе молодых талантов в Калифорнии. Виды Малибу соответствовали ангельскому голосу и абсолютному слуху. Сочетание, которое встречается один раз на миллион. Ее рекламировали как певицу с голосом в стиле кантри и потенциалом рок-звезды. Это означало, что она могла зарабатывать деньги на нескольких музыкальных рынках, включая мировые турне и многочисленные контракты. Ее сценическое обаяние снискало расположение среди молодежи и пожилых людей наперекор возрасту; ей исполнился двадцать один год. За кулисами распространялись слухи о том, что ее дебютное выступление в «Раймане» будет первой ступенью ее ракетного старта. Ей нужен был только один хит. Песня, которая отличала бы ее от безликой толпы разнообразных поп-звезд.

Слухи о ней ходили в течение последнего года. Их было трудно пропустить мимо ушей. Ее первая личная композиция попала в десятку хитов: легкий для исполнения поп-джингл, регулярно проигрываемый в эфире и демонстрирующий лишь малую часть ее вокального диапазона. В разговорах о ней часто можно было слышать фразы вроде «это только вопрос времени». В последние несколько месяцев она начала появляться в ток-шоу второго ранга и в радиопередачах для водителей, находящихся в пути. Звук ее голоса и образ молодой певицы становились все более знакомыми. Ее бренд стремительно раскручивался.

Каждый раз, когда я слышал ее, то не мог понять, откуда взялась вся эта шумиха. Поймите меня правильно, у нее было все необходимое, но когда я слушал, как она поет, или видел ее глянцевый образ на обложке журнала или на телеэкране, то у меня складывалось впечатление, что тот, кто занимается ее карьерой, пытается запихнуть ее в коробку, слишком тесную для нее. Кто-то взял ее целиком, порубил на мелкие части и попытался собрать их по определенной схеме, доказавшей свою эффективность где-то еще. Я ощущал в ней неизбывную печаль, которую нельзя было скрыть никакой цветомузыкой, соло на электрогитаре или подводкой для глаз.

Очевидно, я был одинок в своем мнении, поскольку остальные были без ума от нее.

Музыкальное шоу Делии достигло концертного зала «Райман» в окружении сплетен, раздуваемых на радио и в газетах, — четыре черных автобуса и несколько полуприцепов устроили транспортную пробку. Ее репетиция началась вскоре после полудня и продолжалась до позднего вечера под крики «Еще раз!» или «Делия, так не годится; только не в этом бизнесе!».

Одному типу особенно нравилось в сердцах отбрасывать наушники и планшет каждый раз, когда он хотел показать свое недовольство. Мне она казалось шариком для игры в пинбол, где рычагами управляли люди, безразличные к ее собственным интересам. Пока она неведомо в какой раз исполняла одну и ту же дурацкую песенку, я гадал, почему она позволяет им превращать себя в то, чем она на самом деле не является. Она могла пятьдесят раз исполнить эту песню, но так и не обрести свой истинный голос.

Но никто не спрашивал меня, поэтому я не поднимал голову, держал рот на замке, а руки на швабре.

В час ночи суетливые звукорежиссеры, продюсеры и другие люди, которые пытались выглядеть донельзя занятыми, наконец ушли, и я остался один. В «Раймане» было темно, не считая света на сцене, который каждую ночь оставляли включенным в честь людей, некогда выступавших здесь. Я проверил свой «финальный» список, дважды подергал двери и вышел на сцену. Группа Делии Кросс оставила там свои инструменты, и, принимая во внимание многочисленных охранников, расставленных вокруг здания, никто не мог унести их отсюда.

Рядом с микрофоном Делии стояла ее гитара. Это был «Макферсон». Я не смог удержаться, чтобы не попробовать сыграть на нем. Я взял гитару, перекинул ремень через плечо и стал перебирать пальцами вверх и вниз по грифу, наигрывая простые аккорды. Гитара была прекрасной с эстетической и акустической точки зрения. Очень мелодичной. Звонкой, как колокол, и наполнявшей воздух звуковым кружевом. Ее звук был настолько чистым и подходящим для перебора, что я порылся в памяти и заиграл песню, которую написал очень давно. Это была песня о буре, которая угрожала разорвать и унести шатры, и о том, как отец вытащил меня из-под скамьи и велел играть.

Хотя первоначально эта песня была написана для пианино, я переложил ее для гитары. Она особенно хорошо звучала на этом инструменте, поскольку с годами я научился одновременно использовать щипковую и переборную технику, при этом постукивая по корпусу гитары в ритме барабанной перкуссии, создававшем ощущение приближавшейся грозы. Стиль, который я разработал, позволял слушателю слышать и вместе с тем ощущать музыку благодаря использованию вступающих в противоречие мажорных и минорных аккордов.

Минорные аккорды грустные, тягостные, тревожные. Они захватывают внимание именно потому, что неуютны для слуха. Они дезориентируют и вызывают желание бежать, спасая свою жизнь. Мажорные аккорды радостные, теплые, легкие и торжествующие. Они заставляют желать невозможного. Первое приводит нас ко второму. Но для того, чтобы стать непоколебимыми и торжествующими, сначала нужно испытать тревогу и страх.

Я дополнил этот стиль реальным звуком бури: пронзительным свистом, которому научился у отца. Ничего особенного, просто надо использовать полный объем воздуха в легких и всем известные законы физики. Он заворачивал язык и прижимал к губам передние зубы, а потом дул изо всех сил. Вообще-то, слово «пронзительный» не вполне подходит для описания этого звука. Ребенком я часами репетировал до головокружения, пока не овладел этим свистом.

При правильном исполнении вы слышали рокот грома, треск молнии и хлопки парусины; потом на смену неопределенности приходило нарастающее крещендо. Вы не успевали оглянуться, как буря подхватывала вас, и вы галопом проносились по нотам, потоком лившимся со сцены, обнимавшим вас и дававшим избавление от страха.

Это песня о надежде. О дарении. О призвании. О силе личности. И, наверное, это песня о том, как музыка иногда бывает единственным способом, способным утихомирить бурю, которая бушует внутри нас. Мой отец всегда любил эту песню.

Через три куплета, мелодическую связку и припев я закончил играть, перенастроил нижнюю струну с ноты ми на ре-минор, как было раньше, и уже собирался вернуть гитару на место, когда услышал тихие аплодисменты.

Волосы на моей голове встали дыбом.

— Эй! — окликнул я.

Хлопки прекратились.

— Кто здесь?

— Только я, — ответил усталый женский голос.

Я мысленно воспроизвел свои недавние действия. Разве я не запер все двери? Неужели она все время была здесь? Кто это? Мне хотелось бросить гитару и убежать, но я попытался придать голосу некоторую авторитетность.

— Мэм, это помещение закрыто для репетиции.

Послышался легкий смешок.

— Вот и замечательно.

Хотя я пытался изобразить компетентного служащего, боюсь, мой голос выдавал пойманного ребенка, запустившего руку в банку варенья.

— Я прошу вас уйти.

Я чувствовал улыбку у нее на лице, когда она сказала:

— Само собой, как только вы положите на место мою гитару.

Ох. Меня и впрямь поймали, когда я запустил руку в банку варенья. Я тихо поставил гитару на стойку.

— Я опасался, что вы это скажете.

Она поднялась с места в дальнем конце зала и направилась ко мне.

— Не беспокойтесь. Вы играете на ней гораздо лучше меня.

Я не видел ее вечерних звуковых проб, потому что заменял разные лампочки, но ее голос нельзя было не узнать. Делия Кросс была на добрых пять дюймов ниже меня, но, казалось, не знала об этом. Я махнул рукой в сторону ее гитары:

— Прошу прощения. Я не повредил ее, и вы можете…

— Очень красивая песня.

Я решил изобразить дурачка, что само по себе было тупостью, поскольку я стоял на сцене и только что держал в руках гитару, чье эхо еще гуляло внутри зала.

— Песня?

Она улыбнулась и обошла вокруг меня, напевая мой припев:

— Выпусти это… — Она прекратила петь так же внезапно, как и начала. — Где вы это слышали?

Я пожевал нижнюю губу, задавшись вопросом, насколько честным мне хочется быть перед нею.

— У меня в голове.

Она изумленно посмотрела на меня:

— Вы написали эту песню?

Я не понимал, куда может зайти этот разговор и как мой ответ может повлиять на возможность потерять или сохранить работу. Если бы моя начальница в «Раймане» узнала, как вольно я обошелся с инструментами, доверенными мне на хранение, то моментально уволила бы меня, — в этом я был совершенно уверен. Мои инструкции были предельно ясными: «Уберись, запри двери и ничего не трогай. Ни при каких обстоятельствах не прикасайся к чужим музыкальным инструментам; даже не дыши на них».

А Риггс поручился за меня, что лишь усугубляло положение. Я мог потерять обе работы.

Я указал на инструменты:

— Все осталось на месте, можете проверить. Я просто запер двери и…

— Откуда у вас эта музыка?

— Я не могу потерять эту работу. — Я почесал в затылке. — Поэтому, если бы вы просто забыли…

— Где вы научились так играть?

Я нервно потер ладони.

— Послушайте, мисс, э-ээ…

Она протянула руку:

— Делия. Я буду выступать здесь завтра вечером, — она взглянула на часы, — или сегодня вечером.

Наш разговор ходил кругами: один сменял другой.

— Мне кажется, мы говорим о разных вещах.

Она указала себе за спину.

— Все двери были заперты, поэтому охранники пропустили меня.

Все ясно. Скоро меня вытолкают отсюда взашей.

— Это ваше право.

— Не беспокойтесь, ваш секрет останется со мной. При условии… — Она встала напротив меня и жестом попросила взять гитару. — Пожалуйста, — Она улыбнулась, сошла со сцены, уселась в переднем ряду и подтянула колени к груди. — Сыграйте это еще раз. Как будто в последний раз.

— Вы не сердитесь, что я играл на вашем «Макферсоне»?

Она отмахнулась.

— Мой продюсер дал мне эту гитару. Сказал, что она хорошо подходит к моему голосу.

Я взял гитару.

— Очень милый продюсер.

— Почему вы так говорите?

— Эта гитара стоит десять тысяч долларов.

— Он может себе это позволить.

— Как долго вы находитесь здесь?

— Уже довольно долго.

Я опустился на табурет и сложил руки на коленях.

— Не могли бы мы оба пойти домой и забыть об этом? Я провожу вас до…

Она покачала головой:

— Не могу заснуть. — Она плотнее обхватила руками колени и поежилась, словно от холодного ветра, которого я не чувствовал. Она выглядела крайне усталой — душой и телом.

— То есть мне нужно один раз исполнить эту песню, а потом мы разойдемся и забудем о том, что когда-либо встречались?

Она улыбнулась. Я тихо провел пальцами по струнам.

— Это не ответ.

— Мы можем разойтись по домам, но сомневаюсь, что я забуду.

— Почему вы так говорите?

Она опустила подбородок на колени.

— За последние полгода я прослушала сотни пробных записей. Может, даже больше. Но ни одна из них не тронула меня так глубоко, как ваша песня.

Я приглушил струны.

— Можно задать вопрос?

— Конечно.

Я окинул взглядом гламурные плакаты на стенах, фотографии, обработанные фотошопом. Особенно меня поразил один снимок, где неведомый фанат у ее ног откидывал со лба ее блестящие волосы.

— Это она будет слушать или вы?

Делия глубоко вздохнула и сгорбилась.

— Я буду слушать, как я слушаю.

В дав часа ночи в «Раймане» между нами не было ничего, кроме воздуха, поэтому я возвысил голос и спел для аудитории, состоявшей из одного человека, предлагая свою песню всему миру, лежавшему передо мной, и стенам зала, где встретились две сломленные души.

Когда я закончил, она покачала головой и вытерла лицо рукавом. Целую минуту она сидела, расслабившись в кресле, закрыв глаза и запрокинув голову. Она ничего не говорила, лишь неосознанно постукивала носком туфли по полу.

Наконец она встала.

— Спасибо. — Она скрестила руки на груди и снова поежилась, словно холодный ветер вернулся. Наполовину отвернувшись, она добавила через плечо: — Большое спасибо.

Она направилась к выходу, когда я крикнул ей вслед:

— Эй, а вы…

Она повернулась.

— Вы бы спели ее со мной?

Она шагнула ко мне.

— Правда? Вы не возражаете?

Я отступил в сторону из-под лучей единственной лампы.

— Нет.

Она кивнула:

— Мне это нравится. — Она поднялась по короткой лестнице, ведущей на сцену. — Можно узнать слова?

Я достал записную книжку из-под ремня на спине и открыл на нужной странице. Она указала на значки Нэшвиллской системы счисления:

— Вы это понимаете?

— Более или менее.

— Парни из моей группы твердят, что мне нужно научиться, но для меня это полная околесица. — Она прочитала текст и провела кончиками пальцев по прочеркам пера. — Прекрасно. Откуда это?

— Мой отец был… он странствующий проповедник. А я тогда был ребенком. Пришла сильная гроза, и молния подпалила шатер. Повсюду гремел гром. Я спрятался под скамьей у пианино. Ливень хлестал горизонтально и заливал мое лицо. Люди разбегались, как муравьи. Отец запустил руку под скамью, вытащил меня оттуда и указал на мое сердце, а потом прошептал на ухо…

— …«Выпусти это», — закончила она.

— Это был первый раз, когда я играл перед людьми.

— Думаю, мне бы понравился ваш отец.

Я уже исполнил вступление и кивком показал ей, что можно начинать. Она тихо запела, подпевая гитаре, подпевая моей песне. Ее голос был словно создан для этого. Ее вокальный диапазон и сила голоса позволяли играть со строфами, но она воздерживалась от этого, полагаю, не желая ранить мои чувства. Когда я начал играть второй куплет, она раскрыла голос и спела для меня в полную силу.

Когда отзвучали последние ноты, мы провели в молчании целую минуту. Потом еще одну. Наконец она приподняла бровь:

— Ну как, нормально?

В последнее время ей явно приходилось нелегко. Слишком много критических замечаний, окриков и наставлений. Мне в голову пришла мысль о собаке, которую так долго держали на поводке, что даже если снять его, она все равно останется рядом.

Моя песня в ее исполнении была одной из самых прекрасных вещей, которые мне приходилось слышать. Я ломал голову над тем, как сказать ей об этом, не показавшись очередным ее ревностным поклонником.

— Мне всегда казалось, что лучший голос — не тот, который может взять больше всего октав, громче всех остальных, звучит дольше… как угодно. Нет, это голос, которые заставляет нас поверить в то, что он поет чистую правду.

Она немного расслабилась.

— Ну и как? Вы поверили?

— Да, — я рассмеялся.

Она лукаво улыбнулась, как будто тоже запустила руку в банку с вареньем. Потом она покосилась на дверь и тихо спросила:

— Хотите еще раз?

Мы исполнили песню пять раз подряд. С каждым разом она чувствовала себя все более непринужденно, вживаясь в слова. На шестой раз она спела эту песню так, как будто сама написала ее, и я одновременно услышал и увидел, что она нашла свой голос.

И свою песню.

Когда она закончила, улыбались не только ее губы, но и глаза.

— Спасибо. — Она бережно закрыла мою черную книжицу и протянула ее мне. — Спасибо, что разрешили спеть вашу песню. Это… просто роскошно. — Она откинула волосы с лица и посмотрела на часы. — Мне пора идти. Впереди долгий день.

Она сошла со сцены и направилась к выходу. Я спрыгнул вниз и пошел за ней.

— Делия? — Я покачал головой. — Я хотел сказать, мисс Кросс.

Она остановилась. Ее лицо снова стало напряженным, и она выглядела так, как будто уже начала сегодняшнюю баталию.

— Я могу спросить вас о кое-чем еще?

— Разумеется. И называйте меня Делией.

— Вам нравится музыка, которую вы играете?

Она деловито покачала головой:

— На самом деле, нет. Но я пою в надежде, что однажды это позволит мне петь то, что нравится.

Я открыл записную книжку, вырвал перфорированную страницу и протянул ей.

— Для вашей группы это не составит никакого труда. Здесь есть все…

Она покачала головой:

— Я не могу. То есть это будет…

Я все еще держал руку протянутой.

— Вы поете лучше меня. Если только вы не хотите…

— Нет. — Она прижала листок к груди. — Я хочу. Просто это… такие слова, как эти… Я чувствую себя так, будто краду что-то священное.

— Она ваша.

— Разрешите мне купить ее у вас.

Я махнул рукой в сторону сцены:

— С учетом моего опыта в Нэшвилле, я сильно сомневаюсь, что из моей мечты что-то получится, но вы не должны оставлять свою мечту. Я вырос в том мире, где музыку не откладывали про запас. Ею делились ежедневно. — Я усмехнулся. — Мой отец говорил, что это как пресловутая свечка, которую нельзя спрятать. Вы ставите ее на стол, где каждый может видеть ее, потому что от нее исходит свет. — Я сунул руки в карманы. — Вы — единственный настоящий свет, который я видел за последние пять лет. — Я немного помолчал. — Я пишу музыку, которую мне нужно слышать. Лишь когда я отдаю ее, кто-то может спеть ее для меня и таким образом вернуть ее мне.

— Это отличает вас почти от всех, кто здесь живет.

— Музыка — это дар.

Она крепко сжимала листок.

— Где я могу вас найти?

— Я вернусь сюда сегодня вечером. Буду убирать мусор, оставленный вашей группой, и готовить зал к следующему выступлению. — Я указал направление. — Днем я работаю у Риггса на той стороне аллеи, так что никогда не отлучаюсь надолго.

— Чем вы занимаетесь? — с улыбкой спросила она.

— Пытаюсь настраивать звук гитар под голоса их владельцев.

Она рассмеялась.

— Представляю себе. — Она указала на мою записную книжку: — Вы также подрабатываете официантом?

— Нет, а что?

— Просто вы так же засовываете эту вещицу под ремень на спине.

Я повертел книжку в руках. Она была поношенной, с обтрепанными уголками и приняла естественную форму моего зада.

— Это старая привычка.

— Что вы там пишете?

— Всякую всячину, которую не хочу забывать.

Снова лукавая улыбка. На этот раз я был уверен, что она флиртует со мной.

— Вы недоговариваете.

— Там разные песни.

— Значит, у вас есть и другие песни?

— Да.

Ее голос смягчился.

— Вы всегда такой честный?

— Нет. Бывает, что и лгу.

Она посмотрела на листок и драматическим жестом вскинула руку.

— «Говори сейчас или навеки храни молчание»[46].

Я сомневался во множестве вещей, но я был абсолютно уверен, что никто не сможет исполнить эту песню лучше Делии Кросс.

— Возьмите ее.

Я проводил Делию до двери, отпер ее и придержал створку. Когда она проходила мимо, то коснулась рукой моей руки, потом живота. Это было намеренное прикосновение, такое же интригующее, как и ее вопросы. Что-то в ней хотело знать, реален ли я или только притворяюсь настоящим. Это также было невысказанное признание, что мы поделились чем-то сокровенным, чего нельзя выразить словами. Не имело значения, как долго мы стояли у дверей и напрягали мозги в попытке найти общий итог; для пережитого нами просто не было слов.

Люди, которые пишут музыку, знают об этом. Разговоры никогда не отражают суть совместно пережитого опыта.

Когда она повернулась, сквозняк подхватил ее волосы, и они упали на лицо. Она заправила их за ухо.

— Как вас зовут?

Я протянул руку:

— Купер. Но здешний народ называет меня Пег.

Она изогнула бровь.

— Пег?

— Мой отец говорил, что мама была его якорем. Как колышек для закрепления шатра. А я напоминал ему о ней. Потом это прозвище так пристало ко мне.

— Звучит, как история нежной любви.

— Судя по тому, что рассказывал отец, это так и было.

— Мне хотелось бы побольше узнать о нем.

— Звучит почти так, будто вы приглашаете меня на свидание.

— Это меньшее, что я могу сделать.

Моя грусть, накопленная за все эти годы, рассеялась, и я улыбнулся:

— Мне это нравится.

— Тогда увидимся после концерта.

Риггс нагружал меня работой большую часть дня. После ланча он заметил, что я в хорошем настроении. Кажется, я насвистывал.

— У тебя хорошее расположение духа. Нашел горячую подружку или что-то другое?

Я пожал плечами.

— Или что-то другое.

Он улыбнулся мне, оторвавшись от «Мартина», с которым работал.

— Ну расскажи.

Я отмахнулся и посмотрел на «Райман» по другую сторону аллеи.

— Вы мне не поверите. Лучше подождем и посмотрим, что из этого выйдет.

Я усердно работал, но мысленно был в другом месте. Когда Риггс вернулся после ланча, то сказал, что в «Раймане» уже полно народу. Продюсер по имени Сэм Кейси был без ума от новой песни, которую его подопечная Делия Кросс спела ему сегодня утром. Как только он услышал ее, то сразу взялся за телефон и начал вносить изменения в сценическую программу. Приехало еще несколько грузовиков. В зале было полно электриков и специалистов по аудио- и видеотехнике. Художники-декораторы одной из ведущих концертирующих групп с длинноволосыми парнями, игравшими рок-н-ролл, получили щедрую выплату за подготовку сцены и общий надзор за ходом работ.

Я не знал, какие ограничения главный храм музыки кантри налагает на свои представления, но было похоже, что в этом случае пределы дозволенного будут расширены.

Около половины восьмого, когда я принял душ, сбрызнул лицо лосьоном после бритья и вошел в заднюю дверь «Раймана», зал был полон, и люди на балконе стояли вдоль стены. Слухи распространились, о чем свидетельствовало количество камер и довольных разряженных знаменитостей. Раньше я видел такое лишь несколько раз, и обычно речь шла об уже хорошо известных исполнителях. В этот вечер должно было случиться нечто особенное.

В восемь вечера, когда начался концерт, я вытирал шваброй пролитую на пол фойе кока-колу. Оттуда я пошел наверх в мужской туалет, где посетители деловито пускали струи не туда, куда следовало. Не слишком приятное зрелище. Уборка заняла еще около часа, так что когда я вышел из туалетной комнаты, Делии осталось исполнить всего лишь две-три песни.

Я стоял на балконе у задней стены и смотрел, как ее затягивает водоворот огней и звуков. Она выглядела так, словно пыталась найти точку опоры посреди всеобщего хаоса. Ее туфли на высоком каблуке были явно неудобными, а одежда выглядела бы уместнее для рекламы пива на Суперкубке, чем здесь, на этой сцене. Утром она казалась умиротворенной и расслабленной, теперь же на нее было больно смотреть. Все равно, что поместить голос, который я слышал, в оболочку, которую я никогда не видел.

Да, он был совершенным с технической точки зрения, и я не сомневался, что масса народу сходит с ума от его звучания. СМИ открыли для публики новую любимицу. Но тотальная распродажа никогда не привлекала меня. Как ни печально, но Делия Кросс сейчас продавала себя у меня на глазах. Я ушел с балкона и отправился за кулисы, где должен был понадобиться, когда шоу подойдет к концу.

Делия исполнила около пятнадцати печен, включая несколько хорошо известных каверов, которые расположили к ней сердца старших слушателей. Концерт завершился, аплодисменты стихли, и я услышал голос Делии. Она тяжело дышала.

— Спасибо вам. Большое, большое спасибо. — Короткая пауза. — Уф! Мне нужно приступить к физическим тренировкам, если я собираюсь делать карьеру таким образом. — Она подбоченилась. — Думаете, это простое занятие? Это так же тяжело, как таскать мешки с песком.

В зале раздался смех.

— Я рада, что мама не позволила мне забросить уроки танцев. Я совсем выдохлась. И я вынуждена извиниться перед теми, кто сидит впереди; думаю, мой дезодорант выветрился час назад. — Снова смех. Она подняла голову и обратилась к тем, кто сидел в звукозаписывающей и осветительной будке: — Ребята, вы не могли бы направить свет повыше? Я хочу убедиться, что в зале еще есть публика. А ваше солнце бьет мне прямо в глаза.

Когда свет отрегулировали, Делия улыбнулась слушателям.

— О, привет. — Она выглядела удивленной. — Вы все еще здесь…

— Делия, мы тебя любим! — крикнул мужчина из зала.

— Посмотрели бы вы на меня в четыре часа утра, — быстро ответила она.

— У тебя или у меня? — выкрикнул тот же голос.

Все рассмеялись. Она прошлась по сцене.

— Пожалуй, с меня довольно.

Зал притих. Делия пододвинула табуретку и села.

— Эти туфли убивают меня. — Она посмотрела на знаменитостей, сидевших в первых рядах. — Не знаю, как вам это удается. То есть у вас есть какой-то секрет? — снова смех. — По правде говоря…

Наступила пауза, пока она снимала свои нелепые туфли. Потом Делия встала и спустилась по лесенке к юной девушке в первом ряду. Можно было слышать ее голос вдали от микрофона: «Мама, это нормально?» Потом Делия произнесла в микрофон:

— Вот, детка, можешь забрать их. Примерно через пять минут ты будешь достаточно большой, чтобы носить эти туфли. Может быть, ты научишь меня, как нужно в них передвигаться, — она обняла девушку, вернулась на сцену и покачала головой. — У меня от них кровавые мозоли.

Смех и энергичные аплодисменты: звезда на сцене стала «одной из нас».

— Я выросла в Калифорнии, где ходят босиком на пляже. Не вижу причин что-то менять.

— Сними все! — крикнул кто-то еще из зала.

Она рассмеялась и посмотрела в ту сторону.

— У меня не такое шоу. — Она погрозила пальцем. — Но ты можешь направиться вон туда по Бродвею и тогда найдешь то, что ищешь.

Для своего возраста она обладала закалкой и сценическим хладнокровием, и публика уже была готова есть с ее ладони.

— Если вы раздумываете, что сейчас происходит, то я тяну время, пока парни кое-что готовят для вас.

Луч прожектора обогнул сцену и осветил нескольких мужчин в черном, напряженно работавших с аппаратурой.

— За последние несколько месяцев некоторые очень талантливые люди взяли меня под крыло, и мы усердно старались найти нужный звук. Выбрать нужную песню или несколько песен. Некоторые из них вы слышали сегодня. — Она дождалась, пока стихли аплодисменты. — За это время я прослушала несколько сотен песен, написанных лучшими поэтами-песенниками. В ходе этого процесса я узнала о себе кое-что интересное. Команда моих менеджеров слушала эти пробы, пытаясь обнаружить звук, который стал бы узнаваемым для вас. Такой звук, который сразу же сказал вам, что «это Делия Кросс», и вы тут же начнете подпевать мне.

С другой стороны, чего хотела я сама? Но это не было моей главной целью, — Она взглянула на своего продюсера: — Извини, Сэм.

Делия повернулась к залу.

— Я слушала много музыки не ради песни, которая бы познакомила вас со мной, но ради такой песни, которая была бы моей. Я искала звук, искала песню, которая нашла бы во мне внутренний отклик. Что-то такое, что зажило бы своей жизнью внутри меня. Это не так просто, как может показаться. Это было довольно утомительно. Я мало спала.

Тот же тип, сидевший на балконе, перебил ее:

— Я могу помочь в этом вопросе.

Делия ничуть не смутилась:

— Твой инспектор по надзору за досрочно освобожденными знает, что ты здесь?

Она подождала, пока смех в зале стих. Затем, как по команде, свет потускнел, осталось лишь одно неяркое пятно там, где стояла Делия. Этот образ наводил на мысль о единственной лампочке, раскачивавшейся над пианино во время вечерней грозы. Я думал о своем отце, о Биг-Биге и о том, как мне хочется, чтобы они были здесь. Потом я подумал о деньгах, об автомобиле и Джимми и понял, что их здесь не будет.

— Я собираюсь исполнить еще одну песню. Это новая песня. — По какой-то причине Делия повернула голову и посмотрела направо, где увидела меня, стоявшего в тени за сценой. Она по-прежнему обращалась к залу, но смотрела на меня. — Надеюсь, вам понравится.

Ее тон позволял предположить, что я буду не в восторге.

Свет погас, и Делия ушла со сцены. За кулисами ее встретила женщина в наушниках, державшая в руках платье и головной убор, напоминавший тиару. Делия переоделась за восемь секунд и встала в нескольких футах от меня, когда заиграли вступление. Чуть позже, когда свет начал мигать и громыхнул гром, Делия повернулась ко мне, ухватила меня за руку и прошептала:

— Мне очень жаль.

Меня удивило, как человек, так уверенно выглядевший в свете рампы, мог выглядеть таким уязвимым в темноте. Превращение было мгновенным, и я спрашивал себя, где же настоящая Делия.

По сравнению с другими площадками сцена «Раймана» не так уж велика. Первоначально она предназначалась для проповедника и хора, поэтому там не очень много места для маневра. Кроме того, она не была оборудована для крупных, по-настоящему зрелищных представлений. Сцена имела определенные ограничения, и с того места, где я стоял, мне было видно, что парни в будке пытаются распределить эффекты правильно.

Грянул «гром», и «молния» осветила заднюю часть сцены у огромного видеоэкрана со сценой надвигающейся бури. Дымовые машины извергали белый дым снизу и сверху, затягивая сцену облачными клубами. Вентиляторы создавали ветер, круживший дым. Когда все вокруг побелело, Делия вышла в центр сцены, где ветер трепал ее волосы. Она стояла посреди бури, ожидая, когда дым рассеется, а музыка достигнет крещендо.

Она так и не дождалась этого.

Нагрузка, возросшая из-за освещения, дыма, вентиляторов и прочих чудес техники, добила и без того перегруженную электрическую панель, и все предохранители, связанные со звуком и светом, с треском перегорели, осыпавшись каскадами искр. Это было похоже на первый пушечный выстрел Армагеддона, вся сцена погрузилась во тьму. В зале мгновенно вспыхнули желтые лампочки аварийного освещения. Делия стояла на безмолвной сцене перед смеющейся публикой.

— Напоминает моего бывшего мужа, — раздался голос где-то в первых рядах.

Музыкальная группа удалилась со сцены, оставив онемевшую Делию наедине со зрителями и последними вспышками искр. Музыкальный критик с фотоаппаратом сделал несколько снимков.

— Милочка, вы хороши ровно настолько, насколько хороша ваша последняя песня, — назидательно произнес он и добавил, обращаясь в пространство: — Она не скоро от этого оправится.

Делия попыталась заговорить в микрофон, но он тоже отключился. Она застыла на месте, не зная, что делать.

Единственным словом, подходившим для описания того, что творилось за сценой и в будке звукооператора, было пандемониум[47]. Тот самый холодный ветер, который дул в зале «Раймана» сегодня рано утром, теперь завывал на сцене. Делия сложила руки на груди, защищаясь от него.

Единственный свет, горевший на балконе, исходил от индикатора «прямой эфир» над будкой радиотрансляции. Оборудование, отвечавшее за трансляцию, очевидно, не пострадало, и свисавшие с потолка микрофоны по-прежнему улавливали звуки на сцене и передавали их на всю страну.

Еще оставалась надежда.

Я вышел на сцену и увидел, что Делия была готова расплакаться, ей грозил нервный срыв. Я снял с ее головы дурацкую тиару и сунул ее за барабанную стойку. Потом я снял фланелевую рубашку, под которой находилась лишь заляпанная белая футболка, и набросил ей на плечи.

— Ты хочешь исполнить эту песню? — спросил я.

Ее взгляд метался.

— Да, но…

— Да или нет. — Я посмотрел на уходящих людей. — У тебя есть три секунды.

Ее взгляд встретился с моим.

— Да.

Я сдвинул две табуретки и перебросил ремень ее гитары через шею. Потом я повернулся к Делии, чьи глаза стали большими и круглыми. Я наклонился поближе, чтобы она услышала меня.

— Просто возьми мои слова и пой их.

Ее рука скользнула по моей руке. Еще одно прикосновение, эхо сонарного сигнала. Она кивнула.

Я ударил по струнам и семь раз пронзительно свистнул, с каждым разом все громче. В ушах у меня звенели отцовские слова: «Великие исполнители велики не потому, что могут сыграть все ноты, а потому, что они этого не делают».

С учетом многолетней практики и таинства прекрасной кафедральной акустики «Раймана», я создал целую какофонию звуков, чтобы привлечь внимание присутствующих. Громкий свист по самой своей природе предназначен для этого. И хотя я остановил всеобщий исход, все же именно Делия вернула людей в зал и заставила их занять свои места.

В тот вечер мой мир изменился.

Делия пропела последнюю ноту под ревущие, неистовые аплодисменты. Она сделала невозможное. Она завоевала публику, всех до единого. Когда мы ушли со сцены, ее моментально окружила толпа. Ко мне же подошел только один человек — ее менеджер.

Он улыбнулся, и я сразу же невзлюбил его. Я не поверил и выражению его глаз. Насколько я понимал, это он был ответственным за фальсификацию моей песни.

— Сэм Кейси, — сказал он и протянул руку.

— Купер О’Коннор. Люди зовут меня Пег.

— Так я и слышал. — Он кивнул в сторону сцены и спросил: — Как вы смотрите на то, чтобы продать нам эту песню?

Делия взяла меня под руку и прижалась ко мне. Она словно парила, пребывая на седьмом небе. Я посмотрел на нее, потом на него.

— Это не моя песня, я не могу ее вам продать.

Он нерешительно взглянул на меня.

— Что вы имеете в виду?

— Я не могу продать то, что уже подарил.

Сэм явно не ожидал этого.

— Некоторые назвали бы это наивностью.

— Другие назвали бы это бескорыстием или даже любезностью.

— Я двадцать лет в этом бизнесе ни разу не встречался с «любезностью».

Последние несколько лет промелькнули перед моими глазами. Он был в чем-то прав.

— Пять лет назад я бы скорее согласился с вами.

— У вас есть другие песни.

— Да, есть.

— Они такие же хорошие?

— Некоторые даже получше.

— Можно послушать? — тихо спросил он.

Я посмотрел на Делию, потом на него.

— У вас в группе есть вакансии? Я играю на гитаре и пианино. И благодаря злобной женщине с глазами-бусинками из прошлого, наверное, у меня лучше получится второе. Петь тоже могу, и, кажется, неплохо.

Он рассмеялся:

— Забавно, что вы упомянули об этом. У нас только что открылись три вакансии, так что можете считать, что вы в деле.

Ладно, наверное, он был не так уж и плох. Сэм положил руку мне на плечо.

— Почему бы вам обоим не прийти на обед в выходные? Нам нужно о многом поговорить. — Он повернулся, собираясь уйти, потом остановился, как будто вспомнил о чем-то. — Да, и если у вас есть планы на будущий год, лучше бы отменить их. Предстоит много поездок. У вас есть паспорт?

— Нет.

— Тогда срочно оформите его.

Несмотря на толпу, вращавшуюся вокруг нас, бесконечные поздравления и рукопожатия, Делия оттащила меня в сторону, прижала мою ладонь к своему сердцу и поцеловала меня — сначала в щеку, потом в уголок рта. Именно там, за сценой «Раймана», ее теплые, соленые, трепещущие губы ответили на вопрос, какая Делия была настоящей.

Моя начальница сказала, что я могу отдыхать до завтра. В сущности, она дала понять, что я могу отдыхать до конца моей жизни. Она обняла меня и сказала: «Навещай нас время от времени». Это было желанное признание, и поскольку оно исходило от человека, знакомого с лучшими из лучших в нашем деле, я был тронут до глубины души.

Эта мысль пришла в мою голову лишь после того, как мы с Делией вышли на Бродвей, чтобы поужинать. Все происходило так быстро, и, принимая во внимание, что я не спал большую часть вчерашней ночи и сегодняшнего утра, дни и ночи сливались в одно целое.

Я повернулся к Делии:

— Какой сегодня день недели?

— Четверг.

— «Райман-радио», — прошептал я.

— Что?

— Он был прав.

— Кто был прав?

Это пришло, как потоп. Когда Делия спросила меня, почему я плачу, я не смог ей ответить. Я упал на колени на Бродвее и еще долго не мог говорить.

Сэм считал, что на запись уйдет целая неделя, но нам понадобилось меньше одного дня. Это было еще одним доказательством алхимии, происходившей между мною и Делией. Она предоставила свою гитару и свой голос, я — себя, а Сэм сидел за монтажным пультом и перемещал ползунки вверх и вниз. Он был, как волшебник из страны Оз, дергавший рычаги и улыбавшийся нам с другой стороны стекла.

Мне не нравился Сэм, и я не доверял ему, но у него был настоящий талант в работе со звуком. Когда я прослушал запись, то стало ясно, что он уловил внутреннюю сущность Делии.

Его первый сингл попал на радиостанции уже на следующей неделе и благодаря ажиотажу после выступления в «Раймане» моментально занял первое место. И остался там.

Не сказав мне ни слова, Делия отрекомендовала меня как автора песни. Она объяснила Сэму, что хотя я подарил ей песню для исполнения, текст все равно принадлежит мне. Со своего первого чека от авторских поступлений я купил у Риггса гитару D-28, на которой стоял ценник в 22 000 долларов. Он продал ее мне за четырнадцать тысяч.

Вместе с гитарой я послал отцу чек на 50 000 долларов. Я хотел объяснить ему, что случилось. Хотел рассказать ему о Джимми. Рассказать о Делии. Но я не смог этого сделать. Некоторые вещи нужно говорить прямо в лицо. Я просто написал: «Мне очень жаль, папа». Я проследил за доставкой посылки и получил подтверждение, что она была выдана адресату через два дня, и что отец расписался в получении. Мысль об этом доставила мне некоторое утешение.

Концертное турне Делии «Положа руку на сердце» началось через месяц. Мы путешествовали целый год. Одно шоу следовало за другим. Очень скоро у нас появилась целая армия фанатов. Мы выступили больше чем в сорока штатах, в нескольких странах и почти в каждом вечернем ток-шоу. Мы даже помогали опускать «хрустальный шар» на Таймс-сквер. В это время мне исполнилось двадцать четыре года, но я не помню, где именно меня застал день рождения. Жизнь стала как одно сплошное размытое пятно.

Еще в Нэшвилле Делия получила премии «Лучшая эстрадная артистка» и «Лучший женский голос года», и, — чудо из чудес, — мы стали обладателями награды «Песня года». Трудно было спорить с тем, что песня, пять раз завоевавшая платиновый статус, добавила блеска в доме Сэма. Ведущий назвал нас дуэтом, рожденным на небесах. «Если вы хотите услышать, как поют ангелы, просто послушайте их». Потом, к моему изумлению, меня объявили «Лучшим композитором-песенником года».

Я стоял на сцене с призами в руках, смотрел на всех этих прекрасных людей, которые смотрели на меня, и ощущал глубокую и неотступную печаль. Я двигался вперед. Мы с Делией двигались вперед. У меня было все, чего я мог пожелать.

Кроме того, что было для меня самым важным.

Я подошел к микрофону и вспомнил пустой зал «Раймана», ночь за ночью повторявший эхо моего голоса.

— Я хочу посвятить эту песню моему отцу… — Я с трудом сглотнул.

Делия видела, как мне трудно. Она знала правду, поэтому она вышла на сцену и сказала за меня:

— Сегодня его нет с нами.

Я собрался с духом.

— Папа, я сделал то, что ты сказал. Я… — Слеза скатилась по моей щеке. — Я выпустил это.

Все дружно встали и зааплодировали.

После представления Делия ушла на ужин со своей группой, а я незаметно ретировался по Бродвею, вошел в «Райман» через заднюю дверь и после полуночи играл перед пустым залом. Где-то посередине очередной песни я сломался и не смог закончить ее. Я лег ничком на сцену и зарыдал в голос.

Потом я почувствовал прикосновение руки к моей спине. Это была Делия. Она молчала. Просто села на сцену и дала мне выплакаться у себя на плече. Я слишком долго держал в себе эту горечь.

— Мне нужно домой, Делия, — сказал я, когда пришел в себя. — Там есть вещи… вещи, которые остались недосказанными. — Я посмотрел на нее: — Мне нужно разобраться с той кашей, которую я заварил.

Она откинула волосы с моего лица и поцеловала меня в нос.

— Можно мне поехать с тобой?

Тогда я понял, что должен сделать.

На следующий день я отправился в ювелирный магазин во Франклине, рекомендованный Риггсом, и сказал, что я пришел от него. Когда они узнали, чем я занимаюсь и для кого я собираюсь сделать покупку, то расстелили передом мной красную ковровую дорожку и вдове снизили суммы, указанные на ценниках. Как вы можете догадаться, я ничего не знал об алмазах, но мне нравилось думать, что когда я протянул им кредитную карту и приобрел кольцо за 9946 долларов, то заключил хорошую сделку. Продавец подробно рассказал мне о качестве, весе и бриллиантовой огранке, так что когда я ушел, то, наверное, мог бы написать эссе об отражающих свойствах света, проходящего через алмазы. Но я купил его по другой причине. Я купил его, потому что оно было похоже на Делию.

Перед отъездом мне оставалось сделать еще кое-что, и я предложил Делии покататься по окрестностям. Мы выехали из города, и по обеим сторонам дороги потянулись конюшни и амбары, ячменные поля и пологие холмы.

Она откинула голову назад.

— Куда мы направляемся?

— Увидишь.

Большую часть дня мы просто ездили вокруг города. Ее рука лежала в моей руке. Мы смеялись и болтали о концертах.

— А помнишь, когда…

— Как насчет того парня…

— О чем мы думали?

О членах группы. О порванных гитарных струнах. Об Эйфелевой башне, Биг-Бене, статуе Свободы и бухте Сан-Франциско.

Когда Делия чувствовала себя по-настоящему уютно в присутствии другого человека, она имела привычку напевать про себя. При этом она сплетала воедино разные мелодии. Некоторые из самых прекрасных песен, какие мне приходилось слышать, вообще не были песнями. Я был уверен, что она даже не осознает, как это делает. Большую часть дня она накручивала волосы на указательный палец и пела. На смену беспокойной, хрупкой девушке, с которой я встретился в «Раймане», пришла лучезарная женщина, сидевшая рядом со мной. Я привык к ее присутствию, к ее нежности, к ее прикосновениям. Даже к ее запаху. Иногда, когда мы были вместе, я просто закрывал глаза и дышал.

В тот вечер я привел ее на ужин в мое любимое местечко — «Мыльный шницель». Когда мы подошли к стойке, я сказал, что сам сделаю заказ. Делия любила сюрпризы, поэтому она улыбнулась и направилась к столику.

Себе я приготовил сэндвич с луком, перцем и острой горчицей. Для нее я заказал сэндвич с капустой, луком и тем странным сыром, который отдает тухлятиной. Я выложил сэндвичи на тарелки, взял салфетки и два бокала и устроился рядом с ней за угловым столиком, рядом со стеклянной перегородкой, за которой мы могли смотреть, как моют и полируют «Мерседес» Сэма.

— Ого, это нечто особенное! — сказала она, когда попробовала сэндвич. — Куда ты меня привел?

Я рассказал ей историю про старика в зеленом «Кадиллаке»:

— Каждую неделю он приходит сюда. Он по-прежнему ее любит. — Я взял ее ладонь в свои руки. — Ди, сейчас наша жизнь прекрасна. Нам подают весь мир на серебряной тарелке. Но я знавал времена похуже. Я видел хорошее и плохое. Я знаю, что такое одиночество, и знаю… Прости, у меня неважно получается, но я пытаюсь сказать вот что: я не знаю, что произойдет в будущем. Я не могу много обещать и не знаю, чем все это закончится. Но, как и тот старик в зеленом «Кадиллаке», я знаю, что буду еще долго, очень долго любить тебя. Через шестьдесят лет я буду сидеть здесь, заказывать все те же ужасные хот-доги и смеяться вместе с тобой. Смотреть, как ты накручиваешь волосы на палец, и слушать твои колыбельные.

Я положил кольцо на ее ладонь.

— Я дарю тебе это кольцо и все что у меня есть. Все, что у меня будет. Я дарю тебе свою песню. — Я надел кольцо ей на палец. — Ты споешь ее для меня?

Ранним утром в пятницу я перебрал старые «Мартины» в мастерской Риггса. Когда он спросил, что я делаю, я сказал, что ищу экземпляр D-28. Что-нибудь, основательно потрепанное. Он снял со стойки один футляр, открыл его и протянул мне. Модель конца 1960-х или начала 1970-х годов. Меня интересовал в основном не звук, а цвет. Я поднес гитару к свету: очень похоже.

Я заплатил Риггсу четыре тысячи долларов и начал строить планы. Лучшее время приходилось на вторую половину дня, когда мы завершим студийную запись и все будут отмечать это событие во дворе. Еще лучше сделать это вечером, когда Сэм основательно выпьет. Мне нужно было иметь в запасе всего лишь полторы минуты.

Мы отпраздновали окончание звукозаписи шампанским, холодным пивом, хот-догами и гамбургерами. Я стоял у гриля и наблюдал за Сэмом.

Обняв Делию одной рукой, он поднял бокал и начал свой тост со списка новых дат концертного турне. Потом он поднял тост в честь Делии, ее умения работать с публикой и ее голоса, который, по его словам, был чем-то совершенно новым для него. Выше только небо. Потом он поднял тост в честь музыкантов и их нелегкой работы. И, наконец, он поздравил меня.

— Я уже давно работаю в этом бизнесе и знал немало великих людей, но не видел никого, что сочетает слова и гитарную музыку с таким мастерством, как Купер О’Коннор. — Он посмотрел на меня. — А то, как звук твоей гитары сочетается со словами и голосом Делии… — он скосил взгляд куда-то в сторону моего копчика, — это просто волшебно. Даже не скажу, какие высоты ждут вас обоих. — Он поднял бокал. — За великие дела, которые нас ждут!

На минуту я почти ему поверил.

Звук привел меня в чувство: монотонное бибиканье какого-то аппарата у меня над головой. Я моргнул и попытался приспособиться к свету, но мир был белым, ярким и шумным, словно кто-то водил пальцами по грифельной доске. Разные части моего тела были обмотаны трубками и проводами. Отовсюду что-то текло и капало.

Передо мной появился человек со стетоскопом на шее. Бибикающий звук прекратился.

— Как вы себя чувствуете? — Голос врача звучал приглушенно.

Я попытался заговорить, но у меня ничего не получилось. Мои губы прошептали «живой», но наружу не вырвалось ни звука.

Он похлопал меня по ноге.

— Когда вас доставили сюда, вы живым не были.

Я попытался сказать что-то еще и опять потерпел неудачу.

— Хотите услышать хорошие новости или плохие?

Я полагал, что уже знаю плохие новости. Хорошие.

Он улыбнулся, как будто от этого было легче.

— Вы будете жить.

В его словах для меня было мало утешения. Это было очевидно. Я напрягся и сумел прошептать одно слово:

— Плохие?

Выражение его лица изменилось.

— Вы будете жить, — врач помедлил, подбирая слова, — но не так, как раньше.

Он окинул меня взглядом с головы до ног, словно раздумывая, с чего начать. Так делает механик, которому вы только что отдали на диагностику свою колымагу с пятнадцатилетним стажем.

— Что-то очень большое упало на вашу руку и раздробило почти все кости.

Я попробовал пошевелить пальцами, но они не слушались меня.

— То, что горело, было токсичным и чрезвычайно горячим. Оно сожгло вашу гортань и голосовые связки. Вам придется заново учиться говорить. Крайне сомнительно, что вы когда-либо обретете прежний контроль над голосом.

Это объясняло появление странного комка в моем горле.

— Мы реконструировали вашу барабанную перепонку, но потеря слуха неизбежна. Кроме того, мы остановили кровотечение в грудной клетке и смогли извлечь пулю, но она причинила вашим внутренним органам много неприятностей. — Доктор повернулся и посветил красной лазерной указкой на рентгеновский снимок грудной клетки и позвоночника, которые, судя по всему, были моими. — Мы подробнее поговорим об этом в следующие дни.

Я был чрезвычайно заторможенным после глубокого медикаментозного сна. Слова доктора эхом отдавались в моей голове, не откладываясь в памяти. Я жестом указал на бумажный блокнот, который он мне передал. Я писал левой рукой, так что каракули было трудно разобрать.

— Какие у меня шансы?

Он со вздохом опустился на круглый стальной табурет на колесиках и подкатился к моей кровати.

— Вы больше никогда не будете петь. Возможно, даже говорить. Скорее всего, вы не сможете играть на инструментах, где требуется участие правой руки. Вы практически оглохли на правое ухо. Кроме того, ваша печень… — Он продолжал говорить, но мне было чрезвычайно трудно вникать в смысл сказанного. Слова перекатывались в моем черепе, как стеклянные шарики.

Я поднял голову и попробовал оглядеться, но комната начала вращаться, поэтому я снова улегся на подушку и закрыл глаза.

— Джимми?

— Кто? — Он наклонился ближе.

Я изобразил, будто играю на гитаре. Он рассмеялся:

— Вы имеете в виду гитару, в которую вцепились, когда вас привезли сюда?

Я кивнул.

— Никогда раньше такого не видел. Пришлось буквально выколупывать футляр из вашей стальной хватки. Возможно, гитара спасла вам жизнь. Если бы не она, сомневаюсь, что мы бы сейчас разговаривали друг с другом. Гитара стоит здесь, в углу. — Он вопросительно прищурился. — Вы знаете парня, который вытащил вас оттуда?

Я покачал головой.

— Сэм какой-то там. Он был здесь несколько раз вместе с девушкой, певицей. Он ее продюсер. Все хотят получить его автограф и ее тоже.

— Что еще за черт! — Мой шепот был сердитым, но бессвязным. Мужчина посмотрел на телевизор.

— Он спас вам жизнь. Об этом теперь говорят во всех новостях.

Я промолчал. Если бы я сказал правду, то это отняло бы у меня слишком много времени и сил.

Из-за шепота в моей глотке появилась слизь, вызвавшая мучительный, судорожный кашель. Доктор подставил мне пластиковую миску, которую я наполовину наполнил алой слизистой массой.

Я огляделся и похлопал по кровати левой рукой, как старик, шарящий в кармане пальто.

— Вы что-то ищете?

Я попытался жестами дополнить свой прерывистый шепот.

— Черная записная книжка. Стянутая резиновой лентой.

Он покачал головой:

— Не видел. Я поспрашиваю, но вряд ли она сохранилась. — Короткая пауза. — Огонь был очень сильным.

— Ядровая сосна.

Он наклонился ближе.

— Что это такое?

— Дерево, пропитанное керосином двести лет назад, — прошептал я.

Он кивнул:

— Тогда все ясно.

Я смотрел на потолок, а в уголках моих глаз собирались слезы. В эти первые туманные моменты я осознал несколько вещей: мои песни пропали, и на гитаре я больше играть не смогу. Но последнее откровение ранило меня больше всего.

Теперь Делии будет лучше без меня; я собирался расстаться с ней без каких-либо объяснений… и это будет больнее всего остального как для нее, так и для меня.

История, которая случилась со мной, действительно попала во все выпуски новостей. Сэм изображал мученика и вел себя как глубоко огорченный человек. Десять швов на его лбу делали картину еще более живописной.

Впоследствии появились две истории: та, которую Сэм рассказал публике, и та, которую он поведал Делии.

В первой истории Сэм рассказал властям и всем остальным, кто держал в руках микрофон или камеру, что мы с ним работали над монтажом звукозаписи, когда наткнулись на человека, взломавшего сейф в его офисе. Мы бросились к нему, и тогда человек выстрелил в меня, ударил Сэма по голове чем-то тяжелым, а потом, очевидно, взорвал пропановую бомбу, чтобы скрыть улики.

Придя в чувство, Сэм бросился в огонь и отнес меня в безопасное место. Вор сбежал и унес с собой восемьдесят тысяч долларов наличными и драгоценности его жены. Проливая крокодиловы слезы, превосходно запечатленные видеокамерой, Сэм едва ли не шептал о том, что считал меня родным сыном, которого у него никогда не было. Он говорил о больших надеждах, связанных со мной. Об утраченных возможностях.

Власти до сих пор искали неизвестного мужчину, которого Сэм так и не смог опознать в дыму. Он только сказал, что это был крупный мужчина. В коротком документальном фильме, представленном съемочной группой, можно было видеть безутешную Делию, прильнувшую к моей дымившейся одежде, и тот эпизод, когда меня грузили в машину «Скорой помощи» вместе с гитарой в футляре.

Это был фантастический сюжет для новостей.

Меня отвезли в клинику Вандербильта. Сестры рассказали, что Делия круглые сутки сидела у моей постели. Она помогала переворачивать и обмывать меня. Она меняла повязки на моих ранах. Растроганный и доброжелательный Сэм помогал мне, как только мог. Он привлек лучших врачей: специалистов по ожогам, хирургов, хиропрактиков и даже специалиста по лечению проблем гортани и голосовых связок. Они втыкали в меня иглы, чтобы впрыснуть одни вещества или высосать другие. Я стал чувствовать себя живой подушечкой для булавок.

Забота обо мне привела к двоякому результату: она сблизила Сэма и Делию и помогла продать массу записей.

Но когда врачи отлучили меня от особенно сильных лекарств и начали постепенно выводить из медикаментозной комы, Сэм внезапно нашел веские основания для того, чтобы Делия присутствовала на каждом ток-шоу, проходившем по всей стране. Она стала воплощением силы и мужества: она преодолела неописуемую личную трагедию и продолжала жить дальше. Кадры монтированной съемки метались взад-вперед между ее обручальным кольцом, картинками наших выступлений на сцене и ее безутешным взглядом. Делия была хрупкой, находилась на грани нервного срыва, и Сэм извлекал выгоду из каждой слезинки, текущей по ее прекрасному лицу.

Заботливый Сэм даже одолжил ей свой личный реактивный самолет, чтобы она могла быстро возвращаться к ложу больного. В блестящей попытке проникнуть в высшие сферы, он добился эксклюзивного выпуска программы «60 минут», посвященного нашей истории. Если бы он старался из-за чего-то в следующий миллион лет, то все равно никогда не получил бы такого широкого освещения в средствах массовой информации.

Интересно, что никто ни разу не упомянул о моей пропавшей записной книжке.

Но если я полагал, что весь этот балаган служил демонстрацией его таланта, то меня ожидал сюрприз. У изобретательного и хитроумного Сэма всегда было еще несколько трюков в рукаве. Первым из них был «отложенный» выпуск нашего альбома. Из уважения ко мне он публично заявил, что хочет подождать, пока я снова не смогу играть, чтобы мы могли сделать концертное турне, но потом копия звукозаписи просочилась в СМИ. Сэм поклялся найти того, кто это сделал, и объявил, что «он больше никогда не будет работать в этом городе».

Через два дня альбом стал платиновым. К концу второй недели он стал дважды платиновым.

Это меня не удивило, но я не мог предвидеть его второго трюка. Иногда вы встречаетесь с лучшим игроком в покер. А Сэм просто играл лучше, чем я.

Прошел год, потом еще один. Я не думал о каком-то конкретном месте назначения. Я много путешествовал. Арендовал лачугу на побережье Орегона, где мог наблюдать за приливами и отливами, и провел там большую часть года. Голос вернулся ко мне, и я мог разговаривать шепотом и даже издавать хриплые стоны. Наконец он вернулся в достаточной мере, чтобы я стал похожим на курильщика, высаживающего по пять пачек в день. Моя рука немного зажила, и онемение сменилось болезненными ощущениями. Чтобы разработать пальцы, я часто чистил зубы и пробовал писать. Что угодно, лишь бы занять мышцы и нервы. Писать оказалось труднее всего. Сначала я писал печатными буквами, потом прописными. Мог написать несколько коротких слов за один раз.

Игра на любом инструменте была вне обсуждения. Не больно-то и хотелось.

Слух постепенно возвращался ко мне. Сначала у меня просто свербело в ухе. Потом я стал слышать океан. Много позже — плеск волн у подножия скал. Еще через некоторое время — отдаленные крики чаек.

При условии нищенского существования у меня было достаточно денег, чтобы прожить несколько лет, но в конце концов мне понадобилось получить работу. Я нанимался на несколько недель и работал до тех пор, пока не надоест или пока не станет слишком тяжело. Я зарабатывал на обрезке деревьев и уборке веток в Северной Калифорнии. Убирал столики в заведениях «Канадиан Лайн». Мыл тарелки в Вайоминге. Работал сторожем в невадском мотеле, где пылесосил коридоры и прибирался в комнатах. Собирал виноград в долине реки Колумбия в штате Орегон. Почти за три года я накопил достаточно силы и координации в правой руке для того, чтобы сделать несколько отжиманий, и даже сумел пользоваться зубной нитью. Парень из мотеля продал мне старый джип, который нещадно жрал бензин, но доставлял меня из точки А в точку Б. Я проехал по побережью до Вашингтона, затем повернул на юг. Через восемь лет, шесть месяцев и три дня после моего отъезда и почти через три года после того, как Сэм выстрелил в меня, я остановился перед красным сигналом светофора у въезда в Буэна Висту. Мой дом находился в восьми милях справа.

Мои волосы отросли до плеч, я несколько лет не брился, шея и плечи были покрыты шрамами, кожа загорела, глаза стали жестче, движения — более медленными и размеренными, а ладони загрубели от работы с бензопилой. Я вернулся другим. Залатанным, кое-как склеенным, но по-прежнему разбитым.

Когда я поднялся на гребень холма и свернул на подъездную дорожку, то обнаружил нашу хижину закопченной и обветшавшей. Сорняки проросли через то, что я почитал остатками отцовского автомобиля. Автобус со спущенной шиной стоял сбоку от гаража. Я выключил двигатель и поднялся на крыльцо. Из-за открытой двери доносился запах кофе. Я постучался, и, к моему удивлению, из тени появился Биг-Биг. Его волосы стали белыми, как хлопок, и он шаркал ногами. Когда он увидел меня, его лицо озарилось улыбкой, и он раскинул огромные руки, чтобы заключить меня в объятия. Мой защитный кокон от окружающего мира.

Я позволил ему долго обнимать меня. Наконец он выпрямился и посмотрел мне в глаза.

— Куп… — Он сжал губы и быстро выпустил воздух через нос. Даже сейчас ему было трудно совладать с собой. Я знал, что он собирается сказать, еще до того, как он заговорил. — Куп… твой отец. Он умер.

Огонь почти погас, оставив раскаленные добела угли. Моя кожа высохла, и я почти перестал дрожать. Биг-Биг прикоснулся к моему плечу, потом ушел так же тихо, как пришел, оставив меня наедине с воспоминаниями и с отцовским письмом. Тело стало согреваться, но я не мог унять дрожь. Мне это никогда не удавалось. Я долго смотрел на воду и думал о том, что мой отец умер прямо здесь. Утонул из-за сердечного приступа.

Я мог лишь предполагать, какими были последние минуты его жизни. Познал ли он лишь боль от сердечного приступа и был ли он мертв еще до того, как рухнул в воду? Или сначала он изведал пронзительную боль в груди, за которой последовала медленная тяга ледяной воды и нежелание выбраться наружу, сопровождаемое удушьем до последнего вздоха? Даже сейчас, в возрасте сорока четырех лет, мне было трудно ответить на этот вопрос. Отец был силен, как бык. Если его сердце остановилось, то лишь потому, что оно было разбито. То есть, по правде говоря, это я разбил его. И это было хуже всего.

На следующее утро наступила пятница. Я поспал, принял душ, провел некоторое время на крыльце вместе с Джимми, а потом поехал в Лидвилль, где рассчитывал провести остаток дня. Но когда я попал туда, старика не было видно. Ни любопытной толпы, ни раскрытого гитарного футляра. Никаких песен. Только мокрые окурки на углу улицы.

Я вошел в бар на другой стороне улицы и обратился к бармену:

— Вы видели старика, игравшего на гитаре напротив вашего бара?

— Вы имеете в виду Джуба?

— Не знаю, как его зовут.

— Он умер неделю назад. Прямо здесь, на углу. С гитарой в руке, кучей бумажек в футляре и улыбкой на лице.

Я повернулся, собираясь уйти, потом остановился.

— Случайно, не знаете, где его похоронили?

Он показал.

— Два квартала отсюда, потом поверните налево. Кладбище в конце дороги. Он в заднем правом углу, на холме. Вы увидите свежую землю.

— Спасибо.

Кладбище было сравнительно новым, за ним хорошо следили. Мне не составило труда найти его надгробие. Когда я поднялся на холм, солнце уже заходило. На могильной плите не было никаких дат. Надпись гласила:

Я долго простоял там, глядя на слова «образовал для себя». Английский язык времен короля Якова с его архаическим стилем был труден для понимания, но мой отец читал проповеди об этом самом стихе из Библии. Он приносил двенадцатифутовую стремянку и поднимался на предпоследнюю ступень, где складывал ладони рупором, как городской глашатай. Потом он громогласно объявлял:

— Образование — это заблаговременное объявление. Заявление о намерении, о котором провозглашают с крыш безо всякого объяснения. — Тут он делал паузу, убеждаясь, что владеет нераздельным вниманием слушателей. Потом он добавлял с лукавой улыбкой: — Или поют во весь голос!

Я подумал о старике на углу. Он превосходно подходил под это описание.

Когда я повернулся, собираясь уйти с кладбища, то увидел мальчишку, стоявшего за мной. На вид ему было не больше двенадцати лет. Он держал гитару на плече, как держат секиру. Это был тот самый «Гибсон», который я подарил старику.

Он посмотрел на меня:

— Мистер, вы его знаете?

Я засунул руки в карманы.

— Мы встречались однажды.

Он поднял гитару.

— Это вы ему подарили?

Я кивнул. Он задрал голову, чтобы лучше видеть мое лицо.

— Мой дед сказал, что человек, подаривший ему эту гитару, был лучшим гитаристом, которого он видел. — Он протянул инструмент. — Хотите ее забрать?

Я окинул его взглядом.

— А ты умеешь играть?

— Мой дед показал мне два-три приема, — ответил он, глядя на могильную плиту.

Интересно. Парнишка вроде бы не собирался доказывать мне свое мастерство, и это говорило о многом. Практически обо всем, что мне нужно было знать. Кончики пальцев его левой руки загрубели от мозолей. Стало быть, он много играет.

— Он отдал тебе гитару? — Я указал на земляной холмик.

Парень кивнул с таким видом, словно воспоминание об этом одновременно было приятным и болезненным.

— Возьми ее себе.

Мы простояли несколько минут, глядя на серый гранит.

— Что произошло? — наконец спросил я.

— Допился до смерти, — деловито ответил парнишка. — Сердце остановилось.

— Я имею в виду, раньше. Много лет назад.

Паренек пожал плечами.

— Он любил бабушку, но еще больше он любил дорогу. Мама говорит, что в одном из ее первых воспоминаний она стояла на обочине и смотрела, как он залезает в автобус. Бабушка называла дорогу ревнивой любовницей. Иногда он уезжал на месяцы, присылал открытки с обещаниями. Иногда присылал деньги. — Он помолчал. — Когда моя мама уехала учиться в колледже, бабушка отключила телефон и сожгла его одежду. Он вернулся домой и обнаружил кучу пепла, а его ключ не подходил к новому замку. Поэтому он забрался в бутылку и больше не вылезал оттуда.

Я кивнул и пробормотал себе под нос:

— Некоторые люди живут со своим стыдом.

Он посмотрел на шрамы на моей шее и руке.

— Вы тоже?

Я кивнул. Парнишка был сообразительным, и он мне нравился.

— Да.

— А что с вами случилось?

— Я был молодым и самовлюбленным, поэтому восстал против того, кто любил меня больше всех. А когда попал туда, куда очень хотел попасть, то связался с кое-какими нехорошими людьми.

— Вы когда-нибудь возвращались?

— Да. — Я улыбнулся.

— И что?

— Когда я вернулся домой, мой отец уже умер. Это случилось полтора года назад.

— Вы любили своего отца? — Его глаза были круглыми, яркими и чистыми.

— Да, и до сих пор люблю.

Он покачал головой:

— А я никогда не видел своего отца.

Я повернулся к пареньку.

— Это его беда, а не твоя.

— Моя мама тоже так говорит. — Он немного нахмурился и с любопытством спросил: — Если бы у вас было тридцать секунд на встречу с отцом, что бы вы ему сказали?

Я не ответил.

— А что бы ты сказал твоему отцу?

Он пожал плечами.

— Я бы сказал, что мы не особенно любим болонскую колбасу и что ближе к концу месяца мама начинает разбавлять молоко водой. Когда становится холодно, я краду дрова у соседей и не говорю об этом маме, но, думаю, она об этом знает, потому что не смотрит на меня, когда я возвращаюсь. Я бы сказал ему, что три года подряд побеждал на школьном конкурсе талантов. Что у меня хорошие оценки. Что я могу читать на уровне колледжа. И еще я бы сказал ему, что мама плачет по ночам после того, как я ложусь в постель. Я слышу через стену. — Он посмотрел на меня. — Я бы сказал ему об этом.

Я опустился на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и вздохнул.

— А я бы сказал моему отцу, что мне очень жаль.

Паренек кивнул, повернулся и пошел прочь.

— Тебя подбросить до дома? — окликнул я.

Он покачал головой и указал на лачугу на склоне холма. Из трубы поднимался белый дым, а на крыльце стояла женщина с наброшенной на плечи шалью и наблюдала за нами. Он прошел еще несколько шагов, когда я крикнул:

— Эй, парень!

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Как тебя зовут?

Он указал на надгробный камень, как будто ответ был очевидным:

— Джубал.

Таблетки от изжоги, пепто-бисмол и алка-зельцер перестали оказывать какое-либо благотворное воздействие, и шок от погружения в холодную воду оставался единственной защитой от бомбы, тикавшей внутри меня. Эпизоды кровохарканья становились более частыми, едкий вкус почти не исчезал из моего рта, шум в ушах стал постоянным, аппетит практически пропал, а количество времени, проведенного в воде для предотвращения ускоренного кризиса, становилось все более долгим и оказывало меньший эффект. Короче говоря, варианты моих действий сократились, и те немногие, что еще оставались, мало помогали.

Памятуя об этом, я держался поближе к дому. Поближе к ручью. Из-за кислотной природы кофе я перестал употреблять его с «Хони бэджером» и стал пить настой перечной мяты с имбирем и медом. Я закусывал вафлями и бананами, пил молоко и перечитывал отцовское письмо. Я много спал днем, но не больше часа за один раз, потому что нужно было контролировать себя в бодрствующем состоянии.

В пятницу я поехал в город, припарковался среди грузовиков и сделал несколько неотложных дел. Я зашел в салон красоты и заплатил парикмахерше Мэри, чтобы она приехала к клиентке в субботу утром и сделала нечто особенное.

Потом я посетил своего городского юриста, где проследил за тем, чтобы о Мэри как следует позаботились. Я оставил Фрэнку деньги на оплату его счетов и добавил достаточно, чтобы он перестал красть выручку из кассы и отвез свою жену и дочь на острова, пока еще есть время. По моему запросу юрист нашел сведения о Джубале Тайре. Я назначил ему ежегодное пособие для учебы в колледже и оставил его матери деньги, чтобы она могла до конца жизни покупать не только хлеб, молоко и болонскую колбасу. Это, конечно, не возместит отсутствие отца, но поможет их семье. Все остальное имущество я отписал Делии.

Я забрал новый темно-синий костюм у портного и заказанные по почте черные выходные туфли от Алена Эдмондса в своем почтовом ящике. Потом я отправился в парикмахерскую и сделал себе первую настоящую стрижку за двадцать лет. Когда мастер спросил, чего я хочу, я улыбнулся и ответил:

— Мне нужно выглядеть респектабельно. Или хотя бы презентабельно.

Когда я вышел на улицу без волос до плеч, то почувствовал себя голым.

Городок Буэна Виста полнился слухами. На каждом столбе висели афиши, грузовые автомобили национальных новостей с высокими антеннами собирались на Мейн-стрит; передвижные жаровни для барбекю наполняли воздух манящими ароматами, а отели были полны на тридцать миль во всех направлениях. Студенты, приехавшие на выходные, байкеры среднего возраста со своими женами на одинаковых «Харлеях», приехавшие из Денвера и Колорадо-Спрингс, тягачи с жилыми автофургонами, добравшиеся автостопом и местные жители — город выглядел как перед парадом в День независимости.

Я стоял на бензоколонке, заправляя джип, и с улыбкой смотрел на транспортные пробки и красочную толпу, гулявшую по тротуарам в этот ясный, прохладный осенний день. К западу от Колледжиэйт Пикс подкрадывались снеговые облака, что могло послужить обещанием сказочного уик-энда. Делия не могла выбрать лучшую или более живописную площадку для выступления в это время года.

Я изо всех сил старался замедлить свои жизненные процессы. Движения, пульс, даже мои решения. «Только еще один уик-энд», — говорил я себе.

Я все время оставался настороже.

Тиканье становилось все громче. Ниагара приближалась. Буйный шторм на горизонте моей жизни простирался так далеко, насколько я мог видеть. Вскоре кружащийся мир, который я смог удерживать на безопасном расстоянии в течение двадцати лет, яростно ударит мне в лицо, вырвет колышки моих шатров и унесет их вдаль. Туда, где молния ударит без предупреждения и наполнит мой мир огнем. Туда, где я не смогу спрятаться под скамьей и где сильная рука не сможет вытащить меня из укрытия, как ковш экскаватора. Остановившись перед светофором, я посмотрел в зеркало заднего вида и услышал раскат грома за спиной.

Включился зеленый свет. Я проехал перекресток и почувствовал растущий комок в глубине горла. Откашлявшись в носовой платок, я посмотрел на ярко-алую лужицу. Следующая волна началась у меня в желудке и пошла вверх, потом мой рот заполнился горечью, и я снова закашлялся, на этот раз обрызгав кровью ветровое стекло.

Жизнь сократилась до минут.

Двигаясь на запад по шоссе 306 в направлении Коттонвуд-Крик, я переключился на третью передачу и разогнал двигатель до 7000 оборотов, перевалив за красную черту. Через две мили я дал по тормозам на скорости около ста миль в час и без переключения передач повернул направо на шоссе 361, промчался под уклон, заметил ручей и развернул автомобиль к воде под рев Ниагары, гремевший в ушах. Чудом избежав столкновения с огромным серебристым тополем, я вылетел с берега и врезался бампером в быстрый ручей. Тридцатишестидюймовые покрышки «BF Goodreach» зарылись в галечно-песчаное русло; вода струилась чуть ниже переднего бампера. Из-под капота валил пар, но воздухозаборная трубка позволяла двигателю работать ровно на холостых оборотах. Когда джип остановился, я отстегнул ремень и упал в ручей. От резкого удара о воду перехватило дыхание. Вода быстро пропитала одежду, потянула меня вниз и мягко потащила вдоль ложа ручья. Я ждал.

Когда моя голова появилась над поверхностью, течение выпрямило мое тело, и я смог отдышаться. Вода здесь была чуть выше колена. Присел, повернулся, перекатился, проплыл под нависающим деревом, а потом русло расширилось, и глубина увеличилась на восемь или десять дюймов. Я почувствовал, как мои ноги тянет ко дну, и стукнулся плечом о булыжник размером с баскетбольный мяч. Я обхватил его одной рукой, а потом закрепил ступни между двумя камнями на дне, чтобы мое тело не подхватило течением и не унесло в Арканзас. Если это случится, меня никогда не найдут.

Проходили секунды и минуты. Берег был в десяти футах от меня, но с таким же успехом он мог находиться и в тысяче миль. Зубы перестали стучать, иголки под кожей перестали меня жалить.

За двадцать лет я пережил десятки таких эпизодов. Может, сотню или еще больше. Я уже давно перестал считать. В зависимости от количества времени, проведенного в воде, приступ постепенно прекращался, и мысли обретали ясность. Фокус был в том, чтобы голова оставалась ясной в течение необходимого времени, чтобы осталась возможность выползти на берег и добраться до теплого и сухого места. Обычно первоначальный шок от холодной воды останавливал кровотечение до того, как происходил разрыв тканей. Но все зависело от того, сможет ли ледяная вода остановить процесс и на какое-то время вернуть меня в промежуточное состояние. Причем это должно случиться до того, как произойдет короткое замыкание нервных цепей моего организма.

Это была игра в ожидание.

Что-то начало покалывать мой нос и глаза, которые выступали над водой. Открыв глаза, я понял, что идет снег. Я улыбнулся. Мне понравилась эта мысль: умереть в снегу, закутаться в белый саван.

Стены начали смыкаться. Мои последние мысли были о Делии. Я бы с удовольствием сходил на ее концерт.

Теперь уже недолго осталось ждать.

Внезапно мой мирный, тихий уход, подчеркнутый падающим снегом и легким журчанием ледяной воды, был нарушен завыванием маленького двигателя, треском ломающихся палок и крупных веток, паническим криком и наконец, громким плеском, когда кто-то прыгнул в воду, направляясь ко мне.

Руки подхватили меня под мышки, и кто-то потащил меня к берегу. Вода плескала мне в лоб, но между волнами надо мной мелькало лицо Делии — овальный силуэт на фоне серого неба и падающего снега. Она вытащила меня на гравийную косу и начала шлепать меня по щекам и кричать. Хотя я мог видеть движение ее губ и исступленное лицо, я почти ничего не понимал и совсем ничего не чувствовал.

Кровь скопилась у меня во рту. Я кашлянул, обрызгав нас обоих алой кашицей, и выдавил одно слово:

— О-о-огонь.

Лицо Делии стало еще более призрачным. Она отпустила мою голову, исчезла наверху, и следующим звуком, который я услышал, было безошибочное ровное урчание двигателя джипа. Очевидно, Делия повела джип вниз по течению, заехала на берег и остановилась рядом со мной.

Местные жители знают, что погода в Колорадо может меняться без предупреждения. Сейчас сияет солнце, а в следующее мгновение уже идет снег. Поскольку большинство из нас не в состоянии предсказать, когда это произойдет, мы храним в багажнике коробку с достаточным количеством необходимых вещей, чтобы выжить среди сугробов в течение нескольких дней. Делия открыла мою аварийную коробку и быстро собрала все сухие ветки, какие ей удалось найти поблизости. Она достала из багажника пятигаллоновую канистру с бензином, намочила деревяшки, потом зарядила сигнальный пистолет и одним выстрелом разожгла костер.

Я с сонным изумлением наблюдал за ее действиями, думая о том, какая она способная и находчивая. Как будто она уже делала это раньше. Потом она вернулась ко мне, подтащила меня к костру и начала срывать с меня мокрую одежду. Когда она раздела меня до нижнего белья, то развернула спальный мешок, лежавший на заднем сиденье, сняла свою мокрую одежду и застегнула нас обоих в спальнике, где прижалась ко мне грудью, животом и ногами. Она тоже дрожала, но при этом растирала ладонями мои руки и спину, пытаясь разогреть меня и восстановить кровообращение.

Когда человек на какое-то время погружается в ледяную воду, то первое, что возвращается к нему, — это ощущение холода. И боли. Часто это происходит одновременно. Потом начинается тряска, когда тело непроизвольно и резко реагирует на приток обогащенного кислородом воздуха и электрические импульсы, распространяющиеся от мозга к конечностям. Последний этап — безостановочная дрожь и неспособность согреться в течение определенного времени.

Это не самые приятные ощущения.

Прошел еще час, большую часть которого я дрейфовал между бессознательным и сознательным состоянием. Когда мое лицо обрело краски, а голова перестала судорожно подергиваться, Делия вылезла из спального мешка и подбросила дров в огонь. Она собирала ветки, пока не развела огромный, ревущий, пышущий жаром костер. Потом она взяла брезент из коробки в джипе, растянула его над нами как тент, защищавший от снега, скользнула обратно в мешок и приложила свои ледяные ступни к моим лодыжкам. Где-то в это время я снова отключился. Когда я очнулся, наша одежда была развешана под брезентом и постепенно высыхала. Ее руки и ноги в спальнике обвились вокруг меня, заключив мое тело в кокон. Поскольку теперь я чувствовал ее прикосновения, то воспринял это как добрый знак.

Несколько минут я просто лежал и впитывал запах Делии. Запах пота, смешанный с духами «Коко Шанель». Касание ее мягкой кожи. Ее тело, согревающее меня. Когда я наконец открыл глаза, то обнаружил, что она смотрит на меня. Обманчиво-тихое выражение ее лица говорило о том, что она немного испугана и даже чуть-чуть обезумела, а мне нужно готовиться к объяснению. Пока она смотрела на меня, я осознал, что пергидрольная блондинка, которую я видел месяц назад, уступила место природной брюнетке с янтарным отливом волос. Сегодняшняя Делия была похожа на Делию, какой она была двадцать лет назад.

— Ты лгал мне, — тихо сказала она.

Я понимал, что она говорит о нашей беседе на автобусной остановке.

— На самом деле, я никогда не лгал.

— Ты не говорил мне всю правду.

— Я не хотел причинить тебе боль.

— Купер, мне больно уже двадцать лет. Боль — это мой способ жизни. — Она подвинула одну руку, крепче обхватив меня другой. — Либо расскажи мне то, о чем боялся рассказать, либо я с Божьей помощью отволоку тебя к ручью и буду держать твою голову под водой, пока ты не решишь заговорить.

С момента нашей первой встречи на сцене в «Раймане» я всегда восхищался ее силой. Даже через двадцать лет она сохранила ее. Я сглотнул, уже понимая, что не умру в следующую секунду, так что, немного отодвинувшись, я начал с самого начала:

— После пожара Сэм сочинил две истории. В первой мы с ним увидели парня, грабившего его офис. Парень выстрелил в меня, стукнул Сэма по голове, поджег его офис и исчез, как призрак. Потом, с великим риском для собственной жизни, Сэм собрался с силами и вытащил меня из пылающего ада.

Делия кивнула.

— Это был вариант для публики. И, кстати, именно это я услышал от врача, когда очнулся в клинике.

Она снова кивнула.

— Вторая история, — предположительно истинная, которой он поделился с тобой без свидетелей, — сводится к бескорыстной попытке замять дело и помочь мне. Согласно этой истории Сэм увидел, как мы с каким-то таинственным мужчиной грабим его офисный сейф и вдобавок собираемся унести дорогую гитару «Мартин». Он попытался урезонить нас, но разговор не заладился; потом мой так называемый партнер выстрелил в меня и стукнул его по голове, но опять-таки — рискуя своей жизнью и несмотря на мое очевидное предательство — Сэм вытащил меня из огня, в то время как мой безымянный напарник оставил нас обоих поджариваться до хрустящей корочки. Он унес с собой восемьдесят тысяч наличными и драгоценности Бернадетты, которые стоили больше двухсот тысяч. Ты уже это слышала, не так ли?

— Да.

— Но что, если ни одна история не была правдой?

Делия ждала продолжения.

— После того как я уехал, а ты вернулась в студию, какими были песни?

— Хорошими.

— А потом?

— Не очень хорошими.

— Что произошло между этими датами? И между тобой и Сэмом.

— Сэм заигрывал со мной. Я отказала ему.

— Он вдруг нашел хороших девушек тебе на замену?

— Да, он всегда заключал контракты с юными дарованиями.

— А песни, которые они исполняли? Это были хорошие песни?

Она кивнула:

— Да, очень хорошие.

— Откуда он взял эти песни?

— Талант Сэма состоял в том, что он всегда держал руку на пульсе. Он повсюду находил поэтов-песенников.

— После пожара было много шума из-за его денег и драгоценностей. Но есть ли одна вещь, о которой ты не слышала после пожара?

Она покачала головой:

— Не знаю, Куп. Это было так давно. К чему ты клонишь?

— Без чего ты никогда не видела меня?

— Без твоей записной книжки.

— Даже сейчас, видела ли ты меня без нее?

— Нет.

— Не кажется ли тебе странным, что Сэм ни разу не упоминал о самой ценной вещи, пропавшей в этом пожаре? Однако ты знала, что это было единственное, на что он с самого начала хотел наложить руки.

— Но… огонь был повсюду. Ты едва спасся.

— Тебе не кажется, что это очень удобный предлог?

— Но почему ты ничего не сказал?

— Разреши мне открыть еще одну дверь, — продолжал я. — Сэм обнаружил тебя, позаботился о тебе, сделал тебе имя. Его план работал превосходно до твоего первого выступления в «Раймане». Потом весь мир узнал, что ты поешь мою песню. Сэм далеко не дурак. Где есть одна, там могут быть и другие. Поэтому он поощряет наше знакомство и пристально наблюдает за нами. Он видит, как я постоянно пишу в маленькой черной книжке, и он видит золотые горы. Знаки доллара. Проблема в том, что я привязан к своей книжке и привязан к тебе. Более того, он понимает, что источник твоих песен — это перо в моей руке. Поэтому ему нужно придумать план, чтобы заполучить тебя и записную книжку, а заодно одним махом избавиться от меня.

Сэм выжидал, пока не заметил, что я один направляюсь в его офис с намерением выкрасть Джимми. Он не мог бы сочинить лучший сценарий. Он воспользовался шансом, выстрелил в меня, опустошил сейф, взорвал свой офис, чтобы замести следы, а потом «спас» меня. Остальное тебе известно. Когда дым рассеялся и я лежал в клинике с облезшей кожей, он фактически уничтожил мою способность сочинять музыку или исполнять ее любым возможным образом. Более того, он украл мои песни. При этом он знал, что для меня существует нечто еще более важное, чем эти песни. Ты. Он понимал, что у тебя нет будущего без моих песен. С другой стороны, у тебя не было будущего со мной. Он ставил на то, что если я люблю тебя, то все равно признаю, что он может обеспечить тебе лучшее будущее с моими песнями, чем я со своим обгорелым и никчемным телом.

Она медленно качала головой:

— Почему ты не пришел ко мне? Почему не рассказал обо всем?

— Измени перспективу, Делия. Посмотри на дело с больничной койки. Какое будущее я мог тебе предложить? Лучшее, что я мог сделать для тебя, — это держать рот на замке и позволить Сэму делать твою карьеру с моими песнями. Не говоря уже о том, что сам я не мог говорить, слышать, играть или сходить в туалет без посторонней помощи… как бы я объяснил тебе все в таком состоянии?

Она заполнила пробелы. Потом перемотала пленку вперед.

— Потом я отказала ему, и он пристроил твои песни в другом месте.

— Правильно.

— Но это не объясняет появление во время пожара таинственного третьего человека. Ты не отрицал его существования, и ты не можешь сказать, что Сэм сам рассек себе голову. У него на лбу остался длинный шрам.

Я покачал головой:

— Эту часть головоломки, наверное, мне никогда не узнать. Возможно, что был кто-то третий, но я не могу это доказать. Иногда во сне я вижу мужчину, завернутого в одеяло и бегущего через огонь. Бегущего ко мне. Но я не могу шевельнуться, и пламя лижет мою шею. Я не могу дышать, а потому прихожу в себя и давлюсь от мокрого одеяла, налипшего на лицо.

Фрагменты пережитого мною заполняли память Делии.

— Значит… не было никаких денег? И драгоценностей? С самого начала дело было… в твоих песнях?

Ее глаза искали мой взгляд.

— И в тебе.

— Пока я не отказала ему.

— Да.

Правда тронула сердце Делии и вызвала слезы, которые она сдерживала долгие годы.

— Позволь мне сказать тебе кое-что еще, — продолжил я. — В той самой записной книжке было семнадцать песен. А поскольку я навострился в использовании Нэшвиллской системы счисления, Сэм не нуждался в моем исполнении, чтобы понять, как они звучали. Я сделал всю тяжелую работу. Потом ты отказала ему, и он двинулся дальше, раздав мои песни четырем разным певицам, которые превратили их в двенадцать хитов и пять платиновых альбомов.

Делия повернулась ко мне.

— И ты не мог доказать, что они принадлежат тебе.

— Я не мог играть. Не мог петь. Не мог оспорить право собственности. — Я помедлил. — Мне казалось, что если я уйду тихо, Сэм возьмет эти песни и превратит их в три или четыре полноценные записи для тебя. Закрепит твою карьеру на следующие десять или пятнадцать лет, если он такой умный. А он был умным. Я лежал на больничной койке и знал, что моим лучшим решением будет убраться с дороги. Поэтому я тихо уехал. Прошел год, потом другой. Я слышал свои песни по радио, но их исполняла не ты. Тогда было уже слишком поздно.

Делия уставилась перед собой. Еще одна частица правды нашла свое место.

— Ты написал семнадцать хитов, а их исполнили пять певиц?

Я промолчал.

— Но ты ни разу не связался со мной.

— А ты бы мне поверила?

— В то время, пожалуй, нет. — Она застыла. — Но это не объясняет твое двадцатилетнее молчание. Двадцать лет, Купер. Это долгий срок для любви.

Время пришло.

— Ди, когда Сэм выстрелил в меня, пуля вошла в мою печень. Хорошая новость в том, что печень может восстанавливаться. Плохая — пуля прошлась внутри, как летучая бритва. Когда врачи достали ее, все плохое уже случилось. Образовалось большое количество рубцовой ткани. В таких случаях печень считает, что ее изнасиловали, и отвечает циррозом. Даже мои первые анализы в клинике говорили об этом, не говоря об остальных.

— Это… как у алкоголика?

— Точно. Но для цирроза не нужен алкоголь, только обширное повреждение. А этого у меня хватает. В медицинском сообществе это называется «кровоточащим варикозом вен пищевода».

Она приподнялась и оперлась на локоть.

— Как это будет по-человечески?

— Все наши органы прокачивают кровь через печень. Когда печень повреждена или изрубцована, кровь не может как следует протекать через нее. Либо давление накапливается и разрывает печень, либо поток крови перенаправляется в другое место. Первое место — это основание пищевода. — Я постучал по верхней части грудины, где пищевод соединялся с желудком. — Проблема в том, что вены в этом месте тонкие и не предназначены для избыточного давления, поэтому в любой момент может рвануть.

— В смысле?

— В том смысле, что я ходячая бомба с часовым механизмом. Никто не может сказать, когда это случится, потому что врачи не знают, как будет реагировать моя печень. Когда-то медики думали, что я могу выздороветь и вести относительно нормальную жизнь, но последние двадцать лет доказали обратное.

Делия плотно сжала губы. Под ее правым глазам проступила синяя жилка. Правда о моем состоянии начала доходить до нее.

— И каковы твои шансы?

— Слабые. — Я покачал головой и помедлил, глядя на реку. — Почти никаких. С учетом моего опыта за эти годы и вкуса у меня во рту, моя печень очень недовольна. Это значит, что сосуды пищевода могут порваться внезапно и без предупреждения, и я буду кашлять кровью без какой-либо возможности набрать 911.

Она покачала головой:

— Должно быть что-нибудь…

— Нет никакой панацеи. Если это случится, то случится. Но я не узнаю об этом, потому что умру до того, как стукнусь головой об пол. Я либо живу своей жизнью, либо сворачиваюсь, как зародыш в утробе, и жду конца.

— Но почему ты здесь? Зачем нужен ручей?

— Доктор в клинике Вандербильта рассказал мне об исследовании одного ученого, работавшего за полярным кругом. У его коллеги был цирроз. Врачи говорили, что у него нет шансов. Тот ученый смог продлить жизнь товарищу, прописав ему ежедневное погружение в ледяную воду на определенное количество секунд, а потом и минут. Ледяной шок отводил кровь от конечностей, замедлял сердцебиение и, как они полагали, приводил к вынужденной регенерации печени. Он также давал венам в основании пищевода достаточно времени, чтобы окрепнуть и исцелиться.

— И ты в это поверил?

— Я прочитал исследование и позвонил тому ученому.

— Что случилось с его коллегой, у которого был цирроз?

— Умер от пневмонии.

Видимо, эта информация внезапно застопорила ее мыслительный процесс, а потом все начало складываться в одно целое.

— Я опасалась, что ты так и скажешь. — Она закусила нижнюю губу. — Сколько времени у тебя есть?

Я пожал плечами:

— Оставалось около десяти секунд, пока не появилась ты.

Она наклонилась и прижалась ко мне раскрасневшимся лицом. Последние кусочки пазла вставали на место.

— Поэтому ты ничего не говорил. Чтобы избавить меня от боли.

— Было бы довольно эгоистично просить тебя полюбить человека, которого завтра уже не будет.

— Ты когда-нибудь думал о том, что это не только ты должен принимать такое решение?

— Я не хотел причинять тебе больше страданий, чем уже…

— Я никогда не переставала надеяться, — прерывистым шепотом перебила Делия.

— Это очень приятно.

Ожерелье Делии свисало мне на грудь, но я не обращал на него внимания. Серебряная цепочка, достаточно длинная, подвеска находилась прямо над ее сердцем. Она немного сдвинулась, и блестящая подвеска легла на мою грудь на уровне сердца.

Только это была не подвеска.

— Я вернулась в клинику, но на твоей кровати лежал другой человек. Я отправилась к Риггсу, но твоих вещей в комнате не было. Потом поехала домой и начала ждать, но ты так и не появился. Через несколько дней в моем почтовом ящике я обнаружила вот это. — На цепочке болталось обручальное кольцо, полученное от меня двадцать лет назад. Она переплела свои пальцы с моими и положила руку мне на грудь. — Никогда не теряй надежды.

Делия не стала ждать ответа. Она обвила меня ногами, прильнула к моей груди и сцепила руки у меня на шее.

— Я потеряла двадцать лет. Не хочу потерять еще двадцать минут.

— Ди… Я пью пепто-бисмол, как воду. Глотаю таблетки, как сладкое драже. Мой коктейль перед сном — пять шипучек алка-зельцер с ванильными вафлями. Я перепробовал все тонизирующие напитки на свете. Несмотря ни на что, я лишь откладываю неизбежное. Я не могу сдержать этот процесс, не могу его контролировать.

— Мы проконсультируемся у специалиста.

— Я был в Денвере. В Массачусетсе. В Рочестере. Все говорят одно и то же.

На мою грудь капали слезы.

— Это мой выбор.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Купер, я выбираю тебя.

— И что это может тебе стоить?

— Я знаю, чего мне это стоило. — Она положила ладонь на мою щеку. — Почему ты не позволяешь мне любить тебя?

Я ничего не хотел так, как ее любви.

— Дело не в том.

— А в чем?

— Делия, это плохо кончится. Мы пойдем в бакалею, ты на секунду отвернешься, а когда повернешься обратно, от меня останется только безобразная лужа на полу. Ты можешь поцеловать меня на ночь и проснуться рядом с трупом. Ты можешь…

Она выдавила улыбку.

— Я уже двадцать лет хотела поцеловать тебя на ночь.

— Я умираю, Ди. Ты должна понять это. Тебе придется свыкнуться с этой мыслью. Я не хочу, чтобы ты любила меня, потому что…

Она заплакала сильнее.

— Почему?

— Потому что меня не будет рядом, чтобы обнять тебя, когда я уйду.

Она прижала палец к моим губам и попыталась улыбнуться.

— Мы все умираем, Купер, но я люблю тебя. Если ты прогонишь меня, это ничего не изменит. — Она поцеловала меня долгим поцелуем, орошая мое лицо солеными слезами. — Однажды ты сказал мне, что музыка омывает нас изнутри. Она исцеляет, как ничто другое. — Она положила ладонь на мою грудь. — Ты говорил мне это?

— Да, говорил.

— Ты верил в это?

Я кивнул.

— Правда?

— Да.

Она выпрямилась.

— Тогда давай узнаем, правда ли это.

— А если все пойдет не так? Если случится самое плохое?

Когда она заговорила, то казалось, что звук зарождался в ее животе.

— Я не позволю страху лишить меня надежды на счастье с тобой. — Она прижалась лбом к моему лбу, медленно покачивая головой. Ее тело было теплым. Ее дыхание обволакивало меня, правая рука мягко постукивала по моей груди. — Я не позволю ему лишить меня надежны… — повторила она.

Я покачал головой.

— И что ты собираешься сделать?

— Я спою тебе твою песню.

Я обнял ее и стал убаюкивать. Слезы Делии, накопившиеся за двадцать лет, капали на мою грудь. Я прижал ее голову к себе и прошептал:

— Мой отец полюбил бы тебя.

Я посмотрел на часы. Концерт Делии начинался меньше чем через час. Когда я попробовал сесть, мир перед моими глазами стал вращаться, как волчок. Я не знал, сколько крови потерял на этот раз, но у меня было ощущение, что больше обычного.

— Делия, нам пора ехать к Водопаду.

— Забудь о концерте. Я отвезу тебя в больницу.

— Ди, я уже был в больнице. Они ничего не могут…

Реальность положения наконец дошла до нее.

— Значит, это и есть твоя жизнь? Ожидание?

— Да.

— Тогда я буду ждать вместе с тобой.

— Это не лучшая мысль.

Она поджала губы.

— Не пугай меня, Купер О’Коннор. И я никуда не поеду.

Я встал. Меня пошатывало, но я старался держаться прямо. Звон в ушах говорил о том, что, хотя буря миновала, я просто стою в зоне мертвого штиля в самом эпицентре ненастья. Надвигалась вторая волна, и я не мог от нее укрыться. Я решил, что лучше будет как-то дистанцироваться от нее, но не вполне понимал, как это сделать.

— Я не был у Водопада с тех пор, как уехал отсюда. — Это была правда. — И сейчас я чувствую себя лучше. Думаю, пока опасность миновала. — А вот это была ложь.

Делия закинула руки мне на шею, как будто собиралась потанцевать.

— Сначала давай найдем тебе сухую одежду.

Я не мог поверить, что отец нашел мое кольцо. Как долго он искал его? Что об этом говорил Биг-Биг? Три дня? Где он его нашел? Тогда в ярости со всей силы зашвырнул кольцо со сцены, и когда оно исчезло в вечернем небе, то понял, что оно сгинуло навсегда. Теперь я надел его на палец и при этом испытывал не стыд или вину, не боль или раскаяние, а сопричастность. Ощущение принадлежности. С отцовским письмом в одной руке и кольцом на пальце другой руки я чувствовал то, чего не испытывал уже долгое, долгое время.

Я помнил тот ужин при свечах, помнил наш смех. Это был один из наших счастливейших моментов, но я всегда думал, что это Сэм прислал розы и шампанское. Я почувствовал себя виноватым, что был признателен Сэму. А оказалось, что это отцовская доброта.

Делия вышла на сцену и встала под прожектором. Она непринужденно чувствовала себя перед публикой. На ней были выцветшие голубые джинсы и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Никаких претензий. Понимайте, как хотите, но, так или иначе, я собираюсь дать вам лучшее, что у меня есть.

Какое-то время она будет страдать, но с ней все будет в порядке. Она сильная женщина.

Она подошла к микрофону.

— Я хочу познакомить вас с лучшим певцом и автором песен, которого я знаю. Он написал все мои песни. Это стоящие вещи. Возможно, кто-то из вас слышал этого гитариста двадцать лет назад, когда я дебютировала в «Раймане». Но для того, чтобы представить его, я хочу пригласить человека, который знает его лучше, чем кто-либо еще. Мистер Айвори «Биг-Биг» Джонсон!

Биг-Биг поднялся на сцену, и от одного его вида публика затихла. Пять тысяч человек замолчали, когда широкоплечий великан ростом шесть футов и шесть дюймов с кожей цвета черного дерева, пронзительными глазами, снежно-белыми волосами и широкой ласковой улыбкой встал перед микрофоном.

Биг-Биг вытер лоб носовым платком и откашлялся. Когда он заговорил, справа от меня появился оператор с камерой, и на огромном экране за его спиной появилось в живом эфире мое лицо. Я смотрел на Биг-Бига на сцене, который смотрел на меня в дальнем конце аудитории. Когда он указал рукой и начал говорить, почти все головы повернулись ко мне:

— Я помню, когда этот парень был совсем маленьким. Ему было лишь три года, может быть, четыре. Малыш со светлой челкой, падавшей на зеленые глаза. Таких зеленых глаз я не видел ни у кого. Тихий. Любознательный. Ласковый. Но не путайте нежность со слабостью, потому что однажды, когда он стал немного постарше, я видел, как большой мальчишка надавал ему тумаков и отобрал у него мороженое и деньги на ланч. Он не стал это терпеть. Вытер слезы, набросился на обидчика, своротил ему нос и забрал назад свои деньги. Я тогда посмеялся: яблоко от яблони недалеко падает. Тогда он видел только черное и белое, серого в его жизни не было. И даже тогда у него были мощные плечи. Коренастый паренек с квадратной челюстью, примерно мне по пояс. Крупные руки. Он напоминал мне щенка с большими лапами.

Когда я вышел из тюрьмы, его отец, — тот самый человек, который построил этот концертный зал в горах, — пригласил меня на завтрак, где наполнил мне не только живот, но и сердце. Тогда он предложил мне у него работать. Он был единственным, кто дал мне шанс, хотя, учитывая мое прошлое, я этого не заслуживал. Это случилось в те времена, когда проповеди читали в шатрах и на перекрестках. Когда только светлячки освещали поля по ночам. До того, как родилось большинство из вас. Этот парнишка стоял рядом со мной, помогал мне, как мог. Сначала я чувствовал себя неуютно. Я думал про себя: «Разве этот белый мальчик не видит, какого цвета моя кожа? Разве он не знает, где я был? Не знает, что я сделал?»

Если он и знал, это его не беспокоило. Он просто стоял, уцепившись за карман моих штанов, и смотрел на сцену, где проповедовал его отец. С Библией в руке, весь в поту. Он говорил об освобождении из плена. О том, что все рождается заново. Об утрате и обретении утраченного. Иногда, если голос его отца становился слишком громким и грозным, мальчик хватал меня за руку. Я смотрел вниз и думал: «Бог должен быть добрым», потому что я держал за руку самое доброе существо, какое только знал. Все смотрели на его отца, а сам мальчик казался каким-то рассеянным. Он как будто слышал то, чего все остальные слышать не могли. Как будто он одним ухом прислушивался к этому миру, а другим слышал какой-то другой мир.

Потом мальчик вырос. И очень скоро я уже сидел за пианино, смотрел на публику под прожекторами, и к нам приходили тысячи людей. Они стояли под дождем. Набивались в шатры. Люди толпились в темноте. И все они приходили послушать одного человека: его отца. Потому что у него был такой дар, как ни у кого другого. Я помню первый вечер, когда мы собрались на этом самом месте, и он говорил о войне на Небесах. О том, как змей был повержен, словно молния. О гневе Божьем. А потом небо над шатром почернело, как ночь. Облака закрыли луну, и я не мог видеть собственную руку. И высоко с небес, словно из ниоткуда, ударила молния, которая попала в шатер. Мы с мальчиком подскочили, и он ухватился за мою ногу. Он дрожал как осиновый лист, и я тоже. Волосы на моих руках встали дыбом. Отовсюду валил дым, потому что молния, ударившая в шатер, подожгла парусину. Небеса разверзлись. Все бросились, кто куда. Но тот мальчик просто стоял у меня за спиной и смотрел на пианино. Когда люди стали разбегаться и призывать на помощь Бога, мальчик спрятался под скамьей. Тогда отец подполз к нему, потянулся и вытащил наружу. Усадил его на скамью и прошептал что-то на ухо. И вот этот мальчик, — пока мир рушился в дыму и пламени, пока люди кричали, толкались и ненавидели друг друга, — он протянул руки и пробежался по клавишам. Так, словно читал написанное. Так, словно беседовал с ними, но никто этого не слышал.

Я посмотрел вверх и увидел над мальчиком огонь — там, где ударила молния, но ему было все равно. Он разговаривал с клавишами. Люди выбегали наружу, кричали, спотыкались о стулья, давили друг друга. Повсюду царил хаос. Я подумал, что его отец прав и наступил конец света. Но только не для этого мальчика.

Я вижу это так ясно, как будто все случилось вчера. Как он смотрел на отца широко раскрытыми глазами. А его отец смотрел на него сверху вниз, улыбался и ждал. Весь мир вокруг него рушился, а он улыбался. Словно в конце времен. При Армагеддоне. Он закрыл свою книгу, достал носовой платок из заднего кармана и вытер лоб. Огонь трещал у его щеки, снизу валил дым. Тогда он спрятал платок в карман, наклонился и прошептал: «Выпусти это».

Мальчик не двинулся с места. Он прокричал через рев бури: «Откуда ты знаешь, что это там?»

Его отец не промедлил с ответом: «Я видел, что Он вложил это в тебя». Мальчик дрожал, поэтому отец еще раз сказал: «Сынок… выпусти это».

Можете верить во что хотите. Назовите меня безумцем или лжецом. Но я был там, в нескольких футах от них. Видел это собственными глазами. Не знаю, откуда это взялось, не знаю, как это случилось… я ничего не знаю. Но этот мальчик, он посмотрел на людей, потом на клавиши, и сделал то, о чем попросил его отец. Он заиграл, запел и выпустил это.

А когда он это сделал… тогда пришел гром.

Это была ночь, когда пришел гром.

Час спустя Делия сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и в концерте наступил естественный антракт. Какой-то парень в задних рядах вопил песню «Сын проповедника»[53].

Делия посмотрела на меня и пожала плечами.

— Я завелась.

Я взглянул со сцены на огромную площадку у Водопада — место, созданное моим отцом.

— Думаю, папе бы это понравилось, — пробурчал я себе по нос.

— Что ты сказал? — спросила Делия.

— Я сказал: «Ты великолепна».

Голос из аудитории показался мне знакомым. Я обвел глазами первый ряд и обнаружил парня в толстовке с капюшоном. Он пил содовую, закусывая хот-догом, положив ноги на край сцены. Достаточно близко от меня, чтобы я мог услышать запах, который тоже был знакомым… капуста и какой-то дурно пахнущий сыр.

Я наклонился, и Блондин посмотрел на меня из-под капюшона.

— Это был ты? — поинтересовался я.

Ответа не последовало.

— Но, кажется, ты говорил, что тебя не было в Нэшвилле.

Он откусил еще раз, размазав горчицу в уголке рта.

— Никогда такого не говорил.

— Говорил. — Я указал вдаль. — Ты недавно сказал…

— Я сказал: «А почему ты думаешь, что я куда-то уходил?»

— Точно.

— Купер, я говорил не о каком-то конкретном месте.

Я почесал в затылке.

— Тогда о чем?

— Я говорил не о вещах или местах. Я говорил о человеке.

Я решительно ничего не понимал.

— Послушай, ты несешь чепуху.

Он прожевал кусок и выскочил на сцену. Проскользнув мимо меня, он прошептал: «Некоторые принимают ангелов…» Потом он уселся на пианино прямо за мной, раскрыл карманный нож и начал что-то строгать.

— Поскольку мы окружены великим множеством свидетелей…

Я пожал плечами.

— Я уже много раз слышал это раньше. Отец…

— Возможно, ты слышал, но слушал ли ты?

За несколько секунд лицо Блондина преобразилось: сначала оно стало похожим на лицо старика из кафе-автомойки Дитриха Винера, потом на лицо полисмена, который привел меня в чувство на улице после удара по затылку и кражи Джимми, потом на лицо вышибалы из Принтерс-Элли, который дал мне стопку бумаги для записи музыки в Нэшвиллской системе счисления, и, наконец, на лицо ребенка, попросившего мой автограф после выступления в Лидвилле.

Он наклонился так близко, что я ощущал на лице его дыхание.

— Почему ты думаешь, что я покинул тебя?

— Так ты все время был рядом со мной?

— Не бери в голову. Ты не более важен, чем кто-либо другой, но твой дар… это уже совсем другое дело.

— Ты со всеми так разговариваешь?

— Как — так?

— Так легкомысленно.

— Почему ты думаешь, что я разговариваю с кем-то еще?

— Ты только что сказал, что во мне нет ничего особенного.

Он покачал головой:

— Не было такого.

— Ты так сказал.

— Ничего подобного. Я сказал, что ты не более важен, чем кто-либо другой.

— Это одно и то же.

— Совсем не одно и то же.

Я шагнул к нему, и его лицо оказалось лишь в нескольких дюймах от моего. Я тихо спросил сквозь сжатые зубы:

— Почему ты здесь?

Он улыбнулся, встал и снял толстовку.

— Давно было пора задать этот вопрос.

Я собирался возразить, когда Делия запела тем хриплым, мощным голосом, от которого таяли сердца большинства слушателей. Она еще больше завладела моим вниманием, когда вставила мое имя в первую строфу. Это была правда. Я действительно был сыном проповедника, и, по ее собственному признанию, я был единственным, кто мог «дотянуться» до нее. Перед последним припевом она перегнулась над гитарой и поцеловала меня прямо в свете прожектора. Не знаю, кому это больше понравилось, мне или публике. После этого мы играли и пели попурри из кавер-версий и ее собственных вещей. Или, скорее, из наших вещей. Мы сидели на табуретках и исполняли просьбы слушателей, а Блондин сидел на пианино и что-то выстругивал.

Во время небольшого перерыва я показал на кучу стружек у него под ногами:

— Безобразие какое-то.

Он посмотрел вниз, потом на меня:

— Это не сравнить с тем, что устроил здесь когда-то ты.

— Touché[54]. Но что ты делаешь?

Он помедлил с ответом:

— Когда я не нянчусь с тобой, то чиню музыкальные инструменты. В последнее время ты отнял у меня много времени, так что я отстаю от графика.

— В самом деле?

Он деловито кивнул.

— Над чем ты работаешь?

Он показал мне обструганную деревяшку.

— Когда я закончу, это будет гриф и головка гитары.

Судя по всему, я затронул тему, о которой он был не прочь побеседовать. Его работу.

— Это заказной экземпляр. Довольно кропотливое занятие. Я снимаю мерки, потом делаю наладку, чтобы вещь идеально лежала в руке исполнителя. — Он поднял деревяшку, чтобы я мог лучше рассмотреть ее. — Это для твоего отца.

— Ты разговариваешь с моим отцом?

— Постоянно. — Его лицо оставалось бесстрастным.

— Можешь передать ему кое-что от меня?

— Да, могу, но не буду.

— Кто-нибудь уже говорил тебе, что с тобой трудно общаться?

Он не отрывался от своей работы.

— Я не обязан ни к кому приспосабливаться.

— Тогда ты очень своеобразно относишься к своим обязанностям.

Он покосился на меня — достаточно вежливо, но без особого интереса. Я сделал еще одну попытку:

— Если я очень попрошу, ты передашь ему мои слова?

— Нет.

— Почему?

Он указал кончиком ножа на публику перед нами:

— Сам ему скажи.

Когда он произнес эти слова, мое зрение как-то изменилось. Это было все равно, что сидеть в кресле офтальмолога, когда врач меняет линзы у вас перед глазами и спрашивает, какая лучше: первая или вторая? В мгновение ока изображение сместилось с первой линзы на вторую — и пять тысяч человек превратились в нечто большее, не поддающееся подсчету или визуальной оценке. А рядом со мной, широко улыбаясь и пристально глядя на меня, появился мой отец с гитарой, переброшенной через плечо.

Этого я не ожидал.

Мы с Делией сидели на табуретках у края сцены, слегка повернувшись друг к другу, но лицом к слушателям. Она улыбнулась и положила руку мне на колено, снова доказывая, что, подобно моей матери, она никогда не скрывала своих чувств. Ее глаза улыбались и светились таким же лукавством, как и ее улыбка. Она обратилась к публике:

— Куп не будет рассказывать об этом, но он написал восемнадцать первоклассных хитов. Я исполнила всего лишь пять из них. — Она повернулась ко мне и приподняла бровь: — У тебя есть что-то новое, чем ты хотел бы поделиться с нами?

Я заглушил струны ладонью и заговорил в микрофон:

— Двадцать пять лет назад, в этом же месяце, я стоял на этой сцене вместе с отцом. В своей бесконечной глупости и невежестве я заявил, что больше не собираюсь петь его дурацкие песни, путешествовать с его дурацким передвижным цирком или делать все то, что он хотел от меня. Потом… потом я сжал кулак и со всей силы ударил его в лицо. Разбил ему рот. Тому самому отцу, который всегда любил меня и желал мне только хорошего.

Публика ответила молчанием. Я сделал несколько шагов к тому месту, где когда-то стоял мой отец.

— Пока он стоял здесь и кровь капала на сцену, я снял кольцо, которое он мне подарил, и забросил его, — вместе со своим прошлым, — куда-то далеко в реку.

Молчание толпы сопровождалось мирным журчанием ручья неподалеку от нас.

— После этого публичного оскорбления я украл все, что было ценным для него, включая его сбережения, грузовой автомобиль и гитару, подаренную ему моей мамой в день свадьбы.

Если раньше я не владел безраздельным вниманием публики, то теперь оно мне было обеспечено. Следующее признание оказалось наиболее мучительным. Мой голос срывался:

— Я больше никогда не видел отца живым.

Публика словно застыла. Даже те, кто ходил в туалет и возвращались обратно, замерли на месте.

— В ту ночь я приехал в Нэшвилл, где узнал, что не представляю собой ничего особенного, и быстро потерял все украденное. Деньги, автомобиль, гитару, все остальное. Пять лет спустя мне выстрелили в грудь и оставили умирать в подожженном доме. Двадцать лет я не знал, кто вытащил меня из огня. Несколько минут назад я узнал это.

Я поднял отцовское письмо.

— Это был мой отец. Не знаю, как он нашел меня, но он это сделал. Он спас меня, когда я не мог спастись самостоятельно. Хотелось бы сказать, что у этой истории был счастливый конец, но… цена моего спасения от пожара оказалась слишком высокой. Отец умер от ожогов и отравления токсичным дымом.

Публика с сочувствием и переживанием внимательно слушала меня. И я впервые увидел, что дело было не только во впечатлении от моей истории, но и в том, как она перекликалась с их собственной жизнью. Хотя подробности разнились, многие люди, смотревшие на меня, разделяли ту же боль, раскаяние и сердечную муку, — и каким-то образом, узнавая правду обо мне, они понимали, что они не одни такие. Они были не единственными, кто расстался с любимыми людьми.

Я собрался с силами.

— Когда я уехал отсюда, то не просто забрал отцовское имущество. Я отобрал у него себя, и это было верхом эгоизма. Именно это для него было больнее всего.

Я подошел к краю сцены, мягко проводя пальцами по струнам.

— Уже двадцать лет я стараюсь понять, как можно попросить прощения у умершего человека. Иногда я поднимаюсь на эти холмы, смотрю с высоты и спрашиваю Бога, почему Он сохраняет мне жизнь. Почему бы просто не покончить со мной? Поразить меня молнией, и делу конец. Но потом я слышу песню и понимаю, что эту музыку пишу не я. Не может быть, чтобы нечто настолько красивое могло родиться у такого испорченного человека. Такого злонамеренного. Но каким-то образом музыка рождается, а поскольку она прекрасна и я не хочу ее терять, то я записываю слова и музыку. — Я покачал головой. Слезы капали у меня с подбородка. Я вытер лицо. — Поэтому я здесь, в самом конце пути, и я спрашиваю: что делать с музыкой, звучащей во мне?

Биг-Биг стал тихо наигрывать на пианино. Хор загудел. Делия покачивалась рядом со мной. Звучание хора за моей спиной становилось все громче. Блондин и его друзья приблизились вплотную к сцене. Повернувшись, я увидел отца, стоявшего рядом со мной. Я вытащил из-под ремня записную книжку, открыл ее и передал Делии. Потом медленно поднял руки так высоко, как только мог. Так, как делал отец.

— Это песня… — Мой голос прервался. — Это песня… о том, что я надеюсь найти, когда попаду туда, куда я направляюсь сейчас. — Я сыграл первый аккорд. — Она называется «Тот, кто ушел далеко».

Я заиграл. И впервые с тех пор, как я покинул эту сцену, я запел во весь голос.

Где-то на середине первой строфы голос Делии присоединился ко мне и пролился на меня благотворным дождем.

Когда я закончил, то перешел к известной песне, и к тому времени, когда я спел «Дай сердцу воспевать Твою славу», все подпевали мне, как могли[55].

Мы исполнили все шесть строф и когда подошли к последней, то отложили инструменты и запели без сопровождения:

Когда мы замолчали, люди встали с мест и двинулись вперед. Они хлынули на сцену. Десять тысяч рук взметнулось в воздух. Это была хорошая песня. С ее помощью Делия пойдет далеко, очень далеко. Думаю, отцу бы это понравилось, и он был прав: в старинных гимнах есть что-то особенное.

Мир казался приглушенным. Удары сердца отдавались у меня в ушах, едкий вкус во рту вернулся. Я зашел слишком далеко. Я чувствовал наступающий разрыв и понимал, что никакая ледяная вода не сможет предотвратить это.

Делия смотрела на меня. Ее брови были нахмурены. Биг-Биг встал из-за пианино и шагнул ко мне. Помню, что когда кровь хлынула из моего рта, я посмотрел вверх, а потом упал назад, и все, что я мог слышать, — это миллион голосов, поющих надо мной.