Carrie Fisher

The Princess Diarist

Лея, 1976 г.

Фото предоставлено компанией «Lucasfilm». «Звездные войны: Эпизод IV – Новая надежда» (торговая марка и авторские права компании «Lucasfilm»).

Фото на обложке Lucasfilm © Фото на обороте обложки Riccardo Ghilardi/Getty Images ©

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with Blue Rider Press, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

В перерывах на съемках первого фильма «Звездные войны»: Харрисон Форд, Марк Хэмилл и Кэрри Фишер.

Фото предоставлено компанией «Lucasfilm». «Звездные войны: Эпизод IV – Новая надежда» (торговая марка и авторские права компании «Lucasfilm»).

По телевизору шли премьеры «Ангелов Чарли», «Лаверны и Ширли» и «Семейной вражды».

Стив Возняк и Стив Джобс основали компьютерную компанию «Эппл» у себя в гараже.

Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов запретило краситель амарант, потому что выяснилось, что он вызывает рак мочевого пузыря у собак.

Говард Хьюз скончался в возрасте 70 лет от почечной недостаточности на борту частного самолета по пути в хьюстонскую больницу. Его капитал составлял более 2 миллиардов долларов, а сам он весил 40 килограммов.

Вышел дебютный роман Энн Райс «Интервью с вампиром».

Израиль спас 102 пассажиров «Эйр Франс», которых взяли в заложники в угандийском аэропорту «Энтеббе».

Королева отправила первое сообщение с грифом «совершенно секретно» по электронной почте, на Лондон напали Ирландская республиканская армия и «Секс Пистолз», а сингл «Богемная рапсодия» (Bohemian Phapsody) группы «Квин» стал золотым.

Бывшая жена певца Энди Уильямса Клодин Лонже случайно (по ее словам) застрелила своего любовника, горнолыжника Спайдера Сабича.

Конгрессмена от Пенсильвании переизбрали на 12-й срок, несмотря на то что он умер две недели назад.

Кейтлин Дженнер, которая на тот момент еще была Брюсом, выиграла олимпийское золото в десятиборье и получила звание величайшего спортсмена мира.

Столько всего происходило.

В Африке возникла первая вспышка вируса Эболы, из-за свиного гриппа началась паника, а в филадельфийском отеле 29 человек умерли от легионеллеза.

Военный переворот сверг президента Аргентины Изабель Перон.

Зарезали актера Сэла Минео, умерли Агата Кристи и Андре Мальро, хотя и не вместе.

Сол Беллоу получил Пулитцеровскую премию за «Подарок Гумбольдта» и Нобелевскую премию по литературе.

Серийный убийца Дэвид Берковиц лишил жизни свою первую жертву.

Беспорядки в Соуэто ознаменовали начало конца апартеида в Южной Африке.

Собралась рок-группа, которая в дальнейшем будет называться «U2».

Ассоциация тенниса Соединенных Штатов отстранила транссексуала Рене Ричардса от участия в Открытом чемпионате США.

Фильм «Телесеть» подарил нам крылатую фразу Говарда Била: «Я зол, как черт, и больше не собираюсь это терпеть!», а Пол Саймон получил «Грэмми» в номинации «Лучший альбом года» за «Безумен после стольких лет» (Still Crazy After All These Years).

Джимми Картер победил на выборах Джеральда Форда, несмотря на то что в интервью журналу «Плейбой» заявил, что смотрит на женщин с вожделением. Родились Райан Рейнольдс и Бенедикт Камбербэтч, а также Колин Фаррелл, Рашида Джонс, Алисия Сильверстоун, Рик Росс, Анна Фэрис, Пейтон Мэннинг, Одри Тоту, Джа Рул и Риз Уизерспун.

Джорджа Харрисона признали виновным в плагиате песни «Он так хорош» (He’s So Fine) при написании своей «Мой милый господин» (My Sweet Lord).

Раннинбек из команды по американскому футболу «Баффало Биллс» О. Джей Симпсон провел лучший матч в своей карьере, побив рекорд в 273 ярда и выполнив два тачдауна в игре против «Детройт Лайонс».

Умер Мао Цзэдун.

Верховный суд вернул смертную казнь, постановив, что это наказание не является особенно жестоким или несоразмерным преступлению.

Группа «Бэнд» выступила с прощальным концертом в Сан-Франциско.

Элизабет Тейлор и Ричард Бертон развелись спустя четыре месяца брака, до которого они были в разводе почти полтора года.

Америка отпраздновала свое двухсотлетие.

Думаю, общая картина вам ясна. В этом году, как и в любом другом, много чего произошло. Кого-то показывали по телевизору и в кино, кто-то писал более популярные песни, чем другие, кто-то достигал успехов в спорте, и, как всегда, умерли многие успешные и знаменитые люди. И одновременно со всем этим началась новая эпоха, которая продлится еще несколько десятилетий, – эпоха «Звездных войн».

Мы снимали «Звездные войны» в Лондоне в 1976 году, и никто из актеров понятия не имел, как сильно изменится наша жизнь после премьеры фильма.

Перенесемся в 2013 год. Происходили почти такие же события, только еще более стремительно и с еще большим шумом. Джордж Лукас заявил, что возобновляет франшизу «Звездных войн» и что первоначальный актерский состав тоже будет участвовать в съемках. Я удивилась. Удивилась так сильно, как только возможно удивиться, когда тебе уже далеко за сорок. То есть я, конечно, думала о том, что могут снять еще фильмы о вселенной «Звездных войн» (не то чтобы много думала, конечно), но сомневалась, что меня будут в них снимать. А теперь похоже, что будут! Аллилуйя! Не потому, что мне нравилось появляться на экране. Мне не нравилось это даже тогда, когда я была в том возрасте, в котором это может нравиться, но теперь появилось 3D, высокое разрешение и все такое, так что каждую твою морщинку и малейший отек редактирует специальный человек, и если мне даже раньше не нравилось сниматься, то теперь и подавно не будет. Досадно, что я не смогу заставить себя смотреть этот новый сиквел. Ну нет, только не с моим участием! Ну и черт с ним. Кто-нибудь мне расскажет, что там было.

Если я буду сниматься в новых «Звездных войнах», значит, мне должны хоть что-то заплатить, несмотря на облако сомнений, окутывающее такую вероятность, потому что в истории франшизы уже были прецеденты. (Я не собираюсь торговаться. Но, может, хоть на этот раз что-то перепадет!)

А они воспользуются нашим желанием попасть в фильм. И легко могут вычеркнуть любого из нас. Ну, может, и не очень легко, но они могут это сделать, если мы будем слишком долго торговаться о гонораре. И здесь я говорю «мы», а имею в виду себя.

И в той же степени, как мне нравится все эти годы шутить о «Звездных войнах», мне нравится то, что я в них снималась. Особенно мне нравилось быть единственной девочкой в исключительно мальчишеской фантастике. Сниматься в этих фильмах было здорово. И эта история полна невероятных событий.

Мне нравилось быть принцессой Леей. Или принцессе Лее – быть мной. Со временем я пришла к выводу, что мы одно целое. Не думаю, что можно представить Лею так, чтобы где-то в воображении не притаилась я. И я говорю не о мастурбации. Итак, принцесса Лея – это мы.

В конце концов, я смогу сама оплачивать часть своих накладных расходов, если не все. Может, не сразу, но в скором времени. Конечно, если и не скоро, то я смогу хотя бы платить за квартиру, но по крайней мере я снова смогу покупать себе ненужные вещи. Вещи, которые мне не нужны, в ненужных количествах! Я, возможно, даже скоро смогу снова заглядывать в «Барниз». Жизнь налаживается! Публичная жизнь со всеми этими… бассейнами и кинозвездами…

Вот так, уважаемые дамы и господа, и началось мое новое приключение в «Звездных войнах». Это как галлюцинация под ЛСД, только межгалактическая и вовсе не галлюцинация.

Кем, по-вашему, я была бы, если бы не была принцессой Леей? Это я принцесса Лея или она – это я? Уберите разницу и приблизитесь к правде. «Звездные войны» были и остаются моей работой. Они не смогут меня уволить, а я никогда не смогу их бросить, да и зачем? (Это может быть как риторический, так и простой вопрос.)

Сегодня, разбирая коробки со своими старыми записями, я нашла дневники, которые вела во время съемок первых «Звездных войн» сорок лет назад. Не переключайтесь.

Кэрри Фишер на плече Уоррена Битти на съемках фильма «Шампунь».

Фото предоставлено «Getty Images»/архивом Беттмана.

За два года до «Звездных войн» я снималась в фильме «Шампунь» продюсера Уоррена Битти, который тоже снимался в фильме, и режиссера Хэла Эшби. У меня была роль злой распутной дочери Ли Гранта, которая переспала с любовником и парикмахером своей матери, которого играл, разумеется, Уоррен. Это он вместе со сценаристом Робертом Тауном пригласил меня на роль отчаянной дочки.

В то время шоу-бизнес был последним, чем бы мне хотелось заниматься, – сомнительный вид деятельности, от которого ощущаешь лишь неудобство и огорчение, как от остывших закусок на кинопоказе. Неудобство вызывало постепенное незаметное угасание популярности актеров. Сначала тебе дают несколько небольших ролей в популярных фильмах.

Затем, если все получится, к актеру приходит долгожданная слава. Долгие годы усердного труда – и однажды ты просыпаешься знаменитым.

Я пропустила те головокружительные годы, когда мои родители шли к успеху. Я очутилась перед кинокамерой, когда моя мать Дебби Рейнольдс еще снималась в хороших высокобюджетных фильмах на студии «Эм-Джи-Эм». Но, когда я подросла и постепенно стала хоть что-то понимать, я заметила, что фильмы были уже не те. Мамин контракт со студией закончился, когда ей было под сорок. Помню, что в сорок лет она снялась в последнем фильме на студии «Эм-Джи-Эм», это был ужастик под названием «Что случилось с Хелен?». Этот фильм и в подметки не годился «Поющим под дождем», и по сценарию мамин партнер Шелли Уинтерс как бы случайно убил ее в самом конце.

Вскоре после этого мама начала работать в ночном клубе «Дезерт Инн» в Лас-Вегасе, который сейчас уже закрылся. Так совпало, что я тоже начала работать в ночном клубе, исполняя песни «Я полюбила» (I Got Love) и «Мост над бурными водами» (Bridge over Troubled Water) в ее шоу. После школы это был огромный шаг вперед. Мой младший брат Тодд аккомпанировал мне на гитаре, а мамины бэк-вокалистки подпевали и подтанцовывали (как же мне хотелось иногда, чтобы у меня за спиной была такая же мощная поддержка и в жизни).

Позже мама выступала с вариацией этого шоу в театрах и на ярмарках по всей Америке. Потом она поставила мюзикл на Бродвее. В нем я была бэк-вокалисткой и стояла как раз за мамой. Она вела концертную деятельность в клубах еще сорок лет и иногда появлялась в телешоу и телефильмах (самую заметную роль она получила в картине Альберта Брукса «Мать»).

Мой отец Эдди Фишер играл в ночных клубах, пока его приглашали, а перестали его приглашать отчасти потому, что он перестал быть хорошим эстрадным певцом, а отчасти потому, что секс и наркотики интересовали его больше чего бы то ни было. Тринадцать лет употребления амфетаминов могут разрушить любую карьеру, а тем более ту, в которую и без того нужно вкладывать все силы.

Иногда ему удавалось получить ангажемент или… хотя нет, это все. Никто не хотел приглашать его выступать: он легко мог не явиться на концерт, а его вокальные данные серьезно пострадали от беспутного образа жизни. Кроме того, люди никак не могли простить его за то, что он ушел от моей матери к Элизабет Тейлор много лет назад, чем заслужил звание «главного подлеца Америки» на всю оставшуюся жизнь.

Однажды, когда мне было двенадцать, я сидела на коленях у своей бабушки – что в любом возрасте не очень хорошо, а особенно учитывая то, что Максин Рейнольдс была, мягко говоря, не самой приятной женщиной, – когда она вдруг спросила у мамы:

– Эй, а ты достала мне билеты на «Энни», которые я просила?

И наградила маму подозрительным взглядом. (Бабушка умела пристально смотреть тремя способами: подозрительно, враждебно и разочарованно – глубоко разочарованно, картинно разочарованно или снисходительно разочарованно.)

– Прости, мама, – ответила моя мама. – Может, хочешь пойти на какое-нибудь другое шоу? Билеты на «Энни» разбирают на месяц вперед. Я везде искала.

Бабушка поджала губы, как будто почувствовала какой-то неприятный запах. Потом шумно выдохнула и разочарованно произнесла:

– М-м-м… Когда-то имя Дебби Рейнольдс что-то значило в этом городе, – сказала она. – Теперь она даже не может достать несколько жалких билетов на мюзикл.

Я невольно обняла бабушку так сильно, как будто хотела выдавить все будущие язвительные колкости из ее маленького крепкого тела. Именно такие моменты убеждали меня, что я не хочу заниматься шоу-бизнесом.

Так как же я оказалась на кастинге в фильм «Шампунь», зная, что могу подойти на какую-нибудь роль? Поди узнай. Может быть, мне хотелось узнать, каково это, когда тебя хочет Уоррен Битти, хотя бы и понарошку. В любом случае, в семнадцать лет я не хотела строить карьеру в шоу-бизнесе. Или я просто сама себя обманывала – видит бог, что это не в последний раз. Дурачить самого себя можно и без чувства юмора. Зато чувство юмора пригодится почти для всего остального. Особенно чтобы шутить над тем, о чем хотелось бы забыть, но уже не дают.

Я получила роль Лорны в «Шампуне». Лорны, дочери персонажей Джека Уордена и Ли Грант. У меня была одна основная сцена, в которой я играла с Уорреном, который был парикмахером и любовником моей матери и всех остальных в этом фильме. Моя героиня не любит свою мать и ни разу не стриглась (зато переспала с парикмахером).

Может, Лорна не стриглась в знак протеста против своей матери? Возможно. Она сделала парикмахеру неприличное предложение, только чтобы насолить ненавистной матери? Конечно. Стала бы она жалеть, если бы отец узнал об этом? Вероятно, да. Или нет. Решать вам.

В фильме я стою на корте в теннисном костюме, с ракеткой в руках, рядом с профессиональным теннисистом, который отбивает мячи, а я смотрю на приближающегося Уоррена. Я сообщаю ему, что мамы нет дома, отвожу его на кухню и спрашиваю, не голоден ли он и правда ли он занимается этим с моей мамой. Я говорю, что ни разу не была у парикмахера и что я совсем не похожа на свою мать, и предлагаю потрахаться. На этом сцена заканчивается, а затем мы уже видим, как я стою в спальне и поправляю платок на голове, и понимаем, что всё уже произошло.

Скорее всего, вам вряд ли стало интересно, почему я ношу платок. Потому что у меня, Кэрри, были короткие волосы и я ходила к парикмахеру, поэтому на съемках мне пришлось носить парик, чтобы сыграть девушку, которая никогда не стрижется. И с платком парик смотрелся более естественно. Другой большой вопрос, который, вероятно, все же пришел вам на ум: был ли на мне лифчик под теннисным поло (а если нет, то почему)?

Здесь все просто. Костюмеры спросили у Уоррена, который в этом фильме был и актером, и сценаристом, и продюсером, нужно ли мне надеть лифчик под поло или нет. Уоррен посмотрел куда-то в сторону моей груди.

– А сейчас она в нем? – как будто меня и моей груди там не было.

– Да, – ответила Эгги, художник по костюмам.

Уоррен задумчиво поджал губы.

– Давайте посмотрим, как будет без него.

Я отправилась с Эгги в свой фургон, который больше напоминал клетку для хомяка, и сняла лифчик. Меня сразу отвели обратно к Уоррену на тщательный осмотр. Он еще раз бесстрастно взглянул на мою грудь.

– А это без? – спросил он.

– Да, – выдохнула Эгги.

– Давайте без, – произнес, распорядился, приказал, скомандовал он.

Мы с грудью пошли за Эгги обратно в раздевалку, и тема была закрыта. Вожделенно рассматривать кадры со мной без лифчика в «Шампуне» можно на «Ютубе» (или на порносайте «Любтьюб»), а еще там можно найти мой космический наряд без белья из первого эпизода «Звездных войн» и металлическое бикини («смерть Джаббы») из третьего (теперь это четвертый и шестой эпизоды соответственно, отчего все только запутались).

Мои две сцены в «Шампуне» были отсняты за несколько дней, и, когда все кончилось, я вернулась домой к маме и младшему брату Тодду в надежде, что не останусь там надолго, потому что любой срок был слишком долгим для теперь-слишком-классной меня.

Ни одно мое прослушивание не было похоже на кастинг у Терренса Малика, режиссера «Дней жатвы». Помню, что мы больше часа сидели и разговаривали. Слава богу, говорила не только я, хотя думаю, что весь этот разговор был как раз для того, чтобы узнать меня получше. В конце концов, это же не я пригласила его в комнату поговорить о фильме, который я снимаю.

Помню, что рассказала ему о себе слишком много, и эта дурная привычка с годами стала только хуже. Но в подростковом возрасте у меня был не очень большой репертуар жизненных историй. Одной из лучших тогда была история, связанная с комиком Рипом Тейлором – они с моей мамой вместе участвовали в постановке в Вегасе – и его секретарем-геем по имени Линн.

Я влюбилась в Линна. Он был симпатичным, носил талисман и был таким изящным, что казалось, подышишь на него, и его сдует как перышко. Линн называл меня своим любимым яблочком, и мы целовались в автобусе труппы. Если бы я ходила в школу, а не шаталась по представлениям с мамой, то нашла бы более подходящее место для проявления своих подростковых чувств. Я могла бы жить нормальной подростковой жизнью, но раз я ею не жила, то то и дело влюблялась в геев.

Кроме Линна, был еще Альберт, который танцевал с Дебби в бродвейской постановке «Ирен». Он был привлекательным и тоже геем (хотя, в моем неопытном представлении, он совсем не выглядел как гей), и мы целовались в гримерных. Мама обо всем знала, но тогда какого черта она это допустила? Мне было всего пятнадцать, я была еще малолеткой, и мама сказала: «Если хочешь заняться сексом с Альбертом, то я могу посмотреть и помочь советом».

Честно говоря, мама тогда была очень рассеянной, вся ее жизнь рушилась, поэтому она старалась ухватиться хоть за какую-нибудь соломинку – например, пыталась выглядеть как хорошая мать, проявляя немного эксцентричную заботу.

Нечасто выпадает возможность рассказать подобную историю, так что я почти уверена, что Терри Малик внимательно слушал про Линна, Альберта и маму. Он производил впечатление человека, который правда хочет послушать любой нелепый рассказ о твоей жизни, который тебя самого пугает и заставляет ежиться. У него в фильмах было много импровизации, так что на таких собеседованиях он выяснял, уютно ли актеру в своей собственной шкуре. (Мне, например, очень уютно. Просто иногда мне бы хотелось, чтобы этот уют не выходил наружу.)

У нас было несколько таких встреч перед прослушиванием с Джоном Траволтой. Джон был знаменит благодаря ситкому «Добро пожаловать назад, Коттер». Казалось, Джон идеально подходит на главную роль в «Днях жатвы», и каждый раз, когда у нас было совместное прослушивание, между нами происходила «химия». Как два сосуда с легковоспламеняющейся жидкостью, мы закипали вместе. Если бы Джон снимался в «Днях жатвы», снималась бы я с ним? Конечно, это было бы здорово.

А потом по какой-то причине Джон отказался от участия в проекте. Так что его место занял Ричард Гир. Меня прослушивали с Ричардом Гиром. Скажем так, наши сосуды кипели не в унисон. Так что мое место заняла Брук Адамс. Моя потенциальная карьера в качестве «серьезной» актрисы подошла к концу. Чтобы люди перестали видеть во мне только принцессу Лею, нужно было нечто большее, чем роль камео в «Братьях Блюз».

«Дни жатвы» – прекрасный фильм, и, возможно, если бы я снялась в нем, то смогла бы не нести всю жизнь свой (совсем не тяжелый) крест, который заключается в том, что я принцесса Лея, а не та самая актриса, которая хорошо сыграла в одном из ранних шедевров Терри Малика.

Я проходила прослушивания и на другие фильмы («Бриолин» и «Состояние»), а потом поступала в два драматических колледжа в Англии. В Королевскую академию драматического искусства меня не приняли, зато взяли в Центральную школу драмы и ораторского искусства, в которой учились такие звезды, как Лоуренс Оливье, Гарольд Пинтер и сестры Редгрейв.

Как раз этого хотела моя эгоистичная натура – возможности больше не жить в одном доме (и даже в одной стране) со своей недавно разведенной и недавно обедневшей матерью. В качестве бонуса у меня остался опыт актерской деятельности, который я никогда бы не получила, отчасти потому, что не была уверена, хочу ли стать актрисой. Но, может, я могла бы заниматься этим и без университетского диплома или любого другого официального образования – просто работать и получать достаточно, чтобы выходить в свет и заниматься тем, что я бы с улыбкой называла своей повседневной жизнью.

Когда я начала ходить в Центральную школу, мне было семнадцать лет и я была самой юной студенткой. Впервые я жила одна. Я наконец-то съехала от мамы (с которой я счастлива жить раздельно, а не вместе) в квартиру, которую я брала в субаренду у друга и в которой никто во мне не разочаровывался, а если такое вдруг случалось, мне было все равно, потому что они мне никто.

Кэрри Фишер в объективе папарацци у ресторана «Чейсенз» в Беверли-Хиллз.

Фото предоставлено «Getty Images»/Роном Галлелой.

Джордж Лукас проводил прослушивания на «Звездные войны» в одном из офисных зданий Голливуда. Это было одно из псевдоиспанских бежевых зданий тридцатых годов с темно-красными черепичными крышами и окнами с потертыми металлическими рамами, вдоль этих зданий идут тротуары, а вдоль тротуаров растут деревья – кажется, сосны, которые щедро усыпают землю своими иголками, – и пролегают высохшие газоны, которые когда-то были зелеными.

Все вокруг выглядело каким-то потертым и изношенным, но в этих зданиях происходили чудеса. Люди вели активную жизнь, компании процветали, а деловые мужчины ходили на собрания – собрания, полные надежд, на которых строились грандиозные планы и выдвигались идеи. Но из всех собраний, которые когда-либо проходили в этих офисах, ни одно не могло сравниться по мировому значению с кастингом на фильм «Звездные войны».

Снаружи здания можно было бы повесить табличку, которая гласит: «Здесь проходили прослушивания на фильм «Звездные войны». Актеры без конца входили и выходили из этого здания, пока их не осталось только трое. Эти трое впоследствии сыграли роли Хана, Люка и Леи».

Я рассказывала о своем прослушивании на роль Леи много раз: в интервью, верхом на лошади, в кардиологическом отделении больницы – так что если вы уже слышали мой рассказ, то я прошу прощения, что отниму у вас немножко терпения. Я знаю, как многие из нас берегут те толики терпения, которые нам удается сберечь за всю жизнь, и очень ценю вашу готовность потратить немножко и на меня.

Джордж казался мне меньше, чем на самом деле, потому что говорил он нечасто. Впервые я ощутила его молчаливое присутствие на тех прослушиваниях, первое из которых он проводил вместе с режиссером Брайаном де Пальмой. Брайан проводил кастинг на свой фильм ужасов «Кэрри», и им обоим нужна была актриса в возрасте от восемнадцати до двадцати двух. У меня был подходящий возраст в нужный момент, поэтому я прослушивалась и у Джорджа, и у Брайана.

Джордж на тот момент снял два полнометражных фильма, «Галактика ТНХ-1138» с Робертом Дюваллом в главной роли и «Американские граффити» с Роном Ховардом и Синди Уильямс. В этот самый первый день я проходила прослушивание на роль Леи в «Звездных войнах» и на роль Кэрри в фильме «Кэрри». Я подумала, что будет забавно, если я получу вторую. Кэрри в роли Кэрри в фильме «Кэрри». Не думаю, что именно из-за имени на второе прослушивание меня уже не позвали, но такой каламбур действительно выглядел бы нелепо на афише серьезного фильма ужасов.

Я села напротив двух режиссеров, которые расположились за своими представительными столами. Мистер Лукас не проронил ни слова. Он только кивнул, когда я вошла в комнату, и с этого момента всем занимался господин де Пальма. Он был большим человеком, и не потому, что больше разговаривал – или вообще разговаривал. Был, и все. Брайан сидел слева, а Джордж справа, оба бородатые. Как будто нужно было просто выбрать размер режиссера. Только у меня не было выбора – выбирали они.

Брайан прокашлялся своим крупным кашлем и сказал:

– Вижу, вы играли в фильме «Шампунь»?

Я знала, что ему это и так известно, поэтому просто кивнула и улыбнулась своей самой широкой улыбкой. Может, они зададут мне какой-то вопрос, чтобы в ответ на него можно было не просто кивнуть?

– Вам понравилось работать с Уорреном?

– Да!

Пока все просто! Мне правда понравилось с ним работать, но взгляд Брайана говорил, что этого ответа недостаточно.

– Он был…

Он был что? Они хотят знать!

– Он помогал мне в работе… очень. Я имею в виду, он и другой сценарист… они работали со мной.

О боже, все плохо.

Господин де Пальма ждал продолжения и, не дождавшись, попытался мне помочь:

– Как они с вами работали?

А, вот что они хотят знать!

– Они снимали меня дубль за дублем в сцене с едой. В одной сцене есть еда. Я предлагаю Уоррену печеное яблоко, а потом спрашиваю его, занимается ли он этим с моей мамой, в смысле, спит ли он с ней.

Джордж почти улыбнулся, а Брайан улыбнулся.

– Да, я знаю, что значит «занимается этим».

Я покраснела. Мне хотелось закончить прослушивание. Но я стойко продолжала:

– Нет, нет, это диалог из фильма. «Ты занимешься этим с моей мамой?» – спрашиваю я его, потому что ненавижу свою мать. Не в реальной жизни, я ненавижу свою мать в фильме, отчасти потому, что она спит с Уорреном, парикмахером. Мою маму играет Ли Грант, но у меня даже нет с ней сцен, и очень жаль, потому что она замечательная актриса. И Уоррен – отличный актер, а еще он сам работал над сценарием, вместе с Робертом Тауном, поэтому они оба работали со мной. В сцене с едой. Получается гораздо более естественно, когда разговариваешь с едой во рту. Но не все так делают в фильмах. Может быть, в фильме ужасов – да, но я не знаю, как обстоят дела с едой в космосе.

Мне показалось, что все пошло хорошо.

– Чем вы занимались после «Шампуня»? – спросил Джордж.

Я подавила желание рассказать, что написала три симфонии и научилась оперировать обезьян, и вместо этого сказала правду:

– Я училась в колледже в Англии. В школе драмы. Я ходила в Центральную школу драмы и ораторского искусства. – Я так тараторила, что не успевала перевести дыхание. – В смысле, не ходила, а все еще там учусь. А сейчас я приехала домой на Рождество.

Вдруг я вообще перестала дышать. Брайан кивал, и его брови поднялись вверх, как будто от удивления. Он вежливо спросил меня об актерской деятельности в колледже, и я вежливо отвечала, а Джордж спокойно наблюдал. (Потом оказалось, что выражение лица Джорджа не было ни в какой степени безразличным. Скорее застенчивым и проницательным, а еще умным, внимательным и «милым», что ли. Только не с этим словом, потому что оно слишком мелкое и какое-то женское, а что еще важнее, Джорджу бы оно не понравилось.)

– Что вы будете делать, если получите одну из этих двух ролей? – продолжил Брайан.

– Ну это зависит от роли, но… Думаю, я брошу колледж. Да, точно брошу. Ну, то есть…

– Я понял, – прервал меня Брайан.

Прослушивание продолжалось, но меня словно там и не было – я была уверена, что все испортила, когда показала себя такой плохой студенткой. Бросить учебу на полпути ради первой же роли?

Вскоре мы закончили. Я пожала им руки и направилась к выходу, который вел меня в неизвестность. У Джорджа была твердая и холодная рука.

Я вышла из офиса, прекрасно зная, что вернусь в колледж.

– Мисс Фишер, – окликнул меня помощник по кастингу. Я оцепенела, или, точнее, чуть не оцепенела, потому что мы находились в солнечном Лос-Анджелесе. – Вот ваши реплики. Вторая дверь вниз. Вы прочитаете их на камеру.

Мое сердце билось во всех частях тела, где только есть пульс.

Сцена из «Кэрри» была с матерью (которую потрясающе исполнит Пайпер Лори). Темная сцена, где с людьми не все в порядке. Но сцена из «Звездных войн»… Там не было никаких матерей! В ней нужно было быть уверенной и властной и командовать на странном языке. Это вообще про меня? Надеюсь, Джордж думает, что да, и я тоже могу притвориться, что да. Да, я могу притвориться принцессой, чья жизнь переходит из хаоса в кризис и которой даже некогда взглянуть на себя в перерыве между двумя хаосами, чтобы с облегчением обнаружить, что она не порвала платье.

Сейчас я вообще не помню, что чувствовала, когда читала эти две сцены. Я могу только предположить, что мучилась долго и громко. Я им понравилась? Может, я слишком толстая? Вдруг они смотрят на меня, как на миску овсянки с набором характеристик? Четыре маленькие темные точки на одном большом плоском бледном лице («Я бледнолицый, а ты – Тонто»). Достаточно ли я красивая? Считаю ли я себя достаточно привлекательной, чтобы перестать об этом думать? Не в этой жизни. Потому что а) в моей жизни не было периода, когда бы я перестала об этом думать, и б) когда ты в шоу-бизнесе, об этом нельзя перестать думать ни на минуту.

Но, видимо, Джордж считает, что я достаточно хороша, потому что позвал меня еще раз. Они прислали мне сценарий «Звездных войн», чтобы я потренировалась перед последним прослушиванием. Я помню, как открывала конверт из манильской бумаги, очень осторожно разрезая края по очереди, чтобы достать таинственное содержимое. Сценарий ничем не отличался от других – обложка из картона, а внутри обычная бумага, по которой, словно муравьи, бегут строчки слов. Не знаю почему, но мне хотелось читать этот сценарий вслух.

В этот момент появляется Мигель Феррер. Мигель тоже еще не решил, хочет ли стать актером, прямо как я. Но нам обоим было настолько интересно, что мы решили попробовать. Как и у меня, у него уже был опыт в шоу-бизнесе. Его отец – актер Хосе Феррер, а мать – певица и актриса Розмари Клуни. Мы дружили, поэтому я позвонила ему и попросила порепетировать со мной. Он приехал в новый маленький домик моей матери – маленький, потому что у нее опять были трудности с деньгами из-за второго развода, – и мы поднялись в мою спальню на втором этаже.

Как любой юноша, который хочет стать актером в Голливуде, он заранее прочитал сценарий, и мы оба знали, что нас ждет. Мы уселись на кровать и начали читать. С самой первой страницы, где было написано «Звездные войны: космическая фантастика», картинки и персонажи начали оживать. Не только в нашем воображении, но и на стульях и на другой мебели в комнате. Я преувеличиваю (немножко), но они могли бы выпрыгнуть прямо в комнату, съесть всю мебель и выпить кровь какого-нибудь англичанина, потому что история такая же эпическая, как и любая английская сказка про людоедов.

Мы смотрели в космическое пространство, и мимо нас неслись звезды и планеты. Лею – персонажа, за которого я читала, – похитил злой Дарт Вейдер и подвесил вверх ногами, а космический контрабандист Хан Соло (за которого читал Мигель) и его обезьяноподобный напарник Чубакка спасли меня. По сценарию я висела вверх ногами без сознания с желтыми глазами. Никогда не забуду этот образ. Кому бы ни досталась роль принцессы Леи, ей бы пришлось это сыграть. Может быть, придется мне! Может быть, если повезет, меня спасут Хан и Чубакка (Чуи!), выведут из пещеры, где меня пытали, и Чуи понесет меня на плече, пробираясь в воде глубиной по пояс.

К сожалению, ни одну из этих сцен так и не сняли из-за высокой стоимости реализации и того факта, что Питер Мейхью, который играет Чубакку, не смог бы выполнить этот трюк из-за роста 221 сантиметр. Он не мог быстро вставать и сохранять равновесие, а еще поднимать любой вес. А мой вес, как помнит весь Лукасленд, был и остается по определению «любым».

Но я могу с уверенностью сказать, что у любой девушки, которая получила бы роль Леи, тоже был бы «любой» вес, потому что, как только Питера утвердили на роль, стало ясно, что он не будет никого носить на плече по затопленной водой пещере. А еще я помню, что затопленные водой пещеры довольно дорого построить, а фильм был малобюджетный, поэтому их в фильме тоже нет – остается Лея без сознания с желтыми глазами. Большинство из нас знает, насколько недорого можно изобразить бессознательное состояние, так что это не вопрос бюджета, а только вопрос уместности. Но даже если закрыть глаза на то, что Питер не сможет нести ни одну вздорную принцессу на плече, но принять во внимание, что пещеры с водой не вписываются в рамки бюджета, становится совсем не важно, как ты сыграешь обморок, – все равно этой сцены не будет.

Я обрела Силу (нехирургическим путем), читая сценарий с Мигелем в тот самый день, и с тех пор она всегда пребывает со мной. На прослушивании я читала сценарий с новым актером, которого я никогда раньше не видела, а он ни разу не видел меня. Держу пари, он жалеет о том дне, когда мы вместе пришли на прослушивание, – если человек с такими сильными руками вообще может о чем-то жалеть, – а если кто-то и умеет раскаиваться или добиваться расположения, то это Харрисон Форд. Мы читали сценарий в одном из помещений в том же здании, где я познакомилась с Джорджем и Брайаном де Пальмой. Я так нервничала из-за прослушивания, что почти не помню Харрисона в тот день, а учитывая, как сильно я нервничала из-за самого Харрисона, мне было и вовсе страшно.

На следующей неделе мне позвонил мой агент Уилт Мелник, который раньше был агентом моей мамы.

– Кэрри? – спросил он.

Я знаю свое имя. Так что я дала ему понять, что знаю.

– Да, – сказала я очень «своим» голосом. Своим, но в то же время отстраненным, потому что у меня в животе все опустилось.

– Они звонили, – сказал он.

Отлично, потому что это все, что я хотела знать. Если они звонили, то важно только то, что они звонили, а не то, что они сказали.

– Тебя утвердили, – договорил он.

Молчание.

– Правда? То есть серьезно?

Он засмеялся, потом я засмеялась, уронила телефон и выбежала во двор, а оттуда на улицу. Шел дождь. В Лос-Анджелесе никогда не было дождя. А сейчас в Лос-Анджелесе дождь, а я принцесса Лея. Раньше я никогда не была принцессой Леей, а теперь останусь ею навсегда. Не могло случиться так, чтобы я не стала принцессой Леей. Я тогда понятия не имела, насколько это верно и что значит «навсегда».

Они мне ничего не заплатят и купят мне билеты в экономкласс, и моей маме это не будет давать покоя еще несколько месяцев, но я – принцесса Лея, и только это важно. Я – Лея и могу жить хоть на дереве, но этого у меня не отнять.

Я никогда не думала, что может настать такой день, когда я, может быть, буду надеяться, чтобы у меня это отняли.

Харрисон Форд болтает с Кэрри Фишер в перерыве на съемках специального выпуска передачи «Выходные со «Звездными войнами» на Си-би-эс.

Фото предоставлено «APImages»/Джорджем Бричем.

Фильм снимали в Англии, так что я могла прогуливать колледж, не покидая места преступления. Мой друг Риггс одолжил мне свою квартиру в Кенсингтоне за универмагом «Баркерс», там я и жила все три месяца съемок.

Я помню, как приехала на площадку в самый первый съемочный день, пытаясь казаться как можно более скромной. Студия находилась в Борхэмвуде – в сорока пяти минутах езды от Лондона, – и там с меня сняли мерки для костюмов и сделали пробный макияж и прическу. (В команде были почти одни мужчины. Так было и так есть и сейчас. Это мужской мир, а шоу-бизнес – это то, что мужчины едят на обед, а женщины рассыпаны по нему, как излишне квалифицированная приправа.)

Выбранная прическа повлияет на то, как каждый человек в мире, который смотрит кино, будет воспринимать меня всю мою оставшуюся жизнь. (А может, и дольше – трудно представить какой-нибудь телевизионный некролог без фотографии той юной неопытной круглолицей девушки с двумя пучками по бокам.) Жизнь начинается, поехали. И я переступаю ее порог в длинном невинном белом платье с прической голландской школьной матроны семнадцатого века.

Мне дали роль в «Звездных войнах» с нелестным условием, что я похудею на пять килограммов, так что у меня в мыслях было не «Ура! Я получила работу!», а скорее «Я получила работу и потянула лодыжку». 10 процентов гонорара я должна была отдать агенту, которому не надо было худеть.

И я отправилась в санаторий для тучных. В Техасе. Неужели не было такого санатория поблизости от Лос-Анджелеса? Единственные ответы, которые пришли мне на ум, это 1) нет, потому что в Лос-Анджелесе все и так были худые и 2) нет, потому что это был 1976 год, и пройдет еще немало лет, пока люди заболеют фитнесом, культом тела и понастроят такие санатории повсюду. Единственным гуру фитнеса тогда был Ричард Симмонс – яркое пушистое существо, которое отдаленно напоминало клоуна Бозо, только еще гей, а для клоуна это было бы уже чересчур, хотя я, слава богу, не знала этого клоуна лично, так что не берусь судить.

Мама советовала санаторий в Техасе под названием «Зеленая дверь», но, наверное, он назывался «Золотая дверь», потому что единственной зеленой дверью, о которой хоть кто-то слышал, был порнофильм «За зеленой дверью», который известен тем, что сделал имя актрисы Мэрилин Чемберс если не нарицательным в широком смысле, то точно нарицательным в мире порно. (Я посмотрела этот фильм в пятнадцать лет и впервые услышала там слово «минет»).

В этом техасском санатории для тучных я познакомилась с Энн Лендерс (она же Эппи Ледерер), известной журналисткой, которая вела рубрику «вопрос – ответ», и леди Бёрд Джонсон, и они взяли меня под свое (тучное) крыло, где было не очень-то удобно. Леди Бёрд, когда я сказала ей название «Звездные войны», послышалось «Звездные клоуны», а Энн/Эппи все одаривала меня непрошеными советами за не самым плотным ужином, на который подавали горелую куропатку, которую, казалось, сначала просто опалили, а потом основательно сожгли. Еды все равно было больше, чем нужно, и с тяжелым сердцем и еще более тяжелыми щеками я уехала оттуда через неделю.

Когда мы начали съемки, я старалась как можно меньше светиться, чтобы дирекция не заметила, что я не похудела, как меня просили. Я весила всего 50 килограммов, но примерно половина этого приходилась на щеки. Может, мне специально заплетали эти пучки по бокам, чтобы они служили опорой и мое лицо не выходило за пределы ушей. Так мои щеки и держались, а лицо было настолько же круглым, насколько маленьким был мой рост.

Мы снимали с понедельника по пятницу до половины седьмого вечера. Самых невезучих актеров – конечно же, включая меня – собирали на площадке в пять утра. Я вставала до рассвета, мой жизнерадостный водитель Колин забирал меня из квартиры в Кенсингтоне и подбадривал всю дорогу, пока мы ехали по еще спящему Лондону к розовеющему горизонту окраин и подъезжали к суровому ограждению студии «Элстри энд Борхэмвуд» с 45-минутным опозданием.

Зачем мне нужно было тащиться туда в этот безбожно ранний час? Какая чудовищная цепочка распоряжений выбрала меня из толпы более достойных, более талантливых, с густыми длинными локонами до талии?

Думаю, фанаты научной фантастики уже догадались. Да, я говорю о той самой невероятно смешной прическе Леи! Это два шиньона, которые практически прикручивали к моей голове. Сначала один, а затем второй длинный каштановый шиньон жестко пристегивали, а затем с мастерством, которое никогда не переставало меня удивлять, медленно и основательно закручивали в форме огромного бублика – теперь уже знаменитого космического бублика.

За мою прическу в фильме отвечала парикмахер Пэт Мак-Дермотт. Так как до этого в «Шампуне» у меня была всего одна прическа, мне это казалось простейшей работой. Берешь парик, немножко причесываешь, закрепляешь заколками – и вуаля, прическа готова. Что может быть проще? Но эта простейшая задача оказывается немного труднее, если задуматься, что прическу принцессы Леи будут носить маленькие девочки, трансвеститы и семейные пары во время сексуальных ролевых игр, как в телешоу «Друзья». Здесь гораздо больше ответственности, чем кажется на первый взгляд. Конечно, это невозможно было предсказать. Так что Пэт попыталась сделать то, что от нее просили, – необычную прическу, которую могла бы носить девятнадцатилетняя девушка в роли принцессы.

Пэт была родом из Ирландии и говорила с чудесным ирландским акцентом, из-за которого (или благодаря которому, в зависимости от доброты утра) вместо «фильм» она говорила «филм». Еще она называла меня «моя дорогая» или «моя любимая девочка»: «Разве это не чудесный филм, моя любимая девочка?» или «Кто же, как не моя дорогая девочка и эта безумная прическа, которую я делаю ей каждый божий день для нового филма, который они снимают». Сомневаюсь, что последняя фраза была адресована мне, но могла бы быть, и я не слышала ничего мудрее.

Приехав в столь ранний час, я – простая девчонка с еще влажными растрепанными волосами, одетая в самую некрасивую футболку, которую только можно было выбрать, – неизменно засыпала в кресле у гримера, роняя голову себе на плечо, и просыпалась два часа спустя, волшебным образом преобразившись из «Кто это, черт возьми?» в величественную и могущественную Ее Высочество принцессу Лею Органу, первоначально принцессу Альдераана, а потом уже каждого места, какого только пожелает.

С моим внешним видом в «Звездных войнах» были бесконечные проблемы. Настоящие проблемы, а не те, которые ты выдумываешь, чтобы люди подумали, что ты скромничаешь, потому что в душе считаешь себя очаровательной. То, что я видела в зеркале, по-видимому, отличается от того, что видели многие мальчики-подростки. Если бы мне было известно о каждом акте мастурбации, который я провоцирую… ну это было бы ужасно странно, с какой стороны ни взгляни, и я рада, что мне не было об этом известно. Но когда мужчины, которым за пятьдесят и моложе – любви все возрасты покорны, но не в любом возрасте это законно, – когда они подходят ко мне и говорят, что я их первая любовь, то у меня возникают, скажем, смешанные чувства. Почему они так легко влюблялись в меня тогда и почему им так трудно влюбляться в меня сейчас?

Я тогда понятия не имела, сколько времени проведу с Пэт. Она была первой, кого я видела утром, и последней, кого я видела вечером. Но именно наша утренняя встреча была самым интимным моментом. Укладка волос занимала два часа, и мы провели невероятное количество времени за пустыми разговорами. Неловкое молчание – это кошмар. Это самая худшая часть общения. Конечно, можно включить музыку и сидеть или стоять, улыбаясь в пустоту и притворяясь, что тебе и так хорошо, но…

Мне показали эскизы прически, которые Пэт должна использовать в качестве руководства. Я в ужасе посмотрела на нее, примерно с тем же выражением, с каким смотрела на эскизы металлического бикини. Того самого, которым я задушила Джаббу (лично у меня это любимый момент за всю фильмографию), и вам советую испытать подобное: представьте что-то, что в вашем воображении похоже на гигантского космического слизняка, прикончите его и отпразднуйте победу. Эта техника чудесно работает, когда мне становится плохо от своих собственных фотографий в этих огромных наушниках из волос.

Итак, Пэт показала мне разные экзотические прически – от русских княгинь до шведских горничных. Я смотрела на картинки и начала беспокоиться. Тогда еще не было Леди Гаги, на которую можно было бы равняться.

– И я их все буду носить?

Пэт сочувственно улыбнулась.

– Не все. Только одну. И я уверена, они не захотят, чтобы ты носила прическу, которая тебе не нравится.

Сомневаюсь. Звучит как какие-нибудь знаменитые последние слова.

– Ты слишком сильно беспокоишься, – засмеялась Пэт и погладила меня по волосам.

Мы просматривали картинку за картинкой, и на каждой была прическа, которая лучше всего смотрелась бы с башмаками, фартуком и белыми манжетами. Прическа, которую могла бы сделать дочь ацтекского вождя в день свадьбы. Кольца из косичек, завитые локоны и башни из париков. Я печально смотрела в зеркало, наблюдая, как эти прически меняют мое лицо примерно так же, как кривые зеркала.

– Это не прическа, а какая-то катастрофа.

Пэт вежливо смеялась, принимая мои слова за шутку, и неустанно расчесывала, закалывала, брызгала лаком и взбивала волосы. И с каждой новой прической я вставала перед зеркалом, смотрела на свое лицо и отчаянно старалась примириться со своим внешним видом. Выглядела ли я очаровательно со своими пухлыми щечками? Конечно. Сейчас, с расстояния всех прожитых лет, я прекрасно это вижу, но все мы лучше смотримся на расстоянии.

В конце концов мы пришли к варианту с огромными наушниками из волос.

– Ну что думаешь, дорогая? Скажи честно. Тебе придется носить эту прическу какое-то время.

Она и понятия не имела какое.

– Нормально, – выдавила я. – Я хочу сказать, она нравится мне больше остальных! В смысле, без обид, но…

– Да ну, брось, дорогая. Без обид. Я просто пытаюсь сделать, как они хотят, хотя и не уверена, насколько сильно они этого хотят.

– А можно сделать как-нибудь… проще, что ли? То есть зачем из волос делать такое… ну, понимаешь…

– Это филм про космос, моя дорогая, мы не можем позволить тебе скакать по съемочной площадке с каким-нибудь – как это называется? – хвостиком (и тут она дернула меня за мой хвостик!) и с челочкой, правда?

Я промолчала. Мне показалось, что оставить обычный хвостик после всех этих косичек и шиньонов не то что хорошо, но хотя бы приемлемо.

– Правда! Так что давай соберем все свои силы и устроим настоящее маленькое шоу, ладно?

– Ладно, – бросила я. – Пойдем туда и выбьем из них… – Пэт посмотрела на меня и широко улыбнулась. – Чтоб меня два раза, и еще яблочного пюре, будьте добры.

И мы отправились на площадку: Пэт выглядела невозмутимо и решительно со своими серебристыми волосами и ясными голубыми глазами, а мне не хватало только платья альпийской крестьянки, башмаков и козы, чтобы сыграть в «Звуках музыки». Мы подошли к группе бродячих менестрелей… шучу, конечно. Лучше бы это были бродячие менестрели или бродячие кто угодно, лишь бы не эти трое: первый ассистент режиссера Дэвид Томблин, продюсер Гэри Куртц, который, похоже, улыбался где-то внутри своей модной бороды, и Джордж.

– Хорошо, – все, что сказал Джордж.

Дэйв Томблин озвучил мнение всей группы, когда повторил то же самое, что говорил про каждую из шести прошлых катастроф у меня на голове:

– Думаю, эта довольно…

– Выигрышная! – закончил за него Гэри.

– Что ты сама думаешь? – спросил меня Джордж.

А теперь напомню, что я не похудела на пять килограммов и была уверена, что в любую минуту они это заметят и уволят меня еще до начала съемок.

Поэтому я ответила:

– Мне нравится!

Кроме того, я была просто в восторге от косметического новшества, за которое мне стыдно даже сегодня, – блеска для губ. На мне было так много блеска для губ, что, если попробовать меня поцеловать, можно было соскользнуть и упасть, разбив себе челюсть. Я так и не поняла, что он там увеличивает. Должно быть, количество слюны, которое остается на губах, когда их облизываешь? Даже если бы я хоть насколько-нибудь соблазнительно облизывала губы, это все равно не компенсировало бы тот блестящий жирный шлепок у меня на губах. Ни один язык не может оставить столько слюны, а если и есть такой, то это язык буйвола или моего пса Гэри, у которого язык размером с пару городских кварталов, который позволяет ему иногда лизать себе глаза. Но даже если бы Гэри оставил на моих губах, или губах другой несчастной девушки, всю слюну со своего длиннющего языка, я бы все равно не выглядела так нелепо. У меня были бы просто влажные губы.

Увидев весь этот блеск, Дарт Вейдер должен был испугаться, что поскользнется и упадет на свой дыхательный аппарат. И кто красит губы блеском, когда идет война? Только я, или Лея, конечно.

Недавно почившая актриса Джоан Хэккет была моей старшей подругой, которая научила меня всему, чему мудро (или нет) не учила меня мама, включая любовь к блеску для губ. Позже я видела Джоан в фильме, где действие происходит на старом Западе, и в этом фильме на ней столько блеска, что можно было бы отполировать машину, и ей он, в общем, идет, правда идет. Но в конце концов я убедилась, что блеск не очень сочетается с космическими сражениями.

Я многого не помню из того, в каком порядке мы снимали сцены или с кем я быстрее подружилась. Никто ведь не предупреждал, что однажды, много лет спустя, меня будут об этом спрашивать. Не предупреждал, что очень скоро и еще очень надолго любая информация о «Звездных войнах» станет крайне востребованной. Что аппетит к ней никогда не угаснет, как будто сейчас всемирный голод, а это еда.

Все, на что ни посмотри, было новым для меня. Британская съемочная группа – новая. Обращение со мной – новое. То чувство, что так много всего возможно, так что даже не успеваешь давать этим возможностям названия и сосредотачиваться на них, – совершенно новое.

Я читала диалог, и это было просто невозможно. В первый съемочный день у меня была сцена с Питером Кушингом, который играл губернатора Таркина. В этой сцене я должна была сказать:

«Так и знала, что увижу вас здесь. Я почувствовала ваше зловоние, едва ступив на борт». Ну кто так говорит, разве что пират семнадцатого века? Я посмотрела на сценарий и подумала, что лучше было бы сказать: «А, губернатор Таркин, так и знала, что увижу вас здесь. Едва ступив на борт, я подумала: «Боже! Что за запах? Должно быть, это губернатор Таркин. Все знают: этот парень пахнет как семинедельный кусок сыра, который случайно завалился за сиденье в машине!». И так я и сказала, скорее, сардонически, чем эмоционально. Бесстрашно и естественно, но не серьезно. Иронично. Как какая-нибудь цыпа с Лонг-Айленда, которая не боится ни тебя, ни твоих дружков.

И тогда я получила единственное указание от Джорджа за всю работу, кроме того, что он советовал ве произносить «быстрее» и «более настойчиво». Он отвел меня в сторонку и очень серьезно сказал: «Это очень важно для Леи. Невероятно важно. Эти парни вот-вот взорвут ее планету. И все, что она когда-то знала, исчезнет. Поэтому ты очень расстроена. Она очень расстроена».

Я слушала внимательно, потому что у меня было больше всего серьезных реплик, а до этого разговора я не понимала, действительно серьезно мне их произносить или нет. Когда смотришь фильм, оказывается, что, когда я расстроена, я говорю немного по-британски, а когда не расстроена, то без акцента.

Из-за того, что я каждый раз морщилась, когда моя лазерная пушка делала холостой выстрел, мне пришлось взять несколько уроков стрельбы у полицейского, который тренировал Роберта де Ниро для сложной психологической роли в «Таксисте». На самом деле пушка не была лазерной до самого постпроизводства. Отсюда и выражение «В пóсте поправим». (Хотела бы я, чтоб и меня поправили в постпроизводстве, но это не представлялось возможным до появления коллагеновых инъекций в Польше в начале восьмидесятых. Насколько я знаю, в связи с этим важным открытием даже не придумали ни одной шутки про поляков. Возможно, потому, что омолаживающие процедуры – это несмешно, или потому, что никто не смеется над такими дорогими вещами до тех пор, пока кто-нибудь не накачает губы, и потом, это настолько больно, что начинаешь скучать по эпиляции воском. Я знаю, что женщинам приходится дольше выглядеть моложе, отчасти потому, что большинство женщин морщины не красят, а отчасти потому, что немногие гетеросексуальные мужчины стремятся выглядеть как невинные подростки. Но, может, я просто знаю не так много людей.)

Над фильмом работала еще одна женщина, кроме Пэт Мак-Дермотт и ассистентки режиссера, – Кэй Фриборн. Кэй была замужем за Стюартом Фриборном, и у них был сын Грейам. Все они работали на съемках гримерами. Стюарт работал гримером еще со времен немого кино, где требовалось очень много грима, потому что слов не было слышно и внешний вид актеров делал весь фильм. Мне тогда казалось, что ему около восьмидесяти, значит, на самом деле ему было пятьдесят пять – шестьдесят лет. Когда он наносил грим, то рассказывал разные истории, и можно было сидеть и греться в лучах огромных ламп. Кэй, конечно, в основном отвечала за мой макияж, потому что мы обе женщины, а в мужском мире космической фантастики нам, женщинам, нужно держаться вместе. Но Стюарт тоже иногда делал мне макияж.

У него на лице всегда сияла улыбка (на чем же еще она могла сиять?), пока он запудривал тебя с ног до головы.

– Я помню, как делал макияж Вивьен Ли в фильме «Пламя над островом», где она снималась вместе со своим будущим мужем Лоренсом Оливье. У них завязался роман на съемочной площадке, но они оба уже состояли в браке, поэтому встречались тайно, чтобы никто не застукал. И я был там, и сам был тогда молод – знаю, сейчас это уже трудно представить.

Тут я перебила:

– Ну, почему! Ты выглядишь потрясающе!

Он благодарно засмеялся и продолжил рассказ.

– Ты очень милая девушка, – сказал он, размазывая румяна мне по щеке одним из своих бесчисленных спонжей.

– Нет! Это неправда! Я не милая! Спроси любого, и тебе скажут.

– Так вот, я работал над одной только помадой мисс Ли около двух часов, потому что фильм снимали в цвете по системе «Техниколор», и губы должны были быть очень красными, а кожа немного сероватой.

Я состроила гримасу:

– Сероватой?!

Стюарт засмеялся и перешел ко второй щеке.

– Так было нужно для цветовой обработки по системе «Техниколор». Сейчас ее уже не используют, она слишком сложная.

Потом он рисовал мне кинематографические брови.

– Так вот. Два часа я старательно красил губы мисс Ли, и, представляешь, я уже заканчиваю, она готова к съемкам, и тут входит не кто иной, как его светлость. Только он тогда еще не был его светлостью, он был просто новым актером Ларри Оливье. Тогда почти все звали его Ларри, а для незнакомых людей и поклонников он был Лоренсом Оливье, восходящей звездой. Как бы там его ни звали, он ворвался, схватил ее и поцеловал. Все мои труды – пара часов, как я сказал, – насмарку, и делать было нечего, кроме как начать сначала.

Он пожал плечами:

– Ничего не поделаешь. Они были влюблены, и только это имело значение. Молодость бывает лишь однажды, так говорят. Жаль, но ничего не поделаешь.

Рекламный портрет для «Звездных войн IV».

Фото предоставлено автором.

Я столько лет никому не рассказывала о нашем романе с Харрисоном на съемках первой части «Звездных войн», что даже не знаю, как рассказать об этом теперь. Пожалуй, я пишу об этом, потому что прошло уже сорок лет, и кем бы мы ни были тогда – по крайней мере, как нам казалось, – мы уже совсем другие. Если я и могла взбесить кого-то тогда, то сейчас у них уже не хватит сил беситься. А даже если бы хватило, то у меня самой уже не хватило бы сил на чувство вины, какое я могла бы испытать тридцать, двадцать или – да что там, я и десять лет назад еще не могла об этом написать.

В моей жизни не так много тайн. Многие подумают, что есть истории слишком личные и мудрее было бы о них умолчать. По крайней мере не рассказывать всем подряд.

Но Кэррисон – это что-то, о чем я лишь вскользь намекала в последние сорок лет. Почему? Почему бы не трещать об этом направо и налево, как я трещала обо всем остальном? Может, это единственное, что я хотела оставить себе, – точнее, себе и Харрисону? Не знаю. В любом случае, есть же правила, по которым нужно рассказывать либо умалчивать об интрижках, разве нет? Хотелось бы думать, что эти правила только для мужчин. И Харрисон справился с тем, чтобы никому не рассказывать свою половину истории. Но только потому, что справился он, я не собираюсь справляться сама. Сначала долго слышишь слово «мама», а потом становишься просто родителем.

Разумеется, мне было неудобно рассказывать эту историю до настоящего момента – хотя мне неудобно и сейчас, и, когда бы вы это ни прочитали, мне все еще будет неудобно, – и не то чтобы мне было удобно делать все остальное, но в основном потому, что Харрисон тогда был женат, а еще потому, что нет причины кому-то о таком рассказывать, если только вы не из тех людей, кто всегда всем все рассказывает, не особо заботясь о том, как ваш рассказ может повлиять на других его героев.

И не то чтобы я за свою жизнь сделала хоть что-то, что заставило бы людей думать, что я умею худо-бедно хранить секреты. Правда в том, что я слишком много болтаю. В самом деле, я заслужила репутацию человека, который раскрывает больше интимных подробностей, чем у обычных людей происходит в этой жизни интимных событий. И хотя я признаю, что разбалтываю больше информации, чем среднестатистический человек может вообще скрывать, перед тем как рассказать какой-нибудь секрет, который является не только моим, я сперва предупреждаю другого хранителя секрета о своем намерении. (Разве я не этична? Думала, вы так и подумаете.)

И тогда человек может убедить меня изменить рассказ так, чтобы он отражал и его (очевидно, неверные) воспоминания о событии, или оказаться полным занудой и попросить меня вообще не упоминать его, если беспокоится, что его репутация и/или жизнь будет разрушена. Не хочу, чтобы кто-нибудь другой выглядел глупо. Эту привилегию я оставляю за собой.

Потому что, за исключением невыгодной правды о том, была ли я пьяна или нет в данный момент и не украла ли я болеутоляющие из кабинета врача, я не лгу. Я хочу, чтобы вы мне верили или вообще не читали. Воспоминания могут различаться в том, что касается мелких подробностей, но не думаю, что у меня искаженное восприятие. Никто никогда не говорил мне: «Такого никогда не было» или «Я совсем по-другому помню тот вечер. Никаких карликов там не было». То есть, если я испытываю малейшие сомнения в том, как все было, я вообще ничего не рассказываю. Это не стоит того.

Я не только никогда не лгу, но и не приукрашаю. Точка. Если что, я даже немного приглушаю краски, чтобы обычное событие из жизни не походило на кантри-танцы с переодеванием на фестивале «Марди Гра».

Хочется ли мне иногда, чтобы у меня была более тихая, мудрая и спокойная жизнь? Чтобы хотя бы иногда в моей истории случались перерывы, когда можно слушать вполуха и зевать? Конечно, хочется. Но кем бы я была тогда? Скорее всего, тогда бы я не была той девятнадцатилетней девочкой, которая завела роман с женатым актером, который был на четырнадцать лет старше, даже не пообщавшись с ним толком до того, как все произошло.

Кроме того, если бы я не написала об этом, то написал бы кто-то другой. Кто-то, кто узнал об этом по слухам. Кто-то, кто трусливо ждал бы до самой моей смерти, чтобы выставить меня в дурном свете. Ну уж нет.

И хотя, кажется, никто и понятия не имеет о том, что у нас был роман или мог бы быть роман, то вот правда – сорок лет спустя – банальная, романтичная, такая красивая и такая неуклюжая правда. Правда под названием Кэррисон.

Я начала сниматься в «Звездных войнах» в надежде завести роман. Я хотела производить этим впечатление на людей и одновременно казаться искушенной и иметь дурную репутацию – как человек, который учился в интернате с Анжеликой Хьюстон и изучал четыре языка, в том числе португальский. Завести роман для человека, производящего такое впечатление, – обычное дело и очень взрослое.

Это был мой первый роман – и неудивительно, если вспомнить, что мне было девятнадцать, а на дворе были семидесятые – и я даже не знала, что надо делать, чтобы завести роман. Тогда я думала только о том, какой хочу быть, и не понимала, что я уже такая, а мое представление об идеальной мне складывалось из впечатления, которое на меня производили другие, и мне тоже хотелось производить впечатление на других.

Я знала, что у меня не будут складываться отношения с мужчинами, отчасти потому, что у мамы они не складывались (она пережила два развода и одно расставание с разделом имущества). Я была уверена в этом с пятнадцати или шестнадцати лет и ждала возможности это доказать. Конечно, с этим знанием было не очень приятно жить, но оно было только моим, и я пока была достаточно юна, чтобы считаться развитой не по годам. Ух ты! Да я как в воду глядела! Может, я и не могла ничего изменить или хоть как-то сгладить ситуацию, но, черт возьми! Я знала, что произойдет, но ни капельки не жалела будущую себя – может, это не очень хорошо, но я предугадала исход, назвала вещи своими именами, приготовилась и всеми силами делала вид, что у меня всё под контролем.

Несмотря на то что почти все было для меня совершенно новым, мне очень важно было казаться беззаботной и видавшей виды: это мы проходили, это уже было, а еще вон то, да не один раз. Вряд ли можно было ожидать от меня большего.

И из этого любой мужчина мог решительно сделать вывод, что я уже была в этом районе, но не поняла, ни как туда попала, ни что это за район, ни что там находится, дома или деревья. Это аукционная площадка? Городской квартал? Или плаха?

Я делала все возможное, чтобы казаться ироничной, легкомысленной и немного разочарованной. Болтливая ветреная девчонка без чувства стиля.

К тому времени у меня был всего один парень, Саймон Темплман из Англии, с которым мы вместе учились в драматическом колледже. Мы встречались около года, прежде чем переспать, т. е. заняться сексом. Но то, чем я занималась или не занималась с Саймоном, да еще флирт с тремя гетеросексуалами и поцелуи с тремя геями, и было всем моим земным опытом сексуальной жизни (и я с нетерпением ждала, что еще она мне принесет).

Конечно, я посвятила много времени изучению мира прелюдии. Однако в основном поверхностному – мысль о более глубоком изучении вызывала у меня беспокойство. Что, если я отправлюсь туда и никогда не вернусь? Я даже сейчас не могу сказать, какая именно сторона секса меня беспокоила. Не то ли, что стоит однажды лишиться девственности, и все – девственницей ты уже не будешь? Никогда! Может, это из-за матери, которая превозносила девственность и старалась вырастить меня хорошей девочкой, которая никому не позволяет пить свой сок, чтобы не стать дешевкой, которая никому не нужна? Или из-за отца, олимпийского чемпиона по сексу?

Может, из-за моего первого отчима Гарри Карла и его серой сморщенной мошонки, которую было видно, когда он вставал с постели без пижамы, чтобы выйти в туалет. Мошонки, которую мне приходилось наблюдать по ночам все детство и раннюю юность. И если это то, что готовит мне будущее, – как факсимиле того, к чему я когда-нибудь буду нежно прикасаться, – то слава богу, что у меня нет пениса и мошонки, и я лучше как можно дольше буду хранить свою священную девственность. Но все кончилось, когда мы с Саймоном начали.

Я человек, который очень хочет нравиться. Я не просто хочу нравиться, я хочу быть одним из тех людей, которые приносят больше всех радости. Я хочу освещать вашу жизнь, как новогодний салют освещает ночное небо в Гонконге.

Знаменитые родители не помогут понравиться одноклассникам. Я обнаружила это, когда училась в девятом классе и услышала двух девочек у себя за спиной в коридоре. Одна из них сказала другой шепотом, но так, что я слышала:

– Видишь вон ту девчонку впереди? В ободке?

– Ну?

– Это дочь Дебби Рейнольдс.

Она немного помолчала и добавила:

– Она считает себя такой классной.

Ничего себе, да? Удивительно, как она меня прочитала. Я считала, что я потрясающая.

Конечно, все хотят нравиться другим, а особенно, мне кажется, самые одинокие. Даже те, кто находится на отшибе общества – бандиты, наркодилеры, серийные убийцы, – даже они хотят нравиться и стараются добиться этого своим собственным способом. Им хочется, чтобы ими восхищались за то, какие они ужасные, например, за то, как им удается ловко уходить от закона дольше всех в своей сфере деятельности, или за то, каким необычным способом они убивали своих жертв. Ясно, что есть множество методов, которыми можно удовлетворять свою неутолимую жажду признания.

И при этом желании нравиться роль «другой женщины» – разрушительницы семей (и каких бы то ни было отношений) – не входила в мои планы на эту жизнь. Не могу найти в себе ни одной черты, которая бы будила во мне желание участвовать в подобной интриге.

Трудно себе представить детство, которое бы вынудило человека больше ненавидеть измены, чем мое. Когда я только родилась, мои родители, привлекательный певец Эдди Фишер и красавица актриса Дебби Рейндольс были известны как «американские голубки». Прекрасная пара с двумя очаровательными карапузами (мой брат, Тодд, на год и четыре месяца младше меня) стала настоящим воплощением американской мечты, пока Эдди не ушел от Дебби к восхитительной и недавно овдовевшей актрисе Элизабет Тейлор, которая вдобавок дружила с мамой с первых дней работы в студии «Метро-Голдвин-Майер». Для тех, кто слишком стар, чтобы об этом помнить, или слишком молод, чтобы его это хоть как-то волновало, – это был один из самых громких таблоидных скандалов середины двадцатого века, и я наблюдала за ним из первого ряда.

В зрелом возрасте полутора лет я потеряла отца, который ушел к женщине, разрушившей нашу семью. В глубине души я знала, что единственным оправданием его поступку может служить только то, что это я его разочаровала, и я решила, что никогда так не поступлю с чужим ребенком. Очевидно, что, если я так разочаровала своего отца – если я не заслужила того, чтобы он жил с нами, или, прости господи, приходил к нам чаще раза в год, – как бы я нашла мужчину, который не любил бы меня отцовской любовью? (Привет завистливой однокласснице! Видишь, какой классной я себя считала?)

Моим первым и самым большим жизненным уроком стало то чувство, которое испытываешь, когда ты третий лишний. Так что не было ни единого шанса – ни одного! – что я продолжу причинять боль милой, ничего не подозревающей леди.

Так что, когда я мечтала завести роман на съемках, в моих мечтах не было женатых мужчин. (Я просто об этом не думала.) Когда мы с Харрисоном познакомились, я знала только то, что ничего романтического между нами не произойдет. И в мыслях не было. Там было полно свободных парней, с которыми можно было встречаться, даже не глядя в сторону женатиков. К тому же он был для меня слишком стар – почти на пятнадцать лет старше! Мне скоро исполнится двадцать, а ему уже больше тридцати – старик! Уже зрелый.

Кроме того, его можно было назвать мужчиной, а меня девушкой. А мужчины должны встречаться со взрослыми женщинами. Если бы мы с Харрисоном вместе пошли на выпускной бал, никто бы не понял, что происходит. «Что он рядом с ней забыл? Капитан футбольной команды встречается с президентом крутого литературного клуба? Почему он с этой милашкой с круглыми щечками, которая собирает кукол-троллей и без ума от Кэри Гранта? Должно быть, какой-то сбой в системе…»

В довершение ко всему этому что-то в Харрисоне меня пугало. Его холодное лицо все время было сердитым. Сразу же ясно, что он не делает людей счастливыми, – скорее, он создан, чтобы заставлять их чувствовать себя неудобно. Он выглядел так, будто ему все равно, смотрят на него или нет, поэтому можно было спокойно пожирать его глазами. Любой чувствовал себя рядом с ним незначительным, и я точно была этим «любым».

Когда я впервые увидела его за барной стойкой, я подумала: этот парень станет звездой. Не просто одной из знаменитостей, а настоящей кинозвездой. Он был похож на икон кинематографа, таких как Хамфри Богарт или Спенсер Трейси. Вокруг него словно разливалась какая-то необъяснимая энергия.

Идешь ты в сумерках по своим делам (по своим сценическим делам), и повсюду туман – мистический киношный туман. А ты все идешь, и тут понимаешь, что приходится идти все медленнее, потому что в тумане ничего не видно даже на метр вперед. И вдруг дымка рассеивается. И ты начинаешь смутно различать очертания лица. И не только лица. Это лицо человека, которого художники хотели бы изображать на своих полотнах, а поэты воспевать в своих стихах. Ирландский трубадур ощутил бы непреодолимое желание написать песню, которую потом будут распевать пьяные в пабах по всему Соединенному Королевству. Скульптор проронил бы слезу, вырезая шрам у него на подбородке.

Это лицо, которое можно запечатлеть на века. И я увидела его там, на площадке, где он сыграет Хана Соло, самого знаменитого из всех знаменитых персонажей, которых он сыграет, – и мы с ним были совершенно из разного теста. По сравнению с ним, я даже не могла сказать, из какого именно теста сделана я и точно ли из него. Наши судьбы не пересекались.

Я выросла в шоу-бизнесе и знала, что есть просто артисты, а есть звезды. Есть обычные знаменитости, ведущие телешоу, лица рекламных кампаний, а есть кинозвезды – люди, у которых есть собственные агенты, менеджеры, пресс-агенты, ассистенты и телохранители и которые получают тонны писем от поклонников, финансирование фильмов и постоянно мелькают на обложках журналов. Их улыбающиеся лица гордо смотрят на тебя, заставляя следить за их личной жизнью, их проектами и думать о том, что они чуть было не остались обыкновенными земными созданиями.

Харрисон как раз был из их числа, а я нет. Расстраивало ли это меня? Ну… Не настолько, чтобы кто-то заметил.

Мне еще не было двадцати, несколько недель назад закончился мой студенческий роман, и я получила первую серьезную роль в кино. Я была ужасно неуверена в себе. Я чувствовала, что не понимаю, что делаю, и на то были причины. Я действительно не знала, что делаю.

Может, я и была чертовски остроумна, но я и понятия не имела, как это остроумие применять, потому что ума мне хватало, а интеллекта нет. Я очень мало училась и бросила школу, чтобы петь в хоре в мамином бродвейском мюзикле, и теперь комплексовала из-за недостатка образования. Я жадно читала книги, но из них я узнала, что нахожусь бесконечно ниже того уровня знаний, которым хотела бы владеть. Я была развита не по годам, но сколько еще лет после того, как мне исполнится двадцать, я смогу говорить о себе то же самое?

Мне хорошо давались слова, и я могла судить о людях и вещах, но этого хватало разве что для того, чтобы развлекать людей на вечеринке, – по крайней мере, так я говорила сама себе. Я бы сказала, я не была так умна, как казалась, но я определенно подавала большие надежды. Тем не менее, зная о своей неуверенности в себе, я и представить себе не могла, что буду с человеком, который, наоборот, слишком уверен в себе. Но можно ли сказать, что Харрисон был слишком уверен в себе, если его высокое самомнение основывалось на очевидных фактах?

Все это очень запутанно. Единственное, в чем я была уверена, это то, что рядом с ним я нервничала. Рядом с ним я становилась косноязычной и неуклюжей. Мне было ужасно неловко, и даже парочка острот не могла вернуть меня в комфортное состояние. Мы встретились, столкнулись лбами, и на этом все. Не то чтобы мы хотели как-то смягчить столкновение, скорее, мы просто старались его избежать. Когда мы вместе работали над сценой, я старалась избегать его и не надоедать ему – не тратить его драгоценное время, как мне казалось, которое он мог бы провести и поинтереснее. Было гораздо приятнее общаться с другими актерами и съемочной командой, с ними было веселее, и они легче поддавались моему обаянию.

Но когда я смотрю на его поведение с расстояния прожитых лет, я понимаю, что Харрисон оценивающе смотрел на женщин на площадке. Не обязательно заводить интрижку, но почему бы и нет. Мы снимали на местности, и немножко погулять на стороне – не самое худшее, что он мог сделать. Это было почти ожидаемо. На местности, вдали от дома…

Так что, когда я прочесывала эту самую местность в поисках любовного приключения, Харрисон, видимо, был занят тем же самым.

Как-то в пятницу вечером, почти в начале съемок, был праздник по случаю 32-летия Джорджа Лукаса. Это была вечеринка-сюрприз, но я бы удивилась, если бы для него это был сюрприз. А даже если был, то никогда не знаешь, чего ждать от Джорджа. Он не был силен в выражениях лица, почти как Дарт Вейдер, всякие разные роботы, штурмовики и эвоки.

Единственное, чего никогда не говорил нам Джордж, в отличие от других режиссеров, – и что я услышала позднее, с некоторым разочарованием, – это «просто получать удовольствие от процесса». Очень многие режиссеры старались добиться от меня этого удивительного подхода, и каждый раз мне хотелось сказать: «Разве я за этим сюда прихожу? Получать удовольствие? Я прихожу, потому что получаю зарплату, а еще чтобы разговаривать с псевдобританским акцентом, чтобы нравиться незнакомым людям». Удовольствие приходит потом, и чаще всего бесконтрольно, и здесь я возвращаюсь к рассказу о вечеринке.

Праздник проходил в небольшом полупустом помещении, прилегающем к кафетерию студий «Элстри». Стены были грязно-желтыми, хотя более тактичный и близорукий гость назвал бы их горчичными. Большинство гостей были из съемочной команды: механики, электрики (в Британии их называли «искрами»), водители и все прочие, кто ежедневно трудился на съемках нового непонятного фильма. Если нам удастся показать на экране хотя бы половину того, что Джордж написал в сценарии, подумала я, люди придут в кино. В любом случае это будет странный классный маленький фильм. Я бы пошла на него в кино. Ну, мне все равно придется туда идти, но меня не надо затаскивать силком.

Так вот, этот кафетерий был большим и пустым – загадочным, непонятным – и не отвлекал внимание от еды, а из еды там были чипсы, морковь, сельдерей, крендельки и разные соусы к ним. А рядом со столом, на котором располагались эти сказочные яства, находился оазис, то есть другой стол с манящими сокровищами – алкогольными напитками.

Я еще не видела Джорджа, так что, стараясь выглядеть как можно более непринужденно и равнодушно, я плавно продвигалась к бару, приправляя свои закуски улыбкой, чтобы людям было легче любить меня и не задаваться вопросом, почему именно меня, а не кого-нибудь другого, взяли на роль довольно устрашающей принцессы.

– Привет! Как дела?

Как его зовут?

– Рад тебя видеть.

О, нет – как же его зовут? Интересно, как вообще их всех зовут? – думала я, блуждая во все увеличивающейся толпе людей, которых я видела каждый день. Конечно, они-то все знают, как меня зовут, потому что мое имя в самом верху расписания съемок.

– Можно мне колу со льдом, пожалуйста? В таком же большом стакане, как у тебя? Ах да, мы же в Англии, здесь не добавляют лед. Ну, значит, теплую колу.

Здесь в дверях появляется Харрисон. Ого, похоже, он рад здесь находиться. Надо же, подумала я. Может, хоть сегодня он будет улыбаться. Я помахала ему и поднесла колу к губам в надежде, что она не будет слишком теплой. Как болото в летний день или перегретая ванна. Харрисон поднял руку (вроде как приветственно) и начал продвигаться сквозь собравшуюся толпу людей, которая все росла и росла, как социальный гриб, который подкармливается у бара.

– Конечно, я тебя помню! – убеждала я кого-то, кого, конечно же, не помнила. – Да! Я отлично провожу время. А ты? Эй, смотрите, кто пришел, – сказала я в сторону кого-то еще. – Я как раз думала, придешь ты или нет. Нет-нет, правда думала. Нет, у меня уже есть напиток. Так что иди и налей себе тоже. Я могу обойтись и без алкоголя. Мне не нравится, что он притупляет чувства. Скажи три раза быстро: притупляет чувства, притупляет чувства, притупляет чувства. Нет, правда мне нельзя пить. Я пыталась, я правда давала ему шанс. Но на самом деле у меня аллергия на выпивку. От нее я тупею, плохо себя чувствую и слишком быстро отключаюсь. Так что я никогда не была пьяной – только вялой и инертной. Мне нравится это слово, а тебе? «Инертный».

Толпа празднующих превратила это необычное помещение в дальний зал какого-нибудь паба перед самым закрытием, не хватало только бильярдного стола. Начиналось все довольно скромно, а потом все стали понимать, что это не какой-нибудь чинный день рождения строгого начальника, о котором никто толком ничего не знает. Скорее, это была какая-то веселая автокатастрофа в конце долгой съемочной недели в самом начале работы над фильмом. Может, мы уже отстали от графика.

Многие члены команды уже были знакомы по предыдущим съемкам, и вся работа (кроме короткой поездки в Тунис) велась на студии. Никаких переездов и дешевых уютных отелей. Большинство этих ребят возвращались домой в конце дня/недели/месяца, садились за обеденный стол в окружении своих близких, которые их очень поддерживали, и радостно смотрели на свою половинку и своих детей, которым было очень интересно, как прошел день на работе.

Именно это все и обсуждали.

– Не то чтобы на работе было очень весело, правда? – сказал кто-то из команды. – Все, с кем я когда-либо работал и у кого есть чертова голова на плечах, предпочли бы сидеть где-нибудь в тепле, подальше отсюда – скажем, на каком-нибудь побережье, где тебя обслуживают улыбчивые местные и темный эль течет рекой.

– Дома? – сказал другой. – После бесконечного рабочего дня в темноте съемочной площадки, который ты проживаешь в ожидании звонка, после которого наконец-то можно будет говорить громче, чем шепотом, – да лучше бы меня имели в пяти позах до пятницы. Дайте мне небольшой провинциальный городок, суточные, которых хватит на один-два захода в местный бар, где полно непонятных, но легких девок, а больше ничего и не надо, верно, парни?

В это же время два парня из съемочной команды – вторые ассистенты режиссера Терри и Рой – решили надо мной поиздеваться.

– Мальчики, смотрите, кто у нас здесь! Это наша маленькая принцесса без своих бубликов!

Думаю, отчасти они делали это потому, что я была, по сути, единственной девушкой на вечеринке, и было бы гораздо веселее, если бы единственная девушка на вечеринке была в стельку пьяной. Если так, то им пришлось бы напоить меня тем крепким алкоголем, который все так жадно поглощали. Это стало одним из главных развлечений вечера – давайте напоим Лею, – и если бы я поддалась, то более идиотского поступка нельзя было бы придумать, учитывая, что на вечеринке были все, с кем мы работали над фильмом, в том числе мое начальство – продюсеры и сам именинник-режиссер.

Повсюду царило какое-то викторианское сквернословие, с изобилием местных выражений. Кто еще говорит по-английски так же, как это делают британцы, использующие слова «щелка» (рифмуется с «челка») и «дырка» (рифмуется со всем) прямо на работе – невозможно ведь устать от этих разговоров, правда?

Ну, если вы и устанете, то я никогда. Я влюбилась в Лондон, как только приехала туда учиться, и с тех пор не могу разлюбить. Я люблю англичан за то, как они привязаны к своей истории, как они берегут старые дома, а не сносят их, чтобы построить на их месте однотипные унылые многоэтажки с кучей окон, из которых хочется выброситься с криками. Я люблю многочисленные лондонские акценты, обменные курсы, своеобразное дружелюбие, музеи, парки, которые нужно открывать ключом, и колу безо льда. Если я могу простить город за то, что он не ставит лед на первое место и это часть его образа жизни, то это настоящая любовь.

Мы все встали в один ряд и отвратительно исполнили «Хэппи бездей», а потом Харрисон заговорил с Джорджем. Меня снова окружила толпа потных несвежих натуралов в футболках и джинсах. Будь то мышцы или жир у них под невзрачными футболками, они все были для меня по-разному привлекательны, отчасти потому, что многие и правда были привлекательны, а отчасти потому, как бесспорно привлекательна была для них я, хотя я и стеснялась, что я всего лишь маленькая девочка. Ну, давай же, юная я, будь с собой помягче! Хотя я и не была единственной в меню, мне было девятнадцать и я была чертовски хороша. Это теперь я так думаю, а тогда, если бы меня спросили, как я выгляжу, я бы сказала, что я толстая и низкая.

Они всё уговаривали и уговаривали меня выпить, и в конце концов та часть моей натуры, которая любит угождать людям, взяла верх и согласилась на один стаканчик. Я попросила ликер «амаретто» – единственное, что я пила. На вкус он как противный сироп от кашля, и вкус этот очень сильный, но, по крайней мере, он был мне знаком. У меня не было кашля и не болело горло, но я подумала, что для профилактики не помешает. Съемочная команда как раз за это и выпила, когда я наконец согласилась.

– Не понимаю, как можно пить алкоголь ради вкуса, – сказала я. – Он же как ржавчина. Я видела, как люди с наслаждением потягивают из бокалов вино, и это меня поражает.

– Меня тоже, дорогуша, – ответил кто-то из команды. – Я пью только ради его действия, к черту вкус.

– Да, но когда я была маленькая, мне он казался таким прекрасным: люди разбиваются на кучки на вечеринке, держат в руках бокалы с напитками, закидывают голову, звонко смеясь, – и я не могла дождаться, когда тоже буду так веселиться. Я с нетерпением ждала, когда же раскрою тайну алкоголя, который высвобождает всю эту потаенную радость. Но все это оказалось ложью, страшной, ужасной ложью, и кто-нибудь когда-нибудь за это заплатит.

– Послушай, дорогая, – сказал член команды, который вернулся с моим напитком. – Ни за что не нужно платить, Джордж Лукас угощает.

Я заглянула в бокал, который он мне вручил, но вместо «амаретто» там было нечто больше похожее на вино. Я поморщилась.

– Извини, душечка, у них не было твоего волшебного сладкого ликера, – сказал он. – Но это так же полезно, как «амаретто», и даже лучше.

Зачем я вообще это выпила? Может, чтобы показать им, почему мне не стоит пить. Но, какой бы ни была причина, я все же выпила. Мое лицо скорчилось в гримасе от первого же глотка этой противной жидкости. И второго, и третьего. Я не смогла сосредоточиться и понять, какой же у нее вкус, потому что через пару мгновений я уже весело смеялась, как те взрослые, которых я видела у мамы на вечеринках, когда была маленькой.

– Помните ту сцену, где мы летали? – говорю я.

– В смысле, летали?

– Так я тебе объясняю! Сейчас объясню! Когда мы с Марком взялись за веревку и перелетели с платформы на другую сторону! Понимаешь? Понимаешь, о чем я?

Они поняли. Не то чтобы их волновал мой рассказ, скорее, их волновало только то, чтобы я пила дальше, и я пила. Они смеялись над всем, что бы я ни говорила, и мне это нравилось, и так я и катилась по той кривой дорожке, пока фонари на этой дорожке не начали тускнеть и стало уже не важно, дорожка это или нет. Вообще все было не важно. Важно только то, что мы смеемся и здорово проводим время.

Не помню, когда мне стало понятно, что несколько мужчин хотят как бы в шутку меня похитить. Не помню, потому что довольно много времени прошло с той вечеринки-сюрприза для Джорджа.

Это был какой-то веселый план. Вытащить меня с вечеринки и отвезти куда-нибудь, куда там киношники отвозят молодых актрис, чтобы показать, что актриса принадлежит им, хотя бы ненадолго, а не другим актерам или продюсерам. Конечно, это было не серьезно. А что серьезно, так это то, как мужчины относятся ко всяким разборкам.

В какой-то момент я поняла, что у меня болит голова. Не сильно болит, просто какая-то тяжелая, не такая, как обычно, и я сказала об этом вслух.

– Тебе нужно выйти на воздух, – сказал кто-то из команды.

– А здесь разве нет воздуха? – говорю я. – Чем же я тогда дышу?

– Эй, – послышался какой-то новый голос, как раз когда меня вели к двери очень милые электрики. «Искры» освещали мне путь, а? Мы уже собирались выйти в эту дверь, как голос послышался снова. Американский, а не британский акцент. Голос янки. – Куда вы ее ведете?

– Никуда, мужик, леди просто хочет немного подышать, и все.

– Простите, но леди, похоже, не вполне осознает, чего она хочет.

Я вдруг поняла, кто это. Это Харрисон! Мой коллега по площадке. Что он такое говорит? Как это я не знаю, чего хочу? Может, это и правда так, но кто сделал его главным специалистом по этому вопросу?

– Привет, Харрисон! – поздоровалась я, когда он к нам подошел. – Где ты был?

Понятия не имею, что эти хулиганы-британцы собирались со мной делать. Хочется верить, что ничего особенного, но они очень всполошились, когда поняли, что им помешают. И Харрисон внезапно решил сыграть роль моего спасителя от… боюсь представить чего. (Но зачем представлять?) Его кто-то толкнул, он толкнул в ответ, а я старалась прийти в себя.

Был и элемент опасности. Не с большой буквы «О», конечно, но той опасности, которую таит в себе хулиганство, которое, казалось, правит бал, или постелью, или миром. То, что началось как шуточное перетягивание каната, превратилось в серьезную драку за девичье – как там? – целомудрие. Нет! Добродетель! Перетягивание каната, где на кону стояла моя опьяненная вином добродетель, и было неясно, чем все закончится. Но мне было интересно.

Как только мне удалось собрать в кучу остатки своего сознания и понять, кто участвует в перетягивании каната, я потихоньку осознала, кого я хотела увидеть победителем: того самого контрабандиста со шрамом на подбородке, внутренним диалогом и оружием на поясе – не сейчас, а в фильме, но все же… Я почувствовала, что без оружия не обойдется, и, видимо, команда тоже, потому что после бешеной драки, из которой Харрисон вышел хромая, он закинул меня вместе с добродетелью на заднее сиденье своей машины и скомандовал водителю: «Поехали! ЕЗЖАЙ!» И мы поехали, а за нами бежали – недолго, но храбро – члены съемочной команды, лучшие из мужчин.

Примерно на полпути в Лондон из «Элстри» я услышала, что кто-то сигналит. То есть я не сразу осознала, что это был за звук. Я толкнула Харрисона.

– Что это? – спросила я, запаниковав. – Кто-то сигналит?

– Черт, – буркнул Харрисон, щурясь в заднее стекло. – Это Марк и Питер.

– О боже. – Я начала вставать, но он остановил меня движением руки и сказал:

– Поправь прическу.

Прическа, прическа, прическа – весь этот фильм об одной только моей прическе, на экране и в жизни. Я сделала все, что могла в этом состоянии, чтобы поправить прическу, оставаясь при этом лежать на сиденье, а потом осторожно выпрямилась, боясь того, кого я могла увидеть сквозь стекло, и не вооружены ли они? Вооружены камерой и удивленным лицом? Или?..

– Просто веди себя как обычно, – предложил Харрисон.

Осознав, что для того, чтобы вести себя как обычно, мне понадобится несколько часов и упряжка лошадей, я просто улыбнулась и помахала им в окно – это самое близкое к состоянию «как обычно», какое я только могла изобразить без помощи, дополнительной похвалы и шляпы.

– Они ехали далеко и, должно быть, ничего не видели.

Пока я смотрела в окно, синяя машина поравнялась с нами справа. Парень из нашей команды, Питер Кон, вел машину, а слева от него на пассажирском сиденье сидела красивая девушка, актриса Ку Старк. Марк сидел на заднем сиденье и наклонился вперед, как раз между Питером и девушкой. Он радостно помахал нам и улыбнулся. Я помахала в ответ и показала верхние зубы.

Харрисон опустил стекло. Это была доисторическая Англия: стекла опускались механически, на телефонах нужно было крутить диск, а в воскресенье после одиннадцати вечера все было закрыто. То есть вообще все. Это было удивительно.

К тому же у них не продавались кукурузный хлеб, привычные нам хлопья для завтраков, смесь для блинного теста, бобы и обычный бекон! Я только это раньше и ела! Как они вообще выжили? В Америке продавалась куча обычных продуктов, которые нельзя было купить в Англии. Некоторые из них продавались в магазине «Фортнум и Мэйсон» на Пиккадилли. Я знала это только потому, что последние несколько лет жила в Лондоне. Американцы, которые были в актерском составе (Марк и Харрисон) и съемочной команде (Джордж, Гэри и др.) «Звездных войн», только начинали узнавать такие факты.

Одним из американцев был вышеупомянутый Питер Кон, который обычно носил вязаную шапку и длинные темно-синие и темно-бордовые свитера. Я не знала, чем именно он занимается в «Звездных войнах». Похоже, он не был официально занят на съемках, хотя я даже не знаю, что значит быть официально занятым, но вот мы – Питер, Ку Старк и звезды нового фильма – уже вместе едем в ресторан.

То, что мы с Харрисоном всю дорогу до Лондона ехали на заднем сиденье, вовсе не было прологом к какому-то более глобальному событию. Разве что намеком на него. Конечно, в какой-то момент мы неожиданно поцеловались, как будто из интереса, как будто жадно читая лица друг друга губами, как будто погружаясь в бездну дыхания друг друга, как будто отыскивая потаенные сокровища, которые скрываются… Стоп! Кажется, я нашла сапфир у коренного зуба слева. Это как пытаться поймать друг друга на крючок – как на рыбалке, только без воды, весов и ужасного запаха рыбы. Но с другой стороны…

Я бы не хотела так целоваться все время. Может, один раз в месяц, в подходящей обстановке – например, по дороге из студии в город. Может, нас везло мягкое мурчание мотора.

Но так или иначе, мы доехали до ресторана и отправились ужинать с Марком, Питером и Ку Старк – чья карьера в «Звездных войнах» трагически закончилась в кабинете монтажа и кому следовало бы перестать оставлять свои вещи (например, сумочку) у кого-то дома, чтобы им не надо было показывать всем эту вещь и громко спрашивать: «Кто-нибудь знает, чье это?» – и слышать в ответ хор: «Наверное, это сумочка Ку». Не важно, насколько красивой она была (и, несомненно, остается), нельзя отрицать, что «сумочка Ку» звучит нелепо.

Так вот, я сижу в ресторане в Лондоне и думаю только о том, насколько Ку красивее меня и как уверенно она держится – конечно же, благодаря красоте. Интересно, крутит ли она роман с Питером, потому что похоже, что да, потому что Питер тоже привлекательный. Не так привлекателен, как Ку, но ему это и не нужно, потому что, как известно, если у тебя есть пенис и работа, быть еще и красивым – это просто замечательно, но не необходимо.

Так что очень возможно, что они встречаются. Марк был один, а Харрисон был… Харрисон во весь опор мчался по пути, который сделает его всем для меня. Он слишком скоро станет центром моей окраины, той части моего мира, где нет покоя и радости. Что, как мне самой кажется, звучит ужасно жалко – но не забудьте, что не та юная неопытная девочка заварила всю кашу. Это была его инициатива. Я была невинным наблюдателем, который старался сделать все возможное, но не самое разумное, чтобы выветрить алкоголь, принятый ранее в этот вечер. Может, тогда я смогу понять, что произошло у нас с Харрисоном в машине и повторится ли это снова? И если да, то скоро ли? Теперь, когда все карты на столе, останутся ли они на столе или плавно переместятся на постель?

Я не очень хорошо помню тот ужин, помню только, как очень стеснялась, как смутно все воспринимала и как нелепо себя чувствовала после того, как выпила два с половиной бокала алкогольного напитка. И даже не крепкого алкоголя, а чего-то густого и непроницаемого, как цемент. Это был слабый алкоголь, легкий, смешливый и рассеянный. Я пыталась противостоять этому неудобному ощущению притупленных чувств с помощью огромного количества своего любимого универсального эликсира – сладкого, кофеинового, газированного – «Кока-колы». Я надеялась, что очень скоро почувствую ее целительную силу.

Я выпила несколько тонизирующих стаканов и изо всех сил старалась не смотреть на Харрисона. И как бы я смотрела? Что бы он подумал, если бы увидел, что я на него смотрю? Что он мне нравится? Уф, таким нелепым способом невозможно это скрыть! И это была целиком его вина. Это он меня поцеловал на заднем сиденье машины. Я бы никогда даже в его сторону не посмотрела, если бы следовала своему плану. Какому плану? Какой именно у меня был план? Как давно он у меня был? Что, если мой план на самом деле всего лишь иллюзия? Так что точнее будет спросить: если бы я держалась своей иллюзии, смогла бы я убедить себя, что не увлеклась Харрисоном?

Несмотря на стакан бодрящей колы в руке, я все еще была пьяна – в необычном состоянии, к которому я еще не привыкла. Я знала, что такое быть укуренной. Это значит быть радостной и с затуманенным взглядом – да, я к этому тоже еще не привыкла, но потихоньку привыкала. В хорошем смысле. Под травой все мелочи, которые до этого казались незначительными, не только привлекали, но и удерживали мое внимание.

С алкоголем все было по-другому. Состояние глубокой темноты, которое вызывает чувство сожаления и в котором я обещала себе (и тем, кто меня слушал) больше не оказываться, если тот, кто будет уговаривать меня этим отравиться, отстанет. И все же я снова пьяна.

Сидя за столом, я подумала, что могу смотреть на Харрисона, когда он говорит, но это чудо могло никогда и не произойти, так?

Не так. В тот вечер он говорил больше, чем я когда-либо слышала. Он рассказывал о том дне, когда нас собрали очень рано – подумаешь, как необычно! – но к полудню мы все еще не начали снимать.

– А я и не против подождать, – высказался Марк, посыпая пасту тертым сыром. – Конечно, мне не очень это нравится, но всегда можно чем-то себя занять.

– Ну, конечно, – произнес господин Форд, нарочно растягивая слова, – и чем же? Разбирать почту или учиться играть на цитре?

Я слушала очень внимательно: все зависело от того, как мне удастся вклиниться в этот разговор, не подавая вида, что мне интересно.

– Я бы отдала немало кровно заработанных денег, только чтобы посмотреть, как ты играешь на цитре, – предложила я скромно и в полной уверенности, что произведу хорошее впечатление.

Харрисон внимательно посмотрел на меня с противоположного края стола. Затем медленно потер подбородок левой рукой, обдумывая мое предложение. Он поджал губы и стал медленно постукивать по ним пальцем. Потом прищурил свои карие глаза и спросил:

– Немало – это сколько?

Он спокойно и терпеливо ждал моего ответа – и не улыбался, но и не не улыбался. А я сидела и украдкой теребила кожу на большом пальце под столом, случайно оторвала маленький кусочек кожицы и вдруг потеряла нить разговора. О чем мы говорим? Почему он так на меня смотрит? Я испачкалась едой? Я посмотрела на других сидящих за столом – удивительное совпадение, они все смотрят на меня! Почему все на меня смотрят? Я точно испачкалась едой. Я вытерла уголки рта рукой и увидела, что на большом пальце немножко крови.

– Сколько чего? – спросила я грустно. – Я немного запуталась, какая сейчас сцена? – Мой голос прозвучал умоляюще. Не так, как будто я умоляла меня пощадить, а как будто я поэтично взывала к их благородству.

Они засмеялись, когда я спросила, какая сейчас сцена. Харрисон не смеялся, но выглядел так, как будто мог бы и смеяться, если бы был из другого теста. Тогда я вспомнила, по крайней мере частично.

– А, играть на цитре! Я заплачу тебе, чтобы ты сыграл на цитре!

– Прямо сейчас? – спросил Харрисон.

– Да! – теперь уже и я засмеялась, впервые за вечер. Мы все засмеялись.

Может, теперь все будет хорошо. Конечно! Так и будет! Это был знак! Все началось с цитры и ею же закончилось. И еще кое-что: я поеду домой с Харрисоном. Я до последнего не была в этом уверена, а еще не знала, что случится потом. Но знала, что это не очень хорошая идея. Даже совсем не хорошая идея, но, с другой стороны, не такая и плохая. То есть, каким бы он ни был странным и сердитым, он ведь не плохой человек. Он был гораздо ближе к светлой стороне, чем к темной. В нем было и плохое, и хорошее, как и во всех нас. Хороший человек, который совершает плохие поступки, или плохой человек, который совершает хорошие, – пока есть люди, кто-то все время будет поступать с ними либо хорошо, либо плохо. Особенно когда речь заходит о деньгах (и маленьких собачках).

Мы все, как хорошие солдаты, доблестно сражались за право оплатить счет, радостно осознавая на подсознательном уровне, что в итоге его оплатят, конечно, те, кого природа щедро одарила спермой. Мы с Ку изобразили наполовину пресыщенность, наполовину благодарность за то, как любезно они пожертвовали своими кровными шекелями, поднялись из-за стола и направились к выходу, где нас непременно ждали новые сказочные приключения.

Я была не в том состоянии, чтобы заниматься чем-то, кроме поиска подсказок, если мне их давали намеренно. Но, возможно, я просто неправильно поняла ситуацию: может, я просто следую подсказкам, которые у меня в совсем-не-привыкшей-к-алкоголю-и-затуманенной голове? Но я медленно трезвела, и вероятность того, что я неправильно все воспринимаю, понижалась с каждой минутой, пока мы стояли в переулке у выхода из маленького итальянского ресторанчика, поход в который я только что пережила. Я радовалась свежему воздуху – кто же знал, что его на улице так много! Особенно по сравнению с общим количеством воздуха, отведенным для ресторанов.

Мы стояли под робким светом уличного фонаря, переминаясь с ноги на ногу, поглядывая на часы, прикуривая сигареты или вглядываясь в даль в надежде увидеть приближение такси.

– Я в Челси, – сказал Марк.

– В конце концов решил остаться там? – заметил Питер, мудро кивая.

Марк пожал плечами.

– Я подумал, почему бы и нет? Там отличный вид, красивая кухня… Конечно, есть районы и получше, но… – Он замялся и снова пожал плечами. – Но там еще вторая спальня.

Харрисон бросил едва начатый «Кэмел» и кашлянул.

– Ну, ладно! – сказал он всем. Потом посмотрел на меня: – Я могу подбросить тебя домой – мне по пути.

Он взял меня за руку и повел в сторону Пиккадилли.

– Спокойной ночи! – смогла выговорить я, когда Харрисон повел меня по улице прочь от них. То, что я не споткнулась, было настоящим чудом, не как непорочное зачатие, конечно, но близкое к этому. Несколько секунд мы шли молча, и я придумывала фразы, которые могла бы сказать, чтобы показаться… показаться кем-то… может, даже женщиной, которая знает, что делает, – или которую не волнует, что она делает, потому что, куда бы она ни пошла, у нее всегда будет лучшая компания. Люди, которые слушали бы каждое ее слово – как внимательные преследователи, – и почему бы Харрисону не хотеть быть рядом с ней? Вот бы она была такой, вот бы она знала, что ему сказать, вместо того чтобы думать, к чему это все ведет. Куда они идут и зачем? Он позовет ее на выпускной и покроет ее тело засосами?

И, конечно, она уже любит его, не так ли? До тех поцелуев на заднем сиденье она бы не осмелилась, но теперь…

– Где ты живешь? – спросил он, стоя рядом с величественным Ханом Соло и всеми другими персонажами, которых он еще сыграет, от чего я вздрогнула. А рядом со мной стояли все, кого еще сыграю я: мстительная парикмахерша, злобная мачеха, разлучница, играющая на флейте, психолог, писательница-наркоманка, актриса, которая уводит чужих мужчин, директор по кастингу, которая очень любит мальчиков, я сама, неверная жена, злая начальница, я сама, я сама, я сама, я сама и парочка монахинь. Он взял меня за локоть и усадил на заднее сиденье такси.

– Какой у тебя адрес?

Я уставилась на него, моргая.

– Адрес?

– Куда едем, дамы и господа? – водитель завел машину, и мотор ожил. – Или катать вас всю ночь? За ваш счет, конечно.

Харрисон согласно кивнул и быстро покрутил пальцем в воздухе – международный жест, который все ускоряет.

– Ладно, Эсмонд-корт, Кенсингтон-хай-стрит.

– Прекрасно, леди. Домчим в один момент, – радостно воскликнул он на своем восточном кокни, как Дик Ван Дайк. Я бы тоже хотела такой акцент. – Это за Баркерс, да?

Я собиралась ему ответить, но вдруг Харрисон повлек меня назад к спинке сиденья, мы были все ближе и ближе, лицом к лицу, и наконец слились в поцелуе, по дороге туда, где мы будем репетировать свой поцелуй для фильма «Империя наносит ответный удар», который мы будем снимать только через полтора года, но нам хотелось отрепетировать заранее. Люди думают, что в романтической сцене актеры просто целуются. Они не понимают, что стоит за этой сценой. У настоящих актеров. Репетиции всегда видно. Но вы не обязаны верить мне на слово. Пересмотрите те поцелуи в «Империи». Видите? За этим стоят годы подготовки, и я даю слово, нам не нужны были спецэффекты. Это были первые дни и ночи Великой силы.

– Мы приехали, ребята! Эсмонд-корт! – Точку в этой фразе поставил резкий визг тормозов. – С вас пять фунтов десять пенсов, пожалуйста.

Харрисон развернулся, чтобы достать свой потрепанный коричневый бумажник из заднего кармана. Я подняла сумку с пола, положила на колени и сказала:

– Я могу…

Он посмотрел на меня взглядом, который означал, что конец предложения мне лучше оставить при себе. Похоже, я превратилась в фабрику румянца, потому что вся моя южная кровь хлынула в гости к северному лицу. Теперь мне стало ясно – надо признаться, немного с опозданием, – что Харрисон не собирался просто меня высадить, он собирался ко мне, как мы тогда говорили с друзьями, на ночевку. Что, если он… если мы… и тогда… о боже, он уйдет, а я буду чувствовать себя шлюхой, падшей женщиной, которая ничего не стоит. Лея бы никогда не оказалась в такой ситуации.

Вообще-то, возможно, и оказалась бы, но продолжения бы не было. А сейчас, похоже, будет. О, а вдруг она и правда сидела на заднем сиденье такси с женатым актером-контрабандистом? Если бы с ней вдруг такое и произошло, то она бы не плыла по течению, как опавший лист. Ну, давай же! Она могла бы придумать нечто более необычное… может, не очень романтичный вариант, но все же… Почему я так послушна? Что бы сделала Лея? Очевидно, не то, что сделал бы Иисус. Иисуса едва ли можно брать в пример, когда речь идет о свиданиях. А это было оно? Свидание? О, Лея, где ты, когда ты мне так нужна? О Господи, если Ты смотришь, пожалуйста, сделай так, чтобы мой живот выглядел плоским, если до этого дойдет.

– Спасибо, друг, – сказал таксист, когда Харрисон заплатил ему. Затем он уехал, бросив нас в беде.

– Хочешь подняться? – спросила я глупо.

Он чуть не засмеялся.

– Конечно.

Я стала искать в сумке ключи. Лея нашла их и привела его к себе в квартиру, а Кэрри всю оставшуюся ночь развивала сюжет со своим будущим мужем по фильму. Чем все это закончится? И закончится ли? И как я буду выглядеть, когда закончится?

Трудно вспомнить хоть с какой-то долей ясности события тех выходных. И даже если бы я вспомнила, то что это будет, эротический рассказ для суровых фанатов научной фантастики? Я даже не могу вспомнить, что было вчера или даже сегодня, когда отдаю свои кредитки на хранение. Честно говоря, я даже не знаю, зачем отдавать их на хранение.

То, что произошло в эти выходные, останется между строк в рассказе о том, чего не произошло. Я знаю, что мы точно ни о чем не говорили по душам. Значит, раз мы не разговаривали все это время и не играли в «Монополию», то характер занятий был скорее физический. Долгие прогулки, посадка на воду, типа того.

А зачем быть скромной или сдержанной? Он остался на ночевку – ну, это когда строишь крепость из подушек после драки подушками, потом вы звоните его маме и просите, чтобы она разрешила ему переночевать, но нужно пораньше лечь, потому что в понедельник идти в школу, а еще вы играете в школьном спектакле. Все, что я помню после того, как он вошел со мной в квартиру и включил свет в коридоре, это что я хотела показать ему свою маленькую квартирку. Только теперь мы неловко медлили уже не в движущейся машине на глазах у искушенного зрителя. Мы снова репетировали свою сцену с поцелуем.

В спальне было недостаточно темно, даже с выключенным светом мне все равно хотелось погасить свет. Он решил сделать вид, что узнал меня по фильму.

– Эй! Ты случайно не была в той сцене, которую мы снимали сегодня? Я не мог тебя видеть в… Облачном городе?

Ладно, теперь мы пообщались словами и пошутили друг над другом словами Джорджа, и снова занимаемся тем, для чего не нужны разговоры, и словно стараемся запомнить друг друга на уровне ощущений. Если бы в то утро, когда моя постель еще служила для других целей, мне сказали (если бы я сама этого не знала), что «Звездные войны» станут настолько популярны, разве могла я предположить, что звезды «Звездных войн» окажутся в одной постели?

Я не верю, что люди бывают в чем-то так сильно уверены. А если и бывают… значит, они неверно оценили ситуацию и слишком самонадеянны. В основном люди делают всего несколько вещей хорошо и надеются, что это перекроет их недостатки.

Почему я вам это рассказываю? Отчасти из-за того, что при сочетании неуверенности в себе и неопытности я была словно парализована. Я ужасно боялась сказать что-нибудь, из-за чего Харрисон уйдет и бросит меня в беде, которая еще недавно была квартирой Риггса. Крошечная часть меня чувствовала, что выиграла в лотерею, где разыгрывали мужчин, а я сижу и одновременно считаю и трачу деньги. Мы соприкасались кожей. Мы испытывали удачу – его, мою, нашу, – пока не стали купаться в ней, пока нам не осталось ничего, кроме как искать пути друг к другу и сквозь друг друга, пока мы не переплыли на тот берег.

Я смотрел на Харрисона. Он был… Боже, он был такой красивый. Нет. Еще красивее. Он выглядел так, как будто мог вести людей в битву, захватить крепость, выиграть дуэль, стать лидером мира, свободного от глютена, при этом ни капельки не вспотев. Лицо героя – несколько прядей волос спадают на благородные, слегка прореженные брови, – который вглядывается в даль, пытаясь разглядеть надвигающиеся войска коренных народов, умные и такие глубокие глаза, что можно в них утонуть и пытаться выплыть на поверхность не один день. Но зачем выплывать? Зачем покидать место, где надежно хранится столько остроумия и разных идей? Эй, парень! Подожди минутку! Поделись сокровищами с другими. Пусть один возьмет красивое лицо, а другой острый ум, и оба будут богачами. Ну уж нет! Вот живой пример избыточного богатства. И как такой блестящий экземпляр мог довольствоваться таким скромным существом, как я? Нет! Ничего не говорите! Правда в том, что ему было достаточно. Пусть ненадолго. Гораздо больше, чем достаточно. Со временем сравнивать себя с ним и пытаться соответствовать станет слишком утомительно. Мне очень повезло, но не хватило уверенности в себе, чтобы это оценить, и не хватало чего-то еще, чтобы насладиться тем, чем можно было насладиться, а потом спокойно отпустить. Только чтобы сорок лет спустя смотреть на это удивленными, благодарными, опухшими от слез глазами.

Достаточно сказать, что мы это пережили. С расстояния прожитых лет трудно судить, насколько мы были близки, и можно ли сравнить эту близость с моей близостью с тем, кто был так похож на моего космического кавалера, который ухмылялся, когда переходил на скорость света (а мне все равно не нужна была помощь).

И, когда суровое испытание нашей дружбы было позади, Харрисон уснул, а я старалась уснуть. Боже, как он был красив. Я простила его за то, что он не любил меня так, как мне могло бы хотеться, – и почти простила себя за то, что мне этого не хотелось. Я пыталась последовать за ним в страну снов, но у меня не получалось, и я просто лежала и дышала рядом с ним в темноте, думая о том, что ему снится, и надеясь, что если я все-таки усну, то проснусь раньше его. Может быть, разговор мне сейчас дался бы лучше – ни он, ни его персонаж меня уже так не пугали.

Кое-что я по-прежнему считаю слишком личным.

Удивительно, да? Если не вдаваться в детали, то можно подумать, что все, что я говорила и делала, я выставляю на всеобщее обозрение. Как раз туда, где это ценнее всего. Но секс – это личное. Это может быть одной из причин, по которой мы занимаемся им в основном обнаженными. Как только падает одежда, возникает ситуация, которую я не буду описывать словами. Если одежда не надевается обратно, то разговоров тоже не жди.

Так что, с нехарактерной для себя сдержанностью, я опускаю все подробности и разрешаю себе поделиться только самой общей информацией о том, что произошло между мной и господином Фордом в ту роковую пятницу в мае 1976 года. Это относится и к тому, что происходило между нами с Харрисоном в последующие пятницы. Потому что это время мы проводили вместе и устраивали ночевки, как приличные подростки. После ночи мы проводили вместе весь день. Так все и было. Кажется, припоминаю, как он читал газету, а я… притворялась, что чем-то занимаюсь.

Личные вопросы можно оставить при себе, потому что я едва помню, чем мы занимались в первые выходные. Я не знала, как пережить эти бесконечные пять дней съемок после тех первых выходных. Эти пять дней на съемочной площадке тянулись бесконечно, и нам приходилось вести себя так, как будто и не было никаких выходных. Будние дни мы проводили держась друг от друга подальше. Не то чтобы мы об этом специально договаривались. Мы просто догадались, что лучше проводить будни так, как будто не было не только тех первых выходных, но и всех последующих тоже.

Несмотря на общеупотребительную фразу «ходить на свидания», которая описывает то, чем занимаются двое людей, которые проводят время вместе, мы с Харрисоном почти никуда не ходили и не хотели ходить.

Вместо этого мы ходили друг к другу в гости. Помню, что чаще всего в выходные мы были в моей съемной квартире в Эсмонд-корте, а может, туда просто возвращает меня моя память, когда я вспоминаю семидесятые. Я знаю, что хотела проводить время вместе именно там, а не у него.

Мне больше нравилось, когда Харрисон оставался у меня, потому что я жила в квартире своего друга и она была лучше. Извините, но это так. За первый фильм мы все получали зарплату около 500 долларов в неделю. Я родом из состоятельной семьи (которая, однако, испытывала в последнее время некоторые финансовые трудности) и могла позволить себе снять хорошую квартиру, даже если бы не одолжила квартиру у Риггса, а у Харрисона дома была жена и двое детей, так что, чтобы обеспечивать их, он снимал самое скромное жилье, которое ему нашла студия. И когда возникал вопрос, к кому поедем, выбор скоро стал очевиден. Однажды, в один из тех редких случаев, когда мы все-таки ночевали у Харрисона, Марк и его вездесущий друг Питер заявились туда без приглашения. Было около одиннадцати утра, и выглядело довольно странно, что я там. Было ясно, что я не заскочила на поздний завтрак, потому что нигде не было ни булочек, ни яиц и мы не репетировали сцены. Харрисон пригласил Марка войти, вернулся за стол, где мы сидели, сел напротив меня, взял меня за руку и томно произнес:

– Мы помолвлены.

Это как прятаться в чистом поле – он как бы пошутил, что между нами что-то есть, но это не было похоже на правду – отличный прием, которым я пользуюсь по сей день.

Но еще я знаю, что сама точно не знала, чего хочу от отношений с Харрисоном. Я могла очаровать кого угодно – всех, кроме него. Эти слова я написала в одном из дневников, которые вела во время съемок «Звездных войн». Самого первого фильма, или четвертого эпизода. Дневников, которые я нашла совсем недавно, когда делала ремонт в своей спальне. Я просмотрела множество коробок, которые были спрятаны под половицами, как настоящий клад, и наткнулась на три исписанные тетрадки, которые я вела в то удивительное время и быстро забыла, что они вообще у меня были. И что они помогали мне сохранять остатки разума.

Когда я их прочла, меня потрясло то, насколько они необычные, и тогда же я задумалась об их публикации. (Я все еще рассматриваю эту возможность. А вы что думаете?)

Я вела дневники по двум причинам: во‑первых, я всегда их вела, примерно с двенадцати лет. Казалось, что меня это успокаивает: все, что хранилось в беспорядке у меня в голове, я помещала на бумагу, где оно причиняло меньше беспокойства. Прямо как в поговорке «не держи в себе», хотя, по-моему, так говорят про рвоту. Больше подходит пословица «Лучше пустой дом, чем злой хозяин». Не то чтобы записи в тетрадях помогали совсем освободить голову – пусть кто-то может со мной не согласиться, – но уже хорошо, что они спасали от перегрузки.

Вторая причина, по которой я их вела, заключается в том, что я не могла поговорить с Харрисоном. В общем-то, ни о чем, но особенно о «нас», если вообще были какие-то «мы». Я не только не могла поговорить с Харрисоном, но наши совместные выходные еще и держались в тайне, так что о них лучше было вообще не рассказывать никому, кроме дневника. Я чувствовала, что никому не могу доверить разговора о нас с Харрисоном, потому что он был женат. И не на мне.

Так что могло получиться неловко, если я кому-то расскажу, потому что этот кто-то мог рассказать еще кому-то, а этот кто-то кому-то еще, пока наконец обо всем не узнает жена Харрисона, которая точно не обрадуется. И никто этого не хотел. Мы не обсуждали этого с Харрисоном. Просто молча этого не хотели.

Это нечто само собой разумеющееся и необязательно выражается словами, когда ты встречаешься с женатым человеком, если, конечно, он сам не говорит тебе, что жена его не понимает и он хочет уйти от нее к тебе. Или, в данном случае, ко мне. Но никто никому не говорил, что его не понимают, и поэтому никто не собирался уходить от жены. Вот так.

Я знала о таких самих собой разумеющихся вещах только из книг и фильмов. У меня никогда не было романа с женатым мужчиной. Я едва находила общий язык с неженатыми. И после этого я тоже никогда не встречалась с женатыми. Как я уже упоминала, до Харрисона у меня были всего одни хоть какие-то отношения.

Но Харрисон об этом не знал. Он знал только… По сути, он не знал ничего из моей жизни до тех романтичных выходных, полных незабываемой страсти. Ну, только общие факты, которые обычно пишут в анкетах. Имя. Имена родителей. Братьев и сестер. Друзей. Образование. Кроме того, истории из жизни, которые я рассказывала, должны были показать меня в лучшем свете. Забавные истории! Как со мной весело! Как я беззаботна и неотразима!

Чего я не знала, так это того, что Харрисон, возможно, слушал меня. Слушал, что я говорю. Особенно о мужчинах. Прислушивался ко всему, что подтверждало, что я доступная и опытная девушка! Он мог собирать эту картинку по частям, чтобы прийти к выводу, к которому, возможно, хотел прийти. И к которому в конце концов пришел. К выводу, что можно отвезти меня к себе домой или зайти ко мне домой. И так он и сделал.

Всю рабочую съемочную неделю я тщетно ждала хоть какого-нибудь знака, что а) между нами что-то было (вдруг мне все померещилось?) и/или б) если было, то будет ли снова и что это будет – очередные выходные без разговоров или свадьба, в конце концов (конечно, после того как пройдет нужное количество времени после его легкого и естественного развода). Уверена, что в списке жизненных приоритетов Харрисона во время съемок я занимала примерно пятнадцатое место, в то время как он в моем списке стоял на первом месте. И с этими мыслями я прожила всю неделю от первых выходных до вторых. Мы проведем вместе еще одни односложные выходные, или я проведу их одна, стараясь понять, что я такого сделала, чтобы оттолкнуть его? И как я это переживу, если мы уже были так близки, настолько близки, чтобы зажечь во мне полную одержимость?

Но и вторые выходные мы провели вместе. Снова мы были вместе и одновременно не вместе. Мы встретились в пабе «Норт Стар» в Сент-Джонс-Вуде на полпути между «Элстри» и центром Лондона.

Уверена, что это я выбрала место, потому что именно в этот паб я ходила, когда училась в драматическом колледже всего несколько месяцев назад. Всего несколько месяцев назад я бросила драматический колледж, чтобы сниматься в космической фантастике под названием «Звездные войны». В тот вечер в «Норт Старе» мне казалось, что прошло уже несколько десятков лет, потому что вся моя жизнь перевернулась. Я уже не студентка, которая участвует в постановках Шекспира и Ибсена и встречается со своим однокурсником, я самая настоящая актриса, которая снимается в фильме про далекую-далекую галактику. В космической фантастике. Идеально. И теперь у меня роман со звездой этого фильма. Прямо как я могла бы мечтать, не понимая, что это на самом деле значит, и вот я сижу с ним в лондонском пабе и пью после съемочного дня.

Полагаю, я уже упоминала, что Харрисон был немногословен. Принимая это во внимание, а также то, что мы находились у всех на виду, в тот вечер я бессознательно задерживала дыхание – довольно часто, – волнуясь о том, что говорить, а что не говорить. Я знала, но не верила, что не наговорю чертовски много. Я должна быть спокойной и лаконичной, задавать умные вопросы, а потом внимательно слушать его ответы. Если в этот вечер мне удастся продемонстрировать такое поведение, то в этот самый вечер он откроет во мне положительные качества, которые заставят его пересмотреть свое мнение обо мне, которое, конечно же, предвзято.

Ему будет интересно, где же я была всю его жизнь, и он будет поражен, поняв иронию того, что по сравнению с ним я не так давно родилась. Но важно только то, что он встретил меня сейчас. Он бы напоминал себе, что должен наверстать то упущенное время, что мы провели не вместе, за нашу совместную жизнь. Но сейчас мы и не думали ничего наверстывать, потому что пока толком и не проводили время вместе.

Мы с Харрисоном начали пить, и в какой-то момент я сказала:

– Хочешь, я тебя спародирую?

Харрисон не просто ходил, он развязно расхаживал, почти как Джон Уэйн в замедленной съемке, изображая своей походкой плохого парня. Чтобы это показать, я зашла за угол, чтобы Харрисон меня не видел, и потом появилась и стала расхаживать в его манере, показывая всем своим видом, что случайно оказалась в этой дыре. Я превратилась в него, разочарованного лорда Форда, повелителя всех, кто попадался ему на глаза. Я смотрела по сторонам скучающим разочарованным взглядом, немного ухмыляясь, как будто любое место, в котором я случайно могла оказаться, без сомнения, было какой-то жалкой дырой с горсткой нуждающихся позеров и желающих быть позерами, которые, к сожалению, меня не интересовали.

Я еще ни разу не посмотрела на Харрисона, чтобы понять, насколько хорошо он воспринял мою пародию, потому что слишком увлеклась, изображая безразличие и раздражение всем, что меня окружает. Я тайком взгляну на него, когда будет возможность. Ну а пока, что за безмозглый кретин оформлял это помещение? Точнее, портил! Ох. Удивительно, что у меня не пошла кровь из глаз, когда я увидела то, что кто-то не постеснялся бы назвать интерьером.

Пока я изображала его внутренний монолог, я взглянула одним глазком на его лицо и увидела, что он не просто смеется, а смеется тем тихим и крепким смехом, который бережет для ситуаций, когда действительно смешно. Почти сорок лет спустя я все еще считаю, что это был один из самых важных моментов в моей жизни. И в «любви».

Я старалась не позволить своей внезапной радости испортить сценку и снова перевела взгляд на бездарный интерьер, но мне не хотелось затягивать – зачем испытывать судьбу? То есть моя шутка могла все изменить. Если мне хорошо удастся пародия на моего коллегу по фильму, или, точнее, надменного полоумного грязного нерфопаса, то Харрисон бросит (конечно, мягко и ответственно) свою жену и через едва заметное, но достаточное время женится на мне (без сантиментов и со вкусом), и мы удивим всех – в том числе самих себя – тем, что будем жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит нас. И все потому, что однажды в пабе я не побоялась показать ему эту пародию! В этот момент он начнет осознавать, что я единственный человек, с которым ему хорошо – ну, не идеально, но, по крайней мере, со мной он более спокойно относится к тому, что мир – сплошное разочарование. Я подошла к нему его же развязной походкой и наконец посмотрела на него.

К своему изумлению, я обнаружила, что он до сих пор смеется, из-за чего чуть не засмеялась сама, но сдержалась и осталась в образе, поджав губы в чем-то похожем на улыбку, но скорее напоминающем просто промежуток между негодующе хмурыми выражениями лица, а потом расслабленно ухмыльнулась. Я точно помню, что эта часть образа позабавила его больше всего.

Не то чтобы что-то могло убедить меня в том, что наша маленькая игра была чем-то большим. Как летний роман без романа – или без лета. Теперь, когда я добилась от него такой восторженной реакции, была некоторая опасность в том, что мне захочется заставить его смеяться по-человечески каждый вечер, который мы еще проведем вместе. Хватит и того, что я уже сделала сегодня. Пожалуйста, господи, не дай мне пытаться рассмешить его еще и на съемочной площадке.

А было бы здорово, да? Посвятить свою жизнь тому, чтобы заставить Хана Соло хихикать, когда он проходит через метеоритный дождь, или хохотать над тем, насколько волосатый его второй пилот-вуки. Может, он от смеха подавится каким-нибудь напитком прямо на глазах у скромных майноков?

Нет, Харрисон был с другой планеты, и я не могла вызвать у него неконтролируемый приступ смеха. Приходилось бороться с желанием развлекать его, чтобы не привлекать внимания к нашим дружеским рабочим отношениям. Может быть, для него наши отношения и не были чем-то большим, но мне не так повезло.

Ах, мужчины.

Если бы мне так никогда и не удалось выпустить этот желанный смех на свободу, то я бы так и не узнала, чего мне не хватает, – только знала бы, что чего-то не хватает, помимо того, что он был женат, недостижим и в основном холоден. Я бы не смогла представить, как он искренне смеется, или узнать, как здорово быть с этим человеком и знать, что ты ему нравишься! По крайней мере, пока мы продолжали встречаться «просто так».

Тогда я впервые почувствовала, что нравлюсь Харрисону. Не потому, что ему хотелось со мной спать, и не потому, что вокруг больше не было никого подходящего. Я ему нравлюсь. Я его рассмешила. Я показала ему пародию на него самого, хотя и боялась его реакции, и у меня получилось! Рискни и получи награду – ну, или одолжи чужую на время съемок и надейся, что ситуация не станет слишком неловкой, когда вы будете снимать сиквелы.

Когда он вернулся в свое сверхъестественное состояние, мы сидели и улыбались друг другу, и каждый ждал, когда другой… когда другой что? Заговорит! Ну, скажи что-нибудь!

– Я и других умею изображать, – наконец предложила я, подняв плечи к ушам. – Но не думаю, что в этой обстановке хорошо получится.

Он зажег новую сигарету, а я быстро достала одну себе и позволила ему зажечь ее спичкой, при этом стараясь не встретиться с ним взглядом.

Я продолжила:

– Например, могу показать Джуди Гарленд, но тебе, наверное, не понравится.

– Это почему?

– Нужно показывать довольно громко, и там будут танцы и много косметики.

Он кивнул, снял немного никотина с кончика языка и выкинул его.

– А есть что-нибудь потише? Как моя?

Я задумалась и стала искать забавный ответ. Что сказать? Нужно его рассмешить! Пусть он будет как я! Ну, пожалуйста, пусть он будет как я! Тогда все будет хорошо или около того. Но ни одна ударная стратегия не помогла снова разжечь искру его улыбки. Какой же я балбес. Я всегда была балбесом и всегда буду. Теперь он меня ненавидит и считает скучной и глупой. Глупой и скучной.

– Я могу изобразить своего парня из колледжа. Он был суперспокойным. – Супер?! Кто вообще говорит слово «супер» и живет после этого? Точно не я.

Харрисон слегка поднял брови:

– Да?

– Да, ну может быть, все парни такие тихие. – Ну какие парни! Харрисон не мой парень и никогда им не будет. Нужно срочно поправиться! – Ну про всех я не знаю, – нервно начала я. – Вообще-то Саймон был моим первым и единственным парнем. И на самом деле я не… вообще-то я не ищу…

Лицо Харрисона немного побледнело, а в глазах появилось беспокойство. И он нахмурился.

– В смысле, твоим единственным парнем?

Я нахмурилась. Что я наделала? Я не знала, что сказать.

– А как же все те парни, о которых ты говорила? – спросил он. – Роб, фотограф, а еще Фред, и Бак, и…

Все еще хмурясь, я спросила:

– Фред? Я не спала с ними, я просто его знаю. Эй, ты тоже его знаешь! Это разве значит, что ты с ним спал? – Не ожидая ответа, несколько возмущенно я продолжила: – Я не сплю со всеми людьми, которых знаю, и то, что я о них говорю, тоже не значит, что я с ним сплю! Господи, если ты думал, что я переспала с каждым человеком, о котором я рассказывала, за кого ты меня вообще принимаешь, за проститутку? За шлюху? Теперь понятно, почему ты решил, что это в порядке вещей!

– Что в порядке вещей?

– Трахаться со шлюхами! Со своей коллегой-шлюхой… со мной!

Он перебил:

– Ладно! Хватит!

– Ладно, – сказала я, страшно дуясь на него, – но тогда и ты заткнись. (Ну, мы говорили примерно так. Намного тише, немного меньшим количеством слов и менее грубо.)

Харрисон уставился на коврик на полу прямо перед собой. Почему он так расстроился? Почему ему хотелось, чтобы я и правда переспала со всеми, у кого есть член и о ком я рассказывала? Он был так разочарован тем, что я настолько неопытна, как вдруг оказалось, что я даже подумывала признаться, что разрешила Баку полапать меня под юбкой после вечеринки по случаю окончания съемок «Шампуня» (а потом чувствовала себя шлюхой еще несколько дней), но решила промолчать и по его лицу пыталась понять, почему так плохо, что до него у меня был только Саймон (ой, ну ладно, еще я однажды переспала с Грифином в Лас-Вегасе, но это не считается, потому что он мой друг и потому что это было всего один раз).

Я думала, мужчинам нравятся неопытные. Может, это было только в Викторианскую эпоху? Я даже где-то слышала, что мужчины платят за то, чтобы лишить девушку девственности – не то чтобы Харрисон это сделал со мной (разве что если можно лишить девственности частично). Если так, то, получается, я упрекаю его в том, что он оторвал лепесток розы, которую уже сорвали? Что мне теперь делать? Как мне вернуть того смеющегося Харрисона, которого я видела всего минуту назад – хотя в такой неловкой ситуации казалось, что это было пару недель назад? Он когда-нибудь простит меня за то, что в сексе я… что? Неопытна? Неискушенна? За то, что в девятнадцать лет я, хотя я так легко и свободно употребляю слова из трех букв, не оказалась профессиональной куртизанкой или нимфоманкой, какой показалась на первый взгляд?

Прошло несколько десятков лет, пока я осознала, что Харрисона, вероятно, беспокоило не это, а некоторое бремя ответственности, как будто ему внезапно преподнесли дар, который он не ждал и не хотел принимать.

Ну, мы все знаем, что произошло потом… Мы влюбились друг в друга (по очевидным причинам он был влюблен больше, чем я). Это стало настоящим сюрпризом для нас обоих, особенно в ту ночь, когда он взял меня за руку и, плача, признался, что любит свою жену, но в последнее время они сильно отдалились, и когда он встретил меня, то понял, что хочет провести со мной остаток своей жизни, в том числе официально. Я была его родственной душой и понимала его как никто. Он замолчал, потому что не в силах больше был сдерживать слезы, которые текли по его мужественному лицу. Он высморкался в ладонь, вытер ее об рубашку и прошептал: «Судьба свела нас вместе в космосе, а мы соединим свою судьбу на земле. Будь то на Сатурне или в Южном Кенсингтоне, пожалуйста, окажи мне честь стать моей спутницей, с которой я разделю свою жизнь». И тогда он надел мне на палец кольцо, которое я никогда не снимаю, разве что когда натираю суставы. Это золотое кольцо, на котором бриллиантами выложено слово «Кэррисон», которое он сам придумал. (А еще это пароль от ворот дома в Лондоне, где мы вместе живем, – в Сент-Джонс-Вуде неподалеку от паба «Норт Стар», чтобы всегда можно было дойти пешком до того места, где мы открылись друг другу во взаимной страсти, которую сохраним на протяжении всей своей восхитительной жизни.)

Как мне описать эти три месяца солнечных каникул в перерыве между бесконечными серыми днями отсутствия каких-либо чувств? К сожалению, я не могу этого описать. Не потому, что память моя с годами стала хуже, хотя это, несомненно, так. Мой случай напоминает потерю памяти от употребления марихуаны. Хотя некоторых воспоминаний о событиях того времени меня лишили не вещества. Думаю, все дело в длительном воздействии жестокой силы притяжения Харрисона. Вот что поглощает все яркие воспоминания, словно засасывая их в бездну.

Когда я была рядом с Харрисоном, я словно теряла всю уверенность, а вместо нее меня охватывала паранойя такой силы, что у меня перехватывало дух. Все, что я нахожу в останках своих мозговых клеток, это вечная неловкость, которую я испытывала с момента пробуждения и до тех пор, как засну, когда пыталась придумать, что сказать, кроме «Ты меня любишь?», или «Почему ты со мной?», или: «Ты выучил сценарий на следующую неделю?», или «Принести тебе еще пива?», или «Откуда у тебя шрам на подбородке?». Кстати, мне кажется, в ответе на этот вопрос есть слова «кислота», «девушка с веснушками» и «сиденье в туалете ударило меня по лицу, и у меня остался шрам». Но я, скорее всего, не права.

Я даже сомневаюсь, что что-то из этого на самом деле звучало, но помню, как он лежал на диване в квартире Риггса и рассказывал про шрам. И если он и сказал что-то из этого, уверена, он это выдумал.

И хотя я слышала несколько догадок о том, какие наркотики я употребляла во время съемок «Звездных войн», травка с Харрисоном по выходным на съемках первого фильма – это все. После этого я больше не смогла курить марихуану – она настолько мощно на меня воздействовала, что я больше никогда ее не употребляла.

В результате этого воздействия я теперь не могу вспомнить то, что тогда мне было так неловко запоминать. Все три месяца. Вечеринку, опьянение, увлечение, одержимость, пародирование, негодование – все, что относилось к приключению по имени Кэррисон.

Харрисон закончил сниматься раньше. Мои последние сцены должны были снимать через две недели, поэтому я решила съездить в Лос-Анджелес, чтобы отдохнуть, и летела вместе с Харрисоном. Я не отвечала за организацию перемещений съемочной команды, поэтому не могла взять нам билеты на соседние места, но тем не менее мы сели вместе и летели так все четырнадцать часов. Экономклассом.

Не знаю, был ли он рад этому, потому что он не показывал эмоций, а я ничего об этом не написала в дневниках, которые тогда вела, но мы разговаривали. В любом случае, если я чего-то и не помню из того разговора в самолете, я помню, что он был добр. Достаточно добр, чтобы поставить точку в нашем эпизоде, и в фильме и в жизни, без сожалений. Разговор – это достаточно необычно, учитывая, что все выходные мы проводили в молчании.

Помню, как сказала ему:

– Я деревенщина.

А Харрисон ответил:

– Нет. Ты себя недооцениваешь. Ты умная деревенщина.

А потом добавил:

– У тебя глаза оленихи и яйца самурая.

Это единственные слова, которые он мне когда-либо говорил, в которых между нами было что-то личное, и этого было довольно. Не потому, что действительно что-то было, но потому, что, как мне кажется, ему дорогого стоило выйти из роли в этом разговоре. Больше никогда ничего подобного в наших разговорах не было.

Так вот, я не в первый раз говорю о дневниках, которые я вела во время съемок первых «Звездных войн» и о которых потом забыла и только недавно нашла. И вы уже навострили уши. Или глаза.

Время открыть правду.

Страницы из рукописных дневников Кэрри.

Фото предоставлено Полом Моуси-Хэнтоном.

Он словно из сказки. Неизбежность его ухода, вероятно, его самая привлекательная черта. Он покоряется тишине без боя. Меня тянет на дно, и я ежусь и вздыхаю, и меня одолевает груз жизни, поставленной на паузу. Тишина говорит громче слов, она кричит: «СКУЧНО!» Он скучен и хочет выглядеть так, как будто это намеренно, а не случайно. Тишина поглощает мое спокойствие изнутри.

Интересно, какой он внутри. Мы часто думаем, что раз на поверхности так мало, то содержание должно быть необъятно. Все, что недоступно, должно быть, ценно. Я ненавижу его и его тишину. Но мне нравится неодобрение, превосходство, жестокость, презрение, его «сильный молчаливый тип».

Ужасная, пугающая тишина. Он прячется за всей этой манерностью и тишиной, низко склонившись у себя за спиной. Сигареты без фильтра, пиво, одежда черного цвета и рубашка дровосека. И вся эта тишина, в которую нужно вчитываться. Нужно не просто читать между строк, но и вписать в них его самого. Потому что его там нет. Чтобы сделать его важной частью своей жизни, нужно буйное воображение. К сожалению, мое воображение вообще не остановить.

За время долгого молчания его можно придумать каким угодно, чтобы он подходил под те или иные параметры. (И удовлетворить свое воображение.) Я придумала его недоступным, безразличным, привлекательным и скучающим в моей компании. Мой идеал. Кто-то, кого можно терпеть, но не наслаждаться. Я целиком в его власти. Я страдаю от молчания и воображаю, что он страдает от того, что я здесь. Что я всего лишь единственный вариант за неимением лучших. Я боюсь той власти, которую дала ему над собой и которой он непременно злоупотребит, не зная даже, что ею обладает.

Его лицо принимает каменное апатичное выражение, а я сижу и бросаю косые взгляды откуда-то с окраин. Я не решаюсь выбрать тему для разговора, потому что боюсь, что она будет недостаточно смешной или интересной, по его мнению, перед которым я благоговею. В этом молчании он похож на зрительный зал, у которого нет выбора, так что ты расшибаешься в лепешку, пытаясь развлечь его, что почти невозможно, и страшно волнуешься, что ему не понравится. Ой, иногда он очень забавный, с этим своим пересохшим чувством юмора. Но он играет самого себя неполный день. Я же работаю собой круглосуточно – очевидно, я не слышала о законе про эксплуатацию детского труда. Но в то же время я еще не полностью смирилась с тем, что я уже не ребенок. Как только я это сделаю, придется принять на себя полную ответственность за все, что я делаю.

У нас нет чувств друг к другу. Ночью мы лежим вместе в одной могиле, а потом преследуем друг друга днем. Мы играем в какие-то чувства и смотрим сквозь то, что не заслуживает внимания. Я никогда не делала ничего подобного.

И я сижу и терпеливо жду, что будет. Я разговариваю, гуляю, ем и сплю, безропотно ожидая последствий. Как что-то, чего вроде и нет, вообще может закончиться? Джордж говорит, что, если посмотреть на того, кого человек выбирает для «отношений», можно узнать, что этот человек думает о себе самом. Так что Харрисон – это то, что я о себе думаю. Нашу связь едва ли можно назвать отношениями, но я его выбрала. Я изучила все варианты и выбрала тот, который с наибольшей вероятностью уйдет. Никаких эмоциональных вложений. Никакой любви я не испытываю – только одержимость. Чтобы любить кого-то, он должен стоять смирно, мой же выбор всегда на бегу.

Я больше не могу об этом думать. У меня от этих мыслей болит голова. Мой мозг работает сверхурочно, пытаясь понять, систематизировать, дать определение, но все это ничего не значит. Не могу выразить это словами, потому что слова нельзя чувствовать. Думаю, если бы я могла дать название тому, что я чувствую, то оно бы ушло. Найти подходящее слово чувствам и повторять его снова и снова, пока оно не превратится в пустой звук.

Это старое доброе ощущение безнадежности. Это смутное чувство отчаяния; безнадежные попытки не потерять что-то, чего у тебя нет. Когда-нибудь нужно поблагодарить его за то, что научил меня быть такой несерьезной. Я понимаю, что у меня пока не очень хорошо получается, но при достаточном количестве времени я научилась бы вести себя так, как будто хочу быть где-то еще, а может, даже так, как будто я уже в другом месте. Я могу очаровать кого угодно, кроме него. Могу заставить петь птиц в душе любого, но не его. Трудно привлечь стервятников, если ты, конечно, не гниешь где-нибудь под полуденным солнцем. Несерьезно гниешь… Как легкомысленный труп.

Мне жаль, что это не Марк, хотя мог бы быть. Должен был быть. Может, это бы что-то значило. Может, и немного, но точно больше.

Это совсем невероятная история, но это моя единственная реальность. Я звоню друзьям, чтобы оживить те воспоминания и снова испытать те чувства, но, сколько бы мы ни говорили и как глубоко ни копали, кажется, я все равно не могу вернуться назад. Я не помню, каково мне было тогда. Важно решить, хорошо все это или плохо, но так как я всегда судила себя по чужим стандартам и мнениям, у меня нет своей собственной морали. Я всегда полагалась на доброту незнакомцев, знакомых, друзей, родственников и Теннесси Уильямса, которые видели меня насквозь. Но я вполне уверена, что, если бы у меня были какие-то принципы, то сейчас я бы просто всеми ими пренебрегла.

Подозреваю, что, что бы ни случилось, я все равно позволю этому чувству причинить мне боль. Съесть меня изнутри. Так было и так будет. Как всегда. Почему я так доступна? Почему я дарю себя людям, которые навсегда останутся и должны остаться мне чужими? Я всегда полагалась на жестокость незнакомцев, и теперь пора это прекратить. Я просто дура. Мне нужно отдохнуть от самой себя. В последнее время мне это не очень удается.

Кем ты хочешь, чтобы они тебя считали? Как ты думаешь, каким люди тебя видят? А может, ты не даешь им подойти поближе, чтобы тебя разглядеть. Ты сам решаешь за них. Думаешь, у тебя получается убедить людей, что ты такой, каким кажешься? Ты заставляешь их встретиться с тобой на твоей территории. Ты не помогаешь им. Ты даешь им буквально повеситься, и от этого тебе лучше, ты чувствуешь свою власть и значимость. У тебя есть способность отталкивать их, и они поддаются, ты даже можешь заставить их чувствовать себя нелепо или глупо – глупо от того, что поддались тебе. Ты хочешь им нравиться? Или ты один из тех, кого «не волнует, что думают люди»? Ты ведь не для них живешь, так какого черта тебя должно это волновать? Ты заставляешь их подойти поближе, а когда они подходят, наказываешь их своим самодовольством. Ничего, что выходило бы за рамки персонажа.

Вот бы ты любил сильнее, тогда бы я могла не так любить. (Не я.)

Как ты думаешь, что я к тебе чувствую и что о тебе думаю? Как ты думаешь, насколько я искушенная? Это не справедливый вопрос, потому что, очевидно, даже я не знаю, как на него ответить. Я переоценила себя. Я думала, что могу играть с большими ребятами. Со взрослыми. С теми, кто задает вопросы так, как будто уже знает ответы. С теми, кто никому не дарит самих себя как памятные сувениры.

Что со мной происходит? Что, черт возьми, я о себе думаю? Почему я так увлеклась тем, кто, если быть честной, мне безразличен и кому безразлична я? Да еще и женат?

Я должна разобраться раз и навсегда, почему я одержима недоступными мужчинами. Кажется, я только сейчас начала что-то понимать. После целой жизни в страшном неведении. Сначала были геи, о недоступности которых было заранее известно, так что я не смогла бы принимать все слишком близко к сердцу – но все равно принимала достаточно близко, чтобы почувствовать вкус. Вкус безразличия и скуки, как у домашнего сыра с послевкусием, напоминающим копченого окуня. И потом я словно не могла насытиться. И так и было (кажется). Как будто на закуску подавали недоступных молчаливых болванов, а потом принесли основное блюдо. Но теперь я наелась. Принесите счет. Официант!

Спасибо за чудесные времена. Спасибо, что так великодушно ничем не делились. Спасибо за то, что были змеей в траве, занозой в заднице, банным листом, ножом в спине, горькой редькой, мухой в варенье. Моим ахиллесовым сердцем. Которое захватил водоворот и повлек на дно в пучину, каждый раз уж точно в самый последний раз.

Мне нужно хоть чему-нибудь учиться на своих ошибках, вместо того чтобы ставить новый рекорд. Может, перестать дурачиться со всеми этими людьми и влюбиться в кресло. В нем будет все, чего я хочу, и даже меньше, потому что это мне и нужно. Меньше эмоций и интеллекта, меньше тепла, меньше одобрения, меньше терпения и меньше реакций. Чем меньше, тем веселее.

Кресла. Они всегда рядом, когда нужны, и, хотя они никуда не деваются и потому неизменно преданны, им все же удается оставаться отстраненными, уклончивыми и бесчувственными. Неподвижными и верными. Надежными и неутешительными. Таковы кресла. Нужно обставить свое сердце теплыми чувствами к предметам мебели.

А что касается людей – никогда не знаешь, чего от них ожидать. Может, они и не хотят причинять тебе боль. Может, ты им даже нравишься, и нет ничего хуже этого. Потому что, что еще можно дарить людям, которым ты нравишься, кроме неизбежного разочарования?

Очень опасно нравиться кому-то, потому что однажды он обнаружит, что ты не такой человек, каким он тебя считал. Все кончится тем, что однажды между вами останется только одно общее чувство, и это чувство неуважения и отвращения к тебе. Конечно, ты и до этого знала, как ты глупа и бесполезна, просто надеялась, что, если тихонько спрячешься у себя за спиной, он этого не заметит. Но однажды, когда стража уснет, ты покажешь ему себя настоящую. Вы оба увидите настоящую тебя. Увидите, как ты ведешь себя. И ты теряешься. Нет. Ты уже давно потерялась.

Я единственная, кто может меня спасти. Я единственная, кто может мне помочь. Но я не знаю, как помочь. И даже не хочу помогать. Я хочу иссушить всю надежду, тогда мне будет нечего терять, тогда я буду в безопасности. И тогда мне может стать лучше, если захочу.

Я не могу сосредоточиться на хорошем. Вокруг меня происходит столько всего хорошего, но я в это не верю, не могу это принять; я слишком поглощена своей заветной паникой. Кажется, она требует всего моего внимания. Моя собственная частная коллекция паники.

Мне нужно писать. Это позволяет мне сосредотачиваться на мыслях и доводить их до конца. Чтобы каждая цепочка мыслей приходила к своему завершению и давала начало новой. Так я могу думать. Я боюсь, что, если я перестану писать, я перестану думать и начну чувствовать. А когда я чувствую, я не могу сосредоточиться. Я пытаюсь облечь чувства в мысли или слова, но всегда выходят несвязные общие высказывания. Подростковый сленг, приправленный то и дело безвкусными словами. Словами Фредерика из Голливуда. Вот бы я могла оставить себя в покое. Я хочу наконец почувствовать, что достаточно себя наказала. Что я уже отбыла срок за свое плохое поведение. Снять себя с крючка, увести подальше от плахи, где я и жертва, и палач.

Я вверяю себя каждому. У меня нет такой личной жизни, в которую бы я пускала только определенных проверенных людей. Я доверяю и не доверяю всем. Я прошла полный цикл. Но на этот раз, снова вернувшись к нулю, я могу ошибиться более искусно. Я на пути к тому, чтобы стать очень искусным неудачником. Специалистом и гуру среди неудачников. У меня талант к провалам. Я делаю это сильно и утонченно.

Я расходую все свои физические и умственные запасы. Тщательно отбираю ингредиенты для своего рецепта поражения. Самодельная истерия. Я не обременена разумом и готова служить. Готова мучиться. Мне больше никогда нельзя оказываться в ситуации, где я чувствую себя такой жалкой.

В последнее время, когда я одна, я все ближе к тому, какой я хочу быть. Когда я с кем-то, я слышу свой голос и недоумеваю, для кого и для чего я все это делаю. Я рассыпаюсь перед людьми. Обесцениваю свое мнимое достоинство и дарю себя любому случайному прохожему, который попался на пути. Если рядом есть кто-то, кто может меня услышать, я начинаю бесконечно говорить.

И попадаю в эпицентр урагана. Или торнадо? Что бы это ни было, это страшное погодное явление, которое ставит под угрозу все ценное. Если бы у меня было какое-то устоявшееся представление о себе, мне бы не пришлось постоянно смотреть на других. Пытаться разгадать их, убедить их в своем представлении о себе. Надеясь, что если они поверят, что я именно такая, то я сама в это поверю. Но, когда они мне верят, когда они убедились, что я такая, какой кажусь, и я им нравлюсь, я неизменно чувствую, что обманула их. Что они, должно быть, чертовски доверчивы, если купились на мои уловки.

И у меня начинается паника. Появляется чувство, что я одинока и никчемна. И, очевидно, больше никаких чувств, заслуживающих упоминания. Не так уж и приятно быть мной. У меня в голове интересно побывать, но жить там постоянно я не хочу. Слишком людно, слишком много ловушек и ям. Я устала от этого. Я все тот же человек, изо дня в день. Я бы хотела попробовать что-нибудь еще. Я старалась прибраться у себя в голове, разложить все на маленькие ясные мысли, но беспорядок все разрастался и разрастался. У моего разума есть свой собственный разум. Я стараюсь определить свои границы и смотрю, как далеко могу зайти, но потом обнаруживаю, что уже давно зашла слишком далеко. И нужно найти дорогу назад.

Перестань играть роль беззаботного мученика. Ты пытаешься сделать цианид из газировки. Я говорю о себе в третьем лице, как будто говорю о своем ребенке или о новом телесериале. Я говорю о себе у себя за спиной. Я говорю о своей личной жизни и о себе так, как будто это обычные сплетни. Я делаю и продаю себя дешево. Я делаю себя героиней сериала. Я безумная версия журнала «Психология сегодня». Я растрачиваю себя.

Вот что он сказал: люди приспосабливаются к тебе. Не волнуйся, ты не можешь изменить то, что они думают о тебе, а то, что они о тебе думают, не изменит тебя. Ты сидишь и терпеливо ждешь страшного неодобрения. Ты боишься, что кажешься глупой и ненастоящей. Ты набрасываешься с пинцетом на все, что говоришь, и выдергиваешь слова до тех пор, когда уже не можешь точно вспомнить, что именно ты сказала, в каком контексте, говорила ли ты это вообще и слышал ли тебя кто-нибудь. И что их мнение значит для тебя. Неужели у них такие впечатляющие умственные показатели, что тебе приходится смотреть на себя их глазами, находить себя противной и/или скучной, а потом принимать это близко к сердцу?

Почему я так спешу узнать, что люди обо мне думают? Я даже потрудилась сыграть саму себя, чтобы ускорить их решение. Я предоставляю им одну из множества версий конспекта самой себя, чтобы они могли сделать выводы. Это зависит от того, сколько у меня времени и энергии, а затем я отдаю часть себя согласно этим показателям. Нельзя позволять затянуть себя мыслям, что быть невротиком романтично, что быть невротиком означает быть сложной личностью с высоким интеллектом. Глубоким человеком. Гордиться тем, что тебя может затянуть на дно отчаяния. Невротическая, сложная, в каком-то смысле интеллектуальная, глубокая девчонка, еще и чокнутая, сумасбродная и эксцентричная. То, что надо.

Я должна быть тем, кто я есть, а люди должны мириться с этим. А не пытаться ускорить их решение или изменить его. Не позволяй тому, что, как тебе кажется, они думают о тебе, остановить тебя и сомневаться в том, какая ты. Среди бесконечных своих проявлений ты можешь отыскать то, которое будет поддерживать тебя на твоем пути и которое поможет тебе зайти далеко. Может быть, это будет путь до Альдераана и обратно.

Ради кого ты несешь всю эту чушь? Конечно, не ради себя. Если бы ты была единственной, ради кого можно быть собой, ты бы потеряла интерес и остановилась. Ты и так знаешь всю эту чушь, которую рассказываешь другим, – ты ее знаешь, ты ею жила и живешь и т. д. Так в чем смысл выбалтывать ее всем подряд? Пытаться втереться к ним в доверие своей открытостью. «Признаваться», и «исповедоваться», и «доверяться» во всем том, что звучит как тайна, которую совершенно спонтанно раскрывают кому-то особенному, когда на самом деле это все та же старая уловка. Соблазнение. Я бы смогла противостоять, если бы смотрела со стороны. Она говорит мне то, что я не просил рассказывать. То, что я не хочу слышать. Слишком много, слишком рано, и я не знаю, чего она хочет взамен. Мне кивать и улыбаться, изображать интерес, или она ждет, что я расскажу ей свою тайну в ответ? Она ждет, что я расскажу ей о своем детстве, о родителях, о чувстве вины, тревоги, страха, о сексуальных желаниях? Потому что если да, то она расскажет еще о чем-нибудь.

Мне нужно позволять людям самим составлять представление обо мне по кусочкам, пока оно не станет целостным или почти целостным. А потом, когда картинка сложится, они смогут сами судить, нравится она им или нет. В свое время. Пусть они открывают тебя для себя.

Со мной произошло нечто невероятное. Что-то, что должно было произойти давным-давно, но, боже, как я благодарна, что это произошло. То есть это поменяло все. Вы, наверное, думаете: о, она влюбилась, или обрела бога, или Ирландскую республиканскую армию и т. п. Но ничего подобного. Хотя, в каком-то смысле, все это сразу, потому что это событие стало настоящей революцией моих чувств. И все же не совсем. Думаю, я должна просто рассказать, что произошло, а судить уже вам.

Недавно я сидела вечером одна, занимаясь тем, чем обычно занимаются люди в одиночестве. Ну, знаете, делают из мухи слона, залезают на вершину горы, едят бисквиты «Твинки», а потом бросаются с обрыва. Типа того. В любом случае, я делала это уже… ну, 4, может, 5… ладно, для ровного счета пусть будет 19 раз. Я уже готова была начать препарировать свою 20-ю муху, как вдруг услышала за окном звуки польки.

Позже я узнала, что это запись концерта Рэя Конниффа с группой «Лед Зеппелин» в концертном зале «Трубадур». Это был ранний Рэй Коннифф, еще до того, как он стал продаваться. Когда он еще был сочным, и новым, и… Ну, когда его музыка проникала в тебя, понимаете? Вспоминаешь те дни, когда все бежали домой из школы, брали чипсы и бутылочку вина «Риппл», ставили свой любимый альбом Рэя Конниффа и просто расслаблялись. А потом ты узнаешь, что у него вышел новый альбом, и несешься в музыкальный магазин в надежде, что его еще не распродали.

Я знаю одного парня, который побывал на концерте Рэя Конниффа до того, как он перестал давать концерты, потому что девушки стали визжать так громко, что не было слышно музыки. Но этот парень стоял у сцены и хорошо все слышал и был просто… Поражен. Ну он сказал, что это было так чертовски трогательно, понимаете? Он сказал, что Рэй Коннифф, и я не выдумываю, он сказал, что Рэй Коннифф самый настоящий и самый целостный человек, которого он когда-либо видел. А парень этот вращался в тех кругах и знал всех – даже Мантовани, – и только Рэй Коннифф и его музыка или одно только его присутствие задели его за живое.

В любом случае, все это не имеет никакого отношения ко мне, разве только мне кажется ироничным, что я сидела там и вдруг услышала эту невероятную музыку, которая когда-то для меня столько значила. Так что я оставила в покое свою муху и пошла к окну, чтобы узнать, откуда доносится музыка. Вдруг я увидела свет вдалеке, который, казалось, приближается. Когда он приблизился, я поняла, что свет исходит от огня. Теперь, когда я об этом думаю, мне это кажется странным и жутковатым, но тогда я не придала этому значения. Когда он приблизился меньше чем на два метра, я осознала, что смотрю на человека, который сидит на горящем пироге. Он спокойно улыбался мне или, возможно, жутко кашлял, но что бы он ни делал, это было нечто мистическое. Какая-то неловкая мистика, если вы понимаете, о чем я.

Должно быть, он заметил, что я покраснела, потому что предложил мне радужную форель и деньги, которых бы хватило, чтобы заплатить за тренажерный зал. Мои глаза наполнились слезами, а он наклонился ко мне и вытер мне глаза форелью, а потом сказал: «Тебе больше никогда не придется делать из мухи слона. Ты себя недооценила. Ты не та, какой себя считаешь. Ты наблюдала за собой не с того конца телескопа, как говорится. Можно поместить ведение домашнего хозяйства с одной стороны увеличительного стекла, а можно с другой – с одной стороны большое кажется маленьким, а с другой – маленькое большим. Мне больше нравится находиться с той стороны, где большое, там люди гораздо лучше. Но тебе еще не удалось ясно себя разглядеть. Видишь ли, моя дорогая, ты вовсе не Кэрри Фишер. Они сказали тебе так, чтобы тебя испытать. Ну, а теперь, моя дорогая, испытание окончено, и я рад сообщить, что ты прошла его с оценкой «3—». Ты прошла обучение и можешь стать собой. Видишь ли, моя дорогая, на самом деле ты господин Эд. И всегда им была. Теперь ты можешь прожить свою жизнь так, как хотела. Прощай».

Пока я смотрела, как он удаляется на своем горящем пироге, я вдруг заметила, что радужная форель улыбается мне с подоконника, где ее оставил мистический человек на пироге. Я спросила, не хочет ли она чего-нибудь выпить или какую-нибудь наживку, как вдруг она пронзительно засмеялась, как может смеяться только рыба. Я вежливо спросила, что смешного, а она ответила: «Ты. Значит, ты господин Эд. Старая лошадиная морда с тупыми шутками. Неудивительно, что тебе отказали». Затем она снова засмеялась и все хохотала и хохотала, пока не упала с подоконника прямо на улицу.

Она лежала на улице всю ночь, громко хохоча, а потом хохот резко стих. Не знаю, что с ней случилось. Хотя недавно кто-то говорил, что Дон Ноттс снимает сиквел про невероятного мистера Лимпета («Невероятный мистер Лимпет – 2»), и там было что-то про рыбу, которая играет вместе с Ноттсом, и это может быть только моя радужная форель.

Мистика, да?

Она: Я люблю тебя.

Он: Что?

Она: Ничего… забудь.

[Пауза]

Он: Что-то не так? Ты словно чувствуешь себя неудобно.

Она: Я?.. Нет, я в порядке… Я чувствую себя водяной лилией, плавающей в китайском пруду.

Он: Что-что?

Она: Я сказала, что чувствую себя… О, не обращай внимания! Все в порядке, я в порядке.

Он: Уверена?

Она: Да… Я просто немного взвинчена, вот и все.

Он: Хочешь чего-нибудь?

Она: Чего-нибудь.

Он смотрит на нее секунду, потом уставляется в пространство и кивает. Она смеется.

Он: Что?

Она: М?

Он: Ты вроде собиралась что-то сказать.

Она: Правда? Наверное, я всегда так выгляжу. Это что-то типа невроза.

Он смотрит в пространство.

Я как будто нахожусь в бомбоубежище и пытаюсь всех подбадривать.

Он далеко не дурак, и близко не стоял. А я стою. Я чувствую, как глупец, который от него очень далеко, дышит мне в шею.

Я бы хотела не слышать своих мыслей. Я постоянно слышу, как мой разум трещит ни о чем сам с собой. Вот бы он сделал чертов перерыв. Пиши, не думай, пиши. Вы неправильно думаете, мисс Фишер, вам бы лучше писать.

Если кто-то читает это после моей смерти, то я посмертно смущаюсь. Я проведу всю свою загробную жизнь краснея.

Я боюсь. Боюсь, что позволю Харрисону причинить мне боль. Что мы не просто расстанемся, а он меня бросит. И терпеть боль – это не подвиг. Боль может быть знакомой, но в ней нет ничего хорошего. Немного грустно, когда ставишь себя в такую ситуацию, где тебя унизят или обделят вниманием, а потом в последний момент понимаешь, что это не то, чего ты хотел, – может, тогда покажете мне что-нибудь из искусственного шелка?

Ни у одного из нас не было возможности рассмотреть вероятность того, что, в нашей конкретной ситуации, мы могли решить не встречаться. Нас словно свели вместе, и мы пытаемся взять друг от друга как можно больше, по крайней мере, из удобства. Искали бы мы общества друг друга в «РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ», если бы этого не случилось? Не думаю, что в этот момент мы могли честно ответить. Мы легко могли обмануться удобством и кажущимся отсутствием других вариантов. В такой момент твоя главная цель – найти кого-то (кого угодно) рядом, кто готов быть с тобой и находится по эту сторону могилы. (Соответствовать этим характеристикам несложно.) Кого-то, кто всегда под рукой и как можно больше похож на человека. Мы не в той ситуации, чтобы придираться. Настоящая проверка чувств начинается тогда, когда тебе не просто удобно и когда вокруг значительное число других вариантов, которые с большой вероятностью одиноки 24 часа в сутки.

В любом случае, как говорит Марсия, жена Джорджа, мы все хороши в одном и том же (ссылаясь на теорию, что мы ищем людей, которые хороши в том, в чем мы плохи, и которые плохи в том, в чем мы хороши), так что, вместо того чтобы выбирать там, где нас нет, мы выбираем и остаемся практически в одном месте (где-то между школой и островом Гиллигана).

Я не хочу участвовать в своей жизни. Она может идти и без меня, а я не собираюсь помогать. Я не хочу ее видеть, не хочу разговаривать, не хочу, чтобы она была рядом со мной. Она отнимает слишком много энергии. Я отказываюсь принимать в ней участие. Если у тебя есть жизнь, даже если ты привык к тому, что она лишает тебя сна, портит все веселье, требует всего твоего внимания, каким же облегчением должно быть, когда она уходит.

Мне не нравится, что мне приходится вращать и вращать тарелочки на всех этих шестах. Пусть они падают с шестов и разбиваются, мне плевать. Я подвергаю себя цензуре, и куда, черт возьми, это ведет? Украшаешь свои мысли и помещаешь их на бумагу.

Она: Один из нас скучный.

Он: Почему ты так говоришь?

Она: Потому что… мы просто сидим здесь и не разговариваем.

Он: И что не так?

Она: Ну, не знаю. Может, и ничего – но для этого мы друг другу не нужны.

Он: Для чего?

Она: Чтобы сидеть молча.

Я не могу вспомнить начало и не могу представить, чем все кончится. А развязки я очень боюсь и в то же время очень жду, и знаю, что она будет не похожа на то, что я себе воображаю, но без нее нельзя, и я не знаю, что делать с этой избитой фразой.

Что, если я скажу, что люблю тебя? Что тогда? Я оправдаю преступное желание, если свяжу его с чувством? Знал бы ты, где стоишь – прямо у меня на ногах. Эти отношения не обязаны быть ничем большим. Но есть возможность, что мы утонем в бреду скучных обсуждений.

Это довольно новое чувство. Я неисправимая оптимистка и смело думаю, что это временно. Вопрос на сто долларов: «Что мы значим друг для друга?» Боюсь, что ответы будут расходиться. Как и все разговоры на эту тему. Но что тогда между нами? «Давай выясним отношения», ублюдок. Все мое существование – это колебание из крайности в крайность, и думаю, что, может, это вот-вот закончится, но нет. Какого черта не так с серединой между крайностями? Серединой между апатией и паникой. Кажется, я попадаю в ситуации, где возможно только напряжение. Я начинаю думать: «Расслабление – это просто слух, жестокий слух, который придумал садист…»

Мы можем все прекратить, если ты думаешь, что это поможет. Потому что, как и любая другая героиня фильма категории Б, я так больше не могу. Можешь понять или нет? Я не хочу причинить тебе больше боли, чем боль, которую хочу, чтобы ты причинил мне. Теперь это вопрос выживания в обществе друг друга, а не наслаждения им.

Я постоянно пытаюсь заставить тебя любить меня, но мне не нужна сама любовь – мне нравится ее добиваться. Мне нравится борьба за любовь. Меня всегда разочаровывают те, кто любит меня, – разве они могут быть совершенны, если даже не видят меня насквозь?

«Для кого я это делаю?» – спросила я его. Это был риторический вопрос, и единственное, что он мог на это ответить, это пожать плечами, что он и сделал. Я сидела на полу, поглощенная пустым пространством передо мной. Он растянулся на диване и выглядел сильным и уверенным. Может быть, ни один человек не остров, но этот точно похож. Сухой и безопасный, и все время маячит на горизонте. Но этот остров не для меня, кого я обманываю? Его остров уже заселен, а я подросток-нарушитель. Все, что мне остается, это плыть по течению.

Он зевнул. Я посмотрела на него, ничего не ожидая. Он посмотрел на меня, и мне пришлось посмотреть в сторону. Я не хотела, чтобы он увидел, что я «ему принадлежу», – достаточно и того, что я сама об этом знаю. Я не хотела, чтобы он тоже знал. Я скрывала это от себя уже 2 месяца, называя это чем угодно, от «химии» до большой ошибки. Не то чтобы это не было «химией» и большой ошибкой, но когда я подарила ему себя – с Рождеством, дорогой, – я дарила на время, а не навсегда.

И какой бы это ни был срок, он истек. В воскресенье он уезжает. И вот мы сидим во вторник вечером все в той же беде, где он меня бросит. Ничего личного, конечно. Он закончил съемки и вернется домой к жене и детям. Да, вот и напоминание. Именно в этот момент туфелька Золушки упадет и разобьется.

Иногда я звоню людям в надежде, что они не только подтвердят, что я жива, но также, хоть и не прямым текстом, убедят меня в том, что быть живой – нормально и правильно. Потому что иногда я в этом не уверена. Стоит ли жизнь того, чтобы утруждаться ее прожить, потому что когда-нибудь ты получишь от нее что-то стоящее и она перестанет забирать все стоящее у тебя?

Мне бы хотелось куда-нибудь уехать, но проблема в том, что пришлось бы взять с собой себя.

Принцесса, контрабандист и массовка.

Фото предоставлено компанией «Lucasfilm». «Звездные войны: Эпизод IV – Новая надежда» (торговая марка и авторские права компании «Lucasfilm»).

Все это время я представляю Харрисона таким, каким он был со мной сорок лет назад. Со временем я узнала его немного лучше и с другой стороны. Он очень остроумный человек, и, кажется, с другими ему комфортнее, чем когда-либо было со мной. Может, я заставляю его нервничать. Может, я так много говорю, что он не может и слова вставить. Может, это наш общий гештальт. Может, я его раздражаю. Должно быть, все это отчасти верно.

Но может быть, самая важная причина (и это лишь предположение), по которой мы много не разговаривали, в том, что наша связь была запретной. И это как стадо слонов посреди комнаты, вокруг которого ходишь на цыпочках. Так что мы сидели среди слонов и вместе их не замечали. Это было наше основное занятие, самое главное, что было у нас общего, кроме диалогов в «Звездных войнах» и болезненно очевидных несказанных слов.

Наш роман с Харрисоном был очень долгой ночевкой. Мне стало легче, когда он закончился. Я не одобряла себя.

Если Харрисон не смог понять, что у меня к нему чувства (по крайней мере, пять, но иногда примерно семь), значит, он не настолько умен, как я думала – не думала, а знала. Поэтому я просто любила его, а он позволял. Это самое точное определение того, что между нами было, какое я могу сформулировать сорок лет спустя.

Мне по-прежнему часто неловко в его присутствии, и я все так же не знаю, что сказать. Я всегда представляю, что он подумал, что я только что сказала что-то очень глупое, и, может, это и так.

И какими бы ни были его отношения в браке, который распался вскоре после съемок «Звездных войн» по причинам, никак не связанным со мной, я все еще считаю, что Харрисон не кто иной, как бабник. Думаю, в Англии ему было одиноко. Нам всем было одиноко в начале нашей блестящей карьеры. Мне так кажется. По крайней мере, мне было, и у меня есть основания предполагать, что и другим тоже. Никто из нас до этого не снимался в кино, и Харрисон был единственный в таком возрасте, когда можно хоть как-то видеть перспективы. Мы были на острове Местности, а Местность в кино – это такое место, где разрешено вести себя так, как бы ты никогда себя не вел в реальном мире.

Вот Харрисон, а вот я. И мы оба вернемся домой только через три месяца. И мы там, где можно делать то, чего бы ни один из нас не делал там, где рядом любящая семья и внимательные друзья. И всё и все вокруг такие новые и интересные. И здесь куча новых людей, которые сосредоточены на тебе и на том, как ты себя чувствуешь. Но не так, как обычно, когда ты чуть ли не испытываешь клаустрофобию. Этим людям от тебя не нужно ничего, кроме того, чтобы ты выучил свои реплики, надел костюм, а твоя прическа и макияж были свежими и ровными – особенно прическа. Во всяком случае, моя, из которой вечно выпадали шпильки и которая не хотела держаться в рамках, которые ей отведены. Даже несмотря на то, что ты постоянно бегаешь и стреляешь, волосы не должны быть в беспорядке. Нужно выглядеть чистой и опрятной, пока упражняешься в спасении галактики.

Дом создает большинству из нас среду, в которой не поваляешь дурака. И у нас не было предрасположенности ни к каким импульсивным изменам. Я оглядываюсь назад и вижу, как мы играли с «химией» между нами и наслаждались семейной теплотой, которая между нами крепла. Когда я говорю «мы», я имею в виду нас с Марком, хотя то, что было между нами, стало несущественно, когда все закрутилось с господином Фордом. Иногда я специально избегала встречи с ним, а иногда мне нравилось встречаться с ним в ярко освещенных коридорах, прикасаться к его руке, класть голову с бубликами ему на плечо или касаться напудренным лбом его куртки контрабандиста, нарочно прислоняться к нему, чтобы прочесть реплики в сценарии, которые я якобы не помню, падать в его широкие объятия в приступе сдавленного смеха в перерывах между дублями. Что там я говорила до этого? И продолжу говорить, пока не станет слишком много несказанного. «Местность, местность, местность».

Когда Харрисон целовал меня в машине, это был последний раз, когда я позволила ему расслабиться и думать, что я обычная будущая актриса, опытная в сексе. Которая привыкла пьяной запрыгивать на заднее сиденье, а оттуда в постель. Короткая и удивительно естественная встреча с вышеназванной будущей актрисой, которой не терпится пополнить свой короткий, но, как и у всех, с годами все более длинный список волнующих встреч с раздетыми привлекательными мужчинами.

А что это для меня? Короткая волнующая связь, которую я спокойно отпущу от себя, с улыбкой и новым опытом. И буду предвкушать, какие выражения лиц будут у моих друзей, когда я буду спокойно и развязно рассказывать о забавном свидании, которое у меня было на съемках того классного научно-фантастического фильма в Англии. Я буду иронично смеяться, пока рассказываю своим очарованным, впечатленным друзьям о мужчине, который мне там понравился – не мог не понравиться, ведь он так привлекателен. Я едва вошла в тот возраст, когда можно голосовать, но могла запросто записаться в армию, и я вступила в его армию. Но мы оба знали с самого начала, что это не любовный роман, мы просто двое взрослых людей, которые не влюблены друг в друга, но ценят друг друга. Мы оба взрослые, почему бы нам не развлечься вместе? И мне никогда и в голову не придет испытывать боль из-за того, что он не был в меня влюблен. Так даже лучше! Дружеские чувства и чудесный секс – прекрасная замена тем отношениям, которые были у нас с Саймоном в драматической школе, – слишком эмоциональным, невинным и новым. А теперь ни беспорядка, ни суеты. Есть он, и есть я, и никому не нужно быть «парочкой», так? Мой рост – 167 см, у меня зеленые глаза, я стройная, гибкая и не испытываю жалости к себе. Да. Точно.

Но нужно пожалеть Харрисона (вы не обязаны, конечно, но постарайтесь, если сможете, ради меня). Пожалеть не в смысле ощутить острую душевную боль – нет, а пожалеть так, как жалеешь кого-то, когда он рассказывает тебе длинную историю о том, как он разговаривал с кем-то про сюрприз, который кому-то купил, а этот кто-то случайно услышал разговор, и сюрприза не получилось. О, нет! Как ужасно! А что было потом? То есть пожалеть так же, как парня с испорченным сюрпризом, а не как в случае: «Этот парень Джей-Ди все еще живет у тебя? Я как раз только что был в аптеке и случайно услышал, как он говорит фармацевту, что ему нужно средство от проказы». Ну, то есть бывает просто небольшой облом, а бывает: «Ёж твою медь! Не может быть! Шутишь!» То есть можно немножко сочувствовать, а можно сочувствовать очень сильно. Понимаете? И я хочу сказать, что немного сочувствую Харрисону сейчас (но он бы этого не вынес, так что беру свои слова обратно).

Но в тот момент я ему не сочувствовала. Я сочувствовала, и не немного, только самой себе. Время меняет, и жалость позволяет превратить то, что когда-то, десятки лет назад, было обычной болью, дополненной жалостью к себе, в то, что сейчас можно назвать неловкой сказкой, которую можно рассказать другим, потому что, почти сорок лет спустя, всё уже в прошлом, и кого это волнует?

Как я уже говорила, кажется, несколько раз, по дороге из студии в Лондон, по дороге из Борхэмвуда в Лондон, по дороге с вечеринки-сюрприза в ресторан, мы с Харрисоном довольно долго целовались. Позднее Харрисон сообщил мне, как плохо я тогда целовалась. Не то чтобы он (или кто-то другой) знал, как я целуюсь сейчас, – это секрет. Это замечание было бы неприятным еще шесть тысяч лет спустя после того, как все произошло. Но теперь мне интересно. Я бы хотела вернуться к Харрисону, пока он восстанавливается, скажем, после авиакатастрофы, или после того, как его раздавило чем-нибудь на съемочной площадке. Он лежал бы в постели с поднятой и закрепленной ногой или двумя и безмятежным лицом.

«Почему ты думаешь, что я плохо целовалась?» – спросила бы я как бы случайно.

Он бы посмотрел в окно на тусклые огни и тихо прикусил щеку. Громко этого, конечно, не сделать.

«Может, – вдруг предположила бы я, – это потому, что я настолько удивилась, что меня вне экрана целует человек, который целовал на экране в одном – двух фильмах, что у меня просто челюсть отвисла от изумления».

«Ой, заткнись», – проворчал бы он, не глядя на меня. В наших воображаемых диалогах он всегда меня затыкает, может, потому что он всегда выглядит так, как будто хочет, чтобы я вообще не владела родным языком.

В любом случае полагаю, что отчасти я сейчас это рассказываю, потому что хочу, чтобы вы все – все – знали, что я не всегда была дамой с лишним весом и тонкими губами, которая иногда засыпает на ходу и всегда сначала говорит, а потом думает. Когда-то я была горячей красоткой, которая едва знала, что существует, пока остальной мир любителей кино смотрел, как я рассекаю воздух в металлическом бикини, достаточно бодрая, чтобы убивать космических слизняков, настоящая, чтобы страдать от эмоциональных расстройств.

Теперь я могу поделиться этим с вами, потому что мой рассказ уже стал частью истории. Это было так давно, что мне пришлось изрядно напрягать свою память. Этот эпизод потенциально может быть интересен, потому что действующие лица стали знамениты благодаря ролям, которые играли, когда познакомились.

Харрисон – порядочный, хотя и сложный и часто молчаливый парень. Для меня он всегда был порядочным, и, насколько мне известно, единственный раз, когда он изменил кому-либо из своих трех жен, был как раз со мной. И, возможно, он не думал, что это считается, потому что я очень маленькая.

И хотя у Кэррисона еще есть возможность состариться вместе, эта дверь потихоньку закрывается. Если мы собираемся снова быть вместе, то нужно это сделать поскорее. А вернуться к тому, с кем ты на самом деле никогда и не был, как минимум сложно. Но стоит того. Или нет. Видимо, я буду жалеть, что это пишу, но, если вам захочется накричать на меня, пожалуйста, не надо. Периодически я и сама чувствую себя виноватой.

Надежды у меня небольшие, как и рост.

Марк Хэмилл, Кэрри Фишер и Харрисон Форд перекусывают в начале своего рекламного тура.

Фото предоставлено «Getty Images»/Стивом Ларсеном.

Вначале, когда «Звездные войны» неумышленно стали феноменом, никто из нас не знал, как быть знаменитым (может, Харрисон или Марк знали, но если так, то со мной они знаниями не делились). На курсах «Берлиц» не было таких уроков, а нам очень не хватало пособия, где бы содержались советы, как перейти в это состояние плавно. Да, я знаю, что нужно было понять, чего от меня ожидают, наблюдая за мамой и неуловимым отцом неполного дня, что бы я и сделала, если бы хотела такой же жизни – которая, в общем-то, мало была похожа на жизнь, – но вспомните, что я знала наверняка, что не буду заниматься этим ненадежным шоу-бизнесом.

Все произошло так быстро. Поклонники сразу же завалили нас письмами, и мы поначалу все их читали сами.

Как я уже говорила, я знала о жизни знаменитостей не понаслышке, а благодаря таблоидному скандалу вокруг моих родителей, так что я была не совсем новичком. Я наблюдала, как их слава постепенно угасала на протяжении всей жизни, и это научило меня тому, что слава – явление ограниченное. Можно поймать ее за хвост, но нужно знать – и я знала, – что однажды она вывернется из твоей отчаянной хватки и помчится во весь опор в чужие джунгли.

Кроме того, «Звездные войны» принесли популярность принцессе Лее, а не Кэрри Фишер. Так получилось, что я просто похожа на нее, только без этих дурацких волос, зато со своими собственными дурацкими волосами. Думаю, слава гораздо приятнее, когда она лично твоя, а не когда кто-то говорит, какое это удивительное совпадение, что ты похож на героя «Звездных войн». И тем не менее, она приятна, не поймите меня неправильно. Или поймите. Не могу вам помешать.

У меня было то, что я называю ассоциативной славой. Побочная слава. Слава как салат в дополнение к другому, более плотному основному блюду. Слава дочери знаменитости (а потом, когда я вышла за Пола Саймона, слава жены знаменитости). А теперь, после «Звездных войн», у меня была слава актрисы, которая случайно сыграла культового персонажа. Тем не менее, стать знаменитым, чем бы ты ни был знаменит, значит, постоянно быть занятым. Первая и главная задача – показать людям, что я такая же независимая и очаровательная, как моя межгалактическая принцесса.

Думаю, мальчиков привлекала моя доступность. Даже если бы у меня и были какие-то черты принцессы, я не была красива и сексуальна в традиционном понимании, так что я менее вероятно им откажу или возомню, что я для них слишком хороша. Я их не унижу. Даже если бы я дразнила их, бегая вокруг, стреляя из лазерной пушки и уворачиваясь от пуль, они бы все равно не обиделись.

Что происходит? Как мы сюда попали? Куда сюда? Как долго это продлится? Что это? Я это заслужила? Кем я стала теперь? Что надеть на такое мероприятие? Что, по-вашему, я должна сказать? Что, если я не знаю ответа? Даже то, что я была рядом с мамой, когда ее всюду узнавали, не подготовило меня к такому повороту.

Слава может очень напрягать, и, конечно, ни один из нас не ожидал, что такое когда-нибудь произойдет. Нужно было быть исключительным голливудским экстрасенсом, чтобы предсказать, что тебя ждет подобная засада и что имя твоего персонажа станет нарицательным. Студия устроила пресс-тур, или банкетный тур, который обычно проводят, когда выходит фильм такого масштаба, а об актерах никто не слышал. Потом состоялась премьера, и все сошли с ума. Оказалось, что этот маленький фильм даже не нуждается в рекламе. Но так как тогда никто не мог этого предположить, мы все равно устроили этот пресс-тур, который стал синонимом слова «избыточный». Но, что бы ни было, оказалось, что, куда бы мы ни приехали, люди нас ждали и были нам очень рады, хотя мы пытались продать им то, что они уже купили.

Мы сняли небольшой малобюджетный фильм. Они даже оплатили нам перелет в Лондон эконом-классом, и жили мы на суточные, которые и рядом не валялись с роскошью. Мы сняли крутой маленький фильм, который никто не ждал и за которым никто не следил, а режиссером был бородатый парень из городка Модесто. Нельзя ожидать, что после этого люди будут играть с твоей кукольной копией, правда ведь?

Это был всего лишь один фильм. Он не должен был наделать столько шума – ничто не должно было. Никогда. Кино должно оставаться на экране – большом, плоском и цветном, – и на экране вы все играете в каком-то сюжете, которым наслаждаетесь до конца фильма, а потом возвращаетесь домой к своей прежней жизни. Но этот фильм – хулиган. Он просочился за пределы кинотеатра, вылился с экрана и оказал такое сильное воздействие на людей, что им пришлось скупать бесконечные талисманы и артефакты, только чтобы быть хоть как-то связанными с ним.

Если бы я знала, что поднимется такая шумиха, то я бы получше одевалась на все передачи и определенно настояла бы на другой прическе (хотя прическа, в каком-то смысле, тоже была частью шумихи). И я, конечно, ни за что не отказалась бы так небрежно от прав на любое использование моего изображения и всего прочего.

И вдобавок ко всему, Марк, Харрисон и я оказались единственными, с кем это произошло. С кем поговорить об этом, кто сможет тебя понять? Не то чтобы с нами случилась какая-то трагедия, просто мы попали на малонаселенную территорию, свободную от сочувствия. Ну то есть, очевидно, я могла бы и так сняться в кино, но это коренным образом отличалось от роли в обычном повседневном фильме. Скорее, это как быть одним из битлов. Конечно, по большей части такой сюрприз был приятным, но деньки, когда можно не быть все время начеку, были позади, потому что повсюду были папарацци. Мне пришлось начать вести себя с чем-то типа достоинства в двадцать лет.

Но когда мы только начали получать почту от поклонников сорок лет назад, стало совсем непонятно, что делать. Нужно отвечать на каждое письмо или пропускать наименее восторженные? Так что первые несколько месяцев мы все, то есть Харрисон, Марк и я, отвечали на каждое письмо. Я знаю это потому, что мы все получили письмо от мамы маленькой девочки, которая вот-вот ослепнет и которой удалось посмотреть «Звездные войны», пока она еще видит, так что она просит прислать ей нашу фотографию с автографами, пока она еще не совсем потеряла зрение. И мы втроем поспешили прислать ей письмо до того, как она потеряет зрение, и в конце концов мы каким-то образом узнали, что маленькая Лиза – это шестидесятитрехлетняя дама с абсолютно нормальным зрением, которая подарила нам одну из множества смешных историй на заре нашей головокружительной славы.

Никто из нас раньше не выступал в ток-шоу, так что нам пришлось не только продумывать свой публичный образ, но еще и выработать определенный стиль, пока мы бегали с одного ток-шоу на другое, продвигая фильм, который не требовалось продвигать. Нужно было сообщать об этом ведущим передач до того, как мы выстраивались в ряд, как оловянные утки на ярмарке, которые ждут, когда на них начнут охоту. И на нас охотились – с камерами и фотоаппаратами по всем Соединенным Штатам, а потом уже и за границей.

Я сразу заметила, что Харрисону нравится цитировать философов, когда он рассказывал о фильме. «Как сказал Уинстон Черчилль, победа – не окончательна, поражение – не смертельно, лишь смелость продолжать имеет значение», – может быть, говорил он, когда его спрашивали, изменит ли успех нашу жизнь. А еще он мог сказать: «Дайте подумать минутку – я знаменит всего пару недель». Он мог бы так сказать, но я почти уверена, что не говорил. Но что бы он ни говорил, мне было стыдно. Почему я не цитирую философов? Потому что бросила школу в середине одиннадцатого класса. Ну, если всерьез задуматься (а это не то же самое, что спуститься с небес на землю, к землянам), бросить школу – хорошая причина включиться и продолжать игру, но это не служит оправданием тому, кто не цитирует философов на дневных телепередачах. (Майкл Дуглас обожает философов!) Участники передачи «Игра в свидания» как только не перевирали высказывания величайших умов всех времен. «Непреднамеренная жизнь не стоит того, чтобы в нее верить», – мог бы сказать Харрисон, и его бы все равно выбрали бакалавром номер три!

После того как я несколько раз послушала вощеные философские цитаты Харрисона, я решила что-то предпринять. Харрисон изучал философию в колледже – а что мне делать, чтобы оставаться храброй? И до меня дошло: нужно пообщаться с профессором философии! И не какого-нибудь там колледжа – я позвонила в колледж Сары Лоренс на окраине Нью-Йорка и спросила, могу ли пообщаться с каким-нибудь профессором. Они колебались, пока я не упомянула «Звездные войны» и не сказала, что, возможно, у меня скоро будет сцена с межгалактическим гением Йодой, который, конечно же, скажет: «Делай. Или не делай. Не надо пытаться». Как бы то ни было, это помогло.

Не думаю, чтобы руководители колледжа Сары Лоренс были менее восприимчивы к «Звездным войнам», чем обычные люди. И следует сказать, что они пошли на уступки, предоставив возможность неуверенной мне пообщаться с профессором. Посетив несколько занятий по философии, я нашла одну-две передачи, где могла применить свои новые университетские знания, но быстро пришла к выводу, что, когда сразу два актера осыпают любителей кино жемчужинами философии, это уже слишком, как будто обезьянка-контрабандист видит, а обезьянка-принцесса делает.

Так что, слава богу, я очень быстро оставила попытки выглядеть умной и не пытаюсь по сей день. Похоже на хитрый план, что я буду ни больше ни меньше, чем обычным ярким пешеходом (только без пешеходного перехода). Меня нельзя упрекнуть, что я не выглядела как звезда на шоу Джонни Карсона, потому что тогда я напомню, что именно так и задумано.

Мы ходили на столько передач, что в конце концов нас стали показывать слишком часто и к нам стали терять интерес. Бывают трагедии и похуже, но в тот момент я бы не смогла назвать ни одной. Но мы, новоиспеченные знаменитости, продолжали трудиться и выступали на телевидении по всей Америке. Сначала мы не осознавали, насколько популярен наш фильм, потому что ездили по столицам штатов и занимались его продвижением, а именно этим обычно и занимается команда никому не известного фильма. Все было на бегу, и мне казалось, что я или гонюсь за чем-то, или убегаю от какой-то опасности, которая наступает мне на пятки. Но движущиеся тела остаются в движении, и там мы и остались – в движении и все время в пути.

Чтобы отдыхать от такой головокружительной деятельности, мы иногда ходили в парки развлечений. Помню один день в Сиэтле, когда мы с Харрисоном – ну, вообще-то, мы все – катались на колесе обозрения, на котором клетки с сиденьями вращались. Как видите, вверх тормашками трудно рассказывать, но дело в том, что мы с Марком прокатились первыми, так что, когда мы уже стояли на земле, мы смотрели, как вращается Харрисон – который, как и мы, все еще был одет в костюм для телевидения (не лучшая одежда для Диснейленда). И мы с Марком стояли и хохотали, потому что Харрисон с каменным лицом висит вверх ногами, как разодетая летучая мышь, и галстук спадает на его ужасно серьезное лицо!

В некотором роде это колесо было очень похоже на нашу жизнь в тот момент. Не знаю, там нужно было быть. «Там» – это везде и сразу, как космические контрабандисты.

«Скорей, скорей, скорей. Встаньте все и узрите совершенно новый небывалый продукт, который называется «Звездные войны» – сказка о захватывающих межгалактических событиях, битвах, героях, контрабандистах и принцессах, которые путешествуют по космосу и наслаждаются жизнью. А теперь и вы можете насладиться своей жизнью – за очень низкую цену всего в пять баксов вы можете посмотреть лучший фильм за всю свою жизнь! Спешите, спешите! Успейте сейчас, предложение действительно только…» И мы ездили из штата в штат, из столицы в столицу, от одних зрителей к другим, продавая свой товар и часто не зная, где сейчас находимся.

Для меня худшая часть этого лучшего из лучших периодов моей жизни – когда меня фотографировали. Я терпеть не могу, когда меня фотографируют, и начала возражать, когда мне было всего шесть часов от роду – достаточный возраст, чтобы начать артикулировать свои возражения словами. Мне пришлось использовать младенческие выражения и магию детских глаз. Я ненавидела это в детстве – когда все еще было не так и плохо, потому что я была маленькой и милой (даже очень милой, в зависимости от того, с кем говоришь), – и ненавижу сейчас. Особенно в эпоху смартфонов, когда любой в любой момент может взять и не стесняясь сфотографировать тебя где угодно, когда ты не то чтобы готов фотографироваться (то есть почти всегда), и можешь быть уверен, что это не просто плохая фотография, а насмешливое напоминание о том, какой ты старый и толстый, и это напоминает тебе не только о том, каким ты когда-то был, но и о том, что ты таким больше никогда не будешь. И, как если бы этого не было достаточно, какой-то незнакомец теперь владеет этим ужасным изображением и волен делать с ним что угодно.

Фильм вышел несколько недель назад, и очереди растянулись на несколько кварталов. (Слово «блокбастер» возникло, когда очередь растягивалась на целый квартал, потом прерывалась на проезжей части и снова продолжалась в следующем квартале. «Block» (англ.) – «квартал».) Иногда мы с друзьями проезжали мимо такой очереди, и мне не верилось, что я участвую в чем-то такого масштаба.

Однажды мы проезжали по бульвару Уилшир в Вествуде, и у кинотеатра «Авко» стояла самая длинная очередь, которую я когда-либо видела. Как вы можете себе представить, я была очень взволнована и, как говорят британцы, «chuffed» – вне себя от радости. Мне нравится это короткое и емкое слово, которое означает, что ты «испытываешь головокружительное волнение и пытаешься его подавить, потому что нужно выглядеть хладнокровно». Так что я встала на сиденье машины, наполовину высунулась из люка на крыше и закричала: «Эй, я в фильме! Я принцесса!»

Несомненно, это вызвало некоторый интерес, который варьировался от презрительного «Что за придурочная!» до восторженного «Думаешь, это правда она?».

«Я в фильме!» – повторила я для тех, кто не услышал с первого раза. А потом, внезапно осознав, что я наделала, и сразу же испугавшись, что кто-то из кинолюбителей меня узнает, я соскользнула обратно на сиденье и сказала подруге: «Быстрее! Поехали!» Так что она нажала на газ, и мы умчались оттуда.

Единственный вопрос, который люди не перестают мне задавать, это: «Вы знали, что «Звездные войны» станут настолько популярны?» Ну, учитывая, что до этого в мире еще не было фильма, который стал бы настолько популярен, кто мог вообще предположить, что такое бывает?

Теперь я стала отвечать на вопрос по-другому, а тогда просто говорила «Нет». Теперь я стала говорить: «Ну, вообще-то, я думала, он станет более значимым явлением. Так что, когда он таковым не стал – когда «Звездные войны» и все их сиквелы не оправдали моих высоких, почти неправдоподобных ожиданий, – ну, я просто пытаюсь объяснить, как я была разбита и разочарована и тогда, и сейчас».

Представьте, каково мне было, когда мои мечты и ожидания не оправдались. Что бы вы сделали на моем месте? Стали принимать наркотики? Сошли с ума? Может, и то и другое?

Винтажные фигурки героев «Звездных войн» производства компании «Кеннер Продактс».

«Вы не могли бы подписать это для Джерри? Он не смог прийти сегодня. У него химиотерапия. Но он ваш самый большой поклонник с тех пор, как еще под стол пешком ходил. Мы показали ему фильмы, когда ему было три. Д-Ж-Е-Р-Р-И. Через «Д», да, правильно. И вы не могли бы написать «Да прибудет с тобой сила»? Вы не представляете, что это для него значит. Когда я сказал ему, что вы приедете, он заплакал… Огромное спасибо. Он настоящий фанат «Звездных войн»».

«Не могу поверить, что это вы. Если бы кто-то сказал мне, когда я впервые увидела первый эпизод, если бы кто-то сказал: «Однажды ты лично встретишься с принцессой Леей», – то я бы не… Я бы подумала, что надо мной смеются, да? Тогда… Ах, простите, пожалуйста, взрослая женщина, а плачет, как маленькая, вы, наверное, думаете, что я совсем чокнутая… Нет, все в порядке, то, что обо мне подумают другие, меня уже не так волнует. То есть волнует, но я уже не чувствую себя никчемной».

«И отчасти это благодаря вам. Принцесса Лея стала для меня настоящим кумиром. Я думала: «Вот бы мне вырасти и быть хотя бы немножечко такой, как вы! Вы столько для меня значили. И когда я выросла, или повзрослела – не важно, – я как-то читала журнал в очереди в экспресс-кассу, где люди покупали по двадцать товаров, хотя можно не больше двенадцати, так вот, я стояла и листала журнал, и вдруг увидела вашу фотографию. Я бы, может, вас и не узнала, но на другой странице была ваша фотография в костюме рабыни.

Так что я начала читать и клянусь, что нашла этот журнал с вами не случайно. Не знаю, важно ли для вас… ну, знаете, вы вряд ли верите в Бога или во что-то еще, потому что знаменитости всегда… Верите?.. О, ну, как бы вы Его ни называли…»

«Ну вот, я просто стою здесь и тараторю… когда столько людей еще ждут. Я просто заткнусь и отстану от вас, но, перед тем как я уйду, можно попросить у вас еще кое-что? Сфотографироваться вместе? Ну, то есть когда еще будешь стоять рядом с… Извините, я слишком много болтаю, я просто так взволнован и нервничаю. Расскажу об этом Айре из банка крови, он сказал, что у меня никогда…»

«Мой фотоаппарат? У меня в сумочке. Я думаю, я НАДЕЮСЬ! Это не слишком… как говорила моя мама, это вас не слишком затруднит? Жаль, что ее уже нет с нами. Она умерла как раз тогда, когда вышли первые «Звездные войны». Помню, как мои двоюродные братья обсуждали при ней эту сумасшедшую премьеру, которая была в ту среду. Удивительно, да?»

«Сначала мне было очень тяжело, и, если бы не «Звездные войны», не знаю, как бы я это пережила. Как будто Бог забрал мою маму и привел меня к «Звездным войнам». Он подарил мне вас, Люка и Хана, и мне стало легче. Я не хочу сказать, что это то же самое, как если бы мама была жива и работала над одной из своих безумных вышивок или… или… Я так говорю, как будто она была похожа на какую-нибудь Бетти Крокер, а она охренеть как не была на нее похожа, простите за мой французский. Она была очень разной, моя мама, – мой брат бы вам рассказал. Он хотел прийти, но не смог отпроситься с работы. Мы с ним раньше тайком ходили за мамой следом, чтобы убедиться, ну, чтобы она была в безопасности… Что, простите?.. А, Бен. Брата зовут Бен. Как Бен Кеноби, но не в его честь, потому что, как я уже сказала, мама умерла еще до фильма. Это единственное, о чем я жалею. Не люблю думать о сожалениях, но я верю, что если бы мама посмотрела ваш фильм, то ей бы… Ну что толку плакать о том, кого нет».

«Как поживает ваша мама? Мне очень жаль, что ваш отец… Вы с ним когда-нибудь… Сфотографироваться? Да, пожалуйста. Может кто-нибудь сфотографировать нас вместе? Иначе люди не поверят, если я… Ой, правда? Это так мило с вашей стороны! Просто нажимаете сюда, когда поймаете кадр… Ладно, секундочку… Вы не могли бы меня обнять? Вы можете отказаться, просто мне… О, как мило! Никогда не забуду этот день, даже без фотографии… Ладно, мы в середине кадра? Уверены? Хорошо, стоим спокойно… Чи-и-из!»

Слово «автограф» происходит от греческих слов «автос» – «сам», и «графос» – «написанный»: «собственноручно написанный». Это слово широко используется и означает подпись знаменитости. Коллекционирование автографов – когда собираешь такие сувениры, которые часто восторженно (если не грубо) вырываешь из рук у «знаменитостей», – называется филографией (или иногда словом «неприятно»).

Некоторые из самых желанных подписей принадлежат (в случайном порядке) президентам, военным героям, иконам спорта, актерам, певцам, художникам, религиозным и общественным деятелям, ученым, космонавтам, писателям и Кардашянам.

Так вот. Памятный подарок, который ты силой или обманом добыл у знаменитости, сияя от радости оттого, что узнал знакомое лицо. Такое же знакомое, как у близких родственников и друзей, только ваше знакомство одностороннее.

Я выросла, наблюдая, как мама раздает автографы и пишет свое имя на своих же фотографиях, где она улыбается, или на обычной бумаге, которую в надежде протягивают руки незнакомцев, которые ее любят. Ее фанатов. В Оксфордском словаре английского языка говорится, что слово «фанат» вполне очевидно происходит от слова «фанатик», которое значит «характеризующийся чрезвычайным энтузиазмом и сильной слепой привязанностью».

Все, что Дебби Рейнольдс знала о своих фанатах, это то, что они ценили ее таланты. Дарили ей частичку своей души. Когда мой отец ушел от нее к Элизабет Тейлор и оставил неловко ежиться у всех на виду с двумя растерянными малышами, они разделили ее боль.

Такого рода знакомство противоположно презрению, но имеет такой же заряд. В каком-то смысле она принадлежала людям, и большинству из них было довольно восхищаться ею на расстоянии, в то время как настоящие фанаты утверждали свои права на нее, застенчиво прося, или сочувственно умоляя, или агрессивно требуя, чтобы она предоставила им это желанное доказательство их встречи, еще до начала эпохи селфи. Доказательство знакомства с помазанником киноиндустрии.

Я стояла рядом с мамой, наблюдая, как эти доброжелатели и охотники за сувенирами шушукались и хихикали в ее присутствии. Стоя с краю ее луча славы, я завороженно смотрела, как она выводит свою красивую подпись на фотографиях, пластинках и журналах, которые зарабатывали на громком скандале в ее личной жизни и которые ей отчаянно протягивали поклонники.

«Как вас зовут! О, какое красивое имя! Какое необычное. Оно пишется через «и» или через «е»?» «Мою тетю звали Бетти. Я ее очень любила». «Да, только если очень быстро сфотографироваться. Видите, я с дочкой…»

«Это ваша дочь?!» – восклицали голоса поклонников, мельком взглянувших на меня. «Да, точно! У вас же есть дочь! О, боже мой, я не думала, что она уже такая большая и такая же красивая, как мама!»

А я хмурилась и смотрела в сторону. Так не должно быть. Я пришла посмотреть, а не чтобы на меня смотрели. Как свидетель тайн этого мира. Археолог, а не раскопка. Я краснела и прижимала подбородок к груди, когда внимание вдруг переключалось на меня, а я была к этому не готова.

«Ну разве она не прелесть?»

Не помню, когда точно я стала называть раздавание автографов за деньги танцем на коленях, но уверена, что долго над этим названием не думала. Это и правда похоже на танец на коленях, только тебе в белье не кладут купюры и нет никакого шеста – или вместо шеста у тебя ручка?

Безусловно, это высшая форма проституции: вместо того чтобы танцевать и тереться о кого-то, ты продаешь подпись. Ты не снимаешь одежду, но сокращаешь расстояние, которое создает экран или сцена. И то и другое интимно.

В течение многих лет я, как и многие другие гордые знаменитости в расцвете карьеры, могла себе позволить надменно отмахиваться от всего, что может дать непримечательный (что спорно) внешний вид в сочетании с денежной приманкой и что могут понять только те, кто занимается вышеназванной постыдной деятельностью, то есть, мягко говоря, проституцией.

Честно говоря, это все равно что торговать собой и вызывает только чувство смущения и стыда. Но чем дороже себя продаешь, тем быстрее проходит это чувство унижения. А когда на эти деньги покупаешь какой-нибудь предмет роскоши или – прости господи, – оплачиваешь счета, то стыд и вовсе становится не таким уж страшным, например, как когда набираешь немножко лишнего веса, но все по-прежнему некритично.

И потом, что такое потеря самоуважения на фоне отсутствия волнения из-за вечно маячащих налогов или чудовищных накладных расходов? Так что со временем мне удалось пересмотреть свое определение достойного поведения так, чтобы в него аккуратно вписывался танец на коленях.

К этому нужно было просто привыкнуть – как к тому, что твоя старшая сестра, оказывается, твоя мама, или к тому, что выигрыш в лотерею ты сможешь потратить только в Рождество. Едва ли это трудно – просто нужно адаптироваться. Со временем ко всему можно привыкнуть, хотя, скажем, я смутно представляю, как можно привыкнуть к пыткам. Но привыкнуть ставить закорючку своего имени для незнакомцев точно было в моих силах.

Кроме того, со временем все больше знаменитостей стали сдавать в аренду свои имена и лица самым разным продуктам, от машин и косметики до газировки и дальше, в потусторонний мир йогуртов. В постоянно меняющемся мире подписей знаменитостей все было возможно. И почему же мне должно быть стыдно тратить целый день на то, чтобы подписывать свои собственные фотографии размером 20х25 или даже расписаться на теле у очередного фаната, который потом сделает из этой подписи татуировку на всю жизнь? Почему это должно смущать меня больше, чем Джулию Робертс или Бреда Питта – представлять парфюм, которым, как всем известно, они сами не пользуются, или Пенелопу Крус – сниматься в рекламе, где она впадает в экстаз от капучино?

Ну, на то есть причины, основная из которых – то, что семьдесят долларов за подпись не идут ни в какое сравнение с миллионами долларов, которые господин Питт и госпожа Робертс получают за несколько часов фотосессии. Отличие так же разительно, как между панелью в районе Ист-Виллидж и постелью какого-нибудь великодушного герцога или герцогини.

Когда со мной впервые заговорили об участии в «Комик-Коне», масштабной комикс-конвенции, я сказала: «Только через мой труп я буду участвовать этом сгоне скота». Но, как оказалось, я участвовала в этих сгонах скота живой и настолько часто, что лучше бы я была трупом.

«Вообще мне не нравится так делать, но так уж и быть, один раз напишу «Принцесса Лея». Вы ведь понимаете, что я – это не она, правда? Может, я и напоминаю этого вымышленного персонажа – ну, в последнее время уже не так сильно, как раньше, но когда-то я была на нее очень похожа».

«Можете подписать для Жиллонды? С двумя «л», перед «н» пишется «о» и в конце «а». Вторая «л» не произносится».

«Ну, давай же, черт тебя дери, преодолей себя, – прямо слышу, как говорите вы. – Ты хотела в шоу-бизнес. Теперь живи с этим!»

Но я не хотела! Просто оказалось, что выйти из луча славы сложнее, чем туда попасть.

Вечная знаменитость – когда любое упоминание о тебе вызывает интерес у значительной части населения до самой твоей смерти, даже если этот день придет через десятки лет после того, как ты сделал значительный вклад в культуру, – и это довольно редкое явление, каким до недавних пор был один Мухаммед Али.

У большинства знаменитостей слава обычная, когда долгие периоды затишья сменяются краткими вспышками активности, которые постепенно становятся все короче и реже, пока звездный свет совсем не угаснет, а затем следует последний всплеск ностальгии, когда икона уходит.

Про такую славу я знала. Я знала, что меня ждет то же самое, что и почти любого другого публичного человека: намеренное возвращение, воспоминания о прошлом, пребывание (или несколько) в реабилитационном центре (в семидесятые еще не было возможности засидеться в каком-нибудь реалити-шоу). Я знала, что такова природа этого неестественного вида деятельности, что меня не обойдет стороной несчастная судьба всех звезд. Я просто не придумала другого варианта, так что, когда для меня нашлось место под солнцем, у меня не хватило смелости отказаться. И это был не какой-нибудь дареный конь, а целый дареный табун!

Но, вы знаете, некоторые люди неизбежно попадают под впечатление, что слава продлится вечно. Вон красивая актриса, юная звезда из новой популярной франшизы, которая сияет счастливой лучезарной улыбкой, хотя постойте, может, и не очень счастливой.

– Извините, у меня нет времени писать каждое имя, – говорит она взволнованному поклоннику, который протягивает ее фото в бикини на пляже под тропическим солнцем.

Поклонник хмурится.

– Но я прождал почти два часа, – умоляет он. – Не могли бы вы хотя бы…

– Нет! – прерывает она, указывая на длинную очередь у него за спиной. – Они все ждали столько же, сколько и вы!

Она сыта по горло всеми этими обожателями, которые толпятся вокруг.

– Один из них наступил мне на ногу! Видите?! – Красивая актриса хмурится, указывая на маленькую красную отметину у себя на лодыжке. – Ай, – добавляет она для большей выразительности. – Сколько мне еще здесь сидеть? – спрашивает она у ассистента, яростно глядя на него.

Ассистент, весь потный, нервно наклоняется к ней.

– Мы отрезали очередь у восточного входа. Нужно подписать только тем, кто успел войти. Это не займет очень много времени. Принести вам воды? Или чего-нибудь перекусить?

Красивая актриса нетерпеливо закатывает глаза.

– Боже, – бормочет она и шумно выдыхает благоухающий воздух, – принесите мне картошку фри. Или яблочный блинчик.

Ассистент с облегчением выдыхает:

– Есть! Не волнуйтесь, я вернусь через секунду.

Красивая актриса притворно улыбается, капризно мотает головой и возвращается к взволнованному фанату. И удивленно смотрит на него.

– Разве я вам не подписала? – гавкает она на него так, что он теряет дар речи. – Ну, разве не подписала?

Ее старшие коллеги, уже скрючившиеся и давно на пенсии, наблюдают за этим из-за своих столов с кипами фотографий в пещере конвенционного зала, вооружившись лишь ручкой и стоической ухмылкой и давно перейдя на темную сторону своей яркой сияющей звезды, когда дни их славы, да и вообще дни, уже сочтены… О, там Уильям Шетнер!

Ты гораздо меньше времени раздаешь автографы, чем ждешь, пока какой-нибудь заплутавший поклонник захочет испытать ностальгию и попросит что-то подписать. И ты сидишь и подписываешь фотографии, сделанные в ту пору, когда твое счастливое яркое будущее еще было впереди и в нем были толпы обожателей, которые следили за каждым твоим движением и слушали каждое слово. Тогда мир едва ли моргал, глядя на тебя. Теперь он дремлет.

Такова судьба, которая ждет всех бедняжек-знаменитостей. Ты ждешь публику, часть которой уже состарилась и умерла, а остальных ты больше не интересуешь, и всеми силами стараешься выглядеть современно и надеешься, что однажды поклонники вернутся, потому что их временное безразличие – лишь результат какого-то недопонимания, которое скоро прояснится.

А до тех пор ты просто делаешь вид, что все это происходит не на самом деле.

– Нет, извините, в эти выходные я не могу. У меня танец на коленях в Сан-Диего.

Для меня эта метафора настолько очевидна – да пребудет с вами сила метафоры! – что легко забыть, что она не является общепринятым синонимом автограф-сессии. Конечно, мои друзья и родственники уже ее слышали, но слишком часто я забывала, что мы недостаточно близко знакомы с теми, кто только недавно зашел в зал моей эксцентричности. Например, когда я видела ценник какого-нибудь товара с завышенной ценой, я говорила: «Черт, не могу себе это позволить до следующего танца на коленях».

И непринужденно продолжала говорить, пока через пару предложений не замечала взгляд изумления на лице продавца дорогого магазина. «Извините, извините, – начинала я объяснять. – Я не имела в виду настоящий танец на коленях, хотя могло бы быть и так. Это такое мероприятие, где я подписываю вещи за деньги, только мне не кладут наличные в нижнее белье – о, забудьте, я не… не могли бы вы придержать его для меня пару недель?»

Справедливо заключить, что танцы на коленях – расплата за мою любовь к шопингу, потому что я обожаю покупать подарки своим друзьям и знакомым или новую удивительную антикварную руку, или глаз, или ногу, или гнома, или предмет искусства, или английскую телефонную будку для своего оригинального разноцветного интерьера. (У меня есть странный дар находить скрытое очарование в спорных предметах искусства, не говоря уже о людях и животных.)

Если бы мне не приходилось приобретать эти вещи – и делать пожертвование на то и на это, или давать в долг (то есть неумышленно и неизбежно дарить деньги навсегда) тому-то и тому-то – то, может, мне и не нужно было бы ехать в тот город или ту страну, чтобы произнести странную речь, а потом проводить еще более странную автограф-сессию.

Я точно была не на той стороне в сорок лет, на заре нового тысячелетия, когда ко мне впервые обратился Бен Стивенс (из компании «Оффишел Пикс») и поинтересовался, не против ли я «прийти подписывать». У меня невольно нос наморщился от отвращения. Насколько нужно отчаяться, чтобы сидеть перед столом с горой фотографий и ручек и… там хоть будет что-нибудь продаваться?

Бен сочувственно улыбнулся.

– Никакой торговли, – сказал он решительно, как если бы хотел заверить меня в том, что отсутствие очевидной продажи сохранит мою честь. – Просто подписывать фотографии, а если хотите заработать дополнительно, то можно фотографироваться с фанатами. Не больше пятидесяти фотографий, если, конечно, сами не хотите больше. Мы с помощниками будем там, чтобы убедиться, что все идет гладко и быстро и, конечно, что вы заработаете как можно больше.

Как я до этого докатилась? Мне ведь не настолько нужны деньги, верно? Ну, все зависит от того, что вы вкладываете в слово «нужны». Была ли я настолько богата, как предполагала аудитория СМИ, учитывая, что я была частью самого кассового феномена за всю историю страны? Ни насколечко. Хвататься за каждую возможность продавать что-то на автограф-сессиях – это не то, о чем мечтала (не то чтобы у нее был выбор) девятнадцатилетняя актриса, когда подписывала контракт на съемки в космическом кино в своей первой главной роли.

Но, конечно, в двадцать лет у меня было значительное количество денег. Ух ты! Тогда мне точно не нужно было думать о таких вещах. Я могла платить кому-нибудь, чтобы он следил за оплатой моих счетов и за сохранностью денег. Прекрасно! Я относилась к деньгам примерно так: «Кто-нибудь, позаботьтесь обо всем! И убедитесь, что я могу ходить по магазинам и путешествовать как можно больше. Я не очень хорошо считаю, так что считайте вы, пока я тут веселюсь!» Беззаботная!

Как было хорошо.

Двадцать лет спустя и не без помощи одного вора-управляющего деньги у меня кончились. Мой дом – или, если быть более точной, дом, в котором я пока что живу с разрешения банка, – пришлось перезаложить, и это уже не очень весело.

Я стала обнищавшим богачом. Чтобы развлекаться так, как я, к несчастью, привыкла, теперь нужно было как следует трудиться. Я писала заметки о путешествиях для журналов, чтобы колесить по миру со своей маленькой дочкой на буксире.

Когда Билли было четыре или пять, мы побывали в каждом Диснейленде на планете. (Все, что она знала, это что ей не нужно стоять в очередях, что она может три раза кататься на горке Маттерхорн и пообедать с Дамбо!) Так что, когда у меня, возможно, еще был шанс не лишиться конвенционной девственности, когда позвонил Бен Стивенс, я уже давно не была невинной в продаже себя, ну или, по крайней мере, Леи.

И вот мы в огромном конвенционном центре размером с целое футбольное поле. Нас много, мы сидим рядом за длинными столами перед еще более длинными рядами синей ткани – синими шторами, которые отделяют знаменитостей от… чего? От круглых столов, на которых лежат кипы фотографий всевозможных видов и размеров.

Мы изменились – постарели, а в некоторых случаях (и в моем) еще и потолстели, – а фотографии остались прежними. На фотографиях мы застыли в мгновении, обычно в какой-нибудь сцене из старого фильма, и нас навечно запечатлели улыбающимися и сосредоточенными, смотрящими вдаль или размышляющими о чем-то. И прямо под этим застывшим моментом – на котором изображена лишь секунда из всей нашей долгой жизни – мы наспех оставим подпись, за номинальную или близкую к номинальной цену. В этом сувенире, который теперь навсегда твой, останутся сразу два мгновения: то, что было давно, когда сделан снимок, и то, что было недавно, когда тебе его подписали – тебе или очень везучему другу или родственнику, ценность жизни которого ты решил повысить этим подарком. Два момента с разницей в несколько десятилетий теперь навсегда едины.

Мы находимся на разных стадиях готовности, когда сидим в ожидании следующей встречи, когда сможем обменять автограф на деньги – да, на настоящие бумажные деньги, на которые обещают поместить фотографию женщины. Деньги дают людям власть выбирать цвет ручки – стол украшает целая радуга из ручек – и имя персонажа, которое нужно написать под подписью актера. О, а может, еще и слова из диалога, в котором участвовал этот персонаж?

Наконец, и для многих это самое важное, – возможность добиться очень личного момента между стриптизершей и тем, для кого танец на коленях исполняется, – момента, который легко запечатлеть в эпоху смартфонов. Как минимум это селфи, но еще лучше, чтоб это было видео, где твой кумир разговаривает с тобой – с тобой! Цифровой сувенир, который ты будешь носить с собой и показывать всем, чтобы похвастаться, – тем, кто оценит его, а не тем, кто никак не отреагирует, – до конца своей жизни или до потери телефона, из которого ты по глупости забудешь сохранить данные, так что когда ты его потеряешь, то поймешь, что потерял не только телефон, но и доказательство общения со звездами.

Но будет еще один «Комик-Кон» – они сейчас нередкое явление, – где, если повезет со звездами, ты снова окажешься (или, точнее, пролезешь) в непосредственной близости от нового танца на коленях, который исполняет твой кумир, и тогда ты сможешь сказать: «Эй, Кэрри, это я, Джеффри Алтуна! Мы встречались в прошлом году на конвенции во Флориде! Я еще был с девушкой Корби, у которой на плече татуировка рабыни Леи! Да! Точно! Как дела? Мы здесь навещаем друзей в Хьюстоне, и мне повезло, что в выходные можно заглянуть сюда. А вот Шерил, моя жена, – поздоровайся, дорогая, – так вот… черт, я потерял мысль… что я хотел сказать? Только то, что здорово снова с вами встретиться; и Гэри! Здорово, парень! Язык все еще подвешен, я смотрю. Боже всемогущий, он такой милый! У нас есть собака, смесь терьера и пуделя – мой старший зовет его Трудель, – и мы его обожаем, но он и рядом не стоял с вашим песиком. Вы завели ему аккаунт в «Твиттере», как хотели? В «Инстаграме»! Еще лучше! Как круто! У него много подписчиков? 41 тысяча?! Больше, чем у большинства людей! Я прямо сейчас на него подпишусь! Какой у него ник? Гэри Фишер @garyfisher! Великолепно! Как вам пришло это в голову?.. Шучу! Как вы думаете, кто я? Какой-нибудь придурочный фанат? Нет, снова шучу! Мы ваши большие поклонники. Мы просто любим вас за то, кто вы есть, – может, не всегда, но и не не всегда, понимаете? Надеюсь, я не слишком много говорю, – хотя, видимо, так и есть, судя по тому, как Шерил на меня смотрит, у нее есть мой телефон, но можно у вас кое-что cпросить? Я не имею в виду какую-то суперсекретную инсайдерскую информацию, потому что знаю, что вам нельзя говорить, но мой сосед Боб все читает, и он узнал, что чернокожий мальчик такой темный, потому что Темная Сторона наложила на него заклятие. Это правда? Если да, просто кивните… Я знаю, знаю. Простите, просто я пообещал Бобу, что спрошу у вас, если увижу, и вот я вас вижу! Я не мог упустить эту возможность – вжух! – и все. Конечно, нет, да, я понял, что хватит, я вас отпускаю. Я просто хотел, я просто рад снова вас видеть и хочу сказать, мы все очень ждем премьеры восемнадцатого декабря. Не можем дождаться! Ладно, пока, Гэри! Заботься о своей мамочке, слышишь? Пока!»

Вы должны знать, что я не отношусь к фанатам цинично. (Если бы вы так подумали, то я бы вам не понравилась, а это противоречит цели моей книги и всего, что я делаю.) Скорее, их слова меня трогают.

Есть что-то невероятно милое и загадочное в людях, которые часами стоят в очереди. И, с очень редкими исключениями, люди, которых я встречаю во время танцев на коленях, очень хорошие и приятные. Эпизоды «Звездных войн» глубоко задели их за живое. Они в мельчайших подробностях помнят тот день, когда смотрели первый, второй и третий эпизоды (которые официально называются четвертым, пятым и шестым): где они были и с кем, что им пришлось преодолеть – прогулять школу? пропустить занятия? – чтобы попасть в кино. И когда они туда попали, как фильм превзошел все их ожидания и изменил их жизнь. Как именно в этот день окружающий мир перестал быть таким, каким был раньше.

Так что, конечно, когда они встречаются со мной, многие из тех, чья жизнь изменилась, очень хотят рассказать мне об этом и еще о чем-нибудь в подробностях. Вот девушка, которая набила татуировку с моим автографом у себя на заднице, парочка, которая назвала свою дочь Лея Кэрри, парень, который официально изменил имя на Люка Скайуокера. (Представьте лицо полицейского, который остановит Люка Скайуокера за превышение: «Что такое, Оби-Ван не разрешил взять звездный истребитель сегодня?») Они даже на свадьбе вместо традиционных клятв произносят: «Я люблю тебя», – а другой отвечает: «Я знаю». Они приходят в нарядах из фильма, и не только женщины носят металлическое бикини, но и некоторые мужчины, и это выглядит потрясающе. Они почти всегда добры и вежливы, и, как если бы этого было недостаточно, часто они появляются перед тобой в замечательных самодельных костюмах, которые родители не иначе как с Альдераана мастерят для своих детей, которые учатся использовать Силу. Крошечные Бены Кеноби, маленькие Люки, миниатюрные Дарты Вейдеры и – мои любимицы – крохотные принцессы Леи. Маленьких Лей приводят ко мне как подарки, призы, их поднимают на руках, чтобы я похвалила их и благословила, и похвалы и благословения им достаются в изобилии. Девочки вообще знают, что их одели «в меня»? Конечно, нет! Им меньше четырех лет, и все, что они знают, это то, что им жарко, что здесь полно народу, а им просто хочется пойти домой или куда угодно, где не надо стоять в очереди с точно такими же карапузами, спеленутыми в костюмы из научно-фантастических фильмов, и откуда, кажется, нет выхода.

Пришла одна маленькая девочка, которой сказали, что она встретится с принцессой Леей. Представьте себе ее волнение! Которое длилось ровно до того момента, когда она увидела меня.

– Нет! – завопила она, отворачиваясь. – Я хочу другую Лею, не старую.

Ее отец покраснел, а потом наклонился к моему уху и начал извиняться:

– Ну, нет, понимаете, она не хотела – просто мы посмотрели первые три фильма, и вы нам так понравились…

– Пожалуйста! – прервала я. – Вы не должны извиняться за то, что ваша дочь видит, что я постарела на сорок лет. Я тоже это вижу и не извиняюсь перед собой – хотя, наверное, стоило бы.

Дальше нас накрыла волна неловкости, потому что его дочь не хотела смотреть на меня, не хотела принять то, что сделало со мной время. Однако все закончилось хорошо, когда я пообещала, что сделаю пластическую операцию (и объяснила малышке, что это такое), и заставила ее папу пообещать, что он почитает дочери отрывки из моей книги «Сослагательное пьянство» и покажет картинки, чтобы она увидела, как выглядела настоящая Кэрри и как могла бы выглядеть, когда перестала играть невероятную Лею.

Самые маленькие фанаты, которые понимают, где находятся (и что придется побыть там некоторое время) редко выглядят счастливыми, а когда достигают своей непонятной цели, их сковывает стеснение, и они прячутся за первой попавшейся частью одежды родителей, куда могут залезть в своем костюме штурмовика. Самые отчаянные, растерянные или голодные начинают плакать от страха, смущения или раздражения, или от всего сразу, а я делаю все, чтобы их успокоить. Я из кожи вон лезу, чтобы их успокоить, потому что их боль осязаема, и я им ужасно сочувствую.

И хотя взрослые неизменно вежливы, некоторые из них мне совсем не сочувствуют. Они знают, что мне может не нравиться делать с ними селфи или писать большой текст на фотографии, например, лишнее «моим друзьям, которые любят «Звездные войны» так же, как я, а один даже больше», – и они могли бы признать это и притвориться, что отказ бы их устроил. Но, черт побери, они уверены, что мне совсем не трудно. Они представляют свою просьбу так, как будто я могу отказаться, но все мы знаем, что обмен может очень скоро принять поворот: «Ну ты же сама хотела попасть в шоу-бизнес, а если ты не хотела, чтобы у тебя просили автографы, то не надо было становиться актрисой».

Меня часто просят написать отрывок из диалога, и так я поняла, какой люди видят Лею. Я знала, что она значит для женщин, но мужчинам в ней нравилась небольшая и неопасная стервозность, которая, вероятно, пугала еще меньше благодаря моему маленькому росту. Реплики, которые меня просят написать, это «Ты не низковат для штурмовика?» и самая любимая «Ах ты, надменный, полоумный, грязный нерфопас». Им всегда будет мало.

И вот я сижу перед всеми этими фотографиями, сделанными миллион лет назад, и пытаюсь смотреть на них хоть с небольшим интересом. Я не помню, когда сделаны эти фотографии и кто фотографировал. Один конкретный снимок вызывает во мне чувство счастья и грусти – один из самых популярных, и на нем я ростом с воздушный змей. Мне нравится иногда спрашивать людей: «Как я выгляжу на этом снимке?» Те, кто подобрее, говорят, что я «сонная», или «усталая», или «почти доступная».

Примерно десять лет назад я подписывала фотографию, на которой я изображена с голым задом, и вдруг поняла – не могу поверить, что говорю это о себе, – что была секс-символом. Только сейчас эта мысль иногда вызывает у людей разочарование, иногда переходящее в возмущение от того, что я осквернила свое тело, позволив ему постареть. Как будто я совершила над собой акт вандализма, закидала яйцами, испортила себя, как какой-нибудь ряженый хулиган, и людей это возмущает. Хотела бы я понять, какое такое соглашение я подписала, когда надела что-то подобное, где бы говорилось, что я всегда буду выглядеть как сексуальная бейсбольная болельщица, чтобы фанаты сохраняли связь со своей молодостью, когда я им нравилась, и им необязательно было мириться с мыслью, что наша молодость уже давным-давно позади и что от нее не осталось ничего кроме воспоминаний.

Для меня большая честь быть первой любовью многих мальчиков. Просто немного трудно понять, как мне удалось провести столько времени в чужих мыслях, и мыслях определенного характера. Я осознала это, когда ставила очередную закорючку на свой давнишний снимок в рабском бикини, как будто кто-то убедил меня, что если я подпишу достаточное количество этих вызывающих фотографий, то волшебным образом снова стану молодой и стройной.

– Вы были моей первой любовью.

Я так много раз слышала эти слова, что начала спрашивать, кто же был второй. Мы знаем, что значит первая любовь для подростка, а что она значит для пятилетнего?

– Но я думал, что вы моя! Что я нашел вас и один знал, какая вы красивая, потому что вы не такая красивая, как обычно женщины в фильмах, так?

И тут он осознает, что я могу понять его неправильно. Конечно, он не это имел в виду. Я заверяю его, что поняла правильно, и прикасаюсь к его руке.

Почему бы не дать ему рассказать забавную историю?

– Я знаю, что вы имеете в виду, все нормально. Продолжайте.

Он смотрит на мое лицо, чтобы убедиться, что я говорю серьезно. Все верно. И он продолжает:

– Так вот, мой друг, когда я рассказываю ему, что влюбился, говорит: «Да, она классная! Я тоже в нее влюбился. Все влюбились». Я так расстроился. Я хотел ему врезать.

– За что?

– Потому что вы моя и я хотел быть единственным, кто вас любит. Может, даже помогать вам… – Он смущается. – В общем, я хотел вам рассказать. – Он пожимает плечами и добавляет: – Спасибо за мое детство, – и уходит.

Ого, ничего себе, за что меня благодарят! Потому что он не имел в виду все свое детство, он имел в виду только лучшую его часть. Тот мир, где он мог спрятаться. А я благодарна за это лучшее, которым он со мной поделился. И эту честь я с благодарностью разделяю с Джорджем Лукасом. И Пэт Мак-Дермотт.

«Мы показали фильм своей дочери, когда ей было пять, и старались понять, когда лучше показать его сыну, которому четыре с половиной. Как вы думаете?»

Как будто они представляют ребенка племени. Это целый ритуал: поднимаешь ребенка высоко над головой, показываешь его какому-нибудь Гудвину, опускаешь его на землю, как подношение, и говоришь: «Смотри». А потом наблюдаешь, как он смотрит «Звездные войны», и стараешься понять, сколько у вас с ребенком общего, с каким персонажем он себя ассоциирует, кому он симпатизирует, и надеешься, что потом сможешь все так же его любить. (Я показала фильм Билли, когда ей было пять, и первым ее впечатлением было – «слишком громко». Как и вторым, и третьим.)

Если вы можете найти общий язык и в пять, и в восемьдесят пять лет, значит, между вами что-то есть, и у фанатов «Звездных войн» точно что-то есть. В каком-то смысле у них есть некий великий дар, и они бережно хранят его – он пришел к ним в нужное время, в нужном месте и в нужной ситуации и определил всю их жизнь. И дети пронесут через всю свою жизнь те чувства, которые испытали, когда впервые посмотрели свой любимый фильм. Они получили этот дар от своих родителей, а теперь могут поделиться им друг с другом. Настоящее семейное дело.

«Моя мама показала мне его, когда мне было шесть, – говорит одна мать, – и он придал моей жизни мощный импульс».

Женщины прощают меня за то, что я в металлическом бикини, потому что знают, что я в нем не по своей воле, и позволяют мужчинам смотреть и даже немного возбуждаться, потому что знают, что я не просто сексуальна, а гораздо выше этого. Талантливая, надежная, чуть ли не лучше мужчины. Я уверена, что не обращала внимания на многое, что было до Леи, но фильм вышел примерно в то же время, что и популярный слоган «Женщина без мужчины как рыба без велосипеда», и, кажется, женщины всех возрастов обрадовались, когда появилась я, героиня нашего времени.

Я была тем, в чем мужчины и женщины были согласны. Я им одинаково не нравилась и одинаково сильно нравилась, и все были не против, что я нравлюсь противоположному полу. Разве это не странно? Только подумайте. А потом перестаньте и подумайте о чем-нибудь важном.

«Извините, не могли бы вы писать серебристой ручкой? Отлично, спасибо. Нет, подождите, может, лучше написать вон там, рядом с вашей головой? Это было бы замечательно. И вы можете написать имя персонажа прямо под своим? ПЛО? Что это значит, Палестина?.. Конечно! Принцесса Лея Органа. Очень забавно. А можете еще просто написать «Лея», в скобочках или типа того? Спасибо».

«Как здорово, теперь у меня есть почти все, ну, как только получу автограф Харрисона. Да, конечно, это трудно, но надежда умирает последней, так? Сначала я даже не думал, что получу автограф Марка, потому что раньше он их не раздавал, а потом сказали, что он приедет на праздник в Сан-Диего. Сначала я не поверил – я думал, что упаду. Не в смысле упаду, а в смысле, у меня закружилась голова и я чуть не упал в обморок».

«Думаю, вы, наверное, уже заметили, что я настоящий фанатик. Хотя я так и говорю, я не чувствую себя, ну, сумасшедшим. «Звездные войны» дают мне ощущение… постоянства, что ли? То есть они были, есть и будут. Особенно сейчас, когда выходит новый фильм. То есть, когда сказали, что выйдет новый фильм, я просто… Ого! Понимаете? Мечты и правда сбываются. Вот почему я верю, что мне удастся получить автограф Харрисона. Конечно, шансы малы, но кто бы мог подумать, что выйдет Эпизод VII и что вы, ребята, будете в нем? Многим бы это показалось безумием. Но не мне, потому что я верю. Не как в религии, это была бы уже шизофрения, но и не как не в религии. В них есть добро и зло, как в религии, и чудеса, и священники, и демоны».

«Для меня «Звездные войны» – это персонажи. Они кажутся мне такими настоящими, как если бы с ними можно было и вправду познакомиться. Так же как я говорю с вами. Я всегда знал, что однажды поговорю с вами. Я не знаю, почему я это знал, просто знал, и все. Когда я впервые увидел вас в «Новой надежде», – а когда фильм стал так называться, перестав быть просто «Звездными войнами»? – у меня было чувство, что мы с вами уже знакомы. Не потому что я смотрел «Шампунь», я тогда был еще маленький, просто вы казались очень знакомой. Не в том смысле знакомой, а знакомой в смысле родной, что ли».

«Видите, это всё такие вещи! Такие вещи, о которых не знаешь, что знаешь их, пока… пока не понимаешь, что ты их всегда знал. Вот что я думаю о «Звездных войнах». Обо всех вас, ребята, в «Звездных войнах».

Вы были для меня семьей. Конечно, эта семья была особенной, не как настоящая семья, но вы все такие удивительные, и я тоже хотел стать таким. А даже если бы не стал, то все равно был связан с кем-то удивительным. С вами».

«Я увидела в вас себя, и поэтому я пришла с вами поговорить. И преодолела волнение. Потому что… ну, я только что сказала почему. Благодаря Силе. Потому что Сила проходит через вас, она вокруг вас, и в человеке, который стоит напротив вас. Как говорила моя мама, «Я приветствую свет божий в тебе». Для меня это Сила. Я приветствую свет Силы внутри вас и тот, что окружает вас. Свет, который освещает нам путь прочь от темной стороны. Что бы ни велела мне Сила, я сделаю это. Ее воля – моя воля. Ее воля, а не моя, исполнится. Дайте знание о всезнающей Силе – дайте мне осуществлять волю Силы. Я благодарю Силу за то, что она озаряет меня светом и дарит мне свои лучи, которые светят сквозь меня в бесконечность. Да пребудет Сила со всеми нами».

«Простите, я говорю как сумасшедший – кто-то решит, что я сумасшедший, кто-то нет, – но я вижу в вас свет, свет Силы, который соединяет нас и дает нам знание о том, куда нам идти. Туда, где нас ждут, туда, где безопасно. Я чувствую, как Сила медленно овладевает моей волей и освещает мне путь и указывает, что делать дальше».

«И одна из таких вещей – Эпизод VII. Я такая же часть его, как и он – часть меня. Я очень долго его ждал. Эти приквелы не настоящие «Звездные войны» – Джа-Джа Бинкс, боже мой! Но Эпизод VII – настоящие «Звездные войны» в миниатюре. Я выполняю их приказы и следую туда, куда они направят меня. Мое сердце бьется вместе с Силой. Их мощь – во мне».

«Простите, я не хотела столько говорить. Так происходит, когда я волнуюсь и… Я не?.. Ну да, это так. В смысле, вначале я волновалась, а потом мне стало хорошо – по какой-то причине рядом с вами мне хорошо. Странно, но несколько моих друзей говорят, что я похожа на вас. Нет, я знаю, вы не блондинка, но у нас глаза одного цвета, ага – карие. Нет? А я думала… забавно. Может, я путаю вас с вашей мамой – говорят, у нее зеленые, но похожи на карие на многих фотографиях. Вы знали, что дальтониками могут быть только мужчины? Я тоже не знала!»

«Вот видите, типа того. Почти все, кого я знаю, знали это, а я нет, а вы, оказывается, тоже не знали! И такого много, и все больше и больше, вот почему друзья считают, что мы с вами похожи. Когда вы были толстой, я тоже была толстой! А потом нам пришлось похудеть, а? Нет, Дисней не присылал мне тренера. Думаю, они просто волновались за вас, но им не нужно, чтобы все, кто на вас похож, тоже худели. У вас тоже чуть не начался диабет? Нет? Может, еще начнется – я вам этого не желаю, просто ищу, что еще у нас общего».

«Самое важное то, что благодаря вам я решила стать юристом. В конце концов я им так и не стала, но тогда я подумала: «Эй, если принцесса Лея может делать то, что делает, то почему я не могу поступить на юриста?» Я так разозлилась, как когда вы кричали на Люка и Хана: «Убери эту штуку, или ты нас всех убьешь!».

«О-о-ой, простите. Я не думала, что получится так громко, просто хотела сказать так же, как вы. А у меня получилось, правда? Я имею в виду, громко. Так же громко, как у вас. Вам нравилось так кричать? Хорошо! Вот еще кое-что! Мы обе сидели на диете, обе не страдаем дальтонизмом, и нам обеим нравится кричать. Видите, таких вещей всё больше и больше, и – да, женщины вообще не страдают дальтонизмом, но это не важно, потому что у нас много общего».

«Например, у наших собак одинаковая кличка – Гэри! Я не сказала? Я думала, что сказала это сразу! Ну, в общем, тогда говорю. Мою собаку тоже зовут Гэри! Когда? Точно не знаю, но примерно в то же время, когда вы завели Гэри. Может, немного позже, но тогда я не знала, что вашу собаку зовут Гэри. По крайней мере, я выбрала эту кличку не специально. Вы ведь не писали об этом в «Твиттере»? Я думала, что нет. Все, что я знаю, это что однажды мне очень захотелось завести собаку, так? Я очень тяжело заболела бронхитом – у меня была высокая температура, и мне снились сны, и в одном сне мы были с вами и у нас был французский бульдог по кличке Гэри. Странно, не думаю, что до этого я вообще слышала про такую породу. В любом случае, мне приснилось, что у нас черный бульдог, а потом папа купил мне такого бульдога. Психоделика, да? Многие подумали, что я просто за вами повторяю, как всегда. Но как я могла повторить, если это папа купил мне собаку из сна, которого, может, и не было?»

«Так что это еще одно общее. Вы должны признать, что уже жутковато, да? Мы похожи, у нас одинаковые собаки, почти одинаковый цвет волос и проблемы с лишним весом. Надо признать, уже много общего. Кто-то скажет, что это просто совпадение, но даже если так, то это жуткое совпадение».

«Эй! Может, нам свести наших Гэри!!! Нет, моя Гэри – девочка, так что может получиться. Разве это не круто? Я имею в виду, это было бы идеальным довершением всей цепочки удивительных фактов. Он что? Ну, это ведь можно поправить, разве нет? Нет? Собаку нельзя не кастрировать? Но если верить, что у него получится, у него получится! Можно использовать Силу, чтобы вернуть ему семя, а потом продавать щеночков в «Твиттере». Или не продавать. Но рассказать о чуде. Второе Пришествие… Случки Гэри. Гэри-он и Гэри-она. Гэри-мы! Мы как «oui», что по-французски (потому что бульдоги французские) значит «да»! Тогда да! Вызываю щенков бульдога!»

Я видела, как кто-то жалуется, как дорого стоят автографы знаменитостей на таких мероприятиях, а кто-то другой сказал в нашу защиту: «Ну, знаете, это, может, и дорого, но когда она умрет, это будет стоить очень дорого». Так что моя смерть кое-что значит для людей. Если бы у меня было много подписанных фотографий, можно было бы меня убить.

Конечно, я еще раздаю автографы бесплатно. Например, на кинопоказах, где за тобой по пятам следуют профессиональные автограф-ищейки, которые толпятся вокруг и наступают на пятки, машут фотографиями прямо у тебя перед носом, пока не появится кто-нибудь, чей автограф более ценный (или более современный), и тогда они тебя бросают, пока более яркая звезда не скроется на машине или за дверью, и тогда они бегут обратно к тебе.

«Мисс Фишер, пожалуйста, я специально прилетел из Ньюфаундленда!»

«Мисс Фишер, пожалуйста! Я влюблен в вас с самого детства!» (Мужчине за шестьдесят.)

«Мисс Фишер, я чуть не погибла в теракте 11 сентября». Ну и тогда ты, конечно, задумываешься. Человек мог погибнуть. Где подписать? Но потом… погодите. Секунду думаешь. Что это вообще значит? Она была во Всемирном торговом центре, но ей удалось убежать? Она ехала на метро в центре, когда врезался первый самолет? Она проходила собеседование в компании «Кантор Фицджеральд», но ее не взяли? Она работала там, но в тот день проспала, поэтому ее не было на рабочем месте, когда… И так далее, и так далее.

Но сможешь ли ты задать ей эти вопросы? Или, что важнее, хочешь ли ты их задавать? Ты хочешь стать человеком, который сомневается в правдивости чьего-то рассказа о трагедии, только ради того, чтобы не подписывать плакат? Но если это ложь – если эта женщина выдумала свой рассказ, чтобы ты точно подписала не один плакат, а целых четыре, – черт возьми, почему тогда уж не пять? А раз зашел разговор, может, и все одиннадцать?

Так что, если это неправда и она выдумала историю о том, как ей удалось избежать ужасного события, когда на самом деле она просто валялась дома на диване перед телевизором, значит, она получила приз как фанатка, которая лучше всех врет о своем участии в одной из глубочайших трагедий, которые когда-либо оставляли шрамы на этой земле, и рискует попасть в ад за какой-то автограф из научно-фантастического фильма?

Нет. Этого не может быть. Лучше об этом не думать.

Кэрри Фишер, Гэри Фишер и восковая принцесса Лея в Музее мадам Тюссо в Лондоне в мае 2016 года.

Фото предоставлено Беном Квинзборо/«РЕКС»/ «Shutterstock».

Я ходила в Музей мадам Тюссо посмотреть на восковую фигуру себя. Ну, не совсем себя. Тогда это была бы женщина, которая лежит в постели и смотрит по телевизору старые фильмы, в одной руке держит колу, а другой убирает язык своего пса Гэри. Они сделали фигуру той части меня, которую зовут принцесса Лея.

Не то чтобы мне очень нравилось свое лицо, но все же оно мое, куда его ни наклони. Мне не нравилось мое лицо тогда, когда должно было, а теперь, когда оно растаяло, я с любовью его вспоминаю. Люди постоянно присылают мне фотографии моего лица, сделанные до того, как оно растаяло. Оно злое, на самом деле, слишком злое. Взволнованное. Разочарованное. Напряженное от разочарования.

Но некоторые выражения счастливые. Очень счастливые. Некоторые какие-то застывшие, но улыбающиеся до ушей. А глаза с обожанием смотрят на какого-то парня, то в кадре, то за кадром.

Какое выражение решила запечатлеть на моем лице мадам Тюссо? Невозмутимая Лея/я. Она твердо смотрит в будущее, а Джабба Хатт беззаботно посмеивается у нее за спиной. Почему бы ему не посмеиваться? О чем ему беспокоиться? Конечно, не о лишнем весе. У него широкая кость или вообще нет костей. Ему бы не помешало немного тонального крема, но не все ли равно? У него есть невозмутимая и блестящая от пота я и та надоедливая маленькая крыса для забавы, и, в общем, у него прекрасная жизнь. Которую мы с Леей надеемся/планируем очень скоро оборвать. Но мы можем планировать все, что пожелаем, потому что мы навсегда застыли в воске и сидим неподвижно, а вы можете сфотографироваться с нами, если будет настроение.

Когда смотришь на восковую Лею, в первую очередь бросается в глаза то, что я почти голая.

Если приблизиться к моему двойнику, может показаться, что у нее толстая и немного потная кожа, так что стойте подальше, если вас это не устраивает. У нее на пояснице нет родинки, но у меня бы тоже не было, если бы я могла что-то с ней сделать. Может, мой восковой двойник заменит меня в этой жизни, когда обычная я выбьюсь из сил. Но восковой мне пришлось бы все делать в этом чертовом бикини.

Всех остальных одели в нормальные костюмы из первого фильма. А меня в костюм, который выбрал Джабба. Джабба Хатт – законодатель мод. Джабба Хатт – межгалактическая Коко Шанель. Законодатель мод, модный эксперт, специалист по женским нарядам в этом мире, на этой планете и на соседней. В воске я навсегда застыну в наряде от разбойника Джаббы. В воске и вне его я навсегда застыну с каменным лицом.

Я редко по-настоящему рассказывала о Лее, но так сложилось не по моей воле. Я все время спрашивала о ней. Как она поживает. Какие у нее планы на Эпизоды VIII и IX. Как у нее дела с Харрисоном. Он уже поправился после крушения своего звездного истребителя, или на чем он там летел, когда разбился? Почему я не была с ним? Бьюсь об заклад, я была бы сейчас рада, что осталась дома. Я ведь не разрешила бы ему сейчас немного полетать, или нет? Должно быть, было страшно, но он ведь всегда был безрассуден? Вот почему вы такая хорошая пара – ты одна из немногих, кто не принимает близко к сердцу его болтовню.

Оказывается, она для меня много значит. Лея. К сожалению. Иногда я думаю, что лучше бы занималась… да чем угодно. Но так вышло, что львиную долю своей жизни, почти сорок лет, я была настолько же собой, насколько принцессой Леей. Отвечала на вопросы о ней, защищала ее, бесилась, что меня принимают за нее, боролась с ее тенью, пыталась ее приручить, искала себя, хотела с ней подружиться, любила ее… Желала, чтобы она просто ушла и оставила меня в покое, но потом задумывалась, кем бы я была без нее, и понимала, как я ею горжусь, и старалась не делать ничего такого, что могло бы плохо сказаться на ней и чего бы она не одобрила. Мне выпала огромная честь быть ее представителем здесь, на Земле, защищать ее и действовать в ее интересах, стараться понять, что она чувствует, и делать все, что в моих силах, чтобы быть достойной ее, а потом чувствовать себя смешной и хотеть, чтобы все поскорее закончилось, исчезло, а я осталась такой, какой была много лет назад.

Кем бы я ни была до того, как Лея затмила меня, наполнила меня, я злилась и негодовала, когда другие заставляли ее говорить какие-то слова, не посоветовавшись со мной! Думаете, я буду все делать за Лею только в перерывах между сиквелами? Что, как только включается камера, вы будете вручать мне сценарий для заучивания?

Кем бы я была, если бы не была принцессой Леей? Огромным ничем без единого письма от поклонников, которое было бы адресовано мне одной? Кем-то, кому бы не пришлось защищать ее право не очень хорошо смотреться в бикини в сорок пять лет? Кем-то, у кого не было ужасной прически, о которой вспоминаешь с тоской? И я бы не провела ни одной ночи, ворочаясь без сна и расстраиваясь, что говорила на повышенных тонах с дурацким британским акцентом Дика Ван Дайка с человеком в маске, который окажется моим отцом и который, несмотря на это, привел ко мне какого-то ужасного шара-стоматолога, который удалил мне корневой канал без новокаина в качестве пытки? Если он знал, что он мой отец, зачем он так поступил? Разве что для того, чтобы показать, какой хороший у меня отец в реальной жизни! Если так, то какая удивительная (правда, донесенная способом, угрожающим моей жизни) точка зрения!

К сожалению, эта точка зрения появилась слишком поздно, когда уже ничем нельзя было помочь. Может, это сделано для того, чтобы испытать меня или, если хотите, насильно причинить мне добро? Это сделано потому, что он верил, что у меня достаточно сил, чтобы это принять! Бог никогда не дает нам больше того, с чем мы можем справиться, так что, если он дает вам многое, принимайте с благодарностью – вы поняли мою мысль.

Кем бы я была, если бы не была принцессой Леей? Я бы никогда не исполняла танец на коленях, и не считалась бы серьезной актрисой, и не говорила бы слово «нерфопас» так, как будто знаю, что оно значит, но на самом деле совсем не знаю, я бы никогда не познакомилась с Алеком Гиннессом и никогда бы не была голограммой, которая убедительно произносит речь, которую я буду помнить всю свою жизнь, пока не впаду в маразм, потому что произнесла эту речь бессчетное количество раз, я бы никогда не стреляла из пушки, и в меня бы тоже не стреляли, и я бы не ходила без нижнего белья, потому что была в космосе.

И никогда, никогда, никогда (я рыдаю, пока это пишу) я бы не стала примелькавшейся актрисой. У меня никогда бы не было фанатов-подростков, которые думают обо мне до четырех раз в день в каком-нибудь укромном месте, мне бы никогда не пришлось сильно худеть, я бы никогда не увидела свое лицо крупным планом на огромном экране спустя много лет после того, как это еще могло быть хорошей идеей, никогда бы не получила четверть процента от общей суммы сборов фильма за сезон.

У меня бы никогда не было Силы, брата-близнеца или воющего друга-великана… не обезьяны, а… какого-то мохнатого существа. У меня бы никогда не спрашивали, не считаю ли я, что из меня сделали сексуальный объект, когда я молча сидела в золотом бикини на гигантском смеющемся злом слизняке, а все вокруг оживленно разговаривали. Я бы никогда не услышала крик «Принцесса!» в аэропорту в свой адрес, как будто меня так зовут, который позволил бы мне обернуться и вежливо ответить «Да?». Никто никогда не взорвал бы мою планету целиком прямо у меня на глазах (вместе с моей мамой и коллекцией пластинок), пока я стою и смотрю на черную доску с нарисованным кружком, я бы никогда не разговаривала с дроидами и крошечными существами, похожими на медвежат, которых я кормила печеньем. У меня бы никогда не спрашивали: «Как вы думаете, кем бы вы были, если бы не были межгалактической принцессой?»

Я была бы собой.

Кэрри.

Просто собой.

Фото предоставлено компанией «Lucasfilm». «Звездные войны: Эпизод IV – Новая надежда» (торговая марка и авторские права компании «Lucasfilm»).

Кэрри Фишер – писательница и актриса, наиболее известная своей ролью принцессы Леи во франшизе «Звездные войны». Она играла в бессчетном количестве других фильмов, среди которых «Шампунь» и «Когда Гарри встретил Салли», и автор четырех романов-бестселлеров – «Розовый капитулятор», «Заблуждения бабушки», «Хуже не бывает» и «Открытки с края бездны», – а также автобиографических произведений «Шокоголик» и «Сослагательное пьянство». Фишер умерла в Лос-Анджелесе 27 декабря 2016 года, спустя месяц после написания этой книги. Дневник публикуется посмертно.